Владислав Зубок

Коллапс

Гибель Советского Союза

Vladislav M. Zubok

COLLAPSE: THE FALL OF THE SOVIET UNION

Русскому читателю

Завершая рукопись этой книги весной 2021 года, я рассуждал, что «история учит нас не доверять кажущейся незыблемости всего существующего и помогает подготовиться к внезапным потрясениям в будущем». Потрясения не заставили себя ждать, да еще какие! Но что-то не видно, чтобы многострадальная муза Клио нам сильно помогла.

«Коллапс» был написан для англоязычного читателя. Нет сомнений, что книга на русском языке будет воспринята иначе, чем английский оригинал. Пространство бывшего Советского Союза населяют миллионы людей, которые еще помнят взрыв общественно-политической жизни 1989–1991 годов. В отличие от людей Запада, в глазах которых Михаила Горбачев был всегда окружен ореолом почета и уважения, на постсоветском пространстве последний советский лидер воспринимается весьма неоднозначно. В Прибалтике, на Кавказе и в Таджикистане мало кому нужно доказывать, что распад советской «империи» был далеко не мирным. У многих остались травмы от рожденных, но не сбывшихся в те годы надежд. Разумеется, будут и разные оценки российско-украинского «развода» в последние месяцы 1991 года. Трагедия, которая разворачивается в наше время, приняла масштаб, который мало кто мог ожидать.

Не знаю, как будет реагировать на книгу «племя младое», читатели, которым не пришлось жить во внезапно исчезнувшем государстве. Но и они вряд ли будут воспринимать историю крушения СССР так же бесстрастно, как иностранцы. Для одних это революционная смена вех, для других — момент обретения независимости и новой государственности, для кого-то — приход невиданной прежде свободы. Для самых же молодых, кто родился в 1991 году и позже, эта книга может стать окном в странное и незнакомое прошлое, из которого, однако, выросло их настоящее.

Книга написана человеком, который всю жизнь занимался историей. И в этом смысле она претендует на «научное» качество фактуры и анализа — насколько вообще может быть научным историческое сочинение. Автор старался проверить каждый факт документально, хотя не всегда это удавалось. В то же время это — книга, то есть творческий акт. Я сам решал, что выделить, а что опустить в бесконечно сложном калейдоскопе событий. Когда говорят «все неоднозначно», то подразумевают наличие бесконечного количества оценок. На деле многое в прошлом определенно и однозначно. Крутые перемены всегда осуществляются конкретными людьми, как правило, лидерами страны, а не какими-то таинственными обстоятельствами и неведомыми тайными структурами. И эти люди нередко совершают ошибки, которые потом трудно объяснить, загоняют сами себя в тупик, нередко спешат, а иногда, напротив, уклоняются от решительных действий и не берут на себя ответственность. В книге я с особенным вниманием относился к мотивам и действиям лидеров, на которых в те годы смотрели и надеялись миллионы. В то же время еще Гегель и Маркс объяснили, что люди не делают историю, как им хочется. Чаще история сама срывается с петель и летит кувырком, а те, кто считает себя вершителями судеб, в эти моменты в лучшем случае пытаются удержаться в седле.

Автор благодарен издательству АСТ, Татьяне Чурсиной, Алене Колесниковой, Катерине Марсовой, переводчикам Юлии Трепалиной, Александру Кану и Татьяне Алешичевой, и другим, кто редактировал и правил рукопись и сделал ее доступной русскоязычному читателю. Книга посвящена «всем реформаторам», то есть не только людям прошлого, но и тем, кто живет с нами сегодня, дерзает действовать и верит в перемены к лучшему. История в конце концов может нам улыбнуться — но при условии, если мы сами потрудимся проанализировать ошибки и иллюзии нашего прошлого.

Владислав Зубок

Список действующих лиц

АБАЛКИН, Леонид Иванович (1930–2011): заместитель председателя советского правительства, август 1989 — декабрь 1990 гг.

АГАНБЕГЯН, Абель Гезевич (1932–): советский экономист; архитектор экономических реформ в 1987–1988 гг. и сентябре-октябре 1990 г.

АДАМИШИН, Анатолий Леонидович (1934–): посол СССР в Италии, 1990–1991 гг.

АФАНАСЬЕВ, Юрий Николаевич (1934–2015): депутат Верховного Совета СССР; лидер движения «Демократическая Россия».

АХРОМЕЕВ, Сергей Федорович (1923–1991): маршал Советского Союза; советник Горбачева по военным делам, декабрь 1988 — август 1991 гг.; сторонник Государственного Комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), август 1991 г.

БАКАТИН, Вадим Викторович (1937–2022): министр внутренних дел Советского Союза, октябрь 1988 — декабрь 1990 гг.; баллотировался на пост президента России в 1991 году; последний глава КГБ, август — декабрь 1991 г.

БАКЛАНОВ, Олег Дмитриевич (1932–2021): секретарь ЦК КПСС по оборонным вопросам, 1988 — август 1991 гг.; член ГКЧП, август 1991 г.

БЕРНШТАМ, Михаил Семенович (1940–): американский экономист; советник правительства РСФСР, март — декабрь 1991 г.

БЕССМЕРТНЫХ, Александр Александрович (1933–): министр иностранных дел Советского Союза, январь — август 1991 г.

БОЛДИН, Валерий Иванович (1935–2006): личный помощник Горбачева, 1981–1987 гг.; руководитель аппарата Горбачева, 1987–1991 гг.; сторонник ГКЧП, август 1991 г.

БОННЭР, Елена Георгиевна (1923–2011): жена Андрея Сахарова, диссидент; ведущий голос оппозиции и «Демократической России».

БОЧАРОВ, Михаил Александрович (1941–2020): председатель Высшего экономического совета при правительстве РСФСР, июнь 1990 — сентябрь 1991 гг.

БРЕЙТВЕЙТ, Родрик (1932–): посол Великобритании в Москве, 1988–1992 гг.

БУРБУЛИС, Геннадий Эдуардович (1945–2022): советник Ельцина; организатор президентской кампании Ельцина, апрель — июнь 1991 г; Государственный секретарь РСФСР, июнь — декабрь 1991 г.

ВАРЕННИКОВ, Валентин Иванович (1923–2009): командующий советскими сухопутными войсками и заместитель министра обороны, 1989 — август 1991 гг.; активный сторонник ГКЧП, август 1991 г.

ВОРОТНИКОВ, Виталий Иванович (1926–2012): член Политбюро, декабрь 1983 — июль 1990 гг.; глава Верховного Совета РСФСР, октябрь 1988 — май 1990 гг.

ВОЩАНОВ, Павел Игоревич (1948–): журналист; пресс-секретарь президента Ельцина, июль 1991 — февраль 1992 гг.

ГАЙДАР, Егор Тимурович (1956–2009): экономист; автор программы рыночных реформ для РСФСР; заместитель председателя правительства России, 15 ноября 1991 — декабрь 1992 гг.

ГЕРАЩЕНКО, Виктор Владимирович (1937–): председатель Государственного банка СССР, июль 1989 — декабрь 1991 гг.

ЗАСЛАВСКИЙ, Илья Иосифович (1960–): член парламентской оппозиции и координатор «Демократической России».

ИВАНЕНКО, Виктор Валентинович (1947–2022): генерал-майор КГБ; глава КГБ РСФСР, 5 августа — 26 ноября 1991 г.; поддержал Ельцина во время правления ГКЧП в августе 1991 г.

КАРИМОВ, Ислам Абдуганиевич (1938–2016): первый секретарь ЦК КП Узбекской ССР, 1989–1991 гг.; в ноябре 1990 г. «избран» Верховным Советом республики на пост президента Узбекистана.

КЕБИЧ, Вячеслав Францевич (1936–2020): премьер-министр Белоруссии, а затем суверенной Беларуси, 1990–1994 гг.

КОЗЫРЕВ, Андрей Владимирович (1951–): министр иностранных дел РСФСР, октябрь 1990 — декабрь 1991 гг.

КОРЖАКОВ, Александр Васильевич (1950–): личный телохранитель, а затем начальник Службы безопасности президента Ельцина, 1989–1996 гг.

КРАВЧУК, Леонид Макарович (1934–2022): председатель Верховного совета Украинской ССР, июль 1990 — декабрь 1991 гг.; первый президент независимой Украины, декабрь 1991 — 19 июля 1994 гг.

КРУЧИНА, Николай Ефимович (1928–1991): управляющий делами ЦК КПСС, 1983–1991 гг.

КРЮЧКОВ, Владимир Александрович (1924–2007): председатель КГБ, октябрь 1988 — август 1991 гг.; один из лидеров ГКЧП в августе 1991 г.

ЛАНДСБЕРГИС, Витаутас (1932-): глава «Саюдиса» (первоначально «Литовского движения за перестройку») и парламента Литвы, 1989 — август 1991 гг.

ЛИГАЧЕВ, Егор Кузьмич (1920–2021): секретарь ЦК КПСС, декабрь 1983 — июль 1990 гг.; член Политбюро, апрель 1985 — июль 1990 гг.

ЛУКИН, Владимир Петрович (1937–): депутат Верховного Совета РСФСР; глава Комитета по международным делам, июнь 1990 — декабрь 1991 гг.

ЛУКЬЯНОВ, Анатолий Иванович (1930–2019): член Политбюро, сентябрь 1988 — июль 1990 гг., спикер Верховного Совета СССР, март 1990 — август 1991 гг.; сотрудничал с ГКЧП в августе 1991 года.

МАСЛЮКОВ, Юрий Дмитриевич (1937–2010): ведущий специалист по экономическому планированию в советском правительстве, 1982 — ноябрь 1991 гг.; председатель Госплана, 1988 — ноябрь 1991 гг.

МЕДВЕДЕВ, Вадим Андреевич (1929–): член Политбюро, сентябрь 1988 — июль 1990 гг.

МОИСЕЕВ, Михаил Алексеевич (1939–2022): начальник Генерального штаба СССР, декабрь 1988 — август 1991 гг.; короткое время министр обороны, август 1991 г.

МУРАШЕВ, Аркадий Николаевич (1957–): депутат Верховного Совета СССР; координатор «Демократической России», январь 1990 — сентябрь 1991 гг.

МЭТЛОК, Джек (1929–): посол США в Советском Союзе, 1987 — август 1991 гг.

НАЗАРБАЕВ, Нурсултан Абишевич (1940–): Председатель Верховного Совета Казахской ССР, февраль — апрель 1990 г.; в апреле 1990 года — Верховным Советом республики избран Президентом Казахстана.

ПАВЛОВ, Валентин Сергеевич (1937–2003): министр финансов СССР, июль 1989 — январь 1991 гг.; глава Кабинета министров СССР, январь — август 1991 г.; член ГКЧП, август 1991 г.

ПАЛАЖЧЕНКО, Павел Русланович (1949–): переводчик министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе, июль 1985 — декабрь 1990 гг.; переводчик Михаила Горбачева, декабрь 1985 — декабрь 1991 гг.

ПАНКИН, Борис Дмитриевич (1931–): министр иностранных дел Советского Союза, август — ноябрь 1991 г.

ПЕТРАКОВ, Николай Яковлевич (1937–2014): экономический советник Горбачева, декабрь 1989 — декабрь 1990 гг.; автор программы радикальных рыночных преобразований.

ПОЛОЗКОВ, Иван Кузьмич (1935–): глава Коммунистической партии РСФСР, июнь 1990 — август 1991 гг.

ПОПОВ, Гавриил Харитонович (1936–): экономист; организатор «Демократической России»; глава городского совета, а затем мэр Москвы, июнь 1990 — декабрь 1991 гг.

ПРИМАКОВ, Евгений Максимович (1929–2015): советник Горбачева, март 1990 — август 1991 гг.; начальник Первого управления КГБ (внешняя разведка), сентябрь — декабрь 1991 г.

ПУГО, Борис Карлович (1937–1991): министр внутренних дел СССР, декабрь 1990 — август 1991 гг.; член ГКЧП; покончил жизнь самоубийством после провала августовского путча.

РУЦКОЙ, Александр Владимирович (1947–): генерал-майор авиации, 1991 г.; вице-президент РСФСР, июнь 1991 — октябрь 1993 гг.

РЫЖКОВ, Николай Иванович (1929–): председатель Совета Министров СССР, сентябрь 1985 — декабрь 1990 гг.; главный мотор экономических реформ Горбачева.

САБУРОВ, Евгений Федорович (1946–2009): министр экономики РСФСР, 15 августа — 15 ноября 1991 г.

САВИСААР, Эдгар Эльмарович (1950–2022): один из основателей Народного фронта Эстонии, июль 1988 г.; премьер-министр Эстонии, август 1991 — январь 1992 гг.

САХАРОВ, Андрей Дмитриевич (1921–1989): физик, разработчик ядерного оружия, диссидент; лауреат Нобелевской премии мира 1975 г.; член Верховного Совета СССР и лидер оппозиции, май — декабрь 1989 г.

СОБЧАК, Анатолий Александрович (1937–2000): мэр Санкт-Петербурга, июль — декабрь 1991 г.

СТАНКЕВИЧ, Сергей Борисович (1954–): член демократической оппозиции, 1989–1991 гг.; заместитель главы правительства Москвы и советник Ельцина, 1990–1991 гг.

СТАРОВОЙТОВА, Галина Васильевна (1946–1998): российский этнограф; депутат Верховного Совета СССР, май 1989 — сентябрь 1991 гг.; депутат Верховного Совета РСФСР, июнь 1990–1993 гг.; советник Ельцина, 1990–1991 гг.

СТЕПАНОВ-МАМАЛАДЗЕ, Теймураз Георгиевич (1934–1999): помощник и спичрайтер министра иностранных дел Шеварднадзе, июль 1985 — декабрь 1990 гг.

ФОКИН, Витольд Павлович (1932–): премьер-министр Украинской Республики, ноябрь 1990 — декабрь 1991 гг.

ХАСБУЛАТОВ, Руслан Имранович (1942–2023): заместитель Ельцина в Верховном Совете РСФСР, июнь 1990 — июнь 1991 гг.; глава Верховного Совета РСФСР, июнь 1991 — октябрь 1993 гг.

ЧЕРНЯЕВ, Анатолий Сергеевич (1921–2017): помощник Горбачева по вопросам внешней политики, январь 1986 — декабрь 1991 гг.

ШАПОШНИКОВ, Евгений Иванович (1942–2020): командующий ВВС СССР; министр обороны СССР, август — декабрь 1991 г.

ШАТАЛИН, Станислав Сергеевич (1934–1997): экономист; член Президентского совета Горбачева, май 1990 — январь 1991 гг.

ШАХНАЗАРОВ, Георгий Хосроевич (1924–2001): философ и социолог; помощник Горбачева, 1988 — декабрь 1991 гг.

ШАХРАЙ, Сергей Михайлович (1956–): юридический советник Ельцина; подготовил проект документов о роспуске СССР 7–8 декабря 1991 г.

ШЕБАРШИН, Леонид Владимирович (1935–2012): начальник Первого управления КГБ (внешняя разведка), октябрь 1988 — август 1991 гг.; глава КГБ после провала путча в августе 1991 г.

ШЕВАРДНАДЗЕ, Эдуард Амвросиевич (1928–2014): министр иностранных дел Советского Союза, июль 1985 — декабрь 1990 гг. и ноябрь — декабрь 1991 г.

ШУШКЕВИЧ, Станислав Станиславович (1934–2022): председатель Верховного Совета Белоруссии, август — декабрь 1991 г.; подписал документы о роспуске Советского Союза 8 декабря 1991 г.

ЯВЛИНСКИЙ, Григорий Алексеевич (1952–): советский экономист; автор программы «400 дней доверия» (затем «500 дней»), июнь — сентябрь 1990 г.; соавтор «Большой сделки», май — август 1991 г.

ЯКОВЛЕВ, Александр Николаевич (1923–2005): член Политбюро, 1985 — июль 1990 гг.; близкий соратник Горбачева, июль — декабрь 1990 г. и сентябрь — декабрь 1991 г.

ЯКОВЛЕВ, Егор Владимирович (1930–2005): редактор газеты «Московские новости», 1986–1991 гг.; руководитель советского телевидения, август — декабрь 1991 г.

Благодарности автора

Эта книга — детище автора, но ему очень помогли советы, поддержка и просто участие многих других людей — коллег, библиотекарей, архивистов, ряда фондов, университетов и других организаций. Покойный Виктор Заславский, замечательный исследователь советского общества и политики, еще в 2008 году убеждал меня написать эту книгу, настаивая при этом, что СССР был обречен. Я последовал его совету, но пришел к иному выводу. Первые мысли о книге родились, когда я преподавал в Университете Темпл (University of Temple) в Филадельфии, но она была написана уже когда я стал профессором международной истории в Лондонской школе экономики и политических наук (The London School of Economics and Political Science, LSE). Меня окружали историки, работы и пример которых меня вдохновляли. Среди них Ричард Иммерман, Уильям Хичкок, Бет Бейли, Ричард Фарбер, Ральф Янг, Петра Гедде, Рита Крюгер, Говард Сподек, Грегори Урвин, Джей Локенауэр, Мэтью Джонс, Пирс Ладлоу, Дэвид Стивенсон, Кристина Шпор, Найджел Эштон, Светозар Райяк, Рохам Альванди и другие. В 2012–2013 годах у меня было время заняться архивными изысканиями в Вашингтоне, благодаря стипендии в Институте российских исследований имени Кеннана, в Центре Вудро Вильсона, а затем в Гуверовском институте Стэнфордского университета благодаря стипендии У. Гленна Кэмпбелла и Риты Рикардо-Кэмпбелл. В 2018 году я вернулся в Гуверовский институт, получив там исследовательскую стипендию еще на месяц. Хочу поблагодарить коллег в Центре Вильсона и Институте Кеннана, особенно Кристиана Остерманна, Сэмюэла Уэллса, Роберта Литвака, Блэра Рубла, Мэтью Рожанского и Уильяма Померанца. В Гуверовском институте и Стэнфордском университете я благодарен за помощь, советы и исторические материалы Норману Наймарку, Эрику Уэйкину, Дэвиду Холлоуэю, Гейл Лапидус, Майклу Макфолу и Анатолию Шмелеву. В 2018 году я получил грант по программе Фонда Паулсена, благодарен Доминику Ливену и Джанет Хартли за то, что они удовлетворили мою заявку.

Книга основана на новых источниках из архивов США и России. В США основная масса документов пришла из Архива Института Гувера (HIA), Президентской библиотеки Джорджа Буша-старшего в Техасе (GBPL), Архива национальной безопасности Университета Джорджа Вашингтона в Вашингтоне (NSA) и Библиотеки Сили Г. Мадд (SML) в Принстонском университете. В России основной массив материалов находится в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ) и Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ). Я благодарен сотрудникам всех этих архивов, а также моему аспиранту (на тот момент) Айзеку Скарборо, а также Риккардо Куччола и Ирине Подколзиной за помощь. Также благодарен Нелли Рыльковой из Российской публичной исторической библиотеки в Москве за помощь в проверке страниц и фактических данных.

Я также в долгу перед теми, кто создавал электронные архивы. Среди них Архив Президентского Центра Б. Н. Ельцина на сайте https://yeltsin.ru/archive/ и другой проект Ельцин Центра, «История новой России», на сайте http://ru-90.ru; архив Егора Гайдара на сайте http://gaidar-arc.ru; архив интервью о независимости Украины, «Розпад Радянського Союзу. Усна історія незалежної України — 1988–1991» по адресу http://oralhistory.org.ua/category/interview-ua. Доступ к этим архивам по интернету был неоценим, особенно когда я писал книгу в месяцы карантинов и ограничений, связанных с пандемией.

Коллеги и друзья щедро делились со мной своими знаниями и помогали с первоисточниками. Среди них хочу особо поблагодарить Светлану Савранскую, Томаса Блантона, Кристиана Остерманна, Хоуп Харрисон, Уильяма Таубмана, Марка Крамера, Арне Вестада, Арчи Брауна, Тимоти Колтона, Диану Вильерс Негропонте, Питера Руггенталера, Георгия Дерлугьяна, Сергея Плохия, Владимира Печатнова, Рудольфа Пихою и Олега Скворцова. Анна Кан любезно помогла мне посмотреть копии интервью Би-би-си за 1991 год, когда они еще были малодоступны. Наталья Кибита любезно поделилась со мной документами, которые нашла в Центральном государственном архиве общественных объединений Украины в Киеве. Александр Бабкин из Фонда Ельцина консультировал меня по визуальным материалам. Родрик Брейтвейт, последний посол Великобритании в Советском Союзе, позволил мне пользоваться копией своих неопубликованных дневников. Также я благодарен Уне Бергмане, чья докторская диссертация дала мне лучшее представление о том, что происходило в годы перестройки в Прибалтике.

Благодаря участию в уникальных конференциях «критической устной истории», организованных психологами Джанет Ланг и Джимом Блайтом, мне удалось познакомиться в 1990-е годы с многими участниками исторических событий, описанных в книге. Среди них были помощники Михаила Горбачева, по международным делам — Анатолий Черняев, а по внутренним — Георгий Шахназаров, Вадим Загладин, помощник Эдуарда Шеварднадзе Сергей Тарасенко. В 1995 году Черняев «представил» меня Горбачеву; несколько лет спустя он же поделился со мной своими удивительными дневниковыми записями, в то время еще не опубликованными. В 1999 году, благодаря содействию Джеймса Хершберга и Тедо Джапаридзе, я приехал в Грузию, где взял интервью у Шеварднадзе. Среди других участников событий, которых я встретил на конференциях и семинарах, а также интервьюировал, хочу отметить Александра Яковлева, Егора Лигачева, генерала Валентина Варенникова, бывшего министра обороны Дмитрия Язова и бывшего руководителя военно-промышленного комплекса Олега Бакланова. Среди других лиц, которые фигурируют в книге, мне довелось встретиться с Леонидом Шебаршиным, руководителем советской разведки и недолгое время главой КГБ, Борисом Панкиным, последним министром иностранных дел СССР, переводчиком Горбачева Павлом Палажченко, экономистом и политиком Григорием Явлинским, союзником Ельцина, а затем его критиком Владимиром Лукиным, дипломатом Анатолием Адамишиным и пресс-секретарем Горбачева Андреем Грачевым. Геннадий Бурбулис, главный стратег Ельцина, дал мне четыре пространных интервью в 2020 году. Кроме этого, я получил важные свидетельства в разговорах и беседах с Андреем Кокошиным, Виктором Шейнисом, Станиславом Шушкевичем, Александром Дроздовым, Игорем Малашенко, Андреем Зубовым, Алексеем Панкиным и Андреем Кортуновым.

Мне также повезло встретиться и побеседовать с широким кругом политиков, дипломатов и других участников событий со стороны Запада. Я благодарен бывшему госсекретарю Джеймсу Бейкеру за интервью и разрешение использовать его документы, когда доступ к ним был еще ограничен. Мне также посчастливилось взять интервью у Роберта Зеллика, Кондолизы Райс, Строуба Тэлботта, Уильяма Одома, Филипа Зеликова, Фрэнсиса Фукуямы, Майкла Боскина, Родрика Брейтвейта и Джека Мэтлока. Под влиянием встреч с Михаилом Семеновичем Бернштамом, почетным профессором Гуверовского института, я составил совершенно новое представление о том, почему экономические реформы Горбачева привели к кризису. Бернштам дал в мое распоряжение личную коллекцию документов, посвященных его консультативной деятельности при Верховном Совете РСФСР в 1990-е годы. Еще ценнее было то, что он лично давал объяснение происхождения этих документов и связанных с ними обстоятельств и событий.

Вся книга была написана по-английски. Различные рабочие версии ее читали, целиком или частично, мой бывший аспирант Айзек Скарборо, Михаил Бернштам, Уильям Таубман, Георгий Касьянов, Светлана Савранская, Бенджамин Натанс, Элизабет Чарльз, Марк Крамер и Родрик Брейтвейт. Мои лекции в Стэнфордском университете, Институте славянских, восточноевропейских и евразийских исследований Университета Беркли, Центре российских и евразийских исследований им. Дэвиса в Гарварде, в «кружке» славистов-русистов Пенсильванского университета и в Нью-Йоркском университете Абу-Даби дали мне возможность поделиться предварительными выводами моего исследования с широким кругом историков, социологов и политологов. Мартин Шервин, Марк Крамер, Юрий Слёзкин, Георгий Дерлугьян и Виктория Журавлева организовали семинары для обсуждения моего проекта и задавали важные вопросы, на которые у меня не всегда был убедительный ответ. В разгар пандемии Сергей Радченко устроил онлайн-семинар для исследователей истории холодной войны, где я представил на обсуждение одну из глав книги. В Лондонской школе я выступил на исследовательском форуме, организованном Дэвидом Стивенсоном и Стивеном Кейси. Немаловажно и то, что каждый год в Лондоне я должен был читать курс по советской истории, и каждый год мои студенты просили меня прояснить загадку внезапного краха СССР.

Джоанна (Джо) Годфри из издательства Йельского университета предложила мне контракт, а позже подсказала, что огромную рукопись неплохо бы сократить на одну треть. Два анонимных рецензента дали хорошие советы, как довести рукопись до ума и сделать ее более доступной для читателей. В Йельском издательстве хотел бы отметить внимательную редактуру Ричарда Мейсона.

Написание книги — занятие, предполагающее многие недели и месяцы одиночества. В этот период автор особенно нуждался в поддержке близких. Моя мама Людмила, жена Елена и сын Михаил поддерживали меня своей заботой и любовью. Они столько раз спрашивали, когда же я, наконец, допишу эту книгу, что в конце концов я это сделал.

Вступление

Головоломка

«Наконец избавились от этого болтуна». Это были слова моих попутчиков по рейсу «Аэрофлота» Москва — Нью-Йорк. Самолет только что взлетел после промежуточной посадки и дозаправки в ирландском аэропорту Шэннон. Было утро 19 августа 1991 года. Лишь через минуту до меня дошел смысл сказанного: мои соседи имели в виду отстранение от власти Михаила Горбачева. Они услышали об этом из репортажа CNN, который видели в Шэнноне, и реагировали на новость с явным одобрением. В самолете летели в основном советские граждане — некоторые ехали на конференции и в дипломатические командировки, но большинство — по частным делам, к родственникам-эмигрантам и с другими целями. Сам я направлялся в Штаты по делу. Уже несколько месяцев я работал помощником двух американцев, журналиста Строуба Тэлботта и историка Майкла Бешлосса, которые писали книгу об окончании холодной войны. Я вез для них кассеты с записями интервью с советскими дипломатами, военными экспертами, работниками ЦК КПСС. В голове сложился и собственный проект — книга о том, как Советский Союз вел холодную войну. Амхерстский колледж в Массачусетсе предложил мне стипендию, чтобы я мог начать писать эту книгу вдали от суматохи Москвы, города, где я родился, жил и работал.

Новость об отстранении Горбачева меня потрясла. В первые минуты я даже подумал, что это недоразумение. С самого начала перестройки я поддерживал его реформы и освобождение научной, культурной и политической жизни в Советском Союзе от партийно-идеологического гнета. В 1990 году, когда Горбачев явно потерял компас и утратил контроль над процессами, которые он же сам сделал возможными, я с молодыми друзьями по академическому институту стал сочувствовать Борису Ельцину, который с гораздо большей решимостью рвал с прежним порядком. Никто из моих знакомых не сомневался, что старая система, коммунистическая партия, централизованное управление экономикой и «социалистический выбор» обречены. Однако никому не хотелось штурмовать Кремль или рушить государственные структуры; все надеялись на реформы, а не на революцию. Вместе с друзьями я участвовал в демократических митингах, жадно читал работы экономистов, которые обсуждали, как вернуться от командной экономики, выстроенной Сталиным, к рыночной. Я также поддерживал движение за независимость в Литве и Грузии. Но при этом считал, что Горбачев и дальше будет оставаться у власти, а демократические силы будут его подталкивать к более радикальным реформам. В растерянности и с тяжестью на сердце я вышел из самолета в аэропорту имени Кеннеди и купил объемный воскресный номер «Нью-Йорк Таймс». В газете сообщалось, что Горбачева отстранили от власти военные и КГБ, пока он отдыхал в Крыму.

Осенью 1991 года я работал в библиотеке и архиве Амхерстского колледжа, но еще больше времени проводил за чтением газет и перед телевизором. Громадное облегчение, когда путч провалился и Горбачев вернулся в Кремль, быстро сменилось тревогой за будущее. Советская экономика валилась в пропасть. Украина и другие республики собирались выйти из Союза. Мой разум разрывался в когнитивном диссонансе: я оказался гражданином государства, которое разваливалось на глазах. Американские коллеги шутили, что СССР теперь должен называться «Союз все меньших и меньших республик». Я не мог разделить их веселье. К счастью, со мной в Амхерсте находились жена и сын. Жизнь продолжалась, и в конце сентября в больнице в Нортгемптоне, штат Массачусетс, родился мой второй сын. Но меня по-прежнему терзала мысль, в какую же страну нам предстоит возвращаться.

Назад в СССР мы так и не попали. Когда мой рейс приземлился в московском Шереметьево 31 декабря 1991 года, лидеры России, Украины, Беларуси и других республик уже распустили Советский Союз, а Горбачев ушел в отставку. Тускло освещенный аэропорт Шереметьево-2 казался пустым. Наконец кто-то подогнал трап к выходу. Пассажиры с пакетами и сумками спустились по морозу на поле и пошли к основному зданию. Таможенников не было. Не было даже пограничников, чтобы проверить наши паспорта и визы. Странно, что кто-то выдал нам багаж. Новое российское государство казалось страной с незащищенными границами, без таможенного контроля, с обесцененной валютой и пустыми магазинами. Незыблемые государственные структуры словно испарились. Страна, откуда я уехал всего несколько месяцев назад, в августе, внезапно исчезла.

Я давно хотел написать о конце Советского Союза, но считал, что для этого должны пройти время, улечься страсти, уйти предубеждения. Я ждал напрасно. Воспоминания о 1991 годе угасали, но мнения и мифы, появившиеся тогда, остались. То, что прежде считалось гипотезой, превратилось в «истину», незыблемую, как советская государственность до 1991 года. На Западе развал СССР стал восприниматься как нечто предопределенное и неизбежное, слишком очевидное, чтобы нуждаться в дальнейшем изучении[1]. Когда в 2005 году президент РФ Владимир Путин назвал распад Советского Союза «величайшей геополитической катастрофой века», большинство западных наблюдателей заявили, что он страдает ностальгией. Либеральный Запад продолжал расширять НАТО на Восток. Настроение изменилось после военного конфликта России с Грузией в 2008 году и особенно после присоединения Крыма в 2014 году. Западные комментаторы встревожились, стали говорить, что Россия хочет восстановить свою «утраченную империю».

В 2019 году бывший премьер Польши и глава Евросовета Дональд Туск назвал крах Советского Союза «благословенным» для Центральной и Восточной Европы, грузин, поляков и украинцев[2], [3]. Лишь немногие на Западе все еще помнили, что ведущую роль в роспуске СССР сыграли демократические силы России и Борис Ельцин. За рубежом Михаила Горбачева продолжали чествовать как героя-одиночку, который, по всеобщему признанию, дал ход череде неотвратимых исторических событий. Когда Горбачев поддержал присоединение Крыма к России, в западной прессе решили, что это странная аберрация стареющего экс-лидера.

В России отношение к распаду СССР осталось черно-белым. Либералы по-прежнему были убеждены, что реформировать Советский Союз было невозможно, а писать о причинах его «смерти» — пустая трата времени. Туда и дорога империи, которая даже не сумела дать народу хлеба и зрелищ! Противоположный лагерь оплакивал великую державу, вождя Сталина и считал Горбачева предателем, продавшимся Западу. С той и другой стороны были и молодые люди, которые даже не родились, когда СССР перестал существовать.

Историки и политологи также остались при старых взглядах и теориях. Одни думают, что превосходство Соединенных Штатов и их политики в период холодной войны заставили СССР отступить и сдаться на милость победителя. В глазах других объявленная Горбачевым гласность дискредитировала коммунистическую идеологию и обрекла советскую систему на провал. С точки зрения третьих, Советский Союз развалился, поскольку его экономика была обречена и неэффективна. Для четвертых движения за национальную независимость неминуемо должны были разрушить и разрушили «последнюю империю» в Европе и Азии. Наконец, некоторые исследователи прославляли Горбачева и винили в развале влиятельные советские элиты, которые противились горбачевским реформам, что и привело к кризису реформ и распаду СССР. В этой книге я утверждаю, что ни одна из этих причин в отдельности не разрушила бы Советский Союз. Потребовалось время, чтоб разобраться, как все эти обстоятельства наложились друг на друга и обернулись катастрофой для советского государства. Нужно было также осмыслить, почему правление Михаила Горбачева не только не предотвратило, но, в сущности, породило эту катастрофу.

В литературе утверждается, что Советский Союз рухнул из-за груза империи: он проиграл войну в Афганистане, нес непосильное бремя военных расходов и спонсировал множество союзников и сателлитов. По мнению ряда ученых, советская сверхдержава больше не могла конкурировать с Соединенными Штатами и их западными союзниками в военном и технологическом отношении. Впрочем, в последнее время эта точка зрения начала терять сторонников. Начали писать, что давление со стороны США не сыграло ту роль, на которую надеялись в Вашингтоне и не было главным фактором «падения коммунизма» в Восточной Европе, крушения Берлинской стены и конца холодной войны. Также говорят, что никто в Вашингтоне и других западных столицах не ожидал, что в Советском Союзе после 1988 года без всякой видимой внешней причины разразится экономический и политический кризис такой силы. Монолит, который казался несокрушимым, начал крошиться на глазах[4]. В последнее время появились более детальные исследования о роли западного, особенно американского, фактора в развале СССР[5]. Этот фактор стал ключевым для формирования поведения советских элит и контрэлит, — но уже с конца 1990 года, после того как Советский Союз вошел в предсмертный кризис. В ходе исследования я пришел к твердому убеждению, что в истории гибели СССР внешние движущие силы нужно рассматривать как вторичные по отношению к внутренним.

Гласность[6] и откровенное обсуждение в СМИ советской истории развеяли пелену всеобщего конформизма, вызвали кризис официальной идеологии, способствовали подъему антикоммунистических и националистических движений в стране. Однако не совсем ясно, стал ли идеологический кризис фатальным для советской государственности. Советская элита, особенно в Москве, давно знала о преступлениях и репрессиях Сталина. Большинство членов партии и почти все комсомольцы уже давно считали идеологию докучным, хотя и обязательным, ритуалом, а на деле жили другими интересами, ценили доступ к дефицитным и импортным товарам, выезды за границу, западную рок-музыку и массовую культуру[7]. Идеологическое единство партии было фикцией — там можно было встретить и либералов, и сталинистов. Но, с моей точки зрения, не это стало причиной того, что правящая партия вдруг уступила экономические и политические рычаги в 1990–1991 годах. Мое исследование показывает, что стало результатом решений Горбачева, его беспрецедентного нежелания использовать власть.

Экономический кризис сыграл центральную роль в последние годы советской истории, и его значение часто недооценивают. В сочетании с разоблачениями преступлений и ошибок недавнего прошлого этот кризис способствовал массовому недовольству и мобилизации антисистемных движений. Очевидно, что советская планово-распределительная модель была расточительной, разорительной, порождала хронический дефицит товаров даже первой необходимости. Тем не менее до сих пор многим неясно, что вызвало ее быстрое обрушение. Пишут, что экономика впала в кризис из-за падения цен на нефть. Также говорится о том, что сопротивление партии, военно-промышленного комплекса и других «лобби» помешало Горбачеву провести необходимые экономические реформы. Эти концепции не подтверждаются фактами. В этой книге я следую за теми экономистами, которые пришли к выводу, что советскую экономику погубили не структурные недостатки, не цены на нефть, не консервативные лоббисты, а реформы горбачевской эпохи. Неумышленное разрушение советской экономики и финансов теми, кто ее реформировал, — самое убедительное объяснение и, по-видимому, главная причина распада СССР[8]. На этой предпосылке строятся важнейшие причинно-следственные связи в моей книге.

Некоторые ученые пишут, что многонациональному СССР было суждено развалиться — так произошло со всеми империями. В одном авторитетном исследовании автор утверждает, что националистические движения начались на советских окраинах, таких как Прибалтика, но затем породили эффект «имплозии», сгенерировав движение русских в центре. Идея о распаде Советского Союза стала мыслимой, а затем стала казаться неизбежной все большему числу советских граждан. «Национальные протесты и межэтническое насилие» шли волна за волной, заключает этот автор, и в конце концов сломили способность советского государства к самозащите[9]. Поскольку Советский Союз распался на пятнадцать независимых государств в границах республик, такое объяснение звучит правдоподобно. Но при ближайшем рассмотрении эта версия событий тоже не подтверждается. Она преувеличивает роль в распаде СССР националистических движений в Прибалтике и на Украине. В то же время недооценивается удивительный фактор распада — советское государство вовсе не было «сломлено», но оказалось неспособно защитить себя. Идея поздней мобилизации русских и их роль в распаде Союза интересна, но автор весьма упрощает то, что происходило в Москве, столице СССР, и в среде этнических русских[10]. Моя работа не исходит из имперской парадигмы. Я пытаюсь разобраться в том, действительно ли русские в Москве и в провинции решили избавиться от советской государственности, что ими двигало и как они представляли будущее.

Важное место в книге отведено советским элитам. Правы ли были демократы и сторонники Ельцина, что эти элиты были в своем большинстве непримиримыми врагами любых реформ и мешали Горбачеву развернуться? Обнаруженные мной документы и факты показывают, что многие советские бюрократы и чиновники, прежде всего в Москве и Ленинграде, проявляли чудеса приспособления к меняющимся обстоятельствам. Некоторые западные исследователи даже написали о «капиталистической (контр)революции» — о готовности советской номенклатуры, то есть людей высших эшелонов бюрократии и партийного аппарата, отказаться от «социалистического проекта», чтобы самим захватить государственную собственность. Пишут даже, что эта номенклатура оказалась самой организованной частью советского общества и использовала свои связи и контракты для личного обогащения. В действительности взгляды людей в советской бюрократии варьировались от реакционных до либерально-демократических[11]. В этой книге я подробно пишу про настроения и интересы советских элит в быстро меняющейся обстановке. В центре внимания — реакция этих людей на развал экономики, политическую анархию и этнонациональные конфликты.

Многие линии в исследовании крушения Советского Союза переплелись и создали распространенное ощущение обреченности СССР. Результат — событие в итоге стало самоисполняющимся пророчеством. И все же для историка этот коллапс — головоломка, которая не совсем складывается. Она и есть главная тема книги.

В центре головоломки — фигура Горбачева. Личность и лидерские качества последнего помогают собрать вместе многие фрагменты истории распада СССР. Ученые, симпатизирующие Горбачеву, обычно предпочитают писать о его успешной международной политике, уделяя немного внимания его неудачам внутри страны. Провал горбачевских реформ эти историки объясняют то врожденными пороками общества, то сопротивлением и предательством окружения. В этом ключе выдержаны книги Арчи Брауна, возможно, самого влиятельного западного поклонника советского лидера[12]. Уильям Таубман, написавший самую полную биографию Горбачева, не обходит недостатки своего главного героя, но отказывается признать его реформы провальными. Напротив, по мнению Таубмана, Горбачев «заложил фундамент для демократии» в Советском Союзе: «В том, что строительство российской демократии займет гораздо больше времени, чем он думал, скорее виноват исходный материал, с которым он работал, нежели его собственные недостатки и промахи»[13]. С этим, похоже, согласен ведущий историк периода холодной войны О. А. Вестад. «Финал холодной войны стал чисто советской трагедией», — заключает он. Горбачев мог бы сохранить страну силой, но «предпочел, чтобы Союз исчез…»[14].

Оценка благих побуждений и политики Горбачева требует более реалистичного подхода со взвешенным исследованием социальных и экономических проблем. Недаром считается: «внешняя политика начинается дома». Нельзя говорить о зарубежном триумфе политика, который теряет опору в своей стране. Был ли Горбачев провидцем мирового масштаба, который не стал пророком в своем отечестве потому, что был для него слишком хорош? Эта книга сводит в единое повествование международные и внутренние процессы, повлиявшие на судьбу Советского Союза.

В моей работе переосмысливается развал СССР как неизбежность. Конечно, в истории нет сослагательного наклонения, но в ней всегда есть выбор. Среди вопросов, которые ставятся в книге, следующие: какие варианты политики имелись у Кремля, и почему Горбачев действовал именно так, как он действовал? Могли ли разумное применение им силы и стимулов, решительные действия и немного везения вызвать другой исход событий? Как и когда политические решения, случайности, общественные движения, какие-то стечения обстоятельств привели к тому, что дестабилизация страны и государства прошла точку невозврата? Когда я начал обсуждать эти вопросы публично, скептики возразили: зачем это? Советский Союз был обречен, его история ужасна, нужно лишь праздновать, что он закончил свои дни малой кровью. Эти возражения напомнили, что один исследователь написал об СССР сразу после его распада: «Мы склонны наделять свершившееся ореолом неизбежности. Довод о том, что случившееся могло бы и не произойти, обычно отвергается как надуманное, как оправдание проигравшей стороны»[15]. В своей книге я не упражняюсь в рассуждениях, как можно было сохранить «советскую империю зла» и партийно-авторитарный режим, что бы ни говорили мои будущие критики. Мне хотелось быть интеллектуально честным в отношении предмета исследования. Гибель СССР, как и всякое громадное историческое событие, не была чередой заранее предрешенных событий, она изобиловала случайностями и, разумеется, одними из главных факторов человеческого поведения — ошибками, глупостью, страхами и жаждой власти.

Непредсказуемость и неопределенность присущи всей мировой истории. Что бы ни писали марксисты или либеральные социологи, общественные движения и идеологические течения не определяются рациональным выбором, а скорее являются продуктами страстей и представлений, почти всегда ложных. Политическая воля немногих, а иногда и одного человека, толкает историю в неожиданных направлениях. Наконец, происходят никем не ожидаемые катастрофы с огромными последствиями. Последняя мысль особенно часто посещала меня во время пандемии, когда я заканчивал книгу.

Американский дипломат Джордж Кеннан, автор доктрины сдерживания, в 1946 году говорил своим студентам в Национальном военном колледже в Вашингтоне, что советскую угрозу Западу можно устранить с помощью «постепенного смягчения советской политики под влиянием твердого и спокойного сопротивления ей извне». Впрочем, оговорился он, такое смягчение никогда не было бы полным и потребовало бы много времени. Другим, более радикальным вариантом, по мнению Кеннана, мог стать «внутренний разлад, который временно ослабил бы советский потенциал и привел бы к [ситуации], похожей на события 1919–1920 годов». Хотя Кеннан не считал его особенно вероятным, именно этот сценарий похож на то, что произошло с Советским Союзом в 1991 году[16]. Никто, включая самых прозорливых экспертов, не мог предвидеть, что СССР, который выстоял под чудовищным натиском армий Гитлера, рухнет под грузом внутренних кризисов и конфликтов. За первые три десятилетия после Второй мировой войны индустриальная и военная мощь СССР невероятно возросла, и его запас прочности казался бескрайним. Западные руководители и лидеры мнений говорили о «советской сверхдержаве», сопернице США как по экономическим, так и военным возможностям. В 1950-х годах ЦРУ и многие зарубежные экономисты даже предсказывали, что СССР превзойдет Соединенные Штаты по мощи. На самом же деле советская держава всегда страдала от экономического и финансового отставания от американского лидера. Статус сверхдержавы был результатом системы, которая позволяла феноменальную концентрацию ресурсов в руках государства и в конце концов дала СССР возможность простирать свои военные силы на все континенты. Это могло работать, пока «экспорт» военного потенциала подкреплялся убедительной идеологией и опирался на внушительные экономические возможности. В 1980-х годах стало очевидно, что советская идеология выдохлась, а в экономике и обществе накопились громадные проблемы. Эксперты на Западе опасались, что у Советского Союза откроется второе дыхание. Этого не произошло. Но даже в 1990 году большинство авторитетных наблюдателей и комментаторов не считали, что СССР обречен. И Горбачев, и его оппоненты признавались, что, если бы не августовский «путч», у советского государства еще был бы запас прочности, и оно не развалилось бы так скоропостижно и до основания[17].

В книге я пытаюсь освободиться от доминирующей на Западе, на Украине и Прибалтике, и в либеральных кругах в России концепции о неизбежности распада СССР. Она возникла сразу же после крушения Союза, но тридцать лет спустя обрела новую и очень многочисленную аудиторию. В самом деле, сегодня родившихся после 1991 года столько же, столько тех, кто помнит Советский Союз. Читатели, убежденные в неизбежности гибели «империи зла», найдут в книге много нового. Развал СССР не шел по написанному сценарию. Это трагедия человеческих надежд, идей, страхов, страстей и непредвиденных событий. Мы увидим, что Горбачев и кремлевское окружение спорили о реформах, ломали голову над тем, как быть с межнациональными конфликтами и покидающими Союз республиками, признавали или не признавали ошибки, обвиняли в них других, боролись за власть. Стенограммы обсуждений дают нам возможность окунуться в воды прошлого, многие из этих документов не могут никого оставить равнодушным. Понимая, что современный читатель ищет достоверности в море вторичной информации, я сознательно предпочитал те свидетельства, которые отражают сиюминутную реакцию, страхи и слухи момента, редкие взлеты оптимизма и все более частые приступы пессимизма и отчаяния, характерные для людей того времени.

Не умаляя значения Горбачева, я расширил круг действующих лиц, прислушивался к их мнениям и инициативам вне зависимости от того, считались ли они тогда «правильными» или «неправильными». Советские реформы и их крах нельзя приписывать одному лидеру, сам лидер нуждался в «хоре» — как это было почти всегда со времен античной трагедии. Чем ближе к окончательному коллапсу СССР, тем больше список персонажей, тем они разнообразнее. По мере того как Горбачев делегировал центральные полномочия и замещал старую советскую иерархию власти на странную систему «демократического социализма», где «вся власть» была отдана Советам, многие почувствовали себя не пассивными наблюдателями, а участниками истории, если не ее творцами. Этот бурный политический поток оказался нацелен больше на разрушение, чем на созидание, — как и политическая дуэль между Горбачевым и его роковым соперником Ельциным. Я показал широкий спектр партийных тяжеловесов, реформаторов, экономистов, дипломатов, депутатов парламента, офицеров и аналитиков КГБ, маршалов и генералов, руководителей предприятий ВПК, начинающих банкиров и предпринимателей, журналистов, прибалтийских националистов, украинских политиков и многих других.

В книге также рассказывается, какое значение имел Запад и, в частности, США в драматических событиях, закончившихся коллапсом СССР. Западные СМИ и политические круги в Вашингтоне в то время играли громадную роль в формировании представлений и политики общественных и политических движений, высшего круга советских государственных деятелей, включая Горбачева и его ближайшее окружение. В последние годы Советский Союз стал настолько «прозрачным» для западных дипломатов, что американские и британские источники, личные дневники и официальные депеши, нередко содержат уникальную информацию, без которой невозможно писать историю тех месяцев и дней. Высокое качество западной аналитики и ее внимание к деталям зачастую позволяло мне заполнить лакуны и исправить многочисленные неточности в советских документах. Как и на заре советской власти (а может, и российской истории), иностранцы выступали и участниками событий, и ее летописцами. В течение двух последних лет существования СССР администрация США, члены Конгресса, СМИ и некоторые американские неправительственные организации, а также религиозные деятели включились — кто неохотно, а кто с энтузиазмом — в бурный политический процесс «реформирования» Советского Союза. Причем для советских граждан «американский фактор» и «американское присутствие» тогда приобрели гораздо большее значение и смысл, чем представлялось самим американцам. В тот уникальный момент Соединенные Штаты оказывали на элиты — советские и антисоветские — столь громадное влияние, что его можно сравнить лишь с американским влиянием в Западной Европе в первые годы после Второй мировой войны, когда США предоставляли европейцам огромную помощь в рамках плана Маршалла. «Американский феномен» в советской политике нельзя сводить к стереотипам, нельзя считать вмешательством в дела другой страны — и тем более искать в нем преднамеренный злой умысел. Те в России, кто продолжает рассуждать по поводу «американского заговора с целью уничтожить СССР», не хотят признать, что тогда многие даже в высших советских элитах приветствовали «явление Америки народу». Многие в Советском Союзе, среди них Ельцин и его окружение, приглашали американских экспертов в Москву помочь с преобразованием советского общества. Поразительно в этой истории другое — насколько плохо руководители США и СМИ представляли те возможности, ту «мягкую силу», которую они имели в те годы в терпящей кризис стране. В мотивах американцев было много достойного, ряд их действий был прагматичным, направленным на предупреждение возможных катастрофических последствий распада СССР. Но в целом интересы американской безопасности и краткосрочные политические расчеты превалировали над тем, что можно назвать «видением будущего».

Поиск материалов и источников для этой книги растянулся на три десятилетия. Мои суждения опираются на личные наблюдения, беседы с ведущими советскими политиками, дипломатами, военными, офицерами КГБ, представителями военно-промышленного комплекса и людьми из самых разных слоев советской жизни, государства и общества. В архивах и библиотеках мне удалось получить документальные свидетельства, которые не могли дать личные воспоминания. Документы последних лет СССР открыты и доступны в архивах, в том числе выложены и в электронные базы данных. Особенно ценны для истории стенограммы того, что обсуждалось в окружении Горбачева и Ельцина, в государственных органах, на заседаниях парламента, на собраниях радикальной оппозиции, на многочисленных конференциях экспертов и ученых. Особую ценность представляют личные документы, заметки и записи, письма и дневники. Ценнейшую информацию мне также дали архивы в США и интервью с многочисленными американцами, свидетелями и участниками описываемых событий. Хочу повторить: никто не следил за событиями в СССР пристальнее, чем аналитики другой сверхдержавы.

По мере сбора данных для этой книги я корректировал свои суждения, отказывался от того, что раньше считал неопровержимым, и ставил под сомнение прежние выводы. От некоторых убеждений я не отказался. Я продолжаю считать, что централизованная советская экономика и горбачевский «социалистический выбор» были обречены. В то же время я уже не столь уверен, что распад коммунистической партии как стержня государства, был таким уж неизбежным и необходимым делом, как считала вся прогрессивная общественность в начале 1990-х годов. Меня поражает, как много людей ясно видели надвигающийся кризис и при этом не смогли представить себе, что крах государственности может похоронить под руинами не только пороки, но и лучшее, что существовало в советском обществе, например, интеллигенцию, фундаментальную науку, веру в прогресс и гуманизм. Также удивляет, сколько исторических деятелей радикально поменяли взгляды за пару лет под влиянием политических страстей, страхов, идеологических иллюзий или заблуждений, а также личных амбиций. Сама эта смена убеждений или взглядов — вернейший признак революционных перемен.

По прошествии многих лет даже известные факты выглядят иначе. Роль идеологии на финальном этапе советской истории теперь кажется мне более значимой, чем когда я был свидетелем и участником событий. В молодости я считал неоленинские заявления Горбачева демагогией, а теперь понял, что он был абсолютно искренним и от чистого сердца желал «больше социализма». Тогда мне казалось, что на смену коммунизму должен обязательно прийти либерализм по американскому образцу, особенно в экономике. Теперь то, что тогда представлялось «торжеством здравого смысла», кажется пришествием еще одной идеологии, с противоположным знаком. Проекты и идеи реформ, которыми тридцать лет назад упивалась демократическая интеллигенция в Москве и за ее пределами, сегодня кажутся удивительно наивными и прямолинейными. То, что когда-то звучало как «иного не дано», теперь выглядит спорным, наивным, а нередко чреватым катастрофой. Я вовсе не собираюсь критиковать задним числом исторических деятелей. Их мотивы и страсти следует рассматривать в контексте их времени. В то же время нельзя не признать, что мало кто из них понимал, что он творит, слишком мало они знали и еще меньше понимали. Отношу к ним и самого себя тридцатилетней давности. В частности, одним из главных сюрпризов для меня при написании книги было осознание решающей и безжалостной роли финансов во внутренних и международных делах. Деньги сыграли ключевую роль в гибели СССР. В силу своего вполне советского невежества в финансовых вопросах я даже не мог себе этого представить.

Поначалу за отправную точку в своей хронике распада Советского Союза я выбрал январь 1991 года и хотел продолжить рассказ о гибели страны месяц за месяцем. Но вскоре понял, что читатель, особенно молодой, просто не поймет, почему страна оказалась тогда на пороге катастрофы. Последнему году советской истории предшествовал взлет реформ, огромных надежд, вспышки национализма, радикализма и поляризации. То, с чего я первоначально планировал начать книгу, оказалось ее серединой и концом — период разочарований, страхов перед новой диктатурой, нарастание усталости, когда все больше людей смирялись с неизбежностью краха всего, во что они еще недавно верили. Теперь книга начинается с правления Юрия Андропова в 1983 году, когда бывший руководитель КГБ и новый глава партии начал втайне подготавливать перемены. В первой части книги (главы 1–6) рассказывается, как Горбачев и его реформаторски настроенное окружение превратили консервативные преобразования сверху в авантюру коренной перестройки и в конечном счете убрали критически важные опоры, на которых держались советская система и государство. В этой части я показываю, как антисистемная энергия, накопленная за годы советского однопартийного правления, была усилена провальными реформами Горбачева и выпущена в сферу публичной политики. Вторая часть (главы 7–15) посвящена самому краху. В книге пересматриваются знакомые составляющие этой истории, но добавляется много новой, незнакомой читателю информации.

Я закончил книгу с убеждением, что загадка крушения СССР остается «живой историей», которая продолжает будить страсти и делить общество на непримиримые лагеря. Почти в любом разговоре — с русскими в России или собеседниками на Западе — люди живо и с любопытством реагировали на эту тему. За пределами России многие недоумевали, почему Горбачев, которого они считали героем и чуть ли не пророком, продолжает вызывать столько ненависти на родине. Была ли альтернатива его «перестройке»? Действительно ли была угроза новой диктатуры, еще худшей, чем партийно-советская? Имел ли шансы на успех горбачевский проект о добровольном союзе демократических государств? Была ли возникшая в 1991 году новая Россия обречена на возврат к авторитаризму, или это результат серии упущенных возможностей? Надеюсь, книга удовлетворит любопытство и оставит читателей с лучшим пониманием того, почему и как произошел один из величайших геополитических переворотов прошлого века, открывший дорогу тому миру, в котором мы оказались сегодня.

Часть I

Надежды и амбиции

1983–1990

Глава 1

Перестройка

«Разработать такую систему организационных, экономических и моральных мер, которая заинтересовала бы в обновлении техники и руководителей… сделала бы невыгодной работу по старинке, — вот в чем задача».

Юрий Андропов, 15 июня 1983 года[18]

«Так дальше жить нельзя».

Михаил Горбачев, март 1985 года

РЕФОРМАТОР ИЗ КГБ

Мысль обновить Советский Союз зародилась не у Михаила Горбачева, а у его наставника Юрия Андропова. Годы спустя после развала СССР многие с сожалением говорили: «Вот бы Андропов пожил дольше». Они имели в виду, что под его руководством страну можно было бы реформировать, но при этом удержать от распада. В сущности, Андропов реабилитировал идею обновления (или перестройки) и поставил своему преемнику Горбачеву задачу развивать ее дальше.

Андропов родился в июне 1914 года, за два месяца до начала Первой мировой войны. Вопрос происхождения его семьи вызывает споры[19]. Сам он утверждал, что родом из казачества, но в действительности родился в семье еврея-торговца из Финляндии Карла Финкельштейна, который переехал с семьей в Москву и открыл ювелирный магазин на Большой Лубянке, 26. Появись Андропов на свет на пару десятилетий раньше, он, возможно, стал бы предпринимателем или даже банкиром. Но он скрыл свое происхождение, сделал партийную карьеру в годы сталинского террора и в итоге оказался в другом здании на Лубянке, возглавив Комитет государственной безопасности (1967–1982). Суровый, умный и деятельный, Андропов обзавелся влиятельными покровителями и превратил КГБ в разветвленную корпорацию на страже партийной диктатуры с функциями обеспечения охраны и секретности, разведки за рубежом и слежки внутри страны.

Андропов оказывал множество услуг стареющему Леониду Брежневу, тогдашнему генеральному секретарю Компартии. В 1969 году КГБ обеспечил тайный канал связи с руководством Западной Германии, что положило начало разрядке напряженности в Европе. Андропов давил инакомыслие среди советской интеллигенции, отправляя активистов-правозащитников в психбольницы. В качестве альтернативы он предложил разрешить эмиграцию диссидентов и евреев из Советского Союза. Глава КГБ также снабжал советского лидера импортным снотворным, чтобы бороться с хронической бессонницей[20]. Андропов подвел Брежнева лишь однажды — в 1979 году убедил ввести советские войска в Афганистан «для спасения социалистического режима», пообещав, что операция будет краткосрочной. Брежнев простил «Юре» эту ошибку. Он хотел, чтоб Андропов стал его преемником. Незадолго до смерти Брежнев перевел Андропова из КГБ в партийный аппарат и попросил возглавить Секретариат в свое отсутствие. Это был последний подарок советского лидера своему протеже. Когда в ноябре 1982 года Брежнев умер во сне, Андропов сменил его у кормила без какой-либо борьбы за власть.

Большинство советских людей с одобрением восприняли приход Андропова, долгожданного сильного лидера. Интеллигенция содрогнулась, не ожидая ничего хорошего от главного чекиста страны. При взгляде на аскетичное лицо Андропова вспоминался Великий инквизитор из романа Достоевского «Братья Карамазовы», всеведущий и беспощадный. Когда Андропов подбирал людей в свое окружение, он не нуждался в собеседованиях с кандидатами. Когда кто-то предложил рассказать о себе, Андропов без тени иронии заметил: «Неужели вы думаете, что знаете о себе больше, чем я о вас?»[21]

Андропов выступал за контролируемые, консервативные реформы[22]. Его подход родился в дни венгерской революции 1956 года, где он работал советским послом. За стеной посольства разъяренная толпа повстанцев расправлялась с коммунистами и офицерами безопасности Венгрии. 31 октября под влиянием докладов Андропова из Будапешта советский лидер Никита Хрущев и его коллеги по партии начали операцию «Вихрь» — 6000 советских танков подавили восстание и установили просоветский марионеточный режим во главе с Яношем Кадаром. Андропов до конца жизни вспоминал «печальные венгерские события». Вероятно, это была его самая близкая встреча с насильственной смертью. Жена Андропова так и не смогла полностью оправиться от пережитого нервного срыва[23]. Андропов вынес из кровавых событий свое политическое кредо: подавлять инакомыслие безжалостно, но не доводя до взрыва; готовить реформы сверху, пока не стало поздно; при необходимости без колебаний применять силу.

С начала 1960-х годов, работая в партийном аппарате в Москве, Андропов окружил себя советниками-интеллектуалами. Он хотел знать, о чем думает интеллигенция. Также его интересовала проблема модернизации и обновления советской экономики. Советники Андропова прошли войну и верили в идеи марксизма-ленинизма. Они были потрясены разоблачениями преступлений Сталина, но не расстались с мечтой о справедливом и свободном социалистическом обществе и мечтали о реформах сверху[24]. Один из них, философ и социолог Георгий Шахназаров, вспоминал, как обсуждал с Андроповым, какая жизнеспособная модель социализма могла бы прийти на смену сталинской. Андропов просил его и других своих советников выражать свои мысли абсолютно откровенно[25].

Андропов задал знаменитый ленинский вопрос: что делать? Как заставить советское государство служить инструментом социализма? Шахназаров ответил: проблема в удушающей диктатуре партии. Без «социалистической демократии» и подлинных выборов, утверждал он, партийная бюрократия всегда будет руководствоваться корыстными интересами и не станет заботиться о благосостоянии народа. Лицо Андропова потемнело. Он прервал Шахназарова. В прошлом, сказал он, советская система добивалась фантастических, почти невозможных результатов. Да, партийная бюрократия «заржавела», но руководство готово «встряхнуть» экономику. Было бы безумием преждевременно демонтировать партийно-государственную систему: «Надо начинать с экономики. Вот когда люди почувствуют, что жизнь становится лучше, тогда можно постепенно и узду ослабить, дать больше воздуха. Но и здесь нужна мера. Вы, интеллигентская братия, любите пошуметь: давай нам демократию, свободу! Но многого не знаете. Знали бы, сами были бы поаккуратней»[26]. Шахназаров был категорически не согласен с шефом. Он вспоминал: «В Андропове непостижимым образом уживались два разных человека — русский интеллигент в нормальном значении этого понятия и чиновник, видящий жизненное предназначение в служении партии»[27].

В Андропове служение партии и в самом деле всегда брало верх над реформизмом. В 1965–1967 годах он выступал за умеренные экономические реформы в СССР, но в 1968 году поддержал ввод советских войск в Чехословакию, где партийные реформаторы дали волю «социалистической демократии». Между тем события в Чехословакии обернулись стратегическим поражением для андроповской концепции консервативного постепенного обновления партии и страны. Генеральный секретарь Брежнев свернул реформы, и даже само это слово превратилось в табу на пятнадцать лет. КГБ под руководством Андропова вычистил убежденных сторонников реформаторов из партии, а карьеристы и коррупционеры, которых он презирал, заполнили все уголки правящего класса.

Когда Брежнев назначил его своим преемником, Андропов знал, что унаследует огромные проблемы. Советские войска завязли в Афганистане, разрядка с Западом провалилась, а в Белом доме правил Рональд Рейган, считавший Советский Союз «империей зла». В Польше рабочие восстали против резкого повышения цен на продукты, а диссиденты из интеллигенции дали им политические идеи и направление. Так возникло движение «Солидарность». На этот раз Андропов решил, что советские танки не помогут. На «социалистической» Польше висело 27 миллиардов долларов долга западным банкам с высокими процентами. СССР давал полякам дешевую нефть и газ, но не мог выплатить их иностранные долги без большого ущерба для собственных финансов и торгового баланса. В разговоре с коллегой, главой тайной полиции ГДР «Штази» Эрихом Мильке, Андропов пожаловался, что Запад ведет финансовую войну против советского блока. Вашингтон пытался воспрепятствовать строительству нового советского газопровода в Западную Европу, который мог бы стать важным источником валюты для Москвы. Андропов добавил, что американские и западногерманские банки «внезапно перестали выдавать нам кредиты»[28]. Советский Союз пока был финансово стабилен, но и ему могла угрожать долговая яма, в которой уже очутилась Польша.

Первое, что сделал новый советский лидер после прихода к власти, — начал выводить «ржавчину» в партийно-государственном аппарате. КГБ арестовал нескольких главарей советской теневой экономики, на долю которой, по разным оценкам, приходилось 20–25 процентов ВВП. В московской системе торговли, вершине теневой пирамиды, под суд и в тюрьмы пошли более 15 000 человек, в том числе 1200 чиновников. Нескольких человек расстреляли. В некоторых советских республиках к уголовной ответственности привлекли целые коррумпированные кланы. Самым громким стало «хлопковое дело» в Узбекистане, в котором оказалась замешана вся партийная верхушка республики, а убытки советскому бюджету исчислялись десятками миллиардов рублей. Другой мерой, касавшейся всех, стала кампания по укреплению трудовой дисциплины — страх и полицейские методы (включая облавы на «прогульщиков») должны были «встряхнуть» все общество[29].

Но все это было лишь подготовкой к следующему этапу обновления. Андропов поручил Экономическому отделу в аппарате Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза наметить путь к экономическим преобразованиям. Эту задачу он поручил 53-летнему Николаю Рыжкову, в прошлом директору огромного военного предприятия, ставшему во главе Госплана (Государственного планового комитета, определявшего цели и пропорции советской экономики). Рыжков вспоминал указания Андропова так: «Пусть партийный аппарат занимается своими делами, а вы займитесь экономикой»[30]. Рыжков набрал команду экономистов и социологов, участвовавших в реформах 1960-х годов (некоторые из них будут появляться на страницах этой книги)[31]. «Годы работали они практически в никуда, в пустоту, — вспоминал Рыжков. — Плодили теории ради теорий, и вдруг их нестандартные и “крамольные” мысли понадобились и востребовались, и не где-нибудь, а на самом “верху”»[32].

В январе 1983 года на конференции соцстран в Праге Андропов снова встретился с Шахназаровым. Советский лидер сказал бывшему советнику: «Знаешь, мы ведь только начинаем разворачивать реформы, сделать надо очень многое, менять круто, основательно. У тебя всегда были интересные идеи на этот счет. Может быть, напишешь и зайдешь. Поговорим…»[33].

Андропов, как и Дэн Сяопин, китайский лидер того времени, понимал, что модернизация советской экономики потребует участия западных фирм — прихода технологий, ноу-хау и капитала. Но он не знал, как это осуществить. Однажды он спросил Рыжкова про концессии. В 1920-е годы большевистское правительство практиковало совместные предприятия с иностранным капиталом и называло это «концессиями». Так большевики сохраняли над ними контроль и избегали исков за национализированную в 1917 году собственность иностранных компаний. Рыжков ответил, что ничего по этой линии не делается. «А что вы про это знаете?» Рыжков ответил: «Ровно то же, что и все, что в школе проходили». Андропов сказал: «Знания у тебя не очень». Помолчал и добавил: «У меня тоже. Давай, иди и изучи этот вопрос и приходи снова ко мне». Рыжков попросил помощников найти литературу по концессиям 1920-х годов. «Через день нашли в Ленинке [главной библиотеке Москвы] — женщина какая-то защищала по этой теме работу»[34].

Андропов ясно видел, что соперничество с Западом и бремя расходов на советскую «империю» на всех континентах шли вразрез с потребностью Советского Союза в обновлении. «Самое сложное в том, что ни мы, ни другие социалистические страны не можем избежать нагрузки военных расходов», — признавался он главе министерства безопасности ГДР Эриху Мильке в 1981 году. Андропов не мог оставить без поддержки зависимые от СССР государства вроде Вьетнама и Кубы и «прогрессивные силы» в Лаосе, Анголе, Эфиопии, Мозамбике и других странах. Без этого груза «мы могли бы справиться со всем остальным за два-три года», говорил Андропов. Кроме того, серьезным препятствием для андроповских реформ оставалась антисоветская политика Рейгана. В марте 1983 года американский президент анонсировал программу «стратегической оборонной инициативы» (СОИ), призванную защитить США от баллистических советских ракет. Американский военный бюджет при Рейгане стремительно рос, военным и разработчикам новых вооружений ни в чем не было отказа. Американские финансовые ресурсы казались бездонными. Приток капитала из стран НАТО и Японии, а также вложение арабских нефтедолларов в американские ценные бумаги помогали финансировать американский госдолг и бюджет, включая военные расходы. Баланс сил в холодной войне смещался в пользу США[35].

Финансы и доходы СССР, напротив, были на пределе возможностей. Но, вопреки традиционным утверждениям западных экспертов, проблема заключалась не в «сокрушительных» расходах на оборону. Советские вооруженные силы, военно-промышленный комплекс (ВПК) и его научно-конструкторские разработки требовали огромных средств, но могли быть и удивительно экономичными. По самым точным из имеющихся оценок, советские оборонные расходы не превышали 15 процентов ВВП. Годы спустя после распада СССР один из ведущих западных экспертов по советской экономике после изучения документов констатировал, что никто в советском руководстве «не считал, что на Советский Союз давит непосильное военное бремя». Он же подтвердил, что с экономической точки зрения «Советский Союз имел явное сравнительное преимущество в военных делах» перед США. Не военные расходы советской сверхдержавы угрожали гибелью ее экономике и государственности[36].

Руководство столкнулось с другой проблемой: растущая вовлеченность СССР в мировую экономику все сильнее влияла на финансовые дела страны. Советский внешнеторговый баланс полностью зависел от высоких цен на нефть. Добродушный Брежнев в отличие от Сталина не потрудился накопить стабилизационный фонд, отложить деньги на черный день. На партийном пленуме в ноябре 1982 года Андропов обрушился на бездумно растущий советский импорт зерна, жиров, мяса и других продуктов: «Не хочу никого пугать, но скажу, что за последние годы мы впустую потратили десятки миллиардов золота и рублей». Вместо того чтобы закупать на нефтяные доходы западные технологии, Советский Союз импортировал продовольствие и раздавал нефтяной ресурс сателлитам вместо долларов. Польша хотя бы могла рассчитывать, что Москва в крайнем случае вытащит ее из долговой ямы. Советский Союз, если бы он увяз в долгах, не мог бы рассчитывать ни на кого. Андропов заключил, что американцы ведут против стран советского блока «валютную войну». Он распорядился, чтобы секретные данные о советском импорте и расточительстве брежневского правления стали известны партийным активам ключевых советских учреждений, включая работников пропаганды и телевидения[37].

На заседании Политбюро 30 июня 1983 года Андропов вернулся к теме уязвимого положения Советского Союза по отношению к мировым экономическим и финансовым рынкам: «Импорт растет, причем много берем «барахла», а не технологию. Западные страны стремятся взять и берут у нас сырье. Остальная продукция неконкурентоспособна». Глава СССР поручил Госплану и министерствам «подумать, как расширить экспорт машин, конечных продуктов переработки нефти, что для этого нужно сделать». Советский руководитель призвал «с умом тратить деньги» и посетовал на «иждивенчество» советских республик и госпредприятий. «[Они] не считают деньги, не изыскивают дополнительные финансовые ресурсы. Привыкли протягивать руку». Андропов предложил сократить импорт продовольствия, а также планировал постепенно урезать финансирование стран Восточной Европы, Монголии и Кубы. «Это никакое не содружество, а вульгарный грабеж», — с чувством сказал он однажды Рыжкову о советском экономическом блоке[38].

Подготовка к реформам велась в полной секретности. «Даже заместители председателя Госплана не знали, над чем мы работали, — вспоминал один из членов команды Рыжкова. — Юрий Владимирович [Андропов] считал, что существующая система жесткого планирования себя исчерпала… Чтобы начать глубокие, серьезные перемены в экономике, необходимо продемонстрировать чиновникам, что кооперация с ее относительной экономической свободой более выгодна по сравнению с государственными предприятиями. В подготовленном нами документе открыто не говорилось о том, что нужна частная собственность, но высказывалась идея наряду с государственной собственностью начать развитие кооперативной собственности». Андропов поддержал эти предложения[39]. Из воспоминаний высокопоставленного чиновника Госбанка: «Мы понимали, что предприятия нуждаются в расширении прав, что нужно усиливать их экономическую ответственность за свою деятельность. Ситуация, когда все решает и за все отвечает центр, многих, в том числе и в высших эшелонах власти, уже не устраивала, это тормозило развитие экономики». Андропов поручил Госбанку перейти от распределения государственных инвестиций к конкуренции. Он инструктировал министра финансов: «Вы должны поставить так работу своего министерства, чтобы все остальные министры на пузе к вам приползали, выпрашивая бюджетные средства финансирования»[40]. В июле 1983 года Совет министров СССР выступил с постановлением, где обозначилась линия на децентрализацию экономики. В январе 1984 года с одобрения Политбюро в ряде отраслей промышленности Украины, Белоруссии и Литвы начался экономический эксперимент. Именно на этой стадии застряли и заглохли предыдущие экономические реформы 1965–1968 годов[41].

Андропов обладал достаточной властью для проведения дальнейших реформ, но времени у него не было. Его здоровье стремительно ухудшалось. В феврале 1983 года полностью отказали почки, и генсеку пришлось перейти на диализ. Последний раз Андропов появился на заседании Политбюро 1 сентября 1983 года. Затем он уехал в Крым на отдых, но там стало еще хуже, и пришлось вернуться в Москву на госпитализацию. Остаток дней он прожил в больничной палате и умер 9 февраля 1984 года от острой почечной недостаточности.

Главным вкладом Андропова в советские реформы стало формирование команды экспертов по экономической реформе в высших структурах власти. Также он привел в Секретариат и Политбюро новых, некоррумпированных и энергичных людей. Им потребовалось еще два года, чтобы запустить начатые Андроповым преобразования. Главным разработчиком экономических реформ был Рыжков. Но ключевым человеком, которому выпало продолжать политику реформатора из КГБ, стал не он, а Горбачев.

ЛЕНИНЕЦ У ВЛАСТИ

«Мы ему всем обязаны», — говорила об Андропове Раиса Горбачева. Ее муж Михаил Горбачев впервые встретился с главой КГБ в апреле 1969 года. Андропов, уже страдающий от проблем с почками, приехал в Кисловодск, знаменитую советскую здравницу в Ставропольском крае у подножия Кавказа. Горбачев принимал высокопоставленного гостя по поручению регионального партийного руководства. С того времени они начали видеться каждое лето. В 1978 году, также в Кисловодске, Андропов организовал встречу, чтобы представить Горбачева Брежневу и его окружению. В сентябре того же года Горбачев стал первым человеком послевоенного поколения, которого выдвинули в члены Политбюро.

Андропов увидел в Горбачеве не просто единомышленника, а «себя» на четверть века младше и с университетским образованием. Михаил Сергеевич Горбачев родился 2 марта 1931 года в русско-украинской семье в селе Привольное на Ставрополье: отец и мать занимались земледелием. Название села говорило само за себя — вокруг простирался благодатный край с плодородной почвой, на горизонте виднелись вершины Кавказа. Как и Андропов, уехавший после революции в Моздок, Горбачев вырос в простой обстановке крестьянской жизни, работал комбайнером в полях, распевал украинские казачьи песни. Но судьба подарила ему шанс приобщиться к другому миру — высшего образования, сложных идей и высокой культуры. Принятый в Московский университет в 1950 году в возрасте девятнадцати лет без экзаменов — в награду за рекордный урожай — молодой Горбачев решил изучать теорию государства и права. На танцах в общежитии МГУ на Стромынке он нашел свою вторую половину — Раису Титаренко, украинку из семьи железнодорожных служащих с Алтая, студентку философского факультета. Они поженились в Москве в 1953 году. Горбачев вступил в партию еще в студенчестве и работал в комсомоле, официальной молодежной организации. Он рассчитывал, что его оставят в Москве работать в прокуратуре или КГБ. Однако судьба решила иначе — Михаила наряду с другими молодыми юристами «распределяли» обратно на периферию. Горбачев отверг несколько незавидных предложений поехать в Сибирь и на Дальний Восток. В 1955 году молодой паре скрепя сердце пришлось вернуться на родину Горбачева в Ставрополье. Все их планы будущей жизни рухнули.

Примерно в это время Раисе приснился кошмарный сон, о котором она рассказала мужу. Горбачев вспоминал об этом сне так: «Будто мы — она и я — на дне глубокого, темного колодца, и только где-то там, высоко наверху, пробивается свет. Мы карабкаемся по срубу, помогая друг другу. Руки поранены, кровоточат. Невыносимая боль. Раиса срывается вниз, но я подхватываю ее, и мы снова медленно поднимаемся вверх. Наконец, совершенно обессилев, выбираемся из этой черной дыры. Перед нами прямая, чистая, светлая окаймленная лесом дорога. Впереди на линии горизонта — огромное, яркое солнце, и дорога как будто вливается в него, растворяется в нем. Мы идем навстречу солнцу. И вдруг… С обеих сторон дороги перед нами стали падать черные страшные тени. Что это? В ответ лес гудит: “враги, враги, враги”. Сердце сжимается… Взявшись за руки, мы продолжаем идти по дороге к горизонту, к солнцу…» Сон походил на голливудскую романтическую драму. Но Михаил и Раиса истолковали его как знак судьбы. Их изгнали из культурного рая Москвы в ставропольскую «дыру». Но Горбачевы решили выбраться из этого «колодца», развиваться культурно и интеллектуально. Главным двигателем этих усилий стала Раиса. Они вместе читали и обсуждали книги по истории, социологии и философии, а также толстые литературные журналы. Когда им удавалось попасть в Москву, они при любой возможности шли в театры, музеи, и картинные галереи. Горбачев интересовался философией и политической теорией и при этом остался убежденным марксистом-ленинцем в духе студенческих дискуссий на Стромынке в начале 1950-х годов. Все это сделало его исключительно интересным собеседником для Андропова[42].

Андропов искал партийцев, желающих перемен и не замешанных в коррупции. Одним из них стал Рыжков, другим — Горбачев. В отличие от Андропова коммунистические убеждения Горбачева не были источены годами сталинского террора, предательств и кровавых расправ. В провинциальной советской номенклатуре, где многие мужчины пили, резались в домино, матерились, били жен и заводили секретарш-любовниц, Горбачев был образцом добродетели. Его сияющие «алмазные» глаза, бесспорное обаяние, жизнерадостный оптимизм и неиссякающая уверенность в своих силах не могли не нравится Андропову, приезжавшему в Ставрополье из пораженной цинизмом, безверием и безразличием Москвы.

Последним препятствием на пути Горбачева к власти была старая гвардия в Политбюро. Вопреки пожеланиям Андропова, ее члены выбрали следующим лидером безвредного и глубоко больного Константина Черненко. Однако короткое пребывание Черненко на посту (1984–1985 гг.) только усилило позиции Горбачева. После десяти лет правления геронтократов все желали более молодого и энергичного лидера. Черненко скончался 10 марта 1985 года. Горбачева активно лоббировали новые люди, приведенные Андроповым в Политбюро и Секретариат. Помимо Рыжкова в эту группу входили Егор Лигачев, который заведовал партийными кадрами в Секретариате, глава КГБ Виктор Чебриков и член Политбюро от РСФСР Виталий Воротников. Андрей Громыко, последняя ключевая фигура из старой гвардии и министр иностранных дел, учел коллективные настроения и согласился выдвинуть кандидатуру Горбачева на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Старые брежневские кадры, включая партийных боссов Москвы и Ленинграда, не посмели перечить. Впервые после смерти Андропова Пленум ЦК, решающий орган партии по уставу, проголосовал за рекомендованного членами Политбюро Горбачева не с усталым безразличием, а с явным энтузиазмом.

Вечером накануне своего выдвижения Михаил и Раиса пошли на обычную прогулку перед сном. Горбачев вспоминал, что жена поделилась с ним опасениями: «А нужно ли нам это?» Сомнения были не случайны: на Горбачева ложилась колоссальная ответственность за всю страну, а между тем он никогда прежде не боролся за власть и не применял силу для достижения целей и устранения врагов. Продолжать в том же духе, приняв бразды правления верховной советской власти, представлялось едва ли возможным. Горбачев напомнил Раисе, что, когда Андропов и Брежнев ввели его в Политбюро, он верил, что сможет помочь изменить ситуацию в стране к лучшему. Но на деле ничего не добился: «Поэтому, если я действительно хочу что-то изменить, надо принимать эту должность… Так дальше жить нельзя»[43].

Спустя годы, несмотря на все исследования и источники, многие отказываются признавать искренность этих слов. «О действиях Горбачева известно больше, чем о его мотивах, и до сих пор нет в полной мере убедительного объяснения его политической эволюции с 1985 по 1989 год и далее», — написал один исследователь[44]. Уильям Таубман, американский автор лучшей биографии Горбачева, начинает рассказ о нем с фразы: «Горбачева трудно понять». Это фразу ему повторял сам Горбачев. Таубман считает Горбачева уникальным и трагическим героем, который пытался изменить свою страну, заложил основы демократии, но предсказуемо потерпел неудачу в построении нового государства, общества и экономики. Другой биограф Горбачева, русский автор, называет его «жертвой беспощадного каприза истории… Одна из самых трагических фигур в российской истории»[45].

Конечно, в 1985 году Горбачев не думал, что войдет в историю как лидер, который потерял страну и разрушил государство при попытке их обновить. Свою программу действий он назвал словом «перестройка». Между тем после смерти Андропова Горбачев выбрал себе в наставники революционера, который разрушил старую Россию. Это был Владимир Ленин, основатель большевистской диктатуры и главный архитектор Советского Союза. В течение шести лет у власти Горбачев постоянно упоминал Ленина, причем не только в публичных выступлениях и на заседаниях Политбюро, но и в частных разговорах со своими ближайшими советниками. Горбачев не цитировал Ленина, чтобы утвердить свою легитимность или заткнуть за пояс соперников, как делали предшественники. Он отождествлял себя с Лениным и был последним верующим ленинцем[46].

Со времен своей учебы в Московском университете в 1950-х годах Горбачев привык видеть вождя большевиков в романтическом свете. «Дорогой Ильич» для мыслящих студентов того времени был антиподом тирании и несправедливости. В спорах об истории и ошибках многие полагали, что Ильич был за партийную демократию, неохотно, по воле обстоятельств прибегал к террору против «классовых врагов» и трагически рано умер, не успев отстранить от власти Сталина. Легенда о «добром Ленине» потеряла силу в столичной советской интеллигенции после 1968 года, но продолжала жить в российской провинции и среди реформаторов военного поколения в центральном партийном аппарате[47]. Ленинский миф стал для Горбачева частью его идентичности. Он идеализировал Ленина и винил Сталина за «искажение социалистических идеалов». Горбачев считал Ленина политическим гением, чей авторитет основывался на его теоретическом провидении, а не на насилии, терроре и страхе. Похожих взглядов придерживался и помощник Горбачева Анатолий Черняев. В своих дневниках он писал, что Горбачев «не играет под Ленина — он такой от природы». Другой соратник вспоминал, что сборники трудов Ленина лежали открытыми на столе у советского лидера, и тот «часто брал какой-то из них и читал вслух, сравнивая с текущей ситуацией и превознося прозорливость Ленина». Горбачевский биограф пишет, что почитание Ленина помогло Горбачеву с удивительной легкостью войти в роль лидера сверхдержавы. Словно революционный пророк, он выполнял миссию не только по изменению Советского Союза, но и мира. По мере того как менялся Горбачев, менялся и «его Ленин»[48].

Советский лидер нашел единомышленников, разделявших его пристрастие к ленинизму и его переосмыслению. Одним из них был Александр Николаевич Яковлев, возглавлявший в 1960-е годы отдел агитации и пропаганды ЦК, но снятый с этой должности Брежневым и «сосланный» в Канаду на должность посла. Горбачев встретился с ним во время поездки в Оттаву в 1983 году. На экскурсии по ухоженным канадским фермам советские функционеры, оба выросшие в деревне, стали обсуждать беды советского сельского хозяйства СССР. В поисках ответа на вопрос, что пошло не так, они углубились в марксистско-ленинскую теорию и сошлись во мнении, что «все» в Советском Союзе нуждается в революционном импульсе. Горбачеву удалось убедить Андропова, не доверявшего Яковлеву, вернуть его в Москву и назначить директором ИМЭМО, ведущего академического центра по анализу международной политики и экономики. После смерти Андропова Яковлев вошел в узкий круг людей, где Горбачев обсуждал идеи давно назревших преобразований. «Мы проспали полтора десятилетия. Страна слабеет, и к 2000 году мы станем второразрядной державой», — заявлял Яковлев на закрытом совещании партийных пропагандистов в августе 1985 года[49].

В декабре 1985 года Яковлев направил Горбачеву краткий обзор будущей политической реформы. Задача лидера, писал Яковлев, — мобилизовать неудовлетворенное и разочарованное советское общество на новой основе — поддержки коренных преобразований. Основной упор делался на политические перемены. Яковлев предлагал отстранить партию от управления экономикой. «Социалистическая демократия», децентрализация и гласность (свободное обсуждение накопившихся проблем) должны были освободить СССР от «диктатуры бюрократии». Вершиной политических реформ Яковлев видел создание демократической системы с двумя партиями — социалистической и народно-демократической — и регулярными выборами. Верховная «партийная и государственная власть» в стране должна принадлежать Президенту СССР. Многие тезисы записки были «подкреплены» цитатами Ленина. Конечной целью, отмечал Яковлев, было построение «практического социализма», что означало «превращение каждого человека в действительного хозяина страны»[50]. В записке отвергалась логика консервативного реформизма и приводились аргументы, которые не хотел слышать Андропов в разговоре с Шахназаровым.

Горбачев прочел записку Яковлева; некоторые ее идеи нашли отражение в его докладе на Съезде КПСС в феврале 1986 года, первом после смерти Брежнева. Перед выступлением советский лидер вместе с Яковлевым и несколькими помощниками провели недели за обсуждением, редактированием и переработкой текста доклада. Их рабочий день длился десять-двенадцать часов: по выносливости с Горбачевым мало кто мог сравниться. Выступление выпало на весьма символичную дату — тридцать лет назад день в день 25 февраля Хрущев выступил на закрытом заседании партийного съезда с осуждением преступлений Сталина и призвал коммунистов «вернуться к Ленину». Горбачев начал зачитывать обращение в 10 часов утра и с перерывами на кофе и обед проговорил пять с половиной часов. Он говорил о «застойных явлениях» в период правления Брежнева. Документ содержал ключевые слова из записки Яковлева: «демократизация», «социалистическое самоуправление народа» и «гласность». Горбачев также заявил о необходимости «перестройки» и о «новом мышлении», направленном на пересмотр идеологического догматизма. Кульминацией речи стала завершающая фраза: «Так, и только так мы сможем выполнить завет великого Ленина — с энергией, единством воли подниматься выше, идти вперед. Иной судьбы нам историей не дано. Но какая, товарищи, это прекрасная судьба!» Пять тысяч партийных руководителей и кадровых работников стоя аплодировали генсеку. Невозможно было определить, сколько из них делали это искренне. Сам Горбачев бесспорно говорил от чистого сердца[51].

Несмотря на всю ленинскую риторику, в первые два года у власти Горбачев не мог определиться со стратегией реформ. Поклонник Ленина, он искал ключевые рычаги и пружины, которые помогли бы дать советскому обществу и экономике новый динамизм. Видимо, он еще не готов был расстаться с консервативными напутствиями Андропова: прежде чем начинать крутые политические изменения, советский народ должен почувствовать ощутимые улучшения в экономике. Поэтому вскоре после прихода к власти Горбачев составил список неотложных экономических и социальных проблем, которые хотел решить: «1) Качество; 2) Бой пьянству; 3) Малообеспеченная часть населения; 4) Земля под сады и огороды; 5) Медицина»[52]. В список не вошли острые вопросы, поднятые Андроповым и от которых зависела макроэкономическая стабильность страны — необходимость сокращения импорта продовольствия, восстановление торгового баланса, борьба с теневой экономикой и дисциплина труда. В записях Горбачева отсутствовал диагноз экономических и финансовых бед, терзающих Советский Союз.

Обсуждения в Политбюро в первые два года правления Горбачева — это бесконечные поиски волшебной палочки, которой можно подстегнуть советскую экономику. Все соглашались, что экономический рост жизненно важен. Официальным лозунгом было «ускорение». Но как его добиться? Странно, но Горбачев даже не включил Рыжкова и его экономистов в узкий круг своих советников. Николай Тихонов, старый приятель Брежнева, по-прежнему возглавлял Совет министров, Рыжков занял этот пост только в конце сентября 1985 года.

Первой крутой переменой в жизни советских людей при Горбачеве стала «борьба с пьянством». Автором идеи был Егор Лигачев, еще один протеже Андропова, который руководил Секретариатом и вел заседания Политбюро в отсутствие Горбачева. Генсек поддержал инициативу. Оба ненавидели русскую привычку к пьянству. Беда в том, что налог на алкоголь обеспечивал треть поступлений в бюджет страны. Андропов признавал проблему, но решил бороться с ней не запретами на алкоголь, а штрафами и наказаниями для пьяниц. Министр финансов тщетно доказывал членам Политбюро, что доходы от водки невозможно заменить на доходы за счет продажи других товаров, особенно в деревнях, селах, небольших городах. В мае 1985 года жесткая политика по сокращению потребления спиртного вступила в силу. Это был третий в истории России запрет на алкоголь. До этого подобная мера вводилась в 1914 году, когда началась Первая мировая война, и в 1941-м, когда Германия напала на СССР. Накачанные и запуганные Лигачевым партийные работники явно перестарались — купленные в Чехословакии новые пивоваренные заводы ржавели под открытым небом, тысячи гектаров селекционных виноградников в Крыму смели бульдозерами, производители марочных вин потеряли работу, а один из них даже покончил с собой. Потребление водки, вина и пива упало. Для советской демографии последствия были благоприятны: сотни тысяч советских людей прожили чуть дольше, а число детей с врожденными дефектами несколько сократилось. Но удар по бюджету был немедленным, сильным и длительным. Акцизные доходы от продажи водки государством уменьшились с 54 миллиардов рублей в 1984 году до 11 миллиардов в 1986-м[53]. Еще одной жертвой антиалкогольной кампании стала поддержка Горбачева в народе — его авторитет никогда не оправился от этого первого удара[54].

Еще одной неудачной инициативой первых двух лет горбачевского правления была борьба за повышение качества советских товаров. Десятилетиями госпредприятия в СССР выпускали некачественную, вышедшую из моды одежду, плохую обувь и скоропортящиеся телевизоры. Люди отказывались их покупать и гонялись за качественным импортом, а государственные склады ломились от нераспроданных товаров. Продвинутые советские экономисты винили во всем плохое планирование и настаивали, чтобы продукция предприятий измерялась тоннами и количеством, а не показателями продаж. Но в горбачевском Политбюро этих экономистов не послушали. В мае 1986 года Горбачев и Рыжков подписали указ, согласно которому госпредприятия становились подотчетными Государственной инспекции (госприемке), специальным командам специалистов и квалифицированных рабочих. Нетрудно увидеть в этой реформе результат чтения работ Ленина и возвращение к опыту, который не оправдал себя еще в первые годы большевистской диктатуры над экономикой. Незадолго до смерти вождь большевиков писал о кардинальной реформе «Рабоче-крестьянской инспекции» и признавал, что она не может справиться с госбюрократией. Но Горбачев, Рыжков и их советники почему-то решили, что новый «социалистический» механизм заставит «социалистическое производство» работать лучше. В январе 1987 года 70 000 инспекторов приступили к работе[55]. И тут же наступило обрушение всех цепочек поставок — большую часть продукции тысяч госпредприятий стоимостью в 69 миллиардов рублей забраковали из-за низкого качества. Даже лучшие советские заводы, построенные западными компаниями в 1960-х годах, оказались поставщиками брака. В отсутствии комплектующих и деталей многие сборочные линии остановились. Это был еще один пример того, как резкая попытка исправить неудовлетворительное состояние дел может привести к неминуемому экономическому коллапсу. Никто не знал, что делать с предприятиями-бракоделами и их работниками. Первые не могли обанкротиться, а вторых нельзя было уволить. После нескольких месяцев хаоса экономика вернулась в прежний режим. Ленинские идеи рабочего контроля, которыми вдохновлялся Горбачев, провалились.

Сам Горбачев в первые годы у власти считал приоритетом «ускорение научно-технического прогресса». В 1982 году Андропов поручил Горбачеву подготовить Пленум партии по этой теме. Таким образом он хотел подготовить Горбачева к проблемам, с которыми тот должен был столкнуться в скором будущем. В Политбюро Михаил Сергеевич считался «специалистом по сельскому хозяйству» из хлебородного Ставропольского края и не имел ни малейшего опыта работы в машиностроительной и, что еще важнее, в военной промышленности. Горбачев отнесся к поручению Андропова с энтузиазмом новичка, а с приходом к власти продолжал считать это направление первостепенным. Научно-технический прогресс, по мнению последнего ленинца, мог вытащить советскую экономику из застойного болота. Так думал не он один. Это была технократическая мечта его поколения. Умные машины, управляемые образованными и непьющими идеалистами-энтузиастами, помогли бы преодолеть историческую отсталость Советского Союза. В феврале 1986 года съезд партии одобрил предложение Горбачева инвестировать 200 миллиардов рублей в следующую пятилетку на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР) и переоснащение машиностроения передовой техникой.

Ожидалось, что модернизированные предприятия начнут выпускать конкурентоспособные товары, отвечающие нуждам потребителей. Такое делалось и в Советском Союзе в прошлом, в 1930-х или 1960-х годах, когда западные фирмы строили «под ключ» новые заводы. Новым предприятиям требовались по-новому подготовленные инженеры и работники, которым волей-неволей приходилось перенимать современный зарубежный опыт и стандарты. В отсутствие конкуренции и других движущих сил рынка только так можно было совершить рывок, оставить позади устаревшие производственные процессы и консервативные навыки. Но горбачевский «научно-технический прогресс» пошел иначе — огромные инвестиции ушли в переоборудование созданных ранее действующих госпредприятий. Это привело к масштабному провалу инициативы. Руководство и рабочие на старых заводах противились нововведениям, не хотели менять старый уклад. Большая часть дорогостоящего западного оборудования не была установлена и ржавела на складах или под открытым небом[56].

Никто не мог объяснить, откуда возьмутся миллиарды для новых инвестиций. Дорогостоящая инициатива Горбачева не сопровождалась никакими мерами по сокращению вложений и расходов СССР на других направлениях. Между тем происходящее в советской торговле и финансах начало подтверждать опасения Андропова, высказанные в начале 1980-х годов. Нефтедобыча в СССР в 1980–1984 годах слегка снизилась, но при Горбачеве стала расти. Однако мировые цены в 1986 году рухнули с 27 до 10 долларов за баррель. В результате советская экономика не досчиталась 13 миллиардов долларов экспортных доходов. Впервые за десятилетия СССР завершил 1986 год с дефицитом торгового баланса в 14 миллиардов долларов. Советский долг западным банкам в твердой валюте вырос с 27,2 миллиардов долларов в 1985 году до 39,4 миллиардов в 1986-м, что превышало задолженность Польши в 1981 году. Это было только начало советских финансовых проблем при Горбачеве[57].

Какими бы ни были расчеты Горбачева, Рыжкова и советских экономистов, авария на Чернобыльской атомной станции их опрокинула. Взрыв 26 апреля 1986 одного из четырех реакторов АЭС на Украине, к северу от Киева, застал врасплох советских техников, ученых и всю государственную систему. Бегство сотен тысяч людей из Киева и массовая паника в других областях страны напоминали сцены Второй мировой войны. В первый месяц после аварии военные, инженеры, врачи, шахтеры и ученые рисковали жизнью в беспрецедентной операции по ликвидации источника радиации. Было эвакуировано 100 000 человек из ближайшего города Припять, создан 30-километровый периметр вокруг станции, снят слой зараженной почвы, обеспечена защита от радиации рек, организован уход за сотнями тысяч детей, снабжение необходимыми медикаментами и т. д. Только в первые 30 дней катастрофа на Чернобыльской АЭС стоила советскому бюджету 3 миллиарда рублей. Оценивая ущерб в начале 1989 года, Рыжков назвал цифру примерно в 8 миллиардов рублей. «Чернобыль с размаху ударил по только-только оживающей экономике, только-только отпущенной хоть на малую волю…», — вспоминал он[58].

Раиса Горбачева, атеистка, но женщина суеверная, считала Чернобыль очень дурным предзнаменованием. То же думали и миллионы советских людей. Авторитет Горбачева сильно пострадал. Говорили, что это «меченый» лидер (имелось в виду родимое пятно на лбу) навлек на страну несчастье. Если отбросить эти глупости в сторону, то Горбачев подорвал свою репутацию тем, что скрывал масштабы катастрофы до 14 мая, пока наконец не выступил с телеобращением к потрясенной стране. На протяжении всего кризиса главным организатором ликвидации последствий катастрофы был Рыжков. Глава Совета Министров СССР вылетел в Киев, а затем в Чернобыль и лично осмотрел место катастрофы. Именно он возглавил и координировал масштабные усилия по укрощению ядерного монстра. Горбачев побывал в Чернобыле вместе с Раисой только в феврале 1989 года, когда реактор уже накрыли бетонным саркофагом[59].

После первой реакции растерянности Горбачев обрушился на советскую атомную промышленность, ища в ней козла отпущения. Основными виновными оказались Анатолий Александров и Ефим Славский, руководители советского атомного комплекса, которым в 1986 году уже шел девятый десяток. Эти люди обладали громадным авторитетом в советском оборонном комплексе, считались выдающимися создателями советской ядерной сверхдержавы. По мысли Горбачева, однако, они воплощали в себе худшие качества элиты брежневских времен. В атомной промышленности, утверждал он, «от ЦК все было засекречено… Во всей системе царил дух угодничества, подхалимажа, групповщины, гонения на инакомыслящих, показуха, личные связи и разные кланы вокруг разных руководителей. Этому всему мы кладем конец»[60]. Оценка несправедливая и ошибочная — советская ядерная физика и атомная промышленность одни из немногих в СССР могли похвастаться достижениями мирового уровня.

Такая реакция на Чернобыль, типичная для Горбачева, в последующем повторялась. Советский лидер, несомненно, был зол, что его начинания подкосила страшная катастрофа, но при этом действовал по-ленински — из кризисной ситуации он делал выводы, что вся старая система заражена и глубоко больна. Кризис требовал новой революции. Главный посыл Горбачева — Советский Союз стоит на краю, предыдущие пятнадцать лет государство и народ жили не по средствам и погрязли в безответственности и расхлябанности. Либо партия быстро вытащит их из этой трясины, либо вся страна уйдет в «болото» со смертельными для нее последствиями. В сентябре, говоря своим помощникам о героических усилиях десятков тысяч военных и гражданских ликвидаторов чернобыльской аварии, Горбачев заявил: «Русскому человеку нужно создать безвыходную ситуацию, чтобы он все послал к… и сделал как нужно. Ему каждый день по Чернобылю нужно, чтобы зашевелился»[61].

Биограф Горбачева пишет: на протяжении 1986 года генсек убеждал себя и свое кремлевское окружение в том, что их первоначальная стратегия, то есть ее отсутствие, не сработала[62]. Однако в риторике Горбачева улавливается другое. Вместо анализа неудач советский лидер требовал от коллег в Политбюро и правительстве отбросить осторожность и с головой окунуться в бурные воды коренных реформ без руля и ветрил. В конце концов, утверждал он, так поступил Ленин, и в этом сила революционного процесса. Громадные издержки и потери — плата за движение вперед. «Главное — не отступать, — заявил Горбачев 30 октября 1986 года, — как бы тяжело, трудно, болезненно это ни было… другого пути нет»[63].

В 1986 году Горбачев пришел к выводу, что партийный аппарат малоэффективен в качестве главного инструмента по выводу СССР из трясины застоя. Вслед за Лениным, Троцким и бесчисленными партийными реформаторами Горбачев стал называть «бюрократизацию» партийного аппарата на всех уровнях главным препятствием для своей революции. В 1960-х годах Шахназаров говорил то же Андропову. Об этом твердил и Яковлев. Горбачев подхватил еще один ново-ленинский лозунг: «Чиновничество ничего не может… Если мы действительно хотим развернуть демократический процесс, Советы — самое главное звено»[64]. В сентябре 1986 года Горбачев сказал на заседании Политбюро: «Читаешь Ленина и видишь: когда вводился НЭП, сколько сил он тратил, чтобы разъяснять. И это понятно. От этого зависело будущее страны, социализма. Будет у нас демократия, народ все сделает. Один инвалид войны пишет: после Ленина вы первый призвали к демократии». Горбачев намекал, что народ поддерживал реформы больше, чем партийные аппаратчики. Глава КГБ Виктор Чебриков возразил: «Готов поклясться партбилетом, что в КГБ нет оппозиции и сомнений в отношении новой политики»[65]. Партийный и чиновничий аппарат не разделял революционного настроя своего лидера, но сохранял ему верность и в целом был готов последовать за ним в неизведанное.

РОКОВЫЕ РЕФОРМЫ

В начале 1987 года Горбачев настоял, чтобы Рыжков и его экономисты разработали комплексную реформу советской экономики. Суть ее сводилась к двум вещам. Во-первых, вместо центральных ведомств, с их иерархичностью, консервативностью и косностью, конкретные экономические решения предполагалось передать «вниз» — государственным предприятиям и трудовым коллективам. Во-вторых, предстояло превратить партию в двигатель революционных перемен. После обсуждения Политбюро приняло предложения генсека. Не возражали даже такие непреклонные ветераны, как Андрей Громыко.

Ключевой реформой стал Закон о социалистических предприятиях. Документ был продуктом нового курса — совместить «социализм» с рынком с помощью государственного регулирования[66]. Рыжков и его команда вдохновлялись экономическими дискуссиями 1960-х годов и сформулировали политику «трех “С”»: самоокупаемость, самофинансирование и самоуправление. На практике это значило, что государство передавало право владения (но не право собственности!) предприятием его руководству и трудовому коллективу, которые теперь сами отвечали за активы, производство и связи. Они могли брать кредиты в государственных банках и решать, как потратить деньги. В соответствии с договором и центральным планом экономического развития предприятия были обязаны поставлять государству определенное количество продукции и товаров. Сверх этого «госзаказа» можно было работать на прибыль, часть отдавать в госбюджет, а часть оставлять себе. Новый закон обязывал региональные и местные партийные власти не вмешиваться в экономические отношения между предприятиями и государством. Рыжков продвигал закон с энтузиазмом верующего. Он и другие «красные директора» громадных промышленных предприятий уже давно мечтали избавиться от диктата партийного аппарата[67].

В январе 1987 года Рыжков выступил в Политбюро с докладом о первом проекте Закона. На заседании Громыко поднял главный вопрос — о собственности: «В докладе поставлен знак равенства между коллективом и хозяином предприятия. Что ж, значит, фабрики, заводы — собственность коллектива? Перебор, я считаю. Вопрос о собственности решен в октябре 1917 года». Горбачев тоже казался озадаченным. «Есть еще в тексте сопливость, понятийная запутанность, но основа хорошая», — отметил он и тут же добавил: — Нам нельзя ошибаться, товарищи»[68]. Проект отправили на доработку Совету министров. Чтобы избежать разногласий, слово «социалистические» из названия исключили, заменив на «государственные предприятия». Коллективы получили право владения прибылью от огромных экономических активов, но при этом их обязанности перед государством как собственником остались юридически неопределенными, а прежние механизмы контроля государства над ними разрушались.

Обойдя ключевой вопрос, Горбачев и Рыжков сосредоточились на том, чтобы покончить со старой «командно-административной системой», при которой все диктовала партия, а Госплан подсчитывал затраты и выгоды. Идея состояла в создании еще невиданной в истории «экономики демократического социализма». Согласно неоленинским идеям Горбачева, контроль над средствами производства должен мотивировать трудящихся и сделать их ответственными за свою продукцию. Но хватит ли этого, чтобы вытащить советский народ из болота коррупции и безразличия к результатам и качеству труда? Равнодушие и скепсис людей беспокоили Горбачева. Он не мог понять, почему в тех секторах советской экономики, где экспериментально вводились самофинансирование и самоуправление, производство не росло, а падало. Советский лидер спорил сам с собой, как бы отвечая невидимым критикам: «Нам с Запада говорят: “В обществе, лишенном страха, никакую реформу вы не проведете”. Ведь у людей нет никакого интереса работать лучше и страха божьего нет. Кое у кого есть амбиции, а у большинства их нет». Он также отмечал, что большинство советских людей привыкли, что государство обеспечивает их минимальные потребности. «В общем, жить можно, можно жить, даже совсем не работая. Это серьезная проблема», — заключал Горбачев[69]. Другие члены Политбюро не знали, что с этим делать. «Плаваем мы все в экономических делах. Госзаказ, контрольные цифры… Науки не хватает», — констатировал Лигачев. Прочитав еще нескольких проектов закона, Горбачев сознался: «Сам до конца не понимаю»[70].

Тем не менее под давлением Горбачева Политбюро одобрило закон. Советский лидер был настроен по-революционному. В мае 1987 года, когда в Политбюро бились над деталями будущей новой экономической системы, Горбачев вдохновенно вещал: «В деле управления мы идем, как эти, которые с мачете, — сквозь заросли джунглей пробираются. Прорубаемся. Все в крови, обдираем кожу, орем друг на друга, но продвигаемся. И свет наконец появляется»[71]. Быть может, Горбачева в этот момент вдохновлял пример Дэвида Ливингстона, пробивавшегося в сердце африканского континента.

Закон о государственных предприятиях, одобренный на специальном пленуме партии, вступил в силу 30 июня 1987 года. Пространный документ из одиннадцати тысяч слов был масштабной попыткой изменить структуру советской экономики после неудачных хрущевских экспериментов тридцатью годами ранее. Фактически «государственные предприятия» получили большую автономию, чем когда-либо с тех пор, как Ленин и большевики захватили власть в России. У предприятий появилась возможность самим экспортировать свои товары, возможность создавать совместные компании с иностранными партнерами и иметь собственный валютный счет. Для Рыжкова целью было как можно теснее связать советскую экономику с мировым рынком, чтобы получать доход в твердой валюте. «Надо, кроме стратегических товаров (нефть и т. п.), разрешить всем продавать на экспорт столько, сколько смогут продать. Неважно, есть дефицит [этих товаров] на внутреннем рынке или нет», — заявил он в Политбюро[72].

Горбачев настаивал на еще большей децентрализации, чем хотел Рыжков. Он уже видел в министерствах, где сидели наиболее грамотные и опытные управленцы, препятствие для инициатив снизу. Ему хотелось идти вперед без промедления, без разведки, реализовать закон немедленно и повсеместно. По его мнению, в прошлом консервативные силы блокировали подобные преобразования на первых, ранних этапах. На Политбюро Горбачев ссылался не только на Ленина, но и на дореволюционного реформатора, царского премьер-министра Сергея Витте: «Витте говорил, что если проводить реформу, то нужно глубоко и быстро». Генсек признавал, что «цены, нормативы, банки — ничего у нас не готово для хозрасчета»: «Нужен ликбез. Дело сложнейшее. Народ привык к иждивенчеству, не умеет и не хочет считать денег. Мы сами не готовы…» Он тут же скомандовал «бомбить и бомбить [старую систему] по всем направлениям… Надо пройти эту школу за 2–3 года нынешней пятилетки»[73].

Закон вступил в действие в январе 1988 года, но его результаты обманули ожидания реформаторов. Он ослабил прежние стабилизаторы и контролирующие механизмы советской экономики, прежде всего — роль партии. Десятилетиями КПСС выполняла функцию контролера на всех уровнях, внутри каждого предприятия, каждой структуры советской экономики. Глава предприятия был членом партии, подчинялся ее дисциплине и утверждался в ЦК КПСС. Теперь руководителей избирали «коллективы» рабочих и служащих, им нельзя было приказать и их нельзя было уволить[74]. В то же время реформа не привела к подлинной либерализации и оживлению экономики. Михаил Бернштам, экономист из Стэнфорда, эмигрировавший в 1970-х годах в США, заключил, что Закон о предприятиях был ошибочной реформой — это была такая децентрализация, которая дезорганизовала существующую экономику, но не стимулировала создание новой, рыночной. «Коллективы» предприятий, управляемые директорами и профсоюзными лидерами, получили контроль над прибылью, но не были заинтересованы инвестировать в новое оборудование, повышать эффективность и качество продукции. Вместо этого директора искали способы обналичить и скрыть прибыль, задобрить «коллективы» более высокими окладами. Многие предприятия предпочитали прекратить выпуск нужных всем потребительских товаров, поскольку государство сохраняло на них низкие цены. Они переключались на перечень более дорогой продукции, на которой можно было сделать большую прибыль[75]. Горбачев и Рыжков между тем так и не поняли, что их реформа ведет не туда. В последующие несколько лет они проблуждают в джунглях советской экономики, так и не найдя выхода.

Реформы Горбачева также разрушили финансовую стабильность, на которой во многом держалось экономическое и политическое единство СССР. До прихода к власти Горбачев плохо разбирался в финансах и не имел представления о том, как формируется советский бюджет. В 1983 году он попросил Андропова разрешить ему ознакомиться с бюджетом, но получил отказ. Знание бюджетных доходов и расходов было со сталинских времен исключительной привилегией генсека. Остальные члены Политбюро пребывали в неведении. Между тем советскую финансовую систему было непросто понять даже опытному специалисту. Это был уникальный продукт огосударствленной экономики и тотальной мобилизации ресурсов в условиях войны и абсолютной политической диктатуры. В Советском Союзе в обращении ходили два вида денег. Первым был «безналичный расчет», сокращенно «безнал» — полностью виртуальная система финансовых расчетов между государством и предприятиями. Все инвестиции, кредиты и другие крупные сделки в советской экономике проходили по безналу. Этот вид денег напоминал эмиссионные векселя и аккредитивы в рыночной экономике, но советский безнал не мог быть обналичен ни при каких обстоятельствах. Вторые деньги существовали в виде наличных денежных знаков, или «нала», — банкноты и монеты, выпущенные Госбанком. Они использовались для выдачи заработной платы, для оплаты потребителями товаров и услуг и, конечно, употреблялись для расчетов и платежей в «теневой экономике» и на черном рынке. Общее количество денежной массы «нала» определялось государственными плановыми органами и строго контролировалось. Ее объем более-менее соотносился с объемом производства и специально рассчитанной стоимостью рабочей силы.

Лишь немногие в Советском Союзе, прежде всего работники Госбанка, понимали, как работает эта не имеющая аналогов система. Между тем она долгие годы обеспечивала макроэкономическую стабильность страны. Советское государство могло тратить миллиарды безналичных денег на финансирование крупных проектов, но при этом инфляция, прежде всего цены на потребительские товары и услуги, оставалась более-менее под госконтролем. Даже в самые тяжелые моменты истории, например во время Второй мировой войны, советская финансовая система выстояла и не рухнула. Именно она смогла обеспечить превращение СССР во вторую военную сверхдержаву, несмотря на то что США обладали неизмеримо большими финансовыми ресурсами.

Безналичные деньги полностью контролировались государством, но с наличными было сложнее — они находились на руках. «Излишняя» наличность, особенно когда она оседала «под матрасом» вне контролируемых государством личных сберегательных счетов, порождала неподконтрольную инфляцию и макроэкономическую нестабильность. Сталин знал и понимал эту опасность: Министерство финансов и Госплан создали непроницаемую перегородку между двумя видами советских денег. На всех предприятиях велась двойная бухгалтерия и строго запрещалось переводить безналичные ассигнования (безнал) в фонд зарплаты (нал). Также не разрешалось приобретать за наличные промышленное оборудование и сырье — такие покупки оплачивались только из безналичных средств, выделенных центральным бюджетом. Прибыль, остававшуюся у госпредприятий, нельзя было обналичить. Кроме того, руководство и государственные структуры СССР тщательно следили за тем, чтобы накопление денежной наличности на срочных вкладах населения не росло слишком быстро. В этом случае деньги начинали гоняться за товарами, и товары пропадали с прилавков магазинов. В 1947 и в 1961 годах советским властям пришлось втайне подготовить и провести так называемую «денежную реформу», проще говоря обмен старых купюр на новые (обычно убирая один ноль на рублевом дензнаке). Поскольку при этом обычно не принимались к обмену деньги «из-под матраса», это позволяло государству сократить объем денег в обращении. Болезненной альтернативой могло бы стать повышение установленных государством цен[76]. Такая система госконтроля над капиталом позволяла постепенно увеличивать зарплаты и сбережения людей, но только пока росло производство и повышалась его эффективность.

Во время своего правления Брежнев долго избегал повышать цены на основные потребительские товары. Тем не менее инвестиции в военную промышленность и научные исследования не давали роста экономики и разгоняли инфляцию. Субсидии неэффективному сельскому хозяйству СССР, убытки в этой сфере и непроданные товары низкого качества обходились еще дороже, чем военные расходы. В разросшейся «теневой экономике» предприниматели-нелегалы накапливали миллиарды рублей. Доходы от продажи нефти помогали покрывать дефицит госбюджета, но и они способствовали скрытой инфляции. Горбачев получил в наследство страну с крайне проблемными финансами, но не понимал их причин и своими политическими инициативами быстро усугубил ситуацию. Запрет на алкоголь резко накалил обстановку — люди стали меньше пить, но что еще они могли купить на свою зарплату, чтобы вернуть «нал» в бюджет? Ведь качественных товаров, на которые население хотело потратить деньги, было слишком мало[77].

В начале 1987 года Рыжков предупредил коллег в Политбюро, что без ценовой реформы состояние экономики не улучшится. У советского руководства имелось два варианта: разово поднять фиксированные цены на основные продукты и товары или готовиться к целенаправленному отказу от их регулирования. Горбачев, однако, не мог решиться. Он помнил, как Хрущев подорвал свой авторитет, повысив цены в 1962 году. Это привело к забастовкам рабочих и даже мятежу. В октябре 1986 года Горбачев заявил на Политбюро: «Некоторые требуют повысить цены. На это мы не пойдем. Народ еще ничего не получил от перестройки. Материально ее не почувствовал. И если мы повысим цены… — дискредитируем перестройку»[78]. Валентин Павлов, в то время глава Государственного комитета по ценам, позже писал, что это была упущенная возможность. Горбачев, писал он в воспоминаниях, не понимал, что можно поднять оптовые цены, проходящие по безналичному расчету, при этом не повышая потребительские цены на ключевые товары. Это позволило бы убрать денежный «навес» в 40 миллиардов рублей без риска социального взрыва[79]. Как бы то ни было, в итоге экономические реформы стартовали в условиях безнадежно искаженного с брежневских времен ценообразования.

Закон о государственных предприятиях дал старт банковским реформам. С 1960-х годов впервые обсуждалась экономическая реформа, некоторые экономисты предлагали, чтобы госпредприятия получали кредиты на развитие от подконтрольных государству коммерческих банков. Заработав прибыль, предприятия возвращали бы деньги банкам с процентами. Некоторые даже считали, что это позволило бы заменить налог с оборота в качестве основного источника бюджетных доходов[80]. В 1985 году такие идеи снова стали обсуждаться. Делегация советских банкиров совершила серию поездок за рубеж для изучения мировой практики. Они побывали в банках Италии, Западной Германии, Индии, Венгрии и Югославии. В Китае ознакомились с финансированием «свободных экономических зон», а в Японии интересовались, как целевые инвестиции и плановые госкредиты направляли и модернизовали экономику. В июне 1986 года банкиры представили свои предложения Рыжкову. По их мнению, Госбанк должен был сохранять роль денежного регулятора. Однако нужны были крупные «специализированные» инвестбанки, которые бы кредитовали большие промышленные конгломераты. Меньшие по размеру «инновационные» банки под их контролем выдавали бы займы малым предприятиям в ориентированных на потребителя секторах. Автор инициативы Михаил Зотов не относился к рыночным либералам и начинал банковскую карьеру при Сталине. В своих воспоминаниях он цитировал выдержки из документа: «По нашему мнению, назрела необходимость создания в нашей стране коммерческих специализированных кредитных учреждений». Эта идея была направлена на то, чтобы сделать банки активными и непосредственными участниками экономического развития. Она очень заинтересовала Рыжкова, хотя и вызвала сопротивление министерств и ведомств. В июле 1987 года Политбюро разрешило создать четыре «специализированных» банка с функциями кредитования[81].

В мае 1988 года в экономической и финансовой системе СССР произошло еще более значительное изменение. Эксперты Рыжкова подготовили, а Политбюро утвердило закон «О кооперативах». В ленинские времена «кооперативы» рассматривались как «путь к социализму», но к 1980-м они практически перестали существовать. Вся предпринимательская энергия в стране давно ушла в теневую экономику. Рыжков хотел снова сделать кооперативы легальными и вернуть энергию предпринимательства в сферу, где государство могло ее регулировать. Идея понравилась Горбачеву. В Китае, сказал он Политбюро, кооперативам удалось всего за несколько лет накормить миллиард человек. Он рассчитывал, что то же самое произойдет в Советском Союзе. Закон, однако, содержал фатальный структурный изъян. Он поместил кооперативы и госпредприятия под одну крышу — первые могли закупаться у вторых, а вторые — открывать первые. Кооперативам и госпредприятиям также разрешалось создавать коммерческие банки, используя «излишки» прибыли одних для кредитования других.

В 1987 году советские банкиры предлагали ужесточить контроль Госбанка над общим количеством и обращением наличных и безналичных денег. Однако Рыжков и его эксперты, напротив, открыли лазейки в перегородке между двумя видами платежных средств советской финансовой системы. До сих пор неясно, как это могло произойти. Никто в советском правительстве тогда не понимал, какими тяжелыми последствиями это чревато. Запрещенные десятилетиями финансовые операции теперь законно разрешили для кооперативов и коммерческих банков. Люди, которые начали открывать кооперативы в 1988 году, мгновенно увидели новые возможности, о которых раньше могли только мечтать в теневом секторе экономики. Через семь месяцев после вступления закона в силу в стране был зарегистрирован сорок один «кооперативный» коммерческий банк. Спустя год их число в СССР выросло до 225. Эти банки проделали большую, неконтролируемую дыру в советской финансовой системе. «А что получилось у нас?» — сетовал Зотов в воспоминаниях. «Сначала очень забежали вперед на микроэкономическом уровне, что выразилось почти в тотальной либерализации банков и денежного обращения». Сталинский банкир имел в виду позднейшие реформы. На деле этот процесс начался еще в 1988 году[82].

Учредители кооперативов, кредитуемые ими же созданными банками, начали скупать товары и сырье у госпредприятий по низким госценам. Затем они перепродавали эти товары населению по гораздо более высоким рыночным ценам или, еще выгодней, экспортировали их за границу по мировым ценам, получая до пятисот и более процентов прибыли. При этом налог на прибыль кооперативов не превышал 10–13 процентов. Коммерческие банкиры из кооперативного сектора придумали еще одну чрезвычайно выгодную схему: они получали от родственных госпредприятий «помощь» в безналичном расчете и обналичивали ее, используя новые лазейки между двумя видами денежного обращения. Струи и ручейки обналиченных «новых» денег вскоре превратились в бурный поток, увеличивая денежную массу на руках у населения. К концу 1989 года ни Политбюро, ни Госбанк уже не могли заткнуть эти лазейки. Поток превратился в инфляционный потоп.

СОЦИАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ

Откуда у Горбачева возникла идея демократизировать Советский Союз? Для западных читателей, особенно американских, демократия и свобода — нечто естественное, как воздух. Но Горбачев был генеральным секретарем КПСС, а не западным либералом. Тем не менее он решился на масштабную политическую либерализацию одновременно с радикальными экономическими реформами. Даже много лет спустя его биограф Уильям Таубман не мог скрыть своего изумления: «С чего он взял, что за несколько коротких лет сумеет победить многовековые политические, экономические и социальные привычки, укорененные в России: царский авторитаризм, переродившийся в советский тоталитаризм… минимальный опыт гражданской активности, в частности, отсутствие культуры компромисса и консенсуса, традиции демократической самоорганизации и реального верховенства закона?»[83]

Горбачев вырос в обществе, в котором образованное меньшинство всегда тайно жаждало свободы от деспотического государства. Почти два столетия интеллигенция мечтала о конституции и правах человека. Большевики и Сталин обратили эти мечтания в кровавую карикатуру, но не смогли полностью их убить или игнорировать. Советская Конституция 1936 года официально гарантировала «социалистическую демократию», «свободу» слова, совести и другие гражданские права. В 1948 году Советский Союз ратифицировал Всеобщую декларацию прав человека ООН. В августе 1975 года Брежнев подписал Хельсинкский заключительный акт, а в 1977-м его положения вошли в обновленную Конституцию СССР. Разумеется, тогда в Светском Союзе никто и не думал воспринимать это всерьез[84]. Человек с такими мыслями мог заинтересовать КГБ и быть принудительно направлен на психиатрическое лечение. Тем не менее понятия «социализм» и «демократия» продолжали восприниматься как пара, это проникло в массовое сознание и закрепилось там как некий идеал будущего. Группа молодых интеллектуалов в Москве в подпольном теоретическом журнале пришла к выводу, что именно «социалистическая демократия», а не либеральная демократия — единственный лозунг, на который откликнется большинство советского населения[85].

Затем появился Горбачев. Связанный с интеллигенцией со студенческих лет, он разделял мечты о политических свободах. Собственные представления о необходимости «демократического социализма» у Горбачева, видимо, появились после бесед с чешским другом Зденеком Млынаржем, коммунистом-реформатором, который активно участвовал в событиях «Пражской весны» 1968 года. Это было время социалистической романтики, когда физик-ядерщик Андрей Сахаров стал правозащитником и заявил на весь мир о взаимосвязи экономического прогресса, гуманизма и интеллектуальной свободы. Для Горбачева было естественно признавать то, что Андропов отвергал — советский народ должен иметь право голоса в делах страны, без «демократического социализма» люди останутся отчужденными от продуктов своего труда и станут вести себя как крепостные, экономическая модернизация будет невозможна. Записка Яковлева 1985 года не выходила у Горбачева из головы. Раиса, с ее социологическими интересами, вероятно, тоже поддерживала стремление мужа освободить советское общество. Оба питали страсть к теории и любили обсуждать вопросы философии и истории во время своих долгих прогулок и отпусков.

В августе 1987 года Горбачев посвятил теоретизированию весь свой летний отпуск в Крыму. На даче, где прежде Брежнев с приближенными играли в домино, выпивали и обменивались старыми анекдотами, Горбачев читал Ленина и открыл для себя «молодого Маркса» — его «Экономическо-философские рукописи 1844 года». С конца 1950-х годов эти тексты Маркса были подняты на щит западными марксистами, а позже будоражили умы советских философов и социологов антисталинского направления. В Крыму Горбачев переписывался с ведущими академиками страны, давал задания академическим институтам. Формальным поводом послужило предложение американского издательства написать книгу о перестройке. Вместо того чтобы поручить задачу «литературным неграм», Горбачев сам с удовольствием погрузился в процесс. Он диктовал один за другим варианты глав своему помощнику Анатолию Черняеву, который к тому времени стал его негласным спичрайтером. Книга получила название «Перестройка: Новое мышление для нашей страны и для всего мира». Чтобы ее закончить, Горбачев даже отпуск продлил на неделю. Советский лидер хотел, чтобы его «революция» получила теоретическое и международное значение, как за семь десятилетий до него это удалось сделать Ленину[86].

Генсек также углубился в книги и документы об истоках сталинизма. Одним из стимулов была подготовка к празднованию 70-летия большевистской революции в ноябре 1987 года. В июле, перед отпуском в Крыму, Горбачев раздал коллегам в Политбюро извлеченные из архивов материалы о преступлениях Сталина. Это была подборка, подготовленная еще по приказу Хрущева в 1961–1962 годах. Горбачев, в результате своей «ссылки» в ставропольской глуши, сохранил взгляды на советскую историю, характерные для партийной интеллигенции конца шестидесятых. По словам Черняева, он все еще верил, что если бы Ленин умер не в 1924-м, а хотя бы десятью годами позже, социализм в СССР пошел бы по хорошему пути (в отличие от сталинского)[87]. Теперь, в 1987 году, когда Горбачев имел доступ ко всей нужной информации, он взялся за историческую тематику с утроенной энергией. Искал ответы на волнующие его вопросы. Что обусловило приход Сталина и его преступления? Какой «сбой» в ленинском плане привел к тирании и массовым убийствам? Как избежать подобных трагедий в будущем? Это были все те же проблемы, которыми мучилась молодая советская интеллигенция поколения Горбачева двадцать-тридцать лет назад.

Книги, особенно переводы западных исследований, сыграли роль идеологического динамита и произвели громадное впечатление на Горбачева. Он делился мыслями с узким кругом коллег — ему хотелось изменить «всю систему» — от экономики до образа мыслей. «Я пойду далеко, очень далеко», — записал его слова Черняев. Самой крупной находкой Горбачева была теоретическая формула: «Больше социализма — больше демократии»[88].

Вместо того чтобы подобно Хрущеву произносить речи о преступлениях Сталина, Горбачев решил демонтировать построенную им систему управления. С этой целью в июне 1988 года он собрал специальную партийную конференцию. Предыдущая была созвана Сталиным в феврале 1941 года, чтобы обсудить приготовления к неизбежной войне. У Горбачева было не менее срочное дело. Для подготовки своего доклада он опять обратился к самым близким советникам. В их число вошли эксперт по «демократическому социализму» Яковлев, Георгий Шахназаров, Анатолий Черняев, экономисты Вадим Медведев и Степан Ситарян. Также в команде оказались два старых друга Михаила и Раисы с университетских времен — юрист Анатолий Лукьянов и философ Иван Фролов. Валерий Болдин, бывший журналист и личный помощник Горбачевых, отвечал за организационные вопросы. Рабочая группа получила десятки экспертных докладов и записок от ведущих академических институтов в Москве. Для настроенной по-реформаторски партийной интеллигенции пробил час, которого она ждала десятилетиями. Работа над политическими реформами стартовала в начале 1988-го и продолжалась весь год.

Как выяснилось, к моменту начала этой работы Горбачев уже имел собственное представление о концепции конституционных реформ. В конституционных и правовых вопросах, в отличие от экономических и финансовых, советский лидер чувствовал себя уверенно. По воспоминаниям Медведева, Горбачев намеревался «превратить Советы в постоянно действующие органы управления»[89]. Советы возникли как прямая форма народного правления, их съезд в Петрограде был тем органом, от имени которого Ленин и партия большевиков захватили власть в России в 1917 году. Идея Горбачева поражала своим размахом: вернуть российский коммунизм на исходную точку его прихода к власти и перенаправить великий эксперимент в демократическое русло. Отправным моментом политических реформ должны были стать всенародные состязательные выборы народных депутатов на съезд. Этот орган, в котором должно было заседать 2250 человек, не имел мировых аналогов. Съезд должен был представлять все национальные республики и этнические автономии Советского Союза, все группы населения и все основные общественные и политические институты. Он облекался верховной властью: правом изменять конституцию, назначать правительство и выбирать из своей среды постоянное законодательное собрание — Верховный Совет. Сходную модель правления предлагала первая большевистская конституция, одобренная Лениным. Подобный конституционный пересмотр политических структур предстояло повторить на всех уровнях — республиканском, региональном и местном. Горбачев до последнего держал коллег по Политбюро в неведении относительно своих политических преобразований, единственным исключением был Яковлев. Генсек понимал, что его идеи могут вызвать возражения и шок у некоторых из них. Новый конституционный порядок означал конец абсолютной власти Политбюро и партийного аппарата.

В окружении Горбачева некоторые сочли новый политический строй громоздким и, по сути, не способным править страной. Яковлев и Черняев выступали за сильную президентскую систему, Медведев — за парламентскую, при которой партия большинства формирует правительство, а лидер партии возглавляет государство. Горбачев, обязанный своей громадной властью партийной диктатуре, не хотел создавать органы сильной исполнительной власти. Он отказался вернуться к системе исполнительных комитетов, опираясь на которые правили Ленин и большевики. Горбачев хотел, оставаясь генсеком партии, стать председателем реформированного Верховного Совета. «У Горбачева представления уже прочно сложились, и повернуть его было трудно или скорее всего невозможно», — вспоминал Медведев[90].

Эти подходы противоречили всей российской и советской практике государственного правления. Если бы в тот момент Горбачев предложил создать более сильную исполнительную власть вместо Политбюро — легитимную и делегированную новыми представительными собраниями, — у него не возникло бы проблем. Никто не мог помешать советскому лидеру совместить два поста — генсека и главы какого-нибудь Верховного исполнительного комитета СССР. Некоторые историки утверждают, что Горбачев хотел иметь наделенный всеми полномочиями законодательный орган, которым бы он уравновешивал могущественный партийный аппарат. Что бы ни двигало Горбачевым, заявленная цель — отдать «всю власть Советам» — стала его принципиальной политической ошибкой. То, что в период коренных реформ на вершине политической системы поставили суперпарламент, оказалось делом рискованным и непрактичным. Советы, что десятилетиями лишь ставили печати на решениях Политбюро, внезапно обрели законодательные и исполнительные функции, большие, чем могли освоить. Кроме того, Горбачев не учел, как мощный выброс популистской энергии после десятилетий диктатуры может породить его политические преобразования. Рыжков вспоминал, что горбачевские конституционные реформы застали его и других членов Политбюро врасплох. Не обладая никаким иным опытом, кроме командного, они не могли предвидеть последствий таких изменений, а когда поняли, было слишком поздно. Двухуровневая система советского парламентаризма сделала СССР неуправляемым. А после распада Союза она же поставила Россию на грань краха, ввергла ее в конституционный кризис. Только насильственная отмена горбачевской системы Советов Борисом Ельциным в октябре 1993 года дала возможность стабилизировать конституционный порядок[91].

Подготовка к политическим реформам проявила новые черты в поведении и личности Горбачева. В 1988 году в его голосе появились нотки самоуверенности. Громадная власть не могла не вскружить ему голову, несмотря на его, по словам Черняева, «природный демократизм». Он купался во внимании мировых СМИ во время частых поездок за границу, где встречался на высшем уровне с президентом США Рональдом Рейганом, британским премьером Маргарет Тэтчер, президентом Франции Франсуа Миттераном и другими западными лидерами. Горбачев уже ставил себя на голову выше — интеллектуально и политически — своих коллег по Политбюро. В разговорах с Черняевым он корил их за «философское убожество» и «недостаток культуры». Даже трудолюбивый Рыжков раздражал его постоянными жалобами и растущим унынием по поводу дел в экономике. Изменился характер дискуссий в Политбюро, где Горбачев председательствовал. «Он действительно нуждался в совете и мнении других, но лишь в той мере, в какой это позволяло ему заставить [остальных] следовать его позиции и идее», — вспоминал член Политбюро Виталий Воротников. У Горбачева проявилась еще одна специфическая черта: он часто не заканчивал споры выбором конкретных действий. Это создавало видимость поиска консенсуса и оставляло возможность пойти на попятную при слишком активных возражениях. Горбачев был «постоянно готов уклоняться, балансировать, принимать решение в зависимости от ситуации»[92]. Он гордился этим качеством. «Ленин тоже называл себя оппортунистом ради спасения революции», — говорил он Черняеву в августе 1988 года[93]. Самоуверенность, переходящая в самонадеянность, помогла Горбачеву провести серию радикальных политических и экономических реформ, минуя скептическое большинство в Политбюро и все более встревоженных партийных боссов на местах.

Ключевым политическим моментом в грандиозном замысле Горбачева стала специальная партийная конференция в конце июня 1988 года. В Кремле собрались около 4500 делегатов. Горбачеву требовалось, чтобы они одобрили его радикальный курс, и он в этом замечательно преуспел. На конференции, которую транслировали по телевидению на всю страну, делегаты приняли резолюцию «О демократизации советского общества и реформе политической системы». Участники конференции также проголосовали за внесение изменений в конституцию СССР, касающихся создания новой политической системы к осени 1989 года. Ее предстояло внедрить до конца срока полномочий прежнего, карманного Верховного Совета. Однако Горбачев чувствовал, что большинство делегатов конференции не поддержат весь пакет реформ. Он не ошибался — большинству хотелось перемен, но никто и представить не мог, что генсек идет на слом политической системы целиком. В самом конце конференции, после четырех дней докладов и выступлений, почти как бы между делом Горбачев вынес на голосование предложение поручить Политбюро провести до конца года реорганизацию партийного аппарата. Предложение одобрили, что дало Горбачеву практически неограниченный мандат. Позже он характеризовал этот момент, как «начало подлинной перестройки»[94]. Спустя годы Эдуард Шеварднадзе сформулировал это так: Горбачев искусно «использовал сталинские властные методы для демонтажа сталинской системы»[95].

После конференции Горбачев отправился в длительный отпуск в Крым, где вблизи Фороса для него построили роскошный особняк. Сопровождавший его Черняев поражался великолепию виллы, так не соответствовавшей образу бескорыстного реформатора-ленинца: «Зачем это ему? Слухи не только в Крыму, но и в Москве: стоило то ли 189 млн, то ли около того… Плюс целая армия охраны и обслуги». Помощник видел, что по сравнению с предыдущим летним отпуском Горбачев изменился. Он уже «не разговаривал запросто», и когда Черняев пытался дополнить его мысли, Горбачев тут перебивал и довольно безапелляционно излагал свое, давая понять, что на этом дискуссия закончена. Как и в предыдущий отпуск, Горбачев занимался на отдыхе теоретическими и историческими исследованиями, продолжил изучать материалы дискуссий среди большевиков после смерти Ленина. Он начал диктовать помощнику брошюру об эволюции понятия «социализм» от Маркса до наших дней. «Теперь мозги разбрелись настолько, — сетовал он, что уже никто не знает, где социализм, где нет, и вообще что это такое». Черняев заметил, что довольно быстро генсек запутался в своих построениях. В то же время он не хотел признавать, что социализм по-ленински уже не давал ему руководства к действию[96].

Некоторые историки предполагали, что в 1988 году генсек стал торопиться с политическими реформами, потому что опасался внутрипартийного переворота. Как известно, заговор против Хрущева в октябре 1964 года созрел, когда тот отдыхал в Пицунде. Уильям Таубман в биографии Горбачева опровергает эти домыслы. На самом деле советский лидер считал, что его курс выводит партию из ступора и делает ее вновь тем живым организмом, который он видел в большевистских документах 1920-х годов. Его совершенно не пугало, что в партии началась политическая борьба. В своих беседах с помощниками Горбачев говорил о «левом уклоне», к которому он относил Бориса Ельцина. Этот человек появился в высшем эшелоне власти в декабре 1985 по протекции Егора Лигачева. Бывший партийный руководитель Свердловской области, Ельцин был фактически политическим близнецом Горбачева. Он родился в 1931 году в уральской деревне Бутка в крепкой крестьянской семье. В коллективизацию дед и отец были «раскулачены» и сосланы. Ельцин вступил в партию и сделал карьеру на индустриальном Урале. Крестьянский парень оказался хорошим организатором, обладал прекрасной памятью, а также сильной волей и не меньшим упрямством. Как и Горбачев, он стал отличным семьянином, работал не за страх, а за совесть и не был подвержен коррупции. В остальном, однако, Ельцин и Горбачев были антиподами. Ельцина часто видели на волейбольной площадке, а не в библиотеке с трудами Маркса или Ленина. Учеба в уральском политехническом институте дала Ельцину знания, но культурный кругозор его остался невелик и несравним с московской «шлифовкой» Горбачева. Ельцин чувствовал себя среди простых людей как рыба в воде и не знал, как вести себя в кругу интеллигенции. Его прямой, суровый и резкий характер был контрастом горбачевскому южному темпераменту, обходительности и обаянию. Своим возвышением Ельцин был обязан не удачным знакомствам и протекции, а тяжелой управленческой работе на гигантских промышленных предприятиях Урала. В глубине души он считал, что Горбачев стоит ниже его по заслугам и не имеет права им командовать. Однако, в отличие от Горбачева, он плохо ориентировался в бесконечных и запутанных коридорах Старой Площади, где располагался центральный партийный аппарат.

Между тем его, коренного уральца, вызвали в Москву и назначили главой партийной организации столицы. Горбачев дал Ельцину задание повторить подвиг Геракла: очистить «авгиевы конюшни» Москвы от коррупции. Чистка столичной мафии началась еще при Андропове, и Ельцин продолжил ее с удвоенным рвением — он увольнял продажных чиновников, устраивал внезапные проверки в магазинах и даже находил время для приема москвичей с их жалобами и просьбами. Это снискало ему мгновенную славу среди простых людей и ненависть аппаратчиков, которые всеми силами саботировали его действия. Наина Иосифовна, жена Ельцина, вспоминала, что они с мужем чувствовали себя в Москве затравленными и в полной изоляции[97].

Ельцинская «левая» атака на перестройку произошла в октябре 1987 года на Пленуме ЦК КПСС. За месяц до этого он в состоянии стресса подал Горбачеву заявление об уходе. Генсек заявление проигнорировал, и тогда Ельцин решил, что сделает это прямо на Пленуме. Перестройка, заявил заикающийся в сильнейшем волнении Ельцин, буксует, и виноваты в этом партийные аппаратчики, прежде всего Лигачев. У Горбачева были свои планы: на Пленуме он впервые выступил с серьезной критикой Сталина и обозначил перспективу идеологических и политических перемен. Неожиданный демарш Ельцина «смазал» исторический эффект, на который рассчитывал генсек. Вместо обсуждения его доклада участники Пленума яростно накинулись на самозванного критика. Выступающие, как по команде, один за другим клеймили Ельцина за вопиющее нарушение партийной субординации и дисциплины. После этой унизительной процедуры Пленум проголосовал за его исключение из кандидатов в Политбюро. По Москве поползли слухи, что Ельцин — «народный защитник», который взбунтовался «против начальства» и был за это наказан. На самом деле уральский «бунтарь» испытал серьезный нервный срыв[98].

В брежневские времена диссидента из Политбюро отослали бы от греха подальше, возможно, послом в одну из стран Африки или Центральной Америки. Шахназаров вспоминал, что некоторые в окружении Горбачева призывали избавиться от Ельцина именно таким образом, но генсек категорически отказался. Вместо этого Горбачев отправил Ельцина на лечение в партийную больницу, где врачи использовали мощные препараты, как в психиатрической лечебнице, чтобы привести его в чувство. Ельцин этого никогда не забудет и не простит Горбачеву и его окружению. Впоследствии он оправился от своего срыва. На партийной конференции в июне 1988 года Ельцин смиренно попросил прощения. Правда, упрямый уралец снова скатился «влево» и снова раскритиковал горбачевскую перестройку за непоследовательность и недостаток ленинской принципиальности. Так он умудрился почти сорвать второе важнейшее горбачевское мероприятие. В ноябре того же года Ельцин выступил в Высшей комсомольской школе в Москве с лекцией о необходимости многопартийной системы и конкурентных президентских выборов. Записи лекции мгновенно разошлись по стране. В столице и российских регионах Ельцин явно перехватил у советского лидера славу главного борца с прежними порядками[99].

«Справа», согласно классификации Горбачева, был секретарь ЦК КПСС Егор Лигачев — принципиальный и несгибаемый борец с пьянством, коррупцией и чистотой партийных рядов и норм. Лигачев славился «чисткой» провинциальных кадров партии, но при этом стоял горой за интересы жителей бедных и аграрных регионов России — как он их понимал. Рыжков и его команда в Совмине и Госплане терпеть не могли Лигачева. Для них он олицетворял партийное вмешательство в их работу. Московская интеллигенция невзлюбила Лигачева как олицетворение андроповского, а то и сталинского стиля, поборника идеологической цензуры. Либеральные умы подозревали его в покровительстве русскому черносотенному национализму и безосновательно считали его сталинистом. Черняев под влиянием этих толков призывал Горбачева убрать Лигачева. «Ситуация напоминает 1922 год. Вы — в положении Ленина, он — в положении генсека, практически с теми же функциями, что тогда у Сталина», — писал он, имея в виду письмо Ленина съезду с предложением сместить Сталина[100]. Сравнение было абсурдным — Лигачев был не политическим интриганом-тираном, а догматичной и верной «рабочей лошадкой» партии. Это был твердый приверженец консервативного реформизма в стиле Андропова.

Лигачев потерял пост второго лица в Политбюро в марте 1988 года, через пять месяцев после исключения Ельцина. Журналисты из «Советской России», идеологи русского национализма, прислали Лигачеву статью, якобы основанную на письме профессора химии Ленинградского университета Нины Андреевой. В тексте — грубом перепеве сталинских идеологических кампаний — осуждались «ревизионисты» в советских СМИ, которые использовали гласность для «очернения» советской истории. Лигачев одобрил статью, и газета опубликовала ее — в партийном аппарате мгновенно разнесся слух, что это, по сути, новая утвержденная партией директива для идеологических кадров. Эпизод, пожалуй, был последним шансом для консерваторов повернуть советские реформы в русло, намеченное Андроповым. «Дело Нины Андреевой» взбудоражило московскую интеллигенцию; западные журналисты даже писали, что перестройке пришел конец. Горбачев в это время был за рубежом. Но когда вернулся, был в ярости. В его планах перестройки публичное обсуждение прошлого, а также поддержка свободомыслящей интеллигенции были важными этапами подготовки будущих политических реформ. При содействии Яковлева он легко покончил с консервативным «мятежом». Лигачева и его сторонников в Политбюро, которые поспешили похвалить статью, поставили на место и усмирили. Яковлев сменил Лигачева на посту главного партийного идеолога, отвечающего за телевидение и печать. Гласность, которую еще несколько дней назад собирались хоронить, стала набирать обороты семимильными шагами[101].

Основной угрозой для Горбачева осенью 1988 года был не заговор партийных элит, а все более очевидный провал его экономических реформ. Экономика не росла, а перебои в работе производственных линий и цепочек поставок становились серьезнее. Жилищное строительство замедлилось. Магазины в большинстве советских городов, даже в Москве, стали пустее, чем прежде, а очереди перед ними выстраивались все длиннее. В начале сентября 1988 года, находясь в Крыму, Горбачев отправился на экскурсию в Севастополь. Его окружила толпа местных жителей, которые жаловались на нехватку жилья, невыплату пенсии и так далее. Горбачев провел с ними три с половиной часа. Наконец он воскликнул: «Я что вам, царь? Или Сталин?» Он явно разочаровывался в советских людях, как и они — в нем. Горбачев хотел, чтоб люди сами выбирали своих представителей, решали местные проблемы и оставили его в покое, чтобы он мог заниматься вопросами большой теории. Он также злился на региональных партийных чиновников. «Он очень обеспокоен, — записал в дневнике Черняев. — [Партийный] аппарат понял, что дни его сочтены… и выключил старый механизм административной системы». Возможно, партийные чиновники решили бойкотировать перестройку, лишь бы «доказать, что все это безумная горбачевская авантюра»[102].

В этот момент сам Горбачев, имея мандат партконференции на реформы, по сути, спланировал конституционный переворот против партии. Во время отпуска в Крыму он единолично решил перекроить и урезать центральный партийный аппарат, оставив только «революционных приверженцев перестройки», которые могли бы помочь ему управлять процессом в будущем. В течение года будет уволено от 800 до 900 тысяч партийных чиновников — крупнейшая чистка со времен Сталина, хотя на этот раз бескровная. Черняев первым увидел проект предложений Горбачева и пришел в восхищение. По возвращении из Крыма Горбачев изложил предложения проекта другим помощникам. Двенадцать из двадцати отделов центрального аппарата партии, политического мозга всей экономической системы СССР, подлежали расформированию. 8 сентября 1988 года послушное воле Горбачева Политбюро одобрило его программу. Лигачев еще пытался настаивать, что партия должна продолжать контролировать процесс перестройки, но не осмелился критиковать любимое детище генсека. Когда Виталий Воротников спросил, кто сможет взять на себя бремя управления, если партия от него откажется, Горбачев уклонился от ответа. Следующие две недели он провел в беседах со старыми членами ЦК, которых лично вызывал к себе и одного за другим убеждал принять почетную отставку[103].

Достигнув политических целей в Политбюро, Горбачев отправился в Красноярский край в Центральной Сибири. Он осмотрел промышленные объекты на огромной территории — размером с Францию и Испанию, вместе взятые, посетил заводы по производству никеля, молибдена и платины. Гигантские предприятия демонстрировали низкую эффективность, их рабочие страдали от нехватки жилья и перебоев с продовольствием, а также от техногенных экологических катастроф. Поездка укрепила Горбачева во мнении, что главная причина бед — партийное управление экономикой. На встрече в Норильске с рабочими крупнейшего в мире завода по выпуску никеля он призвал их избрать руководителей, которые им нравятся и которым они доверяют. Но при этом Горбачев хотел призвать воздержаться от эксцессов и привел пример: один рабочий, по его словам, прислал ему письмо с предложением дать команду «Огонь по штабам!» Это был лозунг Мао Цзэдуна во время Культурной революции. Внезапно публика восторженно заревела: «Правильно!» Горбачев, оторопев от такого настроя толпы, ответил, что повторение опыта Китая чревато катастрофой. Он вернулся в Москву, убежденный, что начинать политическую реформу нужно как можно скорее. Только откровенное обсуждение со съездом проблем Советского Союза позволило бы направить растущий накал народного недовольства в конструктивное русло[104].

30 сентября после получасового обсуждения Пленум ЦК КПСС утвердил все политические реформы без возражений. После небольшой дискуссии делегаты одобрили желание Горбачева возглавить будущий Верховный Совет, оставаясь при этом лидером партии. Таким образом партийная элита дала зеленый свет самой радикальной смене политического режима со времен Сталина[105].

Горбачевские реформы 1987–1988 годов стали результатом провала предыдущих преобразований, разочарования «шестидесятников» в партийно-государственной бюрократии и идеологических мечтаний небольшой части партийных аппаратчиков-реформаторов. Однако Горбачев допустил исторический просчет. В конце 1988 года он приступил к демонтажу партийного аппарата, единственного инструмента, способного удержать под контролем реформы и всю страну. Его диагноз оказался неверным. Партийная бюрократия, которую он рассматривал как главное препятствие на пути модернизации и оживления советского социалистического проекта, предпочитала консервативные и поэтапные реформы, оставаясь при этом послушным инструментом в руках лидера страны. Ошибочная децентрализация экономики наряду с другими промахами внесла сумятицу в экономику и финансы. Более того, «демократический социализм», как и предостерегал Андропов, был крайне опасным экспериментом в стране, никогда не знавшей демократического правления. Перестройка, какой ее замыслил Горбачев, не могла преуспеть. Напротив, она ввергла Советский Союз в экономический хаос и сделала его мишенью политического популизма и национализма.

Глава 2

Освобождение

Опыт учит, что наиболее опасный момент для плохого правительства — это обычно тот, когда начинаются реформы… Зло, которое терпеливо сносилось как неизбежное, кажется нестерпимым, едва лишь приходит мысль от него избавиться.

Алексис де Токвиль.

Старый порядок и Революция, 1856

ГЛОБАЛЬНАЯ МИССИЯ

7 декабря 1988 года Горбачев выступил на Генассамблее ООН в Нью-Йорке, чтобы объявить о намерении вывести полмиллиона советских военных из стран Восточной Европы. Он также заявил об освобождении почти всех политических заключенных. Но главной сенсацией стало изложенное в речи новое мировоззрение. Горбачев предложил мировой порядок, основанный на «общечеловеческих интересах» сотрудничества и интеграции. Это означало отказ от противостояния Советского Союза и США и их союзников, а также от марксистско-ленинского мировоззрения, построенного на «классовой борьбе» и неизбежности победы коммунизма. Генсек призвал отказаться от любой формы применения силы в международных делах. По сути, глава СССР предложил западным государствам прекратить холодную войну и выразил готовность вступить во все международные организации, созданные США и его союзниками. Черняев, основной составитель речи Горбачева в ООН, считал выступление не только идеологической революцией, но и возможным прощанием «со статусом мировой сверхдержавы»[106].

Речь Горбачева была развитием того, что он с 1986 года называл «новым политическим мышлением». Она стала воплощением и самонадеянности человека, считавшего себя революционером ленинского масштаба, и удивительного идеализма, и категорического неприятия военной конфронтации. В сравнении с циничной сталинской «реальной политикой», хрущевским балансированием на грани войны и брежневской «разрядкой с позиции силы» речь Горбачева была фантастическим разрывом с логикой холодной войны. Это была не хитроумная маскировка вынужденного советского отступления, не геополитический маневр, как утверждали многие на Западе, а осознанный выбор в пользу нового мировоззрения, отвергающего и марксизм-ленинизм, и опору на советскую геополитическую мощь. Такой масштабной заявки на новизну история международной политики не знала, пожалуй, с тех пор, как президент США Вудро Вильсон провозгласил знаменитые четырнадцать принципов в конце Первой мировой войны. Именно это мировоззрение сделало Горбачева, а не Рональда Рейгана и других западных руководителей, по-настоящему ключевой фигурой в прекращении холодной войны.[107]

С начала 1986 года кремлевский лидер работал над тем, чтобы покончить с ядерным противостоянием СССР и Соединенных Штатов и тем самым уменьшить страшную угрозу, исходящую от ядерного оружия. Чернобыльская авария неожиданно сделала эту задачу приоритетной. После того как Горбачев полностью осознал значение катастрофы на АЭС, он предложил Рейгану внеплановую встречу в верхах, в исландской столице Рейкьявике. Встреча состоялась в октябре 1986-го. Горбачев удивил американского президента и его советников, предложив сократить половину советского стратегического ядерного арсенала в обмен на пропорциональные американские сокращения и запрет программы СОИ. Тогда же Горбачев стал понуждать советских военных отказаться от доктрины упреждающего ядерного удара и перейти к принципу «стратегической достаточности»[108].

Чтобы остановить гонку ядерных вооружений, считал Горбачев, важно пойти на численные сокращения носителей ядерного оружия. Как и Андропов, генсек понимал, что Советский Союз невозможно модернизировать в условиях конфронтации с Западом. Первый проект «нового мышления» генсек озвучил на встрече с коллегией высших советских дипломатов в МИДе в мае 1986 года. Его основная мысль заключалась в том, что администрация Рейгана пытается истощить СССР в затратной гонке вооружений. «Советская внешняя политика, — убеждал Горбачев, — должна облегчить бремя военных расходов, сделать все, что в ее силах, чтобы ослабить тиски расходов на оборону»[109]. В разговорах в Политбюро, Совете обороны и с главами зарубежных держав советский лидер многократно высказывал озабоченность по поводу американского намерения «измотать СССР» новой гонкой вооружений. Он говорил, что пора перестать гнаться за паритетом с США и что нужно сосредоточиться на внутренних реформах. В 1987 году Горбачев и Рыжков впервые обязали руководителей советской военной промышленности начать «конверсию» — переориентацию части производственных мощностей с военной продукции на производство потребительских товаров[110].

Однако американское силовое давление на СССР продолжало сковывать советских реформаторов. Администрация Рейгана отличалась от прошлых администраций тем, что хотела вернуться на позиции силы, стремилась как можно больнее ущемить экономику и финансы СССР. Программа СОИ, в случае ее реализации, означала бы конец ядерной стабильности и опасную возможность нанесения первого удара. Эксперты и руководители подразделений и институтов советского военно-промышленного комплекса (ВПК) предлагали выделить дополнительные миллиарды из бюджета на нейтрализацию американской угрозы. Кроме того, из-за американских санкций доступ СССР к научно-технологическим ресурсам передовых западных стран был даже более ограничен, чем в 1960-е годы, до разрядки. Американское правительство контролировало советский импорт технологий с помощью Координационного комитета по многостороннему экспортному контролю (КОКОМ), куда входили Канада, страны Западной Европы, Япония и другие союзники США. Администрация Рейгана пыталась блокировать поставки в СССР западного оборудования для завершения постройки трубопровода, который мог доставлять советскую нефть из Западной Сибири в Западную Европу. В 1987 году, когда японская корпорация Sonyba согласилась продать Москве современные компьютеры, Вашингтон заставил японцев аннулировать уже подписанный контракт[111].

Первым практическим шагом по отходу от силовой дипломатии стало назначение Горбачевым в июле 1985 года Эдуарда Шеварднадзе на должность министра иностранных дел СССР вместо Андрея Громыко. Старше Горбачева на три года, партийный руководитель Грузии был еще одним молодым амбициозным комсомольцем, который обратился в коммуниста-реформатора. Как и Горбачев, Шеварднадзе прошел через школу коммунистического идеализма 1950-х годов (с поправкой на грузинский национализм) и испытал разочарование в 1970-х. Он сделал карьеру на обещаниях Москве побороть коррупцию в Грузии и на безудержной лести в адрес Брежнева. Так и не преуспев в первом, он, скорее всего, стремился компенсировать второе. Шеварднадзе взял на себя несколько важнейших функций: претворял в жизнь идеи горбачевского «нового мышления», создавал за рубежом новый приветливый образ советской дипломатии и служил громоотводом для военных, которые так и не смогли принять горбачевское новое видение мира.

Тем не менее статус главного переговорщика на мировой арене Горбачев оставил себе. У него возникли доверительные отношения с западными лидерами — с социалистами Франсуа Миттераном и главой Испании Фелипе Гонсалесом, с премьер-министром Италии Джулио Андреотти, с консервативной Маргарет Тэтчер из Великобритании и, после периода отчуждения, с Рональдом Рейганом и канцлером ФРГ Гельмутом Колем. Встречам с зарубежными руководителями придавали особое значение все предшественники Горбачева. Хрущеву казалось, что так он узнает окружающий мир и узнает у капиталистов, как лучше их победить и построить социализм. Брежнев делал это в роли миротворца и использовал «дружбу» с великими лидерами для укрепления своего авторитета дома. Для Горбачева отношения с иностранными, прежде всего с западными лидерами, стали культурной и психологической необходимостью. Один российский ученый так объяснял тягу советских людей ко всему западному: «Для всех советских людей, в том числе и для партийной верхушки, Запад всегда был предметом вожделения. Поездки на Запад были важнейшим статусным символом. Тут ничего нельзя поделать — это “в крови”, в культуре»[112]. Горбачеву, однако, нужны были встречи в верхах для гораздо большего: он нуждался в интеллектуальном общении с западными лидерами и любил «обкатывать» на них свои реформаторские задумки. Именно во время частых поездок на Запад в разговорах с его ведущими политиками в голове Горбачева достраивались мысли о том, как изменить Советский Союз.

Лидер страны с буксовавшей экономикой по логике вещей должен был брать с собой в поездки на Запад экономистов, плановиков, директоров военных предприятий, банкиров и других технократов. Между тем в огромную свиту Горбачева входили преимущественно пропагандисты, журналисты, социологи, писатели, театральные режиссеры, кинематографисты и другие деятели культуры. Большинство из них разделяли удивление, восхищение и зависть ко всему западному. Их задача состояла в том, чтобы помочь генсеку показать «новое лицо» социализма в СССР. При этом, однако, в глубине души многие из них считали, что «настоящий социализм», который искал Горбачев, уже построен в западных обществах.

Горбачев начал цитировать на заседаниях Политбюро мнения западных лидеров, как бы учитывая их «голоса» в обсуждении. Часто ссылаясь на западных обозревателей, он делал и их участниками дискуссий о характере и масштабах советских реформ. Выступая в Политбюро, Горбачев, которому помогали Яковлев, Шеварднадзе и Медведев, цитировал «Нью-Йорк Таймс», «Файнэншл Таймс», «Экономист» и другие крупные западные издания, основанные на идеях либерального капитализма. Таким образом советский лидер наращивал свою власть над течением мыслей в Политбюро, изыскивал новые формулы и аргументы, привносил свежую лексику и интонацию — преодолевая сильный, но безгласный скептицизм в Политбюро. Эта практика открыла дорогу терминам и понятиям, которые раньше не использовались на советской вершине власти. Оказалось, что Советский Союз можно было считать «империей», в обиход вошли слова «плюрализм», «кризис социализма», «тоталитаризм» и «сталинизм» — из языка противников советского строя. Лексикон западных СМИ, а также воспитанных на западной литературе советских журналистов, социологов и писателей постепенно вытеснял советско-партийный словарь.

Мировоззрение Горбачева сформировалось на ленинских идеях и истории первых лет советской внешней политики. Обсуждая внешнюю политику в Политбюро и среди окружения в первые два года после прихода к власти, генсек говорил о необходимости «Брест-Литовска». Что он имел в виду? В этом городке на бывшей границе Российской империи большевистское правительство в марте 1918 года подписало унизительный договор о мире с кайзеровской Германией. Благодаря этому Ленин выиграл время для упрочения большевистской диктатуры — в обмен на громадные территориальные потери. Брест-Литовск стал метафорой всей советской внешней политики, примером того, как ленинский гений спас социалистический проект, совершив тактическое отступление во имя великого замысла. Горбачев использовал метафору, чтобы доказать необходимость такого же внешнеполитического маневра во имя реформирования социализма. Однако очень скоро выяснилось, что в его понимании этот маневр выходил далеко за рамки геополитических уступок. Горбачев хотел предложить противникам то, что они, по его мнению, не могли отвергнуть — совместное строительство нового миропорядка, основанного на «общих интересах» и «общечеловеческих ценностях». Вместо сталинской политики жесткого силового реализма и баланса сил советский лидер поставил в основу своей доктрины принципы универсальной морали и призвал идеалистов всех стран объединиться. Своей речью на Генассамблее ООН Горбачев синхронизировал предложение о перестройке миропорядка с началом экономических и политических реформ в СССР.

Горбачев не уточнял, по крайней мере, публично, каким будет будущее Восточной Европы. Он отлично знал, что страны региона, собранные сталинской железной волей в единый военно-политический блок, все больше подпадали под влияние Запада в экономике и финансах. Горбачев и другие реформаторы его круга винили в этом советскую политику предыдущих десятилетий. Они считали, что ввод советских войск в Чехословакию в 1968 году помешал назревшему эксперименту по демократизации социализма не только в Праге, но и в СССР и других соцстранах. С учетом этого исторического урока Горбачев подвел принципиальную черту под прошлым: Советский Союз больше не прибегнет к насилию и перестанет указывать восточноевропейским союзникам, что им делать. Москва должна повести за собой других, считал генсек, только силой примера. Перестройка могла убедить народы Восточной Европы последовать за СССР, преодолеть текущий кризис и прийти к «подлинному», «демократическому» социализму. Вадим Медведев, введенный Горбачевым в Политбюро и ответственный за отношения с другими социалистическими странами, вспоминал, что генсек придерживался своего решения «до щепетильности». Со временем все поняли, что нет никакого смысла даже предлагать ему варианты, которые можно было трактовать как «вмешательство во внутренние дела» соцстран. Даже в окружении Горбачева бытовали разные мнения о разумности такой принципиальности. В конце концов, именно Москва установила сталинские режимы в Восточной Европе и регулярно вмешивалась, чтобы их сохранить. Почему бы теперь не поступить наоборот и продвинуть к власти сторонников Горбачева? Когда Горбачев в первый раз приехал с официальным визитом в Чехословакию в апреле 1987 года, чехи надеялись именно на это. Но, к их разочарованию, генсек не сделал ничего, чтобы изменить жесткую линию лидера этой страны Густава Гусака и поддержать какого-нибудь «чешского Горбачева». Многие сочли это упущенной возможностью[113].

Поначалу Горбачев уделял особое внимание встречам политико-консультативного комитета Варшавского договора, где обсуждалась коллективная безопасность Советского Союза и его восточноевропейских союзников. С оглядкой на то, что происходило в Западной Европе, советский лидер предложил углубить торгово-экономическое сотрудничество и интеграцию в рамках Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). Горбачев знал, что участники Европейского экономического сообщества подписали Единый Европейский акт, тем самым запустив процесс политического объединения. Горбачев недоумевал: ведь Ленин предсказывал, что при капитализме «Соединенные Штаты Европы» невозможны. Почему это все же оказалось возможным, а при этом социалистическая интеграция отстает? Генсек надеялся, что Восточная Германия, Чехословакия, Венгрия, Болгария и Польша помогут СССР с модернизацией экономики, используя свой более продвинутый доступ к информации и технологиям на Западе. Одна из его излюбленных идей — создание восточноевропейского аналога «Эврики», совместного проекта ЕЭС в сфере электроники и высоких технологий. Ожидания Горбачева были наивны и не имели будущего. Народы и государства Восточной Европы тяготились зависимостью от Советского Союза и тянулись к западным странам, прежде всего к ФРГ. Никто из них не желал делиться приобретенными на Западе благами с советским «старшим братом».

Советские министры и хозяйственники давно поняли, что восточноевропейские партнеры рассматривают СССР лишь как источник дешевых энергоресурсов и место сбыта для некачественных товаров, которые не годились для мировых рынков. Во время визита Рыжкова в Варшаву в сентябре 1986 года правитель Польши, генерал Войцех Ярузельский, признался, что экономика его страны «связана» 32-миллиардным долгом перед западными банками и что от Москвы зависит, «жить или погибнуть Польше». На практике это значило, что СССР должен увеличить субсидии польской экономике в виде поставок дешевой нефти[114]. Польский финансовый кризис вынудил руководство СССР признать, что оно не может брать на себя ответственность за экономику и за уровень жизни людей в Восточной Европе. Осенью 1986 года Горбачев и Рыжков отвергли идею «общей валюты» для Восточного блока — стало очевидно, что Советскому Союзу придется финансировать эту валюту, не получая ничего взамен. В 1987 году советские руководители перестали ратовать за «углубление связей» с Венгрией или «расширение сотрудничества» с Восточной Германией. После поездки в Прагу в апреле 1987 года Горбачев заявил: «В Чехословакии я честно сказал, что не будем делать перестройку за их счет. Но и вы не рассчитывайте жить за наш счет». По мере того как 1987 год подходил к концу, Политбюро все сильнее беспокоилось о советском платежном балансе — в условиях крайне низких цен на нефть обслуживание внешнего долга СССР могло потребовать до двух третей валютной выручки страны[115]. К 1988 году Горбачев уже считал Восточную Европу обузой, а не ресурсом для перестройки[116].

Как и во внутренних реформах, столкнувшись с проблемами во внешней политике, лидер СССР предпочел удвоить ставки в игре. Летом 1987 года он предложил Западной Европе концепцию «общеевропейского дома». Горбачева вдохновлял Хельсинкский заключительный акт 1975 года — документ, который подписали тридцать три европейские страны, включая Советский Союз, а также Соединенные Штаты и Канада. Акт обозначил общий подход сторон к европейской безопасности, экономическому сотрудничеству и, что особенно важно, к правам человека и культурной открытости. Горбачев признал Заключительный акт выражением общечеловеческих ценностей. В его мировоззрении разница между «социализмом» и «капитализмом» не была барьером[117]. «Дух Хельсинки» означал, что прежнее отношение СССР к Восточной Европе как к своему «буферу безопасности» должно уйти в прошлое. Заключительный Акт родился из всеобщего желания уменьшить угрозу ядерной войны, но также и построить новую Европу, где не было бы необходимости держать такое количество советских войск. В свете провозглашенных в Хельсинки прав и свобод авторитарные режимы Восточной Европы выглядели карикатурой на социализм. Горбачев, Шеварднадзе и другие реформаторы все больше говорили об этом во время внутренних обсуждений в Москве.

Но что будет, если в странах Восточного блока вспыхнет восстание против советского военного присутствия? В апреле 1988-го Шеварднадзе обсуждал такой сценарий со своими заместителями в Министерстве иностранных дел. «Ни один народ не терпит иностранного военного присутствия. Руководители — еще не народ… Если мы не хотим сохранить почву для оголтелого антисоветизма — надо думать о выводе [наших] войск», — заявил он. Схожими опасениями с окружением делился и Горбачев[118]. В октябре 1988 года Георгий Шахназаров написал генсеку о еще одном варианте развития событий: возможной цепной реакции банкротств в Восточной Европе и других странах, ряд которых уже «находились на грани неплатежеспособности (Польша, Венгрия, Болгария, Вьетнам, Куба, ГДР)». Он писал, что Восточная Европа уже попала в зависимость от западных банков и что ее политические режимы могут пасть. Как на это реагировать СССР? И нужно ли держать войска в Восточной Европе? Шахназаров, похоже, сам знал ответы на эти вопросы. Он и Черняев в разговорах с Горбачевым утверждали, что Восточная Европа «паразитирует» на советских ресурсах, и отмечали, что большинство руководителей стран советского блока принимают в штыки горбачевские реформы. Вывод: советским войскам нужно как можно скорее покинуть регион. Исключение — Восточная Германия, где военные должны были оставаться на основании Потсдамских соглашений 1945 года в отсутствие всеобъемлющего мирного соглашения с участием великих держав[119].

Осенью 1988 года Горбачев поручил Александру Яковлеву создать при Политбюро комиссию по Восточной Европе. Он обратился к академическим экспертам и дипломатам. Те почти единодушно сошлись во мнении, что для советского блока не существует выигрышных сценариев. Наименьшим злом был бы вывод советских войск из Восточной Европы. В феврале 1989 года в докладе Горбачеву Яковлев написал, что при самом благоприятном варианте коммунистические режимы в регионе смогут выжить лишь в коалиции с оппозицией. СССР нужно отказаться от старых блоковых структур и строить отношения с отдельными государствами на основе «баланса интересов». Видимо, желая сгладить шок от этого вердикта, Яковлев добавил, что Восточная Европа может по-прежнему быть «социалистической» и даже остаться в рамках Варшавского договора, выступая «своего рода поясом безопасности, стратегической защитой» для Советского Союза как «центра социализма». В докладе констатировалось, что СССР не может и не должен препятствовать экономической интеграции Восточной Европы со странами Запада. Такая интеграция была бы даже в интересах СССР. Этот регион поставлял 40–50 процентов товаров советской промышленности потребителям. Через него и советская экономика могла «вернуться в Европу», то есть получить доступ к западным товарам и технологиям[120].

В 1988 году, после бесконечных споров в Политбюро, советское руководство решило вывести войска из Афганистана. При этом так и не удалось убедить руководство США прийти к соглашению о международных гарантиях кабульского режима — американцы настаивали на уходе просоветского лидера Наджибуллы. Последние советские части покинули Афганистан 15 февраля 1989 года. Но объявить о выводе войск из Восточной Европы Горбачеву было гораздо сложнее. Он надеялся синхронизировать эту операцию с продвижением схемы «общеевропейского дома». На заседании Политбюро Горбачев признался, что у Советского Союза мало времени. Статус-кво в Восточной Европе сохранялся только потому, что многие там пока не знали, что СССР уже не готов применить силу для сохранения своей зоны геополитического влияния. «Они не знают, что, если посильнее дернуть поводок, он лопнет»[121]. Никто в Москве не ожидал, что это произойдет буквально через несколько месяцев.

Своей речью в ООН 7 декабря 1988 года Горбачев попытался подтолкнуть руководство США к разрядке и переговорам. Лидер СССР хотел представить вывод советских войск из Афганистана и Восточной Европы как триумф своих новых принципов, а не как геополитическое отступление или признание советского поражения в холодной войне. Поначалу казалось, что ему сопутствует удача. Речь, встреченная овациями, сделала Горбачева чрезвычайно популярным в Западной Европе. Она также сильно впечатлила Рейгана — президент США был убежден, что холодная война закончилась. Однако за публичным триумфом скрывалась фундаментальная хрупкость позиции Горбачева. После выступления в ООН Рейган в Нью-Йорке поинтересовался у Горбачева, насколько успешно продвигается перестройка. Генсек на мгновение смешался, приняв невинный вопрос за насмешку. В действительности ни о каком «успехе» не могло быть и речи. Перестройка создала для Горбачева новые и острейшие проблемы[122].

Дни Рейгана в Белом Доме уже были сочтены. Пришедшая на его смену администрация Буша не оправдала ожиданий Горбачева. Джордж Буш-старший сделал впечатляющую карьеру за время холодной войны — он был послом при ООН и в Китае, затем директором ЦРУ, неудачно баллотировался в президенты в 1980 году и стал вице-президентом при Рейгане. В рейгановской администрации шла непрерывная борьба за влияние на президента, не было командного духа, а многие важные решения принимались спонтанно, под влиянием настроения. Буш решил, что у него все будет по-другому — упорядоченно, рассудительно и согласованно. В его команду входили близкие друзья — советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт и госсекретарь Джеймс Бейкер. За плечами у них была работа в администрации президента Форда в сложные годы разрядки, когда правые республиканцы, среди них и Рейган, огульно обвиняли их в сдаче американских интересов и «умиротворении» Советского Союза. Буш, Скоукрофт, Бейкер и другие члены новой администрации не верили в новый курс Горбачева — для них это было в основном «сотрясением воздуха» и обманчивыми обещаниями. Холодная война продолжалась, советский ядерный арсенал оставался в целости, советские войска по-прежнему находились в сердце Европы, а Москва все так же поддерживала оружием и деньгами режимы в Афганистане, Вьетнаме, Африке, на Кубе и в Никарагуа. Советский ВПК продолжал производить оружие, в том числе запрещенное международными соглашениями химическое и биологическое. Буш и его команда были уверены, что Горбачев очаровал и сбил с толку Рейгана. Заместитель Скоукрофта Роберт Гейтс, сделавший карьеру в ЦРУ, считал, что Горбачев отступает под американским давлением, в том числе под угрозой успеха рейгановской программы СОИ. Страх перед американским военно-техническим превосходством, писал Скоуфорд в докладе Бушу, убедил «даже наиболее консервативных членов руководства СССР» в том, что сам Советский Союз не потянет такую невероятно дорогую программу и что стране «необходимы серьезные внутренние изменения». Словом, «новое мышление» Горбачева — это вынужденная и хитроумная стратегия: заманить Запад в еще одну разрядку, помочь СССР в модернизации и восстановлении его экономики, а затем вернуться к экспансии и агрессии. Члены новой администрации сходились на том, что разумнее продолжить давление на советского лидера и заставить его сократить ядерный арсенал СССР, а также сдать позиции в странах третьего мира от Афганистана до Кубы и Никарагуа[123].

В январе 1989 года команда Буша объявила о том, что хочет провести «переоценку» американской внешней политики и, пока идет эта работа, ставит переговоры с Кремлем «на паузу». Эта пауза продлилась полгода. За это время Советский Союз, по сути, стал другой страной, вошел в период крупных политических и экономических потрясений. Горбачев и реформаторы считали эти месяцы «потерянными» по вине американской администрации. Даже спустя многие годы Горбачев продолжал питать неприязнь к тем, кто усомнился в его благих намерениях. Он делал исключение только для Рональда Рейгана[124].

МИННОЕ ПОЛЕ ПРОШЛОГО

В горбачевский круг реформаторов входили в основном русские и представители московской интеллигенции. Мало кто из них знал и помнил о кровавых этнических конфликтах или зверствах националистов. Все считали, что большинство советских граждан отождествляет себя с советской родиной. Горбачев писал о родном Ставрополье как о «многонациональной среде с удивительным многоязычием, многообличием и многонародием». Для него и окружения ленинская идеология «интернационализма» была частью гуманистической, всеобъемлющей этики русской интеллигенции, по крайней мере, той ее части, что с одобрением относилась к национально-освободительным движениям и считала ксенофобию злом[125]. В итоге реформаторы оказались не готовы пройти по минному полю унаследованных из прошлого национальных проблем.

Идея Советского Союза возникла как антипод националистических претензий и амбиций. Скованный большевистской идеологией, он был создан кровью и железом на останках царской России. Большевики считали национализм угрозой и помехой своим планам, но не могли с ним не считаться и не покладая рук работали над тем, чтобы создать сообщество «социалистических народов». Сталин и некоторые другие предлагали назвать завоеванную ими бывшую империю Российской Советской Социалистической Федерацией. Ленин возражал. Он считал «великороссов», культурно-этнический костяк старой империи, «нацией-угнетателем», а все нерусские национальности на периферии — «угнетенными народами». Он хотел, чтобы страна была названа Союзом Советских Социалистических Республик и стала конфедерацией титульных национальностей с собственными государственными и культурными институтами и даже с правом «самоопределения до полного отделения». В споре со Сталиным и другими большевиками Ленин одержал верх. Новое государство было оформлено в декабре 1922 года в виде конституционного договора четырех республик — Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), Советской Украины, Советской Белоруссии и Закавказской Советской Социалистической Республики. В последующие годы большевики финансировали и поддерживали нерусские «нации», используя ресурсы и кадры из Москвы и Петрограда для создания «национальных» академий наук, киностудий, литературных журналов и т. д.[126]

После смерти Ленина в 1924 году Сталин не демонтировал эти институты, но на практике правил Советским Союзом как унитарным государством. Центральный аппарат Всероссийской коммунистического партии большевиков (ВКПб), позднее Коммунистической партии Советского Союза (КПСС) держал национальные коммунистические партии железной хваткой. В советской армии были упразднены «национальные» формирования. У НКВД имелись республиканские отделения, но работали они под строгим контролем Москвы. Во главе всех этих мощных институтов стоял генеральный секретарь КПСС. Расположенный в столице Государственный банк СССР выпускал валюту для всех республик и автономных областей. Большинство крупных экономических активов на территориях республик — фабрики, заводы, энергетические предприятия, газо- и нефтепроводы — считались «союзной собственностью» и контролировались центральными министерствами в Москве. Эта централизованная система сдерживала силы национализма, включая русский, на протяжении десятилетий, позволяя режиму управлять многонациональным государством. Вместе с тем советское руководство оставалось в плену ленинского принципа «полного самоопределения» республик[127].

Некоторые «национальные культуры» на территории СССР существовали веками, другие культивировались и оформлялись при советской диктатуре, но при этом «националисты» безжалостно уничтожались. Ведущий исследователь национализма в СССР Марк Бейсингер отмечает, что до Горбачева люди «просто не сталкивались с возможностью или необходимостью выбирать между лояльностью советскому строю и верностью своей этнической идентичности». По словам эксперта, «несмотря на серьезность и сложность советского национального вопроса накануне перестройки, в то время этнические проблемы в СССР казались большинству наблюдателей значительными, но едва ли неустранимыми»[128]. В год, когда Горбачев пришел к власти, чешский историк-марксист Мирослав Грох написал книгу о трех фазах формирования национализма в Восточной Европе: фаза А — возникновение идеи нации у активистов из элиты, обычно историков, лингвистов и других представителей интеллигенции, изучавших прошлое, языки и культуру; фаза Б — период патриотической агитации; фаза В — массовое движение, ведущее к созданию национального государства[129]. Именно такая мобилизация и произошла при Горбачеве. Однако все три фазы «сработали» в его правление за три-четыре года.

Андропов и эксперты из КГБ знали, что национальные партийные кадры и интеллигенция могут в случае ослабления власти центра стать ядром национальных движений в отдельных республиках. Андропов, как вспоминает его помощник Аркадий Вольский, был одержим идеей размыть национальное деление Советского Союза. Он знал силу национализма и в годы своей работы в КГБ получал информацию о том, что в республиках партийные органы все больше превращались в этнические кланы, где в коммунистический «интернационализм» давно никто не верил. Андропов также понимал особую опасность русского и украинского национализма для единого государства. Генсек дал помощнику поручение: «Давайте кончать с национальным делением страны. Представьте соображения об организации в Советском Союзе штатов на основе численности населения, производственной целесообразности, и чтобы образующая нация была погашена. Нарисуйте новую карту СССР»[130]. По словам Вольского, он составил пятнадцать проектов, но Андропов отверг их один за другим. Трудность задачи состояла в перераспределении промышленных объектов таким образом, чтобы само понятие «штаты» имело смысл с точки зрения экономики и бюджета. «С содроганием вспоминаю то задание», — рассказывал Вольский. Андропов и его помощник перерисовывали границы и перетасовывали списки предприятий, «принадлежащих» тому или иному региону. Вольский обратился за помощью к своему другу, физику-ядерщику Евгению Велихову. «Сорок один штат у нас получился. Закончили, красиво оформили, и тут Юрий Владимирович слег». Идею радикальной конституционной реформы отложили. Вольский убежден, что Андропов мог бы надавить на республиканские элиты и протолкнуть реформу. «Успей он одобрить «проект», с полной уверенностью скажу: секретари ЦК, ставшие впоследствии главами независимых государств, бурно аплодировали бы мудрому решению партии»[131].

Мог ли Андропов перечеркнуть семьдесят лет существования «Союза республик свободных»? Проглотили бы такое предложение партийные правители советских республик и автономных областей, поддерживаемые этническими кланами? Трудно в это поверить, да и уже не проверишь. При Горбачеве советское конфедеративное устройство предсказуемо превратилось в минное поле для центральной власти. Первый «тревожный звонок» о возгорании до того лишь тлевшей межнациональной вражды прозвучал в декабре 1986 года, когда казахские студенты в Алма-Ате вышли на антироссийскую демонстрацию, протестуя по поводу смещения республиканского партийного главы Дин-Мухаммеда Кунаева. Акцию подавили — 2400 студентов арестовали, более 450 человек получили ранения, двое погибли. Но Политбюро было встревожено. Горбачев обвинял в произошедшем коррумпированного Кунаева, но студенты и казахская интеллигенция воспринимали его как «отца нации». Еще хуже для них было то, что Кунаева сменил этнический русский, а это нарушало неписаное правило: республиканский глава должен принадлежать к титульной нации.

Политбюро вернулось к этому вопросу в июне 1987 года. «Импульс национализма идет сверху, — сказал Яковлев, — от местной интеллигенции, партийного и государственного актива… Слава богу, хоть об уничтожении Советского Союза не говорят». Горбачев отреагировал: «Какого бога ты имеешь в виду?.. У нас в этом вопросе один Бог — Ленин. Если бы он отстоял тогда перед Сталиным [правильную] национальную политику, не было бы того, о чем мы сейчас говорим». На момент смерти Ленина в Советском Союзе насчитывалось 5200 национально-территориальных образований. Горбачев видел в «национальной» интеллигенции не угрозу, а скорее важного союзника своей программы перестройки. Он также заключил, что действовать надо, только воспитывая и убеждая: «Карательные акции в национальном вопросе особенно опасны, — заключил он. — Сразу возникают святые и мученики». Эти слова определили отношение Горбачева к национализму до конца его карьеры. Он решил, что многонациональное государство можно гармонизировать, если Советы получат властные полномочия и «по-настоящему» заработают[132].

Сильнее всего подход срикошетил на Южном Кавказе. Этот регион, по этнической сложности превосходящий Балканы, напоминал бурлящий национализмом котел. Созданные на руинах Российской империи как национальные государства Грузия, Армения и Азербайджан оказались в 1918–1920 годах пешками в империалистических играх великих держав. Затем эти территории завоевали победившие в гражданской войне большевики[133]. Как это случилось и на Балканах, десятилетия мирного развития не смогли затушить старую межнациональную вражду, и она вспыхнула, как только местные националисты увидели возможность пересмотра старых границ и навязанных из Москвы решений. Первым яблоком раздора стал Нагорный Карабах, автономная территория, отданная по решению сталинского Политбюро республике Азербайджан. В феврале 1988 года в течение недели миллион армян митинговали на улицах Еревана, требуя возвращения региона Армении. Митинг был мирным, но в Азербайджане отреагировали на требования кровавым погромом в Сумгаите, рабочем районе недалеко от Баку, который унес жизни тридцати человек. Азербайджанская полиция бездействовала[134].

Конфликт стал самым серьезным испытанием для власти Горбачева с момента аварии на Чернобыльской АЭС. В окружении генсека больше всех о кровавой истории армяно-азербайджанского противостояния знал Шахназаров. Его семья происходила от армянских дворян Карабаха и присягала на верность русским царям. Шахназаров считал, что вражда между двумя народами и территориальный вопрос были «проблемой из числа тех, которые решаются одной только силой». По его мнению, Москва должна была остановить резню и обеспечить безопасность как армян, так и азербайджанцев. Однако Горбачева и его коллег в Политбюро охватил «паралич воли». Горбачев медлил даже после ужасающих новостей из Сумгаита. После нескольких роковых дней промедления, как и при взрыве в Чернобыле, Горбачев наконец решил направить в Азербайджан военные силы из российских регионов. Но им приказали не открывать огонь и не арестовывать участников погрома в Сумгаите. Пока Политбюро раздумывало, обе республики потряс массовый исход гражданского населения, а тотальные протесты парализовали местные партийные власти. Несмотря на это, Горбачев даже не ввел чрезвычайное положение и не потребовал официального расследования произошедшего в Сумгаите[135].

Вместо этого Горбачев, сам пребывающий в нерешительности, ополчился на руководителей республик Карена Демирчяна из Армении и Гейдара Алиева из Азербайджана, раскритиковав их за бездействие. В разговорах в ближнем круге генсек несправедливо обвинил их в том, что они якобы хотят «спровоцировать народ против перестройки»[136]. Он призвал к умеренности армянскую интеллигенцию, главную подстрекательскую силу в националистическом движении. На конфиденциальной встрече с армянскими писателями Горбачев просил их не поднимать территориальный вопрос, пообещав, что Москва найдет способы сохранить армянскую культурную самобытность в Карабахе. Собеседники Горбачева заверили его в лояльности перестройке, но тут же нарушили слово. Московские интеллигенты вели себя не лучше — они поддерживали Армению в конфликте и упрекали Горбачева за то, что тот не поступает так же[137].

Горбачеву претило применение силы. Позднее этот мотив сыграет решающую роль в принятии им решений. Другим была боязнь остановить политические реформы на полдороге. Некоторые члены Политбюро уже заговорили, осторожно, намеками, что «форсированная демократизация может поставить под угрозу целостность Союза»[138]. Горбачев отверг эти опасения и призвал «включить честные силы, в том числе интеллигенцию обеих республик»[139]. В марте 1988 года он съездил в социалистическую Югославию, где экономическая децентрализация уже привела к конституционному и политическому кризису. После поездки Горбачев сказал республиканским партийным лидерам: «Как бы не получилось того, что произошло в Югославии»[140]. Его рецепт, однако, состоял в создании народных фронтов и неформальных объединений национальной интеллигенции в республиках «в поддержку перестройки»[141]. Будущее вскоре покажет, что эти упреждающие меры только подлили масла в огонь. В октябре 1988 года, когда армяно-азербайджанский кризис бушевал все сильнее, Горбачеву пришлось признаться Черняеву и Шахназарову, что «свежие силы» в партии и армянская интеллигенция не оправдали его надежд. Растерянный, он не понимал, как поступать дальше. «Я и сам не знаю решения. Если б знал, я не посчитался бы ни с какими установлениями и с тем, что есть, что сложилось. Но я не знаю!»[142]

Помощник Шеварднадзе Теймураз Степанов, грузин по отцу, а по матери русский, уроженец Москвы, записал в своем дневнике, что архитекторы перестройки развязали конституционно-политический кризис. По его словам, «люди, открывшие шлюзы перестройки, в глаза не видели живого националиста», и потому оказались застигнуты врасплох. Однако никаких уроков они не извлекли. Прочитав проект доклада Горбачева о конституционных изменениях и политических реформах, Степанов написал, что тот «полностью игнорирует две ведущие приоритетные задачи — сохранение целостности Союза и личного авторитета генерального секретаря», который является главным капиталом перестройки. Горбачев рванул вперед, не считаясь и не боясь «личной и общей катастрофы», словно его реформы не ввергали страну «в кольцо бескровных восстаний, до основания расшатывающих систему», размышлял Степанов. Между тем в республиках поднималась «крамольная похоть к неограниченному обладанию свободой выхода из союза». Степанов опасался контрреволюции и краха страны[143].

На Южном Кавказе азербайджанские и армянские националисты продолжали убивать друг друга. 50 000 человек оставили свои села и стали беженцами, вооруженные банды грабили поезда и деревни. Даже разрушительное землетрясение, которое опустошило огромную территорию Армении в декабре 1988 года, не умерило националистическое безумие[144]. В конце концов Горбачев все же санкционировал жесткие меры. В том же месяце прошли аресты армянских националистов. В январе 1989 года Верховный Совет СССР объявил военное положение в Карабахе и вывел его из-под республиканской юрисдикции. Однако подстрекатели к погромам в Азербайджане остались безнаказанными[145]. Эта неспособность центральной власти действовать дала мощный негативный сигнал всем национальным, республиканским и местным партийным чиновникам. Ящик Пандоры, до краев полный националистическими претензиями, копившимися десятилетиями, внезапно открылся.

Национализм в Прибалтике тоже поднял голову в 1988 году и стал самым серьезным системным вызовом для советского руководства. После крушения царской империи Литва, Латвия и Эстония стали суверенными государствами, но спустя двадцать лет Советский Союз поглотил их и после ожесточенных и жестоких репрессий усмирил. Но когда Горбачев начал реформы, прибалты увидели для себя новый шанс. Они использовали язык перестройки для того, чтобы легализовать массовые национальные движения и конечном итоге подчинить республиканские партийные структуры борьбе за выход из СССР. Прибалтийские националисты умело использовали противоречия горбачевской конституционной реформы, чтобы потребовать полного суверенитета, до этого фиктивного. Они прекрасно поняли, что актуализация конфедеративного советского устройства, обещанного Лениным, означает разрушение политической и территориальной целостности страны[146]. Во время всесоюзных дебатов об экономических реформах эстонский историк и экономист Эдгар Сависаар вместе с тремя коллегами предложил концепцию республиканского «хозрасчета». Сависаар был сыном эстонца и русской, которых арестовали за попытку выхода из колхоза. Он родился в женской тюрьме в 1950 году. Но другие аспекты советской системы, ее социальные лифты помогли Сависаару сделать хорошую карьеру: получив университетский диплом в Тарту, он стал экономистом-плановиком в правительстве Эстонии. Сависаар хорошо знал советскую систему, и его предложение «помочь перестройке» было не чем иным, как попыткой заложить мину в основание коммунистической пирамиды власти. Идея, аналогичная республиканскому «хозрасчету», привела к распаду Югославии. Как ни странно, Сависаар получил полную поддержку Горбачева и Рыжкова.

Именно прибалты подали Горбачеву мысль о создании народных фронтов для предотвращения этнических конфликтов и насилия. В апреле 1988 года Сависаар выступил по эстонскому телевидению с предложением создать «демократическое движение в поддержку перестройки». В августе Яковлев посетил Вильнюс и Ригу и, к великому изумлению местных партийных руководителей, поддержал эту идею. В то время, заключает один из экспертов, «баланс сил в Москве все еще имел решающее значение для развития событий» в прибалтийских республиках. Вмешательство Яковлева фактически открыло дорогу местному националистическому движению и помогло его беспрепятственной мобилизации[147].

Политика умиротворения прибалтов, которой следовал Яковлев с полного одобрения Горбачева, проистекала из реформистского рвения и неоленинской идеологии. Кремлевские реформаторы считали прибалтийские республики наилучшим испытательным полигоном для экономических преобразований и хотели, чтобы остальной Союз брал с них пример. Как и другие русские интеллигенты, они видели в Прибалтике «окно в Европу», демонстрирующее более высокие стандарты гражданского самосознания. В докладе Политбюро после поездки в Латвию и Литву Яковлев уверил коллег, что не заметил «ни одного выступления националистического, антисоветского, антирусского, антиперестроечного» характера. Он утверждал, что национализм можно обезвредить, устранив «раздражители», такие как экологический ущерб от советской индустриализации, быстрый рост русскоязычной миграции, ограничения на национально-культурную и международную деятельность. Утверждения Яковлева были наивны и абсурдны — эстонский, латышский и литовский национализм не зародился от этих «раздражителей»[148]. Позже коллеги обвинят Яковлева в предательстве. Умный человек, неужели он поддался на маскарад, устроенный ему прибалтийской стороной? Если так, то он был не одинок — большинство западных наблюдателей в то время разделяли иллюзию, что прибалты просто хотят большей автономии в составе Советского Союза[149].

Гласность и разоблачения преступлений прошлого нарушили в прибалтийских республиках шаткое равновесие между врагами советского государства и теми, кто был ему лоялен. В июне 1988 года заработала комиссия Политбюро по жертвам сталинских репрессий, сопредседателем которой Горбачев назначил Яковлева. Жестокие репрессии в странах Балтии после вхождения в СССР были частью этой истории. Даже прибалтийские партийные лидеры, лояльные центру, среди них Карл Вайно в Эстонии и Борис Пуго в Латвии, призывали Политбюро «дать политическую оценку» массовым депортациям из республик в 1940 и 1949 годах. Как и при Хрущеве, который ранее инициировал аналогичную работу, комиссия раскрыла ужасающие подробности. Яковлев, однако, не ожидал, что прибалты используют гласность и архивы, чтобы поставить под вопрос включение Эстонии, Латвии и Литвы в состав Советского Союза. Для прибалтийских народов Пакт о ненападении между СССР и Германией 1939 года был секретной сделкой, которая сделала возможным их насильственное поглощение. В советском правительстве это всегда отрицали. Однако примерно в 1988 году Горбачев обнаружил в сталинских архивах оригинал советско-германских секретных протоколов. Он решил держать в тайне свое открытие и не поделился взрывоопасной информацией даже с Яковлевым[150].

Прибалты сполна воспользовались возможностью, которую им дали конституционно-политические преобразования Горбачева. В течение 1988 года в ходе чистки брежневских кадров из прибалтийских партийных организаций были выведены те, кто связал свою карьеру с Москвой и союзным централизмом. На их смену пришли лидеры нового поколения, Альгирдас Бразаускас в Литве и Анатолий Горбунов в Латвии. Они нравились Горбачеву своими антисталинскими взглядами, но они же были готовы на союз с националистами. С помощью советских учреждений культуры, таких как республиканские отделения Союза советских писателей и Академии наук, «национальная» интеллигенция впервые с 1940 года смогла организовать политические движения: в Эстонии — Народный фронт в поддержку перестройки (эст. Rahvarinne), в Риге — Народный фронт Латвии, в Литве — Литовское движение за перестройку («Саюдис», лит. Sąjūdis). По мнению исследователей, этот момент стал точкой невозврата в движении стран Балтии к независимости. В октябре 1988-го литовский «Саюдис» избрал председателем Витаутаса Ландсбергиса, музыковеда, националиста и непримиримого противника Горбачева.

Лидеры движений за независимость Прибалтики понимали, что они не добьются успеха, если их не поддержат национальные движения других титульных национальностей Советского Союза. В центре их внимания были оппозиционеры в славянском ядре «социалистической империи» — Белоруссии, Украине и, в первую очередь, в Российской Федерации. Для работы с этими союзниками прибалты специально создали русскоязычные СМИ, которые пропагандировали балтийский пример демократизации и мобилизации как модель для других республик. Они же приглашали для обмена опытом и координации лидеров «народных фронтов» и других объединений из Белоруссии и Грузии, а также «демократов» из Москвы и Ленинграда. Довольно скоро усилия прибалтийских политиков и активистов принесли результаты, которые превзошли даже их самые смелые ожидания[151].

В ноябре 1988 года группа консервативных членов Политбюро побывала в Эстонии, Литве и Латвии и вернулась в Москву в ужасе. Они доложили, что сепаратизм стал новым национальным консенсусом в Прибалтике. Местная интеллигенция вела двойную игру. Проверяющим из Москвы рассказывали сказки о перестройке, а на улицах кричали: «Русские, убирайтесь вон!», «КГБ, МВД, Советская армия — в Москву!», «Долой диктатуру Москвы!», «Немедленный выход из Союза!», «Полный суверенитет!» Прибалтийские националисты выступали за верховенство республиканских законов над конституционным строем Союза[152]. Глава КГБ Виктор Чебриков заявил, что никакие уступки Москвы не удовлетворят прибалтов. Он и другие консерваторы ожидали, что Горбачев займет твердую позицию.

Прибалтийский вызов союзному государству грозил сорвать политическую реформу еще до ее начала. Анатолий Лукьянов был ключевым помощником Горбачева по изменению советской конституции. Он предложил принять новые законы, призванные создать правовой заслон от возможного отделения Прибалтики. Выход даже одной республики из Союза может спровоцировать конституционный кризис, заявил Лукьянов в Политбюро. Предстоящий Съезд народных депутатов, предлагал он, необходимо превратить в орган власти, способный отменять республиканские законы в случае, если они вступят в противоречие с союзным законодательством. Однако Яковлев, Медведев и помощники Горбачева выступили против. По их мнению, такой шаг привел бы лишь к упрочению унитарного государства, мечте русских шовинистов и почитателей Сталина. Горбачев тоже возразил Лукьянову. Перестройка, сказал он, должна исполнить ленинское обещание о полных правах всем национальностям. Горбачев и Рыжков хотели, чтобы прибалтийские республики получили автономию в экономических вопросах и надеялись, что этот эксперимент покажет жизнеспособность идеи децентрализации в «социалистической» экономике. Предложение Лукьянова не было принято[153].

В конце 1988-го, как раз когда окружение Горбачева спорило о политических реформах, о федерации и национальных республиках, Академия наук устроила конкурс на лучший конституционный проект реформирования Советского Союза. Двое молодых ученых из московского академического института заняли второе место. Их проект нового Союза был основан на идее федерации республик с очень сильным центром. Фактически это был еще один вариант упреждения развала, сходный с предложением Лукьянова. Ученых пригласили на обсуждение в здание ЦК на Старой площади. Один из чиновников заявил, что проект не соответствует политической линии партии: «Нам нужен сильный центр, но и сильные республики». Ученые ответили, что политическая теория исключает такую комбинацию. Возможно либо одно, либо второе. Сильные республики означали конфедерацию и потенциальную дезинтеграцию. Ученые покинули Старую площадь с твердым убеждением: «Они ничего не понимают!» Абсурдный принцип «сильный центр и сильные республики» продолжал определять подход Горбачева к национализму, а также к экономическим и политическим реформам[154].

Утвержденные в конце 1988 года конституционные изменения не создали преграду для сепаратизма, но дали достаточно оснований для недовольства местных элит. Согласно новому порядку, титульным республикам отводилось лишь треть мест на предстоящем Съезде народных депутатов вместо половины, как в брежневские времена. Две трети депутатских мест подлежали избранию по принципу «один человек — один голос» или избранию «общественными организациями», большинство из которых находились в Москве. Съезд мог создавать новые этнические автономии внутри республик — что давало надежды одним и будило страхи других. В ответ на реформы Верховный Совет Эстонии проголосовал за то, чтобы наделить эстонское законодательство правом блокировать советские законы, а также объявил все природные и экономические ресурсы на территории Эстонии неподконтрольными Москве.

Эстонцы указывали, что они следуют заветам Ленина, и начали использовать политическую либерализацию Горбачева для подготовки к безоговорочному отделению согласно принципам ленинской национальной политики. Горбачев чувствовал, что прибалты переигрывают его на его же идеологическом поле, но упорно утверждал, что перестройка ведет к успеху и экономическая децентрализация поможет разрешить межнациональные проблемы. В феврале 1989 года он пригласил в Москву лидеров партии и правительства трех прибалтийских республик. Воротников, Чебриков и другие консерваторы в Политбюро говорили Горбачеву, что его планы приведут к катастрофе. «Как бы диктат центра не превратился в диктат республик!» — предупреждал Воротников. Черняев в своем дневнике делился опасениями, что открытое столкновение с прибалтийскими движениями за независимость чревато теми же последствиями, что и брежневское вторжение в Чехословакию в 1968 году. Уж лучше позволить прибалтам отделиться и продолжить перестройку без них, сконцентрировавшись на улучшении жизни русских людей[155]. Горбачев, однако, верил, что глубокая интеграция Прибалтики в советскую экономику и славянское большинство сделают выход трех республик из Союза невозможным. Центр, по его мнению, может и должен сохранить контроль на прибалтийских территориях над предприятиями военно-промышленным комплекса, трубопроводами, электростанциями и сетями, связью и другими стратегическими активами. Чтобы снизить напряженность, он предложил прибалтам экономические уступки вплоть до полного республиканского «хозрасчета», — надеясь, что вопрос об уходе Прибалтики из Союза будет снят. Как и ожидалось, прибалтийские лидеры охотно приняли уступки Кремля и обещали перейти к «хозрасчету» в течение года. На этом стороны и расстались[156].

В феврале 1989-го Шахназаров написал Горбачеву, что единственная альтернатива конфликту в Прибалтике — включение «народных фронтов» в формирующуюся политическую систему в качестве баланса против партийных консерваторов в Москве и российских регионах. Но при этом он настаивал на принятии закона, делающего выход республик из СССР возможным только после всенародного референдума и поправки к конституции. Такая поправка должна была быть одобрена на специальном партийном пленуме и утверждена Верховным Советом до начала политических реформ и созыва Съезда народных депутатов. В 1988 году треть советской конституции поменяли именно таким образом. По мнению Шахназарова, это выстроило бы барьер на пути к выходу из СССР[157]. Необъяснимо, но Горбачев ждал больше года, прежде чем претворить в жизнь эту идею.

НАВСТРЕЧУ ШТОРМУ

«Мой отец считает Горбачева идиотом», — заявил сын Дэн Сяопина американскому журналисту в 1990 году[158]. Дэн Сяопин, верный помощник Мао Цзэдуна, в 1978-м начал в Китае новую эру, сняв запрет на рыночную экономику для крестьянства, а затем и по всей стране. Наряду с высвобождением производственных сил сотен миллионов крестьян китайский лидер открыл «свободные экономические зоны» для иностранных инвестиций. Быстрый экономический рост в Китае привел к социальному неравенству, инфляции и массовому недовольству. В мае 1989 года толпы китайских студентов и сочувствующей молодежи вышли на улицы Пекина и оккупировали площадь Тяньаньмэнь. Они требовали «возврата к социальной справедливости и равенству», а также хотели «демократии». Так совпало, что в это время в Пекин с громадной советской делегацией прибыл Горбачев — на первую с 1959 года советско-китайскую встречу в верхах. Студенты приветствовали Горбачева как героя и скандировали его призывы к «демократическому социализму». Они также рукоплескали Чжао Цзыяну, более молодому реформатору из партийного руководства КНР, в котором видели потенциального «китайского Горбачева». После нескольких дней замешательства и колебаний китайские лидеры приняли жестокое решение — бросили армию на подавление протеста, что привело к гибели многих студентов. Чжао Цзыяна и других «либералов» из числа партийных идеологов отстранили от власти. Дэн действовал по логике, которую в 1983-м сформулировал Андропов. Он опирался на армию, службы безопасности и высшую элиту правящей партии, чтобы сохранить контроль и продолжить реформы. Два года спустя Дэн возобновил рыночные инициативы, за которыми последовали три десятилетия беспрецедентного экономического роста и процветания сотен миллионов жителей Китая. Руководство КНР, напуганное крахом СССР, никогда не вернулось к идее «демократического социализма» и либерализации своей партийной системы[159].

Уильям Таубман, который приводит резкое суждение Дэн Сяопина о Горбачеве, признал, что руководитель СССР поставил телегу впереди лошади — политические преобразования опередили переход на новые экономические основы. Так считали и консервативные коллеги советского лидера в Политбюро. Тем не менее биограф Горбачева, как и другие исследователи перестройки, отвергают вынесенный Дэном Сяопином вердикт. По их мнению, успех авторитарных реформ в КНР — уникальный пример, который нельзя было повторить в советских условиях[160]. Коммунистический Китай, хоть и был во многом результатом клонирования советской системы, имел принципиально иные стартовые условия для реформ. Горбачев не мог высвободить энергию крестьян, как это сделал Дэн, — советское колхозное крестьянство, на долю которого приходилось от силы 20 процентов общей численности трудовых ресурсов СССР, уже много лет субсидировалось государством и вовсе не умирало от голода. В Китае индустриальные отрасли составляли только 15 процентов его экономики — реформы Дэна создавали новую промышленность на рыночных основах, ориентированную на потребление. В советской же экономике, индустриализированной до абсурдного предела, промышленные моногорода не имели шансов на выживание в условиях рынка. Китайская экономика поднималась на почти даровом труде миллионов, сбережениях крестьян и зарубежных инвестициях, включая Тайвань и Гонконг. Советский бюджет был перегружен социальными расходами: 100 миллиардов рублей уходило на выплату пенсий и пособий в рамках системы социальной защиты граждан, а также на субсидии подконтрольным государствам и республикам СССР. Кроме того, Москва теряла миллиарды рублей из-за цен на нефть и неудачных реформ Горбачева-Рыжкова[161].

Но еще важнее были замыслы Горбачева. Он никогда не рассматривал Китай как модель для своих реформ и в отличие от Дэна Сяопина преследовал глобальную идеологическую миссию. Китайцы, говорил он Черняеву, не решили главную проблему: как «увязать личные интересы с социализмом», задачу, «которая занимала [Ленина]»[162]. Советский лидер верил, что у его страны достаточно человеческих и научных ресурсов, чтобы вернуть себе мировое лидерство в сфере новых технологий. Демократизация позволила бы использовать этот потенциал. В мае 1989 года, находясь в Пекине, Горбачев обратился к своим советникам: «Вот тут некоторые из присутствующих подкидывали идею пойти китайским путем. Мы сегодня видели, куда ведет этот путь. Я не хочу, чтобы Красная площадь походила на площадь Тяньаньмэнь». Глава СССР считал, что сама история высказалась за выбранное им направление[163].

Горбачев вынес Дэну Сяопину свой вердикт. На пресс-конференции в Пекине советский лидер заявил: «Мы убедились, что нельзя успешно провести реформу, если не демонтировать административно-командную систему»[164]. Эмоциональный Черняев, знавший многие сокровенные мысли своего шефа, несколькими месяцами ранее высказался в том же ключе: «Старый режим должен уйти, должен быть уничтожен, и только тогда общество, руководствуясь инстинктами самосохранения, сможет возродиться с нуля». Коммунистическое руководство Китая, только вышедшее из тени Культурной революции, предпочло грубую силу, чтобы вернуть себе «небесный мандат». Горбачев же, как вспоминал в 1992 году его верный помощник Шахназаров, «не решился на свой Тяньаньмэнь. А ведь стоило ему раз-два подавить первые вылазки сепаратистов и радикалов, Советский Союз здравствовал бы и поныне. Но это значило бы расстаться с горделивой мечтой ввести демократию в нашей стране, нанесло бы невозместимый ущерб личному престижу рееформатора»[165]. Как и авторитету среди либерально настроенной интеллигенции, и общественному мнению на Западе.

Любые исторические сравнения ущербны. Трудно найти пример в истории или даже подобрать емкую метафору к правлению Горбачева в 1989 году. На ум приходит образ капитана огромного корабля, который внезапно решает плыть к далекой земле обетованной, вопреки настроениям и интуиции своей команды. Ни у кого на судне нет карты, а компас сломан. Всем кажется, что корабль плывет верным курсом, но на самом деле он давно заблудился и идет навстречу страшному шторму. Трудностей становится все больше, и капитан решает, что экипаж саботирует команды и не заслуживает доверия. Поэтому он обращается к пассажирам, волей судьбы оказавшимся на судне, и предлагает совместно обсудить, каким же образом лучше всего достигнуть заветной цели.

Весной 1989 года наибольшее недовольство в Советском Союзе происходило не из-за национальных чаяний, а от товарного кризиса. Миллионы советских граждан давно привыкли к лишениям и дефициту. Перестройка дала им надежду на улучшение жизни, но вместо этого породила еще больше повседневных хлопот и проблем. Люди не могли понять, почему еще в конце 1960-х годов магазины были полны товаров, а теперь полки опустели. Статистики докладывали Политбюро, что потребление в СССР вдвое больше, чем двадцать лет назад, и что в советских хозяйствах увеличилось поголовье свиней и крупного рогатого скота. Для людей эта статистика звучала как издевательство. Спрос все больше обгонял предложение, народ запасался впрок, сметая с полок государственных магазинов все, что попадалось под руку. Даже общедоступные товары, такие как сахар, мыло и стиральный порошок, теперь исчезли. В ежедневной погоне за продуктами люди, главным образом женщины, часами простаивали в очередях после работы. Один за другим регионы вводили нормирование товаров первой необходимости. В Москве и Ленинграде магазины тоже опустели — государственные предприятия и учреждения закупали продукты непосредственно на продовольственных складах и распределяли их по подписке среди своих работников. Люди выбивались из сил и приходили в бешенство от того, что местные начальники и высшее руководство бездействовало и пользовалось своими каналами снабжения[166].

«88-й год сшиб с ног», — жаловался коллегам по Политбюро председатель Совета министров Николай Рыжков. Самый тревожный показатель — бюджетный дефицит. К концу 1989 года прогнозировался его рост до 120 миллиардов рублей, что составляло треть от всего бюджета — беспрецедентный случай со времен окончания Второй мировой войны. 5 января 1989 года Рыжков созвал специальное заседание Совета министров, чтобы обсудить, почему реформы не работают. Он пригласил директора Института экономики РАН Леонида Абалкина доложить правительству и Госплану о ситуации[167]. За полгода до этого на партийной конференции Абалкин публично заявил, что перестройка в экономике не приносит эффекта. Горбачев тогда воспринял это болезненно и игнорировал мнение экономиста[168].

Заседание длилось шесть часов. Для ликвидации бюджетного дефицита Абалкин предложил жесткую экономию — сократить инвестиции в затратные долгосрочные проекты, прекратить субсидирование убыточных предприятий (60 миллиардов рублей) и уменьшить ассигнования на оборонную промышленность (8–10 миллиардов рублей). Это было первое признание, что горбачевско-рыжковские реформы ведут к финансовому кризису. Абалкин, однако, не был знаком с макроэкономической теорией и не смог определить главные причины дефицита — законы о государственных предприятиях и о кооперативах. Мало того, он выступил за создание еще большего числа коммерческих банков и увеличение кредитов — меры, которые вели к еще большему подрыву денежно-кредитного контроля и делали рекомендованные им меры жесткой экономии бесполезными. Позднее, говоря об Абалкине, один из критиков сравнил того со «слепым, ведущим слепого». Рыжков завершил заседание правительства словами: «Мы видим ошибки и видим те процессы, которые в какой-то степени вышли из-под контроля». Тем не менее он добавил, что «если отступим… то нанесем ущерб экономической реформе»[169].

Страх «отступить» — синдром 1968 года — сковал волю реформаторов. Горбачев признался в этом, выступая перед молодыми коммунистическими кадрами: «Многое из того, что мы сейчас делаем, — из 60-х годов». Для четкой диагностики проблем не хватало экономических знаний. Старшее поколение советских экономистов, включая Абалкина, застряло на полпути. Оно сознавало, что советская экономика стала слишком сложна для управления сверху. Но при этом они не были готовы к либерализации рынка и путям решения этой задачи. Оставался третий вариант: передача власти, ответственности и ресурсов государственным предприятиям, регионам и республикам. «Перемещение центров принятия решений на более низкие уровни — это правильный путь. Наше общество созрело для этого по своему культурному и образовательному уровню. Свои местные проблемы люди могут решать сами», — говорил Горбачев индийскому премьер-министру Радживу Ганди[170]. Генсек и его экономисты опасались, что отказ от великого эксперимента вернет страну в застой брежневской эпохи.

Момент для радикального переосмысления только что начатых, но уже увязших экономических реформ был крайне неудобным и в политическом смысле — это был канун выборов на Съезд народных депутатов СССР. В советском руководстве знали, что на большинстве госпредприятий просто повышают зарплаты, а не вкладывают средства в модернизацию и производство. Но попытка государства пересмотреть эту практику и отнять у людей подобные доходы могла вызвать недовольство и беспорядки. По той же причине решили не трогать систему государственных фиксированных цен. «Реформу цен вынуждены отложить на 2–3 года, — объяснил Рыжков австрийскому канцлеру Францу Враницкому. — Иначе — социальный взрыв, общество не подготовлено. Но придется проводить безусловно, ибо экономика не может держать такие расходы». Так же считал и Горбачев[171].

Программа жесткой экономии Абалкина быстро наткнулась на стену ведомственного лоббизма. Сельскохозяйственный сектор, в котором насчитывалось 28 миллионов занятых, включал в себя сложившиеся убыточные и дотационные аграрные конгломераты и цепочки поставок. Печально известный пример — мясная отрасль, куда входили тысячи совхозных ферм, созданных на бюджетные деньги в брежневские времена. Плохо оснащенные, с немотивированными работниками, они являли собой памятники расточительству, требовали ежегодных субсидий из бюджета, а также импорта пшеницы и витаминных добавок с Запада, за которые государство расплачивалось золотом и твердой валютой. Горбачев и Рыжков решили предоставить этим хозяйствам больше автономии, в том числе право аренды и создания кооперативов при сохранении субсидий — расточительная утопия! Крестьяне, два-три поколения которых жили под жестким государственным прессом, ничего уже не хотели, кроме того чтобы оставаться на гарантированной зарплате и пользоваться небольшими земельными наделами. Других амбиций у них не было. Горбачев искренне недоумевал, почему крестьяне не спешат извлечь пользу из его реформ. Между тем без нажима со стороны партии у колхозов и совхозов не было интереса самим везти продовольствие в города и сдавать его по низким закупочным ценам, установленным государством. Осенью 1988 года советское сельское хозяйство недодало государству треть урожая. Еще треть была потеряна по дороге на склады или разворована в пользу «черного рынка». Горбачев и Политбюро оказались перед дилеммой: повысить закупочные цены или увеличить импорт продовольствия из-за рубежа[172].

По этому вопросу в Политбюро произошел серьезный раскол. Лигачев, поддержанный другими коллегами, предложил платить аграриям больше за тот же объем продукции и мотивировать их увеличить урожаи и поставки. Рыжков яростно возражал — он хотел сократить субсидии самым неэффективным колхозам и пищевым комбинатам. Лигачев заявил, что в этом случае дефицит продовольствия в городах неизбежен. Два государственных мужа уже не скрывали взаимной ненависти. «Высокие руководители страны собачатся по поводу того, что в одной молочной — только молоко, в другой — только сливки, в третьей — только кефир. А капуста будет навалом гнить на базах, а в магазинах ее не было и нет…», — с горечью отмечал присутствовавший на заседании Черняев[173]. Лигачев, однако, был прав: без дотаций и повышения закупочных цен, без координации и согласованности между партией и государственными органами прилавки остались бы без продуктов. «Сельскохозяйственные органы были дезорганизованы, партийные комитеты отстранены от хозяйственных дел, а Советы — бесправны», — писал о происходящем в своем дневнике Воротников, еще один консервативный член Политбюро[174].

Помехой для программы жесткой экономии Абалкина стала и сложная проблема с военно-промышленным комплексом. В глазах Запада советский ВПК представлялся зловещим, влиятельным лобби, пиявкой на ресурсах страны. Такое мнение быстро распространялось и среди реформаторов в Москве. Именно ВПК, считали они, лишал людей достойного уровня жизни, привел к Чернобылю и другим техногенным катастрофам и возвышался реакционной стеной на пути горбачевских реформ. В действительности же это была самая высокоразвитая часть советской экономики, состоявшая из семи огромных министерств, в чьем управлении находились 1500 заводов, предприятий и лабораторий. На них работали 9,5 миллионов рабочих и служащих или 7 процентов от общей численности советских трудовых ресурсов. Руководство ВПК оценивало стоимость его материальных активов, в том числе заводов и лабораторий, примерно в 111 миллиардов рублей, что соответствовало 6,4 процента советской экономики. Более половины этих предприятий и активов приходилось на Москву и Ленинград, а вторая рассредоточилась по Уралу и Сибири, Украине и Казахстану в десятках «закрытых» городов со строгим режимом контроля, повышенными зарплатами и системой привилегий с жильем, снабжением и социальным обеспечением. ВПК, любимый проект Сталина, существенно расширился при Хрущеве и Брежневе. Среди его величайших достижений «оборонного комплекса» были создание ядерного оружия и запуск первого спутника Земли; а его самой большой победой стал стратегический паритет с Соединенными Штатами. За время холодной войны все заводы, фабрики и лаборатории ВПК продолжали работать в режиме «военного времени». Другими словами, их производственные мощности поддерживались на уровне, рассчитанном на период полномасштабной войны[175]. В 1988 году все советские руководители, даже самые консервативные, признавали, что нужно с этим кончать — резко сократить расходы на милитаризацию и уменьшить оборонный бюджет.

ВПК, однако, занимал центральное место в мечтах Горбачева о научно-технической модернизации Советского Союза. В будущем генсек решил следовать принципу «меньше пушек, больше масла», но при этом хотел сохранить ВПК как силу, которая позволит запустить СССР на орбиту роботизации и электроники. «Его ставило в тупик, что один сектор экономики сумел достичь столь многого, чего остальная экономика, казалось, была не в состоянии повторить… Большинство усилий [Горбачева] по реформированию советской экономики основывалось на попытках разрешить этот парадокс — раскрыть «секрет» оборонной промышленности и применить его к остальным отраслям», — отмечал один американский ученый[176]. Значительная часть из 200 миллиардов рублей, выделенных в 1986 году на «ускорение» советской экономики, предназначалась структурам ВПК. В период с 1985 по 1988 годы государственные инвестиции в электронику удвоились. В ноябре 1988-го у Горбачева появился еще один повод для уверенности, что эти вложения окупятся. В рамках советской космической программы состоялся успешный запуск, выход на орбиту и приземление ракеты-шаттла «Энергия-Буран». В проекте с астрономическим бюджетом в 27 миллиардов долларов (в пересчете на сегодняшние цены) участвовало около миллиона человек с 1200 предприятий со всех отраслей советской экономики. 100-тонный корабль, похожий на американский космический «Шаттл», мог приземляться в полностью автоматическом режиме под управлением компьютеров. Для советского лидера это было доказательством, что через несколько лет ВПК сможет вытащить из болота всю советскую экономику[177].

Поэтому инвестиции в объекты и лаборатории ВПК продолжались. Министерство финансов изыскивало дефицитную валюту для его дальнейшей модернизации. Также оборонный комплекс требовал и получал больше денег на разработку и производство современного оборудования для терпящей бедствие промышленности, выпускавшей сельскохозяйственную технику. ВПК взял под контроль 250 заводов по выпуску гражданской продукции в попытке повысить количество и качество товаров. Все эти решения санкционировал Горбачев. В январе 1989 года он с воодушевлением рассказал об этом представителям международной «Трехсторонней комиссии» — Генри Киссинджеру, Дэвиду Рокфеллеру, президенту Франции Валери Жискар д’Эстену и бывшему премьер-министру Японии Ясухиро Накасонэ. По словам Горбачева, некоторые «друзья перестройки» в советском правительстве призывали его совершить товарный маневр и закупить большое количество импортных товаров, чтобы избежать «народного бунта». Горбачев объяснил, почему отверг это предложение: «Мы думаем не об одном-двух годах. Мы думаем о том, чтобы создать такую экономику, которая обеспечила бы нам и нужные объемы, и качество продукции. Поэтому и сделали очень крупные вложения в модернизацию всей технологической структуры нашей промышленной базы»[178].

25 января 1989 года Горбачев уехал из Москвы на зимние каникулы. Вместе с женой Раисой он полетел в Пицунду, на правительственную дачу на берегу Черного моря. На этом курорте Никита Хрущев отдыхал в октябре 1964 года накануне свержения. КГБ докладывал Горбачеву, что многие в правящей партийной элите все больше сомневаются в правильности курса перестройки. По оценкам КГБ, число недовольных среди партийной верхушки — членов ЦК, которые, согласно правилам, могли избирать и смещать генерального секретаря, достигало 60–70 процентов. Горбачев, однако, не боялся заговора. Политические и конституционные изменения закрепили его положение наверху властной пирамиды. Кроме того, у Горбачева имелся свой человек во главе КГБ, Владимир Крючков, назначенный на эту должность в октябре 1988 года. Многолетний помощник Андропова, Крючков был бюрократом без политических амбиций и пользовался полным доверием генсека[179].

Горбачева в Пицунде волновало другое: как продолжать перестройку. По обыкновению, за подсказкой он обратился к Ленину. Перед отъездом советский лидер нашел время, чтобы прочитать повесть «Ленин в Цюрихе» — работу русского антикоммуниста-эмигранта Александра Солженицына, которую опубликовали в 1975 году, после того как писатель был выслан по воле Брежнева и Андропова из СССР на Запад. Произведение Солженицына было документальным и крайне пристрастным исследованием о том, чем жил вождь большевиков в самый канун революции, в 1916 году, в Швейцарии. Солженицын наотмашь крушил миф о добром и гуманном Ленине. Писатель среди прочих источников использовал переписку Ленина с его любовницей Инессой Арманд. В повести Ленин представал в его истинной сути — революционера-фанатика, который разносил в пух и прах как врагов, так и последователей. Солженицын также высказал убеждение всех русских националистов начиная с 1917 года: Ленин относился к российскому государству и народу, как к топливу для своей мировой революции. В Советском Союзе произведение оставалось под строжайшим запретом, за его прочтение давали тюремный срок. Экземпляр Горбачева напечатали специально для высшей партийной номенклатуры. В длинном монологе Черняеву после знакомства с книгой Горбачев признал, что Ленин был разрушителем, но вот что его чрезвычайно привлекало в вожде пролетариата: «И всегда один против всех». На глазах у удивленного помощника взволнованный Горбачев стал изображать Ленина, имитируя его стиль и жесты, акцент и любимые слова, его желчность и гнев. Это странное представление длилось более часа[180].

Горбачев продолжал боготворить Ленина. Ему было близко его политическое одиночество, равно как и уникальная способность вождя большевиков перевернуть историю с ног на голову, разрешить, казалось бы, неразрешимую проблему, опередить всех остальных и воспользоваться политическим моментом. Подобно Ленину, который отмахивался от всех критиков и шел вперед, Горбачев видел в сомневающихся в перестройке консерваторов, «левых» и «правых» уклонистов «балласт» для своего революционного замысла. Под влиянием донесений КГБ Горбачев решил вычистить остатки партийной старой гвардии — около сотни членов высшей государственной номенклатуры, которым было больше восьмидесяти и которые оставались в ЦК партии благодаря своим прежним заслугам. По возвращении в Москву он стал встречаться с каждым из этих партийных старожилов наедине и убеждать их добровольно уйти в отставку[181].

После Пицунды Горбачев дистанцировался от обсуждения экономических и финансовых проблем. В Политбюро его бросало от Рыжкова к консерваторам, но конкретикой реформ он не интересовался. Советский лидер не пригласил Абалкина или других экономистов, чтобы понять происходящее с советским бюджетом, спросом и предложением. Идеей фикс Ленина была мировая революция, а Горбачев решил в центр своей перестройки поставить демократизацию. Теперь она стала не просто обязательным условием для успешной модернизации. Горбачев внушил себе, что на него возложена историческая миссия — вести Советский Союз к социал-демократическому обновлению.

На эволюцию политических взглядов Горбачева сильно повлияла гласность, вызвавшая огромный подъем общественных дискуссий об истоках революционной диктатуры и преступлениях сталинизма. Вторая половина 1988 и начало 1989 года стали в Советском Союзе временем культурного и творческого подъема — толстые литературные журналы и крупнотиражные газеты наперегонки публиковали сенсационные материалы о запретных ранее страницах истории, романы и мемуары прежде запрещенных авторов, дневники и рукописи, многие годы погребенные в секретных архивах. Писатели и журналисты спешили выпустить в печать все накопленное за десятилетия цензурных запретов. Кумулятивный эффект всего этого был громаден — освобождение свободной речи от десятилетних оков и штампов. Не все публикации отличались той же силой, что «Ленин в Цюрихе», но каждая бросала вызов окаменевшему пропагандистскому канону и разрушала старое мировоззрение. Суконный, лживый партийный дискурс сменился настоящим интеллектуальным пиршеством, буйством неожиданных идей и предложений, непостижимым для многих разномыслием. «Какое обилие мыслей и талантов в России, когда свобода! — восторгался Черняев в своем дневнике. — Одно это уже — великое завоевание, которое навсегда войдет в историю, даже если с собственно перестройкой ничего не выйдет». Черняев, чуткий к эволюции своего шефа, отметил аналогичный сдвиг у Горбачева. «М. С. думает об этом. Не исключает провала. Хотя весь он — в страстном порыве…», — записал Черняев после Пицунды[182].

Порыв оставался сильным и искренним. Горбачев взял на себя миссию дать своей стране и народу «всеобщие ценности» и свободы, которых они никогда прежде не имели. Он хотел продолжать освобождение советских людей от диктата государства, сделать их «хозяевами заводов и земли», передать власть от партийного аппарата «Советам», национальным республикам и муниципальным и местным органам. Генсек-идеалист так увлекся своим новым проектом, что проигнорировал очевидные исторические уроки, которые давала всемирная и русская история. По-видимому, Горбачев не нашел времени прочесть и обдумать книги о Великих реформах в России в период с 1861 по 1881 годы. Царь Александр II освободил крестьян и предоставил гражданские права широким группам русских и нерусских народов. Это вывело Россию из крепостнического плена на путь быстрой модернизации, но в то же время вызвало быструю и опасную радикализацию образованной молодежи. Абсолютистское государство и бюрократия не смогли найти общий язык с интеллигенцией и общественностью. Нигилизм, анархизм и утопический социализм обрели популярность. Враждебная России периферия империи тоже подняла голову, Польша восстала, а группа революционеров объявила войну царю и убила его 1 марта 1881 года. Британский историк Доминик Ливен, потомок аристократического рода ливонских рыцарей, служивших верой и правдой российской короне, писал в 1994 году о горбачевских реформах как о поразительном повторении ошибок прошлого. По его словам, «знание целей, стратегии и дилемм Александра II позволило очень точно предсказать многие проблемы, с которыми предстояло столкнуться Горбачеву»[183].

Другие великие авторы тоже могли бы многому научить Горбачева. Вот что писал Алексис де Токвиль, французский консервативный мыслитель, о падении Старого порядка во Франции (фр. Ancien Régime) в 1789 году: «Только какой-нибудь великий гений может спасти властителя, который пытается облегчить участь своих подданных после долгого угнетения. Зло, которое они терпеливо сносили как неизбежное, кажется нестерпимым, едва лишь им приходит мысль от него избавиться»[184]. Это серьезное предостережение об опасности внезапного высвобождения массовой энергии после десятилетий диктатуры. То, что происходило в 1988 и начале 1989 года, особенно всплеск национализма и недовольства состоянием экономических дел как в Восточной Европе, так и внутри СССР, стало первым проявлением этого эффекта. Горбачев не мог не видеть признаки надвигающейся бури. И все же он с поразительной уверенностью бросился ей навстречу. Весной 1989 года революция, задуманная Горбачевым и узким кругом его помощников, обрела самостоятельную жизнь. Корабль вошел в зону шторма, время для «теоретизирования» прошло. В марте 1989 года 400-страничная книга Горбачева «Перестройка: проверено жизнью» была готова к печати. Ее так никогда и не опубликовали. События вскоре превзошли все, о чем советский лидер писал или даже воображал.

Горбачев рассчитывал, что внешняя политика разрядки покончит с угрозой ядерной войны и создаст более благоприятные условия для перестройки. Он стремился завершить холодную войну и открыть Советский Союз для технологий и идей Запада, чтобы ускорить модернизацию и внутренние реформы. Однако с началом 1989 года он не достиг ни одной из своих целей. Наоборот, его внутренние преобразования стали подрывать экономическую стабильность и провоцировать национализм и сепаратизм. В наследство от Андропова ему досталась огромная власть, которая позволила ему запустить радикальные изменения в экономике и политике. Но продолжение перестройки он видел в передаче полномочий «народу». В результате его реформ экономические рычаги, которыми прежде управляли центральные органы власти, оказались у местных предприятий. Затем он решил передать политические рычаги от Политбюро к Съезду народных депутатов, от местных партийных организаций к местным Советам. Менее чем за два года этот курс дестабилизирует советское государство, разрушит его финансы и сделает отца перестройки «учеником чародея», неспособным контролировать те громадные силы, которые он выпустил на свободу.

Глава 3

Революции

Кто сеет ветер — пожнет бурю.

Книга пророка Осии, глава 8, стих 7

ГУДБАЙ, ЛЕНИН!

26 марта 1989 года 172,8 миллиона граждан Советского Союза проголосовали на выборах Съезда народных депутатов. Впервые с 1917 года против партийных кандидатов выступили независимые, и многие из них одержали победу. Это были первые конкурентные выборы в коммунистическом мире. По числу депутатских мест — 2550 — съезд в пять раз превосходил Конгресс США и был втрое большим, чем распущенное Лениным в январе 1918 года Учредительное собрание.

Депутаты избирались по трем куриям. Одна треть — прямым голосованием по всей стране. Вторая — от национально-территориальных округов, отражающих многонациональный состав СССР. Наибольший блок среди советских республик был от РСФСР — 403 депутата. За ним шла густонаселенная Украинская ССР, на которую приходилось 143 места. Малые автономии, такие как Крым и Тува, выбирали по одному депутату. Последнюю, третью курию формировали «общественные организации», представляющие основные группы советских элит. Коммунистическая партия тоже шла по этой курии и имела квоту в 100 мест. Критики окрестили эту группу «красной сотней», намекая на оголтелую монархическую «черную сотню», оплот царизма в первой русской революции. На деле все было наоборот. Горбачев, контролировавший список выдвиженцев от партии, включил в него многих своих любимцев-интеллектуалов, многие из которых позже отвернулись от него[185].

Кандидаты от национальных движений в Прибалтике получили все 22 «национальных» места, положенные трем республикам. При этом они расчетливо поддержали реформистски настроенных партийных руководителей, в том числе главу компартии Литвы Альгирдаса Бразаускаса. Но главное потрясение произошло в славянском ядре страны: в тридцати двух крупных промышленных регионах Москвы, Ленинграда, Урала, Сибири и Донбасса. Там кандидаты КПСС, в том числе первые секретари обкомов, проиграли выборы доселе совершенно неизвестным кандидатам. В Ленинграде и Москве рабочие и интеллигенция голосовали против партийных выдвиженцев — не был избран ни один из них. На выборах народного депутата от «всей Москвы» Борис Ельцин выступил независимым кандидатом против партийного ставленника, директора большого автомобильного завода, и получил 89 процентов голосов — 5 миллионов из 8,8 миллиона москвичей пошли за ним. Горбачев выпустил на свободу накопившийся народный гнев против «партийной бюрократии», и этим воспользовался его новый и страшный соперник. Когда Ельцин выступал на импровизированных митингах, его решимость, манеры, резкие жесты завораживали людей. Даже государственные чиновники, включая дипломатов, сотрудников милиции, КГБ и военных, в подавляющем большинстве проголосовали за Ельцина. И что завершало это сенсационное событие — эти голоса были честно подсчитаны и опубликованы[186].

Горбачев расценил итоги выборов как испытание партии боем. «Надо исключить запугивание народа и самих себя», — сделал он вывод на Политбюро. Шеварднадзе и Яковлев пели дифирамбы победе демократии при сохранении однопартийной системы. Рыжков, который боялся стать козлом отпущения за поражение коммунистов, принял сторону Горбачева[187]. Остальные члены Политбюро, однако, не верили словам о «демократии». Лукьянов призвал Горбачева восстановить контроль над печатными СМИ и телевидением. Он также рекомендовал отложить второй этап политических реформ — выборы аналогичных съездов депутатов в Российской Федерации и других республиках, запланированные через год, в марте 1990-го. Горбачев отверг оба предложения[188].

25 апреля открылся первый Пленум партии, где генсека ждала политическая атака. Первый после реформ пленум начался с реквиема по уходящей в отставку «старой гвардии» — обширной группе руководителей и ученых, чьи карьеры начались во времена Сталина и которые превратили Советский Союз в ядерную сверхдержаву. Они выражали лояльность генсеку и покидали партийные и государственные должности с достоинством. Зато новые, более молодые партийные лидеры из промышленных регионов, выдвиженцы Андропова и раннего Горбачева, обрушились на перестройку и ее автора с почти нескрываемой яростью. Большинство рьяных критиков были не те, кто проиграл выборы, а напротив, те, кто победил в конкурентной борьбе. Несмотря на это, они считали, что страна движется к экономической катастрофе и политическим потрясениям. Несколько ораторов с русского Севера, Урала и Сибири заявили, что закон о предприятиях подрывает производство, цены и систему управления, а кооперативы обворовывают рынок дешевых потребительских товаров. Выступающие, все из них русские, подняли вопросы о национальной политике Политбюро. Зачем руководство страны задабривает армян и прибалтов, давая им больше экономических ресурсов? Почему выступающим за гласность журналам и газетам позволено изображать партийный аппарат источником зла? Неужели Политбюро действительно считает главными врагами реформ региональные партийные кадры?[189]

Горбачев отвечал на эти резкие вопросы пространными объяснениями, отвергая обвинения в свой адрес. «Способность его в потоке слов, сложных запутанных построениях фраз, всяких обоснований, ссылок на авторитеты, свой опыт… в итоге словоблудия так запутать вопрос, что каждая из противоположных сторон была вправе считать, что именно ее позицию генсек и поддерживает», — описал манеру Горбачева в своих дневниковых записях скептически настроенный к новому курсу член Политбюро Воротников. Один западный исследователь перестройки позже назвал это ораторской техникой, призванной сбить с толку сторонников жесткой линии. В своем кругу Горбачев в гневе говорил о Пленуме как о скоординированной атаке на свой курс. Он отметил, что никто из Политбюро не решился возражать критикам, и это только утвердило его в решимости передать политическую власть от партийной элиты Съезду народных депутатов[190].

Горбачев надеялся, что съезд станет новым центром для лучших сил партии и сформирует новую политическую элиту. В первую очередь генсек рассчитывал на поддержку советской интеллигенции, образованного класса, к которому он и его жена Раиса чувствовали симпатию и близость. Ленин считал русскую интеллигенцию, особенно представителей культуры, «не мозгом нации… а дерьмом»[191]. Горбачев и Раиса, чье студенчество пришлось на 1950-е, думали по-другому. Для них писатели и ученые были моральной элитой, авангардом модернизации. Советская интеллигенция получила, в том числе благодаря симпатиям Горбачева, внушительное представительство на съезде: 55 писателей, 32 театральных режиссера и актера, 59 журналистов, 16 художников, 14 композиторов и много людей из научных лабораторий и институтов[192].

Как и в других начинаниях перестройки, советский лидер обманывал самого себя. «Если в ходе открытой дискуссии по образцам интеллектуальных дебатов среди послевоенной интеллигенции не удалось выработать общее политическое мировоззрение, как можно было ожидать, что она даст ответы как выйти из кризиса государственного социализма?» — заключает один из исследователей советских интеллектуальных элит[193]. В Москве, конденсате советской интеллигенции, ее представители уже давно перестали верить в «гуманный социализм», в который еще веровал Горбачев[194]. Интеллектуалы разделились на два противоборствующих лагеря: тех, кто стремился к политической либерализации и сближению с Западом, и русских националистов с неосталинскими взглядами. Горбачев пытался заручиться поддержкой обеих сторон, но это была безнадежная затея[195]. Весной 1989 года писатели, ученые и журналисты, как либерального, так и националистического толка, начали выходить далеко за рамки того, что архитекторы перестройки считали разумным и возможным. Шквал публикаций в московских газетах и журналах в те месяцы метил в самые основы однопартийного правления. Социолог Александр Цыпко опубликовал серию очерков, в которых поставил под вопрос революционную прозорливость Ленина. Театральный режиссер Марк Захаров выступил по национальному телевидению с призывом вынести тело большевистского вождя из Мавзолея. Вскоре сам сакральный и исторический смысл всей большевистской революции стал предметом критики[196].

Избранные от Москвы депутаты быстро сформировали независимую группу. Западные комментаторы называли их «либералами», они сами предпочитали термин «демократы первой волны». Среди них были интеллектуалы, пришедшие в партию в период хрущевской оттепели (середина 1950-х — середина 1960-х годов) с мечтами о десталинизации сверху. Эти люди работали в привилегированных академических учреждениях и в 1986–1988 годах попали под покровительство Горбачева и Яковлева. Среди них были главный редактор ведущего экономического журнала Гавриил Попов, историк Французской революции и член редколлегии главного теоретического журнала партии «Коммунист» Юрий Афанасьев, видный социолог Татьяна Заславская[197]. Были и депутаты помоложе, выросшие без социалистических иллюзий, — социолог Галина Старовойтова, историк Сергей Станкевич, математик Илья Заславский и физик Аркадий Мурашов. Генерал КГБ Филипп Бобков, которому Андропов в 1970-х поручил контролировать советскую интеллигенцию, писал, что она состояла из массы людей, которые не могли в условиях советской системы добиться статуса и уровня жизни, на которые рассчитывали: «Ведь какая сила была — младшие научные сотрудники. Это же был огромнейший мозговой потенциал». После долговременного отсутствия социальных лифтов эта сила вошла в политику. Она питала национализм в прибалтийских республиках, экстремизм и насилие на Южном Кавказе и радикальный антикоммунизм «демократов» в Москве[198]. Генерал КГБ, по-чекистски прямолинейный, отметил кое-что верно: «демократы» из нижних слоев советской интеллигенции считали партийную систему не только окостеневшей, но также исторически изжившей себя, нелегитимной и преступной. Образец для подражания многие из них видели в польском антикоммунистическом движении «Солидарность». В апреле 1989 года известный офтальмолог Святослав Федоров, которого Горбачев включил в «красную сотню» на съезде, предложил всем «демократическим» депутатам из Москвы встретиться в своей клинике, чтобы обсудить общие цели и тактику. Сергей Станкевич, 35-летний историк, избранный народным депутатом от одного из районов Москвы, позже вспоминал, что к ликованию от победы примешивался страх. Силы партийной номенклатуры по-прежнему казались несокрушимыми. Первым инстинктивным желанием было найти союзников: «Мы посылали гонцов и принимали гостей от других территориальных депутатских групп. В первую очередь связь была установлена с ленинградцами… Заходили к нам и прибалты, и украинцы…»[199]

Главным авторитетом в группе «демократов» был Андрей Дмитриевич Сахаров — физик-ядерщик и разработчик первой советской термоядерной бомбы, позже всемирно известный правозащитник и лауреат Нобелевской премии мира. В 1980 году Сахаров выступил против ввода советских войск в Афганистан и провел годы в изгнании в Горьком (ныне Нижний Новгород) под надзором КГБ. В конце 1986-го Горбачев разрешил Сахарову вернуться в Москву. Двумя годами позже при содействии члена Политбюро Яковлева Сахаров и другие правозащитники создали дискуссионный клуб интеллигенции «Московская трибуна» и неправительственную организацию в память о жертвах советских репрессий общество «Мемориал». Когда объявили выборы на Съезд народных депутатов, Президиум Академии наук СССР не включил Сахарова в список делегатов по списку от общественных организаций, что привело к массовым протестам в академических институтах Москвы. Сахарова пришлось включить в список. На встречах московских «демократов» весной 1989 года Сахаров отстаивал верховенство закона, гражданское общество и права человека. Однако в какой-то момент он заявил с обезоруживающей искренностью: «Я в отличие от всех вас политик начинающий, можно сказать, молодой. Но… никто не знает, сколько эта оттепель продлится — неделю, две. Поверьте моему опыту, ее можно свернуть за один час». По его мнению, лучшей тактикой для российских демократов будет использовать момент «по максимуму»: призвать к немедленному вводу демократического правления, говорить миллионам с трибуны съезда «слова правды», пока не отключат микрофон[200]. Это была явно не та позиция сотрудничества и реализма с партийными реформаторами, которой ожидал Горбачев.

Тем временем на Южном Кавказе другие члены советской интеллигенции нанесли еще один удар по горбачевской перестройке. Абхазы, имевшие автономию в составе Грузинской республики, после оглашения конституционных реформ потребовали, чтобы Абхазия стала частью Российской Федерации. Движение возглавили абхазские интеллектуалы из московских академических институтов. Они направили свою просьбу центральным властям. В ответ радикальные националисты из грузинской интеллигенции выступили за немедленный выход Грузии из «Российской империи». 8–9 апреля 1989 года ситуация стала неуправляемой: огромное количество митингующих в Тбилиси заняли центральную площадь. Партийный руководитель Грузии Джумбер Патиашвили потерял самообладание и скрылся, вызвав в Тбилиси войска Закавказского военного округа. Офицеры и солдаты, преимущественно русские, не имели никакой подготовки в обращении с гражданским протестом и применили газ военного назначения и саперные лопатки. Шестнадцать мужчин и женщин погибли от побоев и газа. Кто-то погиб в давке. В одночасье вся Грузия восстала под националистическими и антирусскими лозунгами. Взбешенный Горбачев, которого эти события застали в заграничной поездке, отдал приказ министру обороны ни при каких обстоятельствах не применять силу в гражданских конфликтах внутри страны. Эмоциональный Шеварднадзе был на грани отставки. Черняева потрясло, что «христианский и любимый русскими народ, с которым более 200 лет жили душа в душу… хочет уйти из СССР». У него впервые возникло предчувствие «развала государства и чего-то похожего на хаос»[201].

25 мая 1989 года в Москве открылся первый Съезд народных депутатов, на который возлагались огромные надежды. Вот как вспоминает о чувствах коллег член Политбюро Вадим Медведев: «Уже задолго до открытия съезда… стало ясно, что нас ожидает нечто совершенно новое, невиданное». Некоторые заметили историческое совпадение: двести лет назад, в 1789 году, Людовик XVI созвал Генеральные штаты, и это стало прелюдией к Великой французской революции. К всеобщему удивлению, Горбачев держался на открытии съезда уверенно, он был словно в упоении от важности момента. Съезд продолжался шестнадцать дней, и на это время чуть ли не вся работа в Советском Союзе приостановилась. Миллионы людей собирались у телевизоров, чтобы посмотреть заседания, которые транслировались в прямом эфире и повторялись в записи для десяти часовых поясов[202].

Уже церемония открытия съезда стала сенсацией. К трибуне выбежал бородатый депутат из Латвии и выкрикнул требование почтить минутой молчания жертв мирных демонстраций в Тбилиси. Также он призвал провести парламентское расследование «бойни». Это был спонтанный поступок человека, который в 1944 году в составе частей НКВД участвовал в депортации чеченцев. Теперь этот депутат искал справедливости и возмездия. Ему захлопали несколько человек, затем к овациям присоединились большинство делегатов, посчитав, что это часть сценария. Застигнутый врасплох Горбачев тоже зааплодировал и простоял вместе со всеми минуту молчания[203].

Эмоции на съезде зашкаливали — гнев, память о жестокостях и несправедливостях, десятилетия страха перед государственным террором вырвались наружу. Историк русской культуры Дмитрий Лихачев, старейший народный депутат на съезде, сравнил его атмосферу с первыми днями после падения монархии и началом революции в марте 1917 года. Он видел, что лица и поведение людей меняются так же, как и тогда. Съезд «избавил от страха, научил говорить правду». Но что дальше? Это демократия или охлократия — власть толпы, где верх берут жажда мести, агрессия, и ненависть? Тем же вопросом задавались инициаторы реформ, когда со своих мест наблюдали за съездом, похожим на пчелиный рой[204].

Тем временем гроздья гнева созрели и за стенами Кремля, в Москве, Ленинграде и ряде промышленных регионов России. Люди с возмущением реагировали на впервые оглашенную информацию о привилегиях номенклатуры — недоступных обычному населению магазинах, курортах, спецбольницах и т. д. Тельман Гдлян, избранный депутатом от одного из районов Москвы, воспользовался волной популизма. В юности, так же как Горбачев, поклонник Ленина, он выбрал профессию прокурора, чтобы бороться с коррупцией. При Андропове был направлен центральной прокуратурой в Узбекистан для расследования «хлопкового дела» — аферы, в результате которой в карман республиканским чиновникам ушло из центрального бюджета 4 миллиарда рублей за хлопок, который существовал только в фальшивых отчетах. Разоблачения Гдляна стали одной из самых больших сенсаций периода гласности, сделали его знаменитостью, народным борцом с советской «мафией». Люди одобряли жесткие методы Гдляна — его команда арестовала сотни узбекских чиновников, держала их месяцами под непрерывными допросами, оказывала давление на их ближайших родственников. Напарника Гдляна по расследованию «хлопкового дела» Николая Иванова избрали депутатом на съезд от Ленинграда[205].

Съезд почти единогласно избрал Горбачева Председателем Верховного Совета — против выступили лишь 87 депутатов. Он стал политически независим от партийной элиты, но при этом его реальная власть значительно уменьшилась. Социолог Макс Вебер писал, что власть бывает трех типов: традиционная, бюрократическая и харизматическая. Власть Сталина соединяла все три, ее окутывали страх и тайна. Горбачев унаследовал власть Сталина, и это позволило ему начать свою революцию. Ему первоначально помогала его естественная харизма молодого, искренне одержимого благими намерениями лидера. Съезд, однако, сделал политическую власть в СССР прозрачной и свел ее к числу голосов. Тем самым в глазах советских людей власть потеряла свою страшную тайну. На сцену вышли новые харизматичные фигуры — интеллектуалы, юристы и журналисты. Выступления, транслируемые телевидением в реальном времени на всю страну, сделали из них национальных знаменитостей. Горбачев же с видимым трудом справлялся с непривычной ему ролью парламентского лидера. В трудных ситуациях он явно пытался прервать дискуссию или отключал микрофон, вступал в перепалки с депутатами и тем самым уничтожал сакральную дистанцию между лидером и другими людьми. Вскоре он столкнулся и с открытой оппозицией[206].

Горбачевский план «демократического социализма» не исключал политических фракций. Допустив к микрофонам на съезде прибалтийских и московских депутатов, глава СССР взращивал своих будущих противников. Прибалты явились на съезд организованной фалангой — почти сотня сторонников независимости. Их задачей в Москве было использовать общенациональные СМИ для агитации, искать союзников и единомышленников, делать все, чтобы объявить вне закона применение силы во внутренних конфликтах и тем самым обезоружить советские силовые структуры. В публичном пространстве их главной целью стало разоблачение «секретных протоколов» пакта Молотова-Риббентропа 1939 года — в Прибалтике этот документ считали главной причиной поглощения Литвы, Латвии и Эстонии. Многие партийные госчиновники в Прибалтике негласно проводили ту же линию. В Литве республиканский глава партии Бразаускас и антикоммунист Витаутас Ландсбергис, лидер движения «Саюдис», встречались вне зоны прослушки КГБ, чтобы согласовать свои действия в Москве[207].

«Демократы первой волны» — группа интеллектуалов вокруг Сахарова — заявили об «условной» поддержке Горбачева, другими словами, если их будет устраивать его курс на демократизацию. Терпимость Горбачева в их глазах была выражением слабости, а его попытки удержать съезд в рамках парламентской дисциплины — недопустимым диктатом. Они объединились с популистами, вроде Гдляна и Иванова, а также поддержали Ельцина. Последний явился на съезд в образе борца за народные чаяния, который пожертвовал своей карьерой на самой вершине властной системы и теперь обличал эту систему за коррупцию и привилегии. Впрочем, на съезде «демократы» и популисты все еще составляли незначительное меньшинство. Московские депутаты, равно как Ельцин и Сахаров, не набрали необходимого числа голосов, чтобы попасть в Верховный Совет СССР — меньший по размеру парламент, предназначенный Горбачевым для повседневной государственной работы. Дело тут было не только в конфликте между «либералами» и «реакционерами», как писали западные журналисты. Жители периферии ненавидели Москву как средоточие власти и привилегий. Народные депутаты из регионов враждебно реагировали на московских интеллектуалов-краснобаев, которые проповедовали «демократию» и «свободу» отсталой провинции. Депутатов-москвичей в свою очередь взорвала враждебная реакция большинства. Юрий Афанасьев в гневной речи осудил «агрессивно-послушное большинство», якобы стоящее на пути ожидаемых народом реформ. Для ряда «депутатов первой волны» станет привычным делом выступать от имени «народа» против любого, кто не разделяет их взглядов.

«Мои чувства как бы раздваивались. Трудно было отрешиться от настроения реванша», — позже вспоминал член Политбюро Вадим Медведев. Он имел в виду, что самонадеянная московская интеллигенция получила по заслугам: «В то же время я прекрасно понимал, что Верховный Совет ныне немыслим без представительства новых сил, что их конфронтационное отстранение от законодательной деятельности ничего хорошего не сулит, а лишь усложнит обстановку, породит лишние препятствия на пути выработки демократических механизмов». Те же чувства испытывал и Горбачев. Главный бунтарь Ельцин держался в тени и вел себя на удивление корректно. Когда его сторонники предложили Ельцина вместо Горбачева на пост главы Верховного Совета, он благоразумно взял самоотвод. После ряда процедурных уловок и с явного попустительства Горбачева независимым депутатам удалось добиться для Ельцина места в Верховном Совете. Воротников, внимательный наблюдатель из лагеря консерваторов, писал, что Горбачев «вытянул Ельцина» и явно ощутил «облегчение», когда это произошло[208].

Но благодарности к Горбачеву у независимых депутатов это не прибавило. Они объявили о создании демократической оппозиции под названием «Межрегиональная депутатская группа» (МДГ). К ним присоединились депутаты-самовыдвиженцы из Ленинграда, Урала, Сибири, Украины и Белоруссии, республик Прибалтики и Южного Кавказа. Это была первая открыто оформленная политическая оппозиция в стране с 1927 года. Участниками группы двигали самые разные мотивы, но их объединяла одна общая цель — выступить против существующей системы власти. Историк и бывший советский диссидент Рой Медведев также был избран на съезде и присутствовал на заседаниях МДГ как наблюдатель. Он записал их противоречивые требования: переход к «свободному рынку»; сокращение производства и экспорта сырья, чтобы уменьшить ущерб окружающей среде; быстрое увеличение строительства домов и квартир, больниц, школ, пансионатов для инвалидов и ветеранов; увеличение пенсий. Оппозиция состояла из примерно 250 депутатов, из них более половины представляли национальные республики и области. В ее «координационный совет» входили Сахаров, Попов, Афанасьев, Ельцин и депутат из Эстонии. «Как недавнему диссиденту, мне были близки многие из программных требований лидеров МДГ», — вспоминал Рой Медведев. Однако он не понимал, почему лидеры так спешили. Интеллектуалы МДГ, даже Сахаров, действовали по принципу «сейчас или никогда»[209]. При этом демократы первой волны понятия не имели, как поправить дела в экономике и финансах. «Если то чувство свободы, которое мы все сейчас испытываем, означает, что с улучшением экономического положения придется подождать еще несколько лет, я готов платить эту цену», — говорил главный редактор «Огонька» Виталий Коротич. Это было общим настроем в оппозиции[210].

Присутствие «агрессивно-послушного» большинства сплотило ряды МДГ. В какой-то момент Сахаров взял слово, чтобы осудить «военные преступления» советских военных в Афганистане. В огромном зале почти 2000 человек реагировали на это выплеском ненависти к академику-диссиденту, который поставил под вопрос высокоморальный облик «воинов-интернационалистов». Депутат-ветеран афганской войны, потерявший в результате ранений обе ноги, обрушился на Сахарова за неуважение к советской армии. Он закончил речь лозунгом: «Держава! Родина! Коммунизм!» Анатолий Собчак, член МДГ из Ленинграда, сравнил этот момент с политическим землетрясением: все вокруг него вскочили в патриотическом исступлении. Собчак и сам почувствовал, что его словно выталкивает из кресла какая-то мощная пружина. Ему потребовалось большое самообладание, чтобы остаться на месте и не встать вместе с другими. Сахаров снова подошел к трибуне, чтобы объяснить свою позицию, но ему не дали говорить, и он вернулся на свое место[211].

Еще один поворотный момент произошел в последний день работы съезда. Сахаров попросил Горбачева выступить, но взял слово сам и, не обращая внимания на регламент, стал говорить о новом векторе развития на будущее, собираясь, видимо, подробно изложить все требования оппозиции. Горбачев, реагируя на растущее раздражение большинства в зале, попытался остановить Сахарова и через двадцать минут отключил его микрофон. Телевидение транслировало выступление на всю страну, и это дало мощный пропагандистский козырь оппозиции. Сахаров не отличался ораторским мастерством, но сгорбленная фигура пожилого человека, его беззвучно шевелящиеся губы, неодобрительные возгласы аудитории и Горбачев в президиуме стали для миллионов одним из последних ярких впечатлений от съезда. Многие в этот момент ненавидели Горбачева за то, что он заставил умолкнуть «совесть интеллигенции».

Горбачев, писал его помощник Шахназаров в 1992 году, войдет в историю как «отец парламентаризма» в России. И почитатели, и критики соглашались в том, что этот смелый эксперимент потребует огромного количества времени и усилий. Лето 1989 года ушло на формирование комитетов по бюджетным и экономическим реформам, налогообложению и другим вопросам. Эти комитеты заработали только осенью и тогда же подготовили первые законопроекты — о земле и собственности, трудовых конфликтах и т. д. Горбачев гордился, что созданный им парламент перекроил всю правовую систему страны. Однако утвердить новые законы мог только Съезд народных депутатов на следующей сессии, в декабре. К тому времени Советский Союз уже был в тяжелейшем экономическом и политическом кризисе[212].

Лейтмотивом работы сформированного съездом нового Верховного Совета стал лозунг перестройки «административно-бюрократической системы». Законодательная работа в основном подчинялась цели создать экономику, непохожую ни на «тоталитарную», то есть дореформенную, ни на рыночную — капиталистическую. Новоиспеченные парламентарии с большим рвением выполняли наказы своих избирателей и направляли правительству множество запросов о расширении весьма затратных программ социальной поддержки. Их не заботил вопрос, откуда брать необходимые средства и ресурсы. Некоторые комитеты реагировали с таким же рвением на лоббирование со стороны автономных предприятий и кооперативов, а также тех, кто делал прибыль на экспорте ресурсов. Этим экономическим субъектам Верховный Совет был склонен предоставлять все большую долю прибыли и снижать их налоги. Абалкин, автор правительственной программы жесткой экономии, в конце июля 1989 года сокрушался, что «Верховный Совет не принял ни одного закона, чтобы поправить [экономическое] положение», и тем самым создавал ощущение «бездеятельности центра» в отношении все более разбалансированной экономики[213].

Старая авторитарная система, во главе которой стояли Политбюро и Совет министров, имела громадные пороки. Но, по крайней мере, Политбюро имело хоть какую-то власть запустить новый курс или скорректировать его ошибки. После июня 1989 года Политбюро уже не могло рассчитывать, что съезд и парламент одобрят его решения. Пользуясь своим правом назначения, Верховный Совет взял под парламентский контроль все министерства и ведомства. Депутаты утвердили Рыжкова на посту премьер-министра, но выразили вотум недоверия более чем половине состава Совета министров. Кандидат в председатели Госбанка и авторитетный профессионал В. Грибов не был утвержден, не набрал голосов. Больших охотников занять этот пост в ситуации растущего кризиса не было. После отчаянных поисков Рыжков вышел на Виктора Геращенко, человека с большим опытом банковской работы в советских банках на Западе. Геращенко знал, что ему предстоит трудная задача. Он переговорил с отцом, который работал заместителем председателя Госбанка при Сталине, помогал управлять советскими финансами в чрезвычайных условиях войны и восстановления послевоенной экономики и был уволен после критики расточительных действий Хрущева. «На кой хрен тебе это надо?!» — отреагировал Геращенко-отец. Если прежде только генсек КПСС мог давать указания Госбанку, то теперь главному банкиру Советского Союза предстояло отвечать перед народными депутатами, которые наивно полагали, что «народный контроль» над банком приведет ко всеобщему процветанию. Тем не менее Геращенко занял предложенный пост, надеясь хотя бы ограничить ущерб, наносимый политиками финансам страны[214].

Пока Верховный Совет разбирался со своими функциями, недовольство горбачевскими реформами вспыхнуло среди рабочих Кузбасса. Эта крупная промышленная зона на юго-востоке Западной Сибири зависела от централизованной системы снабжения товарами и продуктами — их приходилось доставлять издалека. Десятилетиями социальной сфере Кузбасса не уделялось должного внимания, а преобразования Горбачева, расстроившие центральную систему снабжения и давшие волю кооперативам, окончательно ее сокрушили. Прекратились поставки даже простейших товаров, местные кооперативы перепродавали предметы первой необходимости и продукты по высоким рыночным ценам. Посмотрев по телевизорам на работу съезда, шахтеры отправили в Верховный Совет коллективное письмо с перечнем жалоб и требований, но ответа не получили. В июле 1989 года в Российской Федерации и на Украине начали одна за другой останавливаться горнодобывающие шахты, — их трудовые коллективы, около 200 тысяч шахтеров, объявили забастовки и сформировали стачечные комитеты. Бастующие требовали бесперебойного снабжения товарами народного потребления, продуктами питания, предоставления большего объема жилья за государственный счет, обновления инфраструктуры и оборудования в больницах, увеличения ассортимента лекарств в аптеках. Местные партийные и государственные чиновники, оправившись от первого шока, предпочли встать на сторону бастующих[215].

События в Кузбассе были первым серьезным организованным движением российских рабочих после 1962 года. Закон в СССР еще запрещал организацию стачек. Тем не менее Верховный Совет сперва ушел в тень, а затем, испугавшись потери авторитета среди рабочего класса, признал требования бастующих «честными и справедливыми» и выделил 10 миллиардов рублей на закупку товаров народного потребления и медикаментов. В течение июля и августа Рыжков, его заместители и соответствующие министерства вели переговоры с шахтерами. Государство импортировало необходимые товары. Закупки оплатили за счет иностранных кредитов и продажи золота из госрезервов. Министерство угольной промышленности повысило зарплаты шахтерам. Забастовки стали утихать. Они обошлись советскому бюджету не менее чем в 3 миллиарда рублей, а общий экономический ущерб от забастовок оценивался в 8 миллиардов. Верховный Совет продолжил политику экономического популизма, повышая пенсии, пособия инвалидам и ветеранам войны и т. д. Главе Госбанка Геращенко пришлось изыскивать отсутствующие средства, чтобы все это оплатить. Планы жесткой экономии Абалкина были выброшены в мусорную корзину, дефицит госбюджета рос и быстро приближался к ошеломляющей цифре 100–120 миллиардов рублей[216].

«Это что — капитуляция правителей? Или их союз с рабочим классом против консервативного “болота”?» — размышлял в дневнике помощник Шеварднадзе. Горбачев в своих мемуарах назвал забастовку горняков «ударом огромной силы» по реформаторам и «может быть, самым серьезным испытанием за все четыре года перестройки». При обсуждении реформ советский лидер упоминал Маргарет Тэтчер. «Железная леди» подавила забастовки британских шахтеров в 1984–1985 годах, Горбачев, напротив, пошел на уступки. Сам он с ними не встречался и перепоручил Рыжкову улаживать конфликт. В дневниках Черняева, обычно проясняющих события, нет ничего об этих июльских днях: помощник Горбачева был слишком занят либо подавлен, чтобы выразить свое мнение. В последней записи перед летними каникулами Черняев предсказывал, что Горбачев потеряет авторитет у русского народа, который «неблагодарен и забывчив». На фоне быстрого распада привычных народу проявлений «твердой» власти глава СССР все больше выглядел слабой фигурой[217].

Горбачев был слишком самоуверен, чтобы видеть эту опасность. В июле он встретился с рабочими Кировского завода (в 1917-м их предшественники участвовали в русской революции) и вернулся со встречи заметно потрясенным. Рабочие не поддерживали его реформы и призывали «вешать» кооператоров-спекулянтов. Горбачев подозревал (совершенно напрасно), что московские «демократы» агитируют среди рабочих и шахтеров и настраивают их против властей[218]. Ему расхотелось встречаться с рабочим классом. Беседовать с парламентариями и интеллектуалами было гораздо комфортнее.

История ускоряет ход

Весной-летом 1989 года в жизни советской политической элиты случилось еще одно драматическое событие: «железный занавес» на выезд за границу внезапно поднялся. Это имело революционные последствия для умонастроений и политики — в первую очередь для образованной московской интеллигенции. Запад со времен Сталина был запретным плодом и объектом огромного любопытства для советских граждан. В послесталинскую эпоху «воображаемый Запад» из доступной литературы, кино и крайне редких поездок стал жизненно важной частью мечтаний, культурного самоутверждения и, можно сказать, идентичности значительной части советской интеллигенции. Несколько поколений образованных людей в СССР выросло не просто «западниками», а людьми, одержимыми всем западным. В центре их культа была зарубежная культура и музыка, сначала джаз, а потом и рок. Многие, кто при Брежневе прониклись презрением к загнивающей и неэффективной советской системе, перенесли свой нерастраченный идеализм на воображаемый Запад — в новую утопию.

В семье Леонида Брежнева генсек и его жена смотрели советские новости и развлекательные программы по обычному телевизору. Их внуки же проводили время за просмотром западных кино и мультфильмов на большом экране телевизора Sony с видеомагнитофоном. К 1989 году «видаки» наряду с персональными компьютерами стали самыми желанными предметами социального статуса, способом вкусить запретные плоды. Сотни кооперативов начали активно импортировать видеомагнитофоны и продавать их на советском рынке с колоссальной прибылью. Прибыль была даже выше, чем от все еще нелегального обмена валюты на рубли. Однако, как говорится, лучше один раз увидеть самому в действительности… Ничто не могло заменить советскому человеку опыт выезда за пределы СССР. «Поездки на Запад считались важнейшим статусным символом», — писал российский ученый Дмитрий Фурман. Фраза «увидеть Париж и умереть» была не расхожей шуткой, а мечтой многих в Советском Союзе. Ученые, художники, танцоры, музыканты симфонических оркестров, а также большое число советских евреев с «пятым пунктом» подозрительной национальности в паспорте жили в страхе не получить от «компетентных органов» разрешение на выезд из СССР. Отказать в выезде за границу могли без всяких объяснений причин, — просто потому, что кто-то из власть имущих усомнился в лояльности выезжающего или отреагировал на поступивший донос. Мемуары о советском времени заполнены стенаниями и переживаниями по этому поводу[219].

В начале 1989 года советские препоны для выезда за рубеж были почти сняты. Чтобы получить разрешение на частную поездку за границу, больше не нужно было унижаться перед профсоюзными, партийными, и другими начальниками или бояться «черной метки» от КГБ. Только за первую половину 1989-го в СССР одобрили более 1,8 миллиона заявлений на выдачу выездных виз — втрое больше, чем двумя годами ранее. За это же время около 200 000 человек получили официальное разрешение на эмиграцию, преимущественно в Израиль и США[220]. Большинство впервые подавали документы на получение советского загранпаспорта для обычной зарубежной поездки. Поднятием «железного занавеса» воспользовались госслужащие, директора предприятий, руководители кооперативов, исследователи и ученые, художники и актеры. Артисты ехали выступать, художники — продавать картины, интеллектуалы — читать лекции. Особенно востребованы на Западе оказались журналисты, герои гласности, академические ученые и остальные, знающие английский и другие иностранные языки. Все хотели узнать от них, что происходит в проснувшемся от спячки Советском Союзе. Западные университеты, аналитические центры, стипендиальные программы, фонды и, наконец, правительственные структуры, например Информационное агентство США (USIA), — выделяли средства, чтобы оплатить приезд и проживание советских гостей. Американские благотворительные и научно-образовательные фонды создали программы для такого финансирования.

Специалисты рассматривали этот феномен исключительно в контексте завершения холодной войны[221]. Но эти поездки также сыграли роль в подрыве советской системы. Дело тут было в новой обстановке и для приезжавших, и для принимавших. Большинство советских дипломатов, сотрудников КГБ и военных представителей за рубежом привыкли курсировать между Западом и своей родиной, их контакты с западной жизнью были ограничены, а жизнь между двух миров походила на что-то вроде контролируемой шизофрении. Горбачев сам неоднократно бывал за границей в конце 1960-х и 1970-х годов. Он и Раиса заметили унизительный разрыв между изобилием в западных магазинах и советским дефицитом[222]. Однако это были лишь цветочки по сравнению с шоком тысяч советских людей, которые в 1989-м году ехали за рубеж из охваченной идейным брожением страны. В мае 1989 года помощник и спичрайтер Шеварднадзе Теймураз Степанов написал у себя в дневнике о контрасте между Западом и СССР: «И черт бы побрал эту холеную, вылощенную, аккуратную, возлюбленную умеющим работать немцем Федеративную республику, на фоне которой моя любимая родина предстает особенно грязной, вымотавшейся и бесплодной в тщетном преодолении порожденных самым бесчеловечным режимом в мире безобразных уродств». Спустя несколько дней в Иркутске, по дороге на переговоры в Пекине, Степанов с еще большей горечью добавил: «Кто сказал, что моя Родина уступает родине немца в красоте или ласковой сомасштабности человеку? Но она не облагорожена человеком, а обезображена, изуродована, испоганена двуногим зверем, вооруженным директивами партии и бессмертным марксистско-ленинским мировоззрением»[223].

Самое сильное впечатление от поездки на Запад было от посещения супермаркета. Контраст между советскими продуктовыми магазинами — мрачными, с полупустыми прилавками — и сверкающими всеми красками мира западными дворцами продовольственного изобилия был умопомрачительным. Никому из советских гостей и не снилось увидеть аккуратные пирамиды апельсинов, горки ананасов, промытые до блеска гроздья помидоров и бананов; бесконечное разнообразие свежей рыбы и мяса. Вместо мясника в заляпанном халате, отрубающего перед голодными глазами покупателей куски от синеватых замороженных оковалков, туристов ждала аккуратно расфасованная свежая вырезка. Вместо мрачных советских продавщиц, выбрасывающих товары покупателям, словно корм скоту, советских туристов в супермаркетах встречали расторопные и улыбчивые кассиры. И к тому же все можно трогать, нюхать, пробовать на вкус! Еще одно жестокое потрясение ждало советских туристов по возвращении домой, к унизительным очередям и дефициту. Пережитое потрясение было незабываемым. Некоторые впадали в депрессию. Западный уровень жизни, ранее невообразимый, оказывался новой «нормой». Привычная советская убогость представала отвратительной, невыносимой аномалией[224].

Многие новоизбранные депутаты Верховного Совета впервые выехали за границу летом 1989 года — по приглашению западных парламентов, университетов, неправительственных организаций, а также друзей и родственников-эмигрантов. Один из них, Геннадий Бурбулис, в молодости увлекся философией, считал себя марксистом-ленинцем и даже вступил в партию в год столетия вождя революции. Службу в армии молодой Бурбулис проходил в ракетных войсках стратегического назначения, а посему считался носителем «государственной тайны» и не мог ездить за границу. В июне 1989 года он вступил в оппозиционную междепутатскую группу в Верховном Совете и вместе с коллегами отправился в Стокгольм для изучения «шведского социализма». Даже много лет спустя в интервью он вспоминал шок от посещения стокгольмского рыбного супермаркета — больше полутора километров прилавков и аквариумов со свежей рыбой, устрицами, кальмарами, креветками и прочей морской всячиной. Бурбулиса поразило не только невиданное изобилие, но и отсутствие очередей. Он приехал из Стокгольма поклонником «шведского социализма» и ярым врагом советской коммунистической системы[225]. С ним в делегации был Николай Травкин, инженер-строитель, член МДГ, страстный советский патриот и сторонник «демократического социализма». Советский патриотизм Травкина получил в Стокгольме сильный удар. Он вернулся в Москву с убеждением, что коммунисты еще во времена Ленина одурачили советских людей. В марте 1990-го Травкин вышел из КПСС и создал Демократическую партию России с целью отобрать власть у номенклатуры[226].

Но самым значимым для истории стала поездка Бориса Ельцина в Соединенные Штаты. В июне 1989 года он попросил американского посла Джека Мэтлока помочь ему с приглашением. Идею подали его помощники Лев Суханов и Павел Вощанов, которые сочли, что Ельцину пора показать себя миру и заработать международный авторитет. Попытка Мэтлока связаться с конгрессменами и с Белым Домом не дала результатов. Тогда люди Ельцина вышли на Геннадия Алференко. Работая под наблюдением КГБ, Алференко специализировался на публичной дипломатии между Востоком и Западом. Он обратился к своему американскому знакомому Джиму Гаррисону из Института Эсалена, центра эзотерики в живописном месте Биг Сур на побережье Калифорнии. Ельцин настаивал, что все расходы по поездке оплатит он сам, поэтому Геннадий и Джим разработали для Ельцина десятидневный лекционный тур по Соединенным Штатам. Турне началось 9 сентября 1989 года с Нью-Йорка и включало посещение одиннадцати городов в девяти штатах. По насыщенности и последующему влиянию на судьбу Советского Союза эта поездка превзошла хрущевское «открытие Америки» в 1959 году[227].

Свидетельства о турне Ельцина красноречивы и противоречивы. Вспоминают о пьянстве, разгуле, странностях поведения, которое повергало в изумление и конфузило тех, кто его принимал. Многое так и было. Также Ельцин был измотан бессонницей и бесконечными лекциями и встречами. Программой, с которой он приехал в США, было построение «демократического социализма», но без партийной монополии на власть. Об этом он рассказывал американской аудитории в своих лекциях. По любому поводу и в каждом интервью он с удовольствием критиковал Горбачева. Главным пунктом поездки для Ельцина была встреча с президентом Джорджем Бушем. Джим Гаррисон был знаком с Кондолизой Райс, работавшей в Совете национальной безопасности, отвечавшей там за СССР и Восточную Европу. Через нее он в итоге организовал встречу Ельцина с советником президента США по национальной безопасности генералом Брентом Скоукрофтом. Предполагалось, что Буш во время этой встречи заглянет как бы случайно — это было стандартной практикой в тех случаях, когда президент не хотел встречаться официально. Вначале Ельцин не понял и заартачился, но в конце концов согласился на такой формат. После встречи с Бушем и Скоукрофтом он и его помощники покинули Белый дом в триумфальном настроении. «Ельцин первым из высокопоставленных советских деятелей сорвал «пломбу» на Белом доме в период властвования Буша. Не Горбачев, а именно Ельцин», — вспоминал с удовлетворением Суханов[228]. Состязание Ельцина с лидером Советского Союза за внимание американского президента станет одним из навязчивых мотивов на его пути к власти[229].

Соединенные Штаты стали первой зарубежной страной, которую Ельцин увидел как частное лицо, а не в составе официальной советской делегации. Российского политика встречали и угощали американские миллиардеры, он летал на частном самолете одного из них и останавливался в домах других. Образ жизни богатых людей Америки не был для него неожиданностью. Потрясло его другое — посещение супермаркета сниженных цен «Рандоллс», куда он и его помощники заехали случайно по дороге в аэропорт Хьюстона. Все годы, пока Ельцин возглавлял свердловский обком партии, ему приходилось сражаться с нехваткой продовольствия в области. Самым большим его достижением было создание под Свердловском сети птицеферм, которые дополняли скудный рацион рабочих на заводах и фабриках. Супермаркет «Рандоллс» сразил Ельцина. Вдруг он осознал, что самый наибеднейший американец имел возможность купить то, чего в СССР не могла приобрести даже высшая советская номенклатура. В знойной техасской пустыне Ельцин и его свита попали в кондиционированный рай. Ельцин ходил по супермаркету и, судя по впечатлению его помощников, явно испытывал страдания. Он как бы размышлял: «Неужели этот рог изобилия существует каждый день и для всех? Невероятно!»[230]

Ельцин понял, насколько он глупо выглядел в глазах американцев со своими лозунгами «демократического социализма». «До чего довели наш бедный народ, — сокрушался он в разговоре с окружением. — Всю жизнь рассказывали сказки, всю жизнь чего-то изобретали. А ведь в мире все уже изобретено, так нет же — не для людей, видно, это…» Как позже написал Суханов, в этот момент у Ельцина «окончательно рухнула в его большевистском сознании последняя подпорка». Общаясь с журналистами и коллегами по МДГ после возвращения из поездки, Ельцин в подробностях рассказывал им о визите в супермаркет. Он пел дифирамбы «буйству красок, коробок, упаковок, колбас и сыров», восторгался тем, что средняя американская семья тратит на еду десятую часть или меньше своей зарплаты, в то время как у советской на продукты уходит свыше половины заработка или более. Ельцин обрел свою миссию — принести «американскую мечту» в Россию[231].

Съезд народных депутатов, открытие «железного занавеса» между СССР и Западом и либерализация в Восточной Европе оказали огромное влияние на прибалтийских националистов. Во время летней сессии Верховного Совета в Москве депутаты из литовского «Саюдиса» явились на встречу с американским послом Джеком Мэтлоком с прямым вопросом: признают ли США независимость Литвы? Ошеломленный Мэтлок объяснил, что он и американское правительство никогда не признавали утрату прибалтийскими странами независимости. Но, подчеркнул он, суверенитет подразумевает полный контроль над территорией государства. «Значит, вы нас бросаете одних?» — осведомился один из литовцев. Вопрос задел Мэтлока за живое, но ему пришлось признать, что если советские войска применят силу против прибалтов, то никто из-за границы не сможет им прийти на помощь. С ними может случиться то же, что произошло с китайскими студентами на площади Тяньаньмэнь. Запад не сможет оказать даже экономическую помощь, пока все портовые и другие коммуникации остаются под контролем Москвы[232]. Когда прибалтийские борцы за независимость обратились к политикам в Западной Европе, их ждал еще менее обнадеживающий ответ[233].

Между тем съезд в Москве создал специальную комиссию для расследования германо-советских переговоров в 1939 году. Возглавил ее Яковлев. На Западе уже давно были опубликованы «секретные протоколы» к Договору о ненападении. Однако советские оригиналы на русском языке оставались под замком в личном сейфе Горбачева. Генсек-реформатор отказывался признать, что присоединение Сталиным стран Балтии стало прямым следствием сделки между Сталиным и Гитлером. «Безапелляционное осуждение договоров означало бы, что мы принимаем на себя основную вину за развязывание Второй мировой войны», — утверждал Вадим Медведев на Политбюро. Горбачев согласился: «…Не идти на поводу у демагогов. А то получается, что из-за нищенской хуторской Литвы мы воевали во Второй мировой войне»[234].

Прибалты взяли дело в свои руки. Забастовки российских шахтеров придали им еще больше уверенности. В августе балтийские национальные движения организовали массовую акцию по случаю пятидесятой годовщины пакта о ненападении Молотова-Риббентропа. По предложению эстонца Эдгара Сависаара, 23 августа сотни тысяч людей выстроились в гигантскую живую цепь вдоль шоссейных дорог от Таллина до Вильнюса протяженностью более 600 километров. Акция получила название «Балтийский путь». Миллионы прибалтов уже были настроены на быстрейшее отделение от Советского Союза. Они не верили, что горбачевская программа либерализации — надолго, и боялись, что окно наружу может быстро захлопнуться[235].

В конце июля 1989 года Горбачев поддержал идею нового союзного договора, который превратил бы советское централизованное государство в добровольную федерацию. Владимир Щербицкий, давний лидер украинской компартии, решительно возражал. Он предупреждал Политбюро, что нельзя открывать ящик Пандоры. Не менее пессимистично был настроен Эдуард Шеварднадзе — он знал, что грузинские националисты при поддержке народа хотят полной независимости и уже требуют членства Грузии в ООН. Перезагрузка Союза в столь бурные времена увеличивала риск спонтанных сецессий. Рыжков, напротив, настаивал на экономической конфедерации при условии разграничения прав и собственности между центром и республиками[236]. После акции «Балтийский путь» Горбачев отложил свое предложение в долгий ящик. Он вернулся к нему лишь через год.

Летом 1989 года ветер независимости долетел и до других республик СССР. С подобными требованиями выступили националисты в Молдове. В Харькове, на Украине, под кураторством республиканского руководства и КГБ провели первый съезд Народного движения Украины за перестройку (Рух). Команда на создание украинского движения по образцу прибалтийских народных фронтов пришла из аппарата Горбачева. Первый секретарь ЦК компартии Украины Щербицкий выступил против этой идеи, но его дни у власти были сочтены. Учредительный съезд Руха открылся 8 сентября и длился три дня. Большинство из 1200 делегатов были членами партии, но в центре внимания оказалось меньшинство — украинские писатели и несколько диссидентов, выпущенных при Горбачеве из тюрем и лагерей. Они требовали восстановления «органичного» украинского государства, ликвидированного большевиками в 1918 году. Главой Руха был избран поэт Иван Драч, а во главе секретариата оказался диссидент Михаил Горинь[237].

На учредительный съезд Руха приехало около пятисот гостей, среди них активисты националистических движений и демократы из Прибалтики, Южного Кавказа и Москвы. Были приглашены и прибыли представители Восточной Европы. На украинских диссидентов произвели сильное впечатление события в Польше — переговоры за «круглым столом» между властями и оппозиционным профсоюзом «Солидарность» и последующие выборы, на которых победили кандидаты «Солидарности». Еще больше их вдохновила акция «Балтийский путь». Они горячо поддерживали денонсацию германо-советского пакта, хотя именно этот договор, открывший дорогу перекройке границ, позволил сделать Западную и прикарпатскую Украину частью УССР. На съезде также присутствовало руководство республиканской компартии и сотрудники КГБ. Леонид Кравчук, секретарь по агитации и пропаганде ЦК компартии Украины, родился в Волыни, которую Сталин аннексировал у Польши в 1939 году. На заседаниях съезда, слушая выступления за независимость, Кравчук держался спокойно, не показывая эмоций. В какой-то момент девушки прикрепили ему на лацкан пиджака желто-синюю ленточку с трезубцем — символику независимой Украины. Кравчук на всякий случай пиджак снял. Но ленточка на лацкане осталась[238].

В Москве независимые депутаты из оппозиционной Межрегиональной депутатской группы в Верховном Совете проводили массовые митинги в поддержку требований прибалтов и других национальных движений в советских республиках. Однако в тот момент почти никто из них не ожидал распада Советского Союза. Напротив, Сахаров и его сторонники считали, что полный и безоговорочный суверенитет и свобода выбора, основанные на принципе национального самоопределения, — единственный путь к сохранению многонациональной страны. Сахаров, в частности, был убежден, что созданный на крови и костях Лениным и Сталиным Союз можно сделать добровольным «равноправным союзом суверенных республик Европы и Азии» с новой конституцией и демократическим центральным правительством. Сахаровский проект предусматривал переустройство снизу доверху — упразднение мелких национально-территориальных округов и превращение республик в единственные субъекты будущего Союза. Это было интеллектуальной и весьма опасной утопией, но большинство коллег Сахарова, российские интеллигенты, ни на секунду не усомнились в правоте этого проекта. Они считали, что предоставление республикам больших полномочий позволит умиротворить национализм, или как минимум договориться с сепаратистами. В каком-то смысле они думали в том же русле, что и Ленин[239]. Единственное исключение составляла этнолог Галина Старовойтова, которая много месяцев работала в экспедициях в Абхазии, Армении и Нагорном Карабахе. Когда вспыхнул армяно-азербайджанский конфликт, Старовойтова встала на сторону армянских националистов. Выступая на собраниях оппозиции в июле 1989 года, она заявила, что будущей демократической федерации не понадобится единая конституция, — а будут конституции суверенных республик. «Это встретило негативную реакцию, непонимание, — вспоминала Старовойтова. — Пожалуй, только Сахаров отнесся к этому со вниманием… Больше никто этого не поддержал». В сентябре Старовойтова впервые поехала в США на стажировку в знаменитый Институт Кеннана, специализирующийся на исследованиях России. К удивлению Старовойтовой, американские специалисты, как и коллеги на родине, сочли ее прогноз о распаде СССР слишком радикальным и маловероятным. Ее горячо поддержали лишь ученые и активисты с корнями из Прибалтики и Западной Украины[240].

«В революции должна быть нестабильность»

В начале августа 1989 года Горбачев по обыкновению уехал из Москвы в крымский отпуск. На своей роскошной вилле он диктовал Черняеву теоретический текст для Пленума партии по национальному вопросу. Время для такого Пленума явно ушло, а текст так и не получился. Вместо него Горбачев опубликовал «Заявление ЦК о положении в республиках Советской Прибалтики», где он называл «Балтийский путь» и курс прибалтийских народных фронтов на отделение от Союза результатом «антисоциалистических, антисоветских замыслов» националистов, которые разожгли «националистическую истерию», «навязали вражду… к советскому строю, к русским, к КПСС, к Советской армии». Документ призывал «сохранить семью советских народов» и единство КПСС. Эта фразеология настолько шла вразрез с новой политической атмосферой в стране, что прибалты даже заподозрили, что текст сочинили партийные консерваторы за спиной Горбачева[241]. Подход советского лидера можно описать русской головоломкой: крестьянин хочет переправить на лодке через реку волка, козу и мешок капусты, но не знает, как это сделать одним разом и в целости. Борясь с разбродом чувств, Горбачев в присутствии Черняева размышлял сам с собой, словно споря с кем-то: «Если стабильность, то конец перестройке. Стабильность — это застой. В революции должна быть нестабильность»[242].

Черняев считал, что шеф отстал от бега истории. Помощник Горбачева сам менялся и уже был согласен с теми, кто хотел «похоронить» Ленина. Он считал, что оппозиционеры из МДГ «…смотрят в корень. Ибо на ленинизме нельзя строить нашу страну». Две недели спустя, видя нарастающие протесты в Восточной Германии, Черняев отметил в дневнике, что «идет тотальный демонтаж социализма как явления мирового развития», и заключил, что это, вероятно, «неизбежно и хорошо», поскольку означает «самоликвидацию общества, чуждого человеческой природе и естественному ходу вещей». Как другим решительно настроенным реформаторам из интеллигенции, либеральный Запад стал казаться Черняеву «естественным» и «нормальным» в противоположность «ненормальности» Советского Союза. Он также заразился от оппозиции крайней нетерпимостью. Отчего, негодовал он, Горбачев продолжает держаться за старый состав Политбюро? Почему он не пользуется своей властью Председателя Верховного Совета, чтобы избавиться от остатков прежнего политического устройства? Единственное, что отличало Черняева от оппозиции, к которой примкнула часть его друзей, была его неизменная лояльность Горбачеву[243].

Горбачев отказывался признать, что теряет контроль над событиями. Он продолжал, словно заклинания, произносить речи о единстве партии и гармонизации многонациональной страны. В октябре 1989-го он пригласил на встречу редакторов главных газет и журналов, а также влиятельных журналистов и телевизионное начальство. На этой встрече он обрушился на них за то, что они злоупотребили гласностью, зашли слишком далеко, раскачивают лодку и разжигают страсти в обществе. «Народ действительно возбужден, нервы напряжены, мы по колесо в керосине. А кое-кто, не смущаясь, бросается спичками», — жаловался Горбачев. Он сослался на социолога Татьяну Заславскую, которая предсказала, что скоро страна перейдет на карточную систему, обругал экономиста Николая Шмелева, автора широко читаемых статей о тупике советской экономики. Также он раскритиковал одного из организаторов МДГ, историка Юрия Афанасьева, который призывал немедленно предоставить свободы республикам, включая право выхода из Союза. Редактор популярной газеты «Аргументы и факты» Владислав Старков вызвал гнев Горбачева публикацией рейтинга, в котором лидер СССР уступал Ельцину. Генсек призвал всех вести партийную линию. «И все это, — вспоминал один из очевидцев, — тоном учителя, только что получившего самый непослушный класс в школе». Горбачев напоминал не уверенного в себе автора перестройки, а «почти незнакомого взъерошенного человека. Он бочком двигался к выходу из президиума, тыча в меня пальцем и буквально крича…» Встреча с руководителями СМИ еще больше ослабила авторитет Горбачева, — он умудрился оттолкнуть тех, кто его уважал, но не использовал власть, чтобы сместить тех, кто ему перечил[244].

Зато лидер СССР продолжил менять кадры в Политбюро. Он снял с должности Щербицкого, который усомнился в разумности либерализации на Украине, и бывшего главу КГБ Виктора Чебрикова, выступавшего за создание при Горбачеве чрезвычайного аппарата власти для борьбы с сепаратизмом, экономическим спадом и разгулом преступности. Горбачев воспринял предложение Чебрикова как критику своего правления. «Не думаю… что нам параллельную структуру надо создавать для выполнения решений и для контроля за ними, — заявил генсек. — Надо народ интегрировать в работу. А этого не произойдет, пока он не увидит перемен»[245]. Народ, однако, не интегрировался. На вакантные места в Политбюро Горбачев назначил своих кандидатов — энергичного и честолюбивого эксперта по Ближнему Востоку Евгения Примакова, председателя Госплана Юрия Маслюкова и человека, вставшего во главе КГБ с осени 1988 года, — Владимира Крючкова. Многие историки и биографы недоумевали, почему Горбачев возвысил Крючкова, аппаратчика без особых талантов и заслуг. Крючков всю жизнь работал помощником Юрия Андропова и как бы перенес свою лояльность с него на Горбачева. Крючков на словах всегда одобрял перестроечную политику, хотя его людям она давалась нелегко. По словам британского посла, «Крючков отлично имитировал современного и либерального полицейского начальника. Но убедил не всех»[246]. Два года спустя этот человек с невыразительным полудетским лицом поместит своего шефа под домашний арест.

В октябре и ноябре 1989 года горбачевское Политбюро столкнулось с новой опасностью — Литва твердо решила отделиться от Советского Союза. Горбачев и его коллеги потребовали от литовского руководства отложить республиканский партийный съезд, который должен был проголосовать за отделение литовской компартии от КПСС. Бразаускас, первый секретарь ЦК компартии Литвы, заявил, что это невозможно. Тогда Горбачев через его голову обратился ко всем литовским «товарищам»: «Идти порознь — путь в никуда! — писал он. — Только вместе и только вперед к гуманному, демократическому, процветающему обществу! С коммунистическим приветом, М. Горбачев»[247]. Но всем уже было очевидно, что Советский Союз движется не к процветанию. Обсуждая 9 ноября на Политбюро поведение балтийских сепаратистов, Горбачев многозначительно обронил: «…У прибалтов появился новый мотив — Не хотим погибнуть в этом общем хаосе»[248].

И упала Стена…

Советский лидер хотел, чтобы его внутренние преобразования шли синхронно с построением «общеевропейского дома». Правда, он весьма смутно представлял, как именно будет выглядеть этот «дом». Он лишь знал, что это необходимо для его идеологической концепции и экономических реформ. 12 июня 1989 года Горбачев отправился в Западную Германию, на этот раз с большой командой министров от промышленности, хозяйственников и экспертов по торговле. Как и Андропов, Горбачев считал немцев ключевыми партнерами в деле модернизации советской экономики. Кремль поощрял создание «совместных предприятий» — еще одна новация из ленинского прошлого — с западногерманскими фирмами. Под давлением Совмина предприятия и объединения уже заключили пятьдесят пять таких сделок, а в Бонне советская делегация подписала одиннадцать новых соглашений об экономическом сотрудничестве[249].

6 июля 1989 года глава СССР выступил с речью перед Советом Европы в Страсбурге. Горбачев призвал покончить с разделением Европы. О содержании речи не знали заранее даже в Министерстве иностранных дел. Черняев поручил подготовить текст своему коллеге Вадиму Загладину со следующей инструкцией: «Не контактируйте и не советуйтесь ни с кем; не раскрывайте, над чем работаете». Выступление в Страсбурге вызвало овации депутатов-социалистов и социал-демократов. Идея Горбачева резонировала с давним проектом президента Франции Миттерана о Европе «от Ванкувера до Владивостока». В ней была заложена идея сдерживать возможные попытки США «дестабилизировать Восточную Европу» и сделать ее американской сферой влияния. Но главное было в другом. Горбачев обратился к Миттерану с особой просьбой: помочь включить Советский Союз в «мировую экономику» и внести этот вопрос в повестку встречи «Большой семерки» в Париже, назначенной на 14–16 июля[250].

Во время личной беседы один на один в Бонне еще в июне Гельмут Коль спросил Горбачева, что будет с Восточной Европой и Восточной Германией. «В отношении наших союзников у нас действует твердая концепция: каждый отвечает сам за себя», — пояснил советский лидер. Это значило не просто отказ от советского права на вмешательство в дела Восточной Европы. По сути, это был конец всякой общей политики в рамках Восточного блока, сигнал о том, что каждому придется самому выживать в глобальной экономике. 7–8 июля, сразу после триумфа в Страсбурге, Горбачев поехал в Бухарест на встречу лидеров стран Организации Варшавского договора. Там он повторил для восточноевропейских лидеров то, что озвучил Колю. В этот момент глава ГДР Эрих Хонеккер, румынский коммунистический диктатор Николае Чаушеску, коммунистический лидер Болгарии Тодор Живков и другие окончательно осознали, что Советский Союз собирается оставить их на произвол судьбы[251].

Концепция Горбачева, однако, не имела главного: советские экономические реформы не работали, децентрализованное управление и быстро меняющиеся правила внешней торговли сбивали с толку потенциальных западных партнеров. Лотар Шпэт, зампредседателя Христианско-демократического союза и премьер-министр земли Баден-Вюртемберг пожаловался Горбачеву, что в прошлом советские министерства и другие госучреждения подписывали контракты и давали финансовые и юридические гарантии их выполнения. Эта система больше не функционировала, а новой еще не появилось. На бумаге советские предприятия могли свободно участвовать в зарубежных сделках, но их руководители не знали, что им разрешено, а что нет. «Это крайне затрудняет практическое сотрудничество», — заключил Шпэт[252]. Горбачев проигнорировал этот важный сигнал, но полгода спустя нарастающий хаос похоронит мечту генсека о модернизации советской экономики.

А между тем очень быстро выяснилось, что времени на выстраивание «европейского дома» «по Горбачеву» отпущено в обрез. Предоставленная самой себе, коммунистическая номенклатура в Восточной Европе поняла, что ключи от ее будущего не в Москве, а в западных столицах и банках[253]. В первую очередь это касалось партийных кругов Венгрии и Польши. Большая задолженность Западу и перспектива дефолта не оставила руководству этих стран ничего, кроме как включить оппозицию в правительство и надеяться, что Запад смягчит требования по долгам. Поначалу казалось, что в Польше такая сделка сработает — 4 июня 1989 года полякам было впервые за сорок с лишним лет проголосовать за конкурирующих кандидатов «Солидарности» на честных выборах. Это были уже вторые реальные выборы внутри социалистического блока после советских. На выборах Сената и одной трети Сейма, Национального собрания Польши, львиную долю мест получила оппозиция. Лидеры и активисты «Солидарности» разрывались между эйфорией и страхом. Прямо в день выборов произошла кровавая драма на площади Тяньаньмэнь в Китае. Как далеко поляки могут пойти, не спровоцировав применения силы со стороны Москвы? В состоянии неопределенности Сейм избрал генерала Ярузельского президентом страны с перевесом в несколько голосов. В Венгрии молодые люди, среди них Виктор Орбан, не боялись раскачать лодку коммунистического правления и проверить, крепок ли московский «поводок». Их примеру последовали и более осторожные лидеры венгерской компартии. В мае 1989 года премьер-министр Миклош Немет объявил, что из-за нехватки средств Венгрия начнет демонтаж дорогостоящей системы пограничных сооружений с Австрией, установленных в годы холодной войны. Вскоре ряды колючей проволоки на австро-венгерской границе стали убирать. Этот шаг, разрекламированный западной прессой как «разрушение железного занавеса», запустил цепную реакцию — в сентябре беженцы из Восточной Германии отправились в Венгрию якобы на отдых, но на самом деле — чтобы пересечь границу с Австрией, а затем эмигрировать оттуда в Западную Германию. За этим последовал общий политический кризис. В октябре Восточная Германия была уже охвачена лихорадкой народной революции — сотни тысяч людей в Лейпциге и других городах вышли на площади с экономическими, а затем и политическими требованиями[254].

Несмотря на ясные предупреждения Яковлева и советских экспертов по Восточной Европе, Горбачев не ожидал такого стремительного развития событий. Все внимание советских реформаторов было поглощено кризисными событиями в самом СССР — а тут еще обвал коммунистических режимов в Восточной Европе. Вместо летнего отпуска Шеварднадзе и его верный помощник Степанов полетели в Абхазию, в Закавказье. Министру иностранных дел сверхдержавы пришлось урегулировать межнациональный конфликт в своей собственной республике и договариваться о перемирии между абхазами и грузинами. В разгар этой неблагодарной миссии из Москвы пришло известие, что в Польше Сейм избрал первого некоммунистического премьер-министра, Тадеуша Мазовецкого, одного из лидеров «Солидарности». «Ясно одно, — записал в своем дневнике Теймураз Степанов 19 августа 1989 года, — в польские дела встревать не будем — нам бы собственные привести в норму. Но как? Куда ни глянь взгляд — в Венгрию ли, в Прибалтику или за забор… — всюду развал порядка, прежнего положения вещей». На следующий день румынский правитель Чаушеску потребовал созвать экстренное заседание участников Варшавского договора. Степанов отреагировал с фатализмом: «В одночасье, спокойно, без конвульсий, без мучительной агонии кончается социализм в ключевой стране “Содружества”»[255].

Душа у Шеварднадзе и его помощника разрывалась не из-за будущего Венгрии, Польши или даже Восточной Германии, а из-за трагедии на их собственной родине. Грузино-абхазский конфликт обострялся с каждым днем. Люди умственного труда и творческих профессий, которые всю жизнь были частью советской интеллигенции, оказались смертельными врагами в окопах национализма. Никто не хотел никаких компромиссов. Андрей Сахаров, потрясенный взрывом ненависти в Закавказье, призвал грузинскую интеллигенцию уважать права этнических меньшинств и охарактеризовал республику как «мини-империю». Это привело в ярость Звиада Гамсахурдиа, вождя грузинского восстания и организатора апрельских митингов в Тбилиси. Он обвинил Сахарова в том, что тот защищает «российский империализм», а его жену Елену Боннэр — в пропаганде «армянского национализма». Гамсахурдиа выступал за «Грузию для грузин», и за ним следовали толпы фанатиков, готовые затоптать любого несогласного. В сентябре 1989 года 89 процентов грузин считали, что их страна должна быть независимой от СССР[256].

Работавшие в Восточной Европе сотрудники КГБ, ГРУ и дипломаты тщетно бомбардировали Москву донесениями о том, что Москва теряет контроль в регионе. Советское посольство в ГДР предлагало вмешаться в восточногерманский политический кризис и перехватить инициативу. Руководство в Москве эти послания игнорировало. Горбачев с большой неохотой согласился поехать на празднование 7 октября сороковой годовщины Германской демократической республики, этого «детища Сталина». Он не знал, что сказать восточногерманским лидерам. «Горбачев едет в ГДР без ясной политической линии, — сообщал осведомленный британский посол из Москвы в Лондон. — Пока он закрывает глаза на германский вопрос и надеется, что он как-то разрешится, события его обгоняют». Черняев цитировал слова своего шефа о том, что тот хочет поехать в Берлин «поддержать революцию». Странное замечание для лидера ведущей коммунистической державы, — ведь он собирался поддержать в Восточной Германии тех, кто требовал покончить с советской системой. Но для Горбачева тут не было противоречия. Ведь он взял на себя задачу по слому этой системы в собственной стране. И он все еще верил, что войдет в историю как ее творец, а не наблюдатель, тонущий в революционном потопе[257].

Администрация Буша, на чье понимание так рассчитывали Горбачев и другие советские реформаторы, с растущим изумлением наблюдала за революционными событиями внутри Советского Союза, а затем и в Восточной Европе. Работавший тогда в Совете национальной безопасности (СНБ) при президенте США Фил Зеликов вспоминает, что Белый дом пристально следил, как отреагирует Горбачев на выборы в Польше. «Это был ключевой тест. И боже, как он его прошел!». Тем не менее Буш и Скоукрофт просто не могли поверить, что Горбачев отпускает Восточную Европу на волю. Роберт Гейтс, заместитель Скоукрофта в СНБ, считал, что реформы Горбачева неизбежно провалятся и Советский Союз вернется в привычное милитаристское русло. Министр обороны Ричард Чейни был еще более категоричен. «Советы, — считал он, — по-прежнему опасны, а коммунизм, несмотря на более дружелюбный тон, остается такой же империей зла, как и при Рейгане»[258].

В июле 1989 года Джордж Буш посетил Польшу и Венгрию, а затем отправился на саммит «Большой семерки» в Париж. Перемены в Восточной Европе произвели на него большое впечатление, а демонтаж «железного занавеса» тронул до слез. Однако решительный настрой поляков и венгров напомнил ему о революциях 1956 года. Он опасался, что может произойти взрыв, а затем последует новое вторжение советских войск. Все союзники США, прежде всего президент Миттеран, считали, что холодная война закончилась и что Бушу нужно срочно нужно начать диалог с Горбачевым. Американский президент пытался охладить энтузиазм представителей Западной Европы, которые поддерживали просьбу Горбачева о принятии Советского Союза в члены Международного Валютного Фонда, Всемирного банка и включение его в формат соглашений по снижению таможенных тарифов и торговле (ГАТТ), а также о сближении с Европейским экономическим сообществом. В Белом доме не считали, что холодная война окончена, и хотели сохранить контроль над структурами, которые при необходимости позволили бы ее продолжить. Тем не менее поездка в Европу убедила Буша, что там происходят стремительные изменения и США не могут оставаться в стороне. Он направил Горбачеву предложение провести рабочую встречу в начале декабря[259].

В начале осени 1989 года аналитики ЦРУ и американского посольства информировали Буша и Скоукрофта о том, что внутри Советского Союза зреет потенциальная катастрофа. Во время визита в Белый дом Ельцин говорил: «Перестройка на грани краха… Кризис в экономике и финансах, в партии, политике, национальном вопросе»[260]. 21 сентября Шеварднадзе сообщил о том же в доверительной беседе с Бушем и Скоукрофтом после официальных дипломатических переговоров[261]. Президент и его советник отнеслись к словам Ельцина скептически, но откровенность Шеварднадзе их поразила. Тем не менее они продолжали считать, что самый вероятный сценарий развития событий — это повторение трагедии на площади Тяньаньмэнь, восстановление стабильности и порядка в СССР с помощью силы.

Между тем народное недовольство в Восточной Германии в конце октября переросло в массовые демонстрации с политическими требованиями. Ввиду отказа Горбачева вмешиваться в процесс высший партийный эшелон ГДР решился на самостоятельные действия. Новым лидером стал Эгон Кренц. Он и его соратники отправили в отставку глубоко больного главу партии Эриха Хонеккера и начальника тайной полиции (Штази) Эриха Мильке. Пытаясь потушить волнения, они посулили реформы. Кренц знал, что его государство — банкрот. ГДР не могла расплатиться с огромной задолженностью перед Западной Германией. Новый лидер поспешил в Москву, чтобы попросить финансовой помощи у СССР, но Горбачев его просьбу игнорировал — у него самого заканчивались валютные резервы. В поисках выхода Кренц и его товарищи решили открыть для жителей ГДР регулярное и контролируемое посещение Западного Берлина. Эта новость благодаря оговорке сбитого с толку члена Политбюро Гюнтера Шабовски была превращена западной прессой в сенсационное «открытие Берлинской стены». Неожиданно, как бывает в истории, паралич политической воли привел к непредвиденному событию: контроль властей над границей ГДР в Берлине рухнул. В ночь на 9 ноября 1989 года мимо растерянных пограничников потекли толпы ликующих, ошеломленных, до конца еще не веривших в происходящее восточных немцев. Беспрепятственно пройдя через мощные укрепленные контрольно-пропускные пункты, они хлынули в Западный Берлин[262].

Ноябрь был месяц, когда коммунистические режимы в Восточной Европе падали, как костяшки домино. Осмотрительные чехи пошли по стопам торжествующих восточных немцев и устроили в Праге «бархатную революцию», требуя покончить с правлением компартии и вывести советские войска. За ними последовали болгары. Циники и дельцы из коммунистической номенклатуры поспешили избавиться от скомпрометированных лидеров, сменить политическую окраску и добавить слово «демократический» в измененные названия своих политических партий. В Польше и Венгрии правящие партии растаяли, как туман, а их лидеры объявили о приверженности политическому плюрализму, демократии и западным ценностям[263].

Революции 1989-го года, как и политические движения в СССР, не были бы столь массовыми, если бы сводились только к требованиям гражданских свобод. Многих людей привлекали образы западного потребительского «рая». Пока тысячи восточных немцев в экстазе праздновали свободу на Берлинской стене, сотни тысяч заполонили роскошные магазины на Курфюрстендам в Западном Берлине — всем хотелось увидеть, потрогать и вкусить запретных плодов западного общества потребления. «В хаотические дни окончания холодной войны в Восточной Германии и во всей Восточной Европе потребительские товары… часто казались символами и сущностью свободы», — заметил один историк. В конце 1989 года журнал «Плейбой» стал первым американским иллюстрированным журналом на венгерском языке. Издатели заявили, что их журнал и девушки «экспортируют американскую мечту»[264].

Произведенный падением Берлинской стены эффект стал главным символом триумфа Запада над Советским Союзом. Уильям Таубман написал об этом так: «Падение Берлинской стены перевернуло все с ног на голову. До этого Горбачев был главным инициатором перемен… После берлинских событий Горбачеву пришлось реагировать на изменения, спровоцированные другими. Народные движения в ГДР и восточноевропейские политики оставили идеи коммунизма на обочине, западноевропейские и американские лидеры могли теперь игнорировать горбачевское видение» будущей единой Европы[265]. Сам Горбачев был слишком поглощен внутренним кризисом. В ночь «прорыва стены» толпами немцев Политбюро заседало допоздна, обсуждая длинный список тяжелых проблем, и прежде всего события в Литве. Прошло шесть дней, а советский лидер, казалось, все еще не осознал символическое и политическое значение того, что произошло. С поразительным апломбом он заявил британскому послу, что события «идут в правильном направлении… Перестройка и до вас доберется». Он также раскритиковал слова Маргарет Тэтчер о «крушении тоталитарной социалистической системы» в Восточной Европе[266]. Горбачев, видимо, не хотел осознать, что его концепция Советского Союза, постепенно интегрируемого в «общеевропейский дом», перечеркнута — стала жертвой стремительного порыва Восточной Европы к единению с Западом.

Падение Берлинской стены и последующая волна крушений коммунистических режимов в Восточной Европе дали западным лидерам победу в холодной войне и невиданное геополитическое преимущество — шанс, который выпал впервые с 1945 года. Неожиданно у Буша на руках оказались все козыри для переговоров с Горбачевым. Даже скептически настроенный Брент Скоукрофт внезапно понял, что «все стало возможно». Привычная картина разделенной Европы исчезла, а зарождающийся новый мир, как вспоминал Скоукрофт, оказался «в буквальном смысле за рамками нашей прежней системы координат». Он считал, что революции в Восточной Европе еще больше повысили шансы на контрреволюцию в Советском Союзе. Благоразумие диктовало Бушу действовать осторожно. Но он все же склонился к оптимистической оценке. Возможно, рассудил он, Советский Союз является бомбой замедленного действия, но пока можно, с Горбачевым нужно продолжать выгодное для США партнерство, использовать его добрые намерения как можно дольше[267]. Также необходимо закрепить революционные перемены в Восточной Европе международными соглашениями, под которыми будет и советская подпись. А для этого нужно помочь лидеру Советского Союза остаться у власти, удерживать под контролем своих генералов и консерваторов. Предметом особой озабоченности Буша и Скоукрофта были требования немедленной независимости со стороны прибалтийских республик. Эти требования пользовались большой поддержкой у американцев балтийского происхождения и сочувствующих, среди которых было много соперников Буша внутри республиканской партии. Прибалтийские эмигранты в США действовали организованно и энергично — они посылали в Литву, Латвию и Эстонию принтеры и компьютеры. Они также финансировали первые зарубежные поездки лидеров «Саюдиса». Голоса выходцев из Прибалтики играли существенную роль в исходе выборов в ключевых штатах США[268]. Буш не мог игнорировать этот политический фактор. Но он также боялся, что отделение Литвы станет детонатором для консервативного отката в СССР. Это грозило самыми серьезными последствиями для Восточной Европы и Восточной Германии, где еще оставались советские войска.

2–3 декабря 1989 года на советском теплоходе «Максим Горький» у берегов Мальты проходила долгожданная встреча Горбачева и Буша. Внимание западной и всей мировой прессы к этим переговорам трудно переоценить. Горбачев явился на встречу после поездки по Италии, где его ожидал небывалый народный триумф. В Милане советского лидера окружила восторженная толпа — люди рыдали от радости, словно в молитвенном экстазе. Для советского лидера встреча с президентом США означала психологический и политический конец холодной войны[269]. У американской стороны настроение было совсем другим — дружеским, но не теплым, временами напряженным. На море разбушевался шторм, и Буш страдал от морской болезни. Советская делегация также пребывала в тревоге, а маршал Сергей Ахромеев, военный советник Горбачева, был мрачнее тучи. Только Горбачев излучал энергию и уверенность, словно он «выиграл», а не «проиграл» Восточную Европу. Советский руководитель просиял, когда Буш сказал, что хочет отменить поправку Джексона-Вэника к закону о торговле между США и СССР. Принятая в 1974 году, она связывала американскую торговлю с Советским Союзом со свободой эмиграции. Эта поправка ограничивала советско-американские экономические связи и немало способствовала гибели брежневской политики разрядки. Буш пообещал «изучить с конгрессом» возможность снятия ограничений на экспортные кредиты и государственные гарантии, которые мешали американскому бизнесу работать в Советском Союзе. Он также поддержал участие СССР в ГАТТ. Но он ничего не сказал о советском членстве в МВФ или Всемирном банке.

Горбачев не скрывал, что нуждается в деньгах, он рассказал о внутренних проблемах и перечислил непредвиденные убытки: 8–10 миллиардов рублей от катастрофы в Чернобыле, 12–14 миллиардов — от землетрясения в Армении и еще больше из-за падения цен на нефть. Советский лидер пожаловался на дурные советы некоторых экономистов — в частности Николая Шмелева, который рекомендовал потратить 16–20 миллиардов на импорт, чтобы удовлетворить советских потребителей. Буш вежливо ответил, что у него тоже есть проблемы с бюджетом и что он разбирается с залоговой задолженностью в 50 миллиардов долларов, оставленной ему в наследство администрацией Рейгана. Госсекретарь США Джеймс Бейкер посоветовал Горбачеву воспользоваться советскими золотыми резервами и продавать за границей советские облигации, обеспеченные золотом[270].

Буш изложил американские претензии. Он добивался от Горбачева прекращения помощи режиму Кастро на Кубе и революционному правительству сандинистов в Никарагуа. В американском списке это было приоритетом номер один. Советские делегаты были удивлены: они ожидали совсем другого разговора — о будущем мира. Но Горбачеву очень хотелось подвести «стратегическую и философскую» черту под холодной войной. На второй день саммита он преподнес американцам сюрприз — и совсем не тот, которого опасались Буш и Скоукрофт. «Я хочу сказать, — торжественно заявил Горбачев, — что СССР ни при каких обстоятельствах не начнет войны с Соединенными Штатами и, более того, готов не считать их своим противником». Для советского лидера это было важнейшим заявлением, основой для всех будущих переговоров. Но Шеварднадзе и Черняев отметили, что Буш никак на это не отреагировал. Советское предложение так и осталось протянутой рукой без ответного рукопожатия. Разговор пошел на снижение, перешел на конкретные и давно знакомые темы контроля за вооружениями.

В самом конце встречи лидеры встретились один на один, чтобы поговорить о Прибалтике. Горбачев объяснил, что не может допустить одностороннего выхода Литвы из Союза — конституция требовала равного отношения ко всем республикам. Если позволить одной Литве отделиться, сказал он, «это приведет к страшным пожарам» в других частях Советского Союза. Буш парировал: «Но если вы примените силу, чего вы не хотите, она вызовет огненную бурю». Горбачева это покоробило — накануне встречи американские войска вторглись в Панаму и захватили в плен правителя страны Мануэля Норьегу, чтобы отправить его на скамью подсудимых в США по обвинению в наркоторговле. Тем не менее советский лидер на этот раз воздержался от критики — не говоря уже об обычной советской отповеди о вмешательстве Соединенных Штатов во внутренние дела СССР. Горбачев был рад, что Буш не ходит с козырей и не торжествует по поводу событий в Восточной Европе. Он очень надеялся на улучшение партнерских отношений с президентом США в ближайшем будущем[271].

После встречи на Мальте Скоукрофт тайно вылетел в Пекин, где — вопреки американскому общественному мнению — обменялся рукопожатиями с китайскими лидерами, устроившими кровавую расправу на площади Тяньаньмэнь. Он заверил партийную верхушку КНР в нерушимости китайско-американского сотрудничества. Китайцы приняли уверения США с деланым равнодушием. В то же время они не скрывали своего презрительного отношения к политике Горбачева. Министр иностранных дел КНР Цянь Цичэнь заявил, что кремлевский лидер решил установить новый мировой порядок, но при этом не смог сохранить порядок в собственной стране. Также китайский дипломат поделился со Скоукрофтом удивительной новостью: Советский Союз попросил у Китая, в то время еще очень бедной страны, денег в долг[272].

В странах Варшавского договора не питали никаких иллюзий относительно того, куда дует ветер. После саммита с Бушем Горбачев вернулся в Москву, чтобы встретиться с лидерами обреченного советского блока. Половина из участников была антикоммунистами. Польский премьер-министр католик Тадеуш Мазовецкий сидел рядом с президентом страны генералом Ярузельским. Николае Чаушеску, диктатор Румынии, располагался отдельно от всех, будто прокаженный. «На следующей встрече и половины этих людей не будет», — заметил в разговоре с помощником Шеварднадзе один высокопоставленный советский дипломат. «А будет ли вообще следующая встреча?», — спросил про себя Степанов. По предложению Горбачева на встрече утвердили проект декларации, осуждающей вторжение в Чехословакию в 1968 году. Степанов поразился неряшливости, с которой был составлен этот документ. Он подумал, что если так поспешно решаются все важнейшие вопросы, то можно понять, как страна попала в тупик[273].

16 декабря началось крушение диктатуры Чаушеску в Румынии, последнего послесталинского режима в Восточной Европе. В этот день Шеварднадзе впервые посетил штаб-квартиру НАТО в Брюсселе для переговоров с генеральным секретарем организации Манфредом Вернером. Встречать советскую делегацию вышел весь персонал НАТО — министра иностранных дел СССР приветствовали бурными аплодисментами. Шеварднадзе был заметно растроган, бормотал слова благодарности. Его помощник, однако, смотрел на эту сцену другими глазами, сквозь призму кризиса на родине. Он, как и Шеварднадзе, прекрасно понимал, что овация советской внешней политике дома вызовет только гнев критиков. «Лишь сытая публика Америк и Европ может аплодировать избавлению от страха перед ядерным Апокалипсисом, но никак не голодная, нищая страна, которой ее голод и нищета застят белый свет», — написал Степанов в дневнике[274].

1989-й стал годом многих революций. Курс Горбачева на политическую либерализацию весной и летом привел к серьезному росту недовольства, причем уже не на национальных окраинах страны, а в ее ядре, в первую очередь Москве, в российских индустриальных регионах и в правящих элитах. Сначала рухнул фасад коммунистической идеологии, затем наступил черед «внешней империи» в Восточной Европе. Падение Берлинской стены затмило горбачевскую перестройку, также стало ясно, что у Варшавского договора нет будущего и союзники СССР мечтают «уйти» на Запад. Для советского руководства внутренний кризис затмил внешние события. Горбачев заявлял за рубежом, что СССР примкнет к «общеевропейскому дому», но его ближайшие помощники и советники уже сомневались, уцелеет ли сам Советский Дом.

Глава 4

Сепаратизм

Суверенитет РСФСР — естественное и необходимое условие существования государственности России, имеющей многовековую историю, культуру и сложившиеся традиции.

Из Декларации о государственном суверенитете Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, 12 июня 1990 года

ПРОБУЖДЕНИЕ РОССИИ

Реформы Горбачева вызвали к жизни еще один нелегкий вопрос: как быть с русскими? Согласно переписи населения и заявленным данным о национальности, в 1989 году в СССР насчитывалось 145 миллионов этнических русских, что составляло чуть более половины общей численности советского населения в 287 миллионов человек. Десятилетиями этим людям говорили, что «их дом» — весь Советский Союз. Около 25 миллионов из них жили и работали на Украине, в Белоруссии, Прибалтике, на Кавказе и в Средней Азии. Большинство не испытывало никаких особых чувств к обозначению «РСФСР», и многие из них выросли, думая, что Советский Союз и есть историческая «Россия». На самом деле Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика была чем угодно, только не «Россией». Это было ядро Советского Союза, управляемое центральными советскими учреждениями, чья территория и ресурсы «объединяли» другие четырнадцать республик СССР. Государственные и политические структуры РСФСР, включая Верховный Совет республики, оставались декоративными, и неслучайно: любой «русский» центр власти мог спровоцировать всплеск русского национализма и стать серьезной угрозой для центральной власти партии-государства.

Но в свете подъема национальных движений в Прибалтике, на Украине и в других республиках РСФСР все больше стала казаться «домом» для русских. Журналисты, политики и интеллектуалы начали называть РСФСР «Российской Федерацией» или просто «Россией». Отсюда возник вопрос: если прибалтийские республики получат независимость, сможет ли «Россия» также заявить о своем конституционном праве быть независимым суверенным государством? И что тогда останется от Советского Союза?

Первые раскаты русского сепаратизма прогремели на Съезде народных депутатов в июне 1989 года. Валентин Распутин, один из любимых писателей Горбачева, выступил с отповедью прибалтийским и грузинским депутатам, которые говорили о «русском империализме». Если во всех своих бедах вы обвиняете Россию, говорил он с возмущением, если считаете ее «слаборазвитость и неуклюжесть» препятствием, тогда, может быть, России самой лучше выйти из такого Союза? «Это, кстати, помогло бы и нам решить многие проблемы… Кое-какие ресурсы, природные и человеческие, у нас еще остались, руки не отсохли. Без боязни оказаться в националистах мы могли бы тогда произносить слово “русский”, говорить о национальном самосознании». Литератор намекал, что России следует прекратить субсидировать другие республики. Дмитрий Лихачев, знаменитый культуролог и еще один любимец Горбачевых, заявил, что в прошлом коммунистический режим «унизил и обобрал Россию так, что россияне едва ли могли дышать». В партийном аппарате и среди интеллигенции было множество русских националистов, которые хотели как минимум того же, что уже имели другие национальности СССР: создания российской компартии, российской академии наук, Союза русских писателей, отмены квоты для «нерусских» в университетах Москвы и Ленинграда[275].

В июле 1989 года Политбюро пришло к выводу: русские будут добиваться таких же суверенных прав, как прибалты, грузины, армяне и другие нерусские. Но это могло означать конец Советского Союза. «Сделать Россию суверенной — голубая мечта прибалтов», — сказал Вадим Медведев. Николай Слюньков, этнический белорус, предложил разбить РСФСР на шесть или семь частей, чтобы другим, малым республикам было комфортнее в союзе. Рыжков рекомендовал разделить Российскую Федерацию на несколько экономических регионов. В Политбюро лишь Яковлев отказывался обсуждать «русский вопрос» всерьез. По его словам, русские не настолько безумны, чтобы разрушить Союз. Коллеги Яковлева не разделяли его ложного оптимизма. «У меня такое ощущение, что ты готов всех распустить. Тебя нельзя пускать в Прибалтику», — обратился к нему Рыжков[276]. Все ждали что скажет Горбачев. «Мы уже не можем игнорировать напор в русском народе и не реагировать», — заявил тот. Нужно найти способ повысить «авторитет России в Союзе», — рассуждал вслух генсек, — но без предоставления Российской Федерации большего суверенитета и без создания отдельной Российской компартии в рамках КПСС. «Это означало бы вынуть стержень из Союза», — заключил он[277].

Горбачев так и не объяснил, как разрешить это противоречие: его лозунг «сильные республики» сделал невозможным отказать РСФСР в том, что могли получить другие республики Союза. В первой половине 1990 года «пробуждение» русских и их сепаратистские устремления продолжали набирать обороты. Идею суверенитета России продвигали три различные силы. Первая — русские националисты внутри партийной и советской элиты. Вторая — демократическая оппозиция, доминирующая в московской политике. Третьей силой был массовый популизм во главе с Борисом Ельциным.

Консервативный русский национализм набрал силу внутри партии, государственной бюрократии и интеллигенции во время Великой Отечественной войны. В аппарате Брежнева уже преобладал скорее русский шовинизм, нежели коммунистический интернационализм. В то время как многие грузины почитали Сталина выдающимся представителем грузинской нации, немало русских восхищались великим тираном как строителем «русской сверхдержавы». Восхищение сталинской империей ограничивалось сознанием того, в каком демографическом упадке находятся исторические русские земли. «Русский народ тает на глазах… Русь пустеет», — записал в своем дневнике в 1979 году партийный функционер из Пензы Георг Мясников, местный покровитель русской художественной культуры и литературы[278]. Большинство в партийной номенклатуре, армии и КГБ разделяли чувства «писателей-почвенников», таких как Валентин Распутин, Василий Белов, Виктор Астафьев и Владимир Солоухин, которые сокрушались об уничтожении русского крестьянства. А в 1988–1989 годах благодаря гласности читателям стали доступны произведения ранее запрещенных русских националистов, прежде всего Александра Солженицына.

Горбачев был принципиальным интернационалистом. Но Черняев, враждебно относившийся к русским «сталинистам», отметил у него «опасный крен — поддакивание “россиянам”». Раиса Горбачева была соучредительницей Советского фонда культуры, куда входили многие ведущие деятели русской культуры, такие как Дмитрий Лихачев, писатели-деревенщики и представители Русской православной церкви. Фонд заново открывал для общественности сокровища древнерусской культуры, издавал русских дореволюционных мыслителей и, по выражению одного из его руководителей, «восстанавливал русское достоинство». Горбачев пожертвовал фонду все гонорары за свои сочинения; этому примеру последовали многие партийные чиновники[279]. Однако если Горбачев надеялся удержать русских националистов под крышей «советских» учреждений, таких как фонд культуры, он жестоко ошибался. К концу 1989 года большинство партийных и бюрократических кадров из российских регионов уже считали перестройку и ее лозунги «вся власть Советам» катастрофой. Они настаивали на создании «русской» коммунистической партии внутри КПСС, которая могла бы послужить для них «национальной» политической базой — и противовесом горбачевскому Политбюро.

В октябре 1989 года Верховные Советы РСФСР и Украинской ССР — два «спящих» органа, сформированных еще при Брежневе, — собрались в Москве и Киеве, чтобы проголосовать за утвержденные Горбачевым изменения в республиканских конституциях. Проекты реформ, обнародованные в СМИ, предусматривали, что две главные славянские республики получат такое же представительство, как и Союз в целом — республиканский Съезд народных депутатов и обновленный постоянный Верховный Совет. В Киеве, к удивлению москвичей, Верховный Совет отклонил предложение и принял решение ограничиться выборами и обновлением своих рядов. В Москве многие делегаты, «избранные» по брежневским правилам, также не желали крутых перемен. Одним просто не хотелось потерять теплое место. Другие также не понимали, зачем начинать сложный политический эксперимент с непредсказуемыми последствиями в такой огромной и сложной республике с множеством автономных образований. Было ясно: подобный эксперимент на уровне Союза уже привел к разгулу популизма, неуправляемой оппозиции, забастовкам и экономическим проблемам. Еще более негативно депутатов настроила компания давления на них со стороны московских демократов (пикеты у гостиницы, подбрасывание листовок в номера)[280]. Но член Политбюро Виталий Воротников, которому было поручено вести сессию, исполнил волю Горбачева и убедил партийных консерваторов принять конституционные изменения. Среди делегатов были и реформаторски настроенные люди, которые предложили избирать всех народных депутатов общенародным голосованием, что также утвердили. Через девять месяцев эта реформа приведет к перевороту в советской политике.

Андрей Сахаров и другие оппозиционеры-интеллектуалы обсуждали «русский вопрос» с либеральных позиций, прежде всего равноправия национальных меньшинств. Сахаров считал, что русские не должны доминировать в будущем добровольном союзе. РСФСР была слишком велика и подлежала делению на части. Это позволило бы другим, меньшим республикам чувствовать себя равными. 27 ноября 1989 года Сахаров передал свои конституционные предложения Горбачеву[281]. Однако советский лидер проигнорировал их. Он был слишком занят текущими политическими делами. Именно тогда московская оппозиция потребовала отмены монополии партии на власть, закрепленной в шестой статье советской Конституции. Этот вопрос стал центральной темой второй сессии Съезда народных депутатов СССР, которая проходила в Москве с 12 по 24 декабря. Сахаров, Афанасьев и другие лидеры МДГ решили устроить всесоюзную политическую забастовку, чтоб заставить Горбачева и партию отказаться от власти. Затея провалилась: большинство рабочих не откликнулись на призыв московских интеллектуалов. В разгар политической борьбы на съезде, 14 декабря, Сахаров внезапно скончался от сердечного приступа. Оппозиция похоронила его как мученика за идею.

Раздосадованные преобладанием консерваторов на съезде и в Верховном Совете СССР, лидеры московской оппозиции переключили свою энергию на подготовку к предстоящим выборам депутатов на Съезд РСФСР. Это голосование — вторая фаза горбачевского проекта «демократического социализма» — первоначально планировалось на ноябрь 1989 года, но было отложено до марта 1990 года. Отсрочка помогла оппозиции лучше организоваться. На встрече в Москве в январе 1990 года оппозиционеры создали движение под новым названием «Демократическая Россия». В него вошли бывшие диссиденты, ученые, писатели, академики, интеллектуалы и другие представители интеллигенции. Большинство из них разделяло «идеи Андрея Сахарова»: свобода, демократия, права человека, многопартийная система, свободные выборы и рыночная экономика. «Демократическая Россия» включала некоторых либеральных националистов, — но считала консерваторов-националистов своими злейшими врагами. Журнал «Огонек» с тиражом в 4,6 миллиона экземпляров опубликовал обращение «Демократической России». Движение призывало к полному суверенитету РСФСР; за Союзом должны были оставаться только те полномочия, которые добровольно делегируют ему Россия и другие республики[282].

Осенью 1989 года Борис Ельцин пытался найти новое политическое лицо. Он переживал очередной кризисный момент: «Правда» перепечатала статью из итальянской газеты La Repubblica, в которой рассказывалось о его алкоголизме и скандальном поведении во время поездки по США. К тому же Ельцин попал в аварию — среди бела дня его шофер развернул автомобиль в неположенном месте на Тверской улице возле Кремля и врезался во встречную машину. Сам Ельцин не пострадал, но у водителя другой машины случился сердечный приступ. Еще большие толки вызвало другое происшествие — милиция обнаружила Ельцина в речке под мостом в Подмосковье. Промокший до нитки народный вождь сжимал в руках два букета цветов. Первой реакцией Ельцина было замять инцидент, но затем он заявил, что на него напали неизвестные и сбросили с моста. В Москве пошли слухи, что Ельцина хотят устранить. Горбачев был вынужден устроить парламентские слушания по поводу «покушения на Б. Н. Ельцина», но вскоре они превратились в постыдный фарс. Ельцин сказал, что не хочет обсуждать свою «частную жизнь». Поползли слухи, что он возвращался со свидания с женщиной и был нетрезв. Авторитет Ельцина сильно пошатнулся[283].

Злоключения помогли Ельцину принять важное решение — стать российским политиком. Коренной русский с Урала, он тяготел к русскому консервативному национализму, но поездка в Соединенные Штаты сделала его горячим поклонником американской модели экономического либерализма. В начале декабря 1989 года он объявил, что станет «президентом России». Своей миссией будущий лидер провозгласил «демократическое, национальное и духовное возрождение России». При этом Ельцин говорил только об РСФСР. Он хотел, чтобы геополитическое ядро СССР получило полный суверенитет, собственную конституцию, вступило в Европейское экономическое сообщество и заключило торговые соглашения с США, Японией и Великобританией. Цели были амбициозны до абсурда, но с ними Ельцин обрел новую программу и новую стратегию. Он наконец-то выбрался из тени горбачевской перестройки. Его риторика была направлена на русских националистов и российских демократов. Первым он говорил: «Россия — это республика, практически лишенная собственной государственности, не имеющая многих политических, хозяйственных, общественных, научных институтов, давно существующих в других республиках Союза». А московским демократам объяснял: РСФСР — более подходящая цель для демократизации всей страны. При этом Ельцин отметал заявления о том, что он хочет разрушить Союз. Нет, он просто хочет его реформировать! Если оппозиция выиграет на выборах депутатов на съезде РСФСР, и если «демократия победит в России, то рано или поздно она победит… и в масштабах всего Союза». Также Ельцин обещал своему электорату сокрушить партийную верхушку и перенаправить доходы от российских ресурсов так, чтобы повысить благосостояние русского народа[284].

Феномен Ельцина обрел новую силу — он стал подлинным претендентом на пустующее место русского царя. Народ прощал своему герою все его проступки. Таксисты и сантехники, рабочие и крестьяне были совершенно уверены, что Ельцина преследуют и хотят опорочить КГБ и партократы. Мало кто понимал, что новая стратегия Ельцина не реформирует, а разрушит Советский Союз. Люди жаждали перемен и решительных действий, а Ельцин им это обещал. На многочисленных митингах с рабочими в Москве и на Урале, с сельскими жителями он призывал к возрождению страны и «возвращению в Россию» русского населения из других республик. В написанной с его слов журналистами «исповеди» Ельцин рассказывал с непривычной откровенностью о своем простом происхождении и о том, как он решил бороться за интересы русского народа против партийной элиты. Про Горбачева он написал, что его главная беда — отсутствие «глубоко теоретически и стратегически продуманных шагов. Есть только лозунги». Затем Ельцин детально описал всю систему привилегий партийной элиты и особое место отвел роскошным виллам Михаила и Раисы Горбачевых в Подмосковье и Крыму. Такая роскошь, отмечал Ельцин, была бы нормальной в обеспеченной стране, но не в России, где магазины пусты и люди вынуждены стоять в очередях за продуктами. Причина провала перестройки, заключил он, «внутренние качества» Горбачева: «Он любит жить красиво, роскошно, комфортно. Ему помогает в этом отношении его супруга». Книга была напечатана в Латвии[285]. Отрывок про роскошную жизнь Горбачевых подхватили зарубежные СМИ, которые писали рецензии и статьи о мемуарах Ельцина, опубликованных в переводе на Западе. Черняев сообщил об этом Горбачеву с комментарием: «Лживость и паскудство». Он предупредил, однако, что пасквиль Ельцина сильно подействует на многих россиян. Черняев в своих дневниках опасался, что российская интеллигенция и простые люди могут пойти за Ельциным так же бездумно, как в 1917 году их предки пошли за другими демагогами[286].

4 марта 1990 года в ходе выборов народных депутатов РСФСР Ельцин провел избирательную кампанию на Урале в родном Свердловске и победил с 70-процентным большинством. Сразу после этого он отправился в турне по Западной Европе. В Испании, Италии, Великобритании и Франции его принимали с осторожным любопытством, как демагога-националиста без позитивной программы. В Париже Ельцин был приглашен на популярное ток-шоу, в котором его оппонентом выступил русский философ Александр Зиновьев. Высланный из СССР в 1970-х годах, Зиновьев только что опубликовал книгу «Катастройка» — острую сатиру на горбачевские реформы[287]. Русский диссидент раскритиковал Ельцина как популиста и демагога. В ответ на рассуждения Ельцина о том, что многопартийная система в России принесет социальную справедливость, Зиновьев возразил: «Вы можете допустить в Советском Союзе тысячу партий — и все они выродятся в политические мафии!» Когда ведущий спросил Ельцина, каким ему видится будущее СССР, тот сказал, что народ выберет более молодых и энергичных лидеров, которые смогут все исправить, но «без сверхсильной власти». Зиновьев на это заметил, что русский народ уже брал власть в свои руки в 1917 году, но это лишь привело к диктатуре Сталина. Ельцин, говорил Зиновьев, уничтожит СССР, и Запад будет ему аплодировать. Пройдет несколько лет, и российское общество скатится к авторитаризму, а люди станут ностальгировать по «золотому веку» Брежнева. Ведущий поинтересовался, хочет ли Ельцин сменить Горбачева на посту президента СССР. Тот с ухмылкой ответил: «Нет. Будущее принадлежит России»[288]. Ельцин остался верен своим словам, но и приговор Зиновьева оказался пророческим.

ПРЕЗИДЕНТСТВО ГОРБАЧЕВА

В январе 1990 Горбачев был измотан, но, несмотря на проблемы с экономикой и межнациональные конфликты, считал, что благодаря его реформам Советский Союз уже не вернется к тоталитарному прошлому. Раиса советовала мужу уйти в отставку, опасаясь за его здоровье. Но Горбачев не ушел — ни в 1990-м, ни даже годом позднее. В разговорах с помощниками он говорил, что не держится за власть. Но при этом был убежден, что он и лишь он один способен направить перестройку в нужное русло. Вот только с каждым месяцем ощущение хаоса и кризиса в стране усиливалось[289].

Попытка «гармонизировать» межнациональные отношения, утопическая в своей основе, потерпела фиаско. В декабре 1989 года, несмотря на противодействия и увещевания из Кремля, Коммунистическая партия Литвы объявила о выходе из КПСС и о курсе на полную национальную независимость. Горбачев созвал в Москве партийный пленум, на котором многие гневно требовали силой остановить отделение. Представители ЦК отправились в Литву на переговоры, но вернулись ни с чем. В январе 1990-го Горбачев сам полетел в Прибалтику, чтобы лично обратиться к «здоровым силам». Он обвинил Сталина в том, что тот превратил Советский Союз в тоталитарное унитарное государство, и пригласил прибалтов к участию в подлинном объединении республик в добровольный союз. Выход из существующего Союза допускался только после переговоров. Ирония была в том, что конституция не предусматривала такой процедуры. Горбачев даже соглашался с идеей многопартийного государства. Однако, по словам одного из наблюдателей, все эти предложения «впечатлили зарубежных журналистов гораздо сильнее, чем литовцев». Последние видели только одно — уникальную возможность выйти из СССР[290].

Позднее некоторые утверждали, что, предложи Горбачев прибалтам прямо тогда же выход из Союза, он мог бы этим погасить прибалтийский фитиль на пороховой бочке сепаратизма внутри остального Советского Союза[291]. Это очередное интеллектуальное измышление, оторванное от политической и экономической реальности. Главная проблема Горбачева заключалась не в Литве и других прибалтийских республиках, а в русских. Выступая на промышленном предприятии в Вильнюсе, Горбачев в разговоре с рабочими, в большинстве своем — этническими русскими, отметил: некоторые распространяют нелепую идею о том, что «если Россия выделится из Союза, она через четыре года будет самым процветающим в мире государством». В ответ толпа внезапно захлопала, явно одобряя то, что Горбачев считал абсурдным. «Не надо аплодировать, лучше послушайте», — оборвал советский лидер. Его прежняя убежденность рухнула, и он испытывал «гнев и растерянность». В Москву Горбачев вернулся в мрачном расположении духа[292].

В том же месяце Политбюро пришлось применить военную силу в Азербайджане. Компартия республики распалась, а власть захватили националисты из «Народного фронта», многие из которых были выходцами из «национальной» интеллигенции. Советскую границу с Ираном, где веками жили этнические азербайджанцы, пересекла ликующая толпа, повторяя прорыв Берлинской стены в Германии годом ранее. Но в этот раз советские моторизованные и воздушно-десантные подразделения подавили стремление азербайджанцев к объединению с соплеменниками и восстановили государственную границу СССР. В Баку погибло более ста местных жителей и до двадцати военнослужащих. Крутые меры в Азербайджане, конечно, не решали проблему, а лишь позволяли выиграть время[293]. Раиса Горбачева вспоминала, что на следующий день после военной операции в Баку она едва узнала мужа. Его лицо посерело, он заметно постарел, словно произошел «какой-то душевный надрыв, душевный криз». Это еще один пример того, насколько Горбачев страдал, когда был вынужден идти на насилие[294]. Достойное восхищения моральное качество, но огромная политическая проблема для руководителя страны с трагической историей, страны, раздираемой националистическими страстями. В январе 1990-го глава Кремля оказался перед дилеммой: либо силой сохранить единое государство, либо продолжать курс на передачу власти республикам. В конечном итоге Горбачев выбрал второе.

В Москве российская оппозиция не знала о моральных терзаниях Горбачева. Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Сергей Станкевич и другие лидеры «Демократической России» устроили 4 февраля огромный митинг в поддержку «демократии» и независимости Литвы, на который вышли полмиллиона человек. Там они также выступили против русского «фашизма». По промышленным районам РСФСР прокатились сотни акций протеста. По примеру Ельцина оппозиция сменила тактику и воззвала к народу, используя всеобщую ненависть к партийно-государственной бюрократической верхушке. Ободренные успехом, Афанасьев и его коллеги пообещали провести еще один массовый митинг в Москве 25 февраля, в годовщину русской революции 1917 года. Они рассчитывали привлечь миллион митингующих, но на деле людей пришло гораздо меньше. Протестующие несли плакаты против партийной номенклатуры и правительства Рыжкова, а также впервые скандировали «Долой Горбачева!» Попов и Афанасьев потребовали провести круглый стол с оппозицией и «демократическим правительством национального спасения» — имея в виду себя. Оппозицию поддерживали московские СМИ, в том числе популярные газеты «Аргументы и факты» и «Московские новости». Ей симпатизировали даже продюсеры программ и журналисты центральных телеканалов, все еще подконтрольных Кремлю[295].

Широко известны три условия для революции, которые когда-то формулировал Ленин: паралич власти, потеря народом страха перед властями и растущее презрение к ним, а также ухудшение условий жизни. В январе 1990 года ситуация складывалась против Горбачева по всем трем пунктам. И все же советский лидер, знавший формулу Ленина наизусть, сохранял оптимизм. На встрече с шахтерами в начале февраля 1990 года он сказал, что рассчитывает на два важных качества русского народа: патриотизм и «великое народное терпение и выдержку»[296]. Горбачев был не первым советским лидером, кто возлагал надежды на этот последний резерв. Но советский лидер страдал от нарастающего кризиса доверия — его многословные объяснения в отличие от лаконичного популистского стиля Ельцина уже не нравились большинству, которое чувствовало себя обманутым и разочарованным. Большинство русских хотели, чтобы Горбачев пользовался своими полномочиями, а не передавал их другим; его нежелание использовать власть многим было непонятно, казалось слабостью.

Горбачев по-прежнему регулярно созывал заседания Политбюро, но вместо того, чтоб ставить задачи для партийного аппарата, тратил время на бесконечные дискуссии. Коллеги уже не скрывали своего скептицизма по отношению к его курсу. Лигачев считал огромной политической ошибкой отказ партии от власти. Воротников требовал отставки Горбачева. Рыжков, ответственный за провальные экономические реформы, был в глухой обороне и вставал на дыбы при любой критике. Обычно поддерживавшие генсека Шеварднадзе и Яковлев чувствовали, что Горбачев их не ценит и держит в качестве удобной мишени для критиков. Горбачев все больше уходил в себя и, казалось, прятался от неудобных реалий. Вместо анализа ошибок он вопрошал: отчего люди все прощают Ельцину? Почему обостряются проблемы в Москве и Ленинграде? Что мы сделали не так? Ответов он не ждал. Коллеги Горбачева слушали и гадали, в каком мире живет их лидер[297].

Все в Политбюро увидели, насколько неэффективна политическая система «Советов», созданная в течение 1989 года. Двухуровневые собрания народных депутатов не могли управлять страной в условиях кризиса, они сами были частью этого кризиса. Более консервативные реформаторы считали, что стране нужна сильная исполнительная власть. Более либеральные опасались реакционного отката и конца «демократического социализма». Но не все. Яковлев убеждал Горбачева: «если вы и дальше будете тянуть со взятием власти, все завалится». Он уговаривал Горбачева стать президентом СССР, оттеснив от рычагов Политбюро партийную элиту и даже Верховный Совет. По сценарию Яковлева, советскому лидеру следовало по-ленински обратиться прямо к народу и предложить землю — крестьянам, фабрики — рабочим, Союз независимых государств — республикам, многопартийность — демократам. Также он советовал устроить чистку армии и центрального аппарата, заменить правительство Рыжкова, ликвидировать министерства, отозвать войска из Восточной Европы, попросить у Запада крупные займы и провести серию «экстренных мер по экономике». Такой кураж ошеломил даже Черняева. На вопрос помощника Горбачева, где найти новые элиты, Яковлев ответил: «Полно людей, надо только смелее их брать, на то и революция!»[298]

Но советский лидер хотел вести страну не принуждением, а убеждением. В январе 1990 года Горбачев начал составлять новую идеологическую «платформу» для предстоящего Съезда КПСС. После бесконечных правок документ провозгласил «гуманный, демократический социализм» новой миссией реформированной партии. Три месяца спустя Горбачев начал с большим энтузиазмом работать над «Словом о Ленине», статьей для советской печати, приуроченной ко дню рождения вождя мирового коммунизма 22 апреля. В разговорах с Черняевым и Шахназаровым он признавался, что восхищается собственным текстом. «Когда читаю настоящую талантливую вещь, меня увлекает не сюжет, а язык, слово, часами могу думать над одной фразой», — говорил Горбачев[299].

«Теоретическая» работа вдохновила Горбачева на дополнительные конституционные поправки. В декабре 1989 года он возражал против отмены шестой статьи Конституции СССР, но в конце января 1990-го внезапно вышел на Политбюро с двумя новыми идеями. Во-первых, теперь Горбачев считал, что партия сможет реформироваться только после отмены своей монополии на власть. Во-вторых, он решил учредить институт президенства на смену старой структуре власти. Лигачев был встревожен. «Очень важно президентское правление. Но партия — главная политическая сила. Она в конечном счете способна все обеспечить», — заявил он. Лигачев и Рыжков согласились с идеей президентства при условии, что кандидатура Горбачева на этот пост будет одобрена на Пленуме ЦК. Горбачев выбрал средний путь: выдвигаться от партии, но избираться на съезде. Об открытых прямых демократических выборах никто даже не заикнулся[300].

Горбачев предложил еще несколько поправок к Конституции: о механизме выхода республик из состава Советского Союза; о суверенитете автономий внутри республик Союза; о создании Президентского Совета и Совета Федерации (органа, состоящего из глав республиканских Верховных Советов); о праве президента издавать указы. Все эти изменения, одобренные Политбюро, впоследствии будут приняты на внеочередном Съезде народных депутатов в середине марта, без проведения всенародного референдума. Затем предстояла работа над новым Союзным договором. Он должен был придать законность отношениям между центром и республиками, определил бы их права, обязанности, экономические активы и финансы[301]. Громадный спектр задач, но Горбачев погрузился в законотворчество с присущей ему энергией.

В начале февраля Горбачев созвал Пленум ЦК КПСС для утверждения того, что наметил. Чтобы разбавить кворум региональной партийной верхушки, он пригласил 500 «гостей» — рабочих, ученых, военных. Некоторые секретари обкомов партии, в основном русские, дали волю своим чувствам. Владимир Бровиков, бывший руководитель ЦК Компартии Белоруссии, а ныне посол в Польше, атаковал архитекторов перестройки, «которая за неполные пять лет ввергла страну в пучину кризиса… Довели ее, матушку нашу [Россию], до плохого состояния, превратили из державы, которой восхищались в мире, в государство с ошибочным прошлым, безрадостным настоящим и неопределенным будущим». Сторонники Горбачева защищали его внешнюю политику, но не могли убедительно парировать наскоки на реформы внутри страны[302]. Горбачев негодовал, однако позволил критикам выпустить пар. Заседания Пленума продолжались до полуночи. Когда аудитория выдохлась, генсек озвучил собственные выводы, поставил вопросы на голосование и получил согласие большинства по нужным ему пунктам[303].

12 марта 1990 года на открытие третьей сессии Съезда народных депутатов в Кремлевский зал съехалось более двух тысяч делегатов. Отмена шестой статьи Конституции была уже предрешена, и собрание одобрило ликвидацию монополии партии на власть. Обсуждение вопроса о президентстве, напротив, превратилось в двухдневную политическую драму. 13 марта демократы внесли поправку, запрещающую президенту занимать любую другую политическую должность. За нее проголосовало почти вдвое больше делегатов, чем против. Если бы поправку приняли, Горбачеву пришлось бы сложить полномочия главы КПСС — шаг с непредсказуемыми последствиями. Невзирая на это, оппозиция, и прежде всего либеральные москвичи, настаивала на четком разделении между государством и партией. Еще более поразительно, что многие консервативные партийные чиновники, прежде всего русские, поддержали это разделение. Горбачев столкнулся с опасной для себя комбинацией — русскими партконсерваторами и популистами-демократами. Возможность для компромисса ускользала на глазах[304].

К счастью для советского лидера, ряд авторитетных депутатов встал на его сторону. Анатолий Собчак, депутат от Ленинграда, предупредил, что стране грозит сценарий политического хаоса, аналогичный событиям на китайской площади Тяньаньмэнь. Дмитрий Лихачев, коренной петербуржец, сравнил происходящее с революцией 1917 года, которую он застал подростком. По его словам, разделение между партией и государством грозит двоевластием и гражданской войной. В итоге съезд проголосовал за принятие Закона о президентстве, который вошел в Конституцию. Также депутаты утвердили исключительное право президента на введение чрезвычайного или президентского правления в любой республике Союза «при соблюдении ее суверенитета и территориальной целостности». Президент наделялся полномочиями главнокомандующего и мог с согласия и по рекомендации Верховного Совета назначать правительство, объявлять мобилизацию и отвечать на вооруженное нападение. После принятия закона Пленум партии, проходивший в другом зале Кремля, поддержал кандидатуру Горбачева. Затем съезд провел тайное голосование: 1329 делегатов высказались за назначение Горбачева президентом СССР. Около 500 делегатов, в том числе многие радикальные демократы, проголосовали против; более 300 воздержались или отсутствовали. Среди последних был и Ельцин[305].

Отныне Горбачев возглавлял три органа власти — Политбюро, Президентский совет и Совет Федерации. Но уже через несколько недель стало понятно, что дело было не в недостатке власти в руках Горбачева, а в отсутствии у него ясной цели, для чего эту власть использовать. Горбачев также не мог решить откуда он будет править — из здания ЦК КПСС на Старой площади или из Кремля. Вместо того чтобы сформировать новое правительство, он проводил бесконечные консультации о том, кто заменит его на посту главы Верховного Совета. Яковлев явно рассчитывал на эту должность, но Горбачев отдал предпочтение опытному парламентскому аппаратчику Лукьянову. В Президентский совет вошли председатель КГБ Крючков, минобороны Язов и другие ключевые министры. Демонстрируя направление будущих экономических шагов, Горбачев впервые привлек в свое окружение экономистов-рыночников Станислава Шаталина и Николая Петракова. Кроме того, в совете состояли представители интеллигенции, писатели и даже один «интеллигентный рабочий». Туда не вошли ни Абалкин, ни председатель Госбанка Геращенко, ни министр финансов Павлов и руководители крупных госпредприятий. Все встречи Президентского Совета проходили в огромных кабинетах Горбачева — когда на Старой Площади, когда в Кремле. Ритуал оставался прежним до мелочей: во время длительных заседаний по сигналу Горбачева персонал вносил чай с печеньем, а если встречи затягивались допоздна, как это обычно и происходило, участникам предлагали бутерброды. После многочасовых обсуждений люди переставали соображать. В помещении стоял спертый воздух — кондиционеры не включали, потому что Горбачев опасался ревматизма[306].

Горбачев расформировал когда-то всесильный Секретариат ЦК, но не стал создавать президентскую администрацию. Во всех организационных вопросах он полагался на своего личного помощника Валерия Болдина — тот отвечал за переписку, стенографирование, архивы и различные секретарские обязанности. В прошлом журналист, Болдин не отличался талантами, кроме одного — пунктуальности. Он работал на Горбачева со времен Андропова и пользовался полным доверием Раисы. Биограф Горбачева считает, что Болдин уже в это время плел заговор против своего начальника, фильтруя поступающую к тому информацию. Вместе с тем Горбачев прочитывал то, что ему клал на стол Болдин, но не спешил принимать решения. Так же без решений оставались и его длительные совещания. Большинство заседаний Политбюро, а затем и Президентского совета заканчивались «резолюциями» — текстами для СМИ, а не конкретными указаниями, что и как делать бюрократическому аппарату. Чиновники научились интерпретировать эти резолюции по своему усмотрению или вообще их игнорировали[307].

Президентство Горбачева имело и другие непредвиденные последствия. Нурсултан Назарбаев, пятидесятилетний глава компартии Казахской ССР, который на съезде выражал полную поддержку Горбачеву, внезапно объявил, что станет президентом Казахстана. Через две недели так же поступил первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ислам Каримов. Горбачев искренне недоумевал: «Как же это произошло? Без совета, консультаций… Ведь мы же… договорились, что в стране будет только один президент?» Каримов спокойно ответил: «Так захотел народ». «И у нас в Казахстане тоже народ говорит: а почему бы нам не иметь президента», — сказал Назарбаев. Горбачев проглотил это самоуправство. И этим признал право республиканских руководителей менять свои конституции аналогично тому, как это делал он в Кремле[308].

ГЕРМАНИЯ И ЛИТВА

26 января 1990 года Горбачев собрал у себя в кабинете узкий круг, чтобы обсудить события в Германии. Непредвиденный коллапс Германской Демократической Республики после падения Берлинской стены опрокинул его планы постепенного возведения «общеевропейского дома». Стало ясно, что воссоединение Германии займет не годы, а месяцы. Участники встречи понимали, что это значило для безопасности и геополитического будущего Советского Союза. Старший брат Шеварднадзе погиб под Брестом в июне 1941 года в первые дни после нападения Германии. Черняев, Яковлев, Шахназаров и маршал Ахромеев воевали в Великой Отечественной войне младшими офицерами и солдатами, семье Рыжкова пришлось эвакуироваться от наступающих гитлеровских войск. У Горбачева в семье на войне погибли трое мужчин, а он сам некоторое время жил в немецкой оккупации.

Заседание прошло на удивление спокойно и в прагматичном ключе. Черняев выступил первым. Кремль, сказал он, не может предотвратить воссоединение Германии, поэтому единственный реалистичный вариант — сотрудничество с канцлером Колем и переговоры об урегулировании германского вопроса с тремя западными державами, чьи войска находились в Германии по Потсдамскому соглашению 1945 года. Горбачев согласился, что у Советского Союза «нет морального права» противиться стремлению Германии к единству, но еще хотел, чтобы объединение Германии было синхронизировано с созданием «общеевропейского дома», куда должен был войти СССР. «Никто не должен рассчитывать, что объединенная Германия уйдет в НАТО, — резюмировал советский лидер. — Наличие наших войск этого не позволит. А убрать их мы можем, если американцы тоже уберут свои войска. А они этого долго еще не сделают»[309].

У американцев, однако, были другие планы. В Белом доме, вспоминал Брент Скоукрофт, опасались, что Горбачев «может сделать Колю такое предложение, от которого тот бы не смог отказаться». Речь шла об объединении Германии в обмен на ее нейтральный статус. «До сих пор не знаю, почему Горбачев этого не сделал», — удивлялся Скоукрофт много лет спустя[310]. Нейтралитет Германии повлек бы распад НАТО и вывод американских войск из Европы. После саммита Горбачева и Буша на Мальте в начале декабря 1989 года американский президент встретился с Колем и предложил ему поддержку в воссоединении Германии. Он заручился твердым словом канцлера, что Германия останется в НАТО. Два лидера согласились, что их общей целью будет вывод советских войск из Восточной Европы и Восточной Германии. Они договорились действовать продуманно и помогать Горбачеву оставаться у власти как можно дольше[311].

5 февраля Коль предложил ГДР валютный союз с ФРГ — предложение было с энтузиазмом принято и вступало в силу с 1 июля 1990 года. Канцлер пошел на огромные затраты и пообещал оплатить обмен всех девальвированных марок ГДР на марки ФРГ по курсу один к одному. Это стало крупнейшей взяткой в современной истории и изменило баланс сил в Центральной Европе. Офицеры советских войск в Восточной Германии, получавшие зарплату в восточных марках, стали бенефициарами этого обмена. Шаг Коля поставил Горбачева перед тяжелейшей задачей: изыскать твердую валюту для оплаты содержания советских войск или вывести их из ГДР. Первое было невозможно, поскольку валютные резервы СССР стремились к нулю, а второе могло погубить его президентство.

9 февраля госсекретарь Джеймс Бейкер прилетел в Москву, чтобы уведомить Горбачева о позиции Запада в отношении объединения Германии. Он поставил риторический вопрос: что лучше для советской безопасности — внеблоковая и нестабильная Германия или Германия в составе НАТО? Госсекретарь заверил, что юрисдикция и военное присутствие НАТО «не распространятся ни на один дюйм в восточном направлении». Позже Горбачев утверждал, что это обещание стало ядром будущего соглашения по Германии. Однако в то время он просто ответил Бейкеру, что «расширение зоны НАТО является неприемлемым»[312]. Многочисленные критики будут потом упрекать советского лидера за неспособность воспользоваться обещанием Бейкера. Горбачев, впрочем, знал лучше своих критиков, насколько слабы были его переговорные позиции.

Коль тоже прилетел в Москву и встретился с Горбачевым на следующий день. Советский лидер порадовал его, заявив, что будущее Германии должны определять сами немцы «в контексте реалий», включая германский нейтралитет, признание существующих границ Германии, ситуацию в Европе в целом и советские экономические интересы. Коль согласился со всеми «реалиями», кроме нейтралитета, — он настаивал, что объединенная Германия останется в НАТО. Вместе с тем канцлер сделал еще один удачный ход — он предложил Горбачеву особые отношения: «Если у вас появятся какие-либо трудности, я буду готов с вами встретиться по первому же сигналу в течение нескольких часов»[313]. Переживавший тяжелые времена автор перестройки остро нуждался в таком предложении.

Бейкер и Коль знали, что советский платежный баланс находится в катастрофическом состоянии. В советской нефтяной и газовой промышленности, основных источниках твердой валюты, прогнозировался спад производства и, соответственно, падение прибыли. Цены на черное золото оставались необыкновенно низкими. А с декабря 1989 года западные банки впервые отказались принимать советские заявки на коммерческие кредиты. Даже давние партнеры, такие как «Дойче Банк» и австрийские банки, закрыли СССР доступ к западным рынкам капитала. Главной причиной стала политическая нестабильность Союза и грядущая передача власти от центра к республикам. Западные банкиры хотели знать, кто именно будет возвращать им деньги через несколько лет. Тем временем экспортная выручка госпредприятий, объединений и кооперативов по хитроумным схемам утекала на офшорные счета, а не шла в советский бюджет. При этом объем советского импорта продолжал расти. Столкнувшись с кредитным кризисом, Госбанк СССР организовал «своповые» операции, чтобы добыть валюту под гарантию оплаты в виде золота или алмазов. Это не помогло — дыра в платежном балансе продолжала увеличиваться. Грузовым судам, которые доставляли в советские порты зерно и другие импортируемые товары, приходилось неделями ждать оплаты фрахта[314].

В конце февраля 1990 года Коль и Буш снова встретились в Кэмп-Дэвиде, чтобы сверить планы. Западные источники в Москве сообщали, что потеря Восточной Германии и призрак продвижения НАТО на Восток могут вызвать острую реакцию русских и привести к свержению Горбачева. Буша и Скоукрофта особенно беспокоило настроение советских военных. Президент США и канцлер договорились действовать осторожно, оберегая престиж и положение Горбачева. Вместе с тем Буш утверждал, что Советы прижаты к стенке: «Это может свестись к денежному вопросу. Им нужны деньги». Валютный союз Коля вынуждал Горбачева найти решение до июля. Это означало, что он мог согласиться с позицией Запада по Германии и НАТО на следующем советско-американском саммите в Вашингтоне, запланированном на конец мая[315].

Другой огромной проблемой для Горбачева была Литва. 11 марта, после республиканских выборов, которые принесли победу сторонникам национальной независимости, литовский парламент опубликовал декларацию о восстановлении суверенитета и конституции довоенной Литвы. Заодно парламентарии утвердили около восьмидесяти законов и постановлений, восстанавливающих «Литовское государство». Литовцы сделали именно то, чего Буш и Коль хотели избежать, — загнали Горбачева в угол. Бывший профессор Вильнюсской консерватории Витаутас Ландсбергис был избран председателем национального собрания. Советское руководство не знало, что делать, — глава Госплана Юрий Маслюков предлагал дать Литве ультиматум: выходите из Союза, но без Вильнюса (Вильно) и Клайпеды, которые были присоединены к довоенной Литве после подписания германо-советского пакта о ненападении 1939 года. Рыжков и Воротников возразили, что это спровоцирует украинских и русских националистов. Неожиданно Рыжков вспомнил о старом проекте Андропова — отменить национальные автономии и размыть суверенитеты республик[316]. Тот же съезд, что сделал Горбачева президентом, объявил независимость Литвы «незаконной» и уполномочил Горбачева «обеспечить соблюдение прав и интересов СССР, а также союзных республик» на литовской территории[317].

Горбачев направил в Литву командующего советскими сухопутными войсками Валентина Варенникова с предписанием обеспечить контроль Москвы над жизненно важными объектами экономики и коммуникациями. По возвращении в Москву тот предложил установить в Литве президентское правление, подразумевая, что вместо избранного парламента власть в свои руки должны взять военные. Этот вариант обсудили на заседании Политбюро 22 марта. Лигачев и министр обороны маршал Язов призвали к немедленной военной операции — они опасались, что время на стороне сепаратистов. Рыжков возражал. По его мнению, главную опасность представлял не литовский, а российский сепаратизм. Если Ельцин и представители московской оппозиции придут к власти в РСФСР, «не надо им каких-то других усилий, чтобы разрушить Советский Союз, сбросить партийное и государственное руководство», утверждал Рыжков. Яковлев молчал — политика умиротворения прибалтов в прошлом скомпрометировала его в глазах коллег. Горбачев слушал, но не озвучивал свою позицию. Черняев покинул заседание Политбюро в подавленном состоянии. Оно напомнило ему о событиях накануне советского вторжения в Чехословакию в 1968 году. Если Горбачев «устроит побоище в Литве, — писал он в дневнике, — я не только уйду… сделаю, наверно, кое-что еще»[318]. Через несколько дней Верховный Совет Эстонии объявил власть СССР в республике незаконной и «восстановил» независимое эстонское государство[319].

Верховный Совет СССР наконец-то принял закон о выходе республик из Союза. Трудоемкая процедура могла произойти только после того, как две трети избирателей республики поддержат ее отделение на референдуме. Кроме того, требовалось одобрение других республик и Съезда СССР. Прибалты расценили это как уловку, преграждающую им путь к независимости[320]. Вместе с тем, с юридической точки зрения это стало еще одним шагом к конституционной передаче полномочий от центра республикам.

9 апреля Горбачев созвал Президентский совет, чтобы снова обсудить Литву. О своих выводах доложили Крючков из КГБ и министр внутренних дел Вадим Бакатин. Крючков говорил уклончиво — он хотел применить силу, но знал, что Горбачев этого не поддержит. Бакатин не стал ходить вокруг да около. Кризис, заявил он, «можно разрешить одним путем — путем применения силы. Других рычагов власти у нас там сегодня нет». Он предложил взять под контроль Москвы основные экономические активы Литвы, перекрыть поставки нефти и бензина в республику и лишить литовцев возможности перепродавать советские товары за границу. Также Москве рекомендовалось обратиться к западным лидерам, чтобы те призвали литовцев к переговорам с центром. Предложение Бакатина об экономическом давлении на Литву перехватывало инициативу у военных. Министр обороны Язов был вынужден согласиться с Бакатиным, но потребовал действовать немедленно: «Сколько можно думать еще в отношении того, какие меры принимать?! Я думаю, что можно было бы сделать это за три дня, ну пять дней. Ну неделю». Рыжков возразил, что сперва нужно все взвесить. Президентское правление — это «не просто так делается: нажал кнопку… Поднимутся люди, поднимутся определенно, и будет там гражданская война. Сколько она продлится — черт ее знает»[321].

13 апреля советское правительство уведомило литовские власти, что они должны отменить свои односторонние решения в течение двух дней или платить в «свободно конвертируемой валюте» за товары из других республик[322]. Ультиматум не требовал аннулирования литовской декларации о независимости. Национальное собрание в Вильнюсе отказалось от переговоров. 18 апреля поставки нефти в Литву практически прекратились. На Западе объявили о «блокаде» и «удушении», но это было не так. Запасов бензина в Литве хватало до июня, она продолжала получать пятую часть от обычной поставки газа. Республика не испытывала нехватки продовольствия, так как производила его сама. Кордонов на границе не было, и Литва получала товары из других республик через кооперативы и предприятия в обход Москвы[323].

6 апреля Шеварднадзе встретился с Бушем в Овальном кабинете и попросил поддержать Москву в конституционном конфликте с Литвой. Буш дал понять, что только применение силы «или подавление Литвы станут проблемой» для США. «Мы в плену пятидесятилетней истории», — признал американский президент и призвал «к диалогу»[324]. Через несколько дней в беседе с премьер-министром Канады Брайаном Малруни Буш признался, что крайне обеспокоен конфликтом между Литвой и Москвой. Горбачев, сказал он, испытал жесткую критику силовиков из-за «потери Восточной Европы и Германии», а теперь столкнулся с угрозой «возможного распада Советского Союза». Глава США также намекнул, что в случае использования Москвой силового сценария в Литве американские власти не отвернутся от советского руководства. Даже в худшем варианте, — рассуждал Буш, — «нам придется придумать, как вернуться в прежнее русло»[325].

Ландсбергис подозревал, что правительство США не встанет на его сторону. Он публично упрекал администрацию в «новом Мюнхене», сравнивая помощь западных лидеров Горбачеву с умиротворением западными странами гитлеровской агрессии в Чехословакии в 1938 году. Американцы прибалтийского происхождения и некоторые члены конгресса требовали немедленно признать независимость Литвы и объявить экономические санкции против СССР. Это выводило Буша и Скоукрофта из себя. Скоукрофт вспоминал, что «прибалты подливали масла в огонь… На самом деле единственным способом добиться прочной независимости для стран Балтии было согласие Кремля. Наша задача состояла в том, чтобы подвести к этому Москву». Буш и Скоукрофт встретились с американскими выходцами из Прибалтики и попытались убедить, что ключ к независимости Литвы — это сохранение Горбачева у власти. Однако прибалты твердили другое: свобода Литвы проложит путь к освобождению самой России, а твердая позиция Запада обуздает советских консерваторов[326].

Западноевропейские правительства тоже считали, что литовские сепаратисты действуют опрометчиво. Советскому лидеру нужно было дать больше времени на переговоры о новой устойчивой архитектуре безопасности в Европе и о создании нового Союза. «Для Горбачева Литва случилась на 6–12 месяцев раньше, чем следовало», — заявил министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер в беседе с Бушем[327]. «Нам следует призвать литовцев быть разумными», — говорил на встрече с главой США президент Франции Миттеран. По его словам, если республики в советской империи начнут отделяться одна за другой, «Горбачев уйдет, и результатом будет военная диктатура». Эта оценка на Западе стала общепринятой[328]. Миттеран и Буш договорились донести до более умеренных литовцев идею отложить провозглашение независимости как один из путей выхода из тупика, в котором оказался Кремль. 24 апреля Миттеран и Коль направили литовскому руководству совместное письмо с соответствующими доводами.

26 апреля литовский рабочий Станисловас Жемайтис в знак протеста сжег себя перед Большим театром в Москве. Однако большинство литовцев были не готовы на такие жертвы. Отказ Запада признать Литву и решимость Горбачева отрезвили и литовских парламентариев. 4 мая Верховный Совет Латвии присоединился к Литве и Эстонии, объявив о восстановлении независимого латвийского государства, существовавшего до 1940 года. Вместе с тем в Латвии и Эстонии половина населения были русскоязычными и не были готовы к отделению. Лидеры этих республик решили вести переговоры с Москвой[329].

В этот момент Шахназаров предложил Горбачеву усадить всех глав республик за круглый стол для обсуждения нового Союзного договора. Те, кто захочет остаться в Союзе, подпишут договор, а те, кто нет, могут выбрать статус ассоциированного члена и платить за советские энергоресурсы по полной цене. Таким образом, считал помощник Горбачева, можно было бы сдержать пыл грузинских, армянских, и азербайджанских сепаратистов. И только таким способом можно было обезвредить балтийский фитиль на союзной пороховой бочке[330]. Логика Сахарова без Сахарова! Шахназаров рассчитывал, что президентская власть позволит Горбачеву удержать руководителей республик под единым началом.

Горбачев, однако, сосредоточился на Литве, словно это была главная проблема советского государства. «Я додавлю всех [литовских сепаратистов]!» — гремел он. 18 мая Горбачев встретился с премьер-министром Литвы Казимирой Прунскене, которая считалась умеренным и более разумным политиком, чем Ландсбергис. Горбачев хотел, чтобы Прунскене поехала в Вильнюс и убедила парламент заморозить декларацию о независимости. У Прунскене сложилось впечатление, что Горбачев уступил давлению военных, она обратилась к западным дипломатам за помощью для противостояния сторонникам жесткого курса в Москве. Литовский кризис и советские санкции продолжались[331].

ГЕРМАНИЯ И РОССИЯ

1 Мая, во время празднования Международного дня солидарности трудящихся, Горбачев стоял на трибуне Мавзолея Ленина в окружении других «товарищей» по Политбюро и правительству. Но рядом с ним было и новое лицо — председатель Московского городского совета народных депутатов Гавриил Попов, избранный в марте на платформе «Демократической России». Попов уговорил Горбачева разрешить «альтернативную демонстрацию» политических партий, клубов и ассоциаций, которые выросли как грибы благодаря горбачевской либерализации. Либерал-демократы, христианские демократы, анархисты-синдикалисты и другие независимые политические партии и клубы пришли на празднование под разными флагами. Некоторые несли красные знамена с дырой там, где должен был быть серп и молот. Примерно сотня демонстрантов остановились перед Мавзолеем и начала скандировать: «Долой социализм!», «Коммунисты, вы банкроты!», «Долой фашистскую красную империю!», «Свободу Литве!», «Долой Политбюро!», «Долой Горбачева!», «В отставку! В отставку! В отставку!» Большинство в толпе были русскими. Телетрансляция события на всю страну была остановлена, но камеры успели показать крупным планом Крючкова и Язова на Мавзолее, с каменным выражением лица, смотрящих поверх протестующей толпы. Столпотворение перед Мавзолеем длилось двадцать пять минут — целую вечность! В августе 1968 года, когда восемь диссидентов вышли на Красную площадь в знак протеста против советского вторжения в Чехословакию, их мгновенно избили и арестовали сотрудники КГБ. На этот раз шеренги гебистов на площади остались неподвижными — у них не было инструкций, как действовать. Наконец Горбачев развернулся и покинул трибуну, за ним последовали другие советские руководители. Толпа провожала их криками: «Позор!»[332] В кремлевских коридорах Лигачев подошел к Горбачеву с багровым лицом: «Смотрите, до какого плачевного состояния довели страну!»[333]

Горбачев пренебрежительно назвал протестующих «хулиганами» и «мурлом», раскритиковав Попова за идею включить их в празднества. В то же время он чувствовал себя униженным и оскорбленным. На глазах у всей страны растоптали его авторитет. Под ним разверзалась яма — на одном краю стояли все более радикальные оппозиционеры «Демократической России», которые разжигали политическую анархию, а на другом — разъяренные консерваторы в КПСС и органах госбезопасности. Последние грозили устроить ему разнос на предстоящем съезде партии, до которого оставалось всего три месяца. Выход Литвы из Союза и включение Восточной Германии в НАТО могли стоить Горбачеву лидерства в партии.

3 мая Политбюро обсуждало новую переговорную позицию по объединению Германии. В проекте, отредактированном Черняевым и подписанном Шеварднадзе, Крючковым, Язовым и Яковлевым, предлагалось, что единая Германия остается в НАТО в обмен на уступки и гарантии Запада. Однако Горбачев неожиданно отверг проект, разразившись патриотической филиппикой. Если Запад продолжит настаивать на том, что Германия останется в НАТО, заявил он, мы выйдем из переговоров о сокращении обычных вооружений в Европе и из переговоров с США о сокращении стратегических наступательных вооружений. После этого все возражающие умолкли, а Лигачев сидел довольный[334]. Черняев умолял шефа пересмотреть решение. Верный помощник Горбачева не понимал, зачем тому понадобилась эта игра на публику: «Реальная наша безопасность определяется на советско-американских переговорах… СССР сейчас, как никогда, заинтересован в поддержке перестройки со стороны Запада»[335].

Черняев попал в точку. Горбачеву требовались реальные доказательства того, что СССР и Запад начнут сближаться на пути к новому миропорядку, одним из главных архитекторов которого будет Горбачев. Советский лидер осознавал, что его позиции слабеют с каждым днем. Он по-прежнему держал в руках ключ к урегулированию германского вопроса, но денежные потоки Запада контролировались в Бонне и Вашингтоне[336]. В этот момент канцлер Коль совершил очередной разумный ход — предложил Горбачеву деньги, чтобы выручить его. В середине мая он отправил в Москву своего личного помощника Хорста Тельчика с двумя руководителями «Дойче Банка». Горбачев сказал им, что Советскому Союзу нужен «кислород» — долгосрочные кредиты минимум на 15–20 миллиардов рублей для выживания в период перехода к рыночной экономике. Спустя несколько дней он назвал ту же сумму в беседе с Джеймсом Бейкером. Так Горбачев впервые дал понять, что рассчитывает на денежные займы Запада[337].

16 мая 1990 года в Москве открылся Съезд народных депутатов РСФСР, который продолжался семь долгих недель. Всех депутатов избрали прямым голосованием, и в целом выборная кампания проходила на удивление свободно, без административного давления и фальсификаций. На одно место баллотировалось, как правило, несколько кандидатов. Большинство избранных народных депутатов принадлежали к провинциальной российской бюрократии и интеллигенции из крупных городов. Порядка 87 процентов были членами КПСС. В отличие от Союзного съезда, избранного в 1989 году, рабочих и крестьян из колхозов было мало. Костяк составляли партийные и государственные чиновники из русской провинции. Заметной группой были сотрудники КГБ и милиции, которые шли на выборы с обещаниями «железной рукой» одолеть растущую преступность и экономическую нестабильность[338]. На либеральном фланге находилось движение «Демократическая Россия», которое получило пятую часть мест. Среди его электората преобладали представители культурных и образовательных учреждений Москвы, Ленинграда, промышленных центров Поволжья и Урала, а также «закрытых городов» с оборонным производством[339]. Многие московские «демократы первой волны» из Верховного Совета СССР баллотировались в депутаты российского законодательного собрания и победили. Их оптимизм взмыл до небес. За исключением телевизионного начальства и цензоров, журналисты и работники СМИ были целиком на их стороне. Число независимых газет и регулярных политических изданий в Москве, Ленинграде и других городах РФ выросло с 245 в 1988 году до 920 в 1989-м, а в 1990-м достигло 1642[340]. Их тиражи били рекорды. Вот как описал эйфорическое настроение демократов Виктор Шейнис, сотрудник ИМЭМО, ведущий политолог и автор предвыборной платформы «Демократической России»: «Общество выходило из состояния анабиоза и навязывало правящей бюрократии свои правила игры». Для московских либералов было очевидно, что центр политики отныне должен переместиться от союзного законодательного собрания к российскому. Выступая на международном симпозиуме сразу после выборов, Шейнис заявил, что конец унитарного государства «неизбежен». Он даже предположил, «что скоро союзным органам нечем будет управлять»[341].

В окружении Горбачева итоги российских выборов вызвали лишь мрачный фатализм. Оставался вопрос: кто способен победить Ельцина в борьбе за лидерство в российском парламенте? Горбачев тянул и советовался, кого выдвигать от партии. В последний момент Политбюро определило кандидатом Александра Власова, чиновника без политических амбиций, который возглавлял Верховный Совет РСФСР до выборов[342]. Один из свидетелей событий вспоминал, что Горбачев и Лукьянов сидели на виду у всего Российского съезда «как две совы» и сговаривались. Позиции Власова, однако, слабели под шквалом вопросов и критики депутатов от «Демократической России». Тем не менее борьба за лидерство оказалась тяжелой и затяжной — Ельцин не мог получить большинства голосов на съезде. Даже на либеральном фланге некоторые интеллектуалы питали к нему недоверие, считая амбициозным и авторитарным популистом. Ортодоксы поддерживали Ивана Полозкова, партийного руководителя одного из южных регионов России и ведущего сторонника создания «Российской коммунистической партии» в рамках КПСС. Горбачев согласился, и Власов взял самоотвод. Полозков и Ельцин сравнялись, но никто не смог набрать большинства. Тогда Горбачев попросил Власова снова выдвинуть свою кандидатуру. Кроме того, он выступил на съезде и раскритиковал Ельцина как непоследовательного и ненадежного человека, с которым никогда не сможет работать. Речь вызвала обратный эффект. Некоторые консерваторы, не переносившие на дух советского лидера, стали голосовать за Ельцина. Сразу после своего злополучного вмешательства Горбачев покинул Москву — улетел в Вашингтон на советско-американский саммит. Даже представители «Демократической России», и без того критически настроенные к Горбачеву, недоумевали, как он мог оставить столицу в решающий момент. Партийные консерваторы чувствовали себя брошенными и преданными своим лидером. «Что он [Горбачев] хотел?.. Разве можно не видеть, что ожидает [СССР], если Ельцин возглавит Россию?!» — негодовал Воротников. 29 мая на фоне растущего разочарования и усталости на съезде Ельцина избрали Председателем Верховного Совета РСФСР с перевесом в четыре голоса[343].

Горбачев узнал эту новость, пролетая в президентском самолете над Атлантикой. Как и во время предыдущего визита в США в декабре 1988 года, советского лидера сопровождало огромное количество советников и сотрудников аппарата, десятки офицеров 9-го управления КГБ, большая группа журналистов, интеллектуалов, писателей, художников и ученых. Однако ситуация в корне изменилась. Теперь Горбачев уже был в глазах мира не просвещенным правителем с неограниченной властью, а горе-реформатором, чье влияние внутри страны висело на волоске. Западные СМИ задавались вопросом, «переживет» ли он съезд партии. Теймураз Степанов тоже находился в горбачевском самолете и размышлял о вестях из Москвы. Он заключил, что Ельцин является продуктом ошибок и гордыни Горбачева, а также его рискованной игры, поставившей на кон существование единой страны: «Вот возьмет [Ельцин] сейчас и объявит о выходе России из состава Союза, — президентом чего и кого вернется домой Горбачев? А если Горбачев вознамерится своей президентской властью окоротить еретика, — каким традиционным российским бунтом это обернется?» Некоторые советовали Горбачеву послать поздравления Председателю Верховного Совета РСФСР. «Если не повернешь к себе ельцинское сердце, — думал Степанов, — то, по крайней мере, другие ожесточившиеся сердца — миллионы их! — чуть утеплишь. Что тоже не мало в условиях поголовной злобы, от которой вот-вот держава треснет». После разговора с Раисой советский лидер не стал посылать поздравительную телеграмму своему антагонисту[344].

Горбачев задумал другое. В первый день саммита, 31 мая 1990 года, когда Буш спросил его о Германии и НАТО, Горбачев неожиданно признал, что, согласно хельсинкскому Заключительному акту, Германия имеет право выбрать любой альянс по своему усмотрению. Буш и другие официальные лица США не поверили своим ушам — Горбачев делал очень важную уступку, не пытаясь ничего выторговать и даже не консультируясь с советниками. Может, он оговорился? Маршал Ахромеев и Валентин Фалин, ведущий советский эксперт по Германии, жестикулировали и шептались в явном смятении. Даже Шеварднадзе пытался остановить Горбачева. Единственным участником советской делегации, который не удивился такому повороту, был Черняев. По его мнению, Горбачев жертвовал дипломатией, но не для того, чтобы удержаться у власти, а во имя перестройки. Кремлевский лидер хотел, чтобы Соединенные Штаты и их союзники помогли Советскому Союзу стать «более сильным, но демократическим… прогрессивным, динамичным, свободным, обращенным к внешнему миру и США»[345].

Остальные в советской делегации не питали столь возвышенных надежд. Их уже не объединяло чувство общей цели, вера в Горбачева и будущее страны. Мало кто строил иллюзии, что союз с американцами может спасти провалившиеся экономические реформы Горбачева. Большинство воспользовались возможностью для похода по американским магазинам, чтобы купить на командировочные доллары недоступный на родине дефицит. Степанов наблюдал за этим с омерзением, его подмывало подать в отставку. Другой помощник Шеварднадзе Сергей Тарасенко вспоминал, что сформировалось «сознание того, что мы сможем еще продержаться какое-то время и даже сохранить статус великой державы, только опираясь на Соединенные Штаты. Мы чувствовали, что отойди мы на два шага от США, и будем отброшены. Мы должны были держаться как можно ближе к Соединенным Штатам»[346].

Обещание американцев помочь с реформированием советской экономики приободрило Горбачева. В США твердо верили, что это означает быстрый переход к рыночному капитализму. «Нельзя быть наполовину беременным», — заметил Буш. «Но и ребенка не родить в первый месяц. Мы хотим избежать выкидыша», — поддержал метафору Горбачев. Он добавил, что советы и финансовая поддержка США крайне важны для облегчения болезненного перехода[347]. Для начала советский лидер попросил Буша одобрить экономические соглашения, в первую очередь Закон о торговле, предоставляющий СССР статус страны с режимом наибольшего благоприятствования. Шеварднадзе чуть ли не умолял Джеймса Бейкера уступить в этом вопросе. Горбачев был очень рад и доволен, когда Буш согласился. Однако, когда он спросил о возможности предоставления кредитов Советскому Союзу, глава США вежливо отказал. Поясняя причины, Буш и Бейкер сослались на сопротивление конгресса, а также отметили, что СССР продолжает помогать Кубе и Афганистану и что в СССР нет закона о свободной эмиграции евреев[348].

В советской делегации все понимали, что Горбачев вернется в гораздо менее управляемую страну. Но сам глава СССР казался невозмутимым. Он ценил каждую минуту пребывания в Северной Америке. Ему нравилось, что в США восхищаются его историческими достижениями, а простые американцы выказывают уважение ему и Раисе, по контрасту со все более грубыми нападками на родине. Американские звезды культуры становились в очередь, чтобы встретиться с четой Горбачевых на торжественном приеме в советском посольстве. Михаил и Раиса чувствовали себя очень комфортно и в Кэмп-Дэвиде, в компании Джорджа Буша и его жены Барбары. Горбачев катался на гольф-каре, учился играть в американскую игру «метание подков» и часами рассказывал Бушу о своих проблемах и реформах. Тот терпеливо слушал и проявлял чуткость. После саммита в Вашингтоне Горбачев полетел в Стэнфордский университет, где его чествовали, как героя. Бывший госсекретарь Джордж Шульц назвал Горбачева «великим человеком, деятелем и мыслителем»[349].

Тем временем в Москве 12 июня 1990 года Ельцин одержал вторую и гораздо более крупную победу — российский съезд принял декларацию о суверенитете России. На обсуждение было подано несколько проектов. Политбюро инструктировало членов партии на съезде голосовать за самый невинный и нейтральный вариант в духе принципа «сильный центр — сильные республики»[350]. Проект Ельцина был совершенно иным. Его «Россия» наделялась полным юридическим, экономическим и политическим суверенитетом. Республика, заявлял он, «должна иметь право самостоятельно вводить и отменять на своей территории экономические, хозяйственные механизмы, проводить кардинальные реформы». Комментируя высказывания Ельцина в Верховном Совете, посол Великобритании отметил: «Ельцин требует того же, что и прибалты, хотя… он, насколько я знаю, не предлагал, чтобы Россия вышла из состава Союза»[351].

И все же именно ельцинский вариант лег в основу итоговой декларации. Лишь тринадцать человек высказались против, а девять воздержались[352]. В истории России это было, пожалуй, самое поразительное решение, принятое парламентским голосованием. В декларации консервативный национализм («многовековая государственность России») сочетался с идеей построения демократии («создать демократическое правовое государство»). Документ также легализовал российский сепаратизм. Когда «суверенные права РСФСР» вступали в противоречие с советскими законами, действие последних могло быть приостановлено. Кроме того, декларация провозглашала все ресурсы на территории республики собственностью ее народа, который объявлялся их «исключительным владельцем». На практике это касалось и владения Кремлем. Позже, с подачи Ельцина, съезд принял техническое, но поистине революционное постановление, которое позволило российским республиканским министерствам, до того момента чисто декоративным учреждениям, взять под контроль экономические активы на территории РСФСР. По сути, это стало объявлением политической и экономической войны центральному государству[353].

Западные наблюдатели недоумевали: зачем русским понадобилась независимость от собственного государства? Британский ученый Арчи Браун позже рассуждал, что российский «суверенитет» сравним с практикой «самоуправления» в Великобритании, отличной от полного суверенитета. В Соединенном Королевстве люди в Шотландии, Уэльсе и Северной Ирландии потребовали и получили «самоуправление» в виде собственных парламентов и передачи им некоторых важных государственных функций. Английские консерваторы тоже хотели такой автономии, но не добились ее[354]. В июне 1990 года в СССР и российские консерваторы, и радикалы требовали самоуправления для России, не заботясь, как на это отреагируют советская Шотландия (Украина) и советский Уэльс (Беларусь).

Одним из лидеров МДГ, избранных депутатом на Съезд РСФСР, была социолог Галина Старовойтова. По ее мнению, огромный успех декларации объяснялся «стремлением России обрести свой суверенитет». Также она считала, что подобным образом проявился российский комплекс неполноценности по отношению к другим республикам, у которых хотя бы имелась видимость национальных институтов[355]. Не менее сильным было желание провинциальных чиновников перехватить «у Москвы» контроль за ресурсами. Одним махом реформы Горбачева создали параллельное «российское» образование, обладающее народной легитимностью и конституционной властью, во главе с коммунистом-бунтарем, который перевоплотился в русского сепаратиста. Депутаты Съезда РСФСР стали «российской» контрэлитой, агрессивно продвигающей свой проект, конкурирующий с перестройкой Горбачева. Тогда мало кто понимал, что эти две силы нельзя примирить, — чтобы одна могла взять верх, другая должна была уйти со сцены.

«СТАБИЛИЗИРОВАТЬ ГОРБАЧЕВА»

Объявление Россией суверенитета спровоцировало «парад суверенитетов» в других республиках. Наиболее значимой стала декларация о «государственном суверенитете Украины» 16 июля 1990 года. В истории Украины уже были две такие декларации. С первой в январе 1918 года в Киеве выступила Украинская Рада, чтобы защититься от большевиков и вооруженной анархии. Вторую 30 июня 1941 года во Львове приняла Организация украинских националистов (ОУН) — националистическое движение, которое одобряло «сотрудничество с национал-социалистической Германией, под руководством Адольфа Гитлера строившей новый порядок в Европе». Новая украинская декларация большей частью повторяла российскую. В ней заявлялось, что ресурсы на украинской территории принадлежат народу Украины, и обещалось защищать интересы «украинцев» за пределами республики. Украина могла иметь собственный Государственный банк и вооруженные силы. Декларация лишь косвенно упоминала Советский Союз, отмечая, что республике положена доля в «общесоюзном богатстве», в частности, в золотовалютных резервах советского государства[356].

Никто из западных лидеров не мог понять, что творится в советском политическом пространстве. Они удивлялись, откуда взялось столько гнева и ненависти к Горбачеву среди его соотечественников. Ельцин и прочие критики из оппозиции в пух и прах разносили Горбачева, выступая на CNN и других западных каналах. На встрече с Бушем 8 июня Коль заявил: «Думаю, нам нужно стабилизировать Горбачева». 19–20 июня кабинет канцлера пригласил заместителя председателя Совмина СССР Степана Ситаряна в Берлин для переговоров о финансовых аспектах будущего германского урегулирования. 25 июня правительство ФРГ подписало официальное соглашение о финансовой помощи советским войскам. Советские офицеры получали возможность обменять свои сбережения на марки ФРГ один к одному. Таким образом пребывание советских войск в ГДР после 1 июля 1990 года финансировалось в основном из бюджета Западной Германии[357].

Во время встречи с Бушем в Вашингтоне и в Кэмп-Дэвиде Горбачев упомянул, что для успеха советских экономических реформ необходимо 20 миллиардов долларов в год в течение трех лет. Американский президент спросил министра финансов Николаса Брэйди и главу Экономического совета Майкла Боскина, что администрация США может предпринять для помощи Горбачеву. Оба были категорически против любого финансирования СССР. Брэйди говорил, что конгресс и республиканская партия не поддержат этого. Боскин, чьи предки-евреи эмигрировали из России из-за антисемитских погромов, ответил Бушу, что Горбачев и его люди вряд ли преуспеют в такой стране, как Россия: «Они либо уйдут, либо реформы остановит политическая реакция». Позже Буш откровенно признался: «Мы не могли дать им [Горбачеву и реформаторам] 20 миллиардов долларов, которые они хотели, пока они не проведут радикальные экономические реформы. И даже если бы они их провели, у нас не было денег»[358].

На публике администрация США говорила другое: возможность американской помощи в будущем стала важным рычагом влияния на советское руководство. Буш, впрочем, решил поручить экспертам МВФ и Всемирного банка подготовить рекомендации для Горбачева. Выгоды такого решения были очевидны — Буш демонстрировал Горбачеву, что ему небезразличны его преобразования в Советском Союзе, и в то же время администрация не несла ответственности за их возможный провал. На саммите в Хьюстоне 9 июля лидеры «Большой семерки» обсудили официальный запрос СССР о выделении средств. Президент Франции Миттеран и премьер-министр Канады Брайан Малруни выступили на стороне Горбачева, но Маргарет Тэтчер и премьер-министр Японии Тосики Кайфу поддержали линию Буша. Главы государств подписали коммюнике, в котором просили МВФ, Всемирный банк и их европейские аналоги «провести исследование советской экономики» с целью ее продвижения к рынку[359].

Позже Буш так суммировал логику западной политики: «Чтобы добиться результатов по широкой американо-советской повестке и по Германии, Советскому Союзу и Горбачеву нужно было сохранить лицо и статус, хотя все вокруг них разваливалось на части — их империя, экономика, а теперь и союз»[360]. На встречах в Шотландии, а затем в Лондоне лидеры НАТО после разговоров с Бушем объявили, что стратегия альянса меняется от сдерживания СССР к сотрудничеству с ним. В Дублине министры иностранных дел ЕЭС объявили о еще одном символическом жесте — «открытых дверях» для взаимодействия с Советским Союзом. Как позднее заключили два члена администрации Буша, это было «наилучшими условиями сделки», которые Запад мог предложить Горбачеву. Больше он дать не мог и не хотел[361].

Заявления лидеров «Большой семерки», НАТО и ЕЭС для Горбачева были сделаны как нельзя вовремя. 19 июня 1990 года в Москве открылась учредительная конференция Российской Коммунистической партии, которая стала победой российской партийной номенклатуры, желавшей остановить либерализацию Горбачева и удержаться у власти. 22 июня, в годовщину вторжения Германии в 1941 году, генерал Альберт Макашов, командующий Приволжско-Уральским военным округом, на конференции воззвал к памяти миллионов советских жертв, погибших при освобождении Восточной Европы. Теперь советскую армию изгоняют из этих стран «без боя», заявил он. «Это была репетиция динозавров, разминка неандертальцев перед [партийным] съездом», — с ужасом записал у себя в дневнике либеральный помощник Шеварднадзе Теймураз Степанов. Российские коммунисты избрали главой своей партии Ивана Полозкова из Краснодарского края — его главным достоинством было то, что он был типичным карьерным аппаратчиком, отвергавшим прозападный курс Горбачева и его союз с либеральной интеллигенцией. Затем состоялся Пленум партии, на котором прозвучали еще более оскорбительные нападки на политику Горбачева и угрозы сместить его с поста генерального секретаря[362].

В этот ответственный момент Верховный Совет Литвы поддался давлению Запада. 29 июня он приостановил действие декларации о независимости. После западных деклараций это был для Горбачева еще один луч света в сгущавшемся мраке. Президент СССР немедленно снял с республики экономические санкции.

Двадцать восьмой съезд КПСС, состоявшийся 2–13 июля, был самым необычным партийным собранием в истории партии после смерти Ленина. Накануне съезда Горбачев собрал членов Политбюро на неформальный ужин и попросил их подать заявления об уходе. Он пояснил, что если он сохранит пост генсека после съезда, то хотел бы иметь полную свободу действий и выбрать новое Политбюро. Все, включая непокорного Лигачева, подчинились[363]. На съезде разгневанные и растерянные функционеры вели себя как армия, преданная своим командованием. Один за другим члены Политбюро представали перед враждебно настроенной аудиторией, чтобы отчитаться о своей деятельности. Рыжкову пришлось выдержать 500 вопросов по экономике, а Шеварднадзе задали пятьдесят вопросов о внешней политике. Его помощник Степанов был на грани нервного срыва. «До перехода к погрому — лишь шаг…» — делился он переживаниями с дневником. В его глазах большинство делегатов «сбилось в стаю, готовую разорвать в клочья каждого, кто против». К счастью для Горбачева, Шеварднадзе и других архитекторов перестройки, «стая» оказалась без вожака. У собравшихся не было ни общей идеологии, ни решительного руководства. Обычная тактика выпускания пара, которую практиковал Горбачев, сработала и на этот раз. Делегаты никого не освистали и не прогнали с трибуны за «предательство». Яковлев даже сорвал аплодисменты своей искусной риторикой. Во время выборов нового состава ЦК делегаты голосовали против всех членов, начиная с буквы «А» и далее по алфавиту. Достигнув конца списка, где находились Шеварднадзе и Яковлев, разгневанная публика внезапно утихла — люди устали снова и снова нажимать одну и ту же красную кнопку. В итоге Горбачев с помощью процедурных уловок сумел сохранить большинство бывших членов Политбюро в новом ЦК[364].

В решающий момент Шеварднадзе передал Горбачеву предварительный экземпляр декларации НАТО о сотрудничестве с СССР, предоставленный американскими партнерами. Это было хорошим доводом для обличения советских консерваторов. В результате Горбачева переизбрали на пост генерального секретаря КПСС, хотя против него голосовала почти четверть делегатов. Шеварднадзе, Черняев и другие представители либерально настроенного меньшинства были потрясены новой политической победой Горбачева. Лигачев, о котором московская интеллигенция шепталась как о возможной замене Горбачева на посту лидера партии, получил на съезде лишь незначительную поддержку. Его авторитет был сильно подорван нападками Гдляна, Иванова и других борцов с коррупцией. Кроме того, многие партийные чиновники уже давно невзлюбили Лигачева за его административную жесткость и бесконечные чистки аппарата. После такого политического провала он выбыл из правящей верхушки навсегда[365].

Праздник Горбачеву снова испортил Борис Ельцин. Уральский бунтарь внезапно выступил с заранее подготовленным заявлением — он решил выйти из партии, чтобы возглавить возрождение России. Затем под свист и шиканье аудитории Ельцин медленно, но решительно сошел с трибуны и направился к выходу. Для миллионов людей, которые смотрели трансляцию по телевидению, это стало самой сенсационной и памятной новостью. После такого шоу Ельцин превратился в самостоятельного национального лидера. По опросам общественного мнения его популярность в стране резко пошла вверх[366].

14 июля, на следующий день после окончания съезда партии, Горбачев встретился с генеральным секретарем НАТО Манфредом Вернером. Тот предложил сотрудничество между западным альянсом и Советским Союзом. Встреча подготовила почву для секретных переговоров Горбачева с Колем на следующий день в Москве. Президент СССР согласился на членство объединенной Германии в НАТО и вывод советских войск в обмен на «компенсацию» и принятие советских требований безопасности. Последние практически совпадали с условиями, предложенными ему Бейкером, Колем и Геншером еще в мае. Черняев, который помогал готовить встречу и был единственным официальным лицом, осведомленным о переговорах, предупредил Горбачева, что сделку нужно заключать на месте. Волнения были напрасны — воодушевленный и благодарный Коль принял все условия. Канцлер лишь попросил Горбачева сохранить в тайне от немецкой общественности финансовую помощь советским войскам[367].

Впервые со времен Сталина глава СССР действовал единолично, не консультируясь ни с кем. Шеварднадзе не позвали на переговоры, и он узнал о них лишь после их окончания. 16 июля Горбачев пригласил Коля посетить Ставрополье, Северо-Кавказский курорт Архыз. Здесь много лет назад Горбачев общался с Юрием Андроповым. Теперь кремлевский лидер рассчитывал, что его новый могущественный западный друг и спонсор поможет вытянуть слабеющий Советский Союз «в Европу». После прогулок и бесед с глазу на глаз к двум политикам присоединились Шеварднадзе, германский министр иностранных дел Геншер и эксперты обеих стран. Они торговались по поводу деталей «большой сделки». Горбачев хотел продлить срок пребывания советских войск в Восточной Германии, но в конце концов согласился на их вывод к 1994 году. Блиц-дипломатия лидера СССР не помогла улучшить условия итоговой сделки, но впечатлила тех в окружении Горбачева, кто критиковал его за уступки[368].

В первой половине 1990 года Горбачев продолжил передачу полномочий республиканским элитам. Но в итоге вместо благодарности и сотрудничества он получил в Москве два центра агрессивной российской оппозиции. Во главе одной был Ельцин в Верховном Совете РСФСР, другой была Российская коммунистическая партия. Политические силы России поляризовались: на одной стороне были российская либеральная интеллигенция, популизм и сепаратизм; на другой — консервативный шовинизм, непримиримый к либеральным и западным идеям. Как следствие, авторитет Горбачева резко упал, а его политическая опора потеряла устойчивость. Единственной сильной позицией Горбачева помимо его президентских полномочий был статус уникального политика мирового уровня. С помощью западных партнеров Горбачев не потерял, и даже упрочил свой международный авторитет — он стал «отцом-основателем» объединенной Германии и нового европейского порядка. При поддержке партнеров на Западе, прежде всего Буша и Коля, советский лидер надеялся восстановить авторитет у себя на родине. Но Горбачеву не хватало важнейшего инструмента для успеха — советская экономика продолжала рушиться. Нужна была стратегия, как справиться с этим кризисом, — причем такая, за которой бы пошла страна.

Глава 5

Перепутье

Так всех нас в трусов превращает мысль…

Так погибают замыслы с размахом,

Вначале обещавшие успех,

От долгих отлагательств.

Уильям Шекспир. Гамлет (в переводе Б. Пастернака)

ВРЕМЯ ЭКОНОМИСТОВ

«Мне не видно не только света в конце тоннеля, но и самого тоннеля», — так описал состояние советской экономики британский экономист Алек Нов во время своей поездки в Москву в феврале 1989 года. Нов, рожденный в 1915 году в Санкт-Петербурге как Александр Новаковский, после революции эмигрировал с семьей в Великобританию, где стал профессором и преподавал экономическую историю Советского Союза в Глазго. В ноябре 1989-го Нов снова посетил Москву и поразился, насколько ухудшилась ситуация. Советские экономисты предупреждали о назревающей катастрофе, но уразуметь природу кризиса никто не мог[369]. Председатель Совета Министров СССР Николай Рыжков и его главный экономист Леонид Абалкин тоже были не в силах объяснить кризис. В мемуарах они жаловались, что политика вмешивалась и нарушала их планы. Они так и не осознали, что в результате реформ 1987–1988 годов появились новые субъекты — автономные государственные предприятия, кооперативы и коммерческие банки, которые вместо того, чтобы увеличить выпуск потребительских товаров, разрушали существующую государственную экономику и опустошали государственную казну[370].

Некоторые начали понимать природу кризиса. Министр финансов Валентин Павлов и его эксперты уведомили правительство, что промышленные госпредприятия оставляют себе 60 процентов прибыли, а в бюджет перечисляют лишь 30 процентов. Так они «заработали» 100 миллиардов рублей, которые потратили на зарплаты, только разгоняя инфляцию денежной наличности в экономике. Инвестиции в повышение производительности и модернизацию продолжали сокращаться. В результате экономика недофинансировалась, а дефицит госбюджета стремительно увеличивался, заключили в Минфине. В ведомстве предложили, чтобы все государственные предприятия и кооперативы отчисляли 50 процентов прибыли в бюджет страны. В ответ «лоббисты» в Верховном Совете СССР начали ожесточенную контратаку. Они говорили, что правительство — реакционная сила, грозящая заблокировать экономическую перестройку. Рыжков и Абалкин, страдающие все тем же синдромом «ни шагу назад» в реформировании экономики, поддались давлению[371]. В декабре 1989-го правительство Рыжкова представило на Съезде народных депутатов новую программу, которая только закрепляла структурные и функциональные ошибки предыдущих преобразований. Съезд ее раскритиковал и поручил Рыжкову пересмотреть и представить с изменениями[372]. Работа заняла большую часть 1990 года, который стал годом бесконечных экономических дебатов и непринятых решений.

Правительство Рыжкова хотело построить регулируемый государством рынок. Министры утверждали, что на создание регулятивных органов — фискальных, монетарных и других — потребуется пять-семь лет. Леонид Абалкин считал, что рыночные реформы должны проходить под государственным контролем и со значительной подготовкой: сначала власти рассчитывали накопить запасы товаров, наладить работу механизмов регулирования и рыночных институтов. И лишь затем они хотели осторожно ослаблять контроль над экономикой. Однако правительство сразу столкнулось с серьезным вызовом — западные банки отказывали советскому правительству в кредитах. Советская нефть, главный источник твердой валюты, все чаще продавалась за рубеж по рыночным ценам. Эти цены и без того были низкие, а «кооперативные» предприятия находили способы прикарманить оставшуюся прибыль. У СССР оставался золотой запас, но его объем сократился с нескольких тысяч до 784 тонн. Это меньше половины объема, накопленного к моменту смерти Сталина. Правительство начало переговоры с корпорацией De Beers о поставках неограненных алмазов на сумму до 1 миллиарда долларов в год в течение пяти лет. Но расходы продолжали обгонять доходы. Верховный Совет СССР увеличил дотации малообеспеченным слоям населения. Министерству финансов приходилось печатать все больше и больше рублей[373].

В марте 1990 года правительство потряс скандал, главным фигурантом которого стал Рыжков. На заброшенной железнодорожной платформе возле Новороссийского порта сотрудники КГБ обнаружили двенадцать танков Т-72, зарегистрированных как «тягачи». Согласно документам, танки поступили с крупнейшего танкостроительного предприятия «Уральский вагоностроительный завод» и были заказаны кооперативом «АНТ» для поставки за границу. Экспорт советского оружия всегда был монополией государства. При чем же тут коммерческая организация? Кооператив «АНТ» (аббревиатура от «Автоматика-Наука-Технология») в 1987 году был детищем бывшего сотрудника 9-го управления КГБ Владимира Ряшенцева. Кооператив существовал под эгидой научно-исследовательского отдела при Совете министров Рыжкова, в нем работали офицеры КГБ. Идея предприятия заключалась в том, чтобы «обменивать» продукцию советского ВПК на зарубежные товары, такие как персональные компьютеры или лекарства, с большой прибылью[374]. Рыжков одобрил деятельность кооператива, но не учел риска нежелательной огласки. Газета российских коммунистов «Советская Россия» раскопала эту историю. Поднялся крик и шум. Глава КГБ Крючков и Лигачев были вынуждены выступить по телевидению с осуждением незаконного экспорта оружия[375].

На заседании Съезда народных депутатов, которое показывали на всю страну, Горбачев держался так, как будто происшедшее его не касалось, и лишь предоставлял слово выступающим. Анатолий Собчак назвал «АНТ» заговором номенклатурщиков с целью личного обогащения и срыва реальных рыночных реформ. Он обвинил Рыжкова в утаивании информации. Произошедшее наглядно показало силу популизма. Телезрители забыли об энергии и героизме Рыжкова в Чернобыле, Армении и других горячих точках и аплодировали разоблачаемой Собчаком коррупции в высших эшелонах власти. Рыжков сорвался и дал волю эмоциям. Демократическая печать немедленно окрестила его «плачущим большевиком». Репутации премьера и его правительства был нанесен непоправимый ущерб. Расследование «дела АНТ» длилось несколько месяцев, но до судебного разбирательства не дошло. Через некоторое время Ряшенцев уехал в Венгрию, а спустя несколько лет умер за границей на 47-м году жизни[376].

Пока советское правительство билось в тисках неплатежеспособности и падающего доверия, в Польше посткоммунистические власти начали рывок к рыночной экономике. Пресса окрестила его «планом Бальцеровича» по имени экономиста Лешека Бальцеровича. Польские реформы строго следовали рецептам макроэкономической стабилизации, которые разработали эксперты МВФ и Всемирного банка. Правительство страны отпустило цены, разрешило торговлю и частное предпринимательство, а также ограничило рост зарплат госслужащих. Это был жестокий шок — цены и уровень безработицы в Польше резко подскочили. Однако очень скоро польские крестьяне, до этого отказывавшиеся сдавать свою продукцию по госценам, повезли ее в города на продажу. Избыточный спрос и всплеск инфляция пошли на убыль[377].

Польские реформы вдохновили советских экономистов. Недавно назначенный советник Горбачева по экономике Николай Петраков составил первую в СССР системную программу быстрого перехода к рынку. Петраков был теоретическим последователем советской «эконометрики» 1960-х годов — ее приверженцы надеялись с помощью компьютеров рассчитать уровень спроса, предложения и инвестиционных потребностей, тем самым заменив партийно-государственную бюрократию[378]. Политически симпатии Петрака были на стороне московской демократической оппозиции. Он считал правительство Рыжкова неумелым и некомпетентным и надеялся, что Горбачев отправит его в отставку[379].

10 марта 1990 года Петраков положил на стол Горбачеву план радикальной экономической реформы, основанной на логике отмены госрегулирования. Советскому государству, доказывал Петраков, следует отказаться от распределения ресурсов в экономике. Цены на сырье и потребительские товары необходимо отпустить. Также Петраков предложил ограничить безналичное кредитование госпредприятий (кредитную эмиссию), распознав в этом основную причину инфляции в СССР. В начале 1990 года не только Госбанк, но и союзные банки, побуждаемые «суверенными» республиканскими парламентами, стали наращивать такие кредиты. Усилиями частных кооперативов и коммерческих банков жесткое разграничение двух видов советской валюты — наличной и безналичной — было разрушено. Госбанку приходилось печатать все больше денег. Согласно плану Петракова, Госбанк по указу Горбачева должен был вновь стать центром денежно-кредитной политики, а Совет министров возвращал себе контроль над бюджетом. У Верховного Совета отбирались полномочия запускать новые инфляционные госпрограммы. Дуализм советской финансовой системы, разделение на «нал» и «безнал», постепенно сводился на нет. Оборот «свободной» наличности, разрушительной для экономики с дефицитом потребительских товаров, планировалось резко сократить, а госпредприятия преобразовать в акционерные общества и лишить их возможности расхищать государственные ресурсы. Правительство должно было создать фондовую биржу и ввести «потолок» на бюджет и кредиты. Кроме того, предполагалось дерегулировать рынок недвижимости и, возможно, создать земельный рынок, чтобы позволить людям вложить излишки денег в долгосрочные проекты. В программе имелись временные рамки: в марте — апреле предстояло подготовить основные указы, законы и акты; в мае — июне — начать институциональную перестройку, а с 1 июля приступить к приватизации государственных предприятий[380].

Программа Петракова, оригинальная и вполне реалистичная, во многом опиралась на китайский опыт и сильно отличалась от единообразной схемы «шоковой терапии» МВФ, которую реализовали в Польше. Будь идеи Петракова воплощены в 1990 году, когда государственные рычаги и финансовая система еще не были окончательно разрушены, судьба советской экономики могла бы сложиться совсем иначе. Идущая к краху «смешанная экономика» 1987–1988 годов повернула бы на путь успешной рыночной экономики. Благодаря Петракову Горбачев начал понимать, что переход к регулируемому рынку неизбежен. Но, к сожалению, блестящие идеи Петракова были слишком сложны для его понимания. Он подходил к программе как политик, и ему понравилась концепция Петракова о том, что в долгосрочной перспективе рыночные силы стали бы мощными скрепами, удерживающими республики вместе. В то же время социальное напряжение, связанное с переходом к рынку, страшило его. Комментируя освобождение цен в Польше во время беседы с президентом Ярузельским в апреле 1990 года, Горбачев заметил: «И вас, и нас снесли бы за такое». Про социальную ситуацию в СССР он выразился так: «Мы как бы находимся в погребе, залитом керосином по пояс. Есть опасность взрыва». Петраков в качестве решения предлагал взять на Западе крупный кредит и импортировать большое количество потребительских товаров, чтобы удовлетворить спрос и ослабить напряженность в решающий момент структурных преобразований. Также он придумал оригинальный способ защиты сбережений населения — выплачивать проценты по накопительным счетам в долларах США[381].

Горбачев колебался. Он помнил шахтерские забастовки предыдущего лета, и ему не хватало решимости отправить в отставку правительство Рыжкова. 14 апреля на совместном заседании Президентского совета и Совета Федерации правительство предложило с января 1991 года начать переход к рыночной экономике и освобождение цен. Это был максимум, на что был готов пойти Рыжков. Экономисты один за другим соглашались с планом правительства, но в то же время предупреждали о негативных социальных и политических последствиях. Уже после развала СССР Горбачев говорил, что экономисты его подвели и перестраховались. Но все специалисты говорили правду — переход к рыночной экономике неизбежен, хотя политические риски и высоки. Промедление лишь усугубляло ситуацию. Еще один важный аспект отметил экономист Станислав Шаталин. Он заявил, что региональный хозрасчет — «самая большая глупость» и что это только поощряет сепаратизм республик. По его мнению, рынок «раскачает» суверенитеты и сохранит экономические связи. Об этом же твердил Петраков[382].

Горбачев единственный на совещании выражал удивление по поводу «внезапности» и глубины экономического кризиса. Вместо того чтобы продвигать план Петракова, президент СССР ждал, пока Рыжков «доработает» экономическую программу правительства. Тем самым обсуждение экономической стратегии отдавалось парламентскому собранию[383]. И первое, и второе было пустой тратой времени. В атмосфере раскола, радикального популизма и стремления найти козлов отпущения только президент мог дать старт новой политике. Депутаты Верховного Совета проголосовали за повышение минимальных зарплат и другие затратные программы социальной защиты. Их не волновало, что для этого потребуется напечатать больше денег и что инфляция вырастет еще больше. В конце концов под давлением финансистов правительство Рыжкова предложило ввести 55-процентный налог на прибыль госпредприятий. Но Верховный Совет наложил вето на законопроект. В республиканских Верховных Советах творилось то же самое — национализм и экономический популизм подстегивали друг друга[384].

22 мая в Кремле Горбачев возобновил обсуждение реформ. Под влиянием экономистов он признал вред от манипуляций госпредприятий и кооперативов. «Мы разбалансировали рынок», — заявил он[385]. Чиновники в правительстве продолжали спорить о том, что делать. Реформа в польском стиле представлялась единственной альтернативой программе правительства. Они опасались, что за этим последует взлет безработицы до 15, а то и 40 миллионов человек. Глава КГБ Крючков предупредил о возможных забастовках. Дискуссия сконцентрировалась на том, каким образом компенсировать подорожание для беднейших слоев населения, и в конечном счете скатилась в обсуждение частностей. Когда повышать цены на хлеб? Русский писатель Валентин Распутин призвал присутствующих «обратиться за советом к народу». Примечательно, что идеи Петракова даже не упомянули на обсуждении[386].

Министр финансов СССР Валентин Павлов был одним из немногих, кто настаивал на необходимости решительных действий. Он рекомендовал поднять оптовые цены на энергоносители и хлеб, объяснив, что сохраняющееся разделение между двумя советскими валютами — безналом для оптовых цен и наличными для розничных — дает правительству уникальные рычаги для стимулирования нефтяной отрасли и сельского хозяйства, избегая при этом немедленного повышения цен на потребительские товары. Горбачев вряд ли понял, о чем говорил Павлов. Во всяком случае этому предложению не было дано хода. Рыжков заподозрил, что что президент решил переложить на него неблагодарное дело — разбираться с розничными ценами, Верховным Советом и негодующим обществом, требующим отставки правительства. И без того травмированный делом АНТ, Рыжков повел себя иррационально. Он предложил поставить реформу цен на общее обсуждение — наихудшее, что можно вообразить. Через несколько дней после встречи в Кремле Рыжков выступил на телевидении с анализом экономических проблем и объявил, что придется поднять цены. Это заявление вызвало потребительскую панику и лихорадочную скупку товаров по всей стране. Даже ближайшие помощники Рыжкова были поражены. «Очевидно — [у Николая Ивановича] сдали нервы», — вспоминал Горбачев[387].

Как бы то ни было, в Верховном Совете СССР запланированную экономическую реформу сверху снова отвергли. Возмущенные парламентарии опять вернули правительственную программу на доработку, поставив крайний срок — сентябрь. Правительство Рыжкова было обречено, но уходить в отставку не собиралось[388].

БИТВА ПРОГРАММ

Декларация о российском суверенитете и избрание Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР закрыли окно возможностей, которое появилось у Горбачева после назначения Президентом СССР[389]. Он не мог аннулировать суверенитет России. Теперь ему предстояло договариваться с российским парламентом. Верховный Совет РСФСР располагался в беломраморном и безвкусном здании на Москве-реке на расстоянии нескольких километров от Кремля. Многие годы в этом здании было тихо, как в морге. Но летом 1990 года оно превратилось в гудящий улей. В отличие от советского правительства и парламентариев, где доминировали «шестидесятники», то есть поколение, заставшее Сталина, российское законодательное собрание стало центром притяжения для более молодых людей, которым было от тридцати до сорока лет и которых уже разочаровало руководство Горбачева. Депутаты от «Демократической России» видели себя народными избранниками, героями, которым предстояло очистить авгиевы конюшни от копившихся десятилетиями социальной несправедливости, окаменевших предрассудков и коррупции. Один из пришедших на работу в российский парламент вспоминал: «Мы надеялись, что Горбачев наполнит коридоры власти «новой кровью» и расстанется с [консерваторами]. В партии у него хватало людей, на которых он мог положиться». Вместо этого Горбачев «окружил себя все теми же стариками, писавшими речи для прежних правителей. Для нас они были людьми из прошлого». Съезд РСФСР превратился в центр оппозиции Горбачеву и старой советской элите[390].

Одним из активнейших участников движения за суверенитет России был 48-летний экономист Руслан Хасбулатов. В двухлетнем возрасте Хасбулатова выселили вместе с чеченским народом в Среднюю Азию, но после смерти Сталина он и другие чеченцы вернулись на родину. Хасбулатов изучал право и экономику в Москве и стал профессором Московского экономического института им. Плеханова. Летом 1990 года он посвятил свою недюжинную энергию политической борьбе. По его инициативе 13 июля Верховный Совет РСФСР принял закон о преобразовании отделения Госбанка в Российской Федерации в «Банк России», подчиненный российскому парламенту. Новый банк получил полномочия на осуществление всех денежно-кредитных функций. Государственный банк СССР в законе даже не упоминался[391]. Глава последнего Виктор Геращенко считал это началом конца советской финансовой системы. Как могли в одной экономике существовать два конкурирующих центра эмиссии и кредита? Хасбулатов заверял, что ничего страшного не произошло. Но группа московских банковских экспертов, которая помогала писать закон о Банке России, мрачно шутили, что заслуживают расстрела. Они помнили: первое, что сделали большевики в 1917 году, был захват государственного банка империи. Их шаг был равнозначен революции. Российская революция могла победить, только захватив контроль над финансами[392].

В российском парламенте началась блестящая карьера экономиста Григория Явлинского. Уроженец Львова, он окончил МИНХ, где преподавали Хасбулатов и Абалкин. Потом работал в министерстве угольной промышленности и экспертом в Госкомитете по труду и социальным вопросам. В 1989 году Абалкин пригласил его в свою команду специалистов при Совете министров[393]. В январе 1990 года 38-летний Явлинский отправился в Польшу в качестве эксперта, чтобы оценить результаты реформ Бальцеровича. Увиденное его глубоко впечатлило. Он решил, что в Советском Союзе нужно сделать то же самое[394]. Вместе с двумя коллегами Явлинский написал для Горбачева программу либерализации и приватизации советской экономики, рассчитанную на год. Она получила название «400 дней доверия» и напоминала программу Петракова, но отличалась меньшей последовательностью. Зато она была написана языком, понятным для народных депутатов, не слишком сведущих в экономике. Ключ к успеху Явлинский видел в доверии народа и его сбережениях. Реформаторы предлагали не начинать с резкого скачка цен, который бы уничтожил сбережения. Вместо этого они предлагали помочь людям вложить средства в приватизацию мелких магазинов, недвижимости, грузового транспорта, кафе и так далее. Благодаря этому советская интеллигенция, квалифицированные специалисты, другие обладатели сбережений стали бы имущим средним классом[395].

У программы «400 дней» нашлись поклонники в обновленном российском парламенте. Талантливый политик и член «Демократической России» Михаил Бочаров, боровшийся за пост премьер-министра РСФСР, решил повысить свои шансы, представив программу Явлинского и коллег как свою собственную. Он переименовал документ в «500 дней» и выступил с ней как с «программой реформ для России». Выборы он все равно проиграл, но Ельцин был достаточно впечатлен и предложил Бочарову стать главой Высшего экономического совета — создать мозговой центр экономических реформ. Узнав об этом, Явлинский встретился с Бочаровым и Ельциным и объяснил, что программа «500 дней» никак не может быть только «российской». Советская экономика была единым организмом, ее вены и артерии охватывали все республики, где располагались ее отрасли и отделения. Пациента можно было излечить только целиком, а не частично. Впечатленный аргументами Явлинского, Ельцин предложил ему пост заместителя премьер-министра в российском правительстве[396].

Явлинский ответил согласием, но решил, что его программе нужны два спонсора — Ельцин и Горбачев. 21 июля он связался с Петраковым, который сразу оценил политический потенциал идеи и рассказал об этом Горбачеву. «Где этот парень?.. Зови его скорее», — отреагировал президент СССР[397]. После беседы с Явлинским Горбачев согласился осуществлять его идею совместно с Ельциным. Наделенный полномочиями от президента СССР, Явлинский отправился на латвийский курорт Юрмалу, где отдыхал Ельцин. Первая реакция российского лидера была негативной — все в нем противилось союзу с Горбачевым. В своих речах по всей стране Ельцин выступал за «суверенную Россию» с собственной банковской системой, внешней политикой и торговлей. Также он призывал удерживать «российские налоги» из бюджета СССР. Союзному «центру», по замыслу Ельцина, должны были остаться только вопросы обороны, связи и энергетики[398]. Но в конце концов Ельцин решил, что тактический альянс с Горбачевым мог принести ему выгоду. Впервые кремлевский лидер был готов на равноправное партнерство с бунтарем, изгнанным из Политбюро. Горбачев сам это подтвердил личным телефонным звонком Ельцину. В итоге тот согласился объединить усилия для проведения реформ[399].

Горбачев, как пишет его биограф Уильям Таубман, поддержал «500 дней» скорее от безвыходности, чем из холодного расчета[400]. Советский лидер не знал, как ответить на декларацию о российском суверенитете, равно как и на литовский кризис. Предложение Явлинского стало для него неожиданной находкой. Горбачев надеялся, что экономическое соглашение, подписанное Ельциным и руководителями других республик, проложит путь к новому Союзному договору. Кроме того, уверенности Горбачеву добавила успешная сделка с Колем по вопросу объединения Германии. Глава СССР хотел и во внутренней политике добиться того же, чего добился во внешней. На заседании Президентского совета 20 июля Горбачев с восторгом рассказывал о встрече с «отцом» Евросоюза Жаком Делором. Если уж европейские государства после столетий националистического безумия и войн преуспели в интеграции, то у советских республик еще больше причин держаться вместе, несмотря на все сложности, рассуждал он[401].

Петраков и Явлинский получили уникальную возможность реализовать свои идеи на практике. Они практически без всякой посторонней помощи подготовили директиву, которая поручала независимой группе экспертов разработать «концепцию Союзной программы перехода к рыночной экономике как основу Союзного договора». В команду они отобрали несколько экономистов-единомышленников, а руководителем записали Станислава Шаталина, единственного экономиста в Президентском совете. В месячный срок, 1 сентября, концепцию предполагалось представить Верховным Советам Советского Союза и РСФСР для обсуждения и утверждения[402]. Экономисты ожидали, что Горбачев и Ельцин утвердят документ и запустят процесс. 27 июля Горбачев подписал проект директивы, не поменяв в нем ни единого слова, Ельцин поступил так же. Горбачев, однако, настоял, чтобы документ завизировал и Рыжков. Незадачливый премьер-министр узнал о директиве последним и почувствовал себя в западне. Горбачев одним росчерком пера отправил в мусорное ведро программу правительства, которая стоила Рыжкову столько пота и крови, и обратился к конкурирующей команде экономистов! Рыжков отказался визировать документ. Горбачев был раздосадован. Он и Раиса уже собрались улетать в Крым на летний отдых. Советский лидер покинул Москву 30 июля. Через два дня, после обсуждений с Абалкиным и другими заместителями, Рыжков сдался и поставил свою подпись. Он не хотел вновь становится «врагом реформ» в глазах страны и козлом отпущения в парламенте[403].

В результате образовались две конкурирующих команды. Петраков, Явлинский и избранные ими экономисты переехали на дачу № 6 в Архангельском — полностью оборудованный государственный комплекс коттеджей к западу от Москвы, где можно было с комфортом жить и трудиться. Группа работала с чувством высокого предназначения — они верили, что нашли выход из экономического кризиса. Ельцин приезжал в Архангельское дважды и обсуждал с экономистами их наработки. Горбачев по телефону ежедневно справлялся о ходе работы у Петракова, а также получал от него варианты проекта реформ, которые отсылал назад со своими пометками[404]. Команда экспертов Рыжкова во главе с Абалкиным работала неподалеку, в подмосковном пансионате «Сосны» Совмина СССР. Они сосредоточились на доработке правительственной программы, которую нужно было представить Верховному Совету в сентябре. Когда Горбачев позвонил из Крыма и высказал обеспокоенность тем, что две группы не общаются друг с другом, Абалкин возразил, что ему не поступало указаний приостановить разработку правительственной программы. Санкционирует ли это президент? Горбачев не взял на себя такую ответственность. Советский лидер все еще хотел сохранить Рыжкова на его месте, хотя уже редко с ним разговаривал[405].

Соперничество экономистов переросло в политическое противоборство. Первый шаг сделали Петраков и Явлинский, решив, что нужно привлечь к работе представителей республик. Все, включая прибалтов, побывали на даче в Архангельском. Петраков верил, что за экономическим союзом республик последует и политический. «Я считал, что если добиться стабилизации экономической жизни, то и острота межнациональных конфликтов в значительной мере сгладится. Раздражение населения сложностями на рынке потребительских товаров переносилось автоматически на национальную почву. Олицетворением тоталитарного государства была Москва. Москва — столица России, значит во всех экономических бедах виноваты русские», — рассуждал экономист. Эта цитата объясняет, почему Петраков пожертвовал последовательностью своей программы ради компромисса с республиками. Экономисты в Архангельском, сплошь русские, написали в своей программе, что основным субъектом регулирования экономики являются союзные республики. Все ресурсы и экономические активы в пределах республики, все богатство на ее территории объявлялись «собственностью народа», который получал исключительные права на пользование и распоряжение национальным богатством. Это была большая уступка национализму и популизму. Естественно, Ельцин и его представители с готовностью приняли эти принципы. В то же время они отказались поддержать главное условие возможного нового Союза — федеральный налог и настаивали, что будущее союзное правительство должно представлять собой комитет республиканских представителей. Это было шагом к сепаратизму и экономической катастрофе[406].

Горбачев не решался принять эту логику, и экономисты обратились за поддержкой к журналистам. Явлинский, талантливый пропагандист, давал многочисленные интервью. Московские газеты и журналы с огромными тиражами преподносили «500 дней» как последнюю надежду для страны, а экономистов — как новых пророков и спасителей. Сложный вопрос превратился в выбор из двух альтернатив. Выступающие за Явлинского органы печати изображали команду Абалкина агентами военно-промышленного комплекса, убыточного аграрного лобби и номенклатурной бюрократии. Команда Рыжкова-Абалкина в ответ утверждала, что «500 дней» — это предательский план продажи страны иностранным капиталистам[407].

В конце июля 1990-го опросы общественного мнения в Москве показали, что около 70 процентов респондентов — за переход к рыночной экономике, но только 15 процентов готовы начать его немедленно[408]. Кампания в СМИ вокруг «500 дней» добавила рыночным настроениям ощущение неотложности. Даже ряд руководителей советских профсоюзов выступили за немедленный переход к рыночной экономике и осудили правительство за промедление. Это был пропагандистский успех не только группы Петракова-Явлинского, но и Ельцина.

В первый день отпуска в Крыму Горбачев сказал Черняеву, что задумал новый теоретический проект — «социализм и рынок». Он надиктовал свои соображения, но, когда помощник подготовил набросок, Горбачев с гримасой его отверг. Две другие попытки окончились тем же. Советский лидер так и не смог совместить рыночный капитализм с советским «социализмом» — оставить нужно было что-то одно. Горбачев также работал над теоретическими аспектами Союзного договора, но и здесь его ждал сбой. Он хотел создать добровольную федерацию, которая бы заменила СССР, но при этом все еще рассчитывал на партию как на политический инструмент для удержания республик вместе. Имея образование в области конституционного права, Горбачев действовал как чрезмерно усердный редактор — перебирал слова и абзацы, чтобы прийти к устраивающему его заключению. Но вывод получался один: слабая конфедерация без федерального центра. Когда Шахназаров обратил на это внимание Горбачева, тот раздраженно отмахнулся. Он продолжил искать подсказку в трудах Ленина[409].

Пока Горбачев теоретизировал в Крыму, Ельцин одобрил работу экономистов в Архангельском. Он также ездил с агитацией по всей Российской Федерации. «500 дней» стали его ключевым лозунгом — он обещал, что после двух лет переходного периода эта «российская программа» изменит жизнь людей к лучшему. Что касается будущего Союзного договора, то Ельцин повторял свою ультра-демократическую мантру о суверенитете, который должен строиться «снизу-вверх». Российскую Федерацию необходимо перестроить в виде перевернутой пирамиды, говорил он. Во время своих поездок в Татарстан, Башкирию и Коми, автономные области в составе РСФСР, Ельцин призывал руководителей автономий «взять ту долю власти, какую сами сможете проглотить»[410]. Геннадий Бурбулис позже будет защищать этот откровенно популистский лозунг как «честный, принципиальный подход». Это был, по его словам, ответ на политические манипуляции Горбачева, который хотел за счет усиления автономий «раздробить» РСФСР. Но в любом случае агитация Ельцина добавляла оборотов центрифуге политического сепаратизма[411].

В середине августа Горбачев пригласил Черняева и своего нового любимца Евгения Примакова на ужин к себе на дачу. Оба советника призывали его заключить союз с Ельциным, запустить программу «500 дней» и отправить в отставку правительство Рыжкова. В противном случае, убеждали они, Ельцин может объединиться с российскими коммунистами и под знаменами «России» собрать силы против Горбачева. Президент СССР отмахнулся от этой опасности — был уверен, что сможет контролировать Полозкова и российскую компартию. Он накинулся на Ельцина, назвав того «прохвостом, человеком без правил, без морали, вне культуры». Выплеснув эмоции, Горбачев признал, что с Ельциным придется иметь дело, «потому что без России ничего не сделаешь». На идею распрощаться с Рыжковым он ответил, что этим «еще и здесь создаст фронт противостояния». «Рыжков и сам Совмин падут естественными жертвами объективного развертывания рыночной системы. Будет так же с государственной властью партии, и произойдет это уже в этом году», — заверил Горбачев советников[412]. Последняя фраза показывает, что президент СССР хотел принять «500 дней» и ясно понимал, чем это обернется для старой государственности.

21 августа Рыжков, Абалкин и другие члены советского правительства по настоянию Горбачева прибыли в Архангельское — якобы с целью найти общий язык с командой соперников. Встреча превратилась в бурное выяснение отношений. Позднее представитель Ельцина Бурбулис говорил о личных мотивах Рыжкова — его глубокой, почти подсознательной ревности к такому же, как и он, «выходцу с Урала» — Ельцину. За разногласиями, однако, стояли принципиальные и серьезные причины. Для Рыжкова и Абалкина основными действующими лицами будущей рыночной экономики были центральные министерства и госкорпорации. У Петракова и Явлинского главными выгодоприобретателями экономического союза стали бы суверенные республики. Золотая середина между двумя подходами отсутствовала. Абалкин спросил Петракова, что в программе «500 дней» понимается под «Союзом»: «Является Союз государством или нет?» Внятного ответа он не получил. Петраков вспоминал встречу иначе, но признавал, что центральным был вопрос о будущем государственности. По его словам, для Абалкина развал СССР и переход от социализма к капитализму представлялся «чем-то ужасным и совершенно неприемлемым». Петраков же, видимо, в какой-то момент счел это естественным. В завершении разговора Рыжков эмоционально заявил, что «не станет хоронить государство своими руками», и пообещал до последнего бороться с «могильщиками» Советского Союза[413].

Горбачев был вынужден прервать отпуск. 23 августа его самолет приземлился в аэропорту Внуково-2. По советской традиции встречать президента приехали члены Политбюро, Президентского совета и помощники. Едва он спустился по трапу, отдохнувший, с крымским загаром, на него набросились Рыжков, Лукьянов и Маслюков и потребовали срочной встречи с правительством. После того как Горбачев сел в лимузин и уехал, Рыжков, бледный от ненависти, заявил Петракову: «Ну, ты у меня войдешь в историю!» Лукьянов, стоявший тут же, добавил: «Если будете так вести дело, в сентябре Верховный Совет скинет правительство, в ноябре будут распущены Съезд народных депутатов и сам Верховный Совет. Назначат новые выборы и не позднее декабря скинут президента и вас!»[414]

Для начала Горбачев пригласил к себе на следующее утро группу Петракова-Шаталина. Взволнованные экономисты даже не успели заехать домой переодеться и прибыли в тех летних рубашках, в которых работали на госдаче. Встреча длилась пять часов, и Горбачев всех очаровал. Он нашел время, чтобы прочесть проект программы, говорил с молодыми экономистами на равных, как с интеллектуалами, и задавал компетентные вопросы. Шаталин, который из-за болезни пропустил большую часть работы своей команды, тоже пришел на встречу и вспоминал, что «ребята чувствовали себя окрыленными». Горбачев сказал, что обсудит «500 дней» на Президентском совете и с Ельциным, как только тот вернется в Москву. Он позвал Шаталина и Петракова на совещание с правительством Рыжкова на следующий день. Во время заседания члены правительства один за другим пытались отговорить Горбачева от союза с Ельциным. В какой-то момент глава Госплана Юрий Маслюков потребовал: «Необходимо во что бы то ни стало убрать Ельцина… Любой ценой убрать, без этого не обойтись!» «Прекратите говорить ерунду», — оборвал его президент. Он снова прибегнул к своему методу «выпускания пара»[415].

С Ельциным Горбачев увиделся 29 августа — их первая встреча один на один за три года. Между ними стояла стена взаимных обид и неприкрытой ненависти. Российский лидер начал беседу с претензий. Почему Горбачев так старался помешать его избранию на пост Председателя Верховного Совета РСФСР? У Горбачева был шанс для мужского разговора по душам, но он им не воспользовался. «Брось, Борис, — отмахнулся он. — А ты как меня честил в Америке публично, в книжках, в интервью», — напомнил он[416]. Политические разногласия между соперниками были еще глубже, чем личная неприязнь. Горбачев спросил, претендует ли Ельцин на его место. Тот ответил, что нет: «У меня хватит забот о России». На самом деле Ельцин хотел полностью ликвидировать Советский Союз как федеративное государство. Он был готов согласиться только с конфедерацией суверенных республик, таких как Россия, без стоящего над ними федерального центра. Конкретные требования Ельцина были не менее радикальны. Он требовал немедленной отставки правительства Рыжкова вместе с руководителями Минфина, Госбанка и Внешэкономбанка. В коллегии Минфина СССР должны заседать министры финансов всех республик. Российской Федерации необходимо иметь свой комитет госбезопасности и полицию, контроль над Москвой как столицей, собственную таможню, владеть континентальными шельфами, лесами, рыбными промыслами, управлять многочисленными объектами и «закрытыми городами» ВПК на своей территории. Российскому правительству полагалась доля советского золотого запаса, алмазов, нефти и других ресурсов. Предусматривалось создание Российской академии наук, телевидения и авиакомпании. В качестве «вишенки на торте» в списке требований Ельцин записал: «Кремль — собственность России»[417]. Вчерашний изгой, избранный минимальным большинством республиканского парламента, заговорил языком ультиматума.

Президент СССР терпеливо слушал и позднее сказал Петракову, что у него с Ельциным получился деловой разговор. Но готовность к диалогу только усугубляла растущее ощущение слабости его позиций. Черняев писал в своем дневнике: «Отовсюду телеграммы Горбачеву… Вопль по поводу беспомощности властей и президента… Среда для диктатуры готовая. Откуда придет? Горбачев сам не способен»[418]. Умиротворение Ельцина, непоследовательное и непродуктивное, было следствием личностных качеств Горбачева, но также и его презрения к сопернику. Перед встречей Горбачев получил от Болдина информацию об истории болезни Ельцина, согласно которой тот, начиная с 1986 года, страдал психической «нестабильностью», влиявшей на его политическое поведение[419]. Схожие «диагнозы» политическим диссидентам ставились при Андропове. Вполне вероятно, что эти утверждения повлияли на Горбачева. В его представлении только больной мог предъявлять такие требования.

Ельцин, однако, бросил вызов Горбачеву с пьедестала растущей популярности. Согласно данным независимого опроса, рейтинг одобрения Ельцина подскочил с 27 процентов в мае 1990 года до 61 процента в июле. Популярность Горбачева упала с 52 процентов в декабре 1989-го до 23 процентов в августе 1990-го. В Москве только 26 процентов хотели, чтобы Горбачев остался на посту президента СССР; 34 процента предпочитали Ельцина[420]. Накануне встречи с Горбачевым Ельцин сказал: «Я давно перестал его бояться… Теперь мы равны». В узком кругу приближенных он называл советского президента избалованным принцем, который достиг высшего поста, развлекая начальство на курортах, в том числе Андропова и Брежнева. Если Горбачев считал себя новым Лениным, то Ельцин относился к нему как к Керенскому, нерешительному главе временного правительства России в 1917 году[421].

Ельцин позже утверждал, что Горбачев обещал устроить «добровольную» отставку Рыжкова и других правительственных чиновников из списка Ельцина. Они также якобы договорились запустить «500 дней» в течение следующих двух недель. Согласно предварительному плану, Горбачев намеревался обойти консервативный Верховный Совет СССР и утвердить «500 дней» президентским указом, а затем направить текст программы на обсуждение республиканским Верховным Советам, включая парламент РСФСР. Ельцин обещал, что российский парламент утвердит программу первым, подав пример другим республикам[422]. Это соглашение, если оно и вправду существовало, так и не воплотилось в жизнь.

На другой день после разговора с Ельциным Горбачев созвал масштабное заседание Президентского совета и Совета Федерации, чтобы обсудить экономическое соглашение и Союзный договор. Он пригласил 170 правительственных чиновников, министров, руководство одиннадцати республик, за исключением Прибалтики и Грузии, и представителей пятнадцати автономных областей РСФСР. Он даже зазвал на заседание делегацию рабочих, которые приехали в столицу на переговоры[423]. Представляя «500 дней», Шаталин говорил, что приватизация и частная собственность являются единственным системным решением для урегулирования национальных конфликтов, поскольку не республики и автономии, а частные собственники будут главными субъектами рыночной экономики: «Когда эстонский капитал пойдет в Россию, а российский капитал может быть расположен на Украине, начнется нормальная экономическая жизнь». Шаталин также призвал все республики согласовать предварительные жесткие меры по финансовой стабилизации. В противном случае «рынок нас просто уничтожит», заявил он. Затем выступил Маслюков и представил правительственную программу. Он посетовал, что западные банки прекратили выдавать кредиты СССР до тех пор, пока центральные и республиканские власти не станут действовать слаженно. Без иностранных займов, предупредил Маслюков, советская экономика в 1991 году сократится на двадцать процентов. Авторы обеих программ обещали сохранить социальные проекты и субсидии, которые поглощали 65 процентов советского бюджета[424].

Затем выступил Ельцин. Он признал, что РСФСР не может в одиночку перейти к рыночной экономике. Для этого потребовалось бы закрыть границы, ввести таможенный контроль с другими республиками и отдельную валюту. Если бы российское правительство выбрало такой путь, оно стало бы «инициатором развала Союза». Ельцин вновь призвал Горбачева избавиться от правительства Рыжкова: «…Система управления центром должна измениться… Это должна быть действительно… сильная президентская власть… не называя, конечно, диктатурой и не переходя к диктатуре… определенная жесткость, твердость и действительно проявление власти требуется… Это народ понимает и поймет»[425]. Руководители других республик и автономных областей с трудом понимали цель встречи. Они приехали в Москву, чтобы выторговать себе больше прав и ресурсов, а вместо этого сидели и слушали бесконечный спор о двух экономических программах. Какая из них будет реализована? Горбачев не отвечал на этот вопрос, а оставался в роли верховного модератора. В заключение долгих прений он предложил включить членов противоборствующих лагерей в совместную комиссию для выработки компромисса. Явлинский и другие молодые экономисты запротестовали, а Шаталин пригрозил отставкой. Горбачев опешил. «Вы меня подводите, — заявил он Шаталину. — Давайте тогда [вас] в группу не включать». Экономист признал, что погорячился, но пожаловался, что найти консенсус будет очень трудно. Горбачев отреагировал, как комсомолец-агитатор: «Найдете, найдете. Товарищи, найдем, не отчаивайтесь… Еще на улицах никого нет. Подождите, ведь нам придется действовать и тогда, когда на улицах уже люди будут… Я прошу вас, как президент, мобилизовать творческие силы — и искать, искать, искать. Я уверен, что найдем. Найдем!»[426].

Когда на следующий день заседание продолжилось, у Рыжкова случился эмоциональный срыв. Премьер-министр несколько раз выходил к микрофону в крайнем возбуждении. Он предупреждал: без сильного центрального правительства и программы, которую он разработал, страна тотчас развалится. Верховный Совет СССР должен «принять решение» и выбрать между двумя программами, требовал он. Затем, противореча себе, назвал существующую парламентскую систему главной причиной того, что страна и экономика стали неуправляемыми. «Давайте остановим процесс дестабилизации. Нельзя, товарищи, чтобы страна ходуном ходила», — призвал Рыжков. В какой-то момент он обратился к Горбачеву: «Михаил Сергеевич, мы с вами товарищи. Мы с вами друзья… Наводите порядок в стране как президент. Наводите и используйте те возможности и права, которые вам дали… Беритесь, мы вам поможем»[427]. Заседание переросло в какофонию призывов и мнений, и Горбачев поспешил его закрыть. Двухдневное обсуждение лишь усилило всеобщее ощущение политического паралича[428].

Горбачев поручил академику Абелу Аганбегяну, одному из архитекторов экономических реформ 1983–1987 годов, свести две программы в одну. Советский лидер настаивал, что «500 дней» должна включать федеральное правительство и единый федеральный налог[429]. Многие считали тогда, а историки полагают и теперь, что глава СССР упустил последний шанс начать радикальные преобразования под своим руководством. Впрочем, в нерешительности Горбачева была своя политическая логика: без центрального правительства президент остался бы один на один с пятнадцатью республиками и огромным Съездом народных депутатов. В советской экономике, где все основные отрасли строились как централизованные конгломераты, воцарился бы всеобщий хаос. Без Рыжкова или его заместителей весь класс советских хозяйственников превратился бы в неуправляемое стадо. Аппаратчики второго эшелона в республиках и автономных областях не имели опыта в решении вопросов, связанных с советскими предприятиями на своих территориях, которые всегда управлялись из Москвы[430].

ЧЕРНЫЙ СЕНТЯБРЬ

Даже в более спокойные времена разорвать этот замкнутый круг было бы непросто. А осень 1990-го года была временем крайней нервозности, нарастающего раскола и стремительно убывающим пространством для компромисса. Страсти и страхи захлестнули и заглушили экономические и политические расчеты. Дэвид Ремник, молодой журналист «Вашингтон Пост» в Москве, вспоминал о «черном сентябре» 90-го как о переломном моменте в драме распада СССР. Месяц начался с чудовищного преступления — 9 сентября в подмосковной деревне кто-то зарубил топором православного священника Александра Меня. Преступника так и не нашли. Отец Александр Мень был евреем, но посвятил жизнь русскому православию. В круге московских друзей Ремника было много людей из либеральной интеллигенции еврейского происхождения. Они и их дети получили крещение у отца Меня. Писатели и журналисты, люди культуры и гуманитарных наук, они поначалу поддерживали горбачевскую перестройку, но затем стали симпатизировать Ельцину и «Демократической России». Страшная смерть отца Меня стала для них шоком. Они верили, что за убийством стоят антисемитские элементы Русской православной церкви, КГБ и другие «темные силы» в партии и ВПК[431].

На следующий день после убийства Меня советские военные начали подозрительные маневры вокруг Москвы. Ремнику и его столичным друзьям это напомнило о событиях в Польше в 1980–1981 годах перед введением военного положения. «В тоталитарном обществе» паранойя — самый реалистичный взгляд на вещи, заключил американский журналист. «Готовился переворот, — написал он в книге об этих событиях, которую опубликовал позднее. — Как довольно скоро выяснилось — сначала в Вильнюсе и Риге, потом в Москве — заговор действительно существовал, и в самом неприкрытом, самом откровенном виде». Многие другие российские и западные аналитики пересказывали эту версию событий в различных модификациях. Она вошла и в многосерийный документальный фильм «Вторая русская революция», который снимался в начале 1991 года на деньги Би-би-си[432].

Что же происходило в сентябре 90-го? Был ли заговор? Российские историки так и не нашли доказательств. Согласно имеющейся информации, 8 сентября генерал-полковник Владислав Ачалов, командующий Воздушно-десантными войсками Советской армии, приказал пяти дивизиям выдвинуться к Москве «в состоянии повышенной готовности». На следующий день Рязанская воздушно-десантная дивизия в полной боевой готовности и со всем вооружением была направлена в Москву. Через два дня аналогичный приказ получила Псковская дивизия ВДВ. «Привести эту силу в движение могли только президент СССР Михаил Горбачев и министр обороны Дмитрий Язов», — заключил историк Рудольф Пихоя. Ачалов позже утверждал, что приказы были частью подготовки к военному параду в Москве 7 ноября, в годовщину Октябрьской революции[433].

Трудно представить Горбачева пробующим втайне подготовить введение военного положения всего через неделю после встречи с Ельциным. Советский лидер был нацелен на другое — на встречу с Бушем в Хельсинки. Тем не менее история о «черном сентябре» небеспочвенна. Слухи и страхи — признаки паралича государственной власти, спутники анархии. «Великий страх» в июле-августе 1789 года во Франции спровоцировал крестьянское восстание и питал Французскую революцию. В сентябре — декабре 1990-го миф о «ползучем перевороте» овладел воображением советских граждан. Люди ожидали грядущей диктатуры. Об этом в «Новом мире» писал московский журналист Виктор Ярошенко. Он понимал, что советские структуры власти рушатся, но также знал, что у российской демократии нет корней, таких как частная собственность или политические и социальные традиции. Ярошенко назвал политический разброд «энергией распада». «У нас нет борьбы демократов с тоталитаристами. У нас воюют две команды тоталитаристов, только новые и в демократических футболках», — писал он. С отдельными людьми, с которыми журналист был знаком или за которыми наблюдал, происходили самые фантастические превращения. Представители партийной верхушки отвергали применение силы, а лидеры «Демократической России» хотели любыми средствами уничтожить государство[434]. Если бы это прочел Алексис де Токвиль, проницательный толкователь Французской революции, он кивнул бы в знак согласия.

Анатолий Адамишин, советский посол в Италии, в сентябре приехал в Москву в отпуск и обнаружил, что страна «катится в пропасть». Его друзья, экономисты Петраков, Аганбегян и Шмелев, соглашались, что только «чрезвычайное положение» и диктатура способны удержать общество. Сокурсник Адамишина Леонид Шебаршин, глава службы внешней разведки КГБ, сказал ему: «Следующая неделя будет решающей». В каком смысле? Кто будет диктатором? «Сомневаюсь, хватит ли пороху [Горбачеву и его людям] на решительные шаги», — записал Адамишин у себя в дневнике. Тем не менее он вернулся в Рим с убеждением — что-то назревает: «Уж коль скоро дело идет к диктатуре, надо выбрать наиболее приемлемую ее форму, в том числе сохранив приличия для внешнего мира»[435]. Годы спустя министр финансов Павлов в своих мемуарах рассказал о собственном сентябрьском заговоре. Он и заместители Рыжкова — Маслюков и Владимир Щербаков — договорились поставить Горбачеву ультиматум — немедленный переход к действиям, либо весь экономический блок правительства подает в отставку. Но Рыжков не решился на это. Павлов вспоминал его слова: «Нет, уже поздно. Нас не поймут, скажут, что мы испугались трудностей. Нас же обвинят в том, что мы провоцируем кризис. Будем нести свой крест до конца». Павлов понял, что глава правительства не способен на самостоятельные действия. Заговор выдохся[436].

Уильям Таубман написал о Горбачеве в то время: «Горбачев не видел хорошего выхода, а возможно, не существовало и никакого выхода»[437]. Но, как поется в песне, «кто хочет, тот добьется». Вместо того чтобы посещать съезды, созывать советы и редактировать тексты, Горбачев мог бы убрать непопулярного Рыжкова и назначить «хунту» экономистов с чрезвычайными полномочиями. Он мог бы реализовать программу Петракова, не ввязываясь в парламентские дебаты или безнадежные переговоры с республиками. Решись Горбачев действовать, он столкнулся бы с хаосом, но, по крайней мере, это был бы подконтрольный ему хаос.

Пока революция в советской экономике пробуксовывала, Горбачеву и Шеварднадзе удалось совершить переворот во внешней политике, еще один после договора об объединении Германии. 2 августа 1990 года армия иракского диктатора Саддама Хусейна вторглась в соседний Кувейт. Советская внешняя политика оказалась на перепутье. Ирак был главным союзником СССР на Ближнем Востоке и крупнейшим покупателем советских вооружений — общая сумма закупок за три десятилетия достигла 18,3 миллиарда рублей и включала 41 военный корабль, 1093 самолета МИГ, 348 боевых и транспортных вертолетов, 4630 танков, 5530 бронетранспортеров (БТР), 3279 артиллерийских и минометных орудий, 84 тактических ракетных комплекса[438]. В отличие от других союзников СССР, Ирак платил за все американскими долларами. Кроме того, советские специалисты обслуживали иракскую нефтяную промышленность, а КГБ готовил охрану Саддама Хусейна. В Ираке проживали и работали около 8000 советских граждан. По стечению обстоятельств в тот день Шеварднадзе и Джеймс Бейкер встречались в Иркутске, недалеко от озера Байкал, для переговоров по контролю над вооружениями. Шеварднадзе сразу решил, что СССР должен присоединиться к позиции Соединенных Штатов против иракской агрессии. События развивались стремительно. Пока Бейкер отправился в Монголию с запланированным визитом, советский министр иностранных дел вылетел в Москву вместе с Деннисом Россом и Робертом Зелликом, помощниками госсекретаря. В полете они составили совместное заявление США и СССР, которое накладывало эмбарго на продажу оружия Багдаду. В МИДе, после перепалки с арабистами, которые были против, Шеварднадзе настоял на одобрении заявления. Горбачев, в то время отдыхавший в Крыму, моментально поддержал Шеварднадзе. Потрясающий контраст с бесконечным словотворчеством и утрясками экономических реформ — никаких заседаний Политбюро или сессий Верховного Совета! Главу КГБ Крючкова и министра обороны Язова просто уведомили о принятом решении[439]. По возвращении в Москву 3 августа изумленный Бейкер ликовал: он и Шеварднадзе выступили перед CNN и другими мировыми СМИ с совместным заявлением. Госсекретарь считал, что в тот день «закончилась холодная война». Позже он начнет свои политические мемуары с этого эпохального события. В Белом доме обычно скептически настроенный Скоукрофт разделял чувства Бейкера. В Восточной Европе в 1989 году и во время воссоединения Германии советское руководство отреагировало на запросы времени, — по крайней мере, так считали в США. В отношении же Кувейта Горбачев и Шеварднадзе сделали стратегический выбор, к которому их никто не принуждал[440]. Буш тоже был под большим впечатлением: он позвонил Горбачеву и предложил провести саммит в Хельсинки для обсуждения сотрудничества в Персидском заливе[441].

Горбачев и Буш встретились в Хельсинки 9 сентября. Скоукрофт и аналитики ЦРУ проинформировали Буша, что авторитет Горбачева «стремительно падает», а коммунистическая партия «безнадежно ослабела». Тем не менее, как заметил Черняев, именно Буш в начале саммита «очень волновался, боялся, что у него с Горбачевым сорвется». Президент США остро нуждался в поддержке Горбачева в Совбезе ООН, чтобы придать международную легитимность военной операции против Ирака. «Господин президент, обращаюсь к вам как к уважаемому другу, равному, важному партнеру и участнику событий, роль которого весьма значительна», — сказал он Горбачеву. Буш предложил советскому лидеру перспективу совместного строительства нового мирового порядка. Прежде США стремились вытеснить СССР с Ближнего Востока, теперь Белый дом хотел вовлечь Горбачева в создание нового порядка в регионе. Буш предложил советскому лидеру обращаться друг к другу просто по имени — предлагая дружбу[442].

Евгений Примаков, ведущий советский востоковед, призвал Горбачева выступить мирным посредником — добиться от Саддама вывода иракских войск из Кувейта в обмен на обещание провести мирную конференцию по Ближнему Востоку. Этот план не устраивал американцев, которые хотели покарать иракский режим, уничтожить его военную мощь и установить гегемонию США в Персидском заливе. Шеварднадзе пришел в ярость из-за посредничества Примакова. Его помощник Сергей Тарасенко позже пояснял: «Как государство мы тонули, статус великой державы оставался лишь как воспоминание. Единственным способом удержаться на плаву для нас было прицепиться к американскому буксиру». Существовал и сильный личный мотив — Примаков, как и Шеварднадзе, был родом из Грузии и выступал его политическим конкурентом. Шеварднадзе через Тарасенко сигнализировал Россу и Бейкеру, что нужно сорвать план Примакова. В Хельсинки Черняев встал на сторону Шеварднадзе. «Америку надо предпочесть арабским мотивам. Тут наше спасение и наше будущее», — говорил он Горбачеву[443].

Президенту СССР нравилась схема Примакова, но еще больше ему импонировало предложение Буша строить новый мировой порядок. Он согласился убрать из публичного заявления предложенную Примаковым связку между иракским вопросом и мирной конференцией. Это устроило Буша и Бейкера. Затем советский лидер сменил тему — он попросил американцев помочь с экономическими реформами. Горбачев изложил свою идею: освободить цены и насытить рынок товарами, чтобы люди могли увидеть положительные результаты. Для этого и нужны западные деньги, заключил глава СССР. «Цифры не велики, — уточнил он, — и мы не просим грантов, только кредиты, которые вернем с процентами». Американские и советские делегации отложили основную повестку и начали обсуждать совместные предприятия и экономическое сотрудничество. Буш пообещал предоставить СССР технологию горизонтального бурения нефтяных скважин, которую раньше американцы не выдавали. Горбачев поднял тему переговоров с компанией «Шеврон» о разведке нефтяных месторождений Тенгиз в Казахстане. Примаков и даже маршал Ахромеев с большим интересом присоединились к этому разговору[444].

На следующий день Бейкер вылетел из Хельсинки в Москву. Там уже находился министр торговли США Роберт Мосбахер, который привез делегацию американских бизнесменов для обсуждения совместных предприятий. Официально их принимал глава Госплана Маслюков, но Горбачев взял на себя главную роль. Он пригласил предпринимателей в Кремль и пообещал им политическую поддержку. Черняев заметил, что американцы постоянно задавали вопрос: с кем вести дела — с союзным центром или с республиками? Они не решались вкладывать деньги, опасаясь, что парламенты России или Казахстана проигнорируют обязательства СССР. Горбачев опроверг эти сомнения. Он попросил у Бейкера 1,5 миллиарда долларов в кредит. Обратиться за этим напрямую к Бушу в Хельсинки ему не позволила гордость. Госсекретарь до небес превознес Горбачева за его международную политику, но объяснил, что вопросы кредитования Советского Союза остаются заложниками прошлого, включая «долги Керенского». Летом 1917 года Временное правительство России получило кредиты на 125 миллионов долларов, но в феврале 1918-го большевики отказались их выплачивать. Бейкер пошутил: времени на устранение этих препятствий в Конгрессе США может уйти столько, что Советы успеют завершить две перестройки. Он предложил обратиться к Саудовской Аравии, самой богатой арабской стране на Ближнем Востоке и ключевому союзнику Соединенных Штатов. В последующие дни при посредничестве американцев Горбачев попросил деньги у короля Фахда[445].

«У всех он теперь выпрашивает деньги, кредиты», — писал Черняев. 7 сентября, перед саммитом в Хельсинки, советский лидер говорил по телефону с Гельмутом Колем. В беседе упомянули подписание договора об урегулировании в отношении Германии 12 сентября и празднование объединения ФРГ и ГДР в Берлине 3 октября. Но прежде всего они обсудили шаткое положение Горбачева на родине и его просьбу о деньгах. Коль предложил 8 миллиардов немецких марок для покрытия расходов на содержание советских войск в Восточной Германии и переселение офицеров и их семей в СССР. По словам канцлера, его министры назвали такую сумму как максимальную. Горбачев, однако, хотел вдвое больше. Коль снова позвонил 10 сентября и предложил 11–12 миллиардов марок. Горбачев ответил: «Уже с 1 октября должен начаться переход на рыночную экономику. Я нахожусь в очень жестком положении и не могу торговаться». Коль заявил, что немецкие компании готовы поддержать переход СССР к рыночной экономике. «Осенью мы будем говорить о большом кредите… Я дал вам слово, и я его сдержу», — сказал канцлер. В качестве временной помощи он предложил беспроцентный кредит на пять лет в размере 3 миллиардов марок. Горбачев согласился[446].

Советский лидер также обратился к Израилю с просьбой о финансировании. «Рассчитываем получить 10 миллиардов долларов», — говорил он Черняеву. Взамен Горбачев обещал восстановить советско-израильские дипотношения, разорванные в июне 1967 года из-за Шестидневной войны между арабами и израильтянами, а также легализовать эмиграцию евреев. Помимо Ближнего Востока Горбачев попросил о финансовой поддержке лидеров ЕС. Министр иностранных дел Италии Джанни Де Микелис приехал в Москву с предварительным соглашением о предоставлении кредита. Итоговый баланс был внушительным: 3 миллиарда марок от Коля, 1,5 миллиарда долларов от Миттерана, чуть больше от премьер-министра Испании Гонсалеса, столько же от Италии и 4 миллиарда долларов, обещанных королем Фахдом. Израильтяне не дали ничего[447].

Однако к моменту, когда кампания по сбору средств завершилась, ее политическая цель исчезла — программа экономических реформ полетела под откос. В начале сентября депутаты Верховных Советов СССР и РСФСР вернулись из отпусков. Оба собрания, продукты горбачевских реформ, заседали в Москве на расстоянии всего нескольких километров. Но близость породила соперничество вместо сотрудничества — политически Москва страдала биполярным расстройством. В российском Верховном Совете, который открыл осеннюю сессию 3 сентября, Ельцин и Хасбулатов раздали депутатам экземпляры программы «500 дней», и 11 сентября депутаты ее утвердили. В Верховном Совете СССР Рыжков программу бойкотировал, Лукьянов сказал депутатам дожидаться согласованного документа. Между органами власти СССР и РСФСР разгорелась «война законов». Рыжков публично предложил поднять оптовые цены на мясо. Это стало громом среди ясного неба — мясо тут же исчезло из магазинов. Российский парламент отреагировал повышением закупочных цен на мясо на территории РСФСР, не заботясь о согласовании этого шага с союзным правительством. Депутаты также впятеро подняли цены на «российскую» нефть для внутреннего потребления и проголосовали за увеличение пенсий и социальной помощи, чтобы компенсировать инфляцию. Петраков и Явлинский в ужасе наблюдали, как два парламента наперегонки подрывают финансовые основы экономических реформ[448].

Политические эмоции, разумеется, сгустились вокруг вопроса власти. 21 октября, после трех недель проволочек, Горбачев попросил Верховный Совет СССР предоставить ему дополнительные президентские полномочия для переговоров с республиками и проведения рыночных реформ. Узнав об этом, российские парламентарии приняли закон, упраздняющий президентские указы на территории РСФСР. Это стало поворотным моментом для депутатов союзного парламента, избранных от российских округов. Они почувствовали, что их дни в политике сочтены. Давление на Горбачева росло, от него требовали использовать исполнительную власть и объявить чрезвычайное положение. 24 сентября депутаты проголосовали за предоставление президенту СССР права вводить чрезвычайное положение в отдельных районах страны. Журналист Ярошенко, который наблюдал за происходящим с балкона прессы, вновь подумал о «ползучем перевороте», — Горбачев стал законным диктатором Советского Союза. Ярошенко поразился, что миллионы по всей стране просто этого не заметили или не придали этому значения[449].

«Черный сентябрь» и нагнетаемая тревога разрешились фарсом. В российском парламенте группка депутатов 24 сентября выпустила манифест с лозунгами «Отечество в опасности!», «Организуем гражданское неповиновение!», «Армия, не поворачивай оружие против народа!» В прокламации предлагалось захватить власть и имущество, сформировать отряды самообороны. Участники этой фракции исповедовали экстремистскую форму русского национализма, автор манифеста был членом КПСС и при этом теоретиком русского неофашизма. Двумя днями позже газета «Правда», тиражи которой по-прежнему исчислялись миллионами, опубликовала резкий комментарий о «протестной деятельности» в российском законодательном органе[450]. В партийном аппарате, где, как подозревали демократы, заседали темные силы, функционеры были напуганы не меньше. Они ждали, что демократы в любой момент могут свергнуть их власть, как уже случилось в Восточной Европе в 1989 году. Первый секретарь Московского горкома КПСС Юрий Прокофьев говорил о манифесте экстремистов: «Я изучил [его] с карандашом. Это прямой призыв к свержению существующей власти, к действиям антизаконным, антиконституционным»[451].

29 сентября Горбачев встретился с большой представительной группой «творческой советской интеллигенции». Большинство жили в Москве и состояли в союзах писателей и художников, пользуясь давней системой привилегий, которые оплачивались из специальных фондов и госбюджета. Хотя горбачевские реформы избавили их от партийного контроля, цензуры и слежки КГБ, на встрече никто не восхвалял обретенные свободы и Горбачева. Все опасались нового 1917 года, анархии и гражданской войны. Композитор Георгий Свиридов и актер Кирилл Лавров говорили о бегстве научной и культурной элиты на Запад и в Израиль. Драматург Михаил Шатров опасался погромов. «Опыт многих революций говорит, что интеллигенция способна раскачать корабль, — заявил он. — Но вопрос о том, способна ли она удержать его, когда поднимаются такие страшные волны». Редактор «Нового мира» Сергей Залыгин сетовал по поводу избытка гласности: «В нашей стране все стали критиками. И опять-таки это пошло от нас с вами… Мы сами запустили народ по пути разговорному». Театральный режиссер Марк Захаров заявил: «Я за сильную власть президента с неограниченными возможностями на какой-то период жизни». Он высказался против власти Верховных Советов как «популистской, немного партизанской», ведущей к анархии. Министр культуры и известный актер Николай Губенко взял быка за рога: «Мы упиваемся непривычными свободами и разрушаем нашу культурную и историческую традицию, которая объединила многие народы [и образовала государство], теперь носящее название Союз Советских Социалистических Республик»[452]. Те же люди, которые еще недавно требовали похоронить Ленина и диктатуру КПСС, теперь призывали к новой диктатуре. От Горбачева зависело, принять или отвергнуть этот призыв.

МЕЖДОУСОБИЦА

Наступило 1 октября, но программа «500 дней» была мертва. Ее погубили удары со всех сторон — и союзного правительства, и российского парламента с его популизмом. Первым тонущий корабль реформ покинул Явлинский. В конце сентября, на пике эйфории, он и коллеги-экономисты отправились в оплаченную американским миллиардером Джорджем Соросом поездку в США, чтобы представить «500 дней» на международном форуме МВФ и Всемирного банка. Ее увесистый перевод на английский за одну ночь подготовила небольшая армия переводчиков, которую также нанял Фонд Сороса[453]. Когда по возвращении в Москву Явлинский обнаружил программу в руинах, он пожаловался Ельцину. Российский лидер лежал в постели дома, приходил в себя после автомобильной аварии. 21 сентября в центре Москвы автомобиль «Жигули» врезался в машину, в которой ехал Ельцин с шофером. Все в ельцинском окружении и миллионы россиян считали инцидент очередным неудавшимся покушением КГБ. Ельцин посоветовал молодому экономисту не расстраиваться: «Мы потом все отыграем назад», — имея в виду время после того, как Горбачев уйдет. Явлинский позже утверждал, что такой цинизм его шокировал. Он ушел в отставку из правительства РСФСР. Ельцин предложил ему пост советника по экономике, но Явлинский вежливо отказался[454].

Петраков оставался помощником Горбачева по экономическим вопросам до конца года, но решил воззвать к общественности. 4 ноября «Комсомольская правда» опубликовала манифест за подписью Петракова, Шаталина, Явлинского и других создателей «500 дней». Экономисты критиковали компромиссную программу, подготовленную Аганбегяном, — и которую утвердил Горбачев. В манифесте говорилось, что эта версия не решит никаких проблем, а лишь обречет страну на нищету. Горбачев счел это ударом в спину[455].

15 октября 1990 года Михаилу Горбачеву присудили Нобелевскую премию мира. Норвежский Нобелевский комитет в Осло признал его уникальный вклад в окончание холодной войны. Благодарный Запад сделал Горбачеву еще один подарок. Раиса собрала сотни поздравительных и хвалебных статей и писем, в основном из-за рубежа. Однако внутри страны Горбачева осуждали за его роль в разрушении советского государства и стабильной экономики. Когда Горбачев показал Черняеву несколько таких писем, тот удивился, зачем президент тратит свое драгоценное время на чтение этого «барахла». Помощник считал, что лучшим вариантом было бы забрать Нобелевскую премию и уйти в отставку или подняться «над» текущей политикой. Но вместо этого Горбачев, по его словам, «хватается за все — за партию, за всякие комиссии, за сборы ученых и везде всем навязывает себя», не имея представления, что нужно делать[456].

Борис Ельцин отреагировал на Нобелевскую премию Горбачева в своей неповторимой манере. 16 октября, выступая в Российском парламенте, он обвинил президента СССР в том, что тот не выполнил свою часть договоренности. Попытку Горбачева разработать гибридную программу экономических реформ Ельцин назвал катастрофой. Ответственность за экономические бедствия и разгоняющие инфляцию траты российский лидер возложил на правительство Рыжкова. Ельцин видел три варианта действий для Российской Федерации. Согласно первому, предстояло реализовать «500 дней» только в России, взять под полный контроль таможню и внешнюю торговлю РСФСР, учредить собственные банки и валюту, получить свою долю в вооруженных силах СССР. Второй вариант предполагал формирование коалиционного правительства между Горбачевым и «сторонниками радикальных реформ», а третий — подождать еще примерно полгода, пока планы Горбачева не рухнут[457].

На Президентском совете Крючков и Лукьянов призывали Горбачева ответить на ельцинское «объявление войны» — обратиться к народу по телевидению и продолжить экономические реформы, не спрашивая согласия республик. Рыжков опасался, что оппозиция вот-вот захватит власть и линчует его вместе с другими чиновниками. Медведев и Шеварднадзе выступили за компромисс, но тут в обсуждение вклинился Болдин: «Надо расстаться с иллюзиями в отношении Ельцина. Он никогда не будет работать вместе с нами. Человек не вполне здоровый и видит себя только в конфронтации». Болдин ратовал за твердость и закрепление центральной власти. Горбачев в ответ взорвался: «Дело не в Ельцине… Он отражает серьезные тенденции в обществе. Люди чувствуют наступление хаоса, распада. Они… за порядок и готовы поддержать даже крайние меры». Впрочем, подумав, он с Болдиным согласился: «Этот параноик [Ельцин] рвется в президентское кресло, больной. Все окружение науськивает его. Надо дать хорошо по морде». В ярости Горбачев велел Шеварднадзе отменить свои заграничные поездки на ближайшие недели. Черняев, Петраков, Шаталин и другие советники пришли в ужас и после заседания стали отговаривать Горбачева. Они опасались общенациональных забастовок и гражданского неповиновения. Черняев посоветовал игнорировать блеф Ельцина и укреплять свой международный авторитет. Довод сработал: Горбачев сдался и решил не отказываться от запланированных вояжей[458].

Ельцин еще раз показал, что ставит Россию выше Союза. На встрече с министром иностранных дел Великобритании Дугласом Хердом он заявил, что на смену Советскому Союзу придет «перевернутая пирамида» — добровольный союз суверенных республик. «Россия теперь может подписывать договоры с иностранными государствами не только по экономическим вопросам, но и, например, о моратории на ядерные испытания», — сказал он удивленному Херду и заверил, что «Горбачев не будет возражать». Британский посол Родрик Брейтвейт, который присутствовал на встрече, счел, что Ельцин «заинтересован во власти, и его тактика состоит в том, чтобы уничтожить Рыжкова, лишить силы и дискредитировать союзное правительство», а позже — «устранить и Горбачева». Брейтвейту эти цели казались «безнадежно недостижимыми». Он провел поразительную параллель между российским лидером и Гитлером: «Он [Ельцин] явно верит в “Триумф воли”, в свою способность достичь того, что простые люди считают невозможным»[459].

Единственное, что имелось у Ельцина, — поддержка русского народа. Российская Федерация оставалась государством-призраком без функционирующей бюрократии, экспертизы, денег и ресурсов. На протяжении семи десятков лет гигантская республика следовала приказам центральных всесоюзных министерств и партийного аппарата. Многие в региональных отделах КГБ и милиции, этнические русские, поддерживали суверенитет России и лично Ельцина, но «российского КГБ» не существовало[460]. У Ельцина даже не было надлежащей охраны — за его безопасность отвечал только бывший офицер КГБ «Саша» Коржаков. Горбачев обещал, что передаст некоторые административно-бюрократические ресурсы центрального правительства российскому государству. Но делать этого не спешил, а октябрьская речь Ельцина, казалось, положила конец компромиссам. Ельцин понял, что зарвался. Он позвонил Горбачеву с неубедительными извинениями. Но от своих целей не отказался.

Осенью 1990 года особенно заметную роль в окружении Ельцина стал играть Геннадий Бурбулис. Взгляды и деятельность этого человека заслуживают подробного рассмотрения. Как и Михаил и Раиса Горбачевы, Бурбулис изучал философию и имел склонность к теоретизированию и интеллектуальным дебатам. В начале перестройки он преподавал марксизм-ленинизм в Уральском университете, а в 1987 году основал дискуссионный клуб, который привлекал толпы инженеров и других представителей интеллигенции. В марте 1989-го Бурбулис выиграл выборы на Съезд народных депутатов, где примкнул к группе московских интеллектуалов, сплотившейся вокруг Андрея Сахарова. В 1990-м он пришел к выводу, что новая демократическая Россия должна разрушить СССР, эту ужасную тоталитарную империю, и освободить другие народы, обрести свободу сама и присоединиться к Западу в построении глобального либерального порядка. Он установил связи с американцами из числа правых республиканцев, которые выделяли деньги на проведение «семинаров по демократии» в российских городах[461].

В сентябре 1990-го Бурбулис убедил Ельцина создать «высший консультативно-координационный совет» и позвать в него видных московских интеллектуалов и «интеллигентов» из провинции для обсуждения политической стратегии. Ельцин, который завидовал интеллектуальному окружению Горбачева, с удовольствием согласился. Проект имел мгновенный успех: интеллектуальная элита Москвы, разочарованная в Горбачеве, была польщена вниманием нового народного любимца. На первых заседаниях в октябре 1990 года Ельцин в восхищении слушал лучших и умнейших представителей своей страны. «Ельцин очень этим дорожил… Это была для него потрясающая школа… Он впитывал как губка, учился каждое мгновение нашей дискуссии», — вспоминал Бурбулис[462]. Главной темой обсуждений стало то, как одержать верх над горбачевским центром. Режиссер Марк Захаров выразил общее мнение: «России необходимо решаться на… наполеоновские меры», поэтому ей нужны «свои КГБ, МВД и т. п.». Иначе «переходный период… России не пройти, демократические преобразования не осуществить»[463].

Еще один совет, повлиявший на Ельцина, дал всемирно известный писатель-националист и диссидент Александр Солженицын. 18 сентября газета «Комсомольская правда» опубликовала тиражом в восемнадцать миллионов экземпляров его памфлет «Как нам обустроить Россию?». Знаменитый эмигрант писал, что русские веками создавали империю. Советский эксперимент изнурил русских, они больше не могли нести имперское бремя. Солженицын предложил распустить Советский Союз, сохранив его славянское ядро — республики с «тремя братскими народами»: РСФСР, Украину и Беларусь. Также он рекомендовал оставить в составе единого государства северные районы Казахстана, освоенные и населенные русскими[464]. Памфлет оказал сильное воздействие на Ельцина. Переосмыслив идею Солженицына, Бурбулис предложил сформировать политический союз против Кремля, включив в него две славянские республики и Казахстан[465].

21–22 октября в Москве состоялся учредительный съезд «Демократической России». Около 1600 делегатов из 73 регионов Российской Федерации собрались в огромном кинотеатре с подходящим к случаю названием «Россия». На съезде присутствовало порядка 300 российских и западных журналистов и 200 зарубежных гостей. Аркадий Мурашов, главный организатор и друг Бурбулиса, объявил прессе основные цели движения: «положить конец советско-социалистическому периоду русской истории» и избрать президента Российской Республики, который «нейтрализует деструктивную деятельность коммунистического имперского центра»[466]. На съезде звучали все разновидности либеральной антикоммунистической риторики, эманации вышедшей из подполья интеллигентской оппозиционности. Центральным объектом для шквала критики стал Горбачев, якобы главный виновник того, что «500 дней» не были реализованы. Обличительную речь одного из делегатов процитировал популярный журнал «Огонек»: «Если бы мы… перешли к рынку, как поляки, сегодня были бы забиты товарами все магазинные полки, на улицах продавались бы ананасы, а рубли на каждом бы углу меняли на доллары и фунты». Это ничего, что авторы «500 дней» как раз стремились избежать реформ в польском стиле! Другие делегаты съезда и вовсе требовали сразу избавиться от всех советских госструктур, включая партию и президента. Только вдова Андрея Сахарова Елена Боннэр призвала к сотрудничеству с Горбачевым[467].

После поездки в Мадрид и Париж Горбачев вернулся в Москву и 31 октября провел очередной Президентский совет. Некоторые в его окружении считали, что «Демократическая Россия» и Ельцин действуют по большевистскому сценарию 1917 года: «Страна стала неуправляемой!» Даже Шеварднадзе и Яковлев призывали к укреплению исполнительной власти. Глава КГБ Крючков заявил: «Я утверждаю, что и сегодня партия остается единственной силой в стране, которая способна что-то сделать». Язов обрушился на молодых популярных тележурналистов, которые высмеивали вооруженные силы, и предложил «разогнать эту шпану на телевидении». Лукьянов сжато сформулировал авторитарную концепцию проведения экономических реформ. Власть партии нужно воскресить, партийные организации в армии, КГБ, милиции и судах — сохранить. Верховный Совет СССР — последний политический оплот Горбачева. Люди, уставшие от анархии и преступности, поддержат силовую политику президента. Интеллигенция, за исключением демократических экстремистов, тоже встанет на его сторону, опасаясь гражданской войны. Лукьянов отверг любую коалицию с Ельциным. Оппозиция лишь хочет захватить экономические ресурсы и не готова к управлению страной, заявил он. Противореча себе, Лукьянов сравнил российских «демократов» с польским движением «Солидарность». По его словам, сначала они сделают Горбачева номинальным президентом, как произошло с генералом Ярузельским, а затем от него избавятся. Горбачев согласился: «Мы же сразу раскусили всю эту их [идею]». Воодушевленный поддержкой, Лукьянов выдвинул идею: создать «узкий штаб с диктаторскими полномочиями», «координирующий все процессы, с очень сильным прогностическим центром, который будет продумывать пять-шесть шагов вперед»[468].

Все ждали реакции Горбачева, но тот сделал вид, что не понимает сути предложения. Спустя несколько минут он сказал: «Товарищи, не ждите указаний. Мне вообще-то от вас уже надоело выслушивать, что надо. Действуйте. У вас есть законы, полномочия». Затем Горбачев обратился к председателю КГБ: «Крючков, кто вам мешает? Действуйте!.. Лучше оставляйте за мной право поправлять, корректировать. Но действуйте». Поразительное замечание: президент скомандовал главе КГБ импровизировать по своему усмотрению[469].

На заседании Президентского совета 5 ноября Шеварднадзе предложил рассмотреть возможность прихода к власти оппозиции. Горбачев отклонил эту странную идею[470]. Затем Лукьянов доложил о подготовке ко Дню революции 7 ноября, важнейшему государственному празднику, кульминацией которого были военный парад и демонстрация на Красной площади. Все помнили печальный опыт на праздновании Первого мая. В этот раз все могло пойти гораздо хуже. Московские газеты и журналы наперебой осуждали большевистский «октябрьский переворот» и высмеивали слова Горбачева о «социалистическом выборе». Радикальные группировки угрожали построить баррикады и преградить путь колонне танков на Красную площадь. На улицах Москвы могли повториться кадры CNN из Пекина в июне 1989 года, когда неизвестный остановил бронированную колонну танков. Командование Московским военным округом и сотрудники КГБ сообщили Лукьянову, что предотвратить антисоветские, антикоммунистические выступления не получится. Лукьянов доложил, что чиновники в московском горсовете, избранные от «Демократической России», отказались отвечать за возможные беспорядки и рекомендовали отменить праздничные мероприятия. Горбачев взорвался: «Никаких демонстраций против Октябрьской революции, против Советской власти нельзя принимать и запретить это, и предупредить заранее, и объявить на всю страну». Он даже обвинил Лукьянова в «трусости» и потворстве демократам, но тот в ответ заявил, что риск насилия и столкновений реален. Движение «Солдатских матерей» собиралось устроить митинг с требованием вернуть сыновей из зон межнациональных конфликтов в Закавказье и Средней Азии. Популисты Тельман Гдлян и Николай Иванов тоже планировали митинг на Красной площади[471].

Горбачев сорвал свое раздражение на министре внутренних дел Вадиме Бакатине. Двумя годами ранее глава СССР выбрал этого партийца из Кузбасса руководить милицией, печально известной своей продажностью. Бакатин скоро стал любимцем московских СМИ — он боролся с коррупцией, улучшал условия в тюрьмах и увольнял осведомителей. Когда Горбачев поручил Бакатину с помощью милиции обеспечить порядок на улицах Москвы, тот отказался: «Чтобы не было [на следующий день] тяжело вам. Получится свалка и какое-то количество трупов. Вы вспомните первомайскую демонстрацию»[472]. Советский лидер обвинил Бакатина в трусости и неповиновении, но на этом дело и кончилось[473]. Шеварднадзе пришел в ужас и уныние от этой перепалки. Он считал, что Горбачев под влиянием Лукьянова, Крючкова и других склоняется к применению силы и диктаторскому режиму[474].

Празднование большевистской революции 7 ноября обошлось без конфронтации, которой все так опасались. В последний момент Горбачев предложил Ельцину присоединиться к нему на трибуне Мавзолея во время торжеств, и тот согласился. В своей речи советский лидер вновь рассуждал об «идеалах Октября», ругал «экстремистские силы» и говорил об «уникальной роли русских» в достижении политической стабильности и успехе перестройки. Военный парад также прошел без происшествий. Затем Горбачев и Ельцин пересекли Красную площадь, чтобы присоединиться к народному митингу. Приветливо улыбаясь, они возглавили шествие. Перед Мавзолеем Горбачев, Ельцин и другие возложили венки в память об основателе советского государства, после чего вернулись на трибуну. На короткое время главные действующие лица зарыли топор войны[475].

Мероприятие омрачил только один инцидент. Слесарь из Ленинграда, взвинченный атмосферой ненависти в стране, пришел на Красную площадь с обрезом. Он хотел убить Горбачева, чтобы расчистить путь для всенародных выборов нового демократического лидера СССР. Мужчина пристроился к демонстрации и в пятидесяти метрах от Мавзолея прицелился в голову Горбачева. Оказавшийся поблизости сержант милиции успел отвести ствол и предотвратил покушение. Незадачливого преступника арестовали офицеры КГБ, а впоследствии он попал в психиатрическую клинику. Сержанта наградили медалью и билетом на концерт[476]. Последующие демонстрации протеста прошли мирно. «Демократическая Россия» провела митинг рядом со штаб-квартирой КПСС. Вот как его описал британский посол: «Обычная интеллигенция… все, как всегда, говорят достойные вещи и ничего не делают». Во второй половине дня, когда у Мавзолея уже никого не осталось, оппозиция устроила большое шествие на Красной площади. К нему присоединился Ельцин, и толпа восторженно приветствовала его, скандируя: «Ельцин! Ельцин!»[477] Россияне были разделены на разные лагеря, как никогда со времен революции и гражданской войны, но никто не хотел насилия.

На следующий день Горбачев встретился с Джеймсом Бейкером и заверил его, что празднование Ленинской революции продемонстрировало поддержку «молчаливым большинством» закона и порядка[478]. Это был уход от реальности — сепаратистские процессы в Союзе усиливались. В Киеве на официальной демонстрации всеобщее внимание привлекала группа активистов с антикоммунистическими лозунгами и желто-синими флагами независимой Украины 1918 года. В Минске произошли стычки между милицией и участниками Национального фронта Белоруссии. В Молдавии национальный фронт решил выйти из состава СССР и присоединиться к Румынии, что вызвало протесты русского меньшинства. Грузия, прибалтийские республики и Армения полностью отменили празднования. В Азербайджане и Таджикистане действовал режим военного положения. В Литве и Эстонии советские военные прошлись маршем по столичным Вильнюсу и Таллину. Прибалтийские парламенты осудили это действо, назвав его «демонстрацией устрашения» и «нарушением суверенитета»[479].

На протяжении 1990 года Горбачев не раз получал и упускал шанс вернуть власть — для себя и для центрального государства. Существовало окно возможностей — пусть и мимолетное, чтобы запустить системную рыночную реформу на всю страну при сохранении государственного контроля и с выработкой новых регулирующих механизмов. Но для этого требовались дальновидность, воля и удача, которых руководству СССР не хватало. Неспособность советской, а также и российской политической элиты найти общую дорогу к выходу из экономического кризиса, популистский хаос и отсутствие ощутимой поддержки Запада привели к тому, что окно захлопнулось, едва успев открыться. Это роковым образом сказалось на будущем единой государственности. Ощущение экономической обреченности СССР стало главным фактором дальнейшего усиления сепаратизма.

Глава 6

Левиафан

Пока люди живут без общей власти, <…> они находятся в состоянии, которое называется войной, а именно в состоянии войны всех против всех.

Томас Гоббс. Левиафан, 1651

Еще до наступления зимы 1990 года люди из окружения Горбачева начали жить с ощущением грозящей катастрофы, которую они не могли предотвратить. Шаталин, Петраков и другие реформаторы настаивали, что любые экономические реформы невозможны, если их не поддержит российский парламент. Рыжков и Лукьянов призывали к отмене «антиконституционных» декретов республиканских Верховных Советов. Рыжков впал в истерику: «Мы, так сказать, изучали: через хаос приходит диктатура. Приходит! И она придет, если мы сейчас ничего не сделаем!»[480] Председатель Совета министров, должно быть, имел в виду Томаса Гоббса, который писал об этом в трактате «Левиафан» во время Английской революции в семнадцатом веке. Мысль Гоббса, однако, была неоднозначной: анархия могла привести к диктатуре или к социальному соглашению враждующих групп. Горбачев решительно стремился к последнему.

В конце 1990 года западные средства массовой информации стали писать о «правом повороте» Горбачева, который был вынужден опираться на старые элиты — госаппарат, ВПК, армию, КГБ и руководство партии. Однако свидетельства того, что творилось внутри этих групп, были ненадежны и основаны большей частью на слухах. Никто детально не изучал взгляды и предпочтения ключевых элит, на которых держался государственный строй. Эта глава посвящена исследованию «правого поворота» изнутри. Действительно ли советский лидер боялся ответного удара от ключевых сил распадающегося государства? И правда ли, что представители этих сил вынудили Горбачева повернуть к авторитарному правлению?

ОБРЕЧЕННАЯ ПАРТИЯ

В конце 1990 года КПСС все еще собирала взносы с 16 миллионов членов, но три миллиона ее уже покинули, и это было только началом обескровливания партии. Посетитель здания на Старой площади, где располагался аппарат ЦК КПСС, вряд ли мог заметить какие-либо перемены. Охрана КГБ все еще стояла у каждого входа гигантского комплекса, спецбуфеты по-прежнему предлагали деликатесы по смешным ценам (представляя разительный контраст с пустыми прилавками магазинов), те же чиновники сидели в просторных кабинетах за массивными дверями, обитыми деревом, и предлагали посетителям сушки с чаем. Но власть обитателей кабинетов в значительной мере перекочевала в другие институты. Большинство членов Политбюро и секретариата, избранные на съезде КПСС в июле 1990, были новыми и малоизвестными людьми. Когда делегаты съезда голосовали за некоторых из них, то поворачивались к коллегам, чтобы спросить: «А кто это?»[481] Новый партийный заместитель Горбачева Владимир Ивашко, старался понять, что он должен делать и чем руководить в новых условиях. Учитывая, что в каждой из пятнадцати советских республик была независимая компартия, КПСС больше не представляла собой монолит. «Наша задача, — инструктировал Ивашко свой аппарат, — стать мозговым трестом, координационным центром»[482]. Центром чего и кого? Новые члены Политбюро и секретариата переживали кризис идентичности. Ивашко, бывший ранее главой компартии Украины, был согласен с тем, что КПСС необходимо реформировать. Партия, приняв новый устав и программу, превратилась в структуру без власти и стратегии. Единственное, что могли предложить Горбачев и Ивашко своим коллегам по партии, была «дальнейшая демократизация». «Что это значит? — спрашивал Ивашко у своих коллег. — Давайте посмотрим определение в энциклопедии[483].

Анатолий Черняев прекратил ходить на заседания Политбюро. Перед партийным съездом он и другие либеральные советники убеждали Горбачева разделить партию и стать лидером ее либерального крыла. Они полагали, что в таком случае он сможет переиграть Ельцина. Даже советовали отменить намеченный съезд, боясь, что генсека снимут с должности. Московские аппаратчики, из тех, кто лучше чувствовал дух перемен, сформировали «Демократическую платформу в КПСС». Они хотели трансформировать авторитарную иерархическую организацию в социал-демократическое движение и поддерживали рыночные реформы. Ближайшее окружение Горбачева — Яковлев, Черняев и некоторые другие — уговаривали его возглавить это движение и, возможно, учредить новую политическую партию, никак не связанную с КПСС. Горбачев ответил отказом и объяснял Черняеву: «Нельзя эту паршивую собаку отпускать с поводка. Если я это сделаю, вся эта махина будет против меня»[484]. Откровенное признание! Спустя годы после крушения Советского Союза историк Рудольф Пихоя недоумевал: почему Горбачев, достигший вершины власти изнутри партийного аппарата, так последовательно уничтожал власть коммунистической номенклатуры?[485] Он был лидером, который разрушил старую основу своей власти, не создав новую. Драма этого процесса была и в том, что архитектор реформ не знал, как использовать мощный политический инструмент партии для проведения реформ, но при этом так и не научился управлять страной без ее участия.

Осенью 1990 года «бешеные» консерваторы в партийном аппарате все больше поднимали голову. К ним относился Полозков и многие партийные секретари из регионов, обязанные своим выдвижением перестройке, но ненавидящие ее. Полозков возглавил «Коммунистическую партию России» внутри КПСС, гигантскую структуру численностью 9 миллионов человек, плативших партийные взносы[486]. Он и его соратники говорили о «предательстве» идеологических принципов, а также потере советских имперских позиций. Трудно было предсказать, как КГБ и армия отреагируют на подобные заявления во время острого политического кризиса. Именно эти люди наводили ужас на московских друзей журналиста Дэвида Ремника, говоривших о «русском фашизме». Но у Полозкова и его сподвижников была серьезная проблема — полное отсутствие харизмы. Во время октябрьских и ноябрьских опросов Полозков получил всего 6 процентов голосов опрошенных, в то время как Ельцин — более 50 процентов[487].

Одним из «бешеных», которых Горбачев по ошибке привел в новое Политбюро, был Олег Шенин. Горбачев считал его «новым ленинцем». В действительности Шенин был почитателем Андропова и хотел вернуться к авторитарным реформам сверху и к политике «сильной руки». 16 ноября 1990 года Шенин выступил в Политбюро с докладом, направленным против идеи нового Союзного договора и любых сделок с Ельциным и другими лидерами республик. «Никаких мер, кроме чрезвычайных, быть не может», — утверждал Шенин, призывая опираться на советскую конституцию. Горбачев обвинил Шенина в том, что он «мыслит категориями военного времени»[488].

Еще одной проблемой «российских коммунистов» было отсутствие нового политического языка, который отвечал бы потребностям массовой политики, разбуженной перестройкой. Партийные документы конца 1990 года были написаны мертвым языком шаблонов, не содержали энергичных призывов и лозунгов. На фоне златоустов и демагогов из оппозиции партийные аппаратчики были косноязычными, зажатыми и пассивными. Полозков сетовал на отсутствие хороших партийных ораторов на телевидении и нехватку талантливых перьев в прессе. Газета «Советская Россия», опубликовавшая печально известный манифест Нины Андреевой в 1988 году, оттачивала язык русского консервативного национализма. Но время для него настало лишь после падения Советского Союза.

При старой системе партийные аппаратчики жили на «скромную» фиксированную зарплату, не могли официально иметь состояние и обзаводиться значительной собственностью. Они цеплялись за предоставленные государством привилегии, включавшие снабжение качественными продуктами и закрытые дома отдыха. В отличие от них новая политическая элита могла накопить личное богатство. Горбачевские реформы позволили создать новую банковскую индустрию, оффшорные схемы и различные «кооперативные» предприятия. Это давало беспрецедентные возможности для личного обогащения[489]. Партийная элита далеко не сразу оценила эти возможности. В августе 1989 года министр газовой промышленности Виктор Черномырдин и его заместители решили использовать Закон о предприятии и преобразовать министерство в концерн «Газпром». Когда об этом узнали, многие недоумевали. Коллеги-министры крутили пальцем у виска: «Тебе зачем это надо? Ты же неприятностей на свою голову не оберешься». Партийно-государственные властители все еще не могли представить, что кто-то хочет покинуть ряды советской номенклатуры, уйти в вольное плавание и взять на себя ответственность за огромное предприятие, чреватое рисками[490]. Однако после падения восточноевропейских коммунистических режимов эта психология начала меняться. Партийные функционеры, включая самых высокопоставленных из Москвы и Ленинграда, начали присоединяться к процессу создания корпораций. Стал расти список новых советских акционерных обществ, созданных в регионах предприимчивыми партийными боссами совместно с государственными чиновниками и предпринимателями[491].

Николай Кручина, управляющий делами ЦК КПСС, понял, куда дует ветер. Он управлял всей собственностью партии, стоимость которой составляла более 300 миллионов рублей. Горбачев вспоминал Кручину как «цельную натуру, довольно умного и осторожного, но при этом инициативного человека». В 1990 году Кручина понял: чтобы платить зарплату партийным аппаратчикам, особенно республиканским — как региональным, так и местным, — нужно действовать, как капиталист. Он направил партийные деньги, включая взносы 16 миллионов членов партии, на финансирование новых корпораций, концернов, коммерческих банков и других предприятий. Он также превратил в источник прибыли партийные активы, в том числе офисные здания, образовательные учреждения, больницы, дома отдыха, издательства, тысячи автомобилей, строительные компании и тому подобное. Услуги за пользование ими стали превращаться в платные. С помощью сотрудников КГБ и советских посольств Кручина создавал совместные предприятия с западными бизнесменами и политиками. Внутри страны он помогал создавать и пестовать первый выводок предпринимателей-миллионеров и коммерческих банкиров, которые вышли из рядов комсомольских аппаратчиков. Все это было сделано, чтобы идущее на убыль могущество партии обратилось в деньги[492].

Осенью 1990 года ученые и журналисты начали обсуждать в прессе «номенклатурную приватизацию». Виктор Ярошенко в статье для журнала «Новый мир» писал о «партии котов», подразумевая «жирных котов». Ими были чиновники из партийного аппарата и их младшие коллеги из комсомола и советских профсоюзов, которые использовали кризис как возможность приватизировать собственность. Пресса писала о новых коммерческих банках, совместных предприятиях и синдикатах, которые росли как грибы и в качестве стартового капитала использовали деньги, щедро позаимствованные из партийного бюджета. Партии принадлежало большинство издательств, которые воспользовались новыми законами и стали коммерческими обществами. Они начали печатать за деньги любую продукцию включая и антикоммунистические манифесты оппозиции. То же самое произошло с предприятиями по производству бумаги — они начали экспортировать бумагу на внешний рынок по цене 800–1000 долларов за тонну. «Партия котов», заключал Ярошенко, не была заинтересована в жестком конфликте. Вместо этого «они потребовали от демократического лагеря негласного общественного договора — вы позволите нам благополучно уйти на покой с набитыми карманами, а мы… не будем в вас стрелять и сажать в тюрьмы». Спустя десять лет эту метафору «договора» подхватили западные ученые, изучавшие феномен «исчезновения» коммунизма в Восточной Европе[493].

Леон Оников, работавший в центральном аппарате партии, писал в мемуарах: «Каждый профессионал понимал, что неудача с перезагрузкой КПСС неизбежно вела к распаду СССР, потому что на ней держалась вся система». Оников подобно Горбачеву, Яковлеву и Черняеву был типичным «человеком шестидесятых» — для него единственным способом обновить партию было сделать ее объединением просвещенных бюрократов и интеллигенции, превратить в социал-демократию. Оников не был достаточно циничен, чтобы представить, что коммунистическая номенклатура может быть преобразована в правящий класс и главного бенефициара государственного капитализма, как это происходило на тот момент в Китае[494]. Но либеральный партийный аппаратчик был прав относительно состояния советского государства. Большинство в партийной номенклатуре не могло понять, почему Горбачев продолжает передавать рычаги влияния, особенно материальные активы, другим исполнителям во имя «демократического социализма». Еще при Леониде Брежневе партия превратилась в иерархию республиканских и региональных кланов и управляющей элиты. Они оставались лояльными генеральному секретарю до тех пор, пока чувствовали себя частью системы, которая могла наказать их за непослушание, но в то же время защитить их клановые интересы. Реформы 1989 года, и в особенности возвышение противоборствующих республиканских структур, поставили эту лояльность под вопрос.

В течение 1990 года партийная элита и кланы поняли, что старая номенклатура с центром в Москве может исчезнуть, как это произошло в Восточной Европе. Власть над кошельком и управление государственным бюджетом перешло к Верховным Советам, их комитетам. Все это заставило неглупых партийных чиновников задуматься о том, как выжить после Горбачева. В республиках и национальных автономиях это переосмысление шло полным ходом. У старых номенклатурных управленцев было в крови балансирование между центром и местными интересами под флагом национального суверенитета. Как минимум это давало им новые рычаги, чтобы торговаться с Москвой за экономические ресурсы. В республиках, таких как Украина и Белоруссия, партийные аппаратчики вместе с управляющими экономикой сформировали правящее большинство в Верховных Советах. В Казахстане, Узбекистане и других республиках Центральной Азии партийные секретари уже давно действовали как полновластные лидеры этнических кланов. Это был рациональный политический и экономический выбор в ситуации растущей неопределенности[495].

Бывшая когда-то мощной политической силой, способной мобилизовать людей и экономику в экстремальных условиях, партия превратилась в огромный конгломерат кланов и людей, действующих в своих собственных интересах. Многие из них хотели отстранить Горбачева от власти и безо всяких экспериментов с демократией развивать государственный капитализм. Тем не менее, как много раз демонстрировали партийные пленумы и съезды, Горбачеву не нужно было опасаться переворота со стороны номенклатуры. Несмотря на их раздражение и разочарование, никто не осмелился бы выступить против генерального секретаря. Они понимали, что даже если они не переизберут Горбачева, тот по закону останется главнокомандующим армии и руководителем КГБ. Эти структуры были ключом к горбачевской власти.

ВЕЛИКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

В конце 1990 года Советская армия все еще была самой большой армией мира. Ее основные силы насчитывали не менее 4 миллионов солдат и офицеров без учета пополнения от осеннего призыва. На вооружении было до 64 000 танков, 76 500 бронетранспортеров (БТР), 12 200 военных самолетов и вертолетов — гораздо больше, чем у НАТО[496]. В то же время революции в Восточной Европе и объединение Германии разрушили легальные и политические основания для размещения советских войск за пределами СССР. В начале 1990 года правительства Венгрии и Чехословакии потребовали вывести советские войска с их территорий в течение года. После объединения Германии стало ясно, что то же самое, лишь с отсрочкой, произойдет с советскими силами в бывшей ГДР и в Польше. Это означало самое большое отступление Советской армии после 1941–1942 годов. 650 тысяч военнослужащих, включая 50 тысяч офицеров, десятки тысяч танков, БТР, артиллерийских орудий, самолетов и вертолетов, сотни тысяч единиц техники и оборудования нужно было переместить из Центральной и Восточной Европы через тысячи километров обратно на родину. Вывод войск, по сути, означал конец советской военной машины с точки зрения ее инфраструктуры, баз и транспортного снабжения в том виде, в каком она существовала десятилетиями. Масштабы этого отступления и вызванного им хаоса до сих пор не полностью оценены историками[497]. Помимо огромных потрясений армии приходилось идти на значительное и дорогостоящее сокращение — то есть уничтожение — вооружения, прописанное в Договоре об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) между НАТО и странами Варшавского договора. Горбачев и Шеварднадзе планировали подписать этот договор в ноябре 1990 года как одну из конструктивных основ «Общего европейского дома».

Великое советское отступление из Европы вызвало в Москве очень и очень разные чувства. Журналист Ярошенко писал: «Мы безвозмездно пошли… на уничтожение гигантской советской военной мощи. Правильный ли это шаг, который с ликованием встретила Европа? Возможно… Но ни в стране, ни в Верховном Совете никто не мог объяснить, что получим мы за потерю, и, видимо, навсегда, своей роли устрашающей военной империи. Доверие? Кредиты? Помощь? Прекращение экспортных санкций?.. Реальность состоит в том, что, кроме ракет, танков, атомных подводных лодок, у нас ничего нет». Ярошенко слышал такой разговор в московском автобусе: «Пусть бы Запад выкупил у нас это добро, а потом уничтожил», — говорил один собеседник другому[498]. Что до верхушки советского военного командования, то они были возмущены и шокированы отступлением. В особенности те, кто непосредственно руководил отводом и сокращением военной мощи, — военный советник Горбачева Сергей Ахромеев, министр обороны Дмитрий Язов и начальник Генерального штаба Михаил Моисеев. Первые двое сражались на Второй мировой войне солдатами, у Язова тридцать четыре человека из числа его братьев, двоюродных братьев и другой родни погибли, Моисеев тоже потерял на войне братьев. Вся их карьера протекала в годы холодной войны. Язов участвовал в развертывании советского военного контингента на Кубе во время Карибского кризиса 1962 года и был готов умереть в ядерной войне против США. Никто из них не сомневался, что экономические реформы в Советском Союзе были необходимы. Например, Ахромеев признавал, что Советский Союз нуждается в сокращении внешних обязательств и поддерживал вывод войск из Афганистана[499]. Но психологически советские военные не могли согласиться на стремительный демонтаж военной машины, особенно ввиду растущего экономического и технологического превосходства НАТО. По свидетельству очевидца, Ахромеев воспринял «как личную трагедию» уничтожение советских ракет средней дальности, предусмотренное договором между СССР и США 1987 года. Маршалы не понимали горбачевскую миссионерскую риторику нового мирового порядка. Они служили Горбачеву из чувства долга, но душой были против великого отступления[500].

Не решаясь перечить Горбачеву, военная верхушка с 1987 года начала вымещать свое недовольство на Шеварднадзе и его Министерстве иностранных дел. Защищаясь от нападок, Шеварднадзе предложил привлечь Ахромеева, Язова и Моисеева к переговорам с американцами. Он рассчитывал, что это умерит их подозрения в отношении МИДа и даст вкусить самим, как сложно договориться с США. В июле 1989 года Ахромеев побывал с официальным визитом в Вашингтоне и даже съездил в Калифорнию по личному приглашению бывшего госсекретаря Джорджа Шульца. Ахромеев был потрясен тем, что увидел в Соединенных Штатах — контраст между американским изобилием и советской реальностью оглушил его[501]. Военный советник Горбачева, казалось, стал проявлять гибкость и согласился на уступки на переговорах по контролю вооружений. Тем не менее перспектива вступления объединенной Германии в НАТО стала для Ахромеева последней каплей. В апреле 1990 года он принимал участие в раунде переговоров с американцами по этому вопросу вместе с Шеварднадзе и советскими дипломатами. По дороге домой, в самолете, маршал сидел молча с мрачным выражением лица. Потом он проворчал: «Семьдесят лет американцы стремились развалить наш Союз и наконец добились этого». Заместитель Шеварднадзе Александр Бессмертных возразил: «Не они разваливали — мы сами». Ахромеев парировал: «И они, и мы». Дипломаты поняли, что маршал имеет ввиду «вы». Помощник Шеварднадзе Теймураз Степанов, бывший свидетелем этой сцены, прокомментировал ее в своих записях: «И я понял наконец, что шансов у перестройки, у Горбачева, у Шеварднадзе, у всех нас — никаких». Чуть позже во время закрытого обсуждения в Москве министр обороны Язов сказал: «Через 10–15 лет немцы войдут в границы Третьего рейха. Дайте дам расписку, что десять лет войны не будет»[502].

Летом 1990 года Язов и начальник Генштаба Моисеев решили действовать за спиной Шеварднадзе. Язов приказал перебросить 21 тысячу новейших советских танков и БТРов, а также 20 тысяч артиллерийских орудий из Восточной Германии и Восточной Европы в Центральную Азию — эти территории были за пределами Договора. Целые ряды танков, оснащенных дорогими электронными и оптическими приборами, доставили в пустыню, окружили колючей проволокой и оставили так стоять при минимальной охране. Руководителей центральноазиатских республик даже не поставили в известность. Это был жест отчаяния, а не заранее просчитанные шаги[503]. Космическая разведка США заметила передислокацию, и Джеймс Бейкер пожаловался Шеварднадзе. Тот пришел в ярость: на карту было поставлено честное слово советского Министра иностранных дел[504]. 20 октября 1990 года Шеварднадзе послал Горбачеву резкое письмо с информацией о случившемся. Он писал, что обман подрывает советскую стратегию. «Самый худший для нас вариант — остаться как бы вне Европы, вне процессов интеграции. Это означало бы выпасть и из мировой цивилизации, оказаться на обочине научного, технологического и духовного развития». Министр продолжал: «Неплохо помнить и то, что мы еще держимся на ногах, еще не стали банкротами благодаря помощи и поддержке многих наших партнеров, которые заинтересованы видеть в лице Советского Союза стабильного партнера, целостное государство… В нашей ситуации нас можно свалить не танками и самолетами, а простым отказом в финансировании»[505]. Горбачев отказывался идти на конфликт с военными, и Шеварднадзе пришлось взять это на себя. На обсуждении советской позиции по договору в узком кругу он эмоционально сказал Моисееву: «Эту позицию не буду отстаивать, это прямой обман». Она, пригрозил министр, будет означать провал ДОВСЕ, советской дипломатии и европейского мирного процесса. Выиграет ли от этого советская безопасность? «Что хотите, запишите, — заключил Шеварднадзе, — пусть Пентагон аплодирует товарищу Моисееву»[506].

Язов и Моисеев продолжали стоять на своем. По сообщению военной разведки, в июне 1990 Президент Чехословакии Вацлав Гавел и руководство Венгрии начали разговоры с Западом о вступлении в НАТО. Переговорные позиции Советского Союза в Вене значительно улучшились бы, если б Варшавский договор самораспустился до подписания ДОВСЕ. В этом случае бывшие союзники СССР не фигурировали бы в европейском балансе сил. На заседании Комиссии по контролю над вооружениями при ЦК КПСС, которую возглавлял Лев Зайков, Язов потребовал, чтобы глава советской переговорной делегации в Вене Олег Гриневский объяснил, как получилось, что советские вооруженные силы в южных округах Советского Союза, от Молдавии до Южного Кавказа, в проекте Договора должны быть сокращены до того же уровня, что и армии Турции и Греции. «Мы на это разрешения не давали», — ярился Язов. Он не хотел поверить, что холодная война действительно закончилась. Впрочем, в это не верили и военные в США[507].

Беспокойство советской военной верхушки по поводу вывода войск из Восточной Европы нельзя понять вне контекста резко растущей нестабильности внутри Союза. Военное руководство знало, что «потеря» Восточной Германии и Восточной Европы была лишь частью драмы советской армии. Большая часть ее боеспособных частей и баз была расположена по западной дуге, от прибалтийских республик вниз к Белоруссии, на Западной Украине и в Молдавии. Другие боеспособные группировки базировались в Закавказском и Туркестанском округах. Все эти части столкнулись с растущей нестабильностью, враждебностью населения и выступлениями местных националистов сначала на Южном Кавказе и в странах Балтии, а затем на западе Украины и в Молдавии. Армия оказалась в эпицентре коллективной ненависти после кровавого подавления выступлений в Тбилиси в апреле 1989-го, а затем еще более кровавого столкновения с боевиками Народного фронта в Баку в январе 1990. Многие из офицеров и солдат еще недавно воевали в Афганистане. Уильям Одом, ведущий американский эксперт по советским вооруженным силам, писал не без сочувствия о том, с чем пришлось столкнуться им в то время: «Допустим, часть американских войск вернулась после тяжелых боев из Вьетнама в гарнизон на территории США без достаточного обеспечения жильем и сопутствующим хозяйством, и представим, что после этого их направили разбираться с противниками войны в университетском кампусе. Сказать, что в этом случае вероятность применения насилия была бы велика — детский лепет»[508].

«Парад суверенитетов» после Декларации о государственном суверенитете РСФСР впервые поставил вопрос о целостности советской военной машины и армейских подразделений. Если прибалтийские республики и республики Южного Кавказа получат полную самостоятельность, предупреждал Язов 28 сентября 1990 года, то советский военно-промышленный комплекс потеряет более ста заводов, критически важных для производства СУ-25, авиаракет «воздух — земля», пункты наведения фронтовой авиации, комплексы средств автоматизации и т. д.[509] С июля по сентябрь 1990-го Верховный Совет Украины принял несколько законов и постановлений, осложнивших воинский призыв с ее территории или запрещающих прохождение военной службы за пределами «национальной» территории республики. В Верховном Совете РСФСР Ельцин призывал ввести те же правила для российских призывников. Это означало раздел армии по границам республик, фактическое разрушение единой призывной системы. К октябрю 1990 года армия недосчиталась 400 тысяч призывников. Призывная кампания полностью провалилась в прибалтийских республиках, на Южном Кавказе и в Молдавии, но численность новобранцев также значительно упала на Украине и в Российской Федерации[510].

В конце октября Горбачев провел серию совещаний с верхушкой военного командования. Все, кто принимал в них участие, пришли к выводу, что Советская армия находится в кризисном состоянии, а причина заключается в кризисе центральной власти. Выступавшие жаловались на «импотенцию» Горбачева и Рыжкова. Генерал-полковник Владислав Ачалов, командующий советскими воздушно-десантными войсками и самый молодой генерал в армии, говорил от лица многих: «Никто не выполняет указы президента». Он также выразил свое отношение к использованию армии во время межэтнических конфликтов: «Расплачиваемся солдатскими жизнями за амбиции фюреров». В январе 1990 года Ачалов по приказу Горбачева ввел подразделения ВДВ в Баку, чтобы очистить город от боевиков Народного фронта и демонстрантов. Он стал свидетелем того, как политическое руководство страны, включая Горбачева, дистанцировалось от военных, в то время как московская пресса и оппозиция обвинили армию в проявлении насилия против безоружных гражданских лиц. На Кавказе, в Прибалтике, Молдавии и Западной Украине, продолжал Ачалов, люди относятся к армии как к «русским оккупантам». Если президент не начнет действовать, заключал Ачалов, армия будет вынуждена ввести военное положение, чтобы защитить военнослужащих и обеспечить сохранность военных складов. Такое провокационное заявление было рассчитано на то, чтобы привлечь внимание Горбачева[511].

Военный парад 7 ноября 1990 года не поднял моральный дух советских военных. Офицеры, командовавшие танковыми дивизиями и войсками ВДВ, впервые почувствовали себя нежеланными гостями в столице. «Когда парад кончился, — вспоминал один из его участников, — было одно ощущение — тяжелой усталости, как будто закончил не парад, а большую, грязную, неблагодарную, унизительную, непрестижную работу[512]. 13 ноября Горбачев встретился с группой из более чем тысячи советских офицеров, избранных в Верховный Совет и на другие общественно-политические должности. Военные продолжали подчиняться своему главнокомандующему, но он явно потерял их уважение[513]. Спустя неделю Язов сопровождал Горбачева в Париже на конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе. Советский лидер был одним из тридцати пяти глав государств, подписавших Парижскую хартию для новой Европы, а также ДОВСЕ. Во время церемонии советский дипломат, участвовавший в переговорах и стоящий рядом с маршалом, услышал, как Язов сказал будто себе самому: «Этот договор означает, что мы проиграли Третью мировую без единого выстрела»[514].

СТОРОЖЕВОЙ ПЕС

В конце 1990 года КГБ был огромной структурой — 480 тысяч человек офицерского и технического состава, работавших внутри тайной полиции со строжайшей военной дисциплиной. Комитет был наследником революционной Чрезвычайной комиссии, ОГПУ, НКВД и МГБ и действовал как «карающая длань партии» — точнее, был террористическим инструментом коммунистического режима. Подобно партии, КГБ пронизывал все структуры Советского государства, общества и экономики. Только в одной Москве штат КГБ насчитывал от 65 до 89 тысяч единиц. Также имелась секретная агентура и платные информаторы, чьи имена и должности были наглухо запрятаны в архивах. В подчинении у Комитета были пограничные войска и таможня, его управления обеспечивали всю логистику и коммуникации для партийно-государственного аппарата, безопасность стратегического ядерного оружия и многое, многое другое[515].

В феврале 1990 года заместитель советника по национальной безопасности США Роберт Гейтс сопровождал Джеймса Бейкера в Москву и официально встретился с главой КГБ Владимиром Крючковым в его кабинете на Лубянке. Гейтса поразило, насколько спокойно говорил Крючков о наступающем конце партийной монополии на политическую власть. Возможно, шутил Крючков, «мы должны разделить (коммунистическую) партию на две части с одинаковыми платформами», как в США. Гейтс спросил: «Может ли одна из этих партий стать капиталистической?» Шеф КГБ не ответил. В личных беседах Крючков оценивал горбачевскую реформу партии как огромную ошибку. Крючков также сказал Гейтсу, что советское руководство начало слишком много перемен одновременно: «Изменения нужно дозировать осторожно, как кислород. Слишком много и слишком быстро — и у людей закружится голова»[516].

Они говорили и о будущем Советского Союза. Гейтс заметил, что многие регионы были присоединены к СССР насильственно и теперь требуют независимости. Крючков ответил, что в США была Гражданская война, и Конфедерацию южных штатов вынудили вернуться в федеративное государство военной силой. Кроме того, все советские республики принадлежат единому экономическому пространству: «Ни одна из республик не сможет завтра отделиться, не почувствовав негативных последствий». Глава КГБ озвучивал общую линию Кремля: Горбачев утверждал то же самое[517]. Крючков согласился с Гейтсом, что политические перемены в СССР опережают экономическое развитие. В любом случае, подтвердил он, у Советского Союза нет иного выбора, кроме фундаментальных перемен. Он предупредил американца: «Если США попытаются загнать нас в угол, воспользовавшись нашими нынешними трудностями, или поставить нас в неприемлемую ситуацию», это вызовет острую реакцию не только в партии, но и у советских граждан[518]. Гейтс сделал вывод, что глава КГБ больше не поддерживает перестройку. Вернувшись в посольство США, он сказал Бейкеру, что Горбачеву нужно опасаться удара в спину. Приехав в Вашингтон, Гейтс говорил о том же с Кондолизой Райс, главным экспертом по СССР в Совете национальной безопасности при президенте[519].

Леонид Шебаршин, глава внешней разведки КГБ, вспоминал, что его организация «плыла по течению». Крючков, по воспоминаниям, был по натуре оптимист и любил приговаривать «Проиграть мы всегда успеем, надо стараться выиграть». Но при этом на растущий вал плохих новостей не реагировал. Шебаршин резюмировал: «Взглянуть беспристрастным оком на настроение народа страшно». Организация, которая привыкла рапортовать руководителям страны об «отдельных проявлениях» антисоветских настроений, оказалась не готова к системному кризису: «Комитет пытается укрыться в частностях, чтобы не увидеть целого». В 1990 году Шебаршин ездил с инспекцией по службам КГБ в прибалтийских республиках, а также во Владивосток и Краснодар. Огромные штаты местных подразделений КГБ, вспоминал он, «не знали, ради чего они работают, какие проблемы должны решаться ими или с их помощью, какую информацию собирать и кому докладывать». «Так бегает и хлопает крыльями обезглавленная курица», — резюмировал Шебаршин[520].

Осенью 1990 года сам Комитет госбезопасности уже не был политически единым и сплоченным. Все его сотрудники оставались членами партии, но многие уже хотели дистанцироваться от коммунистического прошлого[521]. В марте 1990 года 2756 сотрудников КГБ с разрешения своих начальников приняли участие в открытых выборах в Верховный Совет РСФСР, а также в региональные и местные Советы, и многие были избраны[522]. Группа офицеров КГБ из Свердловской области направила коллективное письмо в Верховный Совет РСФСР — они писали, что Комитет должен служить интересам государства, а не интересам местных партийных чиновников. К тому же рядовые сотрудники уже давно не понимали, какие задачи должны решать. Коллегия КГБ на Лубянке сочла это серьезным нарушением внутренней дисциплины, но никто не был наказан[523]. Летом 1990 года отправленный Крючковым в отставку генерал КГБ Олег Калугин выступил с неслыханно откровенной критикой советской тайной полиции и разведки. Вместе с Гдляном и Ивановым он выступал на митингах оппозиции, собирая десятки тысяч людей. По представлению КГБ Горбачев подписал указ о лишении Калугина звания и пенсии. Но это лишь добавило тому влиятельности — он стал депутатом от «Демократической России» и в октябре уже был одним из самых популярных ораторов на конференции этого движения[524].

Была ли у КГБ возможность совершить ползучий переворот в сентябре 1990 года? Люди, знавшие Крючкова, решительно отвечали: «Нет». Глава КГБ вел себя как человек, не способный даже пальцем пошевелить без одобрения Горбачева. В апреле 1990-го Шебаршин говорил в интервью журналисту: «У КГБ и разведки нет собственных политических интересов. Это инструмент, государственный орган, который помогает государству осуществлять его политику»[525]. Несколько лет спустя Шебаршин подтвердил в своих мемуарах: «На протяжении многих лет нас всех воспитывали в духе жесткой дисциплины, подчинения вышестоящим, веры в их служебную и государственную мудрость»[526].

Чтобы оказывать влияние на Горбачева, Крючков использовал свой любимый прием — снабжал его тщательно подобранной информацией. Шеф КГБ сеял в сознании советского лидера подозрения по поводу членов его окружения и их намерений. Черняев с сожалением отзывался об этом в своем дневнике в феврале и марте 1991-го: «М. С. (Горбачев) имеет слабость» к секретам, которые ему сообщает КГБ, особенно когда они касаются его главного соперника Ельцина и его американских партнеров[527]. Горбачев любил получать перехваченные КГБ западные отчеты и разведданные. Крючков работал в сговоре с Валерием Болдиным, помощником и руководителем аппарата Горбачева. Чем больше Горбачев опасался растущего влияния Ельцина и лидеров «Демократической России», тем больше полагался на искаженную «эксклюзивную» информацию, которой его снабжали Болдин и Крючков. Получали ее с помощью «прослушки» — тайной записи разговоров в офисах и даже личных бесед между лидерами оппозиции.

К концу 1990 года отчеты КГБ Горбачеву продолжали составляться тем обычным слогом и с той оптикой, которая сформировалась в годы холодной войны и брежневского правления[528]. Крючков был одержим темой советской «пятой колонны» и ролью ЦРУ и западных НКО в вербовке большого числа добровольных осведомителей в советских верхах. По словам шефа КГБ, «определенные круги в Соединенных Штатах и американские секретные службы» нацелились в Москве на тех, кто называл себя «демократами» и сплотился вокруг Ельцина, а также на широкие слои столичной интеллектуальной элиты. Крючков проникся убеждением, что Шеварднадзе, Черняев и в особенности Александр Яковлев были американскими агентами влияния. Он также писал, что находящийся в Вашингтоне Международный валютный фонд активно продвигает в Советском Союзе свои взгляды на экономические реформы[529]. В материалах КГБ отмечался необычайно бурный рост прозападных настроений и проамериканских взглядов в рядах советского правящего слоя, особенно после шока, вызванного падением Берлинской стены в 1989 году. В то же время в новой политической атмосфере КГБ утратило возможность предпринять что-либо против этих «агентов влияния» и их предполагаемых американских спонсоров. Осенью 1990 года Геннадий Бурбулис, советник Ельцина, встречался с Крючковым и запросил специальное разрешение привезти американских друзей и политических спонсоров в Свердловск, который все еще был «закрытым городом». Крючков подписал бумаги без всяких возражений[530].

11 декабря 1990 года Крючков выступил по телевидению и заявил, что неназванные «деструктивные силы», которые «в изобилии морально и материально подпитываются из-за границы», активизировались и нацелились на «подрыв нашего общества и государства и ликвидацию Советской власти». Возникновение товарного дефицита шеф КГБ объяснил действиями оппозиции, а также организованной преступности. «Многие трудности, которые мы переживаем на пути к оздоровлению нашей экономики, — добавил он, — также были созданы действиями многих наших зарубежных партнеров, которые, по существу, близки к экономическому саботажу». При этом Крючков поспешил добавить, что КГБ совсем не хотел бы вернуться в «старые времена» полицейской слежки, доносительства и ущемления свобод. От этой речи у многих, включая западных дипломатов, мурашки пробежали по спине, но она была явно одобрена Горбачевым[531].

КГБ все еще вызывал инстинктивный страх в советском обществе, но не у Горбачева. Советский лидер считал Комитет важной и даже естественной частью своего аппарата и жизнеобеспечения. Ведь КГБ гарантировал его личную охрану, снабжал информацией, отвечал за связь, логистику и за всю домашнюю обслугу. Огромная группа сотрудников Девятого управления КГБ сопровождала Горбачева и охраняла его бронированный лимузин во всех поездках по стране и особенно за границей, что стоило немалых сумм государственному бюджету. Могло казаться, что советский лидер работал внутри комфортного мирка, который создавался и обслуживался КГБ, учитывая его запросы и слабости. И создавалось впечатление, что Горбачева это устраивало.

КОМПЛЕКС НЕУВЕРЕННОСТИ

Согласно демонологии «Демократической России», антикоммунистических националистов и борцов с «тоталитарным государством», военно-промышленный комплекс считался реакционной, зловещей, окутанной тайной силой — наряду с партией и КГБ. Во время парламентских дебатов радикальные демократы и популисты оглашали фантастические, но, к сожалению, непроверенные, цифры расходов ВПК. Они не могли поверить, что официально заявленные расходы на оборону могли позволить Советскому Союзу конкурировать с Соединенными Штатами, чей оборонный бюджет превышал 300 миллиардов долларов. Один из парадоксов поздней советской истории заключался в том, что сотни тысяч работающих в ВПК инженеров, ученых и техников выходили на митинги, требуя демонтажа военно-промышленного комплекса, который давал им работу.

На деле ВПК переживал время неуверенности — своего рода кризис идентичности. В течение 1990 года около 300 тысяч молодых и высококвалифицированных служащих комплекса перешли работать в кооперативы, занимавшиеся доходным бизнесом вроде экспорта дешевых материалов и импорта персональных компьютеров[532]. Также ВПК столкнулся с резким сокращением государственных инвестиций и зарплат. В 1989 оборонный бюджет Советского Союза был урезан, согласно официальным данным, с 77,3 миллиардов до 71 миллиардов рублей, расчет на 1991 год прогнозировал дальнейшее уменьшение до 66,5 миллиардов рублей. Принимая во внимание инфляцию, это было резкое сокращение реального бюджета. Расходы на научно-технические и опытно-конструкторские разработки (НИОКР) снизились до 31 миллиардов рублей в 1990-м, с прогнозируемым снижением до 22 миллиардов в 1991-м. Программа «500 дней» требовала еще более значительного сокращения расходов на оборону. Лидеры ВПК не знали, где взять деньги на конверсию и переориентацию производства. Кто будет создавать новые производственные мощности? Что делать со старыми промышленными производствами, которые продолжают штамповать уже ненужное оружие? И как быть с накопленными запасами смертоносного оружия, использовать которое было немыслимо, — прежде всего ядерного оружия? Расходы на содержание этих запасов были огромными, стоимость их уничтожения и утилизации и того больше. Существовали еще программы производства биологического и химического оружия, о которых не знал даже Горбачев. Они включали арсенал смертельных вирусов от оспы до сибирской язвы; а также целый ряд бинарных химических ядов с кодовым названием «Новичок»[533].

Многие руководители корпораций ВПК искренне желали завершения холодной войны и хотели запустить совместные предприятия с новыми западными партнерами. Вплоть до лета 1990 года, однако, ни у кого из них не было возможности поехать на Запад, — любой несанкционированный контакт, не говоря уж об экономическом партнерстве, квалифицировался как государственная измена, и наказание могло быть самым суровым. Роман Горбачева с рыночной экономикой разрушил это табу. В августе 1990 года с его санкции группа высокопоставленных руководителей и директоров предприятий ВПК отправилась в Бостон, — для многих это стало первым в их жизни заграничным вояжем, — чтобы обсудить с американскими коллегами возможные проекты сотрудничества. В сентябре некоторые встретились с делегацией американских бизнесменов в Москве. Министр торговли США Роберт Мосбахер докладывал Бушу, что «(советские представители) говорили о том, чтобы мы могли приехать и помочь в конверсии некоторых военных заводов и даже предлагали конкретные проекты. Если дать этому развитие, то, по-моему, это сделает их движение к мирному слиянию с семьей западных наций необратимым»[534]. При посредничестве Академии наук, в частности, стараниями ее вице-президента Евгения Велихова, часть глав советских военно-промышленных корпораций начали агитировать иностранных инвесторов и с разрешения Кремля даже приглашать их на засекреченные объекты.

28 сентября 1990 года Горбачев открыл совещание в Кремле, где верхушка комплекса собралась, чтобы обсудить программу конверсии от плановой военизированной экономики к рынку и мирному производству. За плечами у всех был многолетний опыт управления гигантскими государственными предприятиями, где работали десятки, а часто и сотни тысяч людей. Все они принадлежали к высшей партийной номенклатуре и имели высший допуск секретности. В течение многих лет главной организующей структурой для всех этих чиновников были Отдел оборонной промышленности ЦК КПСС и Военно-Промышленная комиссия при Совете Министров. Они явились на совещание, чтобы высказать свои претензии и рассказать о проблемах. Прежде всего их интересовало, что партия и государство может сделать, чтобы помочь им пережить болезненный переход к рыночной экономике. Никто из них понятия не имел, чего ожидать в ближайшем будущем. Пятилетний план, предложенный правительством Рыжкова, предусматривал снижение производства танков в два с половиной раза, а также сокращение вдвое производства ракет и военных самолетов. Правительство хотело, чтобы ВПК вместо этой продукции увеличил как минимум в 2,4 раза выпуск оборудования для сельского хозяйства, в 2,5 раза для медицины и в 1,8 раз для отраслей товаров широкого потребления. Объем производимой комплексом бытовой электроники должен был увеличиться вдвое[535].

Дискуссия в кремлевском кабинете Горбачева, как и ожидалось, выявила острые разногласия между либералами и консерваторами. Молодой экономист Юрий Яременко, специалист по китайским экономическим реформам, убеждал руководителей ВПК ускорить переход к выпуску потребительских товаров, — их кадры и ресурсы должны были перезапустить советскую экономику. Именно этого хотел Горбачев[536]. Идея выглядела многообещающе, но ее реализация в скором времени вызывала сомнения. Евгений Велихов, вице-президент Академии наук, выступал за сотрудничество между предприятиями ВПК и американскими корпорациями. Он уговаривал Горбачева отменить правила соблюдения секретности, которые требовали одобрения на самом верху поездок руководящих представителей ВПК за границу и заключения ими сделок[537]. Он исходил из того, что американцы согласятся на такой революционный шаг в качестве сотрудничества с бывшими врагами и конкурентами по холодной войне.

Несколько директоров предприятий ВПК доложили Горбачеву, что они уже начали изучать варианты создания рыночных структур и партнерских отношений с Западом. Директор крупного производства военной электроники сообщил, что ведет подготовку к началу массового производства видеомагнитофонов. Другой руководитель планировал использовать военные спутники для создания мобильной телефонной связи по всей стране. Министр судостроительной промышленности установил деловые связи «с неким Раппопортом», швейцарским инвестиционным банкиром, который обещал найти деньги на реконструкцию судостроительных верфей Черного моря. Поиск «совместных предприятий» порождал и другие поразительные предложения. Руководители советского радиоизотопного завода при явном одобрении сверху обратились в американское министерство энергетики с предложением продать пять килограммов изготовленного в СССР плутония-238 — топлива для ядерного оружия — по цене 1200 долларов за грамм. Сделка должна была совершиться за наличный расчет, затем планировалась поставка десяти килограммов к концу 1990 года, и еще двадцати килограммов в 1991-м. Советский плутоний стоил значительно дешевле, чем произведенный в США. Удивленные американцы совещались, стоит ли соглашаться на это беспрецедентное предложение, но так и не решились его принять[538].

С более консервативного фланга в ходе совещания выступал Олег Бакланов, секретарь ЦК КПСС по оборонным вопросам, и шеф КГБ Крючков. Бакланов сомневался в возможности быстрой конверсии ВПК в рыночной экономике. Он высказал озабоченность, что без государственного финансирования этот элитарный сектор советской экономики просто рухнет и высококвалифицированные специалисты будут торговать в кооперативах. Более правильным решением, по мнению Бакланова, стало бы восстановить финансовую стабильность в стране. Это был слабо замаскированный призыв к диктатуре[539]. Крючков отвергал сотрудничество с Соединенными Штатами. Он предостерегал, что Америка хочет разрушить советский ВПК и использовать финансовые стимулы, чтобы выведать советские секреты. Советский Союз остался бы сверхдержавой только постольку, поскольку обладал научно-исследовательской базой, которая позволяла ему сохранять конкурентное преимущество[540]. Евгений Примаков, искушенный в мировых вопросах академик и советник Горбачева, предлагал другое решение проблем комплекса[541]. Он также не доверял добрым намерениям США. Тем не менее Примаков убеждал руководителей ВПК учиться у своих соперников в холодной войне и наращивать глобальный экспорт советского оружия. Вместо сокращения производства вооружений советские оружейники должны были находить для них рынки. «Почему мы так испугались АНТа?» — вопрошал он. Примаков имел в виду скандал вокруг кооператива АНТ и его попытки экспорта оружия, разразившийся весной 1990 года. Если СССР уйдет с рынка вооружений, продолжал академик, рынок заполнят другие: «Нельзя быть в белых перчатках»[542].

На сентябрьском совещании высшее руководство ВПК пыталось убедить Горбачева, что западные инвесторы не могут заменить бюджетные ассигнования. Западные рынки оставались закрытыми для продукции советских военных предприятий и лабораторий. Докладчики один за другим просили Горбачева отменить бюджетные ограничения на НИОКР и другие связанные с вооружением программы. Более того, отрасли нуждались в четких долговременных перспективах. Горбачев, однако, завершил встречу пожеланием к руководителям ВПК самим искать пути выхода из сложившейся ситуации. Многие из присутствующих покинули Кремль растерянными и разочарованными.

12 ноября 1990 года американская делегация посетила Ленинград и Москву, чтобы встретиться с руководителями предприятий ВПК. Встреча была организована ИМЭМО, ведущим аналитическим центром Академии наук СССР, и неправительственным Советом по экономическим приоритетам (СЕР) со стороны Соединенных Штатов. В американской делегации не было крупных фигур из оружейных корпораций, группа состояла большей частью из университетских экономистов, политологов и нескольких представителей деловых кругов. Самыми представительными фигурами были губернатор штата Огайо Ричард Селеста и бывший директор ЦРУ Уильям Колби. Напротив, советская делегация была представлена людьми высокого ранга: Александр Яковлев, Велихов, Бакланов и несколько директоров и руководителей предприятий ВПК. Экономисты Шаталин и Яременко тоже присутствовали. Бакланов изображал радушного хозяина и сказал американцам: «Мы готовы допустить ваших специалистов ознакомиться с нашей военной промышленностью»[543].

Советская принимающая сторона показала американцам свои самые передовые и совершенно секретные объекты ВПК. В Ленинграде им устроили экскурсию на предприятие Ленинградского оптико-механического объединения (ЛОМО), крупнейшее по производству оптики для военной и гражданской экономики. Эта компания впечатлила американских гостей настолько, что они в своих отчетах включили ее в «высшую лигу, в которую входили еще только пять компаний в мире, включая Bausch&Lomb. В Москве американцы посетили «Алмаз», гигантский комплекс, где работали 73 тысячи рабочих и 7 тысяч инженеров и который создавал передовые системы ПВО. Его директор, академик Борис Бункин, хотел специализироваться в производстве радио- и телевизионных приборов, магнитофонов и другой потребительской электроники. Также американцы побывали на машиностроительном предприятии «Энергия», которое производило ракеты «Протон», выводившие на орбиту космические спутники. Его директор жаждал производить экологическое и роботизированное оборудование для очистки от радиоактиного заражения и лечения раковых заболеваний, очищения вод, а также лазеры и рентгеновские аппараты. Но пока, жаловался он, государственная программа конверсии вынуждает их делать велосипеды, санки и сковородки[544].

Советские директора отличались поразительной открытостью в общении с американскими гостями. Они признавались, что у них совсем нет опыта международной торговли, создания совместных предприятий и маркетинга. Но они горячо желали все это делать, добывать кредиты и зарабатывать в твердой валюте. Они обращались к американцам за советом. Директор ЛОМО сетовал, что политика Горбачева предоставила его предприятие самому себе. Без американской поддержки, по его словам, советская оборонная индустрия разрушится, а это «опасно, учитывая, что мы обладаем ядерным оружием»[545]. Американские профессора в делегации были крайне удивлены. Директора советских военных заводов были большими энтузиастами рыночных механизмов, чем они сами! Один из американских экономистов говорил представителям советской принимающей стороны, что только государство в состоянии компенсировать издержки во время перехода к рыночной экономике, помочь сделать разумный и выгодный выбор и уберечь военные предприятия от спекулянтов, мошенников и разного рода схем, извлечь прибыль из хаоса. Другой американский экономист заключил: «Поразительно, как много советских людей хотели бы пожертвовать гарантированной государственной работой ради шанса стать предпринимателями». В американском отчете после поездки был сделан вывод: «Некоторые люди считают директоров военных заводов в Советском Союзе врагами реформ», но это не так. Переговоры в Москве и Ленинграде «выявили, что многие директора военных заводов полагают, что могут выжить в условиях рыночной экономики»[546].

В мемуарах Велихов вспоминает, как устроил швейцарскому инвестиционному банкиру Брюсу Раппопорту встречу с Горбачевым. Он был тот самый «Раппопорт», который упоминался на встрече в сентябре 1990 года. Горбачев, как обычно, завел речь о великом потенциале СССР и ее блестящем будущем. Раппопорт слушал со все возрастающим нетерпением, а потом прервал его: «Господин президент, можно я вам еврейскую историю расскажу?» Горбачев слегка оторопел, но согласился. «У еврея умерла жена. Когда ее похоронили и все разошлись, к скорбящему мужу подошел раввин и стал его успокаивать: ну, пройдет год, два — утешишься… «Год, два, — говорит еврей. — А что я буду делать сегодня ночью?»[547] Последняя фраза относилась к бедственному положению овдовевшего ВПК и отражало природу горбачевских реформ. Сильнейшая отрасль советской экономики и ее руководители приветствовали реформы и переход к рынку, но им было необходимо время, знания и опыт, а также государственная поддержка, чтобы выжить при переходе к глобальному рынку. Горбачев обещал светлое будущее, но оставил комплекс на произвол судьбы.

КУДА ТРОНЕТСЯ ЛЕВИАФАН?

На протяжении всей осени 1990 года Горбачев продолжал разбираться с Союзным договором, который его консультанты составляли, начиная с июня. Его целью было создание сильной федерации, в которой Президент избирается прямым национальным голосованием. Облеченный властью кабинет министров должен был состоять из глав республик. Президент оставался бы единственным гарантом конституционного порядка, ответственным за охрану границ, управление экономикой, оборону и международную политику, определение финансово-кредитной системы, формирование текущего бюджета и разрешение споров между республиками. Президентский центр оставлял за собой контроль за всем военно-промышленным комплексом и другими «всесоюзными» отраслями на территории Российской Федерации и других республик[548].

11 ноября Горбачев встретился с Ельциным, но российский бунтарь отверг схему Горбачева и заново озвучил собственные требования[549]. На следующий день после двухнедельного перерыва на каникулы был вновь созван Верховный Совет СССР. В настроениях депутатов отражалось недовольство их избирателей. По опросам общественного мнения самым частым ответом на вопрос, кому принадлежит верховная власть в стране, был: «Никому». Главным источником возмущений оставался продовольственный кризис. Даже депутаты теперь получали продовольственные пайки — две упаковки крупы, курицу, пачку сахара, 250-граммовый кусок масла и коробку конфет[550].

Особенно шумно выступала в парламенте группа «Союз», которая считала Горбачева и его правительство виновными в экономическом кризисе, национальном сепаратизме и расколе в отношениях с Западной Европой. Эта группа была создана в феврале 1990 года из коммунистов-имперцев и представителей русских меньшинств в союзных республиках. Рупором ее являлся полковник Виктор Алкснис, депутат, избранный военными и русскоговорящими жителями Латвии. Внук сталинского маршала, расстрелянного во время сталинских чисток, Алкснис был ярым советским патриотом. Его способом выхода из кризиса было введение военного положения, роспуск парламента и арест бунтовщиков — «Ландсбергиса, Ельцина и всех, кого потребуется». Его кумиром был генерал Ярузельский, чьи действия в 1980-х «привели к мирному переходу к реформам» в Польше. Он потребовал от Горбачева доклада, обращенного к народу[551].

16 ноября президент произнес наспех составленную речь, состоявшую из набора банальностей и перечисления достижений перестройки. По свидетельству биографа Горбачева, это был «сокрушительный провал». Алкснис стал грозить Горбачеву, что у того остался всего месяц, чтобы скорректировать свой курс, в противном случае съезд лишит его президентских полномочий[552]. В тот же день Горбачев подвергся нападкам и со стороны Политбюро. Шенин, Бакланов, Полозков и главы московской и ленинградской партийных организаций требовали немедленного введения президентского правления и чистки СМИ от либералов[553]. Горбачев признавался Шахназарову, что для него последней каплей стало обращение к нему депутата Верховного Совета, пожилой женщины: «Мы молимся за вас, но дело дошло до последней черты. Соберитесь с духом, родите нужное решение!»[554]

Президент СССР работал всю ночь, составляя другое обращение к советскому парламенту, на сей раз сжатое и состоящее из восьми пунктов. Он больше ни с кем не советовался — ни со своими помощниками, ни с Рыжковым. На следующее утро Горбачев объявил депутатам, что распускает Президентский Совет и создает новую правительственную структуру — Кабинет министров, подчиненный президенту, и Совет безопасности, состоящий из «силовых» министерств. Эта речь ослабила напряжение. Фракция «Союз» и даже сторонники радикальных экономических реформ аплодировали лидеру, который, казалось, наконец решился на выход из кризиса[555].

Горбачев обдумывал и другую тему — партнерские отношения с Западом. Верховный Совет в припадке популизма мог похоронить ратификацию соглашений, о которых Горбачев и Шеварднадзе ранее договорились[556]. Снова обретя уверенность в своих силах, 18 ноября Горбачев прибыл в Италию получать престижную премию Фьюджи, а потом поехал в Париж, чтобы принять участие в Конференции по европейской безопасности и сотрудничеству и поставить подпись под «Парижской хартией новой Европы» и ДОВСЕ. Он был главной фигурой на конференции, Буш, Миттеран, Коль, Тэтчер и другие западные лидеры уступали ему первенство.

Если бы Горбачев хотел найти у западных партнеров понимание силовых мер подавления сепаратизма Ельцина, эта встреча была бы для него идеальным моментом. Американский президент остро нуждался в советской поддержке резолюции Совета Безопасности ООН, одобряющей ввод войск НАТО в Ирак. Буш прямо сказал, что поддержит шаги Горбачева по восстановлению конституционного порядка: «Мы понимаем, чего вы хотите достичь: сохранить порядок и единство, необходимые для республик». Буш открыто отвергал притязания Ельцина. Единственным исключением, добавил он, было использование военной силы против прибалтийских республик — по этому вопросу американское общественное мнение не позволило бы ему поддержать Горбачева[557].

Но Горбачев занял оборонительную позицию. Возможно, он опасался, что администрация Буша будет действовать против Ирака в одностороннем порядке, без участия СССР, и Горбачев утратит ключевого союзника, поддерживающего план интеграции в новую Европу. Встретившись с Бушем один на один, Горбачев обратился к идее «Нового курса», чтобы объяснить ему собственное затруднительное положение. Подобно Франклину Рузвельту он должен был развеять страхи сограждан перед наступлением хаоса и насилия. Следовательно, «в какой-то степени, нам иногда придется прибегать к методам, напоминающим крутые административные меры, с тем чтобы не дать идущим процессам превратиться в хаос». В то же время новый Союзный договор, объяснил он Бушу, — это единственный способ преодолеть кризис[558].

Черняев поражался феномену «двух Горбачевых»: один был фигурой мирового масштаба с поразительным видением, а другой — политиком, связанным внутри страны по рукам и ногам, «без пороха», ходящим по кругу и не способным пустить в ход свою огромную исполнительную власть[559]. По возвращении в Москву Горбачев сказал Шахназарову, что всегда будет править лишь в соответствии с законом и демократизмом: «Я ни за что не встану на путь применения силовых методов, к которым многие меня сейчас подталкивают. Это был бы конец всему». «К диктатуре, авторитаризму, — заключил он, — меня никто не принудит. Я лучше уйду в отставку… Это для меня не просто слова, а твердое убеждение, жизненный принцип»[560]. Тем не менее Горбачев решил не ездить на Запад в течение некоторого времени. Он даже отменил свой визит в Осло на вручение Нобелевской премии 10 декабря. От его имени премию получил высокопоставленный советский дипломат[561].

Пока Горбачев был занят строительством «общего европейского дома», Ельцин и Бурбулис работали над созданием альянса Российской Федерации с другими республиками в пику Кремлю. 19 ноября российский лидер прибыл в Киев, чтобы подписать договор об обоюдном признании и сотрудничестве между РФ и Украинской ССР. Это был краеугольный камень стратегии, которую отстаивал Ельцин, — строить новый Союз «снизу», на базе «горизонтальных» экономических и политических связей между тремя славянскими республиками и Казахстаном. Горбачев знал о целях Ельцина, но не мешал ему.

Украинская республика все еще находилась под строгим контролем партийной номенклатуры, и призывы к обретению независимости исходили только из Западной Украины и некоторых членов Руха[562]. 18 ноября Ельцин выступил с речью в Украинском Верховном Совете. В ней он заявил украинцам, что после трехсот с лишним лет поглощения Украины Российской империей и «тоталитарного режима» Москвы Украина теперь вольна выбирать свой собственный путь. Этой речью Ельцин заявил себя союзником националистов из Руха. На следующий день он подписал с главой украинского Верховного Совета Леонидом Кравчуком заранее подготовленный текст договора и совместную декларацию. Перед собравшимися журналистами Ельцин обвинил Горбачева в концентрации в своих руках «абсолютной» власти. Россия, — провозгласил он, — не подпишет Союзный договор; это план, навязанный «тоталитарным» центром. Вместо этого нужно создать Содружество независимых государств, включающее РФ, Украину и другие республики[563].

По воспоминаниям Бурбулиса, во время поездки в Киев Ельцин находился под сильным впечатлением от брошюры Солженицына «Как нам обустроить Россию?» Солженицын считал русских, украинцев и белорусов единой нацией, разделенной геополитическими бедствиями и иностранными завоеваниями. Он обращался к украинцам: «Братья! Не надо этого жестокого раздела! — это помрачение коммунистических лет. Мы вместе перестрадали советское время, вместе попали в этот котлован — вместе и выберемся»[564]. Ельцин использовал схожую риторику. В то же время российский лидер не оставлял сомнений, что путь к такому объединению нужно мостить после тотального разрушения старого государства и полного признания украинского национального суверенитета.

Не все в окружении Ельцина были с этим согласны. Владимир Лукин, ведущий эксперт по международной политике в российском парламенте, утверждал, что «РСФСР, искусственно созданная большевиками федерация, никак не может быть отождествлена с Россией ни в историческом, ни в этническом плане». Советский Союз, напротив, «безусловно, являлся и является на сегодняшний день правопреемником Российской монархии и Российской республики (1917 г.), и семьдесят три года именно он представлял интересы России во внешней политике». Если политические элиты, контролирующие РСФСР, «возьмут курс на создание независимого государства, — предостерегал Лукин, — «нас ожидает длительная ползучая этно-гражданская война». Лукин был убежден, что вместо разрушения прежнего союзного государства российские власти должны помочь Горбачеву восстановить его. Поддержание украинского суверенитета для Лукина и его сторонников определенно было не в интересах России[565].

Ельцин, однако, был впечатлен другим аргументом Солженицына — что русские истощили свои силы, будучи человеческой глиной для «тоталитарной империи». Обращаясь к Верховному Совету Украины, Ельцин говорил, что Россия «не претендует на какую-то особую роль» и «не стремится стать центром какой-то новой империи». Он отказывался даже поднимать вопрос о «русских территориях» в пределах Украины. Отдельно остановился на вопросе Крыма. Он и его советники пришли к выводу, что нужно «предоставить право народам Крыма самим определять свое будущее путем референдума. Нам вмешиваться не следует». Будучи в Киеве, Ельцин подтвердил, что проблема Крыма является «внутренним делом народов Крыма и парламента Украины»[566].

Верховный Совет ратифицировал договор почти сразу, украинские националисты приветствовали точку зрения Ельцина. Спустя несколько месяцев Кравчук сообщил британскому послу в СССР Родрику Брейтвейту, что поддерживает идею Ельцина оставить под контролем Украины все местные налоги, капитальные активы и природные ресурсы. Тем не менее его продолжало беспокоить потенциальное неравноправие в российско-украинских отношениях, потому что Российская Федерация слишком велика. По этой причине, объяснял Кравчук, в интересах Украины скорее не альянс с Россией, а сохранение ослабленного Союза[567]. В этом и состоял парадокс: российское руководство в Москве подталкивало Украину к независимости и двухсторонним отношениям, к которым украинские власти на самом деле не очень-то стремились.

В российском парламенте российско-украинский договор вызвал у многих оторопь. В его шестом параграфе говорилось, что высокие договаривающиеся стороны «признают и уважают территориальную целостность и неприкосновенность УССР и РСФСР в ныне существующих в рамках СССР границах»[568]. Чтобы ратифицировать договор, потребовались время и усилия. Но Лукин и другие парламентарии, участвовавшие в украинско-российской встрече, завизировали официальную копию договора и поддержали его ратификацию. Они истолковали шестой параграф как признание украинской территории на время существования СССР. Никто не мог представить, что подобная формулировка окажется предметом ожесточенных споров и даст повод для войны всего год спустя.

ПОДБОР КАДРОВ

В конце ноября 1990 года Горбачев полностью растратил политический капитал, который дали его «президентство» и чрезвычайные полномочия. Все его советники считали, что он выдохся и потерял точку опоры[569]. Самым разумным шагом для него было выбрать вице-президента в качестве своего будущего преемника, нового энергичного лидера. Подходящей кандидатурой был Нурсултан Назарбаев, руководитель партии и президент Казахстана. Казах был умным, рассудительным и осторожным[570]. Но Горбачев предпочел ему Геннадия Янаева, который, как и он сам, был крестьянского происхождения и сделал карьеру в комсомоле. При Брежневе Янаев возглавлял Комитет молодежных организаций СССР, а позже Союз Советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами. Обе должности предполагали поездки за границу и вечеринки с участием иностранных гостей. Янаев никогда не участвовал в разработке реформ и был, мягко говоря, странным выбором.

Другие кадровые решения Горбачева послали тревожный сигнал — он выбирал людей, способных применить силу. Назначил Бориса Пуго вместо Бакатина главой Министерства внутренних дел. Отец Пуго, по происхождению латыш, служил в НКВД во время Большого террора и помогал после 1945 года сломить сопротивление Советской власти в Латвии. Борис Пуго возглавлял латышский КГБ при Брежневе. Его заместителем Горбачев назначил генерала Бориса Громова, российского военного, который вывел последнюю колонну советских танков из Афганистана в 1989-м.

Единственным исключением из мельчающего горбачевского окружения казался министр финансов Валентин Павлов, 53-летний образованный и энергичный человек. Павлов считал себя «чисто финансовым специалистом» — в отличие от демагогов и карьеристов из партийного и комсомольского аппарата. Он был одним из немногих, кто понимал, как функционирует советская денежно-кредитная система и каковы реальные причины кризиса[571]. Павлов был против программы «500 дней», считая ее катастрофической для советской экономики. Он твердо верил в переход к рыночной экономике под авторитарным контролем государства, как это происходило в Сингапуре, Южной Корее, Тайване, и под контролем партии в Китае. Павлов поддерживал идею вступления СССР в МВФ и Всемирный банк, но считал, что это не решит проблему с иностранным капиталом — от государства потребуется специальный комплекс мер для привлечения инвестиций. 6 декабря 1990 года Павлов, глава Госплана Маслюков и главы комитетов Верховного Совета представили на рассмотрение Горбачева «Соглашение о мерах по стабилизации социально-экономической ситуации в стране». Павлов разработал новую подробную налоговую систему взаимодействия между федеральным государством и республиками для пополнения государственного бюджета. В этих целях он предложил ввести 20-процентный обязательный налог на всех госпредприятиях — деньги должны были пойти в федеральный стабилизационный фонд. Это стало новой точкой отсчета для переговоров с Ельциным. В документе было прописано, что если президент распорядится о чрезмерных уступках в пользу республик, особенно Российской Федерации, то он «фактически ликвидирует экономическую базу для существования СССР как федерального государства»[572].

Пятый чрезвычайный и полномочный Съезд народных депутатов открылся в Кремле 17 декабря 1990 года. Он сильно отличался от предыдущих. Теперь большинство демократически настроенных депутатов отождествляли себя со «своими» республиками. Самая большая фракция представляла Российскую Федерацию, включая скептически настроенного и уверенного в себе Ельцина, Бурбулиса и радикалов из «Демократической России». Назарбаев возглавлял блок народных депутатов из Средней Азии, требовавших от центра большей автономии и больших субсидий. Прибалтийские депутаты бойкотировали съезд, как и представители Грузии, Армении, Азербайджана и Молдовы. Многие места на съезде пустовали — это были места депутатов из интеллигенции, находившихся в лекционных поездках и многомесячных научных командировках по приглашению западных фондов и университетов[573]. Большинство депутатов не скрывали, что Горбачев потерял свой авторитет, и голосовали против его предложений. Британский посол Родрик Брейтвейт, внимательно наблюдавший за съездом, отметил, что тем не менее «никто понятия не имел, кем заменить Горбачева в случае его ухода»[574].

Лукьянов председательствовал на съезде и казался подлинным хозяином собрания, контролирующим ситуацию. Неожиданно он предоставил слово по процедурному вопросу депутату из Чечни Сажи Умалатовой, убежденной ленинистке и яростной советской патриотке. Умалатова поставила вопрос о вотуме недоверия Президенту СССР. По ее словам, Горбачев своей политикой «стравил народы» и разрушил страну. Она обратилась непосредственно к Горбачеву: «Любить власть мало. Извините меня, но надо уметь ей пользоваться во имя и на благо народа»[575]. Лукьянов поставил предложение Умалатовой на голосование, добавив, что съезд не может сместить с должности Президента, пока тот действует конституционно. Всего 1288 депутатов проголосовали против смещения. Однако более 400 человек высказались за отставку Горбачева. Что мог означать этот эпизод? Умалатова настаивала, что ее речь была продиктована искренним порывом. После того как предложение провалилось, она выбежала в туалет и истерически разрыдалась[576].

На Горбачева сыпались все новые удары. Один последовал от Рыжкова. Премьер-министр взял слово, чтобы объяснить, почему перестройка привела к провалу. Он обвинял враждебные силы, которые свернули осуществление программы «подлинного социализма с человеческим лицом». Сразу после своей речи Рыжков пережил сердечный приступ и, казалось, ушел из политики. Наконец у Горбачева были развязаны руки: он мог сформировать новое правительство и выбрать нового премьера. Им стал Павлов[577]. Но самый большой удар в спину Горбачеву нанес Шеварднадзе. В душе этого эмоционального и амбициозного человека боролись гордость, честь и лояльность, ревность и разочарование. Шеварднадзе внушил себе, что советский лидер сделал его козлом отпущения и готовит его соперника Примакова для роли нового руководителя советской дипломатии. Он также был убежден, что советскую «империю» ждет неизбежный крах и вместо Москвы ему нужно будет присягнуть Грузии[578]. Утром 20 декабря Шеварднадзе объявил двум своим помощникам, Тарасенко и Степанову, о своем решении уйти в отставку. Он не поставил об этом в известность Горбачева, опасаясь его «обычных трюков». Через несколько часов Шеварднадзе вышел на трибуну съезда. Он начал говорить спокойно, а потом поднял вопрос о посягательствах на его личное достоинство, и эмоции полились через край: «Товарищи демократы, вы разбежались, реформаторы ушли в кусты. Наступает диктатура! Заявляю со всей ответственностью. Никто не знает, какая это будет диктатура, и кто придет, что за диктатор, и какие будут порядки… Я ухожу в отставку. Пусть это будет — не реагируйте и не ругайте меня — пусть это будет моим вкладом, если хотите, протестом моим против наступления диктатуры». Он завершил выступление фразой, что «диктатура не пройдет, будущее за демократией и свободой». После этого он покинул зал, оставив публику в недоумении. Западные наблюдатели и журналисты ринулись к телексам и телефонам сообщить сенсационную новость. Алкснис и его соратники торжествовали. Демократически настроенные депутаты были в великом смятении и наперебой просили Шеварднадзе пересмотреть свое решение[579].

Горбачев сидел с невозмутимым видом, ничего не комментируя. Когда на следующий день он наконец взял слово, то сказал, что собирался назначить Шеварднадзе на должность вице-президента и воспринял его неожиданную отставку как личную обиду. Шеварднадзе, который слушал выступление Горбачева по телевизору в своем кабинете в Министерстве иностранных дел, закрыл лицо ладонью, побагровев от гнева, — Горбачев снова кривил душой. На следующее утро Горбачев пригласил Шеварднадзе в свой кабинет в Кремле — он был там вместе с Раисой, и они оба пытались отговорить Шеварднадзе от отставки. «Если уйдешь ты, — сказал Горбачев, — уйду и я». Вернувшись к себе в министерство, Шеварднадзе сообщил своим помощникам, что Горбачев отказывается признавать очевидное: он загнан в угол, с одной стороны на него давят сепаратисты, которые хотят разрушить Союз, с другой — сторонники жесткой линии, которые хотят ввести чрезвычайные меры, чтобы предотвратить крах. У него «нет другого выхода, он будет вынужден действовать жестко. И тогда все наше дело лишится смысла»[580].

Растерянность после ухода Шеварднадзе усугубилась два дня спустя, когда на съезде с докладом выступил Крючков. Шеф КГБ, как и прежде, высказывался об иностранном вмешательстве в советские дела. По его словам, Запад готов воспользоваться преимуществами открытия советской экономики. Оно способствовало «утечке мозгов» квалифицированных ученых и технических работников из советских предприятий. Он также говорил, продолжая линию Андропова 1983 года, о валютной войне, якобы развязанной Западом против Советского Союза: «Только в одном швейцарском банке хранятся 12 миллиардов рублей, которые в один момент могут быть выпущены на советский рынок и спровоцировать тяжелую инфляцию». Многие действия «наших иностранных партнеров, — подытожил он, — напоминают экономический саботаж»[581].

Когда Горбачев выдвинул Янаева на должность вице-президента, съезд отклонил его кандидатуру. Непонятно, кто чувствовал себя униженным больше — Горбачев или депутаты, которые считали Янаева бесполезным шутом. Во время перерыва группа представителей интеллигенции пыталась переубедить президента. Янаев, говорили они, неподходящая кандидатура для реформ. Горбачев ответил: «А какими фактами вы располагаете?»[582] При повторном голосовании Янаев с небольшим перевесом прошел. Черняев записал в дневнике: «Съезд превращается в толпу… Скорей бы разогнать эту институцию». Ближайший помощник Горбачева решил на время отложить свое решение уйти в отставку. Ему стало жаль Горбачева[583].

Главным вопросом, который съезд не смог не то что согласовать, но даже обстоятельно обсудить, был Союзный договор. После года проволочек Горбачев наконец обратился к этой ключевой проблеме. Многим казалось, что слишком поздно. Но Горбачев вынул из шляпы еще одного кролика. В своем обращении он предложил провести общенародный референдум по вопросу, нужно ли реформировать Союз. Съезд проголосовал «за», предоставив руководству решать вопрос о сроках. Для Советского Союза год закончился целым рядом разногласий между различными частями распадающегося государства. Западные дипломаты и журналисты, получавшие предупреждения от своих либеральных друзей в Москве, были почти уверены, что крови не миновать и что армия скоро применит силу. Приведет ли этот кризис к рождению нового содружества? Или результатом будет только растущий хаос и кровопролитие? Никто не знал ответа на этот вопрос. Но мало кто мог тогда себе представить, что Советскому Союзу не суждено пережить 1991 год.

Часть II

Упадок и крушение

1991

Глава 7

Противостояние

Но что, кроме жестокого поражения, может ждать того человека, который желает и в то же время не желает?

Томас Карлейль о Людовике XVI в 1789 году[584]

Ельцин и Горбачев не помирятся, пока не встретятся в тюрьме.

Советская шутка

КРОВЬ В ПРИБАЛТИКЕ

Утром 20 декабря 1990 года Кондолизу Райс разбудил звонок из оперативного штаба (Ситуационной комнаты) Белого дома. Райс входила в состав небольшой особой группы при Совете национальной безопасности при президенте, где обсуждалось будущее Горбачева и СССР. Брент Скоукрофт создал эту группу осенью 1989-го, считая, что «или Горбачев остановит это (перестройку), или кто-то остановит его». Возглавлял группу Роберт Гейтс, ветеран разведки и бывший заместитель директора ЦРУ. Самым чрезвычайным сценарием в повестке группы был кровавый коллапс Советского Союза. Совет рассматривал и другие ситуации: если советское ядерное оружие попадет не в те руки; если правительство США узнает о планах свержения Горбачева; если советские войска в Германии откажутся возвращаться домой. Райс позвонили, чтобы она объяснила значение отставки Шеварднадзе. «Это было ужасно, — вспоминала она. — Новость застигла меня врасплох. Я была очень обеспокоена». Райс позвонила Скоукрофту и сказала ему, что в СССР готовится что-то «ужасное»[585].

За два дня до отставки Шеварднадзе Райс и эксперты из ЦРУ сошлись во мнении, что в Советском Союзе происходит «постепенное закручивание гаек». Разногласия между правительством Горбачева и республиками были «чреваты обострением в ближайшие недели». Что должно предпринять правительство США? Прежде Белый дом не был склонен идти на контакты с республиками. Но что если сепаратистски настроенные республиканские лидеры потребуют от США их признания в ООН или других международных организациях? Речь шла не только о Прибалтике, но и о Российской Федерации и Украине[586].

Буш, Скоукрофт и Бейкер искренне не понимали, почему русские так сильно поддерживают Ельцина. Гейтс, аналитик ЦРУ Фриц Эрмарт и американский посол в Москве Джек Мэтлок пытались объяснить, что у Ельцина появился реальный шанс стать будущим президентом России[587]. В 1950-е годы Скоукрофт учился в Высшей военной академии США в Вест-Пойнте, где среди прочего занимался русской и советской историей. Оттуда он вынес убеждение, что Россия в силу исторической уязвимости, географии и экономической отсталости была обречена на централизацию, мобилизацию ресурсов и авторитарное правление. Появление на советской политической сцене Ельцина и российских интеллектуалов, призывающих к демократии, соблюдению прав человека и ликвидации Союза, не укладывалось в эту схему. Скоукрофт писал Бушу: «Абсурдность ситуации в Советском Союзе, видимо, лучше всего описать так: Россия — которая когда-то считалась синонимом СССР — хочет под руководством Ельцина стать независимой от Кремля». Скоукрофт считал Ельцина порождением того хаоса, который наступил из-за странностей горбачевского правления, «честолюбивым оппортунистом первого сорта, демократическая репутация которого в лучшем случае вызывает подозрения». Бейкер был согласен с этой оценкой. Шеварднадзе говорил ему, что Ельцин — демагог и в потенциале опасный националист[588].

Райс провела 20 декабря в оперативном штабе Белого дома, читая приходящие туда телексы и периодически информируя руководство. Никто не знал, чего ожидать. «Для нас это был черный день», — вспоминал Бейкер[589]. Однако ни на следующий день, ни днем позже ничего не случилось. А через неделю советский посол в Вашингтоне Александр Бессмертных прибыл в Белый дом с письмом Горбачева президенту Бушу. Советский лидер объяснял, что отставка Шеварднадзе была следствием его нервного срыва. «Вы можете быть абсолютно уверены, — говорилось в письме далее, — в том, что наш политический курс останется неизменным как по сути, так и по форме… Это касается европейского процесса. Это касается контроля над вооружениями и всех вопросов безопасности. Это касается Персидского залива». Горбачев хотел, чтобы Буш подтвердил дату следующей встречи на высшем уровне в Москве, запланированной на 11–13 февраля 1991-го. Бессмертных вскоре должен был стать следующим Министром иностранных дел. Эти новости вернули американскому руководству уверенность в будущем. В администрации называли Бессмертных «Сашей» и не сомневались в его приверженности курсу Шеварднадзе на советско-американское сотрудничество[590].

Лидер парламента Литвы и сторонник немедленной независимости Витаутас Ландсбергис одним из первых осознал глубину российского раскола и связанных с этим возможностей. Он вдруг увидел, что Советский Союз может быть взорван изнутри[591]. Выход Литвы из Союза мог стать запалом для такого взрыва. Запал, однако, сработал неожиданно для всех в начале января 1991 года. Литовское правительство, состоящее из умеренных националистов, было вынуждено поднять цены на основные продовольственные товары. Разъяренные толпы, большей частью русскоговорящие, вышли на улицы и даже пытались штурмовать литовский парламент. Правительство Казимиры Прунскене ушло в отставку. В ситуации политического вакуума литовские коммунисты и лидеры русского меньшинства решили призвать Советскую армию для введения «президентского правления» в Литве. Два лагеря были готовы к столкновению. 10 января маршал Язов приказал генералу Варенникову вернуться в Вильнюс. Крючков велел полковнику КГБ Михаилу Головатову вылететь туда же с группой «Альфа» — элитным спецназом КГБ, рассчитанным на операции особой важности. На следующий день литовские коммунисты объявили о создании «комитета национального спасения» и обратились к советским военным за поддержкой[592].

Командир «Альфы» впоследствии утверждал, что вначале начальство приказало ему взять контроль над литовским телецентром и обеспечить трансляцию призыва комитета национального спасения к президентскому правлению. Миссия в целом заключалась в том, чтобы «провести все мероприятия, которые дали бы существующему руководству Литовской ССР возможность ввести президентское правление». Но потом последовал другой приказ: «освободить» телецентр и телебашню, чтобы заблокировать передачи, которые дискредитируют СССР. Это уже было какой-то бессмыслицей, которую Головатов позднее назвал «предательским отношением руководства страны». Он имел в виду не только Горбачева, но и своих начальников из КГБ. «Альфа» действовала в связке с военными и ОМОНом, подчиненным МВД. Вечером Псковская дивизия ВДВ, окруженная враждебно настроенной толпой, при поддержке танков и БТР совершила попытку захвата телебашни. В этой стычке погибли 14 литовцев. В телецентре погиб один из офицеров «Альфы» — почти наверняка под огнем собственного подразделения[593].

Вопрос о причастности Горбачева возник сразу и больше не сходил с повестки дня. Многие граждане Литвы считали советского лидера ответственным за кровопролитие. Если все было так, то чего он хотел этим добиться? В это время Соединенные Штаты и их союзники готовились начать войну в Заливе. Если целью Москвы было подавить движение за независимость прибалтийских стран, момент был самый подходящий. Те, кто обвинял Горбачева, не допускали мысли, что местные силовики могли действовать самостоятельно, и не принимали во внимание неразбериху во время ночной стычки. Лишь немногие в Литве, включая бывшего премьер-министра Казимиру Прунскене, заявляли, что Горбачев в полной мере не контролировал военных в тот момент[594].

Олег Шенин в секретариате ЦК КПСС откровенно продвигал введение президентского правления в Литве и впоследствии обвинял Горбачева в том, что тот «подвел людей». Советский лидер отказался подписать подготовленные документы, которые признавали правомочным «комитет национального спасения». Позже Крючков утверждал, что Горбачев дал указания ему, Язову и Борису Пуго быть готовыми применить силу, но потом передумал. Узнавший о смертях в Вильнюсе Черняев придерживался такого же мнения. Шеварднадзе считал, что своей нерешительностью советский лидер внес свою лепту в то, что произошло[595]. Впоследствии Шеварднадзе говорил помощникам о «секретном совещании» в конце октября 1990-го, когда Горбачев в ответ на отчаянные призывы партийных руководителей Литвы защитить их от националистов не исключал применения силы. 3 января 1991 года Горбачев наедине встречался с Шеварднадзе в Кремле и в последний раз просил его вернуться в состав правительства после отставки. Советский лидер выглядел угнетенным, «на пределе». «Я тоже готов уйти, — неожиданно сказал он. — Поверь, я даже тебе завидую». Возможно, это было связано с тем, что его вынуждали применить силу в Прибалтике[596].

В своих мемуарах Горбачев утверждал, что уполномочил Крючкова, Язова и Пуго действовать «только в том случае, если ситуация в Вильнюсе выйдет из-под контроля и начнутся прямые столкновения между сторонниками “Саюдиса” и коммунистами». Если бы дело обернулось так, как опасался советский лидер, советские войска могли в ответ на местное сопротивление открыть огонь на поражение, как они сделали в Баку в январе 1990 года. Руководители «Саюдиса» опасались такого развития событий и призывали своих сторонников придерживаться ненасильственных методов. 11 января 1991 года, за день до военного штурма в Вильнюсе, Горбачев позвонил Бушу по секретной связи и сообщил, что он сделает все для мирного разрешения конфликта с литовским правительством. «Тут от меня требуют, чтобы я ввел президентское правление, — сказал Горбачев Бушу. — Вы знаете, каких методов я придерживаюсь в подобных ситуациях. Таких же, как и вы. Я сделаю все возможное… чтобы достичь политического урегулирования». Горбачев также добавил, что в Литве не все «находится у нас под контролем»[597].

Советский руководитель оказался в худшей из возможных ситуаций. Он нарушил обещание, данное Бушу. Ландсбергис и националисты «Саюдиса» привлекали внимание и сочувствие всего мира. Казалось, западные СМИ забыли, как еще недавно они восхваляли Горбачева. Журналисты отряхнули пыль со старых клише холодной войны — Литву сравнивали с Венгрией 1956-го и Чехословакией 1968-го. На заднем плане замаячили образы китайских танков на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. Перестройке Горбачева был объявлен «капут». Его неуверенность в решении конституционных вопросов превратилась под журналистскими перьями в часть зловещего плана. Либеральный обозреватель «Вашингтон Пост» сокрушался о том, как Горбачев «мог опорочить свою Нобелевскую премию, лишиться уважения и доверия Запада, направив танки против безоружных людей»[598]. Предводители «Демократической России» вывели десятки тысяч москвичей протестовать против насилия в Литве. Самый многочисленный митинг на Манежной площади вблизи Кремля собрал от ста до двухсот тысяч участников. Толпа скандировала: «Свободу Литве!», «Позор палачам!» Черняев записал то, что слышал по радио: «Горбачев величайший лжец нашего времени», «Горбачев и его клика», «Горбачев хуже, чем Гитлер». В интервью Би-би-си Галина Старовойтова говорила: «Горбачев превратился в диктатора. До сих пор он еще не допустил большого кровопролития. И все же он человек, который глубоко враждебен идее демократии»[599]. Редактор «Московских новостей» Егор Яковлев выпустил номер газеты в траурной рамке с заголовком: «Кровавое воскресенье!» «Аргументы и факты» опубликовали коллективный протест с подписями восьмидесяти знаменитостей и звезд экрана, сливок русской интеллектуальной, литературной и артистической элиты[600].

Этот поток критики не мог не ранить Горбачева. И все же советский лидер не прогнулся под жестоким давлением. Он даже продолжал защищать Язова, Крючкова и Пуго от обвинений в Верховном Совете СССР. Это в еще большей степени усугубило его вину в глазах депутатов и общественного мнения. Даже советники Горбачева чувствовали, что больше не могут с ним работать. Яковлев был так потрясен, что попал в больницу. Черняев продиктовал эмоциональное послание к Горбачеву, в котором заявлял о своей немедленной отставке. Его секретарша (и любимая женщина) напечатала письмо, но потом отказалась закончить работу и порвала его в клочья. Черняев, однако, позаботился о том, чтобы воспроизвести текст в дневнике для потомков[601].

Спустя неделю после кровопролития в Литве другая трагедия случилась в Риге: латышский ОМОН столкнулся с латышской вооруженной милицией. Погибло пятеро, включая оператора советского телевидения. Горбачев отказался взять ответственность за это на себя. Он обвинил в случившемся латышскую милицию и даже подозревал Анатолия Горбунова, главу Верховного Совета Латвии, в сговоре с мятежными сепаратистами. В конце концов, размышлял он, кто больше всего выиграл «от этой провокации»? Советский руководитель также обвинял «русских сепаратистов». Прибалтийские мятежники «могли действовать так только потому, что опирались на поддержку российского руководства», — напишет Горбачев в своих воспоминаниях. «Российские сепаратисты (не правда ли, странно звучит, но такова политическая реальность) всячески подталкивали прибалтов к отделению…»[602] Но через два дня после событий в Риге Горбачев выступил с заявлением, в котором дистанцировался от кровавых инцидентов, скорбел о жертвах и снова осуждал насилие против мирных граждан. Черняев прокомментировал это со смесью облегчения и сожаления: «М. С. в своем репертуаре — всегда опаздывать». Западные послы в Москве тоже испытали облегчение — они были убеждены, что Горбачев введет президентское правление в странах Балтии и применит силу[603].

Диктаторам и некоторым историкам знакомы последствия нерешительного применения силы — лучше вовсе не обращаться к силовым методам, чем сначала использовать их, а потом пойти на попятный. Случившееся в Прибалтике деморализовало советских консерваторов, а военные почувствовали себя преданными. Чрезвычайный партийный пленум в конце января 1991-го был проникнут этими настроениями. Все свелось к пересудам, ругани и выпуску пара — без намека на решительные действия[604]. Партийный секретариат, возглавляемый Ивашко, адресовал послание всем партийным организациям в армии, КГБ и милиции. «В новой ситуации, — говорилось в письме, — мы должны действовать исключительно политическими средствами»[605].

Накануне литовской трагедии Ельцин встречался в Москве с главой эстонского парламента Арнольдом Рюйтелем. Их связывали дружеские узы — Рюйтель публично выразил поддержку Ельцину в 1988 году, когда его вышвырнули из Политбюро и считали политическим прокаженным. Два лидера встретились, чтобы подписать договор о межгосударственных отношениях РСФСР и Эстонии. Наутро, узнав о кровопролитии в Вильнюсе, они полетели в Таллин вместе. Латышский лидер Горбунов приехал из Риги, чтобы присоединиться к ним и подписать с Ельциным аналогичный договор между РСФСР и Латвийской Республикой. Ландсбергис, остававшийся в Литве, присоединился к ним по телефону[606]. Ельцин и три прибалтийских руководителя выпустили совместное заявление, обращенное к ООН и «другим международным организациям» с осуждением «актов вооруженного насилия против самостоятельности Балтийских государств и их мирного населения». Российский лидер также призвал российских офицеров, сержантов и рядовых, которые проходили службу в Прибалтийских государствах, не быть инструментом в руках «реакционных сил». В то же время Ельцин адресовался к русским, проживающим в Прибалтике: их права будут защищены независимо от того, каким будет их будущее гражданство. Ни в одном из этих документов и обращений не упоминался Советский Союз и советская конституция. Поддержка Ельцина была крайне важна для прибалтов. Его советник Геннадий Бурбулис, сопровождавший Ельцина в поездке, считал, что это важная веха в создании новой России. Бурбулис вспоминал, что обращение в ООН было «первым публичным актом Российской Федерации, когда Россия выступала как бы полноправным субъектом международного права»[607].

Поездке Ельцина в Прибалтику предшествовали две недели обсуждения и подготовки в его окружении. 26 декабря 1990 года Ельцин встретился со своим консультативным советом. Разговор шел о «правом повороте» Горбачева к силовым решениям, к авторитаризму. Бурбулис, который вел совещание, настаивал, что союз России с прибалтами и другими республиками — единственная возможность противостоять сползанию страны обратно в тоталитаризм. Другие советники утверждали, что Российской Федерации нужно начать формировать «теневую» армию из отставных офицеров и ветеранов войн, привлечь пророссийски настроенную часть КГБ и милиции[608]. Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, возразил. Он говорил, что в КГБ и в армии после ухода из Восточной Европы поняли, что могут потерять все и, несмотря на всю нелюбовь к Горбачеву, вынуждены сплотиться вокруг союзного центра. Нужно обратиться к парламентам и призвать народы прибалтийских республик не играть с огнем. Арбатов утверждал, что в Прибалтике Ельцину лучше служить связующим звеном между литовскими националистами, русскоговорящим населением и советскими военными. «Россия должна думать не только о себе, — подытожил Арбатов, — а становиться соединяющим центром всей страны»[609].

Ельцин хотел стать лидером всех русских, невзирая на политические разногласия. Он даже обращался к русским эмигрантам за пределами Советского Союза с призывом к объединению[610]. В то же время он был резко против примирения с Горбачевым и был уверен, что КГБ на него охотится, даже пытается его устранить. Ельцин упорно следовал идее «перевернутой пирамиды», где три славянские республики и Казахстан должны объединиться против центрального руководства. Он говорил, что прибалтийские республики также присоединятся к союзу наряду с Молдавией и Грузией. Это был авантюрный, надуманный план, соперничающий с новым Союзным договором Горбачева[611].

Катастрофа Горбачева в Прибалтике, казалось, подкрепляла политическую интуицию Ельцина. Действия российского лидера, его союз с прибалтами против центра больше не выглядели безрассудными и сеющими рознь. Напротив, вся московская либерально мыслящая элита его поддерживала и восхищалась им. Ельцин решил полностью воспользоваться затруднительным положением Горбачева. 21 января он обратился к российскому парламенту с жестким анализом ситуации. Осудил «шестилетку» правления Горбачева, его колебания между демократией и авторитаризмом. Снова высказал свою любимую идею перевернутой пирамиды. Одним словом, руководитель самой крупной республики в СССР открыто призывал к мятежу против центра, и большинство образованных россиян его поддерживали[612].

7 февраля 1991 года Крючков отправил Горбачеву меморандум о политической обстановке в стране, окрашенный в самые мрачные тона. «Политика умиротворения агрессивного крыла «демократических движений, — гласил он, — позволяет псевдодемократам беспрепятственно реализовать свои замыслы по захвату власти». Подрывные элементы под предводительством Ельцина, доказывал шеф КГБ, перехватили инициативу у перестройки. Вместо реконструкции социализма они хотели разрушить социалистический строй. Крючков признавал, что после кровопролития в Прибалтике Горбачев утратил поддержку «научной и гуманитарной интеллигенции». И все же, — заключал он, — еще оставалась возможность для политического действия. Верховный Совет и Съезд Советов СССР не поддерживают Ельцина. Глава КГБ писал, что «нельзя исключать возможность образования в соответствующий момент временных структур в рамках осуществления чрезвычайных мер, предоставленных президенту Верховным Советом СССР»[613]. Крючков сформулировал эту мысль крайне осторожно, заимствуя бюрократические формулировки непосредственно из выступлений Горбачева.

НОВАЯ СИЛЬНАЯ РУКА

В окружении Горбачева появился новый человек действия — Валентин Павлов, заменивший Рыжкова на должности премьер-министра Советского правительства. Верховный Совет утвердил его назначение Горбачевым 14 января 1991 года. Мемуары Павлова, настоящее минное поле для историков, содержат множество искаженных фактов и вздорных утверждений. Автор разрывается между презрением к Горбачеву и желанием оправдать свои действия. И все-таки эта книга является ценным источником сведений о самом Павлове. В ней он подает себя профессионалом, которого не интересовали политические дрязги или международные дела Горбачева. Его сферой были экономика и финансы — область, которой ему поручил заниматься советский президент[614].

В воспоминаниях Павлов пишет о двух типах людей в советских элитах и российском правительстве, которые работали над разрушением Советского Союза. Одни, как Горбачев и Рыжков, разваливали государство и его экономику по неведению и исходя из своих краткосрочных интересов. Другие были убежденными могильщиками СССР — Ельцин, Попов, Собчак и многие члены «Демократической России». «Демороссам и стоявшим за ними силам нужны были великие потрясения», — подытожил Павлов. Это была почти цитата из речи премьер-министра Петра Столыпина в Государственной Думе в июне 1907-го, когда он заявил радикальным депутатам: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна великая Россия!» Столыпин действовал от имени слабого царя Николая II в стремлении провести консервативные реформы авторитарным путем ради спасения Российского государства. Павлов вспоминал: «Скажу откровенно и без всякой рисовки: став премьером, я все-таки рассчитывал, надеялся предотвратить распад великой державы. Государство еще существовало. И его можно было спасти, употребив законную власть, прежде всего в финансовой сфере»[615]. Черняев полагал, что Павлов способен заменить Горбачева: «Он умен и профессионален. Перед ним всякие парламентарии щенки. Он их презирает и с ходу бьет любой их аргумент. Он циник и в отличие от Рыжкова не держится за место. Ему наплевать, что они и вообще вся «эта общественность» о нем думают. Он будет делать так, как он себе представляет правильным[616].

Павлов верил в то, чем пренебрегали многие другие в советском руководстве, — что реальная власть зависит от контроля государства над денежной массой. Пока существовала налоговая и финансовая система, Советский Союз мог выжить[617]. Павлов уже осенью 1989 года понимал, что центральное правительство отдало контроль над деньгами безответственным политическим силам. Этот контроль нужно было вернуть. Когда российский парламент в июле 1990 года решил учредить Банк России, Павлов и Виктор Геращенко, глава Госбанка, пришли в ужас. Их беспокойство усилилось, когда Горбачев не захотел своей властью отменить российский декрет. Он даже упрекал Павлова и Геращенко за их «имперские амбиции»[618]. Павлов также выступал против программы «500 дней». В ней радикальные экономисты предлагали разрушить «супермонополию» Госбанка и заменить ее конфедерацией республиканских банков. С точки зрения Павлова, Советский Союз не мог копировать Федеральную резервную систему США. Госбанк существовал и при царе, и при большевиках. Подрывая его монополию, безграмотные политики и радикальные экономисты разрушали советскую финансовую систему и государство[619].

В конце 1990 года кошмары Павлова воплотились в реальность. 2 декабря российский парламент повысил статус Банка России и постановил, что под его контроль переходят все отделения Государственного банка СССР на территории РСФСР. Геращенко в Госбанке проигнорировал это постановление, но российские сепаратисты начали выдавать лицензии коммерческим банкам под российской юрисдикцией, что позволяло последним осуществлять функции кредитных и валютных учреждений. Это был скорый способ разрушить центральный контроль над финансовой системой[620]. Еще хуже было то, что руководители Российской Федерации настаивали на сборе налогов с государственных предприятий и кооперативов и переводе этих денег в бюджет республики, чтобы не платить центру. В декабре 1990-го Павлов предложил Ельцину схему раздела фискальных доходов между РСФСР и центральным бюджетом. Ельцин от сделки отказался[621].

Пока Горбачев пытался преодолеть негативные последствия прибалтийских событий и кризиса в Заливе, Павлов инициировал болезненные финансовые реформы, чтобы обуздать инфляцию. Он хотел утроить все регулируемые государством оптовые цены в безналичных расчетах между госпредприятиями, равно как и цены на основные потребительские товары. Популистское соперничество между Всесоюзным и Российским парламентом разрушило общие стандарты и сделало почти невозможными транзакции между госпредприятиями разных республик. Павлов знал, что фиксированные цены нужно заменить рыночными. Но он также верил в жесткий государственный контроль. Горбачев дал согласие на реформу цен, но отложил ее до начала апреля.

Другой реформой, которую Павлов инициировал в январе 1991, был 20-процентный налог на госпредприятия для создания федерального амортизационно-инвестиционного фонда. Это была существенная поправка к закону о госпредприятиях и неприятный сюрприз для спекулянтов из «кооперативов» и директоров, которые получали огромную прибыль, платя лишь минимальные налоги. Они атаковали Всесоюзный и Российский парламенты, ходатайствуя о послаблениях и грозя остановкой производства. Если бы реформа была реализована, она помогла бы пополнить центральный бюджет. Но для ее реализации был нужен сильный управленческий ресурс, прежде всего бесперебойный сбор налогов на территории республик, особенно в Российской Федерации[622].

Последняя из павловских реформ вызвала наибольшее возмущение. Вечером 22 января 1991 года советские граждане узнали из телевизионного сообщения, что 50-рублевые и 100-рублевые банкноты, самые крупные из находившихся в обращении, больше недействительны. Их нужно было поменять в течение трех дней в отделениях Государственного банка на новые банкноты такой же заявленной стоимости в количестве, не превышающем 10 тысяч рублей. Павлов готовил эту реформу с 1989 года, но Горбачев и Рыжков все откладывали ее[623]. На сей раз Павлов взял на себя полную ответственность за непопулярный шаг. Он утверждал, что реформа может изъять 30 миллиардов рублей из теневой экономики и от валютных спекулянтов. Западные и местные критики называли реформу Павлова «непродуманной и неэффективной». Тем не менее она помогла правительству выиграть небольшое время за счет сокращения денежной массы и отсрочить финансовый крах[624].

Так же, как и Крючков в КГБ, Павлов видел большую опасность для Советского государства в кулуарных соглашениях между должностными лицами Российского правительства и иностранными заинтересованными лицами. В мемуарах Павлов обращает особое внимание на два случая. В первом Геннадий Фильшин, заместитель премьер-министра Российской Федерации и ключевой сподвижник Ельцина, разработал схему, которая, как он утверждал, могла заполнить полки российских магазинов. Он заключил сделку с парой британских «бизнесменов» — те получали «кредит» у Российского правительства в сумме 7,7 миллиардов долларов через Государственный банк. Эти деньги, по заверениям партнеров Фильшина, должны были пойти на закупку «дефицитных потребительских товаров» на западных рынках. Информация об этой афере стала известна в КГБ, вызвала скандал и стала предметом слушаний в Российском парламенте. Фильшин вынужден был уйти в отставку, но отказался признать себя виновным в спекулятивной схеме. «Демократическая Россия», как и окружение Ельцина, встала на сторону Фильшина[625].

Второй случай произошел 13 февраля 1991-го. Павлов публично обвинил западные банки в заговоре с целью наводнить Советский Союз рублевой массой, что должно было привести к краху Горбачева и его правительства. Обмен банкнот, по его утверждению, помог сорвать заговор в самый последний момент. Он также предостерегал советские предприятия от сделок с иностранными бизнесменами, которые создавали совместные предприятия с наивными и неопытными советскими партнерами с целью спекуляций и теневых сделок. Западные дипломаты и пресса пришли в ужас. С точки зрения британского посла, это был «явный признак невежества, глупости, безответственности и ксенофобии премьер-министра второй самой могущественной страны в мире». Если бы в СССР было нормальное управление, Горбачев должен был бы уволить Павлова[626].

Павлов явно действовал, опираясь на информацию от Крючкова. Он, без сомнения, был не единственным, кто истолковывал в конспиративном ключе упадок советских финансов и политики. На противоположной стороне политического раскола Ельцин и некоторые из его советников соревновались с Павловым в сочинении теорий заговора. В декабре 1990-го на консультативном совете Ельцина экономист Николай Шмелев доложил, что Горбачев отдал приказ КГБ продать 20 миллиардов рублей в новых банкнотах западным банкам по рыночной стоимости. Некоторые предполагают, — добавил он, — что на самом деле сумма составила 60 миллиардов рублей. Ельцин явно верил этим сказкам[627].

В своих воспоминаниях Павлов настаивал на правомерности своих действий. Его главным страхом были не спекуляции иностранных дельцов. Скорее, заключал он, главная опасность исходила от недобросовестных или некомпетентных людей в Российском правительстве, которые стремились вырваться на глобальный рынок, хотели бешеных прибылей и были способны разломать существующую финансовую систему за считаные месяцы. Павлов написал свои воспоминания спустя несколько лет после краха советской финансовой системы, уже после того, как самые ужасные и наглые финансовые схемы проводились в жизнь с полной безнаказанностью, наполняя карманы российских и иностранных дельцов.

РЕФЕРЕНДУМЫ

В конце января Горбачев и Лукьянов решили, что общенациональный референдум по Союзному договору состоится 17 марта 1991 года. Вопрос, вынесенный на референдум, звучал невероятно запутанно: «Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере обеспечиваться права и свободы человека любой национальности?» В случае, если бы большинство проголосовало «за», следующим шагом стало бы подписание Союзного договора и смена конституции.

В мемуарах Горбачев вспоминает, что формулировка для референдума возникла в результате «долгих совещаний с моими помощниками»[628]. Шахназаров и Черняев в это время считали, что горбачевский Союзный договор был донкихотским проектом и референдум ничего не изменит. В лучшем случае возникнет что-то вроде Европейского экономического сообщества или Британского содружества. Черняев также знал без всяких опросов, что большинству москвичей осточертел Горбачев и советское правительство. «Референдум… может стать детонатором» для катастрофического взрыва[629]. Многие консерваторы также скептически относились к референдуму. На совещании Политбюро 30 января Ислам Каримов, глава партийного руководства и президент Узбекистана, сказал: «В процессе подготовки к референдуму страсти разгорятся. Подготовка к референдуму будет способствовать разжиганию страстей». Нужно помнить узбекскую пословицу: «Не наступай на хвост спящему льву»[630]. Крючкову эта идея не нравилась по тем же причинам. В своих воспоминаниях шеф КГБ утверждал, что мартовский референдум был провокацией, которая сможет принести пользу лишь врагам СССР: «В нем не было никакой нужды, для широких масс этот вопрос не существовал, они не выступали против Союза»[631].

В лагере сторонников Ельцина горбачевский референдум рассматривался как заговор против молодого Российского демократического государства. Ельцин и Бурбулис возмущались, что Горбачев ведет себя со многими автономными регионами в границах РСФСР как с суверенными и равноправными субъектами будущего Союза. Это означало, что он хочет настроить руководителей этих регионов против Ельцина и российской законодательной власти. Вместо того чтобы иметь дело с одной Россией, которая угрожала его власти, советский лидер хотел иметь возможность торговаться с шестнадцатью частями Российской Федерации[632]. По мере приближения референдума Ельцин и его команда замечали, что главы Украины и Белоруссии не торопятся заключить с ним «пакт» против центра. Как выяснилось впоследствии, перспектива неравноправного альянса с ельцинской Россией устраивала украинцев еще меньше, чем идея центра под управлением Горбачева[633].

Главным проектом Ельцина, как и прежде, было российское президентство. Но у него было юридическое препятствие — конституция РСФСР не предполагала поста президента, и только российский Съезд народных депутатов мог изменить ситуацию. Ельцину и его сторонникам раз за разом не удавалось набрать необходимого количества в две трети голосов. Многие депутаты, и не только стойкие партийцы, были обеспокоены опасностью двойного президентства в одной стране. Бурбулис и Старовойтова обдумывали другую возможность — провести референдум и получить одобрение напрямую от россиян. Но такая кампания на громадной территории стоила до 300 млн рублей. Горбачевский референдум решил эту проблему — российский референдум мог стать дополнением к нему и тогда обошелся бы бесплатно. Верховный Совет РСФСР одобрил эту схему простым большинством голосов[634]. Вопрос российского референдума был сформулирован кратко: «Считаете ли вы необходимым введение поста Президента РСФСР, избираемого всенародным голосованием?» У российского референдума был и второй вопрос: сохранить территориальную целостность Российской Федерации означало признать власть российского президента над национальными автономными регионами. Бурбулис вспоминал, что российский референдум оказался великолепным ходом. Горбачев, сам того не желая, «блестяще помог выйти из того тупика»[635].

1 февраля 1991 года Борису Ельцину исполнилось шестьдесят лет. Самый популярный политик в России решил устроить празднование дня рождения в пустующих помещениях одного из летних детских лагерей под Москвой. Жена Ельцина Наина и дочери Татьяна и Елена приготовили обильное угощение для 80 гостей, среди которых были однокурсники Ельцина по Уральскому политехническому институту, прилетевшие в Москву на празднование. Лев Суханов, один из помощников Ельцина, принес гитару — Ельцин любил русские песни и часто подпевал, когда пели хором. После множества тостов уральские гости торжественно вручили ему специальный подарок — полуметровую деревянную фигурку с лицом Ельцина. Один из гостей встал перед ней и провозгласил: «Вот сейчас Борис тебе я ка-а-а-к врежу по челюсти, и посмотрим, что с тобой будет». Но после каждого удара, ко всеобщему удовольствию, «деревянный Ельцин» принимал прежнее положение. Это была русская «неваляшка», которая для почитателей Ельцина олицетворяла его несгибаемый дух[636].

19 февраля после многомесячных бесплодных попыток Ельцин наконец-то получил время в эфире на советском телевидении. Он дал интервью группе журналистов. Советники хорошо его подготовили, он давал продуманные ответы на нелегкие вопросы. Но в самом конце интервью удивил всех. Мои избиратели хотят, начал он, чтобы я сотрудничал с руководством центра: «Видит Бог, я делал много попыток». Многочасовые встречи с президентом, однако, ни к чему не привели: «У Горбачева в характере есть стремление к абсолютизации личной власти». После шести лет у власти и провала перестройки Горбачев отказывается меняться. В связи с этим Ельцин призвал к немедленной отставке советского президента. Он сказал, что власть в Советском Союзе должна перейти к «коллективному органу — Совету федерации республик»[637]. Голос Ельцина был спокойным, почти без эмоций. Он стремился мобилизовать своих сторонников для президентской кампании. Независимый опрос, в котором участвовало около 900 москвичей, показал, что три четверти из них поддерживают Ельцина. На вопрос о будущем Советского Союза его дальнейшее существование поддержали менее 20 процентов, и почти 49 процентов выступали за ельцинский «Союз суверенных республик». Еще поразительней было то, что почти 28 процентов опрошенных согласились с таким вариантом в анкете: «Советский Союз не должен больше существовать»[638].

Горбачев смотрел выступление Ельцина по телевизору и убеждал себя, что его заклятый враг пьян. «Руки (Ельцина) дрожали, — вспоминал Горбачев спустя несколько лет. — Видно было, что он не владел полностью собой и с усилием, с натугой, читал подготовленный заранее текст». Советский лидер полагал, что референдум станет сокрушительным ударом по ельцинскому сепаратизму. В конце февраля Горбачев уехал в Минск, свое первое за несколько месяцев путешествие по стране. Там советский лидер предпринял атаку на «демократов», которых обвинил в разрушительном «необольшевизме»[639]. После возвращения в Москву он поручил Политбюро и секретариату «буквально мобилизовать всю партию» на референдум. Это, писал он своему заместителю по партии, «политическое сражение, может быть, решающее. Если партия его выдержит, оно поможет ей стать на ноги… Прошу основательно обсудить и, если хотите, перевести все партийное руководство на “чрезвычайный” режим». Глава российской компартии Иван Полозков обратился к лидеру: «Теперь, Михаил Сергеевич, вы прочно срослись с консерваторами». Настало время для президентского правления, принятия руководства над неэффективными парламентскими структурами СССР[640].

2 марта Горбачев отмечал свой шестидесятилетний юбилей. Он получил поздравления от ведущих чиновников в кабинете партийного секретариата на Старой площади и произнес краткую речь о роли коммунистической партии в его жизни и в перестройке. Помощник президента Валерий Болдин вспоминал, что все прошло скромно, никто не славил генсека: «За него, великого и мудрого, тоста не предложил бы и самый искусный подхалим»[641]. Потом советский лидер помчался в Кремль, чтобы его поздравили члены бывшего Президентского Совета, кабинета и личные советники. Лукьянов произнес трогательную речь. Язов преподнес в подарок саблю. Министр внутренних дел Борис Пуго вручил пистолет в кожаной кобуре с дарственной надписью и обойму патронов. Крючков тоже что-то подарил Горбачеву от КГБ, но никто не мог потом вспомнить, что именно. Черняев и Шахназаров зачитали текст совместного поздравления, адресованного лидеру. История, — говорилось в них, — запомнит Горбачева как великого руководителя, который совершил то, на что не осмеливались другие, — взял на себя «с огромным личным риском огромное историческое бремя», «сорвал» страну «с, казалось бы, намертво забитых заклепок». Горбачев сделал это «ради достоинства и блага страны, движимый совестью и стыдом за состояние, в которое ее завели» его предшественники. Текст поздравления включал цитату Авраама Линкольна: «Если конец будет благополучным, то все нападки против меня не будут иметь никакого значения. Если меня ждет поражение, то даже десять ангелов, поклявшись, что я был прав, ничего не изменят»[642].

Телевизионный призыв Ельцина к отставке Горбачева расколол российский Верховный Совет. Большинство было категорически не согласно с радикальными демократами, которые хотели использовать Россию как таран для разрушения советского государства. 21 февраля шестеро политиков, включая заместителей Ельцина и лидеров обеих палат, выступили против него. Они ожидали от внеочередной сессии Съезда РСФСР, которая созывалась через несколько недель, свержения Ельцина. Хасбулатов, единственный из заместителей Ельцина, кто остался ему верным, резюмировал: «Плохо дело. Большинство недовольно Ельциным. Впереди жестокая схватка»[643].

Волна общественной поддержки Ельцина поднялась из российских промышленных городов и регионов. Самой резонансной стала забастовка, объявленная комитетами горняков Кузбасса. Ее запустил член ельцинского консультативного совета Вячеслав Голиков. Журналисты называли его «советским Валенсой» по имени лидера польской «Солидарности», и он действовал соответственно прозвищу. На сей раз шахтеры не требовали мыла, моющих средств и улучшения жилищных условий. Они хотели избавиться от Горбачева. Сюрпризом для Голикова и других организаторов стало то, что произошло позже — к забастовке присоединились 200 тысяч горняков, которые были полны решимости не возобновлять работу. Это стало второй крупной акцией в промышленном секторе, она продлилась месяц и сотрясла экономику до основания[644].

В движении «Демократическая Россия» также не было полного единства в условиях «ползучего переворота». Интеллектуальные лидеры движения спорили: должны ли они последовать польскому примеру 1980 года, возглавить рабочих и осуществить политическую революцию? Или это было бы слишком опасно? Ельцин был склонен рискнуть. 9 марта на большом митинге «Демократической России» в московском Доме кино он снова призвал к отставке Горбачева и провозгласил, что наступило время спасать демократию и создать сильную организованную партию. Миллионы людей слушали его речь по радио[645].

Через пять дней российский лидер встречался со своим консультативным советом. Попов, глава Московского городского совета, взял слово. Он считал, что российская «Солидарность» — плохой вариант: ведь тогда оппозиции придется принять на себя ответственность за экономику и ошибки прежней власти. В 1991-м объемы производства в стране упадут на 10 или даже на 20 процентов, сказал он. «Эта катастрофа по масштабам сопоставима с войной» или Великой депрессией в США в 1930-е годы. Обездоленные и безработные люди захотят авторитарного лидера, чтобы он решил их проблемы. Кого они найдут? В Америке нашли Рузвельта, а в Германии — Гитлера. Попов был согласен с Ельциным в том, что Горбачев — хитрый и ненадежный партнер. В то же время призыв к его отставке подтолкнул его в объятия партийной номенклатуры — сторонников жесткого курса. Эти люди ненавидят Горбачева, но они используют его, армию и КГБ для установления своей антипарламентской диктатуры. А потом избавятся от него. Советская хунта не продержится долго, — продолжал Попов, — возможно, год или полтора. Они не смогут получить западные кредиты или решить экономические проблемы. Но в краткосрочной перспективе их диктатура может нанести огромный урон российской демократии. Ельцин и другие оппозиционные лидеры будут арестованы и, возможно, ликвидированы. «Все мы можем погибнуть, — предсказывал Попов. — Что такое сейчас сторонник перестройки? Это узкий слой людей. Это 200, 300, ну 400 [тысяч?] человек всего. Уничтожить этот слой — это элементарная операция совершенно… Что потом будет, дальше? Страна что будет делать потом?» Лучшей тактикой, — заключал Попов, — было бы предложить партнерство Горбачеву[646].

Явлинский, вернувшийся в окружение Ельцина, поддержал мрачные экономические и социальные прогнозы Попова. «Экономическая реальность Советского Союза такова, — сказал он, — что республики, какой бы суверенитет они ни провозглашали, обладают лишь «декоративными структурами управления». Если они отделятся, то немедленно рухнут, включая и Российскую Федерацию. Явлинский сожалел, что в 1990-м все увлеклись «оппозиционной демократической борьбой за власть», на деле все остаются «пленниками этих декоративных структур», Верховных Советов, созданных когда-то большевиками и Сталиным. «Не бывает экономических программ без денег, без таможен, без валюты, без банков, без финансово-кредитной системы». Явлинский сравнил Советский Союз с самолетом, в котором Ельцин и его союзники из других республик остаются пассажирами, центральное правительство все еще сидит в кабине, управляет экономикой и контролирует деньги и кредиты. Единственный разумный курс, подвел итог он, — помочь людям в кабине справиться с управлением. В противном случае Российская Федерация разделит печальную судьбу Советского Союза. Разрушающаяся экономика, этнонационализм и «русский фашизм» разорвут страну в клочья[647]. Ельцин слушал с мрачным лицом. Он сказал, что получал «сигналы» от людей Горбачева о возможном сотрудничестве, но отклонил их как «очередной трюк». По его словам, он провел пятнадцать часов с Горбачевым, но не смог решить ни одного вопроса. Горбачев «три раза обещал, в глаза глядя: я все гарантирую! — и нет». Если консерваторы на российском съезде попробуют его отстранить, — сказал Ельцин, — он не сдастся, а вместо этого распустит сам съезд»[648].

За два дня до мартовского референдума Ельцин встретился с группой американских экономистов из Стэнфордского университета, которые прибыли в Москву, чтобы помочь российским экономическим реформам. Ельцин объяснил им свой замысел так: «У нас будет, как ранние США, — сначала власть штатов, потом создание США с ограниченными функциями». Сотрудничество между Россией и другими республиками — это путь к созданию будущей конфедерации без центральной власти. Экономическая реформа, — продолжал он, — «будет в России», а не в СССР, поскольку Горбачев явно не способен и не желает расстаться с коммунистическим наследием. «Мы разрушаем всю коммунистическую тоталитарную систему», — продолжил он доверительно. Россия заберет всю собственность на своей территории, включая оборонную промышленность. Союзный центр получит лишь функции обороны, дороги и атомную энергетику: «Не нужны большие организации Союза», в их числе шестьдесят министерств. «Не нужен Президент СССР»[649]. На этот раз Ельцин говорил предельно искренне и от всего сердца. Как только ему представился шанс, он воплотил в жизнь то, что рассказал американцам.

НЕРАВНЫЕ ПАРТНЕРЫ

Президент Буш был обеспокоен кровопролитием в Прибалтике, но поверил уверениям Горбачева. Он также продолжал рассчитывать, что его «друг Михаил» поможет проведению международной специальной операции «Буря в пустыне» против Ирака. В январе, уже после трагедии в Литве, Буш звонил Горбачеву, но говорили они исключительно о войне в Заливе. Президент США обратился к прибалтийскому кризису только после того, как первая неделя воздушных операций американских ВВС против иракских войск успешно завершилась. Тем не менее он направил Горбачеву письмо со строгим предупреждением: в случае нового кровопролития в Прибалтике он отменит всю экономическую помощь и наложит санкции на СССР. Чтобы подчеркнуть серьезность этих намерений, Буш отложил встречу в Москве. 24 января американский посол Джек Мэтлок доставил письмо с этими новостями лично Горбачеву[650].

Прочтя письмо, советский лидер спросил Мэтлока: «Скажите мне, Джек, как вы понимаете здешнюю ситуацию?» Вопрос застал посла США врасплох, он сказал, что сам лично верит в то, что Горбачев не хочет насилия, равно как и прибалты. Те, кто оказывает давление на Горбачева в этом направлении, работают против него и его реформ. Горбачев выслушал его, не прерывая. «Постарайтесь помочь вашему президенту понять, — продолжил он, — что мы находимся на грани гражданской войны. Моя главная задача как президента — предотвратить ее». Он заверил посла, что «не является чьим-либо заложником» и что будет придерживаться всех прежних договоренностей, даже несмотря на американские санкции. «Передайте моему другу Джорджу Бушу: какое бы давление ни оказывали на меня относительно войны в Персидском заливе, германского вопроса или ратификации договора об обычных вооружениях, я буду соблюдать наши договоренности». Эти слова произвели сильное впечатление на американского посла. Он поспешил сообщить о хороших новостях в Вашингтон[651].

Советский руководитель продолжал надеяться, что бойню в Заливе можно предотвратить. Война означала бы удар по идее мирного мирового порядка, который он и Буш обещали вместе построить. Евгений Примаков полетел в Багдад в последней попытке убедить Саддама Хусейна вывести войска из Кувейта, прежде чем коалиция под предводительством США начнет войну на суше. 22 февраля, прямо перед началом наземной операции, Буш отклонил мирную инициативу Горбачева. Администрация желала полной военной победы и политической реорганизации Ближнего Востока. В телефонном разговоре президент США доказывал Горбачеву, что война необходима. Советский лидер пытался его прервать. Он восклицал: «Джордж! Джордж! Джордж!» Но Буш уже не слушал[652].

23 февраля Примаков сообщил из Багдада, что достиг предварительной договоренности с иракским диктатором. Горбачев потратил целый день на звонки лидерам Большой семерки и стран Ближнего Востока — Джону Мейджору, Джулио Андреотти, Миттерану, Колю, Тосики Кайфу, Хосни Мубараку в Египте, Ассаду в Сирии, Рафсанджани в Иране. Затем он позвонил Бушу. Тот был сильно раздражен миротворчеством Горбачева за счет Америки, но терпеливо выслушал и возразил, что Саддам просто пытается вбить клин между США и СССР. Отношения между двумя лидерами «слишком важны и не должны испортиться из-за Ирака». Видя, что американский курс не изменить, Горбачев отозвал Примакова из Багдада[653].

Война обернулась большим успехом для Буша. Массированные удары с воздуха в январе-феврале уничтожили большую часть иракской боевой техники, произведенной в Советском Союзе. После этого 250-тысячная американская армия при содействии британских и французских военных молниеносно выбила иракские силы из Кувейта. CNN показал миру сцены уничтожения иракских военных и административных объектов новым высокоточным оружием. Ирак ничего не мог этому противопоставить. Это напоминало «отстрел гусей»[654]. 28 февраля Буш объявил о победе. По сообщению ВВС, западные союзники потеряли на поле боя 148 солдат, и еще 145 погибли от других причин. Число иракских солдат, убитых при воздушных бомбардировках и в наземной войне, насчитывало от 60 до 200 тысяч. Американские СМИ того времени щадили нервы западной аудитории и вместо человеческих жертв предпочитали показывать разрушенную иракскую боевую технику и горящие нефтяные скважины. «Никто не знает, — подвело итог ВВС, — сколько мирных жителей погибло во время войны, но количество жертв среди гражданского населения непосредственно в результате военных действий было где-то между 100 и 200 тысяч»[655]. По контрасту с четырнадцатью жертвами насилия в Вильнюсе западное общественное мнение оправдало это огромное число жертв как побочный результат миротворческой операции.

Горбачев считал, что ход и исход войны в Заливе унизил его и уронил его международный авторитет. Черняев записал жалобы своего начальника: «В Вашингтоне растет ностальгия по старым временам и старым методам. По-видимому, у них есть план покончить с эйфорией по поводу Горбачева». Горбачев даже начал подозревать, что приготовления США к войне в Заливе и кровавые стычки с националистами в Латвии и Литве были частью одного американского сценария. Американские консультанты, — говорил он, — «роятся вокруг оппозиции, прежде всего Ельцина»[656]. Вероятно, Горбачев опирался на доклады КГБ, но даже Черняев решил, что война похоронила новый мировой порядок, который построил в своих мечтах Горбачев. В разговоре оба сошлись на том, что Советский Союз обречен дружить с Америкой, «что бы она ни делала». Либо роль младшего партнера США — либо «опять изоляция и все кувырком»[657]. Советский лидер не ведал, что в это же самое время западноевропейские лидеры упрашивали Буша проявить больше уважения к Горбачеву. Буш обещал это сделать. Когда война закончится, сказал он, «мы будем работать вместе ради мира на Ближнем Востоке… и конструктивных партнерских отношений с Советским Союзом»[658].

В Белом доме победные настроения сменили тревогу по поводу авторитарного поворота в СССР. Кондолиза Райс сообщила Бренту Скоукрофту о своем решении уйти из Совета по национальной безопасности, вернуться к преподаванию в Стэнфордском университете. Скоукрофт попросил ее задержаться. Она ответила: «Мы объединили Германию, Восточная Европа освобождена. Советский Союз близится к краху, но у меня уже нет на это сил»[659]. По просьбе Скоукрофта она помогла составить для Буша еще одну аналитическую записку об СССР. В ней утверждалось, что ни Горбачев, ни Ельцин, ни кто-либо другой «не имеют удовлетворительного решения ни для одной из проблем, от которых страдает Советский Союз, не говоря уже об общей программе, которая решила бы все целиком». События в Москве, — говорилось далее в записке, — показывают «незрелость политической культуры Советского Союза», что проявляется в дестабилизирующем и безответственном поведении парламентских учреждений, а также во взаимных нападках Ельцина и Горбачева. Записка была пронизана пессимизмом относительно шансов московских «демократов» и «либеральных сил» захватить и тем более удержать власть. Те, кто считал себя демократическими силами, были на деле разрозненной толпой. Они напоминали членов Временного правительства, которые проиграли Ленину и большевикам в 1917 году[660].

Скоукрофт остался доволен запиской. Даже если дела в Советском Союзе пойдут из рук вон плохо, думал он, от США будет мало что зависеть: «История не может поставить нам в вину, если Советский Союз не встанет на путь демократии. Но на нас наверняка ляжет ответственность в случае, если демократия не сможет пустить корни в Западной и Центральной Европе». Пока что Горбачеву не грозило немедленное свержение. Опасность чрезвычайного положения пошла на убыль. Хаос в Советском Союзе мог породить лишь «единичные акты насилия без политических последствий». Буш прочитал записку и отослал ее обратно Скоукрофту с шутливой припиской: «Прочел. Сжечь или в архив»[661]. С этого момента основной заботой Белого дома стало то, как быстро будет происходить распад Советского Союза и как американское руководство может снизить риски, связанные с этим процессом.

10 марта советский лидер получил запоздалое поздравление с днем рождения из Белого дома. Буш позаботился, чтобы письмо было не формальным, а теплым и дружеским. Руководитель США вспоминал о приятном времени, которое они с Горбачевым провели в Кэмп-Дэвиде в июне 1990-го: «Я часто думаю о проблемах, с которыми тебе приходится сталкиваться дома. Если тебе нужно будет что-то мне сообщить частным образом, ты всегда можешь передать это с Джимом [Бейкером]». В конце Буш дописал от руки: «Ты знаешь, я считаю, что мне повезло быть твоим другом»[662]. Это письмо означало, что период напряженности в отношениях между СССР и США, вызванный войной в Персидском заливе и событиями в Прибалтике, закончился.

Правда, осадок в Кремле от прошедшего не исчез полностью. 14 марта Бейкер прилетел в Москву, чтобы содействовать ратификации Советским Союзом договоров о сокращении вооружений. Госсекретарь решил устроить ужин в посольской резиденции Спасо-хаус для горбачевского окружения, а также пригласить на него президентов союзных республик и председателей республиканских Верховных Советов. Это был способ обойти щекотливую проблему — не встречаться отдельно с Ельциным. Бейкер с Мэтлоком также наметили отдельную встречу в Спасо-хаусе с руководителями трех балтийских государств[663].

Американская предосторожность, однако, не смогла снять напряжения в острый момент накануне мартовского референдума. Когда Горбачев узнал из доклада КГБ о планах американцев, он был взбешен и отдал распоряжение всем членам своего окружения бойкотировать ужин. Черняев также был шокирован «наглостью» американцев, созвавших на «партсобрание» в посольскую резиденцию Ельцина и других противников Горбачева. Он записал в дневнике: «Но какая наглость! И не пойму: то ли у нас другой менталитет, другое понимание этики, не можем освоить, что для американцев естественно, то ли это сознательное хамство победителей над Хусейном, когда им уже не нужен ни Горбачев, ни “европейский процесс”»[664].

Американцы были удивлены «детской» обидой Горбачева. К счастью, Ельцин пренебрег приглашением явиться на встречу, он хотел «настоящей» встречи с Бейкером. На ужине некоторые руководители республик обходились с Горбачевым с явным пренебрежением. Грузинский лидер Звиад Гамсахурдиа заявил, что его республика не будет участвовать в референдуме. Руководители Армении сообщили, что проведут собственный референдум в сентябре, чтобы провозгласить независимость. Экономист Шаталин высмеял идею нового Союзного договора и предсказывал катастрофу. Бейкер был возмущен, он даже произнес речь в защиту Горбачева. Подобный ужин в посольской резиденции США, — сказал он, — был бы немыслимым без перестройки, которую начал Горбачев[665].

На следующее утро Бейкер принес Горбачеву текст, подготовленный для него в Белом доме, — в нем Буш высказывал убеждение, что Горбачев не станет заложником сил из прошлого, а его недавний сдвиг вправо был лишь тактическим маневром ради укрепления курса демократических реформ. Потом Бейкер сказал: «Ваше место в истории обеспечено, если вы не измените своего курса. Все ваши колоссальные достижения будут навечно вписаны в историю, если ваш курс не будет повернут вспять. И это — одна из основных причин, почему мы считаем, что такого поворота не будет». Следуя инструкции, Бейкер избегал любой явной критики в адрес Ельцина[666]. Горбачев сменил гнев на милость, и беседа вскоре стала доверительной. Президент СССР стал посвящать Бейкера в свои проблемы с Ельциным. Бейкер в ответ начал давать советы Горбачеву: «С вашего разрешения хотел бы порекомендовать один маневр. Когда вы выиграете в предстоящее воскресенье референдум, вам нужно объявить об этой победе, а затем проявить очень большую гибкость, сговорчивость в отношениях с республиками. Вы даже можете им сказать: ну что же, расскажите теперь центру, чего вы хотите. Мы не можем с вами обсуждать лишь некоторые вещи — союзную оборону, валюту, может быть, внешнюю политику. Все остальное обсуждать можно». Такая тактика, по словам Бейкера, изменит ситуацию, заставит республики тоже сделать шаг к компромиссу. Бейкер заверил советского лидера, что администрация Буша не признает в одностороннем порядке независимость прибалтийских республик. Тем не менее он посоветовал Горбачеву отпустить их на свободу: «Мы не раз говорили, что, может быть, для вас было бы лучше иметь в Прибалтике три маленькие Финляндии, а не то, что есть сейчас. Экономически они не могут существовать отдельно от вас. Им все равно придется создать ассоциацию с вами — экономическую, политическую и социальную»[667].

Горбачев хотел обсудить, как лучше сочетать экономические и политические реформы. По этому вопросу Бейкер тоже дал ему совет: «Почему бы не решить в первую очередь вопрос между центром и республиками?» После решения политических вопросов, — рассуждал Бейкер, — все будет проще, чем реформировать экономику, которая базируется на 70-летних традициях и психологии командной системы. Если Горбачеву удастся подписать Союзный договор с республиками, у него будет больше времени на решение экономических проблем[668]. Несмотря на радушие, Горбачев продолжал сомневаться в добрых намерениях американцев. «Один из союзников Ельцина», — сказал он Бейкеру, — информировал его о разговоре Ельцина с Мэтлоком. Ельцин якобы спросил, как отреагирует правительство США, если он придет к власти «не совсем конституционным путем». Бейкер не знал, как и реагировать на эту ремарку. Мэтлок позже объяснил ему, что вся эта история была фальсификацией КГБ, чтобы ввести в заблуждение Горбачева. Мэтлок позвонил Черняеву на следующий день и попросил его организовать встречу с Горбачевым. Выслушав объяснения посла, советский лидер заметно приободрился. А потом вновь подтвердил свой выбор грядущей стратегии быть «вместе с Бушем до тех пор, пока Буш будет с ним». Он не разделял страхов КГБ насчет американских агентов, «роящихся» вокруг органов власти в Москве. Он даже полушутливо добавил: «Пусть американцы имеют столько разведывательной информации о Советском Союзе, сколько они смогут раздобыть»[669].

Московская поездка убедила Бейкера, что Белый дом сможет балансировать между Горбачевым и Ельциным, не поссорившись ни с одним из них: «Оба высоко ценили отношения с Джорджем Бушем и Соединенными Штатами — не только с точки зрения своего положения в мире, но и с точки зрения авторитета в своей стране». Однако фактически правительство США уже стало ключевым внешним игроком в советской внутренней политике — все участники советской драмы стремились обратиться к американцам за советом и помощью. Бушу не нравилась эта двойная игра. «С моей точки зрения, танцевать нужно с тем, кто находится на танцевальной площадке, — произнес президент США «для истории» в свой личный магнитофон в день советского референдума. — И особенно нельзя делать то, что может (привести к) дестабилизации»[670].

СТОЯНИЕ В МОСКВЕ

Всесоюзный референдум состоялся 17 марта и прошел спокойно, без явных подтасовок. Он подарил Горбачеву желаемый результат. Согласно официальной статистике, в референдуме приняли участие 148 574 606 человек, из них 113,5 миллионов (76,4 %) проголосовали «за» сохранение реформированного Союза. Но значительное количество людей, 32,3 миллиона (21,7 %) проголосовали против. Результат референдума приободрил консерваторов. Крючков, несмотря на свои опасения, вспоминал, что результат «превзошел все самые оптимистические прогнозы». Шеф КГБ считал, что это идеальный момент для введения президентского правления[671]. В Секретариате ЦК КПСС Олег Шенин провел совещание с высшими партийными чиновниками. Он считал, что на предстоящем Съезде РСФСР большинство должно отстранить Ельцина. Шенин надеялся, что на сей раз Горбачев даст решительный политический бой своему противнику[672].

На деле референдум не мог устранить сепаратистских притязаний в республиках. Шесть республик — три прибалтийские, а также Армения, Грузия и Молдавия — бойкотировали референдум. Латвия и Эстония решили двумя неделями раньше провести собственные референдумы, которые продемонстрировали сильную поддержку идеи независимых демократических государств. Например, в Латвии 73,3 % голосовали за независимость, причем явное большинство русскоговорящих граждан примкнуло к этническим латышам. Это был неожиданно ясный приговор горбачевскому проекту. Русских в Латвии и Эстонии мог раздражать и пугать прибалтийский национализм, но еще большее негативных эмоций они испытывали в адрес советского руководства и его провалившихся экономических реформ. Националистически настроенные прибалтийские русские ратовали за ельцинскую Россию, а не за горбачевский реформированный Союз. А многие разделяли стремление поляков и прибалтов «вернуться в Европу»[673].

Почти все республики, участвовавшие в референдуме, провели его по-своему. На Украине и в Казахстане сам вопрос был изменен и звучал еще более непонятно, чем предложенный Горбачевым. Большинство в этих республиках проголосовало «за» в пользу того, чтобы их суверенные республики присоединились к «союзу суверенных государств». Иначе говоря, голосовали за полный суверенитет своих республик и только потом за их вступление в какое-то содружество без федерального правительства. Украинский Верховный Совет добавил еще один вопрос, поставив на голосование Декларацию о государственном суверенитете Украины от 16 июля 1990 года. Большинство украинцев одобрили Декларацию. То есть они поддержали то, что горбачевский референдум планировал ограничить. А три западных региона Украины провели собственные местные референдумы, на которых люди голосовали за выход республики из СССР. Английский посол, приехавший в Киев 20 марта, отметил, что украинское руководство окрылено результатами референдума. Большинство в республике проголосовало за ее «суверенитет». Кравчук и его коллеги «излучали уверенность» в себе и своих идеях о будущем Украины[674].

Лавина референдумов почти полностью погребла под собой стратегический проект Горбачева. И что особенно важно, Ельцин и его сторонники получили то, что хотели. Идея российского президентства получила поддержку 56 860 344 человек из 79,7 миллионов голосовавших, то есть трех четвертей от общего числа. Около 21 миллиона человек проголосовали против. В Москве и Ленинграде голосовавших «за» российское президентство было 77,85 процента и 78,53 процента соответственно, в то время как только 50 процентов голосовавших в этих городах поддержали горбачевский Союзный договор. В 84 субъектах Российской Федерации проект Ельцина получил твердое большинство. Такой результат был ударом по национальному и региональному сепаратизму внутри самой Российской Федерации. Только три автономии, среди которых Татарская автономная республика с центром в Казани (переименованная в Татарстан), провели собственные референдумы и не участвовали в общероссийском референдуме по президенству[675]. Для Ельцина и «Демократической России», по одной из последующих оценок, «референдум стал репетицией президентской кампании[676]. Главный удар этой кампании был направлен против Горбачева. НЕТ «горбачевскому Союзу», как было написано в листовках «Демократической России», означало «ДА нашему Отечеству, за которое наши предки заплатили трудами и кровью, ДА нашей Родине, Вере, обычаям, нашему будущему»[677].

После референдума Горбачев не ввел чрезвычайных мер, как опасались московские интеллектуалы. Вместо этого он встретился с экономистами для еще одной дискуссии. Он хотел проверить, существует ли шанс запустить программу последовательных экономических реформ. Экономисты повторили свои предостережения, но ничего нового не сказали. Эта дискуссия напомнила Горбачеву слова Бейкера, сказанные два дня назад: «Президент Рейган обычно говорил, что нам нужен однорукий экономист. Слишком многие экономисты любят пускать в ход обе руки и говорить: с одной стороны так, а с другой стороны этак»[678].

Ельцин отреагировал на результаты референдума по-своему — снова пошел на конфронтацию. 22 марта приехал на Кировский машиностроительный завод в Ленинграде и выступил там с обращением к рабочим в духе польской «Солидарности». Российский лидер заявил, что союзные власти «грабят Россию», забирая половину ее ежегодных налогов — около 56 миллиардов рублей, и используют эти деньги для субсидий нерусских республик Средней Азии. «Хватит кормить другие республики!» — заявил Ельцин. Он обещал проиндексировать зарплаты в целях защиты от инфляции. Тысячи заводских рабочих, разозленных пустыми полками в магазинах и воодушевленных ельцинской риторикой, начали скандировать: «Горбачева в отставку!»[679]

В Москве движением «Демократическая Россия» верховодил историк Юрий Афанасьев. После референдума его пессимизм сменился оптимизмом. «Процесс фундаментальных изменений теперь неостановим», — заявил он британскому послу. Он только что получил значительный грант от Национального фонда демократии, влиятельного неправительственного центра в Вашингтоне, и у него были деньги на политическую кампанию. Даже издательства, принадлежащие партии, по его словам, брали доллары за то, чтобы печатать оппозиционные листовки. Часть предвыборной пропаганды попадала в российскую провинцию с помощью экипажей Аэрофлота, симпатизирующих демократам[680]. Уговорив осторожного Попова, Афанасьев получил от Моссовета разрешение на проведение широкомасштабных митингов в поддержку Ельцина.

Узнав о митинге Ельцина на Кировском заводе, Горбачев пришел в ярость. Он предложил показать эту встречу по первому каналу телевидения, чтобы все могли увидеть, что творит «этот демагог». Народ должен был понять, в какую яму Ельцин тянет страну: «Ельцин нагло и открыто разлагает Союз». Советники Горбачева возражали. После этой передачи, — сказал Черняев, — авторитет Горбачева упадет до нуля, и все решат, что «о президента можно вытирать ноги». В дневнике Черняев писал в отчаянии, что, голосуя за российского президента, «русские фактически проголосовали против империи». Он размышлял и не мог понять, почему Горбачев породил такую «необузданную и иррациональную ненависть» к себе в массе русских. Советники Горбачева тоже заметили, что в Москве и Ленинграде соответственно 46 и 43 процента голосующих на референдуме высказались против горбачевской идеи обновленного Союза. Шахназаров опасался, что Ельцин возглавит национальную забастовку, которая положит конец и экономике, и государству. Постепенно Горбачев успокоился. Он также решил не присутствовать на Съезде РСФСР, чтобы не противостоять Ельцину. Горбачев признал, что его сопернику это будет только на руку[681].

Пока Горбачев закипал и остывал, среди партийного руководства Москвы распространялась новая волна паники — Юрий Прокофьев и другие аппаратчики боялись, что «радикалы» поведут толпу на штурм партийного комплекса на Старой площади, а возможно, даже самого Кремля. Горбачев обратился за помощью к главе Кабинета министров. Павлов уже был занят забастовками в Кузбассе. КГБ поставил его в известность, что Лейн Киркленд, президент конфедерации американских профсоюзов, приехал в Москву и обещал помощь русским шахтерам. Павлов решил, что любые уступки в этот момент только подстегнут тех, кто хочет создать в России аналог «Солидарности». Он отказался сесть за стол переговоров с представителями шахтеров, пока они не возобновят работу. Он также отклонил предложение Горбачева найти деньги и умиротворить бастующих повышением зарплат[682]. С одобрения Горбачева Павлов объявил мораторий на все митинги и демонстрации в Москве с 26 марта по 15 апреля. Выступая по государственному телевидению, премьер-министр обещал защитить российских депутатов, которые находились в оппозиции к Ельцину. Горбачев подписал декрет, передающий командование московской милицией от Моссовета, возглавляемого Поповым, к Министру внутренних дел Борису Пуго.

Сторонники Ельцина были уверены, что Горбачев и его окружение собираются избавиться от Ельцина[683]. Умеренные сторонники «Демократической России», большей частью московские интеллектуалы, предлагали избегать открытых столкновений[684]. Трудно сказать, что предпринял бы Ельцин, но вечером 26 марта Горбачев выступил на телевидении со сбивчивой, эмоциональной и, конечно, длинной речью. Он обвинил оппозицию в провокациях, но вместе с тем признал и собственные ошибки. Он буквально умолял: «Если случится насилие, это будет моя политическая смерть». Горбачев не отменил распоряжения Павлова, но его заявление ослабило их эффект. Расхрабрившиеся радикалы из «Демократической России» потребовали немедленной отставки Горбачева и Павлова. 28 марта московские газеты вышли с кричащими заголовками: массовая демонстрация, вопреки мораторию Павлова, состоится сегодня вечером[685].

Утром того же дня Черняеву позвонил Александр Яковлев. Он просил срочно устроить ему встречу с Горбачевым и убедить его предотвратить неизбежное столкновение. Ранее Яковлев публично осудил решение Горбачева ввести в Москву войска. Черняев придерживался противоположного мнения — он был уверен, что Горбачев никогда не станет диктатором. Главную опасность он теперь видел в безответственном поведении лидеров «Демократической России». У оппозиции, — сказал он Яковлеву, — есть все необходимые средства, чтобы создать законное правительство и заняться конструктивной политикой. Вместо этого лидеры оппозиции продолжают выдвигать экстремистские требования и подстрекать массы. Дать им то, что они хотят, — продолжил Черняев, — означает разрушить государство. А без государства любые реформы станут невозможными. Страну не спасешь, если дать разрушить государство[686].

Яковлев настаивал, что Горбачев должен опираться не на армию, а «на демократию». Черняев вспылил: «А где она? Где демократия? Эта болотная элита… эти кочки, уходящие из-под ног. Нет ее, демократии. Есть гласность, свобода, по-русски — вольница! Демократия — это организованное общество: партии, институты, господство права, уважение к закону. Демократия — это лидеры, конкурирующие в борьбе за правительство, а не против государства!» Спор между Яковлевым и Черняевым был продолжением извечной русской дилеммы — между провозглашаемым интеллигенцией требованием немедленного освобождения от диктата государства и необходимостью предотвратить распад государства[687]. Шеварднадзе, при всем своем страхе перед «темными силами», был согласен с логикой Черняева. По его мнению, люди, которые сегодня следуют за радикальными демократами, завтра могут пойти за авторитарным демагогом. По крайней мере, так произошло в Грузии[688].

Внеочередной Съезд народных депутатов РСФСР начал работу утром 28 марта 1991 года в Большом Кремлевском дворце. Сотни депутатов съезда шли в Кремль через кордоны войск внутренней безопасности. Снаружи Кремля находилось 40 000 вооруженных солдат. Ельцин произнес умеренную и конструктивную вступительную речь — как советовали его консультанты. Он признал, что «в этом состязании не может быть победителей». На смену центральному правительству он предложил «круглый стол» из всех политических сил всех республик. Таким образом, — сказал он, — «мы сможем прийти к обновленному Союзу». «Я против курса Горбачева, — резюмировал Ельцин, — но я готов с ним работать»[689].

Большинство участников съезда были возмущены демонстрацией силы за кремлевскими стенами. Депутаты выстроились в проходах перед микрофонами, чтобы потребовать от советского руководства вывести войска из Москвы. Съезд проголосовал 532 голосами против 286 за то, чтобы объявить действия советского правительства и Горбачева «неконституционными». Хасбулатова уполномочили провести переговоры с Горбачевым. Он вернулся с отказом Горбачева отменить чрезвычайное положение — но вместе с тем с обещанием вывести войска на следующий день. Группа разозленных депутатов предложила даже перенести съезд в Ленинград, колыбель русской революции. Но здравомыслие взяло верх, и съезд ушел на перерыв[690].

Огромная Манежная площадь рядом с Кремлем, место, где оппозиция собирала своих сторонников, была на этот раз занята войсками и сотнями военных машин. Оппозиционеры решили собрать митинги на относительно небольших площадках Бульварного кольца — Арбатской и Пушкинской площадях[691]. Канал CNN вел вещание в прямом эфире, все западные журналисты были на местах проведения митингов. Американский журналист Дэвид Ремник пришел со своими либерально мыслящими русскими друзьями. Он нервничал, отгоняя тревожные мысли о бойне на площади Тяньаньмэнь в Пекине. Войска находились на расстоянии пяти минут ходу от протестующих. Толпа состояла из работников научно-исследовательских институтов, музеев и библиотек. В ней были также сторонники независимости из союзных республик, молодые фанаты западной музыки, предприниматели и довольно много иностранцев. Ремник столкнулся с сенатором США Дэвидом Бореном, демократом из Оклахомы, который пришел посмотреть на происходящее. Лидеры «Демократической России» заявляли, что в митингах участвовало 700 тысяч человек, реальное количество участников, вероятно, составляло около 120–150 тысяч. Если бы власти решили соблюдать введенный ими мораторий, столкновения были бы неизбежны. Но Горбачев велел Павлову и военным действовать с крайней осторожностью. Силы правопорядка вели себя спокойно, оппозиционный митинг превратился в унылое мероприятие, и люди начали расходиться. В то же время, по наблюдениям Ремника, настроение толпы было экстатическим: «Люди праздновали великую победу»[692].

У Горбачева сдали нервы — он приказал войскам и ОМОНУ покинуть Москву на следующее утро. Родрик Брейтвейт в дневнике писал о политическом поражении Горбачева: «Теперь толпа ненавидит и презирает его. Его репутация рухнула бесповоротно»[693]. В своих воспоминаниях Горбачев отмечал, что весенняя борьба между правительством и российской оппозицией «измотала союзные власти, отняла столько драгоценного времени, что лишила Союз достаточных запасов прочности». Сторонники жесткого курса в Советском правительстве и партия наблюдали за «откровенно неконституционными действиями» Ельцина и его союзниками и «наверняка рассуждали так: раз им можно, то нам сам Бог велел»[694].

Известие о выводе войск произвело радикальную перемену в настроениях участников Съезда РСФСР. Радикалы торжествовали, видя, что Горбачев проявил слабость[695]. Депутаты-коммунисты начали перебегать на сторону оппозиции, в то время как те, кто надеялся избавиться от Ельцина, утратили боевой дух. Один из них, Борис Исаков, продолжал обвинять Ельцина в диктаторских замашках, но он же призвал Горбачева уступить пост президента «кому-то другому». Герой Афганской войны, боевой летчик Александр Руцкой, объявил, что выходит из Российской компартии. Коммунисты, по его словам, должны были сформировать новую фракцию «за демократию» и поддержать Ельцина. Даже Полозкову пришлось публично заявить на съезде, что российские коммунисты никогда ничего не замышляли против Ельцина. Бывший член Политбюро Виталий Воротников наблюдал за происходящим в смятении. Он решил, что ему не место в этом балагане, и подал Ельцину заявление о том, что слагает с себя полномочия народного депутата[696].

Российская коммунистическая оппозиция растаяла, а съезд предоставил Ельцину дополнительные полномочия для укрепления российской экономики. Никто не понимал, как он будет это делать, но написанная советниками Ельцина программа казалась вразумительной. Самым важным было то, что более двух третей депутатов съезда, включая многих российских коммунистов, проголосовали за изменение Конституции РСФСР и учреждение поста Президента России. Датой президентских выборов назначили 12 июня 1991 года[697]. Происшедшее было политическим чудом. Ельцин, еще несколько недель назад висевший на волоске, теперь был облечен властью высшим конституционным собранием Российской Федерации. Он получил уникальную возможность стать главой исполнительной власти, избранным прямым всенародным голосованием народов России. Это означало, что Горбачев, его кабинет министров, Съезд народных депутатов СССР, а также лукьяновский Верховный Совет оказывались в положении короля Людовика и Генеральных Штатов во Франции в июле 1789 года — устаревшими и нелегитимными. Но в отличие от Франции подобное революционное развитие событий означало распад государства и раздел страны. Таким был эффект референдума 17 марта и метаний Горбачева.

Глава 8

Деволюция

…передача центральными правительственными органами властных полномочий местным органам.

Из толкового словаря

ДЕВЯТЬ ПЛЮС ОДИН

После месяца колебаний Горбачев наконец принял решение и поручил Шахназарову подготовить материалы для закрытой встречи с лидерами девяти республик. Посвященная «ключевым вопросам управления в кризисной ситуации», она должна была состояться 23 апреля 1991 года. В кратком личном приглашении, направленном Ельцину, президент СССР предлагал «обсудить в узком кругу ряд неотложных вопросов политического, экономического и социального характера». Совещание запланировали вдали от московской суеты — в Ново-Огарево[698].

Правительственная «дача» в Ново-Огарево — комфортабельный комплекс примерно в 35 км к западу от столицы. Расположенная в идиллической местности на излучине Москвы-реки, она находилась в непосредственной близости к резиденции Горбачева. Брежнев вел здесь переговоры с Никсоном, Горбачев принимал Рейгана. 23 апреля Ново-Огарево стало синонимом «деволюции» власти в Советском Союзе — ее передачи от центрального правительства к республикам. Еще одним обозначением этого процесса стала формула «девять плюс один»: единицей был президент, а девяткой — лидеры республик, принявших участие в мартовском референдуме. На самом деле Горбачев пригласил на совещание еще пятнадцать участников, глав автономных республик и областей в составе РСФСР[699].

Над собравшимися витала общая угроза экономического кризиса. Премьер-министр СССР Павлов и глава Госбанка Геращенко сообщили Горбачеву, что с начала года государственный бюджет недополучил две трети ожидаемых доходов[700]. Российское правительство, а вслед за ним и другие республики, стали удерживать налоговые сборы, которые должны были поступать союзному государству. Забастовка шахтеров поставила многие отрасли под угрозу рецессии. Республики Средней Азии, перестав получать деньги из центра, решили отправлять хлопок на экспорт для покрытия дефицита своих бюджетов. Украина стала ограничивать поставки продовольствия в другие республики. Даже отдельные регионы начали вводить ограничения на вывоз товаров и акцизы на ввозимую продукцию. Результатом такого взаимного протекционизма стало дальнейшее ухудшение положения с продовольствием, паническая скупка и дефицит товаров. 10 апреля Павлов представил Горбачеву антикризисную программу — обновленную версию плана Рыжкова[701]. Горбачев понял, что выжидать дальше нельзя. Нужно было либо выступить против сепаратизма республик, либо попытаться прийти с ними к политическому соглашению. Как обычно, он предпочел договариваться.

За следующие два месяца в Ново-Огарево советский лидер прошел девять десятых пути к формуле «союз суверенных государств», которую Ельцин предлагал с лета 1990-го. «По сути дела, «круглый стол» состоялся», — комментировал у себя в дневнике Вадим Медведев[702]. Горбачев ждал, что в ответ российский лидер пойдет на некоторые уступки с целью закрепить компромисс. В то же время Горбачев не мог четко объяснить даже самому себе, какое государство возникнет после передачи властных полномочий республикам. Вполне возможно, в Ново-Огарево этого не понимал никто. Горбачев и его помощники знали, что Ельцин будет всеми средствами бороться против Союза с сильным президентом. Шахназаров предупредил своего начальника, что подписание Союзного договора, скорее всего, будет означать отставку Горбачева[703]. Но тот и слышать об этом не хотел. Он считал, что сумеет подчинить республиканских лидеров логике общего процесса. Его тактика заключалась в том, чтобы «связать российское руководство обязательствами, которые ему было бы нелегко нарушить», объяснял Горбачев в мемуарах[704].

Некоторые из ельцинского окружения осознавали, что вражда на самом верху разрушает страну. 28 марта, в день московского противостояния между российским парламентом и союзным президентом, Владимир Лукин пришел к Черняеву, которого знал с 1960-х годов. В ту пору они мечтали о реформах, а теперь находились в противоборствующих лагерях. Встреча, как видно, прошла хорошо. Черняев направил Горбачеву записку, в которой говорил, что у Лукина есть план, как «вывести Ельцина за скобки». Умеренные депутаты в российском парламенте, группирующиеся вокруг Лукина, «очень хотели бы скорейшего заключения союзного договора», продолжал Черняев. Георгий Арбатов, человек того же круга «шестидесятников», призвал Ельцина прекратить вражду с Горбачевым и объединиться с реформаторски настроенными членами в руководстве КПСС[705].

«Ельцин готовился к выборам на пост Президента России и был заинтересован, чтобы со стороны Союза, моей, как Президента СССР, была проявлена лояльность», — вспоминал Горбачев[706]. Русский бунтарь также получил отрезвляющий опыт за границей, в Страсбурге, куда он приехал выступить перед парламентской ассамблеей Совета Европы. Многим европейским депутатам, особенно левым, не нравились ельцинские атаки на Горбачева, его риторика. Они видели в Ельцине демагога и опасного сепаратиста, которым двигала жажда власти. Столкнувшись с враждебностью аудитории, Ельцин прервал выступление и покинул Страсбург в раздражении и некотором смятении. Еще один сильный укол его самолюбию ждал в Париже: президент Миттеран не пригласил российского лидера на встречу в Елисейский дворец. «Это был тяжелый удар», — вспоминал спустя годы Ельцин. Его неудачи во Франции контрастировали с новостями о государственном визите Горбачева в Японию и об оказанном ему восторженном приеме в Южной Корее[707].

По возвращении в Москву Ельцин решил отойти от публичной вражды с Горбачевым и начать переговоры. При этом он по-прежнему не доверял советскому лидеру и ожидал от него только худшего. Окружение снабжало Ельцина «информацией» о том, что после подписания Союзного договора Горбачев замышляет ввести президентское правление. «Внутренние источники» уверяли Ельцина, что все республиканские парламенты будут распущены, а исполнительная власть — подчинена центру. Эти утверждения были не совсем беспочвенными, поскольку отражали настроения некоторых деятелей в партии и КГБ[708].

Кроме того, Ельцина раздражали попытки Горбачева настроить против него лидеров национальных автономий внутри РСФСР. Возможностей для этого хватало — на Кавказе, в Чечне и Дагестане местные партийные деятели заигрывали с национализмом и растущими сепаратистскими настроениями. Еще одним крупным анклавом потенциального сепаратизма был Татарстан. В начале 1991-го Минтимер Шаймиев, партийный глава Татарской автономной республики, энергично разыгрывал этнонациональную карту. 16 марта Шаймиев победил на внеочередных выборах и стал президентом Татарстана. Среди его предвыборных тем было обещание забрать у Москвы контроль над нефтеперерабатывающими предприятиями и огромными автомобильными заводами на территории региона. Всего несколькими месяцами ранее Ельцин предложил сторонникам автономии Татарстана, Башкирии и других этнических анклавов в составе РСФСР взять столько суверенитета, сколько они смогут переварить. Но теперь амбиции Шаймиева и его заигрывания с Горбачевым угрожали целостности ельцинского проекта «Россия»[709].

Утром 23 апреля, перед открытием переговоров в Ново-Огарево, Горбачев держался спокойно, но в нем чувствовалось внутреннее напряжение. «Зная взрывной характер Ельцина, не будучи уверенными, что его команда твердо решила идти на сближение, приходилось быть готовыми к любым неожиданностям», — вспоминал Шахназаров. Когда у ворот Ново-Огарево показалась машина с российским лидером, напряжение начало спадать. Встреча происходила за закрытыми дверями, без советников. Во время перерыва Горбачев вышел с посветлевшим лицом. Он велел помощникам напечатать совместное заявление, согласованное на встрече. В тексте осуждались «попытки достигать политических целей путем подстрекательства к гражданскому неповиновению, забастовкам, призывы к свержению существующих законно избранных органов государственной власти». Шахназаров, подготовивший проект заявления, заметил, что Горбачев пошел на принципиальные уступки. Вместо Советского Союза в документе кратко упоминался «Союз». О новости стране и миру сообщили информагентство ТАСС и государственное телевидение. За обедом Ельцин и Горбачев подняли бокалы с шампанским и выпили за здоровье друг друга[710].

Ельцин тоже осознавал, как много уступил Горбачев. «Систему Союзного договора… перевернули с ног на голову», — объяснил его главный политический советник Бурбулис. Теперь республики, а не центр были основными архитекторами будущего добровольного союза. Но старые подозрения сменились новыми: почему Горбачев так легко согласился на столь значительные уступки? Может, это лишь новая хитрость, призванная продлить агонию «тоталитарного центра»?[711] Историк из ельцинского лагеря позже назвал Новоогаревское соглашение «очень сильным политическим шагом Горбачева». По его словам, советский лидер использовал договоренность с Ельциным как защиту от партийных консерваторов на Пленуме КПСС, который открывался на следующий день[712]. Но существовала ли в действительности нужда в такой защите и такой политической ценой? Партийным консерваторам некуда было деваться. Самые энергичные из них, Олег Шенин и секретарь Ленинградского обкома КПСС Борис Гидаспов, с нетерпением ждали очередного пленума, чтобы (в который раз!) устроить генсеку разнос. Но для полноценного мятежа у них не было ни программы, ни риторики, ни достаточной воли к власти[713]. Совместное заявление в Ново-Огарево застало их врасплох. «Что же вы, братцы, сделали? Отдали власть, а с нею Союз», — упрекнул Шахназарова один из членов Политбюро на Пленуме[714].

Горбачев начал Пленум с предостережения: он сказал, что хочет избежать открытого конфликта между консерваторами и демократическими экстремистами. Такое столкновение означало бы конец мирного конституционного процесса, скатывание страны к анархии и бунту, а в конечном итоге — к «настоящей диктатуре». Критики-консерваторы ожидаемо разразились шквалом обвинений. Секретари ЦК, поголовно протеже Горбачева, невозмутимо слушали, как один оратор за другим осыпали генсека оскорблениями. Затем пришла очередь Горбачева всех удивить. Он объявил, что готов уйти с поста генерального секретаря. Этот демонстративный жест в духе царя Ивана Грозного обезоружил сторонников жесткой линии. Словно по волшебству, разгневанные партийные тяжеловесы превратились в послушных и преданных подданных. В обстановке всеобщего смятения президент Казахстана Назарбаев, член Политбюро и участник Новоогаревских переговоров, сыграл роль посредника: Горбачев согласился остаться генсеком[715].

Через несколько дней после Новоогаревского заявления Шахназаров сказал британскому послу Родрику Брейтвейту, что теперь все зависит от поведения Ельцина — он еще может загнать Горбачева в угол. С консерваторами далеко не покончено. Лучше бы Горбачев расколол партию, сетовал Шахназаров. Британский дипломат заметил, что помощник Горбачева не исключил возможности военного переворота: «Это первый человек на такой должности, от кого я слышал подобное». Спустя несколько часов Брейтвейт встретился с лидером российской коммунистической партии Иваном Полозковым. Тот одновременно нападал и защищался, утверждая, что Ельцину никак не победить на президентских выборах. «Даже если Ельцина изберут, у него нет программы, и через год или около того он выйдет из игры». Брейтвейт послал телеграмму в Лондон о шатком перемирии в Москве. Он решил, что с эпитафией Горбачеву можно подождать[716].

Встреча в Ново-Огарево принесла Горбачеву тактический успех, но новый формат переговоров только подогрел аппетит руководства республик. По воспоминаниям Руслана Хасбулатова, Горбачев совершил психологическую ошибку: уступками он подтвердил республиканским партнерам лидерскую слабость и нерешительность. «Стремление к обладанию властью — сильнейший императив в политической элите», — заключил Хасбулатов. По его мнению, Горбачев был странным политиком, не понимающим, как работает власть[717]. Выводы Хасбулатова согласуются с исследованиями и наблюдениями ученых, аналитиков авторитарных политических культур. В конечном счете Ново-Огарево стало площадкой, где республиканские правители смогли встречаться и сговариваться за спиной Горбачева[718].

В конце мая Лукин, после встречи с Шахназаровым, передал Ельцину предложение Горбачева: «Партнеры настроены на скорейшее завершение процесса подготовки Договора и видят в нас ту соломинку, схватившись за которую, они могут решить эту сложнейшую проблему». Горбачев, продолжал он, согласен, что национальные автономные области, такие как Татарстан, не будут подписывать документ, его подпишет только Российская Федерация. Ельцин и российский парламент получат право вето на все важнейшие решения, принимаемые на уровне Союза, РФ будет полностью контролировать налогообложение на своей территории. Взамен Горбачев хотел ввести федеральный налог, поступления от которого шли бы непосредственно в центр, на финансирование центральных министерств и армии. Лукин убеждал российского лидера пойти на сделку, но Ельцин ее отверг. Он хотел всей полноты власти[719].

РОССИЙСКИЕ ДЕМОКРАТЫ И ИХ ДРУЗЬЯ

Зимой и весной 1991-го компания Би-би-си снимала в Москве многосерийный документальный фильм «Вторая русская революция». Для многих интеллектуалов в советской столице название фильма отражало дух времени. Американский политолог Марк Гарселон писал, что ядро российского демократического движения состояло преимущественно из людей, работавших в институтах и лабораториях ВПК и Академии наук СССР. Он назвал этот феномен «восстанием специалистов»[720]. То было время, когда историк Французской революции Юрий Афанасьев мог вывести сотни тысяч людей на митинг, ученый-социолог Владислав Ардзинба стал лидером небольшой нации, историк итальянского Возрождения Леонид Баткин консультировал лидера России, а физик из исследовательской лаборатории Аркадий Мурашов представлял российскую демократию на встречах в конгрессе США. Даже самые рассудочные и холодные головы были ослеплены революционными эмоциями и переполнены ощущением своего исторического предназначения. Один из демократических активистов того времени позже вспоминал, что он и его коллеги хотели свободы информации, путешествий и прав интеллектуальной собственности. «Все свои надежды на справедливое… жизнеустройство интеллигенция связала с западной моделью». Знаниями по экономике обладали тогда только единицы. Что касается споров о допустимой без ущерба экономическому развитию инфляции, а также государственного устройства, то они воспринимались как абстрактные предметы, как если бы это были «дискуссии по проблемам квантовой механики»[721].

13 апреля 1991 года организаторы «Демократической России» собрались в Москве накануне большой конференции. По их утверждениям, движение насчитывало 300–400 тысяч активистов и примерно миллион последователей. Однако эта значительная сила была раздроблена и дезорганизована. Единственное, что объединяло активистов — страстное желание избавиться от Горбачева и советского государственного аппарата. С докладом о политической ситуации выступил историк Юрий Афанасьев. Он говорил о неизбежности экономического кризиса, вызванного распадом плановой экономики и «унитарной империи», и росте недовольства, которое подтолкнет рабочих к забастовкам. Эту тему Афанасьев продолжил на следующий день, открыв конференцию. Он призвал демократов укреплять связи с бастующими шахтерами Кузбасса и обратиться к рабочим Белоруссии — это создаст политическую опору, с которой можно будет диктовать условия Горбачеву. Он настаивал на отставке президента и отстранении его правительства от власти. «Или мы вместе с Горбачевым и Павловым будем улучшать социализм, или мы преодолеем его», — говорил Афанасьев не без сарказма. Всю экономическую и политическую систему в стране нужно переделать наново. Некоторые участники движения, продолжал он, считают такой курс слишком радикальным, новой формой большевизма. Ничего подобного, возражал Афанасьев: «Путем реформ, постепенно, ненасильственным путем перейдем к либерализму». Чемпион мира по шахматам Гарри Каспаров высмеял страхи тех, кто боится реакционеров и стремится «спасти Горбачева». Елена Боннэр, вдова Андрея Сахарова, согласилась, что с Горбачевым в политическом смысле покончено. До каких пор, риторически вопрошала она, движение и интеллигенция России будут плестись в хвосте событий?[722].

На конференции присутствовал 42-летний физик Михаил Шнейдер, вдохновленный польским «Круглым столом» 1989 года. Он составил график передачи власти от Горбачева демократическим силам. По расчетам Шнейдера, в апреле 1991-го Горбачев должен был начать переговоры за круглым столом между всеми политическими силами и сложить с себя руководство партией, отменить государственную монополию на телевидение, распустить партийные организации в правительстве, КГБ, армии и милиции. К концу мая Горбачев был обязан расформировать кабинет министров и Верховный Совет СССР. Пока демонтировалось старое государство, республиканским лидерам предстояло образовать временное правительство. 1 октября учредительные собрания республик подписали бы новый союзный договор, а в конце месяца состоялись бы выборы Всесоюзного учредительного собрания. В случае отказа Горбачева сотрудничать «Демократической России» следовало объявить общенациональную политическую забастовку, рассуждал Шнейдер[723].

Еще одним политическим координатором движения был 37-летний Владимир Боксер, в прошлой жизни врач-педиатр. По его мнению, российский народ распадался на три группы. Лишь треть Боксер считал «демократически настроенными», поскольку они поддерживали Ельцина и отвергали союзное государство и Горбачева. Другую треть он отнес к «реакционным и консервативным силам» — они выступали за сохранение Союза и отвергали идею президентства в России. Третью промежуточную группу Боксер называл «болотом». С помощью энергичной пропаганды и мобилизации «болото» можно было убедить, и тогда российская демократия восторжествует[724].

К этому времени ведущие российские демократы исходили из того, что все республики СССР станут отдельными государствами. Чтобы победить, российская демократия должна была поддержать каждое движение за независимость, признать все этнические автономии, даже внутри РСФСР. Этнические столкновения провоцируются цеплявшейся за власть коммунистической номенклатурой, ее агентами и коррумпированными коммерческими структурами, утверждала Елена Боннэр. «Если демократы в других республиках откажутся вас поддержать — вы кончились», — заявила она собравшимся[725]. Правозащитник Лев Пономарев заключил, что для обеспечения мирного переходного процесса, «правопреемницей СССР» может стать лишь федерация или конфедерация демократических государств. Но он же признал, что лидеры движений в Прибалтике, Рух на Украине и в других республиках отвергают федеративное государство «даже в посткоммунистическом обществе»[726].

Новоогаревское заявление шокировало лидеров «Демократической России». Им казалось, что Ельцин пошел на сговор с Горбачевым за их спиной. К их огорчению, забастовка горняков быстро прекратилась. Афанасьев и Боннэр считали это капитуляцией перед центральными властями. А как же общенациональная политическая стачка? А как же шахтеры и российская солидарность? Зачем упускать шанс отстранить Горбачева и его правительство от власти и провести настоящий, а не показной круглый стол с истинными демократами и демократическими лидерами в республиках?[727] Правой руке Ельцина Геннадию Бурбулису пришлось убеждать сбитых с толку радикалов, что никакой закулисной сделки нет. Решение Ельцина работать сообща с Горбачевым он назвал «единственной государственной основой для преобразований». При всей неоднозначности новоогаревского документа «Ельцин — демократ». Бурбулис добавил: «Кто-то считает, что Горбачев выиграл, а я считаю — ситуация в наших руках». Время оставить подозрения и сосредоточиться на президентской кампании Ельцина. Бурбулис назначил себя главным координатором этой кампании. Он даже рассчитывал стать кандидатом в вице-президенты. После многочасовых дебатов гнев сторонников демократии утих. Собрание движения проголосовало выдвинуть Ельцина президентским кандидатом от «Демократической России». Против выступил только один делегат, семеро воздержались[728].

Те в США, кто следил за событиями января — марта 1991 года, среди них как правые республиканцы, так и либеральные демократы, были восхищены энергией и бесстрашием российского демократического движения. В их глазах Ельцин и активисты «Демократической России» не покорились силам реакции. Более того, они вышли из опасного противостояния с возросшими силами, с более широкой массовой поддержкой. На американцев произвело особо сильное впечатление то, как решительно и мощно российские демократы поддержали независимость Прибалтики. В Национальном фонде демократии (National Endowment for Democracy, NED), вашингтонском центре, который финансировал конгресс, Збигнев Бжезинский, Ричард Пайпс, Надя Дюк и российский диссидент Владимир Буковский считали, что нужно всячески помочь Ельцину как главному союзнику прибалтов[729]. «Демократическая Россия» получила грант в 2 миллиона долларов от Института Крибла, основанного на деньги миллиардера Роберта Крибла, сторонника и спонсора Рональда Рейгана. На эти деньги Бурбулис и его друзья организовали 120 мастер-классов и семинаров в Москве, «тренинги демократии» в российских регионах, а также конференции и «школы» в эстонском Таллине. Кроме того, они закупили копировальные аппараты и компьютеры, которые очень пригодились «ДемРоссии» во время мартовского референдума и позже для президентской кампании Ельцина. В КГБ обо всем знали, но ничего не делали — получатели американских грантов были народными депутатами и обладали неприкосновенностью. Закона, запрещающего советским парламентариям получать иностранную помощь, тогда не существовало[730].

Еще одним «другом российской демократии» стал Национальный демократический институт (National Democratic Institute, NDI). Эта организация, тесно связанная с Демократической партией США, действовала как ее внепартийное и неправительственное подразделение. Одним из волонтеров был аспирант Стэнфордского университета Майкл Макфол, который весной 1991-го приехал в Москву собирать материалы для своего сравнительного исследования демократизации в Советском Союзе и Южной Африке. Макфол был на учредительной конференции «ДемРоссии» и на ее конференции в апреле. Там он встретился и подружился с Владимиром Боксером, Михаилом Шнейдером и Олегом Румянцевым, блестящим молодым российским парламентарием, который участвовал в написании демократической конституции РСФСР. Много лет спустя Макфол, уже бывший посол США в России, вспоминал, что в том году он и его друзья были «демократическими идеалистами». Он был убежден, если «эти люди придут к власти, новая эра партнерства между США и Россией станет не только возможной, но и весьма вероятной»[731].

В начале апреля 1991 года в Советский Союз прибыл Ричард Никсон. Он хотел понять, насколько далеко зашел советский кризис. Первым из крупных политиков США Никсон побывал в странах Балтии, а также съездил в Грузию и на Украину. В Москве он встретился с Шеварднадзе, Примаковым и Крючковым, но так и не смог договориться о приеме у Горбачева и Ельцина, — те были слишком заняты текущими делами[732]. Советник Никсона, советский эмигрант Дмитрий Саймс, придумал оригинальную уловку: в холле московского «Президент-отеля», где они остановились, бывший американский президент и его консультант начали в полный голос обсуждать предстоящую встречу с Ельциным. Саймс правильно рассчитал, что их разговор подслушают в КГБ и передадут Горбачеву. Действительно, через несколько часов позвонил секретарь советского лидера и пригласил Никсона на встречу. Затем Саймс связался с Лукиным и сообщил ему, что Никсон увидится с Горбачевым. Ельцин сразу же нашел время для экс-президента США в своем плотном графике[733].

Никсон использовал обе встречи для щедрых интервью американским СМИ, причем сделал это весьма предвзятым образом. В его описании Горбачев выглядел уставшим и исчерпавшим себя политиком из прошлого. При этом Никсон не скупился на похвалы Ельцину, который был готов к быстрым и решительным реформам. «Горбачев — это Уолл-стрит, а Ельцин — Мейн-стрит», — объяснял Никсон в интервью «Нью-Йорк Таймс» на понятном американцам языке. «Ельцин мог бы стать революционным лидером… В нем есть животный магнетизм, у него железная хватка», — заявил он[734]. Спустя несколько дней со страниц популярного журнала «Тайм» Никсон превозносил Ельцина за то, что тот «полностью отвергает философию коммунизма», поддерживает частную собственность, хочет немедленно предоставить независимость Прибалтике и «урезать всю советскую помощь Кубе, Афганистану, Анголе и другим лузерам третьего мира». Правительство США должно помогать не Горбачеву, а Ельцину и его способным советникам, заключил Никсон. Конечно, это обидит Горбачева, добавил он. «Но мы должны помнить, что он нуждается в нас гораздо сильнее, чем мы — в нем» и что курс на Ельцина правилен с моральной точки зрения и отвечает национальным интересам Америки. Никсон ушел от Ельцина еще с одним открытием: «Он знает, что у Советского Союза нет будущего. Никакого… Если будущее есть у России, то оно заключается в Ельцине»[735].

Еще до заявлений Никсона Буш и Скоукрофт испытывали давление тех, кто требовал усилить помощь Ельцину и «российским демократам». В телефонном разговоре с премьер-министром Италии Джулио Андреотти Буш жаловался: «Здесь, в некоторых кругах, особенно в крайне левых и правых, Ельцин — герой. Если бы только Горбачев дал Прибалтике уйти из Союза, он получил бы огромную поддержку в Европе и в США», — задумчиво сказал американский президент. Андреотти ответил, что для Горбачева это политически опасный шаг. По словам итальянского премьера, так считал и папа римский — Ватикан не настаивал на суверенитете Прибалтики. Путь к независимости там видели в постепенных политических и экономических преобразованиях под контролем союзного центра. Президент США с этим согласился. «Ельцин говорит правильные вещи», но все лидеры, с которыми Буш беседовал, считают, что он демагог и станет диктатором, когда придет к власти[736].

29 марта Буш принял в Белом доме Председателя Верховного Совета Эстонии Арнольда Рюйтеля и эстонского министра иностранных дел Леннарта Мери. Рюйтель поблагодарил президента США за содействие в январском прекращении насилия в Прибалтике. Эстонский политик хотел, чтобы Буш заставил Горбачева начать переговоры о выходе Прибалтики из СССР. Помощники Буша советовали ему проявить участие к прибалтам, но президент дал им понять, что его больше волнует будущее Горбачева, чем независимость Балтии. Он вдруг спросил гостей: «А Горбачев уцелеет? Если бы мы делали ставки, вы бы поставили десять долларов на то, что он уцелеет?» Рюйтель ответил, что для Запада лучшим способом помочь Горбачеву было надавить на него по вопросу о выходе Прибалтики из Союза, это бы укрепило российскую демократию и помогло бы Горбачеву утвердиться. Мери заявил, что Горбачев стал заложником «7000 генералов, мечтающих стать маршалами», а также КГБ, который «всегда держал всю страну под пятой и был главной опорой Горбачева еще при Андропове». Действуя сообща, Запад, Прибалтика и российские демократы могли бы освободить Горбачева от его зависимости от силовиков. Для Буша такая логика была неожиданной, но, поразмыслив, президент США остался при своем прежнем мнении: постепенные изменения, управляемые из союзного центра, были единственным путем преобразования СССР. Вместо того чтобы подталкивать Горбачева к рискованным действиям, которые могли вызвать правый переворот, Буш хотел бы, чтобы движение прибалтов к независимости было более медленным и осторожным[737].

Накануне встречи в Ново-Огарево Скоукрофт попросил экспертов ЦРУ и других ведомств проанализировать ситуацию: что может спровоцировать уход или смещение Горбачева? Кто может прийти ему на смену? Ведущий аналитик ЦРУ по советским делам Фриц Эрмарт решил, что настал момент высказать все, что он думает о советском кризисе. В служебной записке под названием «Советский котел» он писал: «Экономический кризис, стремление к независимости и силы антикоммунизма разрушают советскую империю и систему управления». Централизованная плановая экономика «подорвана безвозвратно» и больше не является «целостной системой». КПСС также распадается на фрагменты. Авторитет Горбачева «обрушился почти до нуля… из-за его политических блужданий и неудач…». Эрмарту представлялся вероятным насильственный румынский сценарий декабря 1989 года, при котором и Горбачев, и Ельцин, возможно, были бы убиты. Согласно другой версии, консерваторы могли устроить «путч» против Ельцина и демократических сил. В качестве возможных исполнителей эксперт назвал Крючкова, Язова, маршала Ахромеева и командующего сухопутными войсками СССР Валентина Варенникова. В любом случае, заключил Эрмарт, СССР либо распадется, либо уже не сможет восстановить свой прежний потенциал сверхдержавы и мировое влияние. В частном порядке Эрмарт считал план Ельцина по выстраиванию новой конфедерации «снизу» более долговечным решением, нежели горбачевский «Союз с доминирующим центром»[738].

Записка была настолько скандальной, что руководство ЦРУ несколько дней не могло решиться отправить ее Скоукрофту. Наконец 29 апреля директор разведслужбы послал советнику президента США переработанный вариант записки, в которую вошли лишь отдельные положения «Советского котла». «Эпоха Горбачева фактически завершилась, — говорилось в записке. — Даже если через год Горбачев останется на своем посту, реальная власть, вероятно, окажется в руках консерваторов или республик. Если же Горбачева сместят в ближайшее время, скорее всего, это сделают сторонники жесткой линии, которые станут править через слабое подставное лицо либо создадут нечто наподобие Комитета национального спасения»[739].

Скоукрофт посчитал документ слишком пессимистичным. В его сознании не укладывалось, как «русские» могут зайти столь далеко в своей иррациональной вражде, что разрушат собственное государство. К тому же на фоне соглашения между Горбачевым и Ельциным, победы Горбачева на пленуме КПСС и прекращения забастовок мрачные сценарии ЦРУ стали выглядеть менее правдоподобными. Эксперты ЦРУ, считал Скоукрофт, симпатизируют Ельцину и недооценивают способность Горбачева выходить сухим из воды, как он это уже не раз делал. Буш согласился с такой точкой зрения[740].

ПРЕЗИДЕНТСТВО ЕЛЬЦИНА

Президентская кампания в России прошла на редкость поспешно. Официально она стартовала в середине мая, когда были зарегистрированы кандидаты, и продлилась меньше месяца. С 21 по 25 мая в Кремле состоялся еще один внеочередной Съезд народных депутатов РСФСР, на что ушли немалые деньги. В течение четырех дней российские депутаты утвердили регламент выборов и ограничили пребывание президента на посту двумя пятилетними сроками. Съезд также утвердил Ельцина и еще пятерых кандидатов в президентской гонке[741].

Самым видным соперником Ельцина стал бывший глава советского правительства Николай Рыжков, которого демократическая пресса окрестила «плачущим большевиком», подтрунивая над его эмоциональностью. Вместе с тем решение Рыжкова вступить в гонку после пережитого недавно сердечного приступа вызывало у многих уважение. Кандидатом в вице-президенты в паре с Рыжковым шел генерал Борис Громов, который руководил выводом советских войск из Афганистана, а затем стал заместителем министра внутренних дел. На пост президента претендовал еще один военный, командующий Уральским военным округом генерал Альберт Макашов. Он яростно критиковал решение Горбачева о выводе советских войск из Восточной Европы и был почти карикатурным воплощением всего, чего так боялись и ненавидели московские либералы — откровенный антисемит и поклонник Сталина, Макашов отвергал программу «500 дней» и выступал против приватизации земли и недвижимости. Еще один кандидат в президенты, Вадим Бакатин, бывший министр внутренних дел, апеллировал к коммунистам, стоящим за реформы. Наконец, председатель кемеровского облисполкома Аман Тулеев баллотировался как представитель рабочих и шахтеров Кузбасса.

Никто из кандидатов не мог соперничать с Ельциным по известности и народной поддержке, однако каждый из них отбирал у лидера какую-то часть электората. Рыжков и Бакатин выступали как центристы, желающие перемен, но в рамках стабильности — они говорили о переходе к рыночной экономике, но обращались к тем, кто боялся шоковой терапии, спекуляций землей и других рыночных потрясений. На популистском фланге Макашов и Тулеев обращались к недовольным беспорядками военным и готовым к забастовкам рабочим, а также простым людям, которые уже давно воспринимали перестройку и парламентские речи как политическую трескотню. Все кандидаты, однако, выступали за сохранение Советского Союза, хотя с изменениями и реформами. Это был вызов Ельцину и его акценту на сепаратизме России.

Неприятным сюрпризом для ельцинской команды стало вступление в президентскую гонку сорокапятилетнего Владимира Жириновского. Он выступал на антикоммунистической платформе, отличался необыкновенной энергией, щеголял научной степенью, знанием восточных языков и юриспруденции. Еврей-отец не помешал Жириновскому стать ярым русским шовинистом. Ходили слухи, не получившие полного подтверждения, что Жириновский занялся политикой с подачи КГБ. Владимир Вольфович мог лишить Ельцина поддержки тех россиян, которые ненавидели партийную верхушку и интеллигенцию и разделяли крайние ксенофобские и националистические взгляды[742].

Геннадий Бурбулис, руководивший предвыборной кампанией Ельцина, полагал, что его соперники были «тщательно отобраны» именно для того, чтобы покрыть все основные ниши советского общества. Во многих регионах и национальных автономиях РСФСР электоральная база Ельцина была гораздо слабее, чем в Москве, — там только треть избирателей поддерживала его кандидатуру. Экономический кризис ударил по регионам особенно сильно: магазины пустовали, с продовольствием были перебои, зарплаты задерживались или не выплачивались. Соперники Ельцина не без основания винили в произошедшем вражду Ельцина с Горбачевым и «войну законов» между центром и «суверенной Россией». Бурбулис опасался, что Ельцин не сможет набрать большинства и будет объявлен второй тур. 14 мая он и другие организаторы из «ДемРоссии» собрались обсудить, как обеспечить победу Ельцина уже в первом туре. Бурбулис предложил, что для Ельцина будет лучше баллотироваться не как одному из кандидатов, а как работающему лидеру России, который занимается текущими экономическими делами и по этой причине не может сам активно участвовать в предвыборной кампании. Бороться с другими кандидатами от имени Ельцина должны были бы члены его избирательной команды и представители «ДемРоссии» в регионах. Это была беспроигрышная стратегия[743].

Активисты «ДемРоссии» проделали впечатляющую работу. Они обратили скоротечный характер кампании на пользу Ельцину. Это была первая президентская гонка в истории России, где применялись западные избирательные технологии, в том числе социологические опросы, целевая реклама, современные коммуникативные приемы. К счастью, средства для всего этого были выделены государством — российский съезд проголосовал за финансирование кампании из госбюджета, причем всем официально утвержденным кандидатам полагалась одинаковая сумма. Кроме того, закон о выборах позволял каждому сопернику сформировать за государственный счет свой штаб численностью до 100 человек. В штабе Ельцина некоторые прошли обучение на семинарах, финансируемых американским Институтом Крибла. За Ельцина также «болели» многие знаменитости из интеллигенции — известные на всю страну журналисты, ученые с мировым именем, художники и актеры. Знаменитый кинорежиссер Александр Сокуров даже снял о Ельцине документальный фильм. Центр изучения общественного мнения под руководством социологов Татьяны Заславской и Юрия Левады снабжал команду Ельцина свежими социологическими данными, которые позволяли его агитатором бить в точку. Социолог Галина Старовойтова консультировала Ельцина по вопросам национальных автономий и меньшинств[744].

Тысячи добровольцев от «Демократической России» участвовали в «низовой» агитации за Ельцина. Большинство были представителями бунтарской «научно-технической интеллигенции», о которой шла речь ранее. К агиткампании Ельцина примкнули и сотни тысяч фанатов, поклонников его революционной харизмы. Ельцин заполнил болезненный вакуум власти, созданный стилем правления Горбачева и крушением старого порядка. Он также вселил в своих поклонников новую надежду, доверие и почти религиозное обожание. Опросы «ДемРоссии» показывали, что 20 процентов избирателей составляли те, кто поддерживал Ельцина, несмотря на свое несогласие с конкретными положениями его программы. По заключению западных наблюдателей, многие русские выступали за Ельцина просто потому, что считали его «своим» — любителем выпить, попариться в русской бане и нырнуть в ледяную прорубь. Эта массовая безотчетная поддержка проявлялась в многочисленных и разнообразных формах. Например, экипажи «Аэрофлота» бесплатно развозили пачки ельцинских агитлистовок по российским городам, а волонтеры и пенсионеры разносили их по почтовым ящикам потенциальных избирателей. В российской глубинке библиотекари и учителя, равно как и рабочие предприятий с воодушевлением участвовали в проельцинских митингах на местах[745].

Долгое время Ельцин не мог решить, кого выбрать напарником, кандидатом в вице-президенты. Бурбулис, претендовавший на эту позицию, выглядел слишком «умным» и выражался столь замысловато, что многих это могло отпугнуть. Свердловские спичрайтеры Ельцина предложили кандидатуру военного героя, генерала ВВС Александра Руцкого, который недавно обеспечил Ельцину большинство голосов на российском съезде. 42-летний Руцкой воевал в Афганистане, его самолет сбили, но сам он выжил. Ельцин согласился сразу. Импозантный офицер с эффектными усами, Руцкой отлично смотрелся на предвыборных плакатах, на него хорошо реагировала женская часть электората. К тому же он мог внести раскол в ряды российских консерваторов[746].

Баллотируясь как «работающий» российский лидер, Ельцин не чурался популистских приемов. Вместо разговоров о неизбежных болезненных реформах, он объявил о налоговых льготах для государственных предприятий, заводов и шахт. Другим указом Ельцин отменил непопулярный налог с продаж, введенный ненавистным для всех Павловым. Также он пообещал еще больше свободы национальным автономиям. Во время поездки в Тюмень, центр советской нефтяной промышленности, Ельцин заявил, что другие республики будут закупать нефть по мировым ценам, а нефтяники получат долю с этой прибыли. Перед тем как ехать в Кузбасс, Ельцин попросил главу Банка России подготовить ему в дорогу мешок денег, которые он мог бы там потратить, чтобы подогреть энтузиазм своих избирателей[747].

Российский лидер сохранял нарочитую недосказанность в отношении горбачевского Союзного договора. На встречах «9+1» в Ново-Огарево Ельцин в основном отмалчивался. Ни одно из его кратких высказываний не стало поводом для газетных заголовков. На заседании российского парламента, где обсуждался Союзный договор, Ельцин предоставил Хасбулатову объясняться и отвечать на вопросы. В то же время на предвыборных митингах в Кузбассе, на металлургических заводах и нефтяных предприятиях он призывал рабочих прямо на месте проголосовать за перевод их предприятий из союзного подчинения в российскую юрисдикцию. Соблазненные обещаниями повысить им зарплату, рабочие на некоторых митингах так и поступали[748].

6 июня Ельцин выступил в часовой телепрограмме «Кто есть кто». Это стало его первым появлением на национальном ТВ после того, как в феврале он призвал к отставке Горбачева. Государственное телевидение по-прежнему финансировалось и контролировалось центральным правительством, но каждого кандидата в президенты приглашали на программу для интервью в прямом эфире. Ельцин прибыл в студию за пять минут до начала съемок, — видимо, задержался из-за пробок на дороге. Ведущий передачи Игорь Фисуненко, следуя примеру американских дебатов, устраивал всем гостям «допрос с пристрастием». С Ельциным, однако, такой подход не сработал — его сторонники среди телезрителей сочли своего героя жертвой предвзятого журналиста и были возмущены. Многие стали немедленно звонить и требовать, чтобы Фисуненко прекратил свое «возмутительное поведение». В итоге на телевидение поступило три больших мешка гневных писем. Позже, комментируя произошедшее, Фисуненко сказал, что поведение Ельцина и его сторонников показало их политическую нетерпимость, неготовность к диалогу и компромиссу[749].

Ельцин проигнорировал круглый стол с остальными кандидатами, который транслировали по телевидению 10 июня в прайм-тайм. Он не хотел опускаться до своих соперников. Отсутствием оппонента воспользовался Жириновский — он сделал Ельцина главной мишенью своих нападок и сравнил с Лениным, заявив, что тот не строитель, а разрушитель российского государства. Жириновский выступал как русский шовинист — считал Россией «всю страну в границах СССР» от Западной Украины до Камчатки, от Мурманска до афганской границы Средней Азии. По мнению Жириновского, советские республики, такие как Украина, Белоруссия и Казахстан, следовало ликвидировать, а Россию — разделить на административные территории, взяв этнические меньшинства «под защиту президента»[750]. Жириновский апеллировал к низким инстинктам той публики, которая входила и в электорат Ельцина — менее образованным, агрессивным, симпатизирующим сильной руке, восприимчивым к радикальному популизму, но отождествляющим себя с распадающейся сверхдержавой.

День голосования 12 июня прошел спокойно. Наблюдатели, как российские, так и западные, признали выборы свободными и честными. Огромный государственный аппарат, КГБ и местные власти не вмешивались (а возможно, и не могли вмешаться) в исход голосования. Горбачев безусловно выполнил свою часть соглашения с Ельциным. Тот набрал 57,3 процента голосов и победил в первом туре. Активнее всего за Ельцина голосовали Москва, Ленинград и другие крупные города, промышленно развитые районы, а также более образованные и молодые избиратели. Рыжков сильно отстал, набрав 16,85 процента голосов. Третье место неожиданно досталось демагогу Жириновскому, которого поддержали 7,8 процента избирателей.

В тот же день состоялись и другие выборы. Жители Ленинграда и Москвы выбирали мэров своих городов — наделенных большей исполнительной властью, чем главы городских Советов. Москва проголосовала за Гавриила Попова, а ленинградцы — за Анатолия Собчака, оба были яркими фигурами в «Демократической России». Двумя годами ранее Андрей Сахаров рекомендовал перенести столицу России в другой город, а Москву оставить всесоюзным центром. Причины для такой перестановки были очевидны: Москва — общая столица для всех советских граждан. Однако теперь она перешла под контроль российских демократов, и Ельцин полагал, что «город на семи холмах» должен стать столицей России, а Кремль — его резиденцией.

Победа Ельцина принесла ему международное признание. Его поздравили британский премьер-министр Джон Мейджор и канадский глава правительства Брайан Малруни, президент Франции Миттеран, предшественница Мейджора Маргарет Тэтчер и президент Чехословакии Вацлав Гавел. Российский лидер ждал признания Джорджа Буша. Он все еще помнил свой первый злополучный опыт в Вашингтоне в 1989 году, когда к нему отнеслись с пренебрежением. Теперь он хотел вернуться в столицу США триумфатором. Несколько месяцев люди Ельцина пытались договориться о приглашении от Буша, но Белый дом проинструктировал американского посла не давать Ельцину никаких авансов[751].

В мае Бурбулис принимал у себя друзей и спонсоров из числа американских правых, главу американской политической организации «Моральное большинство» Пола Вейриха и миллиардера Боба Крибла. Они говорили гостям, что в России скоро восторжествует демократия. Американцы были поражены: «Вы утописты. [Советская] Империя очень сильна и очень жестока», — говорили они. Вместе с тем, гости из США сказали, что пора снова представить Ельцина американской политической элите и общественности. Они предложили пригласить его в Вашингтон в качестве гостя конгресса. Поначалу Ельцин отверг эту идею: либо он приедет как гость президента США, либо визит не состоится. Американцы заметили, что Ельцин, возможно, не в курсе, но Конгресс по конституции ничем не хуже президента, и если Ельцина пригласит высший законодательный орган Соединенных Штатов, то и Буш не сможет его игнорировать. По возвращении в Вашингтон «друзья российской демократии» пустили в ход свои связи. Конгрессмены-республиканцы, в том числе лидер сенатского большинства Джордж Митчелл, а также сенаторы-тяжеловесы Роберт Доул, Стром Тэрмонд и Джесси Хелмс, пригласили Ельцина выступить перед конгрессом. Андрей Козырев, молодой министр иностранных дел РСФСР и доверенное лицо Ельцина, договорился о его встрече с лидером крупнейшего в США объединения профсоюзов AFL–CIO Лейном Керкландом, главой Пентагона Ричардом Чейни и министром торговли Робертом Мосбахером. Аллен Вайнштейн, друг Ричарда Никсона и основатель вашингтонского центра по продвижению демократии за рубежом, пригласил Ельцина на церемонию для вручения тому премии за демократизацию России[752]. Еще до оглашения результатов выборов в Москве Белый дом объявил, что Буш примет Ельцина в ходе его официального визита в США. Позже Бурбулис сказал Криблу: «Боб, это твоя заслуга»[753].

Владимир Лукин, который тоже участвовал в подготовке поездки Ельцина, был обеспокоен сильным креном его команды в сторону американских правых. Находясь в Вашингтоне в мае, Лукин встретился с Генри Киссинджером. Сильная демократическая Россия поможет стабилизировать, а не разрушить Советский Союз, что было бы хорошо и для Соединенных Штатов с Западом, утверждал Лукин. Патриарх американской реальной политики с этим, похоже, согласился. Кроме того, Лукин связался с Александром Солженицыным, который жил в Кавендише, штат Вермонт. Встреча Ельцина со всемирно известным русским писателем, известным своей острой критикой американской демократии, могла бы скорректировать чрезмерно восторженный «американизм» российского лидера. Но Бурбулис использовал свое влияние, чтобы воспрепятствовать этому замыслу. В итоге Ельцин оказался «слишком занят», чтоб увидеться с Киссинджером и Солженицыным[754].

19 июня самолет Ельцина приземлился на авиабазе Эндрюс в Мэриленде. Отсюда начинали свои официальные визиты в США Хрущев, Брежнев и Горбачев. На следующее утро российский избранник в сопровождении Бурбулиса, Козырева и Лукина посетил Пентагон, где заявил Чейни, что Россия готова демонтировать советскую оборонную промышленность. Затем состоялась встреча с Робертом Мосбахером и бизнесменами в Министерстве торговли — Ельцин сказал им, что экономика и ресурсы России «открыты» для частных инвестиций. Во второй половине того же дня Ельцин прибыл в Белый дом для встречи с Бушем. Перед визитом американский президент прочел записку Скоукрофта, в которой рекомендовалось развивать отношения с Горбачевым и Ельциным параллельно. Сделать это, по мнению президентского советника, было совсем несложно — каждый из них нуждался в одобрении и признании Америки даже больше, чем прежде[755].

Выступая перед прессой в уютном «саду роз» у Белого дома, президент США приветствовал гостя как «первого демократически избранного лидера за всю… тысячелетнюю историю России». Он тут же сбалансировал это заявление ремаркой о том, что «смелая политика» президента Горбачева стала решающим фактором, «который позволил нам покончить с холодной войной и сделать Европу единой и свободной». Затем хозяин и гость прошли в Овальный кабинет. В присутствии советского посла Буш сказал Ельцину: «Я — президент США, а Горбачев — президент СССР, и поэтому мы будем взаимодействовать друг с другом. Но это не значит, что мы не можем вести дела с вами». Ельцин был рад, что Буш наконец-то принял его в качестве международного партнера. Он сообщил, что Союзный договор, вероятно, будет подписан в июле, но Грузия и три прибалтийские республики выйдут из состава Союза[756].

Ельцин говорил и о других возможных сценариях: Россия в случае срыва Союзного договора благодаря двусторонним экономическим соглашениям с республиками «сохранит экономические договоренности». Он добавил, что при любом из вариантов вся оборонная промышленность, нефть и газ, а также остальные ресурсы на территории РСФСР, будут под его контролем, поэтому западным нефтяным компаниям следует иметь дело непосредственно с российским правительством. «Мы больше не нуждаемся в услугах из центра. Нам не нужна командная система. Мы хотим ее уничтожить… Весь бизнес будет свободным», — пояснил Ельцин[757].

Находясь в Белом доме, российский президент неожиданно стал участником странного эпизода, связанного с судьбой его соперника. Ранним утром 20 июня избранный мэр Москвы Попов попросил американского посла Джека Мэтлока встретиться с ним в посольской резиденции Спасо-Хаус, где передал ему записку следующего содержания: «Готовится переворот с целью свержения Горбачева. Проинформируйте Бориса [Ельцина]». На другом листке бумаги Попов назвал заговорщиков: глава советского правительства Павлов, председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов и спикер Верховного Совета Лукьянов. Мэтлок немедленно отправил в Вашингтон секретное сообщение, предназначенное только для Буша, Скоукрофта и Бейкера. Из-за разницы во времени они получили донесение прямо накануне приезда Ельцина в Белый дом. Это полностью изменило тон и содержание беседы в Овальном кабинете. Американцы сообщили Ельцину о предупреждении Попова. Российский гость счел опасность преувеличенной, но предложил вместе с Бушем немедленно позвонить Горбачеву по «горячей линии» из Овального кабинета. Эта линия связи была устроена после Карибского кризиса 1962 года, и с советской стороны за ее функционирование отвечал КГБ. Мысль Ельцина заключалась в том, что было бы неплохо дать понять Крючкову, что лидеры США и России поддерживают Горбачева. Однако соединиться с Москвой почему-то не удалось. В продолжении разговора Ельцин объяснил Бушу, что российские выборы продемонстрировали минимальную народную поддержку коммунистам и консерваторам. Около 40 процентов военных проголосовали за Ельцина, и «армия в целом не пойдет против народа». Даже средние чины КГБ выступали за перемены. «Россия твердо на стороне Горбачева», — уверенно заключил Ельцин[758].

Буш и Скоукрофт были приятно удивлены. Российский лидер выглядел намного более зрелым политиком по сравнению с предыдущим визитом в Белый дом. К тому же на нем был отлично сшитый и выглаженный костюм[759]. На следующее утро в Вашингтон перезвонил Горбачев, которому сообщили, что с ним связывались из Белого дома. Выслушав причину звонка, глава СССР посмеялся над возможностью переворота и своего смещения. Буш положительно отозвался о Ельцине и добавил: «Я дал ясно понять, что мы поддерживаем тебя… В визите Ельцина нет ничего компрометирующего для центра… Мне не хотелось бы никак подрывать [твое положение]»[760].

Ельцин пребывал в эйфории. Он не только преуспел в своей цели и вернулся в Вашингтон победителем, но даже сумел предстать в роли защитника Горбачева от «темных сил». Другие встречи в Вашингтоне тоже имели важное политическое и символическое значение. Ельцина восторженно приняли на Капитолийском холме: сенаторы и конгрессмены аплодировали обещанию Ельцина освободить Прибалтику и открыть Россию «для бизнеса»[761]. Затем российский лидер отправился в Нью-Йорк, чтобы встретиться с американской бизнес-элитой в финансовой столице США. Журналисты ТАСС, которые несколькими годами ранее называли Уолл-стрит центром «американского империализма», теперь с восхищением сообщали о переговорах Ельцина с руководителями Федеральной резервной системы, а также с главами банков Salomon Brothers, Chase Manhattan Bank, J. P. Morgan и другими. Спустя годы Бурбулис вспоминал о своих впечатлениях от этих встреч. Советское представительство в ООН помогло Ельцину организовать прием с традиционными русскими блюдами вроде икры и пирожков. Американские гости уплетали угощения за обе щеки. Бурбулис был потрясен — богатейшие люди мира с таким энтузиазмом и аппетитом смаковали русскую еду! Ельцин, Козырев и сам Бурбулис решили, что американцы и русские наконец-то смогут объединиться, что миллиардеры помогут восстановить Россию. «Нам казалось, что впереди долгое прагматичное и плодотворное сотрудничество». Вылетая обратно в Москву из аэропорта Кеннеди, Ельцин сообщил журналистам, что пригласил экспертов Федеральной резервной системы США приехать и поработать «совместно с нашими специалистами над реформированием кредитно-финансовой и банковской системы Российской Федерации»[762].

Журналисты в Москве писали о «втором признании России». Один из телеканалов даже показал документальный фильм, посвященный «треугольнику» Буш — Горбачев — Ельцин. Русский изгой, который прежде шокировал Запад своим скандальным поведением и которого стыдились многие из его образованных соотечественников, наконец добился успеха. Он стал национальным лидером, его поддерживали миллионы российских граждан, его легитимность признал Запад. Теперь Ельцину, а не Горбачеву настало время задавать тон на переговорах по союзному договору в Ново-Огарево.

МЕДВЕДЬ И ЛИС

10 июля, после нескольких недель подготовки, Ельцин принял присягу в Кремле качестве президента Российской Федерации. Тщательно отрежиссированная церемония состоялась в Кремлевском дворце съездов в присутствии самых известных людей страны и депутатов российского съезда[763]. Ельцин подумывал устроить российскую версию американской церемонии инаугурации с клятвой на Библии и артиллерийским салютом, но в итоге получилось что-то среднее между русским традиционализмом и советским помпезным кичем. Держа правую руку на сердце, Ельцин принес присягу на конституции РСФСР, на фоне советского красного флага с серпом и молотом. Затем поднялся занавес, и за ним оказался оркестр Красной армии, который грянул увертюру из оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя». Вступая в должность, Ельцин говорил о «тысячелетней истории России», упомянув советский период как время «великих испытаний». Он пообещал, что Россия вместе с другими республиками продолжит участвовать «в сложнейшей работе по коренному преобразованию Союза». О Горбачеве он даже не вспомнил, а в заключение провозгласил: «Великая Россия поднимется с колен»[764].

Единственным исторически подлинным элементом церемонии было напутственное «слово о России» патриарха Алексия II. Он благословил Ельцина от имени Русской православной церкви и других религиозных конфессий страны, включая католицизм, протестантизм, ислам и иудаизм. Обращаясь к президенту, Патриарх заявил, что «избранием народа и Божиим изволением» ему «вручается высшая политическая власть в России». Однако эта власть сопряжена с тяжелой ответственностью за страну, которая после десятилетий коммунистов «тяжко больна». Коммунисты, получив власть, отучили людей трудиться сердцем, умом и в конечном счете руками. Рассчитывая «сфабриковать новый человеческий материал» и «прекрасное общество», они наложили на общество обручи государственной власти, что привело к огромной трагедии. Наивно ожидать, продолжал Алексий, что с устранением каких-то носителей зла с политической арены в нашей стране «все наладится само собой». Патриарх Алексий призвал Ельцина «исходить… из антропологического реализма» при управлении государством. Он пояснил, что это значит и прощение всех россиян, включая политических оппонентов. Россиян «нельзя переделать… за ночь»[765].

Горбачев тоже присутствовал на церемонии и в своем выступлении назвал появление в Кремле еще одного президента «логическим результатом» перестройки[766]. В действительности он чувствовал, что соперник его во всем обошел. «Какие амбиции и простодушная жажда скипетра», — жаловался Горбачев одному из помощников. Впрочем, может именно так и должен вести себя русский царь, размышлял он и признавал: «А я вот не умею»[767]. Горбачев предоставил Ельцину кабинет в Кремле, буквально через площадь от своего президентского офиса. Однако Ельцину не понравилась роль жильца в древнерусской крепости, где всем, в том числе и кремлевским полком охраны, продолжал командовать Горбачев. Российский президент использовал свой кремлевский кабинет только для церемоний, а работать предпочитал в российском парламенте примерно в двух километрах от Кремля.

Помощники Горбачева сходились во мнении, что иметь двух президентов в Кремле — крайне ненормальная ситуация. Анатолий Черняев видел в «воцарении» Ельцина системный сдвиг: «русский поток» захлестнул структуры коммунистического режима. Большинство россиян презирали образ правления Горбачева и его «социалистический выбор» — синоним провалившихся реформ и нарастающих экономических проблем. Политбюро и Секретариат стали ненужными — «они уже не властны даже над коммунистами». Горбачев мог придать своему проигрышу благообразный вид и убедить себя, что возросшая значимость Ельцина может помочь ему совладать с твердолобыми в правительстве и Верховном Совете. Однако если Ельцин подведет Горбачева, советский лидер полетит в пропасть, рассуждал Черняев. Шахназаров мыслил еще пессимистичнее: если Горбачев оступится и упадет, то антикоммунистический ураган сметет не только последние остатки тоталитаризма, но и структуры самого государства[768].

Горбачев, больше всех проигравший от этого сдвига, продолжал делегировать управление страной и экономикой Павлову и его кабинету министров. Сам он занимался делами партии. Несмотря на крайнюю непопулярность КПСС, она оставалась единственной организованной силой во всем Советском Союзе. Иерархическая структура партии, в которой насчитывалось 15 миллионов членов, включала ячейки в каждом подразделении вооруженных сил и милиции, экономических министерствах, образовательных учреждениях и организациях культуры. В республиках и отдаленных регионах России местные партийные комитеты оставались тесно связанными с госбюрократией и экономическим управлением. Естественно, многие из них, отстраненные от власти волнами демократизации, испытывали к Горбачеву лишь презрение и ненависть. Эти чувства выразил доклад о политических итогах выборов Президента РСФСР, подготовленный по заказу 1-го секретаря Московского городского комитета КПСС Юрия Прокофьева. «Голосовали против М. С. Горбачева, центра и КПСС, за Б. Н. Ельцина, свободную, богатую и сытую Россию. Голосовали за сильного, волевого лидера… против безволия, неудач, лукавства и мошенничества, сумятицы в мыслях и непоследовательности поступков», — говорилось в документе. Прокофьев был одним из тех, кто склонялся к отстранению Горбачева от руководства партией. Однако главная проблема для партийной номенклатуры заключалась в том, что альтернативы Горбачеву не просматривалось. Наиболее заметным кандидатом на «сильного, волевого лидера» был Ельцин — антикоммунист и популист, обещавший народу прыжок к демократии и превращение России во «вторую Америку»[769].

Эдуард Шеварднадзе и Александр Яковлев пришли к выводу, что реформировать КПСС бесполезно. Экс-глава МИД СССР вышел из рядов партии в июне. Яковлев еще продолжал быть членом партии, несмотря на ненависть к нему неосталинистов. 1 июля Шеварднадзе и Яковлев объявили об учреждении «Движения демократических реформ» — их идея состояла в том, чтобы создать объединяющую политическую платформу для реформаторски настроенных членов КПСС и более умеренных активистов «ДемРоссии». Среди тех, кто симпатизировал этому начинанию, были мэр Москвы Попов и его ленинградский коллега Собчак, бывший экономический советник Горбачева Николай Петраков, вице-президент Александр Руцкой и редактор влиятельной газеты «Московские новости» Егор Яковлев. Организаторы движения искали поддержки в растущем классе российских предпринимателей и среди выступающих за рынок управленцев в советской промышленности. Шеварднадзе и Яковлев утверждали, что помогают Горбачеву, создавая ему новую политическую базу на случай ухода с поста лидера КПСС[770].

Горбачев пытался задраить зияющий раскол между консервативным и либеральным флангами партии бюрократическими мерами и кадровыми перестановками. Он сменил руководство Коммунистической партии РСФСР — Полозков послушно ушел в отставку, а его преемником стал еще менее известный в стране провинциальный аппаратчик. Кроме того, Горбачев поручил помощникам разработать новую реформистскую программу партии. На это ушли недели. Шахназаров язвил, что даже после множества правок текст все еще напоминал новую редакцию «Коммунистического манифеста». Наконец, Черняев, которого попросили помочь с проектом, выбросил из него большую часть формулировок о «социалистическом выборе»[771]. 8 июля на встрече с премьер-министром Испании Фелипе Гонсалесом Горбачев поделился своим замыслом: если консерваторы откажутся принять его новую программу, он расколет КПСС и создаст новую партию[772].

Ельцин досадовал, что его новоявленное президентство не подкреплялось государственными рычагами. За год с момента провозглашения суверенитета РСФСР российские власти существенно нарушили работу центрального правительства и экономической системы, но при этом не создали собственные эффективные институты, способные заменить центр. Ельцин по-прежнему был для государственной бюрократии чужаком. У активистов «ДемРоссии» не было ни малейшего опыта госуправления и руководства. Российская Федерация оставалась республикой-призраком даже по сравнению с Прибалтикой, Украиной, Белоруссией и Казахстаном.

Российское правительство походило на несогласованное сборище предприимчивых авантюристов и провинциальных управленцев с амбициями. Иван Силаев, избранный председателем Совета министров РСФСР, совершенно не годился на эту роль. По воспоминаниям Павлова, Силаев не верил в долговременность своего поста. Он даже просил Павлова помочь ему с получением в личное пользование дачи из резерва государственной недвижимости[773]. Изобретательный глава Банка России Григорий Матюхин достиг предела возможного. Но его проект по созданию общероссийской сети банкоматов провалился из-за отсутствия средств. Когда во время президентской кампании Ельцин попросил у Матюхина денег на «подарки» трудовым коллективам, банкир сказал, что у него нет наличных. На гневный вопрос российского президента: «Кто в доме хозяин?» Матюхин ответил: «Вы, но денег нет»[774]. При всех своих притязаниях Банк России не мог печатать деньги — право и возможности для этого имело только советское правительство. Наконец, несмотря на международное признание Ельцина, российское министерство иностранных дел, возглавляемое Андреем Козыревым, оставалось «фиктивным» учреждением с небольшим количеством персонала. Они полностью зависели от помещений и услуг советского МИДа, который контролировал посольства, консульства и торговые представительства по всему миру.

После многомесячных обещаний Горбачева и нескольких встреч с Крючковым проект «российского КГБ» также оставался на бумаге. Крючков относился к Ельцину как к врагу государства и не предоставлял ему никакой секретной информации. Поддерживать связь с российским правительством глава КГБ поручил своему подчиненному Виктору Иваненко. На Лубянке создали номинальное «КГБ РСФСР», штат которого не превышал двадцати сотрудников. Это все, чего удалось добиться Ельцину. Первоначально перед Иваненко поставили задачу следить за российскими сепаратистами, но постепенно он проникся симпатией к Ельцину и подружился с Бурбулисом[775].

В своих речах Ельцин заявлял, что центральная бюрократия обходится непомерно дорого, утопает в привилегиях. Нужно лишить ее финансирования, чтобы жизнь людей стала лучше. Но в частных беседах он высказывал другие мысли. По воспоминаниям Бурбулиса, Ельцин отверг идею тотальной чистки чиновничьего класса, а вместо этого хотел переманить лучших представителей советской бюрократии в новые российские госструктуры. Это относилось прежде всего к силовым органам, КГБ и милиции. «Мы все выросли в стране, где КГБ был главной организацией, отвечавшей за порядок, она работала круглосуточно, десятилетиями контролировала все сферы жизни общества», — размышлял Бурбулис много лет спустя. Комитет, объяснял он, был «фундаментальным важнейшим силовым органом, без перекодирования, реформирования и консолидации которого нам не на что было бы опираться». Ельцин подозревал КГБ в покушениях на свою жизнь, но хотел привлечь эту мощную силу на свою сторону. Кроме того, Ельцин и Бурбулис знали, что российский лидер не получил большинства голосов в нерусских «национальных» анклавах в составе РСФСР. В Российской Федерации, с ее многочисленными субъектами федерации, далеко не все были «в восторге от нашей позиции по преобразованию империи в новое качество», резюмировал Бурбулис. В отсутствии Коммунистической партии Ельцину пришлось искать другие государственные инструменты для укрепления территориального и политического суверенитета России. Единственным доступным инструментом оказался КГБ[776].

18 июля Ельцин приехал в штаб-квартиру КГБ на Лубянку. В этот день ведомство проводило совещание руководителей региональных и районных отделений со всей Российской Федерации. Приглашенный на это мероприятие Ельцин приехал в сопровождении Хасбулатова, Бурбулиса и молодого помощника по правовым вопросам Сергея Шахрая. В КГБ вели съемку совещания. Президент России выступил с тщательно подготовленной и на удивление примирительной речью. Он призвал к созданию сильной исполнительной власти в России, в которой «должно найтись соответствующее место для Комитета государственной безопасности». КГБ, по его словам, должен стать «эффективным институтом демократического государства» и сосредоточиться на новом наборе задач, таких как «обеспечение прав и свобод» граждан, содействие экономическим реформам, борьба с организованной преступностью, а также «предотвращение и нейтрализация социальных и национальных конфликтов внутри [Российской] республики». Ельцин высказался против кадровой чистки сотрудников КГБ. «Вы отобрали лучших людей — истинных патриотов, не поддающихся коррупции. Было бы против интересов государства не использовать в полной мере ваш потенциал для дела возрождения России»[777].

Союзников Ельцина из «ДемРоссии» и либеральных журналистов на встрече не было. Им эта речь показалась бы приглашением волку посторожить овец. Но Ельцин знал, что делал. Сотрудники КГБ состояли в КПСС, но многие при этом уже давно сочувствовали идеям русского национализма и империализма. Кое-кто из них подумывал переметнуться на сторону посткоммунистической России при условии, что это государство возглавит сильный лидер. Некоторые старшие офицеры КГБ убедили себя, что своевременное расставание с обессилевшей партией, — единственный способ избежать недавней судьбы своих коллег в Румынии, Венгрии и других странах Восточной Европы, которых уволили и преследовали пришедшие после коммунистов власти. Вот почему многие офицеры КГБ согласно кивали словам Ельцина. «Именно это они и хотели услышать от российского президента, — вспоминал генерал-лейтенант КГБ Леонид Шебаршин, который присутствовал на том совещании. — Легкий шепот… прошел по залу, когда Ельцин заговорил о предстоящих уже к концу года трудностях, возможности массовых беспорядков и призвал органы госбезопасности быть готовыми к такой ситуации»[778].

В тот же день Ельцин подписал указ, запрещающий создание и деятельность партийных «ячеек» или структур «в государственных учреждениях, организациях, концернах, на предприятиях, расположенных на территории РСФСР». Указ де-факто уничтожал рычаги КПСС внутри КГБ, армии и других силовых органов[779]. Он также разрушал симбиоз между партией и государственным аппаратом. У Ельцина, конечно, не было достаточной власти для реализации этого указа. Однако он хотел впечатлить своих сторонников и весь мир. На публике Ельцин утверждал, что по-прежнему стремится помочь Горбачеву: «Я открыл второй фронт для того, чтобы те реакционные силы, которые хотели устроить мощные залпы против Горбачева [на предстоящем пленуме Партии] многие свои усилия бросили на этот второй фронт»[780].

Ельцин в очередной раз переиграл Горбачева. Советский лидер оказался перед неожиданным и нежелательным выбором: аннулировать указ Ельцина и встать на сторону приверженцев партии либо согласиться с указом и вызвать их мятеж.

Глава 9

Консенсус

Это же экономика, болваны!

Джеймс Карвилл, 1992 год

ВАШИНГТОНСКАЯ ДОКТРИНА

Шло лето 1991 года, а никакого консенсуса о будущем Советского Союза и путях адаптации его экономики к мировой рыночной системе так и не возникло. Самым естественным выбором казалось сочетание государственного капитализма и либерализации малого бизнеса, то есть путь, по которому уже двигался Китай. Успехи китайской экономики, однако, почти не освещались в советских средствах массовой информации. «Демократическая Россия» и либеральная пресса вместо этого продолжали сожалеть о крахе проекта «500 дней», считали госкапитализм Павлова угрозой демократии и смотрели на Запад в поисках путей к быстрому скачку в сторону рынка.

На Западе приемлемой считалась одна-единственная концепция перехода к рынку, так называемый «Вашингтонский консенсус». Критики окрестили эту концепцию «Десятью заповедями» из-за почти религиозного пиетета, с которым к этой доктрине относились ее создатели и сторонники. Возникла она среди работающих в Вашингтоне экономистов Международного валютного фонда (МВФ) и Всемирного банка, а также Министерства финансов США и американской Федеральной резервной системы. Главная теоретическая основа концепции была сформулирована Милтоном Фридманом и другими экономистами Чикагского университета. Вашингтонский консенсус стал идеологическим фундаментом «неолиберальной революции» Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана. Рецепты «консенсуса», применявшиеся МВФ в течение 1980-х годов в странах Латинской Америки, должны были сделать их экономики привлекательными для инвестиций развивающегося глобального финансового рынка. Среди этих рецептов были следующие: резкое сокращение участия государства в экономике, приватизация, либерализация и дерегуляция, финансовая дисциплина и сбалансированный бюджет. Занявший в 1991 году пост главного экономиста Всемирного банка экономист из Гарвардского университета Ларри Саммерс так говорил о Вашингтонском консенсусе: «Идите и гласите — законы экономики что законы физики. Они универсальны и работают повсюду»[781].

Подход Вашингтонского консенсуса вел к максимальному дерегулированию экономики и ослаблению, порой фатальному, существующих государственных институтов. Ее краеугольная концепция, макроэкономическая стабильность, достигалась, как правило, за счет резкого сокращения социальных программ и потребления населения. Падение коммунистических режимов в странах Восточной Европы открыло широкое поле для апологетов и проводников неолиберальной экономики. Пришедшие к власти антикоммунистические силы в Варшаве, Праге и Будапеште увидели в Вашингтонском консенсусе отражение собственных лозунгов: замена государственного монополизма либерализацией и дерегуляцией, приватизация государственных предприятий и как можно большая свобода предпринимательства — вот рецепт будущего процветания. Радикальное снижение государственного финансирования стало знаменем антикоммунистических революций. Возникавшие в результате такой политики огромное социальное неравенство и политическая напряженность новых революционеров не смущали[782].

Григорий Явлинский, автор программы «500 дней», столкнулся с силой Вашингтонского консенсуса в сентябре 1990 года на презентации своей программы на проходившем в Вашингтоне форуме МВФ и Всемирного банка. Ведущие западные экономисты назвали его программу многообещающей, но отметили, что она не в полной мере соответствует «десяти заповедям». Главное — она не затрагивала многие механизмы государственного контроля и социальные программы и не подрывала мощь военно-промышленного комплекса. Джордж Сорос, оплативший перевод «500 дней» на английский, советовал Явлинскому покончить с властью «трудовых коллективов» и местных советов. Эти советы удивили молодого советского экономиста. Он считал, что применение Вашингтонского консенсуса окажет слишком дестабилизирующее и разрушительное воздействие на советскую экономику. Он настаивал, что радикальная приватизация и дерегуляция должны проводиться с учетом социальной нестабильности и по возможности избегая ее[783].

Ряд московских и ленинградских экономистов и социологов, однако, восприняли Вашингтонский консенсус как свою новую мантру. В апреле 1991 года группа новообращенных отправилась в Чили — единственную страну Латинской Америки, переживавшую в 1980-е годы экономический рост. Группу организовал Виталий Найшуль, 41-летний экономист с математическим образованием, работавший в Госплане. Найшуль и его коллеги уже давно заключили, что советская бюрократическая машина недееспособна и должна быть разрушена; трудовые ресурсы страны деградировали и развращены десятилетиями коммунистического тоталитаризма. Только брутальный рыночный шок, считали они, может заставить людей работать, восстановить трудовую этику, убрать бюрократические завалы. Одним словом, путь к «нормальной» экономике лежит через неизбежность полного коллапса старой экономики, страдания и борьбу за выживание. В Сантьяго группа встретилась с Эрнаном Бучи и Серхио Де ла Квадро, бывшими министрами финансов в правительстве Аугусто Пиночета. Они даже встретились и с самим диктатором, к этому времени уже вышедшим в отставку. Один из них вспоминал, что «Пиночет выглядел как Сталин в старых советских фильмах — благодушный и простой». Преступления Пиночета их не волновали, зато они были сильно впечатлены экономическими успехами Чили. «Наша страна, — объяснял Найшуль, — потеряла за время большевистской революции 1917 года и последовавшего за нею хаоса десятки миллионов жизней — и по большей части напрасно. Чили потеряла [в результате переворота и диктатуры Пиночета] 3 тысячи жизней и превратилась в высокоразвитое общество»[784]. В последующие месяцы Найшуль и его единомышленники стали активными и влиятельными участниками дебатов о реформировании советской экономики. А один из них, Алексей Головков, стал советником в ближайшем кругу Ельцина, особенно близким с Геннадием Бурбулисом. В августе 1991 года к этим двум людям присоединился третий человек, и это стало одним из решающих факторов, изменивших ход истории.

Среди первых приверженцев Вашингтонского консенсуса был экономист и журналист Егор Гайдар, выходец из элитной семьи советской интеллигенции и номенклатуры, — его отец был иностранным корреспондентом газеты «Правда». С началом перестройки Гайдар, которому тогда было едва за тридцать, организовал семинар молодых экономистов для изучения экономических реформ в Советском Союзе[785]. В июле 1990 года группа Гайдара приняла участие в международном семинаре в венгерском городе Шопрон, где они познакомились с всемирно известными экономистами Рудигером Дорнбушем из Массачусетского технологического института и Уильямом Нордхаусом из Йельского университета. На этом семинаре Гайдар и его товарищи испытали резкую перемену убеждений: они пришли к выводу, что альтернативы радикальному и немедленному переходу к рыночной системе и приватизации у советской экономики нет. Старую экономическую систему реформировать невозможно. Ее нужно разрушить[786]. После Венгрии Гайдар полетел в Стэнфордский университет, где провел полгода в качестве стипендиата Гуверовского института, главного «гнезда» экономистов из бывшей администрации Рейгана. Многие из них были удивлены: молодой стипендиат был первым из советских экономистов, кто продемонстрировал ясное понимание макроэкономической теории[787]. Из Стэнфорда Гайдар следил за новостями дома, наблюдал за гибелью программы «500 дней» и написал статью в газету «Правда». В ней он писал, что для успеха экономических реформ нужно урезать государственные социальные программы, что приведет к лишениям для многих. Принятые же народными депутатами популистские законы продиктованы стремлением «уйти от жестких реалий жизни в прекрасный мир грез». Индексация, повышение пенсий и другие основанные на благих намерениях проекты приведут, по словам Гайдара, лишь к гиперинфляции и экономическому краху. «Когда в домах не топят, костерком из ассигнаций не согреться», — писал он в заключение[788]. Вернувшись в Москву, Гайдар основал там Институт экономических реформ. Его цель состояла в том, чтобы стать проводником Вашингтонского консенсуса.

В декабре 1990 года эксперты МВФ и Всемирного банка в Вашингтоне подготовили по поручению лидеров стран Большой семерки доклад «Исследование состояния советской экономики». Его полная версия, составившая три тома, была опубликована в феврале 1991 года. Ведущие западные экономисты ничего не знали о Советском Союзе и его экономике, так что работу эту они поручили группе молодых экспертов, некоторые из которых были выходцами из стран Восточной Европы. Пользовались они открытыми источниками. Как вспоминала одна из участников группы, «общая картина была предельно ясна: советская экономика стоит перед угрозой опасной внутренней и внешней разбалансировки»[789]. Единственный путь к восстановлению баланса состоял, по мнению западных экономистов, в применении политики Вашингтонского консенсуса. Однако внутри группы возникли сильные сомнения. При подготовке доклада его авторы исходили из положения, что в результате радикальных реформ Советский Союз сохранится. Но в ходе работы они пришли к выводу, что радикальные экономические реформы встретят сопротивление могущественных групп интересов, в числе которых окажутся аграрное лобби и военно-промышленный комплекс. Эти группы вместе с новыми лоббистами, возникшими в ходе горбачевского «социалистического» реформирования, будут противиться прекращению государственных субсидий. Единственный путь преодоления тупика, к которому приведет их сопротивление, — радикальная либерализация и дерегуляция. Но это также вело к политическому ослаблению советского государства и в конечном счете к распаду Советского Союза. Такие реформы, утверждали экономисты, создадут мощные центробежные силы, которые «могут отбросить от центра республики, сначала балтийские, а затем и остальные». Этот аргумент обеспокоил британского экономиста Джона Олдинг-Сми, возглавлявшего Европейский отдел МВФ и руководившего группой авторов доклада. Он исходил из того, что на саммите в Хьюстоне лидеры G7 провозгласили свое намерение помочь Горбачеву удержаться у власти и сохранить за центром политический и военный контроль. Молодым экономистам было велено воздержаться от слишком категоричных выводов. В итоге «Исследование» вышло с изрядно отретушированными выводами, где предлагался ряд осторожных реформ «в рамках существующей системы»[790].

В Москве большинство советских экономистов с удовлетворением восприняли умеренный характер рекомендаций МВФ. Резким исключением из этого правила был Гайдар. В «Московских новостях» он опубликовал статью «Время неприятных истин». Советское правительство и российские политики, писал Гайдар, должны прислушаться к выводам доклада МВФ, «поддержанного десятками миллиардов долларов». Он сожалел, что вашингтонские экономисты не решились диктовать советскому руководству столь же решительно, как они диктовали правительствам стран Латинской Америки. «Кто-то должен сказать обществу и властям», — писал Гайдар, — что советская экономика не выдержит бремя государственных субсидий, составляющих одну пятую валового национального продукта. Борьба между Горбачевым и Ельциным, доказывал молодой экономист, превращает Советский Союз в латиноамериканскую страну, слабое государство, перебивающееся от кризиса к кризису. Идея всеобщей компенсации за инфляцию, продвигавшаяся и Горбачевым, и Ельциным, была, по его мнению, чистым безумием. Никакими парламентскими указами невозможно обеспечить выплату пенсий при бюджетном кризисе. «Партократов можно менять на демократов, а потом наоборот. Суровую логику макроэкономики это не изменит». Гайдар решил перевести сделанное МВФ «Исследование состояния советской экономики» на русский язык и сделать его основополагающим руководством проведения будущих реформ[791].

В марте 1991 года по приглашению Михаила Бочарова, главы Высшего экономического совета в Верховном совете РСФСР, в Москву прибыла группа американских экономистов — теоретиков и практиков неолиберальной экономики из Стэнфордского университета. Руководитель группы, 50-летний Михаил Бернштам, вернулся на родину после пятнадцатилетней эмиграции. В 1976 году КГБ вынудил его эмигрировать из-за участия в правозащитном движении и сотрудничества с Сахаровым и Солженицыным. В США он закончил Чикагский университет, работал в администрации Рейгана и завел множество друзей в Республиканской партии[792]. В начале перестройки Бернштам предрекал перестройке крах, но весной 1991 года он уже этого не желал. Напротив, он хотел помочь Горбачеву и Ельцину спасти рушащуюся советскую экономику. Перед поездкой он консультировался с Милтоном Фридманом и другими коллегами в Чикагском университете. Он отдавал себе отчет в том, что то, что сработало в Чили, не обязательно пригодится в Советском Союзе. Вместо макроэкономической стабилизации и глобальных инвестиций дерегулированную советскую экономику могут ожидать хаос и разруха. Возможно, полагал Бернштам, универсальные законы неолиберальной экономики можно творчески «подкрутить», чтобы помочь возникновению новой демократической России[793].

15 марта 1991 года американцы встретились с Ельциным. «Я хочу, чтобы вы помогли мне так же, как вы помогли Рейгану», — сказал им российский лидер. Ельцин ничего не знал о неолиберальном консенсусе, но готов был принять его со всеми потрохами[794]. Стэнфордские экономисты засели за выработку новой программы реформ «для России».

ПРИГЛАШЕНИЕ В ЛОНДОН

Вплоть до весны президент Буш не осознавал, какую обеспокоенность и тревогу вызывала в Кремле отсрочка американско-советского саммита. 7 мая он прочитал телекс из Москвы от Джека Мэтлока, проливший свет на это обстоятельство. Американский посол только что встретился с Горбачевым, и советский лидер излил на него свое раздражение: он, мол, помог США по Ираку, но ответной помощи со стороны Вашингтона нет, есть только новые требования. Его личная просьба о кредитах для закупки американского зерна осталась без ответа; американцы не предоставили компьютеры для советских атомных электростанций; совместный проект по строительству гражданских самолетов сталкивается с бесконечными препятствиями. Американская пресса предсказывает скорое падение Горбачева, что «сильно вредит» его репутации в самом СССР. Мэтлок сообщил советскому лидеру о своей предстоящей отставке с поста посла и в ответ услышал: «Почему вы уходите сейчас? Вы что, считаете, что корабль тонет?» Горбачев также спросил, почему американцы тянут с созданием совместных предприятий с советскими экономическими структурами, в особенности в военно-промышленном комплексе, где им теперь предоставлена свобода заключать независимые экономические и торговые соглашения без согласования с государством. Принятые во времена холодной войны законы по-прежнему блокировали передачу в СССР передовых западных технологий и тормозили советско-американскую торговлю. Могут ли американские друзья поспособствовать устранению этих препятствий? Внезапно Горбачев спросил Мэтлока: «Вы хотите, чтобы мы передали вам руль управления?» «Боже упаси!» — ответил американский посол[795].

В субботу 11 мая 1991 года Джордж Буш отдыхал в загородной президентской резиденции Кэмп-Дэвид после недели больших тревог. У него диагностировали редкую болезнь щитовидной железы. Новые методы лечения помогли избежать опасного хирургического вмешательства, но американский президент чувствовал себя истощенным. Восстановив силы, 16 мая он позвонил своему другу Горбачеву[796]. Что он мог ему предложить, он не знал. Ситуация в Прибалтике продолжала сидеть занозой в советско-американских отношениях. Максимум, что мог пообещать президент США — предоставить СССР ускоренную процедуру для получения статуса ассоциативного члена в МВФ и Всемирном банке — без права голоса[797]. Горбачев, однако, совершенно не хотел становиться в очередь со странами третьего мира, чтобы просить финансовой помощи МВФ. Вдруг он сказал Бушу, что хотел бы получить приглашение на предстоящий саммит G7 в Лондоне. В качестве подготовки, быть может, ему стоить отправить в Вашингтон Примакова и Явлинского? Захваченный врасплох Буш ответил: «Я проинструктирую моих людей… в позитивном духе». И добавил, что нужно искать «способы помочь, а не причины, чтобы этого не делать»[798].

Горбачев испытывал сильнейшее давление со стороны кабинета министров Павлова, который хотел определиться с экономическим курсом и со средствами для его проведения. В апреле 1991 года Павлов наконец убедил его, что без повышения цен ничего не получится. Правительство повысило закупочные цены, оплачиваемые по безналичному расчету, втрое. То же было сделано и с розничными ценами. Политическая реакция была мгновенной и предсказуемо негативной. Либеральная московская пресса, «Демократическая Россия» и советники Ельцина немедленно обрушились на Павлова за то, что он обрекает «100 миллионов россиян» на нищету. Павловская реформа была ударом и по популистам в республиках. Пусть республиканские парламенты, рассуждал премьер, продолжают голосовать за повышенные компенсации своим гражданам, но берут за это политическую ответственность и в результате обнажат лживость своего популизма. «Раздавать уже нечего!» — резюмировал он[799]. Павлов также выступил за решительное открытие советской экономики для иностранных инвестиций, включая признание иностранной собственности внутри СССР. Он признал, что для снижения существующей социальной напряженности советскому правительству потребуется 25 миллиардов долларов западных кредитов и инвестиций. Примерно треть этих денег пойдет на импорт товаров повышенного спроса и продажу их потребителям. Полученные средства нужно будет пустить на «конверсию» военно-промышленного комплекса. Еще одна треть будет инвестирована в пищевую промышленность, розничную торговлю и другие ориентированные на потребление отрасли. Остальное — непосредственно на поддержку старых предприятий. В своих мемуарах Павлов писал, что его Кабинет был готов предоставить залоговое обеспечение западным правительствам и банкам, то есть позволить западным компаниям приобретать акции советских предприятий и участвовать в их реструктуризации[800].

Горбачев опасался, что павловский антикризисный курс осложнит его политические переговоры в Ново-Огарево. Он отчаянно нуждался в еще одной волшебной палочке, типа той, какой в предыдущем году для него были «500 дней». В этот момент вновь появился Явлинский с новой грандиозной программой. Явлинский соглашался с заявленной Павловым главной целью по снижению инфляции, но резко расходился с премьер-министром по стратегии. Предложенное им решение вело не к госкапитализму крупных корпораций, а к пошаговой приватизации мелких предприятий и сферы услуг. Такую приватизацию, утверждал он, к сожалению, уже нельзя осуществить за счет сбережений советских граждан. Павловские реформы, по его мнению, полностью разрушали доверие между людьми и советским государством. Вместо этого приватизация должна оплачиваться кредитами, предоставляемыми населению из стабилизационного фонда, созданного западными странами. Его реформа, утверждал Явлинский, даст толчок развитию экономики и сдержит гиперинфляцию. В частных разговорах он говорил о новом «плане Маршалла», который Запад может предложить Советскому Союзу.

Идею Явлинского обсуждали и, казалось, поддержали многие влиятельные люди в США. Заместитель главы МВФ, известный экономист Стэнли Фишер считал, что ежегодный кредит в 20–30 миллиардов долларов в течение пяти лет сохранит макроэкономическую стабильность СССР. Ведущий американский политолог, профессор Гарвардского университета Грэхам Аллисон пригласил Явлинского в Гарвард для оформления его идеи в политическую инициативу. Аллисона увлекала грандиозность задачи и стоящего перед СССР экономического вызова, но еще больше его беспокоили катастрофические последствия в случае провала Горбачева. Автор фундаментальной книги о Карибском кризисе 1962 года, он прекрасно отдавал себе отчет в потенциальной опасности потери Москвой контроля над десятками тысяч единиц ядерного оружия. За малую долю тех денег, которые Запад тратил ежегодно на холодную войну, утверждал он, бывшего врага можно превратить в партнера: явный выигрыш для Америки и для всего мира. Аллисон придумал броское, типично американское название для идеи Явлинского — «Большая сделка» (Grand bargain)[801].

Вернувшись из Гарварда в Москву, Явлинский первым делом обратился к Евгению Примакову. Тот немедленно поддержал инициативу и организовал ему встречу с Горбачевым. Встреча, на которую из США прилетел и Аллисон, состоялась 16 мая 1991 года[802]. С американской стороны в ней также участвовал Джеффри Сакс, гарвардский экономист, консультировавший польского министра финансов Лешека Бальцеровича по реформе «шоковой терапии». Сакс озвучил конкретные цифры: 150 миллиардов долларов кредита Советскому Союзу в течение пяти лет обеспечат успех реформ[803]. Черняев записал тогда у себя в дневнике: «М. С. [Горбачев] согласился, чтобы [Явлинский] вместе с американцами сделал avant-projet — для «семерки» и для М. С.». С этим проектом Всемирный банк и МВФ «дадут нам 15, 30 или даже 150 млрд долларов». В мгновение ока теоретические расчеты Стэнли Фишера и Джеффри Сакса преобразовались для Горбачева и его помощника в перспективу огромной финансовой помощи[804].

Через два дня Горбачев созвал заседание Совета Безопасности, новой структуры, заменившей его прежний круг советников. Он убеждал собравшихся в необходимости для СССР вступления в МВФ и Всемирный банк. Запад в таком случае откроет кошелек. Сумма в 150 млрд долларов была, по его словам, «навряд ли реалистичной», но половину ее можно будет получить. Примаков, Павлов, Ситарян и глава Центробанка Виктор Геращенко выступили «за». Председатель КГБ Крючков, обычно всегда во всем согласный с Горбачевым, неожиданно высказался против. «Европа — за, а США против нашего участия в МВФ», — сказал он. «Никаких 15 млрд мы не получим», а «политические издержки будут большие», поскольку советские реформы будут увязаны с перспективами помощи со стороны Запада и общественность будет на это настроена. Горбачев отмел аргументы Крючкова, а подход его, в разговоре со своим помощником, назвал «квасным патриотизмом»[805].

Явлинский вместе с Аллисоном вылетел в США для разработки деталей «Большой сделки». Роберт Блэквилл, бывший сотрудник ЦРУ и Национального совета безопасности, работавший теперь в Гарвардском университете, устроил для него и Аллисона встречу с Деннисом Россом и Робертом Зелликом, помощниками госсекретаря Бейкера. «Моя точка зрения, — вспоминал впоследствии Зеллик, — состояла в том, что Запад может предложить многомиллиардный пакет помощи, но только один раз. Второго раза не будет». Первым делом, посоветовал он Явлинскому, в Советском Союзе должна пройти приватизация под лозунгом спасения национальной экономики. После нее могла бы последовать западная помощь, пошаговая и нацеленная на конкретные задачи. Со своей стороны Явлинский заверил американских партнеров, что не требует предоставления огромных западных денег. «Вы должны использовать обещание денег в будущем, чтобы заставить нас делать то, что мы должны делать уже сейчас», — заявил он[806].

Павлову вмешательство Явлинского не нравилось. Он отправил в Вашингтон своего заместителя Владимира Щербакова в качестве главы официальной советской делегации для экономических переговоров с Бушем. 41-летний Щербаков был опытный аппаратчик, расчетливый и осторожный. Но, как и все советские функционеры старой школы, он ничего не знал о макроэкономике и не понимал истинных причин экономических бед СССР[807]. Щербаков и Примаков прибыли в Вашингтон 27 мая. Они встретились с Джеймсом Бейкером, а затем с Майклом Боскином, главой Совета экономических консультантов при президенте США. Вопреки реальности, советские чиновники утверждали, что в СССР достигнут полный консенсус по экономическим реформам, что все советские республики, за исключением двух, якобы приняли предложенную Павловым программу. По воспоминаниям Боскина, Примаков действовал как делец с черного рынка, «распахнув полы пальто, и показывал весь список скрытых под ним товаров, которые он был готов нам продать». Боскин поинтересовался, что случилось с деньгами, переданными Германией СССР для строительства жилья для возвращающихся домой советских военнослужащих. У Примакова на это ответа не было. Боскин проинформировал Буша, что советская делегация приехала, чтобы выудить побольше денег. Ответом на это должно быть твердое «нет»[808].

31 мая президент Буш принял советскую делегацию в Овальном кабинете Белого дома. Он намеренно обратился к Явлинскому, приглашенному из Гарварда в качестве частного лица на переговоры, и попросил его изложить свой подход. Действуя по совету Зеллика, Явлинский сказал, что советские представители приехали сюда не в роли просителей и что в настоящий момент необходимости в крупных западных займах нет. Вместо этого, говорил он, нужны радикальная либерализация цен и приватизация. Примакову не понравилась эта попытка говорить за него. На неформальном обеде с Бушем Примаков игнорировал Явлинского и отстаивал курс Павлова. Для успеха экономических реформ, говорил он, нужно сильное государство: административные рычаги не менее необходимы, чем иностранные кредиты. «Наши люди сами на себя инициативу не возьмут — они будут ждать, пока им это прикажут». Буш сказал, что на предстоящем саммите в Лондоне правительство США не будет иметь никаких денег для Горбачева. К сожалению, объяснял он, «мы сами сейчас более-менее на мели. Мне нужно будет обращаться в наше министерство финансов и в МВФ и представить что-нибудь реальное в экономическом смысле». Примаков заверил Буша, что Горбачев «не приедет в Лондон с просьбой о 100 миллиардах». Советский посланник, по всей видимости, рассчитывал, что американский президент предложит меньшую сумму, но тот промолчал. Буш так и не понял, в чем состояла подлинная цель миссии Примакова-Щербакова. Нужны им все-таки деньги или нет? «Эти ребята сами толком не знают, чего они хотят, не так ли?» — сказал он Скоукрофту[809]. На обеде с советской делегацией Буш с гордостью продемонстрировал свой новый настольный компьютер и попытался что-то с него распечатать. Пожилая секретарша подсказывала американскому президенту, какие кнопки нужно нажимать. Вернувшись в Москву, Примаков вручил Горбачеву листок бумаги с отпечатанным на новом принтере посланием от Буша: «Дорогой Михаил: мы только что прекрасно пообедали с твоим достойным представителем господином Примаковым. Хочу передать тебе это мое первое послание иностранному лидеру, подготовленное на моем новом компьютере. Удачи тебе и всего самого лучшего. Джордж Буш». Было ясно, что переговоры закончились ничем[810].

Через несколько дней Павлов получил адресованное Министерству финансов одобрение Горбачева на внутренний кредит в размере 68 миллиардов рублей для затыкания дыр в бюджете, созданных неуплатой налогов госпредприятиями и республиками. Это было крупнейшее включение денежного печатного станка в советской истории. Госбанк также заимствовал деньги из сбережений населения. Эти меры применялись в полной тайне, и известно о них стало лишь в последние дни существования Советского Союза[811]. В такой ситуации вопрос о западных кредитах и инвестициях становился для советского бюджета и советской экономики вопросом жизни и смерти.

5 июня, после полугодичной отсрочки, Горбачев вылетел в Осло для произнесения своей Нобелевской речи. Главный смысл подготовленного Черняевым выступления состоял в следующем: перестройка дала миру больше, чем Советскому Союзу, не может ли Запад в этой связи отплатить добром теперь, когда страна попала в такой кризис, который может обернуться бедой для всех? Вопрос непосредственно о денежной помощи Горбачев велел своему помощнику из речи вычеркнуть. Свое обращение нобелевский лауреат хотел сформулировать в терминах большой стратегии: без реформированного Советского Союза западные державы не смогут выстроить прочный и мирный миропорядок. И все же в речи в Осло Горбачев решился обратиться к западным лидерам и западной общественности с призывом начать на встрече G7 серьезный «разговор» о помощи советским реформам «на самом пике перестроечного кризиса… чтобы не допустить социального и политического взрыва»[812]. Накануне вылета в Осло Горбачев получил неформальное сообщение из Вашингтона. Черняев записал у себя в дневнике, что «Буш окончательно решил пригласить М. С.» в Лондон. Как считал Черняев, лондонский саммит станет «событием, поворотным в отказе от “социалистического выбора”» и настоящим приглашением Горбачеву и его стране присоединиться к западному либеральному порядку[813]. 15 июня британский посол Родрик Брейтвейт передал Горбачеву официальное приглашение от премьер-министра Джона Мейджора на лондонский саммит.

«ПРЕВРАТИТЬ ИХ В ТРЕТЬЕСТЕПЕННУЮ ДЕРЖАВУ»

Пока мысли Горбачева были заняты дефицитом денег и местом СССР в мировом западном мироустройстве, Буш и Скоукрофт думали о Договоре об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) и советско-американском Договоре о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ). Два этих договора были главным приоритетом политики Буша в его отношениях с Советским Союзом. Начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР маршал Моисеев сказал на встрече с британскими и американскими дипломатами и военными экспертами, что Верховный Совет не станет ратифицировать ДОВСЕ до тех пор, пока Советской армии не увеличат квоты допустимых размеров развертывания на собственной территории. Он имел в виду, что СССР уже потерял всех своих союзников в Восточной Европе и в новых геополитических условиях договор обрекает советские вооруженные силы на неравенство в отношении США и его союзников[814]. По подсказке министра иностранных дел Александра Бессмертных американцы решили вовлечь Моисеева напрямую в переговоры, пытаясь добиться от него уступок. Этот подход в конечном счете сработал. Стороны согласились на компромисс. На заседании Верховного Совета 23 мая 1991 года маршал Ахромеев, близкий по взглядам к Моисееву, взял на себя «моральную ответственность» за ДОВСЕ и призвал ратифицировать договор. 14 июня на чрезвычайной конференции послов в Вене поправки к Договору были ратифицированы. Одно из главных препятствий к московскому саммиту было устранено[815]. Переговоры по СНВ, однако, по-прежнему сталкивались с сопротивлением советской стороны. Моисеев считал проект Договора несправедливым: он давал США преимущество в количестве ракет и боеголовок в соотношении 1,7:1. Американцы рассчитывали, что советская сторона пойдет на уступки, и отказывались идти ей навстречу. Горбачев, который вместе с Шеварднадзе неоднократно продавливал сопротивление советских военных, на этот раз решил, что пришла пора американцам проявить большую гибкость, и солидаризировался со своим Генштабом[816].

«Большая сделка» не нравилась Бушу и Скоукрофту с самого начала. Американские СМИ разгромили проект в пух и прах. Уильям Сэфайр в «Нью-Йорк Таймс» обозвал Явлинского и Аллисона простофилями с благими намерениями, придумавшими дурацкую схему, чтобы «капитализм оплатил костыли для коммунистической системы, чтобы она осталась на ходу». Если Советы на самом деле хотят избежать национального банкротства, писал Сэфайр, им следует сократить Красную армию, перестать давать деньги Фиделю Кастро на Кубе и режиму в Афганистане, начать продажу недвижимости, земли и предприятий частным лицам и задействовать мотивацию получения прибыли. «Необходимый для этого политический климат называется свободой», — заключал он[817]. За кулисами люди из ельцинского лагеря умоляли американцев не давать денег кабинету «реакционера» Павлова. Андрей Козырев говорил помощникам Бейкера: «Любые деньги, которые вы дадите центру, будут растрачены впустую и, того хуже, пойдут на поддержание на плаву системы, которой нужно дать утонуть»[818].

Проект Явлинского-Аллисона тем не менее не остался без политической поддержки. Уже отставленная с поста премьер-министра Маргарет Тэтчер призвала Буша возглавить кампанию за предоставление помощи СССР по примеру того, как он стал лидером помощи Кувейту в войне в Персидском заливе. Американский посол Мэтлок после встречи с Железной леди записал у себя в дневнике, что Тэтчер права: «Наши лидеры потеряют право называться мудрыми и мужественными, если окажутся не в состоянии ответить на этот вызов»[819].

Буш не знал, можно ли продолжать ожидать от Горбачева подвижек в вопросе разоружения, не предоставляя ему каких-либо финансовых стимулов. После отъезда Примакова и Щербакова из Вашингтона президент попросил Скоукрофта созвать специальное заседание Кабинета, чтобы обсудить, какие именно «подарки» он сможет привезти Горбачеву на лондонский саммит. В записке членам Кабинета в преддверии заседания Скоукрофт призвал их всесторонне взглянуть на этот вопрос, сопроводив это предисловие важными оговорками: все отношения с советской стороной должны вестись согласованно с Германией и другими западными союзниками: эти отношения не должны отвлекать от приоритетной задачи помощи странам Центральной и Восточной Европы[820].

3 июня ведущие члены администрации собрались в Ситуационной комнате Белого дома. Джеймс Бейкер и его команда в Госдепе выступали за «уважение и взаимодействие» с Горбачевым. Они считали, что сохранение реформированного федеративного Советского Союза с единым экономическим пространством не будет противоречить интересам американской безопасности. К «Большой сделке» Бейкер подходил скептически, но тем не менее поручил Зеллику продолжать работать с Явлинским и посмотреть, что из этого получится. Ричард Чейни и его заместители из Пентагона выступали за развал советской «империи» и говорили, что на Горбачева нужно надавить с целью вынудить его прекратить помощь своим сателлитам Кубе и Афганистану, сократить советский ядерный арсенал и начать демонтаж военно-промышленного комплекса. Третьей стороной на этой встрече был министр финансов Николас Брейди и его помощник по международным делам Дэвид Малфорд. Они категорически возражали против любой крупномасштабной помощи СССР, но исключительно по финансовым соображениям. Брейди, близкий друг Буша, имел огромное влияние на принимаемые президентом финансовые решения. Обычно в вопросах внешней политики он уступал Бейкеру, но тут был особый случай. США переживали рекордный бюджетный дефицит, а Буш и так уже нарушил свое предвыборное обещание не повышать налоги. В такой ситуации трата денег на помощь Горбачеву была бы политическим безрассудством.

Брейди начал с риторических вопросов: Что представляет собой «Большая сделка»? Действительно ли речь идет о 250 миллиардах долларов? Повторяя главные аргументы статьи Сэфайра, Брейди продолжал, что было бы «абсолютной катастрофой», если бы США дали «Советам» деньги, чтобы они просто остались на плаву. «Никто в этой комнате делать этого не хочет». В реальности министр финансов говорил не столько о самой идеи Явлинского, сколько о ее карикатурном изображении в устах ее критиков. В то же время Брейди с редкой откровенностью сформулировал стратегический приоритет США: «Главная цель — изменить советское общество так, чтобы оно не могло позволить себе [нынешнюю] оборонительную систему. Если Советы перейдут к рыночной экономике, они просто не смогут позволить себе мощный оборонный комплекс. Настоящая программа реформ превратит их в третьестепенную державу, что и является нашей целью»[821].

Следующим выступил Ричард Дарман, директор Административно-бюджетного управления и ветеран рейгановской администрации. Он отверг аналогии между «Большой сделкой» и планом Маршалла. «Планы Примакова или Явлинского не смогут изменить ход советской истории. Я не верю в то, что распад Советского Союза представляет сколько-нибудь серьезную угрозу для США. Надо исходить не из этой угрозы, а из цены, которую мы готовы заплатить за выбор однозначной политики». Американская стратегия по отношению к СССР должна «в каком-то смысле следовать рецептам Макиавелли», — продолжал Дарман. — «То есть нам нужно понять, какой минимум нам придется заплатить, чтобы ублажить режим, с которым мы хотим работать по разным вопросам»[822].

Бейкер напомнил собравшимся о важности сохранения курса советского руководства на мирные реформы. Горбачев и его люди не соображают в вопросах экономики, но они реально поддержали политический плюрализм в Восточной Европе и помогли США в Персидском заливе. «Нам нужно поддерживать этот процесс». Но критики стояли на своем. Дарман заметил, что администрации и не нужно занимать категорическую позицию «за» и «против» программы Явлинского в публичном пространстве. Скорее, ей нужно использовать возможность такой программы как пряник в своих интересах. «Михаил Горбачев — шоумен. Он будет давить на нас в любом случае. Дальше нам может что-то понадобиться». Брейди поддержал такой подход: он даже предложил пригласить на саммит в Лондоне президентов Чехословакии и Польши, Вацлава Гавела и Леха Валенсу, чтобы «сорвать Горбачеву возможность» просить там о финансовой помощи[823].

Для многих в американской администрации холодная война не завершилась, и некоторые с радостью наблюдали за развалом Советского Союза. Итогом этого обсуждения были два пряника, которые Буш мог презентовать Горбачеву. Одним было уже обещанное ему приглашение на встречу «Большой семерки» в Лондоне. Вторым стало решение лететь на саммит в Москву — в том случае, если Советский Союз пойдет на дополнительные подвижки[824]. Буш чувствовал, что к этому предложению ему нужно еще что-то добавить. 10 июня он утвердил 1,5-миллиардный кредит на закупку Советским Союзом американского зерна.

К этому моменту у Горбачева и его советников уже не должно было остаться сомнений в том, что «план Маршалла» для Советского Союза Соединенные Штаты отвергли[825]. Но в кризисной ситуации надежды вытесняют трезвый расчет. В Москве продолжалась странная игра: и Горбачев, и многие его советники продолжали говорить и действовать так, будто крупномасштабная американская помощь оставалась реальной возможностью. Джек Мэтлок впоследствии охарактеризовал такое поведение как «блеф слепца». Не только Горбачев, но и другие люди в его Кабинете и окружении как бы играли в политический покер. Советский лидер был уверен, что его мировая слава заставит западных лидеров раскошелиться. Мираж западной помощи был нужен ему прямо сейчас, в ново-огаревском процессе — как рычаг для убеждения Ельцина и других республиканских лидеров присоединиться к новому добровольному Союзу.

Явлинский вспоминал: «Мы понимали, что администрация спасать Советский Союз не хочет. Грэхам [Аллисон] был так этим расстроен, словно сам был русским. “Они ничего не хотят делать!” — жаловался он»[826]. В надежде переубедить администрацию Буша Аллисон и Явлинский решили обратиться к общественному мнению. В июне журнал «Форин Аффэйрз» опубликовал статью Аллисона и Блэквилла в защиту «Большой сделки». Вполне возможно, писали они, вообразить, что Советский Союз может остаться великой державой, но при этом стать «нормальным обществом», интегрированным в глобальную экономику. «Для русских, — объясняли они, — статус великой державы такой же неотъемлемый элемент национальной идентичности, как и для американцев». Конечно, с экономической точки зрения программа западной помощи может оказаться провальной, так как формулы перевода советской экономики на рыночные рельсы не существует. Но тем не менее «сделка в масштабах плана Маршалла» станет гигантским стимулом для советского центра, равно как и для республик, чтобы начать сотрудничество и построить «нормальный» федеративный Союз с рыночной экономикой[827].

13 июня Явлинский и Аллисон отправили Бушу и Горбачеву проект своей инициативы. Теперь она называлась «Совместная программа сотрудничества с Западом в трансформации Советского Союза на пути к демократии и рыночной экономике». В сопроводительном письме они писали, что «провели неформальные беседы с представителями правительств стран “Большой семерки”. Нам нужно срочно завершить этот этап исследования и представить его лидерам других стран “семерки” не позднее, чем на следующей неделе». 15 июня программа по факсу была отправлена Ельцину[828]. После чего Явлинский вылетел в Москву, чтобы агитировать за программу лично. Он встретился с Ельциным и передал еще по экземпляру программы Горбачеву и лидеру Казахстана Нурсултану Назарбаеву. Как и в случае с идеей «500 дней» в июле 1990 года, российский экономист использовал экономическую инициативу как инструмент в создании коалиции из важнейших политических игроков. Горбачев отреагировал мгновенно. 17 июня он пригласил Явлинского в Ново-Огарево, где в течение полутора часов экономист объяснял детали программы лидерам союзных республик и автономий. Последующее обсуждение заняло еще час. Они реагировали «очень заинтересовано и высказывали всяческую поддержку», — написал Явлинский Аллисону после встречи. Затем Горбачев представил Явлинского собравшимся журналистам и сказал, что доклад Явлинского представляет собой «исторический поворотный момент». Через несколько дней пресс-секретарь президента сообщил, что Явлинский будет сопровождать Горбачева в поездке на лондонский саммит. Явлинскому и Аллисону Горбачев сказал, что готов поддержать их план «на 90 процентов»[829].

Утром 18 июня Зеллик и другие официальные лица американской администрации получили от Аллисона факс, информирующий их о новом развитии событий в Москве. «Наша идея набирает силу», — заключил он. В течение нескольких недель перед лондонским саммитом Аллисон и Явлинский лихорадочно перемещались между европейскими столицами и усиленно лоббировали свою программу на встречах с так называемыми шерпами — экспертами-экономистами и министрами финансов стран G7. Передвигались они на частном самолете, который им для этой цели предоставила Энн Гетти, друг Аллисона и жена миллиардера Поля Гетти.

В тот же день 17 июня, когда Явлинский расписывал преимущества «Большой сделки» в Ново-Огарево, премьер-министр Павлов и его союзники подвергли программу разносу в Верховном Совете. Павлов представил пораженным депутатам доклад о необходимости введения в стране чрезвычайного положения. Суверенный долг СССР составлял 240 миллиардов рублей, а внешний долг достиг 75 миллиардов долларов. Предъявляемые к оплате счета от коммерческих банков, предприятий и властей республик вышли из-под всяческого контроля. Незадействованные в экономике денежные накопления в руках населения росли в геометрической прогрессии: в апреле их рост составил 41,3 процента, в мае — 61,3, в июне — 79,1. Госбанку уже не хватало технических средств для печатания новых денег; Геращенко предупреждал о скором дефиците наличности для выплаты зарплат. В своем выступлении в Верховном Совете Павлов вступил в заочную полемику с Явлинским и его «гарвардскими спонсорами». Он был против привязки экономических и финансовых реформ к внешним условиям, в данном случае щедрости и политической воле Запада. Он предлагал задуматься о внутренних источниках инвестиций, таких как массовая приватизация хозяйственных активов и активная конверсия наиболее высокоразвитых отраслей оборонной промышленности. Он также предложил, чтобы предприятия и кооперативы покупали иностранную валюту не по выгодному им фиксированному, а по свободно плавающему курсу. Наконец, он хотел заставить республики платить налоги в центральный бюджет и восстановить финансовую дисциплину. Для исполнения всех этих мер Павлов просил Верховный Совет наделить его чрезвычайными полномочиями. Горбачев, по его словам, был слишком занят, чтобы заниматься такими проблемами. Он даже выразил озабоченность состоянием здоровья президента[830].

После своего доклада Павлов попросил Председателя Верховного Совета Лукьянова организовать специальную закрытую сессию без телетрансляции и приглашения журналистов. На этой закрытой сессии министр внутренних дел Борис Пуго заявил, что страна наводнена организованной преступностью и разрывается на части этническими конфликтами. Министр обороны Язов говорил о стремительном упадке Вооруженных Сил[831]. Крючков в своем выступлении заявил: «Наше Отечество находится на грани катастрофы». Нынешний кризис, объяснял он, был делом рук «агентов влияния» ЦРУ, радикальных сил, дестабилизирующих экономику с целью захвата власти. Крючков обратился к программе Явлинского, неспособной, по его мнению, спасти страну. «Разговоры о том, что нам могут выделить кредиты в размерах 250, 150 или 100 миллиардов — это сказки, это иллюзии. Это или самообман, или обман других людей». Запад, объяснял глава КГБ, действует прагматично и преследует исключительно собственные интересы. В Соединенных Штатах и других западных странах «считают, что развал СССР — это вопрос предрешенный». Пользуясь слабостью Советского Союза, западные политики и дипломаты начали «настойчивое, если не сказать ультимативное выдвижение вполне конкретных условий, которые СССР должен выполнить уже сегодня в ответ на туманные обещания и благосклонность в экономической помощи со стороны Запада завтра». Среди этих условий, продолжал Крючков, «проведение фундаментальных реформ в стране не так, как видится это нам, а так, как задумано за океаном». Вашингтон хочет сокращения советских военных расходов «ниже допустимых пределов», «свертывание отношений с дружественными нам государствами, уступки Западу в так называемом “прибалтийском вопросе” и другие». Несмотря на свою конспирологическую, зловещую оболочку, оценка шефа КГБ во многом точно описывала намерения и цели правительства США. Крючков сообщил, что постоянно информирует Горбачева об этих опасностях, но безрезультатно. В 1941 году, напомнил он, советская разведка тщетно предупреждала Сталина о грядущем нападении фашистской Германии. Описывая события 1991 года, сказал он в заключение, будущие историки «будут поражаться тому, что мы многим вещам, очень серьезным, не придавали должного значения»[832].

Речь Крючкова стала главным событием сессии. Как по команде, патриоты из фракции «Союз» и сторонники диктатуры ринулись к микрофону и стали требовать отставки Горбачева. Новость мгновенно дошла и до либеральных журналистов. «Независимая газета» вышла с заголовком: «Объединившись, союзный парламент и правительство способны погубить и президента, и Ново-Огарево, и, может быть, наше будущее». Журналисты обратили внимание, что многие консервативные депутаты, напуганные складывающейся ситуацией, злые на Горбачева и опасающиеся, что Союзный договор отправит Верховный Совет и их самих на свалку истории, с готовностью откликнулись на просьбу Павлова о чрезвычайной власти. Либералы задавались вопросами, не является ли происходящее заговором за спиной Горбачева и почему президент позволяет своим министрам такие вольности. Мэр Москвы Гавриил Попов ринулся к Мэтлоку с желанием предупредить американское руководство и — минуя всеведущий КГБ — через американские дипломатические каналы достучаться до Горбачева. Шеварднадзе также отправил срочную депешу своему другу Джеймсу Бейкеру, где он предупреждал, что попытки американцев обусловить помощь Советскому Союзу различными оговорками и уступками лишь провоцируют сторонников жесткой линии в Москве. Если США не дадут финансовой помощи Горбачеву, предупреждал Шеварднадзе, им вскоре «придется иметь дело с каким-нибудь жутким диктатором и придется тратить на свою оборону намного больше того, о чем сейчас просит Горбачев»[833].

Президент СССР явился в Верховный Совет только на следующий день и с невероятным апломбом укротил взбаламученное собрание. В то же время, к досаде либералов из Демократической России, он не стал увольнять ни Павлова, ни Крючкова. Когда Примаков в беседе с Горбачевым осторожно поинтересовался, не слишком ли советский лидер отдает свою безопасность в руки КГБ, президент его просто высмеял. Апломб и самомнение Горбачева были настолько безграничны, что он даже и помыслить себе не мог, что его подчиненные могут не подчиниться его воле[834].

Политический кризис в Москве стал предметом серьезных переговоров между Бушем и Ельциным в Овальном кабинете Белого дома во время уже описанного в предыдущей главе визита только что избранного президента России в Соединенные Штаты. Буш спросил Ельцина о плане Явлинского. «Мне его дали буквально перед посадкой в самолет, так что никакого мнения на этот счет у меня пока нет», — солгал Ельцин. На самом деле Явлинский в течение нескольких часов объяснял и обсуждал с ним свою программу. «Ельцин все воспринял и поддержал», — сообщал Явлинский Аллисону. Уже не в первый раз экономист обманулся в ходе мыслей российского лидера. Ельцину не нужна была инициатива Явлинского: «Большая сделка» была палочкой-выручалочкой для Горбачева и центрального правительства. Ельцин же хотел, чтобы американцы инвестировали в его Россию, а не в горбачевский Советский Союз[835].

Буш предпринял еще одну попытку обсудить возможные последствия «Большой сделки». По совету Эдварда Хьюита, эксперта по России в Совете национальной безопасности, он собрал в своей фамильной резиденции в Кеннебанкпорте группу американских советологов. Буш подверг экспертов допросу. Особенно его волновало, как будет управляться Советский Союз в условиях растущего противостояния между Ельциным и Горбачевым. Тимоти Колтон из Гарвардского университета ответил ему: «Будет, как если бы президент США контролировал только штаты к западу от Миссисипи, а его соперник — восточную часть, как РСФСР». Образ получился яркий, но вряд ли реалистичный. Арнольд Горелик из исследовательского центра РЭНД корпорэйшн так сформулировал главный интерес Запада: «Важно, чтобы экономика СССР, и в особенности российская экономика, развивались так, чтобы ее жизнеспособность не зависела от авторитарных политических структур и чтобы ее активы и ее продукция не оставались в бесконтрольном владении авторитарных правителей». В итоге общий вердикт собравшихся был такой: советская экономика не подлежит реформированию, пока не будет подписан Союзный договор и не будет выработана налоговая и инвестиционная политика[836].

Буша и Скоукрофта смущали сильные симпатии к Горбачеву в странах и в руководстве Западной Европы. Боскин вспоминал: «Миттеран, Джон Мейджор донимали Буша [по поводу помощи Горбачеву], но в особенности Гельмут Коль, потому что ему нужно было обеспечить вывод советских войск с территории Восточной Германии»[837]. Коль был под впечатлением от письма Шеварднадзе, в котором тот говорил о «жизненной необходимости единения Ельцина и Горбачева». Канцлер Германии призывал Буша сплотить западных лидеров вокруг идеи поддержки Горбачева и откровенно сказать тому «что, по нашему мнению, ему следует делать»[838]. Буш, Бейкер и Скоукрофт обсуждали возможные варианты поведения. В администрации понимали, что, при всех своих благих намерениях, западноевропейские лидеры не торопятся доставать свои кошельки. Немцы, поначалу главные доноры Горбачева, больше не хотели быть единственными, кто его субсидирует. Учтя результаты обсуждения в Белом доме, Бейкер советовал президенту балансировать: не добивать «Большую сделку» слишком явно и в то же время избегать «негатива по отношению к Горби». Подготовленные помощниками Госсекретаря рекомендации к саммиту гласили: «Нельзя, чтобы создалось впечатление, будто мы хотим унизить Советы и относимся к ним, как к Уганде». Бейкер выступал за постепенный, «пошаговый» подход в качестве альтернативы «Большой сделке». Такой подход должен был побудить Горбачева двигаться побыстрее к «серьезным экономическим реформам» без каких бы то ни было конкретных обязательств со стороны Запада. «Пусть все идет своим чередом», — советовал Бейкер. Решение должно быть за Советами «а мы бы их подбадривали». Бейкер полагал, одной политической поддержки со стороны «семерки» будет достаточно, чтобы Горбачев удержался у власти[839].

Буш последовал этому совету. В письмах Джону Мейджору, Колю и другим лидерам «семерки» он предельно ясно дал понять, что правительство США выступает против предоставления Горбачеву крупномасштабной финансовой помощи в любом случае, уже даже не связывая этот отказ от того, на какого рода реформы готов пойти президент СССР. Если кому-то и давать кредиты, писал Буш западным лидерам, то странам Восточной Европы, а не Советскому Союзу[840].

«СССР — НЕ КОСТА-РИКА!»

Роберт Гейтс вспоминал, что в ЦРУ знали о многих советских секретах. Однако никакие агенты американской разведки не могли разузнать, с чем Горбачев приедет на саммит в Лондон. Дело было в том, что этого не знал и сам Горбачев[841]. Отчасти проблема состояла в растущем институциональном хаосе. По оценке Родрика Брейтвейта, советское правительство к этому времени «превратилось в племенное или в лучшем случае средневековое образование, где все почти на равных ведут борьбу за доступ к уху вождя»[842]. Но, главное, сам Горбачев все еще не мог принять решение относительно экономических реформ. Американское посольство в Москве знало от своих высокопоставленных источников в советских элитах и экспертном окружении Горбачева, что в советском правительстве больше никто не сомневается в необходимости скорейшего перехода к рыночной экономике. Главной причиной медлительности и колебаний был вопрос о политической цене такого перехода. Один источник из окружения Назарбаева сообщал американцам, что Горбачев все еще никак не мог примириться с концепцией частной собственности: он продолжал спрашивать, не может ли найтись путь к достижению такого же уровня экономической эффективности при сохранении коллективной собственности. Он опасался, что «мафия раскупит все выставленные на продажу предприятия» и лишит трудовые коллективы всех прав. А по словам другого информанта, Горбачев пошутил, что не будет знать содержания своих экономических предложений для саммита «семерки» до тех пор, пока не окажется на борту самолета в Лондон[843].

Подготовку предложений к саммиту Горбачев поручил бывшему члену Политбюро экономисту Вадиму Медведеву. Группа его экспертов работала в подмосковном Волынском. За две недели до саммита они представили на одобрение текст, оказавшийся совершенно непригодным для обсуждения с мировыми лидерами. Горбачев попросил Черняева поправить его. Неделю спустя Черняев узнал, что над подготовкой текста для Лондона работает еще одна группа, на сей раз созданная по приказу Павлова. Именно этот текст в конечном счете был отправлен западным лидерам под видом личного послания Горбачева[844]. Самым щекотливым вопросом и предметом наибольших споров в кругу советников Горбачева оставалась перспектива финансовой помощи со стороны Запада. Один из участвовавших в обсуждении экономистов конфиденциально информировал посольство США в Москве, что «практически все увязано с масштабами западной поддержки». Он также сообщил: «Чем больше поддержка Запада, тем быстрее и дальше Советы будут готовы идти к рынку, то есть к либерализации цен, сокращению бюджетного дефицита и т. д.»[845]. Даже в кабинете Павлова царили эти настроения, несмотря на все мрачные предсказания самого премьера и Крючкова. В высших слоях министерской бюрократии ожидания крупных вливаний со стороны Запада обрели силу пророчества. Из каждого советского министерства, от обороны до сельского хозяйства и тяжелой промышленности, в адрес Павлова и его заместителей шли письма с просьбами о валюте: для покрытия нужд советского контингента в Германии, для импорта зерна или просто для приобретения жизненно необходимых для советской промышленности оборудования и материалов. По просьбе Павлова министры и руководители государственных предприятий подготовили списки грандиозных проектов, требующих «участия иностранного капитала», — от модернизации нефтегазовой промышленности до строительства «железнодорожного моста» через Евразию[846].

На решающем совещании с Горбачевым перед лондонским саммитом Вадим Медведев и экономист Леонид Абалкин предложили раскрыть карты и открыть Западу глубину советского бюджетного и финансового кризиса. Павлов, его заместитель Щербаков и министр финансов Владимир Орлов энергично возражали. По их мнению, такое признание возымеет обратный эффект: западные банки перестанут давать Советскому Союзу даже краткосрочные кредиты. Горбачев не стал делать ничего. Он поехал в Лондон без какого бы то ни было меморандума о финансовых проблемах и потребностях Советского Союза. Все просьбы и проекты, подготовленные советскими министерствами и крупными промышленными объединениями, остались пылиться в папках и были отправлены в архив[847].

5 июля, перед встречей в Лондоне, Горбачев полетел в Киев для саммита с Гельмутом Колем. С момента их предыдущих переговоров в Архызе утекло много воды. В руках у кремлевского лидера больше не было ключей к будущему Германии. 25 февраля 1991 года в Будапеште Язов и Бессмертных подписали от имени СССР документы о роспуске военной организации Варшавского договора. 1 июля на последней встрече пакта в Праге президент Гавел и другие восточноевропейские лидеры провозгласили конец и их политическому альянсу. Они требовали немедленного вывода советских войск. От Советского Союза на встрече в Праге присутствовал вице-президент Янаев, Горбачеву было не до того. Также, по предложению Рыжкова, все фиксированные контракты в рамках Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) были заменены на мировые цены по колеблющемуся курсу. С января 1991 года Госбанк СССР прекратил принимать оплату в «конвертируемых рублях», общей торговой валюте для распадавшегося социалистического блока. Объем торгового оборота между Советским Союзом и партнерами по СЭВ рухнул. 28 июня 1991 года на встрече в Будапеште представители СССР и восьми его бывших сателлитов распустили экономическое сообщество. Созданный полувеком ранее железной волей Сталина, советский блок рассыпался в прах.

Начиная с лета 1990 года у советского руководства были все основания предполагать, что восточноевропейские страны будут стремиться вступить в НАТО. Вацлав Гавел в Праге, Арпад Гёнц в Будапеште и с декабря 1990 года новый президент Польши Лех Валенса не хотели, чтобы безопасность их стран обсуждалась в ОБСЕ или в какой-либо другой организации, где присутствует Советский Союз. Развал СЭВ придал дополнительный импульс желанию восточноевропейских элит дистанцироваться от Москвы и еще больше сплотил их вокруг общего лозунга «Назад в Европу!». Осенью 1990 года советская разведка доносила, что правительства Чехословакии, Польши и Венгрии стали направлять в западные столицы просьбы принять их в НАТО. Под давлением Генерального штаба Министерство иностранных дел СССР предложило странам Восточной Европы комплекс двусторонних соглашений, особым пунктом в которых был запрет обеим сторонам вступать во враждебные альянсы или предоставлять свою территорию и инфраструктуру вооруженным силам третьих стран. Это была модель «финляндизации» Восточной Европы и шаг по предотвращению расширения НАТО на восток. Но у этого предложения не было никаких шансов. Бывшие советские сателлиты отвергли эти предложения. Либеральные газеты и комментаторы в Москве писали про «доктрину Квицинского» (инициатива МИДа исходила от первого заместителя Шеварднадзе Юлия Квицинского), ставя ее в один ряд с брежневской доктриной ограниченного суверенитета[848].

В разговоре с Колем в Киеве советский лидер назвал размежевание СССР с его восточноевропейскими союзниками временным явлением. «Мы им надоели! Но и они нам надоели!» «Мы обратили внимание, что некоторые страны Восточной Европы при обсуждении договоров не хотят обязательств о неучастии в военных союзах. Возникает ощущение, — сказал он, — что хотят оставить себе лазейку, чтобы вступить в другие блоки». «НАТО?» — спросил Коль. Горбачев ушел от прямого ответа и стал туманно говорить, что «идет какая-то игра». Черняеву этот диалог показался попыткой Горбачева прощупать возможность заключения советско-германского соглашения о будущем Восточной Европы. Коль переспросил насчет НАТО, но ответа опять не получил. Канцлер назвал тревоги Горбачева «преувеличенными». По мнению канцлера, «НАТО находится в фазе трансформации. СССР больше не рассматривается как противник Запада». Поэтому никаких оснований для беспокойства нет[849].

Коль пообещал Горбачеву, что реформированный Советский Союз станет частью новой Европы и что экономика его будет интегрирована в либеральный экономический порядок. Германский канцлер попросил Горбачева не устраивать на лондонском саммите сюрпризов, таких как просьба о крупном пакете финансовой помощи. Он предупредил, что это может поставить обе стороны в неловкое положение: Запад не готов предоставить деньги, и Горбачев будет выглядеть просителем, которому отказали. Экономический советник Коля по «Большой семерке» сказал Горбачеву, что антикризисная программа Павлова должен быть приведена в соответствие с требованиями МВФ, на что Горбачев ответил очень резко: «СССР — не Коста-Рика!»[850] За этой ремаркой стояло многое, и не только отношение к своей стране как сверхдержаве. Горбачев по-прежнему воспринимал себя как государственного деятеля мирового масштаба. Он отчаянно нуждался в западных деньгах, но в то же время не хотел приезжать в Лондон в роли лидера, испытывающего финансовые затруднения.

В то же время всем участникам киевской встречи было очевидно, что конструкция советской государственности трещит по швам. По дороге из аэропорта в город гостей встречала демонстрация украинских националистов с лозунгами: «Коль — да! Горбачев — нет!» На Крещатике Коль и Горбачев вышли из лимузинов, чтобы пообщаться с народом и оказались в окружении толпы местных жителей, требовавших «независимости Украины» и размахивающих желто-голубыми флагами украинского государства 1918 года. Немецкие гости чувствовали себя неловко. По окончании встречи в загородной госрезиденции «Межигорье» кортеж поехал в объезд, чтобы избежать новых встреч с демонстрантами. На самолете во время возвращения в Москву Горбачев пустился в рассуждения о геополитике. Коль, говорил он своим помощникам, «зарится на Украину», но амбиции Германии можно укротить. «Коль понимает, что ему нас, СССР, не съесть; больше того — без нас ему не съесть Европы и не отделаться от американцев. И он будет делать все, чтобы помочь нам возродиться и стать рядом»[851]. Геополитические рассуждения Горбачева были весьма далеки от реальности. Германский канцлер, при всех его симпатиях к Горбачеву, был нацелен на особые партнерские отношения с Соединенными Штатами, стабильное НАТО и процветающий Европейский Союз. После киевского саммита Коль позвонил Бушу и заверил его, что «никаких сюрпризов» от Горбачева на саммите G7 не будет. «Если так, это меня вполне устраивает», — отреагировал Буш[852].

Незадолго до вылета в Лондон Горбачев провел длительную и эмоциональную встречу с Явлинским. Он объявил, что не будет представлять его «Большую сделку» на саммите. Явлинский заявил, что тогда он не поедет с Горбачевым в Лондон, уехал к себе на дачу и отключил телефон[853]. Через несколько дней Горбачев получил личное письмо от Буша с вежливым вердиктом: «Если вы по-прежнему считаете быстрый переход к рынку слишком рискованным… то нам будет труднее вам помочь»[854]. Первым импульсом Горбачева было стремление ответить каким-то резким демаршем на американскую позицию. Накануне отъезда в Лондон он подписал и отправил заявки на вступление в МВФ, Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР) и другие экономические и финансовые организации с просьбой предоставить СССР в них полное членство. Он также послал очередное обращение к лидерам «семерки»[855].

ПЕРЕГОВОРЫ В ЛОНДОНЕ

Узнав, что Явлинский не летит с Горбачевым в Лондон, Грэхам Аллисон отправил президенту Бушу письмо с отчаянным призывом. Администрация США, писал он, должна «заняться» судьбой Советского Союза «глубоко и вплотную». В 1989–1990 году, напоминал он, Буш и Бейкер сумели направить Горбачева и Шеварднадзе таким образом, чтобы те действовали в духе «американских идей и идеалов». Советское руководство восприняло эти идеи как свои собственные, и «этот процесс привел к окончанию холодной войны». Теперь, настаивал Аллисон, Буш и Бейкер могут и должны вывести Горбачева и его министров на курс экономической трансформации Советского Союза и его интеграции в мировую экономику. Эту программу Аллисон, с оглядкой на Германию и Японию после 1945 года, называл «послевоенной трансформацией без оккупации»[856].

Буш был готов играть роль ведущего, но не в том ключе, который предлагал ему Аллисон. Белый дом продолжал придерживаться политики закрепления завоеваний холодной войны. В разговоре со своим немецким другом, генеральным секретарем НАТО Манфредом Вёрнером, Буш говорил: «Я не хочу, чтобы [Горбачев] использовал “семерку” как трамплин для того, чтобы оказаться на саммите НАТО». Встреча лидеров североатлантического альянса была назначена на ноябрь в Риме, но американский президент опасался, что советский лидер, по-прежнему пользующийся огромной популярностью на Западе, может смутить союзников США своими разговорами об «общеевропейском доме». «Будем стараться этого избежать», — согласился с ним Вернер[857].

14 июля президент США и члены его администрации прибыли в Париж, чтобы вместе с президентом Миттераном отметить годовщину Французской революции. На следующее утро американцы уже были в Лондоне и провели предварительные переговоры с Джоном Мейджором и другими участниками «семерки». Целью этой встречи, как ее осторожно сформулировал Скоукрофт, было «сгладить некоторые противоречия в наших рядах» по вопросу финансовой помощи СССР. Миттеран и Андреотти с симпатией отзывались о советской программе реформ, видя в ней курс на «смешанную экономику при сохранении социалистических целей». Андреотти напомнил Бушу, что Италия после окончания Второй мировой войны вовсе не сразу дерегулировала цены. С политической точки зрения опасно навязывать неолиберальную версию капитализма советскому обществу сразу же после краха коммунизма. Коль и Мейджор предложили создать специальную комиссию для выработки плана помощи Советскому Союзу. Президент Европейской комиссии Жак Делор и премьер-министр Нидерландов Рууд Любберс поддерживали идею реструктуризации советского долга, чтобы дать возможность СССР продолжать торговать со странами Восточной Европы[858].

Американцы с порога отмели все эти предложения. Буш, при поддержке Брейди, высказался против предоставления Советскому Союзу «маневренного пространства» по выплате долгов. Вслед за погрязшими в долгах латиноамериканскими странами СССР должен подчиниться диктату МВФ. Горбачев должен смириться с Вашингтонским консенсусом, прежде всего пойти на дерегуляцию и приватизацию, а потом конкурировать с остальными развивающимися странами за привлечение международных инвесторов. Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР), только что созданный для помощи Восточной Европе, не должен предоставлять советской экономике никаких кредитов: любая «особая сделка» с Горбачевым станет «неверным сигналом» Польше и Чехословакии, что Запад опять предпочитает иметь дело с Москвой вместо того, чтобы помогать им[859].

Буш и его команда не скрывали, что руководствуются прежде всего геополитическими приоритетами. Идея о том, что Германия, Франция и Италия могут выступать в роли благодетелей по отношению к Советскому Союзу, противоречила идеи гегемонии Вашингтона в Европе и о стержневой роли США в НАТО. На встрече с германской делегацией в Лондоне Буш с неудовольствием говорил о скепсисе французов в отношении будущего Северо-Атлантического альянса. «Нам ни в коем случае не следует пересматривать существующие структуры безопасности, — сказал он. — До тех пор пока советские ракеты нацелены на Соединенные Штаты, я знаю, кто наш враг». Буш также поддержал японского премьера Тосики Кайфу, который хотел увязать помощь Горбачеву с территориальным вопросом — возвращением Советским Союзом четырех островов, захваченных Сталиным в 1945 году. В отличие от США Япония не имела проблемы с бюджетным дефицитом и, помимо Германии, была единственным держателем громадных наличных средств[860].

На первой сессии саммита, проходившей в отсутствие Горбачева, Буш поделился с собравшимися теми рекомендациями, которые получил от советологов на совещании в Кеннебанкпорте. Он также высказал и другие соображения против «Большой сделки»: советское государство продолжает тратить огромные деньги на военные нужды, включая модернизацию стратегических ракет, и Горбачев по-прежнему не хочет предоставить независимость балтийским республикам. Американский президент также сказал, что помощь Восточной Европе приоритетней для Запада, чем помощь СССР[861]. Некоторые из собравшихся в Лондоне лидеров мирового клуба явно чувствовали неловкость. Американцы приводили один повод за другим, чтобы отказать Горбачеву в помощи. Канадский премьер-министр Брайан Малруни выступил с проникновенной речью перед коллегами. В 1985 году, напомнил он, вице-президент Джордж Буш был на похоронах Черненко. Что бы он сделал, задавался вопросом Малруни, если бы после похорон Горбачев сказал бы ему: «Я освобожу Восточную Европу, распущу Варшавский договор, объединенная Германия вступит в НАТО, силы ООН начнут войну против Ирака, СССР подпишет договоры ДОВСЕ и СНВ, в стране будут выборы и демократия, я стану лично верным партнером для Америки и буду развивать экономические связи с Западом». «Если бы Горбачев произнес такое в 1985 году, — заключил Малруни, — я бы немедленно протянул ему чек» с суммой, в которой он нуждается. Андреотти напомнил собравшимся слова, сказанные Рейганом в 1985 году: «Не знаю, добьется ли успеха Горбачев, но никто из нас не должен брать на нашу совесть отказ ему помочь»[862]. И все же никто на саммите «семерки» не хотел ставить под вопрос американское лидерство в этом вопросе. И никто не хотел первым предложить чек, о которым говорил Малруни.

В итоговое коммюнике дискуссий на саммите по отношениям с СССР были включены «пять основных тестов» для проверки Горбачева на серьезность его намерений реформировать Советский Союз. Тесты были составлены в Вашингтоне и включали следующие положения: достижение баланса между советским центром и республиками; экономическая реформа, не менее радикальная, чем те, которые проводятся в странах Центральной и Восточной Европы; жесткая макроэкономическая политика в ближайшем будущем; обязательство решительно сократить военные расходы; создание адекватных условий для иностранных инвестиций[863]. На обеде в тот же день Малруни обратился к Колю: а что, если через месяц Горбачева свергнут, и люди станут говорить, что мы отказались ему помочь? Будет ли германский канцлер по-прежнему придерживаться согласованной на саммите позиции? Коль ответил, что, в конце концов, и сам Горбачев сказал, что не ожидает крупной помощи от Запада. «То, что мы ему предлагаем, это то, что ему нужно и чего он хочет»[864].

16 июля Горбачев прилетел в Лондон в сопровождении большой советской делегации. В аэропорту Хитроу его официально встречал посол Великобритании в Москве Брейтвейт. Он уже прочел послание Горбачева «семерке» и счел его «типично русским — пустым и претенциозным: вновь одни слова, никаких действий». Советский лидер, заметил посол, был «в приподнятом настроении», но Раиса выглядела потускневшей и вымотанной: «Очевидно, что все это трудное время она служила [Горбачеву] амортизатором для негативных эмоций». Готовивший визит Примаков находился в Лондоне уже несколько дней. Игнорируя сигналы западных коллег и сообщения западных медиа, он упорно пытался раскручивать идею о финансовой помощи. Но с каждым новым разговором с западными коллегами настроение его падало. Переводчик Горбачева Павел Палажченко обратил внимание, что западная пресса отзывалась о Явлинском с большим пиететом, но в частных разговорах западные собеседники «давали понять, что не относятся к его программе серьезно»[865]. Превентивная американская дипломатия эффективно купировала всякое желание западноевропейцев предложить Горбачеву помощь.

Для Буша предметом главной озабоченности оставались переговоры по СНВ: до последнего момента не было понятно, будет ли этот Договор подписан. Лидеры советской военной промышленности, представители Генерального штаба и эксперты по контролю над вооружениями жаловались Горбачеву на неравные, а то и унизительные условия, выдвинутые американской стороной. Директор и генеральный конструктор «Южмаша», гигантского завода по производству ракет в Днепропетровске, протестовал против значительных сокращений выпускаемых его заводом ракет «Тополь» (SS-18). Эта ракета, утверждал он, остается единственным аргументом, заставляющим американцев садиться за стол переговоров с Советским Союзом. Также стоял вопрос, откуда брать деньги на уничтожение тяжелых ракет: даже мониторинг этого процесса и инспекции должны были обойтись советскому бюджету в несколько миллиардов рублей. А что ждет огромные предприятия и десятки тысяч работающих на них квалифицированных рабочих и инженеров?[866] Горбачев не хотел спорить с Генштабом и экспертами по контролю над вооружениями. Он ждал и был прав. По мере приближения лондонского саммита накал их сопротивления снижался. Отсутствие договоренности по СНВ означало, что саммита Горбачев-Буш в Москве не будет, а может, тогда и их встреча в Лондоне пойдет насмарку. Лидеры советского ВПК, как и руководители других крупных промышленных предприятий, надеялись на финансовую помощь Запада. Накануне встречи «семерки» Язов и Олег Бакланов, занимавший пост заместителя председателя Совета обороны и отвечавший за проблемы военно-промышленного комплекса, нехотя подписали вместе с другими членами межведомственного комитета приемлемый для американцев проект Договора. Получив известие об этом из Москвы, Александр Бессмертных ринулся в лондонскую резиденцию, где остановилась делегация США, и торжествующе сообщил Бушу: «Это конец десятилетнего пути, господин президент!»[867]

Ранним утром 17 июля Горбачев встретился с президентом Миттераном и президентом ЕБРР Жаком Аттали. Миттеран дал советскому лидеру надежду, что Запад может подключиться к некоторым крупным инвестиционным проектам, предусмотренным в программе Павлова. Французский президент заверил Горбачева в поддержке со стороны лидеров Италии, Германии и Франции. Аттали пошел еще дальше и «выдал» Буша как главного противника массированной программы помощи. Он назвал «абсурдным» американское стремление отдать приоритет Восточной Европе, ведь возникновение крупного советского рынка в равной степени поможет и восточноевропейским странам. Аттали явно хотел потрафить Горбачеву за счет американцев[868].

После этого советский автомобильный кортеж направился в американскую резиденцию в Винфилд-хаусе: Горбачев в сопровождении Щербакова, Примакова и Черняева приехал на поздний неформальный завтрак с президентом США. Буш был в прекрасном настроении и бодро осведомился у Горбачева: «Как там обстоят ваши дела с Ельциным? Он поддерживает вас? А вы поддерживаете его?» Горбачев, однако, подготовил для Буша специальное заявление. «На основе той информации, которой я располагаю, — начал он веско, — я знаю, что мой друг президент США еще не пришел к окончательному ответу на главный вопрос — каким Соединенные Штаты хотят видеть Советский Союз». Недавно, продолжал Горбачев, на нашем Совете безопасности возник вопрос: а не меняет ли администрация США политику по отношению к Советскому Союзу? Горбачев повернулся к своему собеседнику: «Мой друг Джордж — он что, смотрит и не видит, что мы уже делаем?! И что в итоге?» Тон советского лидера приобрел почти саркастические нотки: «Молодец, мол, Горбачев! Продолжай, желаем тебе удачи! Такая вот хорошая поддержка — варитесь, мол, в своем котле, это нас [американцев] не касается». Вот что странно, продолжал Горбачев. Нашлись 100 миллиардов долларов, чтобы справиться с «одним региональным конфликтом» в Персидском заливе, но сейчас, когда нужны «десятки миллиардов и политика взаимодействия» для перехода огромной страны в новую систему, такого единения не наблюдается. Горбачев закончил свою декларацию почти молитвенно. «Шанс еще есть: как на духу говорю!»[869]

Черняев заметил, что Буш оторвался от еды, и лицо его багровело. Он перестал смотреть на Горбачева, а переводил свой взгляд то на Бейкера, то на Скоукрофта. Для американского президента война в Персидском заливе, которую Горбачев пренебрежительно назвал «региональной», была главным достижением его президентства. Горбачев также довольно категорично, но верно определил американскую позицию «невмешательства» в советские экономические реформы. После короткой паузы Буш ответил сдержанно, но с явным холодком: «Ваш Совет безопасности должен задать не мне, а себе вопрос: какой Советский Союз хочет иметь Буш? Пусть он лучше скажет, какая нужна помощь. Я не раз говорил вам, каким я хочу видеть Советский Союз: демократическим, динамичным, рыночным, интегрированным в мировое сообщество, добившимся урегулирования трудностей с республиками, продолжающим колоссальное строительство по большим направлениям». Ясность в отношениях центра с республиками, добавил он, будет «принципиально важна для притока частных капиталовложений». Буш также счел вынужденным поставить и такой вопрос: является ли Советский Союз по-прежнему врагом Соединенным Штатам? Он лично в это не верит. Однако Советский Союз продолжает модернизировать свои ракеты, «у нас считают, что ваши ракеты нацелены на США», и конгресс требует от администрации принять ответные меры[870]. Смысл ответа американского президента был следующий: если СССР больше не враг США, Горбачев должен пойти на еще более решительные шаги, чтобы помочь развеять страхи и подозрения американцев.

«Я хочу, чтобы наше беспрецедентное сотрудничество продолжилось, — сказал Буш. — Мы не хотим экономической катастрофы для Советского Союза, и мы понимаем, что крах СССР не в наших интересах… И если из моих слов у вас сложилось другое мнение, то я приношу свои извинения»[871]. Этот примирительный жест Буша рассеял нависшую над разговором тучу. Два лидера стали говорить о возможных результатах лондонской встречи «семерки». Запад, сказал Буш, может предложить Советскому Союзу только техническую консультационную помощь. В советском отчете о встрече приводится фраза Горбачева: «Вы также можете поднять вопрос о долларах». В американском отчете, однако, эта фраза отсутствует. По вопросу о помощи Советскому Союзу обе стороны не слышали друг друга: Горбачев полагал, что политическая воля лидеров Запада может дать импульс мировым инвесторам и бизнесу прийти в советскую экономику, Буш считал, что без наведения порядка в самом СССР это невозможно[872].

После обеда Буш отвел Горбачева в сторону для конфиденциального обсуждения переговоров по СНВ. Вскоре к ним присоединились Бейкер и Скоукрофт и тут же триумфально подняли вверх большие пальцы: эксперты в Вашингтоне одобрили советские предложения. Буш вспоминал: «Это был судьбоносный, волнующий момент: мы только что достигли исторического соглашения по сокращению на несколько тысяч единиц наших арсеналов смертоносных ядерных вооружений». Стороны расстались с весьма разными впечатлениями от встречи. Американцы истолковали «мини-атаку» Горбачева как признак слабости, потребность хоть чем-то компенсировать свою неудачу с поиском денег в Лондоне. С советской стороны Горбачев потом неоднократно и с гордостью вспоминал, как он задал Бушу «неудобный» вопрос. Черняев, сидевший на встрече рядом с Горбачевым, считал, что его шеф совершил «бессмысленную бестактность», пытался прикрыть своей словесной агрессивностью неуверенность, растерянность перед лицом ситуации в стране. Возможно, выпад Горбачева был реакцией на полученные им сообщения Крючкова и ГРУ. «По-человечески прямолинейные и доверчивые по натуре американцы, — вспоминал Черняев, — просто не могли понять, зачем Майклу [Горбачеву] “такая игра”, если жребий брошен…» В сухом остатке было то, что советский лидер пригласил Буша приехать в Москву, и президент его приглашение принял. Это было единственным достижением Горбачева в Лондоне[873].

Появление Горбачева в расположенном рядом с Букингемским дворцом роскошном особняке Ланкастер-Хаус на встрече «на полях G-7» было тщательно отрежиссировано. Советский лидер сдержал слово и от заранее подготовленного сценария не отступал. В речи, оказавшейся еще длиннее его обычных монологов, он отстаивал свою приверженность «смешанной экономике». Он обещал экономические реформы, но не хотел излишне травмировать советских людей. Он совершил экскурс в российскую историю, чтобы объяснить западным лидерам, почему для большинства россиян, бывших крестьян, коллективная форма собственности предпочтительнее частной. Миттеран и Андреотти поддержали его, по крайней мере, на словах. В конце встречи советский лидер получил от западных лидеров скромное обещание продолжить консультации со сменяющими друг друга во главе «Большой семерки» лидерами стран-членов, а также с их министрами финансов[874].

Буш и Скоукрофт до самого конца встречи опасались, что в последний момент Горбачев, как тот фокусник, вытащит из шляпы «кролика» — программу Явлинского-Аллисона. Они с облегчением вздохнули, когда этого не произошло. После встречи Скоукрофт сказал Бушу: «Горбачев приехал взять то, что, он считал, ему положено, но так про это и не сказал». «Да, похоже, что это провал, — ответил Буш. — Странно, ведь он всегда так хорошо умел себя подать, но не в этот раз. Мне кажется, он как-то совсем потерялся»[875]. Горбачеву, напротив, казалось, что он играет вдолгую. Маргарет Тэтчер советовала ему в Лондоне ухватиться за декларацию «семерки» о сотрудничестве: «Не выпускайте их, требуйте конкретных, практических проявлений поддержки!» Этот разговор с Железной леди, как отмечал переводчик Горбачева, «придал ему оптимизма»[876].

19 июля Горбачев вылетел обратно в Москву. Как всегда, в аэропорту Внуково-2 его встречали члены Совета безопасности, высшее партийное руководство, члены Кабинета министров. Когда Горбачев сошел с трапа самолета и стал рассказывать встречающим об итогах лондонской встречи, лица у большинства из них, как вспоминал один из членов делегации, омрачились. Что выражало лицо Крючкова, понять, как всегда, было невозможно[877]. Несмотря на все предупреждения, высшая государственная элита продолжала надеяться, что волшебная харизма Горбачева принесет какие-то конкретные результаты. Прежде советскому лидеру не раз удавалось выжать миллиарды долларов из своих встреч с западными друзьями и партнерами. На этот раз, однако, он вернулся с пустыми руками. Магия не сработала: попытки получить западную помощь натолкнулись на стену Вашингтонского консенсуса и американского скептицизма. Главный экспортер перестройки оказался перед лицом банкротства.

Глава 10

Заговор

Обновленная федерация является правопреемником Союза Советских Социалистических Республик. Советский Союз и впредь будет выступать как великая мировая держава.

Михаил Горбачев, 2 августа 1991 года[878]

ТРОЙКА

В Москве возвращение Горбачева из Лондона было повсеместно воспринято как провал. Бесчисленные критики считали его дипломатическую активность на мировом уровне не достижением, а саморекламой. Товарищи по партии занялись активными поисками нового лидера. 26 июля 1991 года Пленум ЦК КПСС проголосовал за горбачевскую программу «демократического социализма» — вместо ожидавшихся им оживленных дебатов на пленуме царили безразличие и апатия. Слова и программы Горбачева никого уже больше не трогали. Пленум с энтузиазмом приветствовал Анатолия Лукьянова, проецировавшего образ уверенного лидера. Бурными аплодисментами были встречены его слова о необходимости вновь поставить партию во главе проводящихся сверху реформ, «против популистских сил демократуры». Силы эти, объяснял Лукьянов, хотят под прикрытием демократии установить антикоммунистическую диктатуру. Его заключительные слова «Партия не может себе позволить потерять президента, как и президент не может себе позволить потерять свою партию»[879] зал встретил стоя, сопровождая их бурными овациями. Один из участников пленума воспринял эти слова однозначно: я тот самый лидер, который вам нужен[880]. Было решено созвать в ноябре внеочередной съезд партии, все были убеждены, что на нем и произойдет смена генерального секретаря.

Горбачев продолжал продвигать свою главную цель — Союзный договор. Советский лидер отказывался понимать, что подписание его не сможет решить основополагающие проблемы экономики и управления. Одержимость Горбачева законотворчеством лишь укрепила Ельцина, Кравчука и других республиканских лидеров в их требованиях все новых уступок от центра. Ельцин отказался принять федеральный налог на поддержание деятельности союзного правительства. Георгий Шахназаров призывал Горбачева прекратить потакать Ельцину. Вместо этого, считал он, президенту следует сосредоточиться на контактах с западными лидерами и финансовыми институтами для получения помощи Советскому Союзу[881].

Шахназаров также призывал Горбачева уделять больше внимания Украине. Любая уступка Ельцину, по его мнению, только усиливала сепаратистские тенденции во второй по величине славянской республике. 11 мая Верховный Совет УССР поддержал идею о введении национальной валюты — гривны. 7 июня, следуя примеру Ельцина, украинский Верховный Совет принял закон, утверждающий его юрисдикцию над всей союзной экономической собственностью на территории республики. После вступления Ельцина на пост президента России украинские законодатели решили, что Союзный договор нуждается в дополнительной «экспертизе», прежде чем Украина согласится к нему присоединиться. Вдохновленный успехом Ельцина, Председатель Верховного Совета УССР Леонид Кравчук тоже решил стать президентом. В свете предстоящей президентской кампании Кравчук перестал приезжать на встречи в Ново-Огарево[882].

23 июля, после трех месяцев переговоров, делегации девяти союзных и автономных республик собрались для утверждения хрупкого консенсуса. Верховный Совет СССР после нескольких недель ожесточенного сопротивления многих депутатов уполномочил президента подписать Союзный договор с расплывчатой оговоркой: «после определенных поправок». Горбачев прибыл в Ново-Огарево в сопровождении Лукьянова, Павлова и нескольких министров правительства. Его помощники подготовили для окончательного утверждения проект Договора — результат трудных переговоров и взаимных уступок. Горбачев не скрывал тревоги и открыл заседание словами: «Я уже чувствую опасные тенденции. Нам нужно быстрее завершить с Договором! Быстрее!» Тем не менее срок подписания так и не был определен[883].

Горбачев, как выяснилось, запланировал еще одно, более закрытое заседание. 29 июля он пригласил Ельцина и казахстанского лидера Нурсултана Назарбаева в Ново-Огарево. Назарбаев должен был выполнять роль посредника между двумя соперниками. Тройка провела всю ночь в напряженных переговорах за закрытыми дверями, не были приглашены даже помощники. Рано утром достигли предварительной договоренности. Суть ее сводилась к следующему: Горбачев не возражал, чтобы Ельцин единолично подписал Договор от имени Российской Федерации и всех входящих в нее пятнадцати автономных регионов. Президент СССР согласился и с тем, что Съезд народных депутатов СССР утратит свои полномочия, также, не дожидаясь новой конституции, прекратит свое политическое существование и Верховный Совет СССР. Горбачев принял и требование Ельцина о смещении Янаева, Павлова, Крючкова, Язова и Пуго.

Вместо Павлова Горбачев предложил на пост премьер-министра союзного правительства, становящегося, по сути дела, декоративным, Назарбаева. Ельцин пообещал поддержать Горбачева как президента нового конфедеративного Союза. Он также условно согласился с тем, что Российская Федерация будет выплачивать «единые союзные налоги и сборы в фиксированных процентных ставках в соответствии с соглашениями с другими республиками на основании представленных Союзом статей расходов». Эту в высшей степени расплывчатую формулировку, допускавшую различные ее толкования, Горбачев впоследствии называл своим крупным достижением[884].

В мемуарах Горбачев характеризовал ночное заседание как предварительный разговор. На самом же деле это была тайная сделка трех лидеров, призванная разрушить центральную власть и усилить позиции Ельцина и глав других республик. Церемонию подписания тройка договорилась провести 20 августа, когда Верховный Совет СССР и парламенты всех республик распущены на каникулы, а их депутаты нежатся на солнце, купаются в море или собирают грибы в лесу. Договорились также и о том, что условия соглашения, в особенности в том, что касается персональных перемещений в высшем руководстве, останутся в тайне. Ельцин особенно волновался, он подозревал что их беседа могла прослушиваться и содержание ее станет публичным. Горбачев с ним согласился: «Свидетелей в данном случае не должно было быть»[885].

Горбачев, очевидно, считал, что цель, Союзный договор, оправдывала средства — тайные договоренности. Он согласовал с лидерами четырех среднеазиатских республик дату подписания, не посвящая их в детали. Все они были последовательными сторонниками Договора, рассчитывая на продолжение денежных потоков и субсидий из центра. Президент Узбекистана Ислам Каримов пообещал поставить свою подпись. Ну а что же Украина, судьба которой в этом соглашении была проигнорирована? Помощники Горбачева Шахназаров и Григорий Ревенко, этнический украинец и бывший секретарь Киевского горкома партии, предостерегали Президента СССР от проведения церемонии без Украины, считая, что это подстегнет украинский сепаратизм[886]. Горбачев же рассчитывал на лавинообразный эффект, в результате которого вторая славянская республика также присоединится к Договору.

Утром, после короткого сна, Горбачев появился в своем кабинете на Старой площади в приподнятом настроении. Он поручил Шахназарову и Ревенко начать прорабатывать процедуру подписания Договора в пышном Георгиевском зале Кремля. Первым поставить свою подпись должен был сам Горбачев. Каждый подписавший Договор руководитель получит его экземпляр, только на русском языке, в роскошном сафьяновом переплете, со сшитыми шелковым шнуром страницами. Церемония подписания будет транслироваться по телевидению, в ее честь будут выпущены специальные монеты, банкноты и памятные брошюры[887]. Ревенко поделился новостью с Черняевым, который был ею приятно удивлен: «Я не думал, что это получится, — сказал он о достижении соглашения между Горбачевым и Ельциным. — Теперь ситуация совершенно другая». Доволен был и переводчик Горбачева Павел Палажченко. Позиция президента, считал он, сильно укрепится теперь, когда у него за спиной два договора — ОСВ и Союзный договор. Ну и американцы теперь будут подталкивать Ельцина держать данные им Горбачеву обещания[888].

Другие наблюдатели отнеслись к новости с куда большим скепсисом. Британский посол Родрик Брейтвейт давно считал Союзный договор «бессмысленным документом, который станет лишь началом, а не завершением процесса фундаментальных конституционных и политических дебатов»[889]. Джеймс Бейкер, приехавший в Москву для подготовки советско-американского саммита, встретился со своим другом Шеварднадзе, который сказал ему, что Договор «не разрядит ситуацию». Горбачев, по словам Шеварднадзе, допустил ошибку, не поддержав указ Ельцина о департизации. Если бы он это сделал, то «получил бы поддержку всего народа»[890].

ПОСЛЕДНИЙ САММИТ

Советский лидер очень хотел достичь соглашения с Ельциным до саммита с президентом Бушем. Американская делегация приземлилась в московском аэропорту Шереметьево поздно вечером 29 июля, в то время, когда Горбачев вел секретные переговоры в Ново-Огарево. Встречал президента США вице-президент Янаев. В лимузине по дороге в московскую резиденцию американского посла он постоянно шутил. Родом Янаев был из крестьянской семьи в Поволжье, как и у всех в тех краях, семья его пострадала во времена сталинской коллективизации и Второй мировой войны. Партийная карьера стала для него мощным социальным лифтом. Партийная роль Янаева, однако, укладывалась в другое значение английского слова party — вечеринка. Он отвечал за встречи иностранных молодежных делегаций, что подразумевало бесконечные банкеты и сплетни. Теперь он решил испробовать свои навыки на Буше. Начал «травить анекдоты», и это подействовало безотказно. Американский президент счел своего собеседника «обаятельным и приятным, с хорошим чувством юмора» и совершенно иным, чем его рисовало представленное Бушу досье ЦРУ[891].

Джордж Буш приехал в Москву с одной целью — подписать Договор о сокращении стратегических вооружений. Переговоры тянулись уже давно и, с точки зрения горбачевских советников, тормозили, а не способствовали улучшению советско-американских отношений. Брент Скоукрофт и другие американские чиновники пытались выжать из осажденного со всех сторон Горбачева и его военных последние возможные уступки[892]. В самолете Буш высказывал опасение, что советское военное командование откажется подчиниться своему главнокомандующему. Побывавший незадолго до этого в Москве глава Объединенного комитета начальников штабов Колин Пауэлл сообщал, что маршалы и генералы по-прежнему поддерживают Горбачева, но предположил, что позиция их может измениться, если они встанут перед необходимостью защитить армию от ненавистных «демократов» и политического хаоса. Возможность военного переворота он тем не менее отвергал: «Не думаю, что мы увидим генералов на коне, берущих себе власть». Буша такая самоуспокоенность не убеждала. Эксперты ЦРУ предупреждали его, что сторонники жесткой линии в партийном руководстве могут выступить против Горбачева и что в таком случае их поддержат военные. Поэтому американский президент решил вести себя в Москве с предельной осторожностью[893].

Московский саммит начался с долгой беседы между Горбачевым и Бушем в Екатерининском зале Кремля. Горбачев выглядел на удивление свежо и бодро. Он рассказал Бушу о секретном соглашении с Ельциным и Назарбаевым и в деталях пояснил, что произойдет после подписания Союзного договора: «Процесс будет продолжаться до тех пор, пока к нему не согласится присоединиться Украина». На Украине, уверенно говорил Горбачев, две трети, если не три четверти населения выступают за сохранение Союза. Затем он попросил Буша о «реальной поддержке» для «победы в решающей битве за реформы». Буш в очередной раз дал свой стандартный ответ: возможности США предоставить помощь советской экономике ограничены. К его облегчению, советский лидер не настаивал[894].

Когда к переговорам подключились и другие члены делегации, Горбачев призвал американцев инвестировать в советскую экономику. Назарбаев, которого Горбачев пригласил принять участие в переговорах, хотел закрепить крупное деловое соглашение между Казахстаном и мультинациональной нефтяной компанией Chevron о разработке огромного Тенгизского нефтяного месторождения у берегов Каспийского моря. С советской стороны было множество бюрократических препон, но существовали препятствия и со стороны американцев. Принятая в 1974 году поправка Джексона-Вэника к заключенному в том же году Соглашению о торговле между США и СССР увязывала американские кредиты и инвестиции в советские проекты со свободой эмиграции из СССР. Накануне саммита был принят новый советский закон о свободном праве на эмиграцию. В ответ Буш отправил в конгресс предложение о приостановке ограничений по поправке Джексона-Вэника (саму поправку мог отменить только конгресс). Он даже пообещал Назарбаеву содействовать в заключении контракта по Тенгизу[895].

Буш отверг, однако, идею о полном членстве СССР в МВФ. «Советская экономика, — объяснял он, — настолько огромна, что будет оказывать слишком большое воздействие на другие страны»[896]. В 1944 году, когда в Кремле был еще Сталин, американцы предложили Советскому Союзу стать одним из трех основателей МВФ и Всемирного банка, рассчитывая таким образом включить СССР в будущий миропорядок. Сталин вместо этого предпочел курс на экономическую автаркию[897]. В июле 1991-го Горбачеву пришлось расплачиваться за решение Сталина. За пару лет было невозможно стереть четыре десятилетия конфронтации, на какие бы уступки ни шел советский лидер и какое бы обаяние он ни демонстрировал.

Ельцина пригласили присоединиться к переговорам, но играть вторую скрипку на горбачевском саммите он отказался и пригласил Буша к себе в новый кремлевский кабинет для отдельной встречи. Скоукрофт убеждал Буша отклонить приглашение — он считал, что Ельцин способен на все, вплоть до того чтобы просить для России отдельное место в ООН. Американцы согласились прийти с условием, что встреча будет короткой, неофициальной и без присутствия прессы. Российский президент опоздал на десять минут, вынудив Буша ждать. После чего похвастался, что Горбачев наконец согласился признать суверенитет России, и предложил американцам «формализовать отношения». Буш изобразил удивление: «Какие отношения? Вы имеете в виду между США и Россией или же ваши отношения с центром?» Тут вмешался, обращаясь к Ельцину, государственный секретарь Бейкер: «Господин президент, ответ зависит от того, что будет сказано в Союзном договоре о возможности отдельных республик вступать в соглашения с другими странами. Нам сначала нужно увидеть Союзный договор». Ельцин настаивал, что Договор «признает Россию и другие республики суверенными государствами», которые «могут проводить собственную независимую внешнюю политику, включая и внешнеэкономические связи». Эти слова он цитировал из текста, обговоренного для подписания им, Горбачевым и Назарбаевым[898]. Когда Бушу наконец удалось выбраться из ельцинского кабинета, он увидел собравшихся для пресс-конференции журналистов. Ельцин начал общаться с прессой, но американский президент к тому времени уже потерял терпение. «Нам нужно идти, я опаздываю», — сказал он и вместе со своей свитой направился к лимузину. Скоукрофту он жаловался, что Ельцин его заманил в ловушку[899]. Такое же навязчивое стремление самоутвердиться Ельцин демонстрировал и на приеме в честь Буша в Грановитой палате в Кремле. Он постоянно нарушал протокол и даже бесцеремонно пытался сопроводить Барбару Буш к обеденному столу. Американцы не знали, что и думать[900].

Утром 31 июля Горбачев принимал американскую делегацию на президентской даче в Ново-Огарево. Советский лидер рассчитывал спокойно и обстоятельно пообщаться с американцами вдали от прессы, помпезных церемоний и ельцинских выходок. Наконец после девятимесячного перерыва у Горбачева и Буша появилась возможность поговорить с глазу на глаз. Они прогулялись по окружающей комплекс роще, а затем вместе со своими сопровождающими присели на солнечной веранде с видом на Москву-реку. Горбачев смог, наконец, объяснить Бушу в частной беседе, один на один, через что ему пришлось пройти с сентября 1990 года. Его «правый поворот» был необходим для того, чтобы выиграть время для перестройки и дать отпор реакции консерваторов. Теперь у него были развязаны руки — двигаться вперед в полную силу, перестраивать Советский Союз и устанавливать вместе с Бушем новый миропорядок. «Тоталитарные, авторитарные режимы сходят со сцены, и мы инициировали эти перемены», — говорил Горбачев. Но в то же время, предупреждал он, Соединенные Штаты не должны поддаться искушению воспользоваться своим преимуществом и попытаться установить мировое господство. Новый мир будет многополярным — реформированный Советский Союз станет помогать американцам в распространении демократии на Ближнем Востоке и в Южной Африке и готов быть посредником в индийско-пакистанском конфликте. Переводивший эту беседу Палажченко вспоминает, что Горбачев говорил о «своеобразной оси, которую могут сформировать две страны»[901].

Буш не прерывал течение горбачевской мысли. Скоукрофт, в задачу которого входило делать записи, еще не отошел от перелета через восемь часовых поясов и большую часть горбачевского спича дремал. Наконец заговорил Буш: «В этом меняющемся мире мы предпочли бы иметь дело с сильным, экономически мощным, реформированным Советским Союзом». Он сказал, что Соединенные Штаты не намерены настраивать Китай против СССР. К теме Ближнего Востока подключился и Бейкер: «Это регион, в котором можно говорить о партнерстве, а не только о сотрудничестве». Американцы приветствовали восстановление дипломатических отношений между СССР и Израилем. Присутствовавший на встрече министр иностранных дел Александр Бессмертных предложил провести израильско-палестинскую мирную конференцию в какой-нибудь нейтральной стране при совместном посредничестве Буша и Горбачева. «Быть может, в Осло», — предложил Бейкер[902].

Через некоторое время Бейкер вышел и вернулся уже с помрачневшим лицом. «Агентство “Ассошиэйтед Пресс” сообщает, — сказал он, — что литовский таможенный пост на границе с Белоруссией подвергся нападению вооруженных людей. Несколько таможенников убиты». Слова эти прозвучали унизительным отрезвляющим напоминанием только что рассуждавшему о новом мировом порядке советскому лидеру о том, что он не в состоянии укротить хаос в собственной стране. Явно сконфуженный Горбачев попросил Черняева позвонить главе КГБ Крючкову и выяснить, что там произошло. Первой мыслью Черняева было предположение о намеренной провокации с целью подставить Горбачева в момент встречи с американцами. Даже много лет спустя истинные причины трагического инцидента остаются нераскрытыми. Литовцы возложили вину на советский ОМОН, но с таким же успехом это мог быть результат криминальных разборок вокруг незаконной торговли через границу между двумя республиками[903].

Буш с Горбачевым также обсудили распад Югославии. В этой стране нарастало военное противостояние между состоящей по большей части из сербов Югославской народной армией и провозгласившими независимость Словенией и Хорватией. Буш и Горбачев знали о намерении канцлера Германии Коля признать независимость этих республик. Горбачев был против этого — распад Югославии казался зеркальным отражением сепаратистских процессов в Советском Союзе. К примеру, говорил он, Белоруссия хочет вернуть себе территории, переданные Литве при перекройке границ после Второй мировой войны. А в восточных районах Эстонии проживало множество этнических русских и украинцев, которые могут возмутиться, если прибалтийские республики окончательно выйдут из СССР. Буш решил проявить сочувствие: «Мы понимаем ваши проблемы хотя бы из того, как Ельцин вел себя на вчерашнем приеме. Мы хотим… вам помочь»[904].

Вечером того же дня Горбачев и Буш подписали в Кремле Договор СНВ со всеми его объемистыми протоколами. В соответствии с ним советский стратегический арсенал должен быть сокращен на 35 процентов, а стратегические силы США — на 25. Буш добился давно поставленной им перед собой цели, и сама церемония произвела на него сильное впечатление.

«Идеализм не мертв, — писал он в своем дневнике, — и эти существенные сокращения проклятых межконтинентальных баллистических ракет дело, безусловно, очень хорошее»[905]. Однако с советской стороны торжество было сильно омрачено внутренним кризисом. Во время церемонии подписания Палажченко наклонился к помощнику Бейкера Деннису Россу и прошептал: «Если бы только конфликты и напряжение у нас в стране можно было бы разрешить так же легко и гладко, как наши проблемы с внешним миром»[906]. Советские военные наблюдали за церемонией с непроницаемыми лицами, но с явным неодобрением. Маршал Язов назвал договор «сбалансированным», но, очевидно, не верил в то, что говорил[907]. Все отдавали себе отчет в глубоком неравенстве двух сторон. Буш представлял сверхдержаву и мирового гегемона с неоспоримой финансовой мощью, лидера мировых альянсов. Горбачев же был незадачливым заложником экономического хаоса, лидером обанкротившегося государства. Мир стал уже однополярным, и политическое будущее Горбачева зависело от поддержки Буша.

1 августа, после встреч в Москве, американская делегация вылетела в Киев. Визит этот был обусловлен протоколом, географией и внутренней американской политикой. На Буша оказывала давление украинская этническая община в США, которая рассматривала зависимость украинской республики от Москвы как «колониальную тиранию» и хотела, чтобы администрация поддержала полную независимость Украины. Горбачев вспоминал, что президент США пообещал не делать ничего, что могло бы породить поддержку украинского сепаратизма. В Москве Буш был тронут проявлением дружеских симпатий со стороны Горбачева. Он решил выступить адвокатом горбачевского Союзного договора в Киеве[908]. На борту президентского самолета Буша вновь развлекал анекдотами Янаев, которого Горбачев отправил сопровождать американскую делегацию. Особенно президенту понравились рассказы о рыбалке, он даже обещал отправить Янаеву яркие американские блесны, которых не было в советских магазинах. Буш также работал над подготовленной его сотрудниками речью, которую ему предстояло произнести в Киеве. Главный смысл речи заключался в том, что Украина скорее достигнет свободы и демократии, если останется в составе обновленного и реформированного Советского Союза во главе с Горбачевым. Буш также думал о всплеске насилия в Югославии и о том, что нечто подобное происходило в советских республиках Закавказья и в Молдавии. Он продиктовал два новых предложения для своей киевской речи: «Американцы не станут поддерживать тех, кто хочет независимости для замены отдаленной тирании местным деспотизмом. Мы не будем помогать продвижению основанного на этнической ненависти самоубийственного национализма». Через несколько минут сидящий в другом отсеке самолета посол Мэтлок, просмотрев текст речи, счел эти предложения неуместным вмешательством в украинскую политику. Спичрайтер президента, однако, ответил ему, что так хочет президент и что текст уже поздно менять[909].

Официальный визит в Киев начался со встречи Буша с украинским руководством в великолепном Мариинском дворце, построенном в 40-е годы XVIII века итальянским архитектором Бартоломео Растрелли для российской императрицы Елизаветы. Тремя неделями раньше в этом же дворце украинские лидеры заверяли канцлера Коля, что выходить из Советского Союза они не хотят. Националистически настроенные сторонники отсоединения, говорили они, слишком малочисленны, к тому же «на Украине [особенно на Донбассе] живут 10 миллионов русских». В результате полная независимость «может привести к волнениям и насилию»[910]. В подготовленных для него документах ЦРУ Буш читал, что украинский лидер Леонид Кравчук склонялся к поддержке идеи добровольного федеративного объединения. В то же время Кравчук не хотел, чтобы интересы Украины и его собственное политическое будущее были «подчинены России и Ельцину»[911].

Последний аргумент был решающим. Коммунистическое руководство Украины было озабочено растущей амбициозностью и антикоммунистическими настроениями Ельцина. В июле группа ученых из Украинской Академии наук утверждала, что подготовленный в Москве проект Союзного договора противоречит украинской декларации суверенитета. «Украина может присоединиться к Договору только как международно признанное государство со своей собственной конституцией», — говорилось в документе[912]. Визит Буша в Киев был прекрасной возможностью представить Украину как субъект международных отношений и права. Приехавшего с Бушем Янаева украинцы игнорировали — переговоры велись на английском и украинском языках, и переводить на русский для вице-президента СССР никто не удосужился. Во время переговоров Кравчук и украинский премьер-министр Витольд Фокин просили американцев признать суверенитет Украины и финансовую помощь республике отправлять напрямую в Киев, минуя Москву. Буш решительно отверг эти просьбы. Соединенные Штаты будут строить свои отношения с Украиной только в рамках, предусмотренных Союзным договором. «Я хочу относиться к центру с полным уважением», — сказал в заключение американский президент[913].

После переговоров Буш отправился для произнесения своей речи в Верховный Совет Украины. Националистически настроенные депутаты из Руха были расстроены и встревожены тем, что президент США отказался поддержать их «войну за независимость» от «империи». Симпатизировавший устремлениям украинцев (и говорящий по-украински) Джек Мэтлок считал, что лидеры Руха слишком торопятся. Чересчур быстро, вспоминал он, украинские диссиденты забыли, что именно Горбачев дал им свободу и возможность политического действия. Прошло только два года с тех пор, как Горбачев вынудил украинское партийное руководство зарегистрировать «Народное движение Украины за перестройку», теперь лидеры этого движения с ненавистью поносили советского руководителя[914].

В Москве советники Горбачева расценили киевское выступление Буша как сдвиг к поддержке Горбачева и центра. Это была очень своевременная новость — Горбачев уже не был уверен в действенности своих договоренностей с Ельциным и Назарбаевым. Он вдруг почувствовал страшную усталость. В редком приступе пессимизма жаловался Черняеву: «До чего же мелкая, пошлая, провинциальная публика. Что тот, что другой! Смотришь на них и думаешь — с кем, для кого? Бросить бы все. Но на них ведь бросить-то придется. Устал я»[915]. Тем не менее 2 августа Горбачев появился на государственном телевидении и объявил, что Союзный договор будет подписан 20 августа на государственной церемонии в Кремле. Будущая федерация, объяснил он, станет правопреемником Советского Союза. И добавил: «Советский Союз продолжит свое существование как великая мировая держава». Черняев тут же обратил внимание на противоречие в выступлении Горбачева. В своем дневнике он пишет, что президент говорил о федерации, а «заангажировался фактически на свободную конфедерацию». Помощник президента рассуждал о значимости этого сдвига власти от центра к России. «М. С. воспользовался Ельциным как бульдозером для расчистки поля своим идеям», — записал он в дневнике. Но бульдозер продолжал двигаться, развернувшись против Горбачева[916].

Преданный помощник не хотел ставить точки над «и» — речь шла уже не только о конце власти Горбачева. Это был конец сверхдержавы. Договор предоставлял каждой республике Союза полный суверенитет, в том числе право устанавливать дипломатические отношения с другими государствами. С точки зрения международного права это был чистый нонсенс. И только Горбачев, с его безграничной самоуверенностью, мог всерьез рассчитывать на руинах старого возродить новый действующий союз.

КРЫМСКИЕ КАНИКУЛЫ

4 августа Горбачевы вылетели из Москвы в Крым, чтобы начать долгожданный отпуск. Михаил и Раиса питали слабость к роскоши. Вероятно, это была компенсация за скудные и аскетические годы юности. Построенная под Форосом в 1988 году президентская вилла соответствовала всем критериям комфорта. «Заря», как ее называли в секретных документах КГБ, представляла собой великолепный особняк, окруженный великолепным парком. Стоимость строительства и благоустройства, скрытая в расходных ведомостях министерства обороны, составляла, по некоторым оценкам, 1 миллиард рублей[917]. Весь оборонный бюджет СССР в те годы равнялся 77 миллиардам. КГБ тщательно отслеживал все детали строительства. Горбачев впоследствии утверждал, что сам он не имел никакого отношения к созданию роскошного убранства и что все детали дизайна и интерьера разрабатывались Раисой Максимовной. «Заря» была отделана каррарским мрамором и обставлена мебелью из карельской березы. Величественные утесы юрского периода ограждали виллу от северных ветров. Встроенный в стеклянную кондиционированную галерею эскалатор доставлял обитателей виллы прямо на частный галечный пляж, надежно укрытый скалами от постороннего глаза. Горы за спиной и море перед глазами создавали магический успокоительный эффект. Мягкий и сухой субтропический климат мог легко соперничать с Французской Ривьерой[918].

Михаил Горбачев не был уверен, что может позволить себе уехать в отпуск в такой сложный момент. Состояние дел было слишком нестабильным для того, чтобы он покидал Кремль. Раиса, однако, настаивала. Вся семья, включая их дочь Ирину, ее мужа Анатолия и двух маленьких внучек, с нетерпением ждала возможности отправиться в крымский рай. Оставаться в Москве без Раисы Михаил Сергеевич тоже не мог. Их ежедневные совместные прогулки и разговоры были для него жизненно необходимы. Перед отлетом члены правительства и другие официальные лица собрались на летном поле у самолета, чтобы проводить президента и первую леди. Руководитель аппарата президента Валерий Болдин спросил у Горбачева, что делать с указом Ельцина о запрете партийных ячеек в армии, милиции и КГБ. Ответа у Горбачева не было. Его последние слова были обращены к Янаеву: «Ты остаешься на хозяйстве». Раиса и дочь Ирина обратили внимание, что руки Янаева были покрыты экземой, кожной болезнью, вызванной стрессом. Они решили, что по возвращению в Москву предложат Янаеву простое лечение, о котором они слышали от родных[919].

Через три часа президентский самолет приземлился на военном аэродроме Бельбек, расположенном к северу от Севастополя. Горбачева встречала делегация украинского руководства во главе с Кравчуком, а также местное крымское начальство. За обедом Кравчук вместо обычных приветственных слов начал пространно объяснять Горбачеву про его место в стране, и что он уже не может понукать суверенными республиками, лидеры которых теперь стали ему равны. За столом повисла неловкая пауза. Первый секретарь ЦК Компартии Украины Станислав Горенко был заметно угнетен, не мог скрыть раздражения[920].

Прелести крымской природы быстро изгладили эти неприятные впечатления. Температура воздуха была 30 градусов, вода в море — 25. Обслуживающий персонал «Зари» включал повара, врача, медсестер, горничных — десятки мужчин и женщин обслуживали семью Горбачева и готовы были исполнить любое пожелание. Михаил и Раиса любили активный отдых — каждое утро начинали с гимнастики, купания в море и медицинских процедур. Затем Горбачев работал, звонил по телефону. После завтрака супруги отправлялись на длительную прогулку, затем опять долго плавали в море. В горных прогулках Михаила и Раису сопровождали спортивного вида охранники из КГБ со спрятанными в наплечных рюкзаках автоматами. Они же сторожили Горбачевых, когда те купались. Дача была окружена тройным периметром охраны, которую обеспечивало Девятое управление КГБ. Существовало даже специальное подразделение аквалангистов, охранявших подводный периметр вокруг виллы и пляжа. После обеда Первая семья СССР отдыхала и читала. Время после ужина отдавалось культуре — просмотру телевизора или фильмов в домашнем кинотеатре. Отдых Ирины Горбачевой и ее мужа Анатолия не был так строго расписан, они занимались с детьми — одиннадцатилетней Ксенией и трехлетней Настей. Когда Горбачев не был занят государственными делами, он читал привезенные из Москвы книги по истории. Среди них биография Петра Столыпина, премьер-министра дореволюционной России, сумевшего укротить Первую русскую революцию 1905–1907 годов непопулярными реформами, но в конце концов убитого провокатором в 1911 году. Другая книга — биография Сталина американского историка Роберта Такера в русском переводе[921].

Отдых для Горбачева был немыслим без раздумий и работы. Через несколько дней в «Заре» он сказал жене, что хочет написать статью о том, что ему удалось сделать: «Нужна ли была перестройка? Идем ли мы к катастрофе? Продался ли я американскому империализму?» Как обычно, мысли свои он надиктовывал Черняеву. В черновике статьи были обрисованы контуры «беспрецедентной и уникальной» единой страны, которая должна прийти на смену бывшему тоталитарному Советскому Союзу. Добровольные демократические соглашения между республиками будут гарантировать будущей федерации «беспрецедентную стабильность». Горбачев, однако, признался Раисе, что не знает, как двигать реформы быстрее. Антикризисная программа буксовала, государственные механизмы были парализованы[922].

Горбачев продолжал звонить лидерам республик, агитируя их за поддержку Союзного договора. Николай Дементей, Председатель Верховного Совета Белоруссии, согласился принять участие в церемонии подписания. 10 августа Горбачев позвал в гости отдыхавшего на соседнем курорте Кравчука с женой Антониной. Встреча была неформальной и вполне сердечной. За ужином ведущую роль на себя взяла Раиса и непрестанно сыпала вопросами. Когда же обе пары отправились на прогулку, Горбачев и Кравчук отстали от жен и, по словам Леонида Макаровича, обстоятельно поговорили. На вопрос Горбачева «Почему ты не хочешь подписывать Договор?» Кравчук ответил, что это должен быть Договор о конфедерации. В 1922 году, когда создавался СССР, Украина имела право на свои вооруженные силы и другие государственные атрибуты. А затем Сталин все это отобрал. Почему Украина теперь должна идти на соглашение, не получая даже того, что предложил ей Ленин? Кравчук также возражал против федерального налога — Украина сама должна решать, что платить в центральный бюджет. А как быть с Президентом Союза? Кравчук напомнил Горбачеву предложение ротировать должность главы нового государства среди республик. Горбачев отреагировал: «Нет, нет, нет… Президента должен избирать весь народ». Кравчук сказал, что Украина больше не будет голосовать за Горбачева. Советский лидер посмотрел на него недоверчиво. Кравчук настаивал. Сам Горбачев этот разговор в своих мемуарах не упоминает[923].

18 августа Раиса Горбачева, просмотрев московские газеты, записала у себя в дневнике: «Что творится вокруг Союзного договора! Одни кричат: восстанавливается бюрократическое, унитарное государство. Другие — страна гибнет, рассыпается, рвется на куски, положения Договора расплывчаты, неопределенны, неясны. Для чего такой Союзный договор?»[924] Раиса Максимовна уловила суть разногласий. Либеральные антикоммунисты из «Демократической России» были самыми яростными критиками Союзного договора. 8 августа «Независимая газета» опубликовала «Обращение к президенту России Б. Н. Ельцину», подписанное Юрием Афанасьевым, Еленой Боннэр и другими видными фигурами из «Демократической России». Они призывали отвергнуть договор с Горбачевым, указывая на абсурдность того, что суверенные государства образуют еще одно суверенное государство. Суверенитет должен принадлежать либо центру, либо республикам. Новый союз, по их мнению, будет «заведомо нежизнеспособным образованием, обреченным на непрерывные и, может быть, кровавые конфликты». Авторы предлагали продолжить его обсуждение и, возможно, провести новый всенародный референдум[925]. Престиж знаменитых интеллектуалов, подписавших письмо, вынудил Ельцина ответить им в той же газете. Он призывал к реализму. «До тех пор, пока Договор не заключен, — утверждал он, — Россия будет оставаться заложницей центральных структур». Только законный конституционный процесс может заставить союзные министерства уступить свою власть. Аннулирование Договора, не говоря уже о еще одном всенародном референдуме, будет «лучшим подарком союзной бюрократии»[926].

С другого фланга атака на Договор велась газетой «Советская Россия», рупором русских консервативных националистов. Она опубликовала «Слово к народу», манифест, подписанный группой националистически настроенных писателей и несколькими военными, среди которых Главнокомандующий сухопутными войсками генерал Валентин Варенников и заместитель министра обороны генерал Борис Громов. Статья была написана в стиле древнерусских сказов, провозглашала лозунг «Отечество в опасности!» и призывала народ восстать и положить конец Смутному времени. Вину за кризис она возлагала на «лукавых и велеречивых властителей, умных и хитрых отступников, жадных и богатых стяжателей» и взывала к армии, военной промышленности, православной церкви и ко всем россиянам, от либералов до националистов[927]. Автором манифеста был Александр Проханов, 53-летний журналист, известный своими имперскими и националистическими взглядами. В интервью американскому журналисту Дэвиду Ремнику, который спросил, не призыв ли это к мятежу, Проханов ответил: «Мы ведь живем в демократии, не так ли?» На партийном пленуме один из помощников Горбачева, Андрей Грачев, предложил осудить Громова и Варенникова за то, что те подписались под «Словом к народу». Его слова потонули в гуле негодования и оскорблений от делегатов пленума. Через несколько дней кто-то поджег дачу Грачева в Подмосковье[928].

Горбачев хотел держать текст Договора в тайне вплоть до церемонии. Однако уже 14 августа в англоязычной Moscow News был опубликован его полный текст. На следующий день в основных московских газетах появился и оригинальный русский вариант[929]. Утечка была неизбежной — многочисленные экземпляры Договора циркулировали в союзном правительстве, российском, украинском и других республиканских Верховных Советах[930]. Горбачев тем не менее был расстроен. Он опасался, что публикация еще больше повысит градус напряженности и вызовет волну возражений. Он также почувствовал, что Ельцин в ответ на критику начинает колебаться. Российский лидер публично заявил, что в России будет одноканальная налоговая система, без учета федеральных нужд. Это нарушало планы Горбачева по разделению властей[931].

Крючков информировал Горбачева о плане Ельцина отдельно встретиться с пятью лидерами среднеазиатских республик в Алма-Ате. На самом деле Ельцин хотел еще раз переговорить с Назарбаевым. У российского президента были свои подозрения — он опасался, что Горбачев в последнюю минуту откажется от данных им обещаний. В таком случае Ельцин хотел вернуться к идее четырехстороннего соглашения между республиками, включая Казахстан. Болдин вспоминает, как возмущенный Горбачев позвонил ему из Крыма: «Ты понимаешь, как это называется? Сепаратно, проигнорировав мнение президента СССР, местечковые лидеры решают государственные вопросы. Это заговор. Так не оставлю дело. Надо немедля принимать меры…»[932]

15 августа Горбачев позвонил Ельцину. Российский президент признал, что на него давят, требуют отказаться от соглашения. Горбачев ответил, что давление оказывают и на него. Как пишет Горбачев в мемуарах, они договорились придерживаться согласованного курса и стали договариваться о церемонии подписания. Ельцин спросил, как будут располагаться делегации в зале — российская во главе с ним должна быть в центре. «В общем, мы попрощались на хорошей ноте, — вспоминает Горбачев. — Хотя у меня остался осадок, не ушло ощущение, что Ельцин чего-то не договаривает»[933].

Активно продолжались вестись дискуссии о том, что произойдет после подписания Союзного договора. Мэр Ленинграда Анатолий Собчак был настроен оптимистично: «С правыми уже можно не считаться»[934]. Вадим Загладин, помощник Горбачева и опытный аппаратчик, полагал, что может последовать ответная политическая реакция. Александр Яковлев опасался, что церемония подписания вынудит сторонников жесткой линии нанести превентивный удар. В беседе с официальными лицами Запада он сказал, что неосталинисты в руководстве партии при поддержке военных могут сформировать «комитет национального спасения». 16 августа Яковлев опубликовал открытое письмо, в котором предупреждал об угрозе «переворота» со стороны «теневого» альянса неосталинистов, генералов, КГБ и военно-промышленного комплекса»[935].

Горбачев сохранял оптимизм. Он утвердил порядок церемонии подписания и разослал его лидерам республик и республиканским партийным организациям. В документе указывались пять республик, представители которых будут участвовать в подписании — Российская Федерация, Казахстан, Узбекистан, Белоруссия, Таджикистан. Лидеры Туркмении и Киргизии пообещали присоединиться к Договору в сентябре. Горбачев рассчитывал, что до 10 октября Договор подпишут Украина, Азербайджан и «другие республики»[936]. Другого пути нет, диктовал он Черняеву. К лету 1991 года, говорил он, сторонники жесткой линии в партии и антикоммунисты начали призывать к сильной руке и использованию силы. И те и другие считали, что переход к рынку может быть лишь в силовом варианте, когда репрессии помогут удержать стабильность. Горбачев был с этим категорически не согласен. «Введение чрезвычайного положения, — заключал он, — гибельный путь, путь к гражданской войне»[937].

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Горбачев категорически не допускал возможности того, что члены правительства и люди в его ближайшем окружении могут самостоятельно действовать против него. В этом он фатально ошибался. Сталин всегда с подозрительностью относился к своему ближнему кругу и постоянно проводил в нем чистки. Горбачев, образцом для подражания которого был Ленин, с презрением отвергал сталинские методы руководства. В то же время он, как и любой другой партийный аппаратчик, считал КГБ естественной и неотъемлемой частью своего окружения. Крючков никогда не давал ему повода к подозрениям. Глава КГБ ежедневно, иногда несколько раз в день, звонил своему боссу, докладывая о развитии ситуации. Порядок этот оставался неизменным и во время отпуска Горбачева.

В день отъезда Горбачева в Крым, как выяснило дальнейшее следствие, «уже были готовы все документы по созданию ГКЧП и объявлению чрезвычайного положения». Их начали готовить еще с момента введения экономической блокады Литвы весной 1990 года. Горбачев об этом знал[938]. Впоследствии высказывались мнения, что Крючков готовил план в своих личных интересах. Вероятно, считали некоторые, он знал из материалов прослушки, что после подписания Союзного договора потеряет свою должность. Сам Крючков это всегда отрицал. На самом деле вряд ли его мотивацией была борьба за власть любой ценой. Он был преданным системе службистом, а не жаждущим власти авантюристом. Председатель КГБ просто не мог представить себе, как горбачевский гибридный Союз сможет стать основой стабильного государства и экономики. Все, что он знал и видел, свидетельствовало об обратном — ельцинская Россия намеревалась прибрать к рукам большую часть того, что составляло Советский Союз. Крючков с параноидальным страхом относился к «иностранному вмешательству», но в то же время он был прав в том, что касалось хаотичного распада централизованной плановой экономики. Все это убедило его, что подписание Союзного договора означало конец советского государства. И его нужно было остановить[939].

Политические кульбиты Горбачева последних месяцев, его двусмысленные указания («вы действуйте, а я потом вас поправлю») заставили главу КГБ предполагать, что советский президент смирится со свершившимся. Крючков знал, насколько Горбачев непопулярен среди военных, в кругах партийной и парламентской номенклатуры и в народе. Источники КГБ также информировали его, что и среди западных лидеров росло восприятие Горбачева как «хромой утки». В справке КГБ, представленной Крючкову, говорилось: «В ближайшем окружении Дж. Буша полагают, что М. С. Горбачев практически исчерпал свои возможности как лидер такой страны, как СССР». Тот же агент писал: «Президент Буш и его ближний круг категорически отказываются считать Б. Н. Ельцина возможным преемником Горбачева». В своих мемуарах Крючков ссылается на сообщение разведчика, предупреждавшего его, что лидеры крупнейших капиталистических стран ожидают «прекращения существования нашего государства». Агент задавался вопросом, почему «в Москве никто не пытается предупредить такое трагическое развитие событий»[940].

Еще двое поддержали Крючкова в его убеждении, что пришла пора действовать. Пользовавшийся большим доверием Раисы Горбачевой Валерий Болдин позднее признавался в интервью сочувствующему ему собеседнику: «Ведь задача состояла в том, чтобы отложить подписание Союзного договора и вынести его на обсуждение Верховного Совета». Он также утверждал, что заговорщики не стремились захватить власть: «Они уже имели достаточную власть». Вместо этого, говорил Болдин, они хотели созвать Верховный Совет СССР и партийный пленум для избрания нового лидера вместо Горбачева. Заговорщики, по крайней мере внешне, хотели следовать конституции[941]. Свои причины действовать имел и руководивший в ЦК партии военно-промышленным комплексом Олег Бакланов. Он видел, что Горбачев не делает ничего для спасения ВПК от рыночных сил, он также опасался, что украинский сепаратизм среди прочего разрушит и советскую военную промышленность. Еще в апреле 1991 года, на Пленуме ЦК, Бакланов выступал за введение чрезвычайного и даже военного положения. Позднее в интервью он утверждал, что в августе 1991 года не стремился к смещению Горбачева, считал, что его непоследовательная политика есть результат обстоятельств и недопонимания. Он хотел скорейшего созыва Верховного Совета для отмены одностороннего решения Горбачева о Союзном договоре[942]. Крючков позднее вспоминал, что Бакланов был «одним из всего двух-трех человек» в руководстве, готовых на решительные действия для спасения страны. Тройка Крючков-Болдин-Бакланов сложилась совершенно случайно: все трое были соседями по дачному кооперативу под Москвой, и план их созрел во время неформальных встреч и бесед[943].

Еще одним участником заговора стал секретарь ЦК Олег Шенин, возглавлявший в отсутствие Горбачева партийный аппарат. Русский, выходец из Сибири, в первые годы перестройки Шенин был страстным приверженцем Горбачева, но вскоре стал не менее страстным критиком политической либерализации, которая, по его мнению, вела к дестабилизации и даже катастрофе. В январе 1991 года Шенин открыто выступал за применение силы в прибалтийских республиках, в апреле безуспешно добивался смещения Горбачева с поста генерального секретаря. Яковлев считал Шенина самым вероятным лидером комитета национального спасения: «амбициозен, крут, с мозгами, сваренными на сталинском бульоне». Вспоминая о причинах, побудивших его присоединиться к заговору, Шенин говорил, что подписание Союзного договора 20 августа вело к созданию «на территории федерации сотни государств»: «Это полный развал». Как и Бакланов, Шенин был убежден, что Горбачев не до конца отдает себе отчет в том, что делает[944].

На следующий день после отъезда Горбачева в Крым личный охранник Крючкова позвонил одному из водителей Язова с необычной просьбой: министра обороны приглашали приехать на «объект АБЦ», конспиративный комплекс КГБ на окраине Москвы. Такой необычный метод организации встречи между двумя руководителями обеспечивал возможность при необходимости полностью ее отрицать. Заговорщики предприняли все меры предосторожности по избежанию любого отслеживания, в том числе электронной прослушки американской разведкой. К существенным результатам встреча не привела, была достигнута лишь первичная договоренность — проанализировать возможную общественную реакцию на введение чрезвычайного положения. Это, однако, стало решающим шагом в другом отношении — встреча произошла за спиной Горбачева, и он не был о ней информирован[945].

Глава КГБ был единственным человеком в советском руководстве, способным организовать подобную встречу. Со сталинских времен в обязанности тайной полиции входило обеспечение невозможности высшего политического класса встречаться иначе, как по распоряжению верховного лидера. В то же время Крючкову было не так просто вовлечь в свои действия аппарат и технические средства КГБ. Он уже не мог полагаться на абсолютную верность своих сотрудников. Он также знал, что в среде КГБ есть и сторонники Ельцина. В результате Крючков мог обратиться лишь к тем своим заместителям и помощникам, которым доверял лично. После встречи с Язовым Крючков приказал двум аналитикам КГБ из ближайшего окружения предоставить ему «стратегический прогноз» последствий введения чрезвычайного положения. Аналитики воспользовались материалами, подготовленными еще в декабре 1990 года[946]. В их докладе приводились аргументы против чрезвычайного положения, по меньшей мере, против введения его до подписания Союзного договора. В одном из долгосрочных сценариев, которые они описали, указывалась возможность контрпереворота «слева», с последствиями, подобными тем, что имели место в Венгрии в 1956-м или в Румынии в 1989 году. В любом случае, пришли к выводу аналитики КГБ, для восстановления стабильности в стране необходимы договоренности с республиканскими лидерами[947].

14 августа Крючков начал действовать вопреки рекомендациям своих аналитиков. «Руководство страны приняло решение ввести режим чрезвычайного положения, — информировал он своих подчиненных. — После подписания Союзного договора осуществить это будет уже слишком поздно». Не очень ясно, что подтолкнуло Крючкова. 17 августа шеф КГБ организовал еще одну секретную встречу на том же объекте АБЦ. На этот раз «банда четырех» решила создать Государственный комитет по чрезвычайному положению, сокращенно ГКЧП. Менее неуклюжее название придумать никому не удалось. На этот раз Язов привез с собой двух подчиненных — командующего сухопутными войсками генерала Валентина Варенникова и командующего Воздушно-десантными войсками и заместителя министра обороны генерала Владислава Ачалова. Оба возглавляли советскую военную операцию в Афганистане, и оба были жесткими противниками политики Горбачева. Варенников принимал участие в Параде Победы на Красной площади в июне 1945 года. Прочтя в газете текст Союзного договора, он якобы воскликнул: «Это не договор, это смертный приговор!»[948]

Еще одним важным участником встречи стал Валентин Павлов. В этот день, по его воспоминаниям, он собирался ехать на дачу одного из своих министров отмечать его день рождения. Уже в пути по секретной государственной связи ему позвонил Крючков и попросил изменить планы и заехать на рабочую встречу, которая займет «час, не больше». Павлов прибыл в комплекс АБЦ и оставался там до позднего вечера. Позднее Павлов рассказывал своему заместителю Щербакову, что, услышав Крючкова, он пришел в ужас. Глава КГБ сообщил, что «демократы» готовят свержение правительства и остановить их может только введение чрезвычайного положения. Трудно предположить, что Павлов до этого ничего не знал о заговоре. Почему искушенный и проницательный премьер-министр решил поверить состряпанным Крючковым невероятным россказням? По всей видимости, потому что какой бы то ни было другой причины ввести чрезвычайное положение в тихий и спокойный сезон летних отпусков не было, а Павлову хотелось отменить Союзный договор, грозивший лишить центральное правительство возможности контролировать и управлять советской экономической системой и финансами. В своих мемуарах он, однако, пишет, что ГКЧП не намеревался устранить Горбачева силой. Главная причина такого нежелания заключалась в банкротстве СССР. «В тот период без Горбачева Советскому Союзу или его осколкам никто не предоставил бы ни цента кредита, — вспоминал он позднее. — Но, если бы Горбачева отстранили от власти, западный мир устроил бы Советскому Союзу настоящую блокаду. Насильственное устранение президента Горбачева в то время было бы равносильно полной международной изоляции, это же все прекрасно понимали!» Такие противоречивые убеждения Павлова определили его странное поведение два дня спустя[949].

Заговорщики обсуждали, каким образом придать своим действиям видимость конституционности. Они рассчитывали, что Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов присоединится к ним и созовет Съезд народных депутатов для избрания нового Президента Советского Союза вместо Горбачева. Лукьянов был для этой должности самым подходящим кандидатом. Во время встречи он был в отпуске на Валдае, в 400 километрах от Москвы. Язов предложил отправить за ним военный вертолет и убедить присоединиться к заговору. Никто, впрочем, не мог точно предвидеть, как именно отреагирует на это Лукьянов, — он был хитрый и изворотливый политик, к тому же близким к Горбачевым[950].

Именно Крючков выступил с предложением послать в Форос делегацию для переговоров с Горбачевым. С какой целью? Болдин так обозначил ее в своих воспоминаниях: заставить Горбачева утвердить введение чрезвычайного положения или же изолировать его[951]. Глава КГБ понимал, что Бакланов, Павлов и Язов не были готовы к решительным действиям без санкции советского лидера. Поездка в Крым придавала всей акции подобие законности, давала надежду на то, что Горбачев уступит давлению. Было решено, что Крючков и Язов останутся в Москве для подготовки, а Бакланов, Болдин и Шенин в сопровождении генерала Варенникова отправятся в Крым для встречи с Горбачевым. Все понимали, что готовят для него неприятный сюрприз. Взглянув на Болдина, Язов съязвил: «И ты, Брут?» В 13.02 18 августа военный самолет Ту-154 с группой переговорщиков на борту вылетел из Москвы в Крым. Генерал Варенников отдал летчикам приказ — самолет теперь стал как бы его «командным центром». После встречи с Горбачевым Варенников планировал лететь в Киев, чтобы обеспечить контроль над Украиной[952].

В самолете Шенин показал Варенникову документ, который вез на подпись Горбачеву: Президент СССР должен временно передать власть вице-президенту Янаеву «на время болезни». Также на борту самолета был генерал КГБ Юрий Плеханов, начальник Девятого управления, обеспечивавшего безопасность высшего политического руководства. На подлете к Крыму Плеханов позвонил сотрудникам КГБ, ведавшим правительственной связью на вилле Горбачева, и приказал в 16.30 отключить все имеющиеся в распоряжении Горбачева средства связи. Самолет приземлился на аэродроме Бельбек, и после короткого обеда автомобильный кортеж в сопровождении вооруженной охраны КГБ на полной скорости помчался к Форосу. По плану прибыть в «Зарю» они должны были ровно в полпятого[953].

Горбачев работал над речью для церемонии подписания Договора. Он распорядился подготовить все для вылета в Москву следующим утром. Затем позвонил Шахназарову, который, как и Черняев, находился на соседнем курорте: «Вы готовы лететь со мной в Москву? Мы вернемся через два-три дня, и у вас еще будет время поплавать». Шахназаров подтвердил готовность и справился о здоровье Горбачева — тремя днями ранее во время горной прогулки с Раисой у президента обострился радикулит, случился прострел в пояснице. «Все в порядке, я в норме», — ответил Горбачев и повесил трубку. Через несколько минут начальник личной службы безопасности президента генерал-майор Владимир Медведев зашел к Горбачеву с новостью. Выглядел он сконфуженно — охранники КГБ только что пропустили на территорию виллы группу посетителей, не получив на это разрешение Горбачева[954].

Первой реакцией Горбачева было позвонить Крючкову, но телефон не работал. Сотрудники центра связи КГБ в Мухалатке, в 18 километрах от «Зари», отключили все восемь линий коммуникаций, ведущих к даче Горбачева. Пять телефонов на столе Горбачева — начиная с телефона местной связи и заканчивая «красным» спутниковым для соединения с Министерством обороны, были мертвы. Самый могущественный человек в стране, главнокомандующий вооруженными силами СССР, в распоряжении которого находилась ядерная кнопка, по приказу Крючкова был отрезан от страны и мира. Горбачев ринулся к жене, обнаружил ее в одиночестве за чтением газет. «Произошло что-то тяжкое, может быть, страшное, — сказал он. — Требуют встречи со мной… Все телефоны отключены. Ты понимаешь?! Это изоляция! Значит, заговор? Арест?» Горбачев провел потрясенную Раису в спальню. Может быть, он решил, что это самое безопасное место для разговора без прослушки. Потом сказал: «Ни на какие авантюры, ни на какие сделки я не пойду. Не поддамся ни на какие угрозы, шантаж». Помолчал. Добавил: «Но нам все это может обойтись дорого. Всем, всей семье». Раиса ответила: «Решение ты должен принять сам, а я буду с тобой, что бы ни случилось»[955].

Выйдя к приехавшим, Горбачев спросил: «Кого вы представляете? От чьего имени говорите?» По их путаным ответам советский лидер быстро понял, что избавляться от него заговорщики не желают. Наоборот, они хотят, чтобы он отменил Союзный договор и созвал Верховный Совет, одним словом, стремятся избежать впечатления об организованном ими заговоре. Горбачев впоследствии утверждал, что его позиция с самого начала была категорически однозначной — никаких разговоров о чрезвычайном положении. Ошибка, однако, заключалась в том, что он позволил затянуть разговор, вылившийся в длившуюся почти час перепалку. Он объяснял, что хотел заставить своих подчиненных отступить, «как это уже не раз мне удавалось». Тогда же его способность гипнотизировать собеседников словами не сработала, но оставила место для конспирологических теорий, преследовавших Горбачева в течение многих лет. В конечном счете подписывать что бы то ни было советский лидер отказался. «Тогда подайте в отставку», — выразил всеобщее настроение Варенников. Горбачев ответил резко, матерно. Прощаясь, он якобы проводил их словами: «Черт с вами, валяйте, действуйте. Но все равно это вам не удастся». Эту фразу можно интерпретировать по-всякому. После ухода заговорщиков Горбачев почувствовал облегчение: худшего не произошло. Раиса и члены его семьи были по-прежнему в безопасности. Черняев, пришедший к Горбачеву через час после встречи, увидел его улыбающимся[956].

Заговорщики оставили Горбачева без связи и в полной изоляции. По приказу Крючкова охраняющие дачный комплекс 500 сотрудников КГБ и морских пехотинцев обеспечивали де-факто домашний арест президента на все время путча. Только пятеро офицеров КГБ из личной охраны Горбачева не подчинились приказу и пообещали защищать президента и его семью до конца. Их решение ни на что не повлияло бы, решись заговорщики на самом деле избавиться от Горбачева. На вилле в это время — без возможности ее покинуть — находились помощник Горбачева Анатолий Черняев, стенографистка Ольга Ланина, рабочие бассейна, горничные, повара, садовники, кладовщики, кухонные рабочие, водители и даже курьеры КГБ, оказавшиеся там в момент блокады.

Горбачев начал осознавать значимость случившегося. В разговорах с Раисой, Черняевым и другими он называл путч «самоубийственным» и «убийственным». «Страна в тяжелом положении, — говорил он. — Мир отвернется от СССР, будет экономическая и политическая блокада и трагический исход всего того, чего достигла перестройка»[957]. Вся семья собралась у маленького японского транзистора, который привезли с собой в Крым. В Советском Союзе, однако, все было спокойно. Страна еще не знала о том, что случилось[958].

Долгожданный отпуск Горбачевых был грубо прерван. Однако в этот день произошло и нечто куда более важное. Это был финал эры Горбачева — политического кудесника, способного, не падая, балансировать на натянутом канате. Он еще этого не знал, но пришел и конец его глобальным соглашениям с американцами, и мечтам о демократическом Европейском Доме, в который бы входил реформированный, свободный Советский Союз.

Болдин, Бакланов, Шенин, Варенников и Плеханов вернулись на аэродром Бельбек в мрачном настроении. Варенников на военном самолете полетел в Киев. Остальные отправились в Москву на президентском ИЛ-62. С собой они взяли и ответственных за «ядерный чемоданчик» двух офицеров КГБ, которые до этого неотступно следовали за Горбачевым. С этого момента в течение следующих трех дней командование и контроль стратегическими ядерными силами СССР находились в руках Крючкова и Язова. С борта самолета Плеханов позвонил шефу КГБ, чтобы доложить: Горбачев отказался поддержать введение чрезвычайного положения[959].

Заговорщики оказались в трудном положении — им нужно было продемонстрировать легитимность нового режима без президента. У них оставалась последняя возможность — объявить Горбачева «больным». В его отсутствие временным конституционным лидером страны становился вице-президент. Новый глава Советского Союза Геннадий Янаев узнал о своей роли в последний момент. Пока делегация была в Крыму, Крючков начал разыскивать преемника Горбачева. В конце концов Янаева обнаружили на даче его приятеля под Москвой. Там шла гулянка с обилием выпивки[960].

Вечером 18 августа для принятия окончательного плана заговорщики собрались в кабинете Павлова в Кремле. Крючков позвал все видные фигуры советского руководства, включая Лукьянова, которого на военном вертолете привезли с валдайского курорта. Узнав о заговоре, Лукьянов, которому партийная элита еще недавно рукоплескала как твердому лидеру, внезапно превратился в уклончивого педанта-законника. Ссылаясь на положения конституции, он отверг предложение стать исполняющим обязанности президента и убрал свое имя из документов ГКЧП. Другим колеблющимся был Геннадий Янаев. Захваченный врасплох, он был явно не готов сместить Горбачева и стать временным лидером СССР[961].

Последний участник встречи — министр иностранных дел Бессмертных — прибыл в Кремль уже под полночь. Крючков вызвал его с курорта в Белоруссии, и у дипломата не было времени даже переодеться, он приехал в тренировочном костюме. Крючков хотел и его ввести в состав ГКЧП, чтобы убедить Запад в намерении хунты соблюдать принятые Горбачевым международные обязательства. Бессмертных пришел в ужас. Он сказал, что без непосредственного участия в составе ГКЧП ему будет легче вести переговоры с западными партнерами, взял ручку и вычеркнул свое имя из числа членов комитета[962].

После возвращения делегации из Крыма колеблющиеся и невольные участники заговора оказались в психологическом капкане. «Вы не думайте, если мы летали, то вы здесь ни при чем, — сказал им Болдин. — Мы назвали ему всех. Все [мосты] сожжены… Мы теперь все повязаны». Крючков пытался мягко урезонить Янаева: «Неужели вы не видите? Если не спасем урожай, наступит голод, через несколько месяцев народ выйдет на улицы, будет гражданская война… Подписывайте». Янаев в конечном счете поддался давлению и согласился стать исполняющим обязанности президента, но «не более двух недель». По всеобщему мнению, за это время будут созваны Верховный Совет и Съезд народных депутатов для избрания нового лидера. Янаев, а вслед за ним и остальные подписали «Заявление советского руководства» и «Обращение к советскому народу». Лукьянов отправился к себе в кабинет и поспешно написал собственное «Заявление Председателя Верховного Совета СССР», в котором утверждал, что Союзный договор предает дух мартовского всенародного референдума, подрывает единое экономическое пространство СССР, разрушает его банковскую систему и окажется не в состоянии установить «права собственности, которые позволят Союзу функционировать как федеральное государство». Было решено, что все три документа будут оглашены по государственному радио и телевидению на следующий день в 6 утра[963].

Было решено, что каждая область и каждый крупный город Российской Федерации будет управляться местным «чрезвычайным комитетом», состоящим из руководителей местных советов и муниципальных администраций и командующих военными округами. Некоторые партийные руководители, в том числе Шенин и Первый секретарь Московского горкома КПСС Юрий Прокофьев, с энтузиазмом поддержали заговор и по линиям партийной связи начали рассылать своим коллегам в республиканских, областных и районных партийных организациях секретные инструкции. Заговорщики хотели воспользоваться партийной инфраструктурой, но в то же время решили, что имя Шенина не должно фигурировать в составе членов комитета. «КПСС тогда имела ярлык реакционной силы, — вспоминает Бакланов. — ГКЧП должен был быть рождением чего-то нового»[964].

И в последнюю очередь Янаев поставил подпись под «Обращением к главам государств и правительств и генеральному секретарю ООН» Хавьеру Пересу де Куэльяру. Он также подписал подготовленные письма Бушу, Миттерану, Колю, британскому премьер-министру Джону Мейджору и другим западным лидерам. В «Обращении» объяснялось, что «ситуация бесконтрольности со множествами центров власти» и «угроза распада страны» сделали необходимым введение чрезвычайного положения в некоторых районах страны на период шесть месяцев». Эти меры, говорилось далее в документе, не означают отказ от «курса на глубокие реформы во всех сферах жизни государства и общества». Все договоры и соглашения с Западом останутся в силе, обещал Янаев. Он будет руководить конституционно, «в рамках существующих законов». Западных лидеров заверяли в том, что «Михаил Сергеевич [Горбачев] находится в полной безопасности и ему ничего не угрожает». Бессмертных отправил эти послания по дипломатическим каналам главам правительств западных стран[965].

Организационное заседание ГКЧП завершилось только в половине третьего утра 19 августа. Некоторые его члены отправились домой в далеком от физического и душевного здоровья состоянии. Болдин уже страдал от повышенного давления и поехал в больницу. У Павлова был другой недуг. Свой эмоциональный стресс он пытался контролировать катастрофической смесью успокоительных и алкоголя. На рассвете охранник вызвал к нему врача, так как Павлов был явно в нерабочем состоянии. Из остальных наибольшую решимость проявил Язов. Собрав подчиненных у себя в министерстве обороны, он проинформировал их о «болезни» Горбачева и приказал привести войска в состояние повышенной боевой готовности. Другие меры включали в себя охрану стратегических ракетных объектов и хранилищ ядерного и обычных вооружений. Армия, сказал Язов, должна координировать усилия со «всеми здоровыми силами», включая республиканские и местные власти, партию, КГБ и другие «поддерживающие конституцию» государственные и общественные структуры. Формулировки, в которые Язов облекал приказы своим подчиненным, были в высшей степени неопределенными, будто на кону не стояло само существование страны. В них ничего не говорилось о том, что нужно делать в случае возникновения конфликтов с населением. Язов просто указал, что не хочет никакого кровопролития[966].

Самым далеко идущим по своим последствиям был приказ Язова о введении войск в Москву. Несколько дивизий ВДВ были размещены в близости от столицы. Вторая Таманская мотострелковая дивизия и Четвертая Кантемировская танковая дивизия получили приказ войти в город. В общей сложности эти войсковые подразделения насчитывали 350 танков, 140 боевых машин пехоты и 150 бронетранспортеров. Отданные войскам приказы предостерегали против возможных «гибели и ранений личного состава». В этом был двойной смысл — предупреждение о том, что войска могут подвергнуться нападению, и о том, что, по мере возможности, они должны воздерживаться от применения оружия. Командующий ВВС Евгений Шапошников впоследствии вспоминал, что в приказах Язова содержались инструкции делать все возможное, чтобы избежать «эксцессов», в особенности кровопролития. Не было даже ясно, выдали ли войскам патроны и снаряды[967]. Важнее было другое — продемонстрировать наличие огромной военной силы. Впервые в своей жизни москвичи видели в городе танковые колонны как средство устрашения. Это должно было создать шоковый эффект.

Глава 11

Хунта

Это хуже, чем преступление, это ошибка.

Антуан Буле де ла Мёрт, 1809 год

Люди могут простить [власти] все, кроме слабости.

Дмитрий Волкогонов Борису Ельцину, декабрь 1994 года[968]

В субботу 17 августа 1991 года министр культуры СССР Николай Губенко отмечал пятидесятилетие у себя на даче на Николиной Горе под Москвой. Гости — члены правительства и творческая элита — передвигались по обширному дачному участку, пили, ели и обменивались слухами. Был среди них и старый друг Губенко, посол в Италии Анатолий Адамишин. В разговорах преобладал консерватизм. Никто не верил, что Союзный договор сможет разрешить советский кризис. Первый заместитель премьера Владимир Щербаков сокрушался, что Горбачеву недостает решимости проводить непопулярные, но необходимые экономические меры. Что именно нужно делать, он объяснить не мог, но считал, что люди рано или поздно отрезвеют от хмеля гласности и умерят свои ожидания. Никто не ждал сюрпризов. С поздравлениями юбиляру позвонил из Кремля помощник президента Валерий Болдин. Губенко пригласил в гости главу кабинета министров СССР Валентина Павлова, но тот не приехал. Было немало съедено и выпито, празднование продолжилось и на следующий день. Многие гости вернулись в Москву лишь в воскресенье вечером[969].

Проснувшись утром в понедельник от звонка дочери, Адамишин испытал один из самых неприятных моментов в своей жизни. Ведущая теленовостей с печальной серьезностью объявила, что Горбачев болен и не в состоянии исполнять президентские обязанности. Его место занимает вице-президент Геннадий Янаев. Для управления страной на ближайшие шесть месяцев создан Государственный Комитет по чрезвычайному положению. Выйдя в город, Адамишин увидел, как по московским улицам, кроша асфальт под гусеницами, в клубах пыли движутся танковые колонны. Адамишин подумал, что первое практическое последствие происходящего — Союзный договор «полетел», по крайней мере, на данном этапе. Такой исход его нисколько не огорчил. В то же время дипломат совершенно не был уверен, что взявшие власть люди сумеют ее удержать. Грубой силой будет трудно укротить поднявшие голову республики. А что с экономикой? Как заставить людей работать?[970]

Утро было тяжелым и для лидеров «Демократической России». Вдова Андрея Сахарова Елена Боннэр обычно никогда не включала телевизор. На этот раз, однако, позвонивший ей друг велел это сделать. Первая реакция Боннэр — шок и ужас. Давно ожидавшаяся диктатура пришла. Силы реакции все-таки нанесли ответный удар. Ей вспомнился 1941 год, нападение нацистской Германии на Советский Союз, когда она добровольцем пошла на фронт медсестрой. Сталин тогда сказал по радио: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Эти слова Боннэр на автомате повторяла начавшим названивать ей американским журналистам. Вдруг она опомнилась: «Что я говорю?!» Но времени для размышлений не было. Это была война до конца, на уничтожение[971].

Шеварднадзе, проснувшись утром в своей московской квартире, сказал помощникам: «Это начало 37-го года…» Он позвонил Александру Яковлеву и с облегчением услышал, что тот дома, не арестован. Затем позвонил Ельцину. Российский лидер был тоже на свободе и снял трубку. Шеварднадзе, однако, с уверенностью считал, что скоро за всеми придут. Он решил созвать пресс-конференцию для западных журналистов. Единственный путь к спасению, был убежден он, — обратиться за политической и моральной поддержкой к общественному мнению Запада: «Мы должны говорить о правах человека». Когда об этой идее услышали его коллеги по демократическому движению, многие испугались. Ведь такой призыв будет считаться государственным преступлением. «Никто из нас может не дожить до вторника», — сказал один из соратников Шеварднадзе[972].

Многие советские граждане, дети и внуки жертв сталинского террора, тут же вспомнили о массовых репрессиях, о психушках КГБ, о преследовании диссидентов. Несколько лет горбачевской либерализации, гласности и новых свобод внезапно показались кратким сном. Кому-то пришла мысль: неужели и наши дети обречены жить под тиранией лжи, лицемерия и угнетения?[973] Большинство поддались инстинкту и решили залечь на дно. Некоторые товарищи Шеварднадзе по Движению демократических реформ перестали отвечать на телефонные звонки. Страх заразителен, он охватил и иностранцев. Находившаяся тогда в Москве в научной командировке американская исследовательница Виктория Боннел вспоминает: «В нас боролись сложные чувства — осторожность и безрассудная смелость, надежда и отчаяние, возбуждение от того, что мы оказались в эпицентре истории, и страх за себя и родных. В конечном счете мы не знали, что делать». Виктория и ее муж решили остаться в Москве и посмотреть, что будет[974].

Лишь немногие смогли перебороть страх и начать действовать. Дочь Елены Боннэр Татьяна и ее друзья росли в тени героических диссидентов. Теперь настало их время. Татьяна ринулась к Белому дому, зданию российского парламента, чтобы быть вместе с соратниками. Здесь, как они считали, будет центр противостояния хунте[975]. Сюда же направились и некоторые из окружения Ельцина. Владимир Лукин родился в годы Большого террора — отец и мать, оба коммунисты, были арестованы вскоре после его рождения. Однако страха он не испытывал — слишком близко знал Янаева и других лидеров ГКЧП, чтобы их бояться. Эти люди, считал он, не пойдут до конца. Явившись рано утром в еще пустовавшее здание российского парламента, Лукин собрал депутатов, до которых ему удалось дозвониться. Его план состоял в том, чтобы созвать российский съезд и объявить переворот незаконным[976].

Ельцин прилетел в Москву поздно вечером в воскресенье 18 августа из Алма-Аты, где встречался с казахским лидером Нурсултаном Назарбаевым. В его воспоминаниях об этой поездке почти ничего нет. По другим источникам, во время этой встречи шел пир горой, казахский лидер обильно потчевал дорогого гостя. В какой-то момент Ельцин решил искупаться в ледяной воде горной реки. Его отговорили. Тогда он лег поспать, из-за чего вылет в Москву задержался на пять часов. По какой-то так и оставшейся невыясненной причине самолет Ельцина перенаправили с военного аэродрома, где он должен был приземлиться, во Внуково. Весь полет Ельцин проспал. Охрана доставила его в собственный дом в Архангельском-2, огороженном жилом комплексе для государственных чиновников на северо-западной окраине Москвы[977]. В 6 утра дочь Татьяна разбудила его криком: «Папа, вставай! Переворот!» В течение получаса ошеломленный Ельцин сидел в трусах перед телевизором. Тем временем жена Наина и дочь Татьяна проверили домашний телефон — невероятно, но он работал. Начали обзванивать других российских руководителей, живших поблизости в том же загородном комплексе. Скоро у Ельцина собрались Хасбулатов, Бурбулис, Силаев и вице-мэр Москвы Юрий Лужков. Оказался там и мэр Ленинграда Анатолий Собчак. Все были потрясены и с минуты на минуту ожидали прибытия спецназа КГБ[978].

Ельцин позвонил генералу Павлу Грачеву, командующему ВДВ СССР, которого знал лично, и попросил о защите. Он не знал, что маршал Язов назначил Грачева ответственным за военное обеспечение чрезвычайного положения. После долгого молчания Грачев пообещал отправить на дачу Ельцина взвод охраны. Обещание свое он так и не выполнил. Собчак решил немедленно возвращаться в Ленинград. Кто-то предложил Ельцину позвонить Янаеву, но российский лидер вдруг пришел в себя. Он, подобно Черчиллю, решил: никаких переговоров с врагом! Ельцин и его соратники решили выпустить обращение «К гражданам России» и осудить случившееся как антиконституционный переворот. Кратко обсудили вопрос о Горбачеве. Бурбулис предположил, что Горбачев дал своим подчиненным проделать «грязную работу», чтобы потом вернуться и принять у заговорщиков власть. Хасбулатов возражал: нам невыгодно считать Горбачева причастным к заговору. Нужно требовать его возвращения в Москву, как единственного законного лидера. Позднее Бурбулис признал, что это было наилучшей тактикой. Судьба Горбачева мало волновала Ельцина и его окружение, но, поддерживая президента СССР, Ельцин держал данное им Бушу обещание. В текст обращения включили требование о возвращении Горбачева, там также говорилось, что переворот «дискредитирует СССР перед всем миром, подрывает наш престиж в мировом сообществе, возвращает нас к эпохе холодной войны и изоляции». Дочь Ельцина Татьяна отпечатала текст обращения одним пальцем на пишущей машинке. Затем по факсу, который был у Ельцина в квартире, она разослала его западным журналистам, в посольства и международные организации. Связь работала, документ отправился к адресатам без проволочек[979].

Оставалось добраться до российского парламента. В 9.30 автомобиль с Ельциным выехал из Архангельского и направился в Москву. Вся защита российского лидера состояла из пуленепробиваемого жилета, Коржакова и нескольких охранников. Ельцин ожидал засады на дороге. Оставшиеся в доме жена и дочь рисковали стать заложниками КГБ. Однако ничего страшного не произошло. До Белого дома Ельцин доехал беспрепятственно. Как ни странно, вокруг здания не было ни милиции, ни военных, только небольшая кучка сторонников Ельцина. Внутри уже собрались несколько депутатов. Прибыли также иностранные дипломаты и журналисты, стремившиеся быть в гуще событий. Через пятнадцать минут Хасбулатов открыл чрезвычайное заседание куцего Верховного Совета Российской Федерации[980]. Тем временем к зданию подъехали несколько танков Второй Таманской дивизии. Из своего кабинета на шестом этаже Белого дома российский лидер видел, что танкисты открыли люки, к ним подошли и начали вести разговор собравшиеся люди. И тут на Ельцина нашло еще одно озарение. Игнорируя призывы Бурбулиса и других оставаться в здании из соображений безопасности, он спустился вниз и вышел из здания на площадь перед Белым домом в окружении только Коржакова и нескольких охранников. Переговорив с командиром подразделения, Ельцин взобрался на один из танков. С этой трибуны российский президент зачитал свое обращение «К гражданам России». Он также призвал ко всеобщей забастовке против «правого, реакционного, антиконституционного переворота». Кто-то в толпе спросил его, будет ли гражданская война. «Армия не пойдет против народа!» — ответил Ельцин[981].

Это был потрясающий жест. В нем и мужество, и инстинкт игрока-политика, и бравада. Призыв Ельцина ко всеобщей забастовке, однако, не сработал. А его заявление об армии — не более, чем блеф. Да, в вошедших в Москву мотострелковых дивизиях были голосовавшие за Ельцина и поддерживающие его офицеры. Многие из них с одобрением относились к устранению Горбачева с политической арены. Но элитные войска, в особенности спецподразделение КГБ «Альфа» и десантники, подчинялись приказам Крючкова и Язова. Более того, лидеры и парламенты в других республиках не спешили присоединиться к Ельцину в его противостоянии ГКЧП. Российский президент позвонил Кравчуку и Назарбаеву и был «потрясен» их сдержанной реакцией. В Грузии националистический лидер Звиад Гамсахурдия немедленно поддался требованиям хунты и распустил республиканскую милицию. В Прибалтике только Витаутас Ландсбергис призвал к кампании сопротивления в поддержку Ельцина. Некоторые республиканские лидеры, как и руководители автономных регионов РСФСР, были готовы подчиниться хунте. На Западной Украине все было тихо. Единственной республикой, заявившей о сопротивлении Москве, была Молдова[982].

В Москве расклад сил был тоже не в пользу Ельцина. Перспектива возвращения Горбачева к власти радовала немногих — опросы показывали уровень одобрения президента СССР не выше 17 процентов, 45 процентов выражали ему недоверие. Патриарх Алексий на призыв Ельцина о поддержке не ответил, сказавшись больным[983]. Вечером Андрей Козырев в разговоре с американским поверенным в делах Джимом Коллинзом признался, что на массовую народную поддержку ельцинская стратегия сопротивления не рассчитывает. Наоборот, идея состояла в том, чтобы граждане оставались дома во избежание каких бы то ни было столкновений с военными, силами безопасности и возможного кровопролития[984]. Посольство США суммировало сложившуюся ситуацию следующим образом: «Большая часть населения живет своей жизнью более или менее как обычно», готовая «примириться с любым результатом, к которому приведет борьба за власть»[985].

Никто, кажется, не обратил внимания на решительный поворот в ельцинской позиции — из радикального крушителя советского конституционного порядка он вдруг превратился в его защитника. «Радио Свобода» отправило в Белый дом своего корреспондента, который транслировал оттуда слова Ельцина на весь Советский Союз. Телеоператор CNN сумел запечатлеть Ельцина на танке, и кадры мгновенно облетели весь мир. Этот репортаж оказал огромное воздействие на дальнейшее развитие событий — Ельцин оказался лидером «борьбы за демократию в России».

Из-за восьмичасовой разницы во времени президент Буш спал в семейном поместье Кеннебанкпорт в штате Мэйн, понятия не имея о московских событиях. На восточном побережье США заканчивалось воскресенье, и дело шло к полуночи, когда CNN сообщило о «болезни» Горбачева и о введении в Москве чрезвычайного положения. Брент Скоукрофт услышал о новости в гостиничном номере, недалеко от поместья Буша. Он позвонил Роберту Гейтсу, который остался в Белом доме заведовать Ситуационной комнатой, командным центром американского государства, и спросил его о перевороте. «О чем вы говорите?», — недоуменно переспросил Гейтс. Скоукрофт разбудил Буша и позвонил Джеймсу Бейкеру, проводившему отпуск на ранчо в Вайоминге. Буш вернулся ко сну — ему нужно было набраться сил для трудного дня. Бейкер провел бессонную ночь, переживая за судьбу своего друга Шеварднадзе. Скоукрофт продолжал следить за развитием ситуации, постоянно поддерживая связь с Гейтсом и сотрудниками ЦРУ. Но узнать им удалось немного[986].

Проснувшись утром в понедельник в половине шестого, Буш решил наговорить свои мысли на диктофон для истории. Первые слова были о Янаеве: «Он поздравил меня после моей речи на Украине об уважении к Союзу и о выборе народа. Мне он понравился. Я послал ему блесны для рыбалки. Человек вполне симпатичный. Теперь же, судя по первым сообщениям, понятно, что он всего лишь подставная фигура, что, впрочем, мы всегда знали… Мы мало что можем сделать — на самом деле ничего не можем…» Затем мысли Буша переключились на Горбачева. Он ни на секунду не заподозрил друга Михаила в участии в заговоре: «Я думаю о его чувстве юмора, о его мужестве… Горжусь тем, что мы тебя поддерживали. Сейчас найдется немало умников, которые будут указывать на ошибки, но ты делал то, что было правильно и нужно для твоей страны». Эти слова звучали как прощание[987].

Вскоре появился Скоукрофт и призвал Буша сосредоточиться на стратегических интересах Америки. Главные цели администрации состояли в том, чтобы добиться от Кремля завершения вывода советских войск с территории Центральной Европы и соблюдении им обязательств по сокращению ядерного и обычного вооружения. На проведенной в доме президента встрече с прессой Буш решил воздержаться от слов или жестов, которые могли бы толкнуть сторонников жесткого курса на дальнейшие безрассудные шаги, например, в Восточной Германии или в Прибалтике. Накануне пресс-конференции Буш позвонил Колю, — тот сказал, что ни в коем случае не хочет провоцировать советских военных, все еще размещенных на территории Германии. Также Буш поговорил с Миттераном, который ответил: «Давайте не создавать ощущение, что все потеряно. Путч может провалиться через несколько дней или несколько месяцев. Трудно силой насадить режим в меняющейся стране. Ничего у них не получится. В республиках СССР есть теперь свои избранные лидеры»[988]. Буш последовал совету Миттерана. «Путчи проваливаются, — заявил он собравшимся журналистам, а люди в России уже “вкусили свободы”». Введенный режим чрезвычайного положения он назвал «экстра-конституционным», но вместе с тем ни слова не сказал о санкциях и явно не хотел сжигать мосты в отношениях с московским руководством. В частном порядке он надеялся, что Янаев будет соблюдать существующие договоренности[989].

Буш также позвонил премьер-министру Нидерландов Рууду Любберсу и попросил его заблокировать возможные призывы созвать чрезвычайную сессию НАТО в Брюсселе: «Я всерьез озабочен тем, что, не желая того, наша позиция в НАТО будет выглядеть как обязательство, как во время венгерского кризиса 1956 года, и, с другой стороны, станет сигналом нашего полного бессилия». В тот год СССР послал войска на подавление венгерского восстания, а США, несмотря на слова поддержки повстанцам, ничего не сделали, чтобы им помочь. Любберс обещал содействие[990].

Из Оттавы Бушу позвонил премьер-министр Канады Брайан Малруни и напомнил о недавней встрече Большой семерки: «Нам могут сказать, что, прояви мы в Лондоне большую щедрость [к Горбачеву], этого бы не случилось». Малруни напрямую спросил Буша: «Как ты думаешь, его свергли оттого, что он был слишком к нам близок?» «Нет сомнений», — ответил Буш. После пресс-конференции он решил прервать отдых в Кеннебанкпорте и вернуться в Вашингтон, чтобы показать, что управляет ситуацией[991].

ПРОСЧЕТ КРЮЧКОВА

Добиться признания легитимности ГКЧП мог только демонстрацией подавляющей силы. Таков урок всех переворотов во всем мире, в том числе переворотов в российской истории. Председателю КГБ Владимиру Крючкову к насилию было не привыкать. В 1956 году в Будапеште он видел, как советские танки сокрушили антикоммунистическую революцию. В 1979 году спецназовцы КГБ убили лидера Афганистана Амина, устранив препятствие для советской оккупации и марионеточного режима. В 1981-м Крючков советовал генералу Ярузельскому ввести в Польше военное положение. Тот последовал совету — в одну ночь все лидеры оппозиции и тысячи активистов были арестованы. Весь этот опыт прошлого, однако, научил Крючкова тому, что жестокое применение силы влечет за собой высокие политические и экономические расходы. Советская оккупация Афганистана и подавление польской оппозиции привели к западным санкциям[992].

Крючков взвешивал плюсы и минусы дальнейших действий. Арест Ельцина и других руководителей России вызовет взрыв негодования на Западе, может, даже возвращение холодной войны. Советская экономика, финансы очень слабы и не выдержат санкций. Крючков также понимал, что Язов, Янаев и Лукьянов не готовы применять силу. Чтобы убедить их поддержать чрезвычайное положение, понадобилась хитрая тактика, вовлечение шаг за шагом в круг, связанный коллективной ответственностью. Когда министр обороны решил для демонстрации силы вывести на улицы Москвы сотни танков, Крючков не возражал. Он сфабриковал «агентурное донесение», в соответствии с которым вооруженная оппозиция якобы готовилась взять Москву под свой контроль. Глава КГБ рассчитывал на инстинкты советских людей, в моменты экономического кризиса и угрозы беспорядков они поддерживали появление сильной руки. Через два года Ельцин напишет, что хунта действовала «по законам уголовной банды», но при этом заметил: «Хитрый аппаратчик от разведки рассуждал здраво»[993].

Рано утром 19 августа Крючков созвал Коллегию КГБ. Генерал Шебаршин записал его инструкции: «Задача — сохранить единую денежно-финансовую систему… К рынку, но не к дикому. Не допускать вмешательство извне. Может быть, удастся найти общий язык с российским руководством. Подписание [Союзного] договора не состоится. Сразу перейти из одного состояния в другое невозможно». Крючков позвонил лидерам союзных и автономных республик и сказал, чтобы они отменили поездку в Москву — церемонии подписания не будет[994].

Позвонил он и Кравчуку. Украина — важнейшая из всех союзных республик. Председатель Верховного Совета УССР принял звонок у себя в кабинете, где уже находились первый секретарь компартии Украины Станислав Горенко и генерал Варенников. Генерал только что сообщил украинским руководителям, что «власть наконец в руках решительных и храбрых людей». Он потребовал от украинского парламента ввести военное положение в Киеве, Львове, Одессе и на Западной Украине, где «советская власть уже рухнула». Кравчук пребывал в шоке, был растерян и чувствовал себя беспомощным, но у него нашлись силы возразить Варенникову: в западных областях все спокойно, а военное положение может только спровоцировать волнения. Когда позвонил Крючков, Кравчук робко спросил у него, является ли введение чрезвычайного положения конституционным. Час спустя Варенников перезвонил Крючкову с информацией: «Кравчук и другие товарищи согласны с предложениями». Вечером Кравчук появился в эфире программы «Время». Его тщательно выверенное заявление можно было трактовать по-всякому: он выразил озабоченность состоянием демократии и конституции в стране, не указав при этом, кто им угрожает. Он также призвал украинцев продолжать спокойно работать, как того и требовала хунта. О состоянии здоровья Горбачева Кравчук не сказал ни слова, хотя видел его на ужине всего несколько дней назад[995].

В рядах ГКЧП не было единого мнения о том, что делать с Ельциным. Бакланов вспоминал, что накануне, 18 августа, Крючков, Павлов, Язов и он планировали встретить Ельцина в аэропорту по возвращении из Казахстана: «Эта встреча не состоялась, потому что она не была обеспечена со стороны тех людей, которые должны были это сделать. Но это не было подготовлено». Не исключено, что планы заговорщиков были нарушены цепочкой случайностей, среди них обильным гостеприимством Назарбаева и задержкой ельцинского возвращения в Москву, а также приземления в другом аэропорту вместо того аэропорта, где его могли ждать оперативники КГБ[996]. Свою роль могли сыграть и расчеты Крючкова — он стремился избежать ареста Ельцина. Вместо этого хотел запугать российского вождя демонстрацией внушительной силы и, возможно, даже добиться договоренности за счет Горбачева. Шеф КГБ полагал, что Российская Федерация и Советский Союз друг без друга существовать не могут. Шебаршин вспоминал его фразу: «Россия — оплот СССР. СССР — оплот России». Крючков знал, что Ельцин — враг Союза, но тем не менее верил, что с ним удастся «договориться на основе его фундаментальной антипатии к Горбачеву». В конце концов Крючков приказал взять дачу Ельцина под тщательное наблюдение «на предмет обеспечения безопасности встречи» президента России с советским руководством. За этой абсурдной формулировкой крылось отсутствие ясного ответа на возникшую политическую проблему[997].

Решимость Ельцина и его заявление на танке создали новую политическую ситуацию. Крючков тем не менее продолжал верить, что его постепенный, пошаговый сценарий сработает. При поддержке Лукьянова ГКЧП скоро получит легитимность от Верховного Совета, а Ельцин, как возмутитель спокойствия, окажется в изоляции[998]. Горбачев в Крыму думал иначе. «Ты знаешь, в данном случае я верю Ельцину, — говорил он Черняеву. — Он им не сдастся, не уступит. И тогда — кровь»[999].

Решение оставить Ельцина на свободе стало главной ошибкой Крючкова. На нее накладывались и другие. Заговорщики не понимали, как использовать телевидение, самое мощное оружие, оказавшееся в их руках. Вместо массированной и агрессивной телепропаганды о чрезвычайном положении хунта пускала в эфир банальные, процеженные через цензуру выпуски новостей, перемежавшиеся с трансляцией балета «Лебединое озеро». Эта трансляция стала символом политической и идеологической импотенции ГКЧП. КГБ не сумел использовать весь накопленный за десятилетия холодной войны огромный арсенал психологической борьбы. В стране были пользовавшиеся большой популярностью русские националисты — телеведущий Александр Невзоров, Александр Проханов, политик Владимир Жириновский. Никого из них, однако, не пригласили в телеэфир, и они оставались на обочине разворачивающейся драмы[1000].

В середине дня 19 августа члены ГКЧП вновь собрались в Кремле. Истрепанные нервы и недостаток сна привели некоторых заговорщиков в крайне возбужденное состояние. Первые сообщения породили ощущение успеха. Как вспоминал Крючков, «даже пошла какая-то эйфория». Информация КГБ и военных свидетельствовала о подчинении новому режиму, в том числе в самых «сложных» республиках. Реакция Запада тоже казалась обнадеживающей. Пока Буш еще спал, Коль встретился с советским послом и назвал пять условий, при соблюдении которых Германия согласится продолжать оказывать СССР экономическую помощь. Канцлер также попросил гарантий «личной безопасности для Михаила Горбачева». Миттеран в разговоре с журналистами упомянул «потрясающее письмо» Янаева и тоже призвал новое московское руководство предоставить «гарантии жизни Михаилу Горбачеву и Борису Ельцину»[1001]. Все это были признаки того, что в отсутствие массового кровопролития западные лидеры будут готовы признать хунту.

Крючков решил, что ход событий оправдал его тактику. Чтобы подтвердить, что жизнь входит в нормальное русло, ГКЧП решил провести пресс-конференцию с приглашением иностранных журналистов. Началась она в 17 часов в здании АПН и превратилась для хунты в пропагандистское фиаско. Янаев не мог совладать с нервами и держался просто ужасно, премьер-министр Павлов отсутствовал, Крючков с Язовым решили не появляться, чтобы не делать акцента на силовых структурах. Единственным представителем силовых ведомств был блеклый министр внутренних дел Борис Пуго. Аудитория вместо страха начала чувствовать к хунте презрение. Когда западные журналисты задали Янаеву вопрос о здоровье Горбачева, тот ответил: «Горбачев в полной безопасности. Я надеюсь, что мой друг, президент Горбачев, будет в строю, и мы будем еще вместе работать». Под издевательские улыбки и аплодисменты итальянский журналист спросил временного президента, запрашивал ли он совета у чилийского диктатора генерала Аугусто Пиночета. 24-летняя журналистка «Независимой газеты» Татьяна Малкина спросила: «Понимаете ли вы, что сегодня ночью вы совершили государственный переворот?» На это Янаев промямлил: «Мы опираемся на конституционные нормы». Вместо того чтобы поставить телевидение на службу своим интересам, заговорщики невольно обернули его колоссальную силу против себя. Телекамеры держали в фокусе дрожащие руки Янаева. Это, вспоминал несколько дней спустя Егор Гайдар, оказало более сильное впечатление, чем все танки на улицах Москвы, и обрекало путч на поражение. Вместо безжалостной хунты советские люди увидели кучку бесцветных бюрократов, не имеющих воли к власти[1002].

В отсутствие надежной официальной информации по радио и телевидению многие советские граждане ринулись к коротковолновым приемникам ловить передачи западных радиоголосов. Генерал КГБ и начальник внешней разведки Шебаршин следил за новостями по CNN. «Фантастическая ситуация», — вспоминал он. Аналитики КГБ узнавали «о положении в столице нашей Родины из американских источников, из сообщений телеграфных агентств, из телефонных звонков частного свойства. Никто ничего не знает!». Западные средства массовой информации в освещении событий полагались на своих российских сотрудников и друзей, в первую очередь из Москвы и Ленинграда. Независимое российское новостное агентство «Интерфакс» мгновенно передавало свежие новости корреспондентам CNN и другим западным медиа. Московские журналисты, работавшие в государственных газетах и журналах, создали «Общую газету». Собранной ими информацией они также оперативно делились с западными коллегами по телефону и факсу. Сторонники Ельцина среди работников телецентра в Останкино сумели включить в новостной выпуск Первого канала в прайм-тайм несколько секунд из репортажа CNN о речи Ельцина на танке[1003].

Следивший за новостями из Киева генерал Варенников был в ярости: «Дико и мерзко — чуждые советскому обществу существа топтали советский танк!» Он телеграфировал соратникам в Москву: «Совершенно необъяснимо бездействие в отношении деструктивных сил, хотя накануне все было обговорено». Варенников требовал от ГКЧП «немедленно принять меры по ликвидации группы авантюриста Ельцина Б. Н.», оцепить здание российского правительства, отключить воду, электричество, телефоны и всю другую связь российского парламента. Если члены ГКЧП будут продолжать в своих действиях руководствоваться принципами «демократии» и «законности», то обрекут на гибель и себя, и советскую государственность. Варенников указал на фундаментальный парадокс путча. Ельцин впоследствии писал: «Заговорщики боялись нарушить конституцию»[1004].

Ельцин по прямой правительственной связи позвонил Крючкову предупредить о том, что люди могут начать ложиться под танки и будут «неисчислимые» жертвы. Крючков спокойно ответил: «Нет, жертв не будет. Во-первых, это чисто мирная операция, техника идет без боеприпасов… Все беспокойство исходит от вас, российского руководства, по нашим данным, люди спокойны, идет нормальная жизнь». Глава КГБ лично отправился в служебной машине на осмотр города, — москвичи жили нормальной жизнью, погода испортилась, пошел моросящий дождь, танки и троллейбусы стояли рядом друг с другом на улицах, перед первым и пока еще единственным рестораном «Макдоналдс» на улице Горького выстроилась огромная очередь. На Калининском проспекте, ныне Новый Арбат, Крючков вышел из машины поговорить с группой молодежи: «Шутки, смех, настроение совсем не агрессивное». В свой кабинет на Лубянке он вернулся успокоенным — никакой необходимости реагировать на паническую телеграмму Варенникова из Киева не было[1005].

Но именно в этот момент события в Москве стали развиваться по непредвиденному сценарию. Осознание того, что Ельцин жив, находится на свободе и бросил путчу вызов, мобилизовало десятки тысяч москвичей и жителей других городов на сопротивление чрезвычайному положению. Пелена страха спала. К вечеру люди стали спонтанно, по собственной воле, собираться у Белого дома. Толпа быстро выросла из нескольких сотен до нескольких тысяч. Люди скандировали лозунги в поддержку Ельцина и требовали от военных покинуть город. Начали возводить первые баррикады. Дочь Елены Боннэр Татьяна пришла домой и попросила мать дать ей ключи от автомобиля. Боннэр решила, что ее машина пойдет на строительство баррикад. «Нет, — ответила Татьяна, — это надо возить противогазы». Ее друзья опасались, что для штурма здания войска могут использовать слезоточивый газ[1006].

Британский посол Родрик Брейтвейт был в отпуске и находился в Вологде. Узнав о случившемся, он ближайшим же самолетом вылетел в Москву. В первом телексе в лондонский Форин-офис он писал, что переворот носит «странно нерешительный, даже джентльменский характер». Захватившие власть «бароны», по его словам, очевидно, не хотят восстановления коммунизма, вопреки утверждениям западной прессы и российских демократов. Вместо ареста Ельцина лидеры заговора ведут себя по отношению к нему, как «родители, пытающиеся урезонить расшалившегося ребенка»[1007]. Американский поверенный в делах Джим Коллинз и все посольство США оказались также захвачены врасплох. Дипломаты так давно слышали всевозможные слухи о перевороте, что стали относиться к ним, как герои известной басни к крикам «Волки! Волки!». В телеграмме в Госдеп Коллинз суммировал наблюдения сотрудников, опросивших свои контакты и простых москвичей. Переворот, писал он, выглядит довольно странно — заговорщики позволили Ельцину стать лидером сопротивления. Коллинз также сообщил, что Ельцин звонил Янаеву и жаловался на невозможность добраться до своего кремлевского кабинета, на что Янаев вроде бы ответил, что машине Ельцина будет позволено въехать в Кремль. Коллинз рекомендовал администрации «дистанцироваться от путчистов — словами и делами»[1008].

Американское посольство также сообщало о поразительной активности Анатолия Собчака в Ленинграде. Мэр сплотил под своим руководством весь Ленсовет. Он провел переговоры с командующим военным округом и убедил его удержаться от ввода войск в город. Рабочих Кировского завода он призвал на следующий день собраться на массовый митинг против организовавших «путч» «преступников»[1009]. На самом деле ситуация во втором городе страны была куда более неопределенной, чем казалось западным дипломатам. Городская партийная организация, местный КГБ и командующий Ленинградским военным округом Виктор Самсонов ждали инструкций из Москвы. Взамен они получали противоречивые сигналы[1010]. В числе первых осознавших, что хунта не знает, что делать, были офицеры ленинградского КГБ. Личным помощником Собчака в то время был подполковник КГБ Владимир Путин. Ранее Путин своими глазами наблюдал крах ГДР. 19 августа он сказал своему шефу, что работать одновременно на две стороны не может, и свой выбор он сделал: «Я работаю с вами». Сказал, что подаст в КГБ рапорт об отставке. «Хорошо, — ответил Собчак, — так и делайте, я позвоню Крючкову». Путин был удивлен: «Я думал, Крючков пошлет его подальше». Крючков, однако, выслушал Собчака, и рапорт Путина был подписан в течение двух-трех дней[1011].

«БУДЬТЕ С НАМИ!»

Галина Старовойтова, советник Ельцина по вопросам межнациональных отношений, 19 августа была в Лондоне. В Британию она приехала по приглашению английского издательства писать книгу о «русской революции». Вместо возвращения в Москву, где ее мог ждать арест, она решила воспользоваться своими многочисленными дружескими контактами в среде работающих на «Радио Свобода», Русской службе Би-би-си и «Голосе Америки» эмигрантов-диссидентов, чтобы с их помощью донести до соотечественников призыв сопротивляться хунте. В эфире Старовойтова говорила, что заговорщики проиграют точно так же, как проиграли сторонники жесткой линии в Литве в январе 1991 года[1012]. До путча Старовойтова выступала за отставку Горбачева. Теперь ее позиция изменилась. В ее понимании Горбачев превратился из лидера-неудачника в мощный символ законности и конституционности. Моральный долг Запада, утверждала она, состоит в том, чтобы помочь Горбачеву вернуться в Москву. Первую осторожную реакцию западных лидеров на путч она сравнила с политикой соглашательства с Гитлером и Сталиным[1013].

В Москве Андрей Козырев встретился с Джимом Коллинзом и передал письмо Ельцина Бушу. Американская администрация никоим образом не должна в отношениях с хунтой создать впечатление будто «дела идут своим чередом». Это придаст действиям ГКЧП ореол законности[1014]. На следующее утро Козырев вылетел из московского аэропорта Шереметьево в Париж. Никто не пытался его задержать. По указанию Ельцина он должен был дальше лететь в США, встретиться там с Бушем и выступить в ООН. В случае необходимости Козыреву поручалось создать правительство России в изгнании. В Париже Козырев дал интервью телевидению Би-би-си, в котором назвал ГКЧП «бандой преступников», пытающихся «возродить тоталитарный режим». «Никакого соглашательства с бандитами, провозгласившими себя руководителями СССР», — заявил он. Он также упрекнул тех на Западе, кто утверждал, что «этот режим может быть партнером в новом мировом порядке». «А что может сделать Запад?», — спросил его корреспондент Би-би-си. «Будет правильно признать независимость Эстонии и других государств Балтии, — ответил Козырев. — Это покажет преступникам, что применением силы они сами разрушают империю…» Галина Старовойтова, участвовавшая в том же эфире из студии Би-би-си в Лондоне, сказала: «Я согласна со своим коллегой и другом Козыревым. Немедленно признать независимость балтийских государств. Это будет означать, что вы не признаете легитимность государственных преступников»[1015].

У российских демократов не было времени задуматься о последствиях столь радикального распада Советского Союза. Как и все революционеры, они считали, что история на их стороне. Геннадий Бурбулис говорил в интервью 18 августа, за несколько часов до переворота: «Мы имеем дело с историческим распадом тоталитарной системы власти». Этот процесс, продолжал он, «закономерный», «он не зависит ни от Горбачева, ни от КГБ, ни от Ельцина, ни от демократов»[1016].

Утром 20 августа Старовойтова попросила своего друга, ведущего специалиста по России в Консервативной партии лорда Николаса Бетела организовать для нее встречу с Маргарет Тэтчер. Российские диссиденты и антикоммунисты издавна восхищались «Железной леди», ее политикой, аргументацией, ясностью мысли и твердостью. Тэтчер немедленно пригласила Старовойтову и Бетела к себе в кабинет для беседы. Старовойтова поделилась с бывшим премьер-министром своим опасением: британский Форин-офис занял слишком мягкую позицию по отношению к московской хунте. Почему бы Тэтчер не поговорить с Ельциным и не выразить ему свою поддержку? Порывшись в сумочке, Старовойтова отыскала номер прямой линии в кабинет Ельцина в российском парламенте. «К моему изумлению, — вспоминала впоследствии Тэтчер, — звонок прошел, и нас соединили». Тэтчер и Ельцин проговорили с полчаса, Старовойтова и Бетел переводили. Именно в такой морально-политической поддержке Ельцин нуждался в тот опасный момент[1017].

Из Парижа Козырев позвонил Аллену Ванштейну, главе вашингтонского Центра демократии, который тепло встречал Ельцина во время его визита в США в июне. Наряду с Национальным фондом демократии и Институтом Крибла Центр активно продвигал Ельцина в политических кругах Вашингтона. В первые два дня путча Ванштейн и его сотрудники де-факто действовали как уполномоченные российского президента. По факсу они получали из Москвы ельцинские указы и свидетельства развертывающихся событий от своих российских друзей, тут же переводили их и рассылали в администрацию, конгресс и прессу. Центр Ванштейна также поддерживал постоянный телефонный контакт с окружением Ельцина, сообщая им американскую новостную ленту. Козырев позвонил Аллену, чтобы продиктовать текст обращения к американскому народу. Называлось оно «Будьте с нами!» (Stand by Us!) и завершалось словами: «Мы уверены, что реакцией народа и правительства Америки на нынешний кризис, который угрожает не только демократии в нашей стране, но и миру на всей планете, будет искренняя и единодушная поддержка. Люди свободы понимают друг друга». Вайнштейн немедленно связался с «Вашингтон Пост», и на следующее утро, 21 августа, воззвание Козырева было опубликовано[1018].

Буш и его помощник Скоукрофт находились в президентском самолете на пути из штата Мэйн в Вашингтон, когда Роберт Гейтс прислал им первый анализ донесений американской разведки о путче. Ситуация в Советском Союзе, согласно этому документу, оставалась крайне неопределенной, и долгосрочные перспективы ее развития выглядели довольно мрачно. ЦРУ писало о том, что Горбачев, по всей видимости, изолирован, может, даже убит, хотя нельзя полностью исключать и «действительного приступа недомогания»: «60-летний советский лидер страдает целым рядом серьезных проблем со здоровьем, в числе которых гипертония, диабет, повышенный холестерин и хронический стресс. Все эти факторы создают для него высокий риск инфаркта или инсульта»[1019]. Призыв Ельцина вернуть Горбачева к власти произвел сильное впечатление на Буша. В свое время американскому президенту порядком досталось от СМИ за настойчивые попытки сохранить отношения с коммунистическим руководством КНР после расправы на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года. Ему не хотелось оказаться в той же роли еще раз. Гейтсу и другим экспертам, которые уже давно «болели» за Ельцина, впервые удалось заставить Буша их выслушать. Анализ ЦРУ, составленный на основе донесений из России, начал меняться. Как писал один аналитик, «переворот нельзя производить в три прыжка». «Мы стали приходить к выводу, — вспоминает Гейтс, — что путчисты не так уж хорошо подготовились и что, может быть, — вдруг — ситуация может повернуться иначе». Джеймс Бейкер был не единственный человек в администрации, задававшийся вопросом, почему Ельцин, Яковлев и Шеварднадзе не были арестованы. «Будь я во главе путча, я бы обязательно их арестовал», — рассуждал он[1020].

Пошаговый сценарий Крючкова привел к обратному результату не только в Москве, но и в Вашингтоне: американцы восприняли сдержанность путчистов как их слабость. Около трех часов дня 19 августа в Белый дом с личным письмом Бушу от Янаева прибыл советский посол Виктор Комплектов. К этому времени, однако, администрация говорить с хунтой уже не хотела[1021].

Утром 20 августа, в 8.18 по вашингтонскому времени Буш позвонил Ельцину. «Хочу просто узнать, как у вас дела», — сказал он. Ельцин отвечал спокойно, будто и не находился в крайней опасности. Он даже назвал Янаева «президентом». Ельцин выказал также удивительную осведомленность об обстоятельствах Горбачева. Советский лидер, по его словам, находится в Форосе, окруженный «тремя кордонами вооруженной охраны и КГБ». Затем он повторил то, что посоветовала ему находящаяся в Лондоне Старовойтова: «Господин президент, было бы хорошо, если бы вы сами потребовали разговора с Горбачевым и объединили бы мировых лидеров в понимании того, насколько критична наша ситуация». Буш спросил, поможет ли, если он переговорит с Янаевым и попробует его урезонить. «Нет, ни в коем случае! — не скрывая ужаса, ответил Ельцин. — Ваш официальный телефонный звонок только придаст им легитимность». Решимость Ельцина воодушевила Буша: «Мы полностью поддерживаем вас в вашем требовании вернуть Горбачева и законное правительство, — сказал он. — Мы сочувствуем вам и молимся за вас. Все американцы поддерживают вас. То, что вы делаете, — абсолютно правильно»[1022].

Вероятно, как только Буш повесил трубку, содержание его разговора с Ельциным было тут же передано Крючкову. Вскоре после Буша Ельцину позвонил и британский премьер-министр Джон Мейджор. Министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер отправил слова поддержки Ельцину и российскому правительству. Каждое из этих посланий громко оглашалось собравшейся у здания российского парламента толпе и встречалось восторженными криками. Стало очевидно, что международное признание ускользнуло от хунты и перешло к Ельцину[1023].

В своем крымском заточении Михаил Горбачев с семьей жадно вслушивался в новости Би-би-си, «Голоса Америки» и «Радио Свобода». Получив известие о том, что Ельцин не арестован и возглавил сопротивление, Горбачев решил, что без крови дело не закончится. А слова Янаева на пресс-конференции заставили его и Раису опасаться за собственную жизнь. Для хунты было бы логично шантажировать советского лидера, выбить из него согласие с их действиями. В случае же отказа у КГБ были способы вызывать у него «болезнь», в том числе и смертельную. Горбачев записал видеообращение к Верховному Совету СССР и к народу, в котором он назвал действия хунты «антиконституционными», «грубой ложью» и «государственным преступлением». Вместе с Раисой и Черняевым он гадал, как можно передать эту видеозапись за пределы виллы, но пришел к выводу, что это невозможно. Раиса настояла, чтобы семья перестала есть привезенные с момента изоляции продукты. Единственным проблеском надежды для Горбачева был отказ Запада иметь дело с хунтой и требования западных политиков вернуть его в Москву. Черняев записал его слова: «Все кредиты прервутся, все «краники» закроются мгновенно. И наши банки обанкротятся немедленно… И все остановится. Заговорщики — это мышиные умы, не могли просчитать элементарных вещей»[1024].

ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ

В 1931 году итальянский писатель Курцио Малапарте в книге «Техника революции», анализируя возглавленную Лениным и Троцким большевистскую революцию 1917 года, охарактеризовал основные составляющие успешного переворота. Главный тезис Малапарте состоял в том, что пассионарное меньшинство с твердым руководством во главе может добиться успеха, только если будет действовать решительно в поворотный момент, когда ситуация приходит в состояние неустойчивого равновесия, и действовать, не задумываясь о последствиях. Крючков хорошо знал о требованиях к успешному перевороту, но вот решимости осуществить их ему не хватило[1025]. Будь глава КГБ решительным контрреволюционером или фанатичным сталинистом, история могла бы пойти другим путем. ГКЧП вместо этого быстро двигался к поворотному моменту — и потере власти.

По оценкам одной социологической экспертизы, большая часть советской бюрократии в первый день переворота думала так: «Все это не очень законно, но что-то нужно было делать, страна находится в критической ситуации». 19 августа в Москве был проведен независимый опрос среди 300 «представителей элиты», в числе которых депутаты парламента, правительственные чиновники, руководители СМИ и лидеры общественного мнения. Опрос начался через четыре часа после объявления чрезвычайного положения и проводился по телефону. Вот результат: из ответивших 60 процентов не поддерживали хунту и стояли на стороне Ельцина, 40 процентов безоговорочно поддержали ГКЧП или отказывались ассоциироваться с правительством РСФСР. Но, как выяснили, к своему удивлению, организаторы, большое количество опрошенных занимали выжидательную позицию. Многие либо отказались принимать участие в опросе, либо не выразили четко своего мнения[1026].

Главным для верхушки бюрократической элиты был вопрос о деньгах. Как ввод танков в Москву повлияет на поиски твердой валюты и инвестиции в падающее промышленное производство? Применение силы могло вызвать только западные санкции и банкротство СССР[1027]. Хунта продемонстрировала поразительное отсутствие экономической стратегии. В обращении к народу она обещала «решить продовольственные и жилищные проблемы», положить конец преступности и этническим конфликтам и защитить интересы людей с низкими доходами. Однако ничего не говорилось о том, как это все будет достигнуто, и у читавших и слышавших обращение оставалось четкое ощущение возврата ГКЧП к экономической политике Брежнева, Андропова и Черненко. Но даже и этот вариант был невозможен, так как советская экономика уже вошла в «польскую ситуацию» и самым критическим образом зависела от западных кредитов. Хунта говорила только о предложении и доступности товаров. Армия и силы безопасности не могли обеспечить урожай и доставить еду на столы советских людей. Единственное, что мог придумать Янаев, — это попробовать вытащить запасы продовольствия из государственных резервов и продать их населению по доступным ценам[1028].

Вечером 19 августа Кабинет министров СССР собрался на чрезвычайное заседание с участием вроде бы пришедшего в себя его председателя. Павлов начал с того, что введение чрезвычайного положения было неизбежным, и вскоре его понесло. ГКЧП, говорил он, предотвратил немедленный арест всего правительства наводнившими Москву боевиками с американским оружием. Министры слушали шефа со смесью ужаса и уныния. Впечатление было, вспоминал Щербаков, что он либо бредит, либо пьян. Взяв слово после Павлова, Щербаков сказал, что «помощь Запада, на которую мы рассчитывали, не придет». Без западных денег и поставок продовольствия, лекарств и жизненно важного технологического оборудования «наступившая цепная реакция приведет к полной остановке экономики». С раннего утра Щербаков занимался подготовкой страны к вероятным западным санкциям и к возможному замораживанию советских активов за границей. Советским торговым представительствам и банкам за рубежом он разослал инструкции о немедленном переводе всех советских денег со счетов в США и Западной Европе в «нейтральные страны». «Я сторонник дисциплины, — говорил он на заседании Кабмина, — но без возврата в 1929 год». Щербаков имел в виду сталинские методы террора против крестьян и предпринимателей[1029].

Другие заместители Павлова, Виталий Догужиев и Юрий Маслюков, разделяли мнение Щербакова. Союзный договор («после серьезного пересмотра») должен стать необходимым политическим фундаментом для нормального функционирования экономики. Обнаружив, что его собственные аргументы используются против него, Павлов сменил пластинку. Он заверил своих подчиненных, что он тоже за будущий Союзный договор, который ясно очертит права и обязанности центра. «Мы профессионалы, — завершил он свою речь, — и у нас есть собственное понимание, каким должно быть единое экономическое пространство». Заседание закончилось, никакого решения так и не было принято[1030].

Не входящие в Кабинет министров экономисты еще лучше осознавали обреченность хунты. Егор Гайдар у себя на даче работал над книгой об экономике стран Латинской Америки, когда его жена Маша позвонила в слезах и сообщила, что в Москве танки и что Горбачев отстранен от власти. Первой мыслью Гайдара было, что хунта удержится у власти пять-семь лет, возможно, даже десятилетия, несмотря на западные санкции. Ведь в распоряжении Советского Союза были огромные ресурсы. Но, услышав по радио обращение Янаева, Гайдар изменил прогноз. Ни один человек в новом руководстве не обладал политической волей и экономической программой Дэна Сяопина или генерала Пиночета. В Москве вместе с коллегами Гайдар написал манифест и разослал его всем иностранным информационным агентствам в Москве. Хунта, говорилось в тексте, уничтожает экономику, и единственная надежда для страны — победа Ельцина. В тот же вечер Гайдар и его соратники уничтожили свои партийные билеты[1031].

Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов тем временем пытался выиграть время. Утром 20 августа к нему пришли Руслан Хасбулатов, Александр Руцкой и председатель Совета министров РСФСР Иван Силаев со всеобъемлющим предложением: он должен созвать Президиум Верховного Совета СССР и объявить все указы хунты антиконституционными. Также необходимо организовать встречу Горбачева и российского руководства с «участием Янаева». Лукьянов ответил отказом. Он повторил байку о болезни Горбачева и даже заявил, что обладает подтверждающими болезнь медицинскими документами[1032]. «Одного твоего слова было бы достаточно, чтобы остановить эту аферу», — скажет позднее Горбачев своему бывшему другу. Верно было и обратное: одного слова Лукьянова было бы достаточно, чтобы придать хунте законность. Лукьянов, однако, стремился усидеть на двух стульях. Когда много лет спустя его спросили, чего он ждал, Лукьянов ответил: внеочередного съезда партии в сентябре, который должен был сместить Горбачева с поста генерального секретаря[1033]. Рисковать он не хотел.

День 20 августа стал решающим и для хунты, и для российской демократической оппозиции. В Ленинграде в 10 утра высокая и харизматичная фигура мэра Анатолия Собчака возвышалась над собравшейся на Дворцовой площади огромной толпой в 200 тысяч человек. В массовом упоении, с почти революционным энтузиазмом люди скандировали: «Долой хунту! Фашизм не пройдет!» Видные интеллектуалы и деятели культуры в один голос утверждали, что только Ельцин обладает «верховной законной властью в Российском государстве». «Радио Свобода», Би-би-си и находившиеся под контролем Собчака ленинградское радио и печать передавали голоса сопротивления. Охрану митинга обеспечивали ветераны-афганцы, к митингующим присоединились многие рабочие ленинградских заводов. Партийной организации во главе с первым секретарем обкома КПСС Борисом Гидасповым не было ни видно, ни слышно[1034]. В тот же день Собчак в разговоре с Генконсулом США Джеком Гознеллом выразил надежду, что путч завершится без кровопролития, «простым арестом виновных, как и неудавшийся переворот в Испании». Собчак имел в виду 1981 год, когда король Хуан Карлос в выступлении по телевидению осудил военный переворот и призвал к продолжению демократического правления. «Хуана Карлоса у нас нет, — с улыбкой сказал Собчак, — но у нас есть Ельцин»[1035].

В Москве в то же утро десятки тысяч человек собрались на площади перед Белым домом. В 3 часа дня вышедший к людям Шеварднадзе под бурные аплодисменты напомнил, что он был прав, предупреждая еще в декабре о грядущем военном перевороте. Потом заговорил о Горбачеве, но имя отсутствующего советского лидера толпа встретила свистом и улюлюканьем. Закончил свою речь Шеварднадзе лозунгом «Да здравствует свобода!». Этот митинг он впоследствии вспоминал как самое значительное событие своей жизни. Для оценки ситуации на площадь пришел и убежденный сторонник ГКЧП Александр Проханов. На баррикадах он увидел «множество женщин и девушек». Женщины взывали к танкистам: «Не убивайте! Остановитесь! Храни вас Бог!» Прибывшие из разных городов и регионов ветераны-афганцы начали организовывать оборону парламента. Были тут молодые интеллектуалы и ученые из элитных московских академических институтов со связями в высших эшелонах советской бюрократии. В толпе присутствовало и немало иностранцев, в том числе и несколько американских студентов. Журналист «Независимой газеты» писал, что «деловые и коммерческие круги с невероятной энергией поддержали российское правительство». Московская биржа и коммерческие банки не работали, а молодые брокеры прошли маршем по московским улицам с гигантским российским флагом, протестуя против чрезвычайного положения. Молодые бизнесмены организовали доставку к Белому дому еды, палаток, инструментов и материалов для строительства баррикад[1036].

По данным МВД, 20 августа массовые митинги прошли в 27 российских городах, общее число участников составило 250 тысяч. В родном городе Крючкова Волгограде по призыву городского совета на митинг пришли пять тысяч человек. На Урале, в большинстве крупных городов Сибири и Дальнего Востока местные власти поддержали российское руководство, транслировали речь Ельцина по местному телевидению и радио и требовали роспуска ГКЧП. И хотя всеобщая забастовка не случилась, некоторые академические институты в Москве и Ленинграде, а также шахтеры в Воркуте и на Кузбассе бастовали[1037].

Пошаговый, постепенный сценарий Крючкова терпел крах. Осознав это, он приказал своему заместителю генералу Агееву готовить операцию «Гром» — штурм Белого дома и арест российской оппозиции. Но брать на себя полную ответственность подписанием приказа о решительных действиях глава КГБ по-прежнему не хотел. Язов оказался в неловкой ситуации — он вывел на центральные улицы Москвы крупные войсковые соединения, но задействовать их не входило в его планы. По задумке операции «Гром» военные должны были расчистить коридор для спецгруппы КГБ. Подчиненные Язова в Генеральном штабе собрались на совещание по планированию операции, самого министра на нем не было. Командование на себя взяли прибывший из Киева генерал Варенников и командующий ВДВ Владислав Ачалов. Ачалов отправил своего подчиненного, генерала Александра Лебедя, к зданию российского парламента на разведку. Лебедь вернулся в министерство обороны и сообщил, что толпа у Белого дома насчитывает 50 тысяч человек. Взять зданием штурмом несложно, но избежать жертв среди мирного населения будет невозможно[1038].

Евгений Примаков, советник Горбачева, прорвался из Крыма в Москву и переговорил со своими друзьями и коллегами. Все они уже были убеждены: ГКЧП — заговор обреченных. Некоторые давали их власти не больше двух-трех дней. Высокопоставленные дипломаты в МИДе частным образом выходили на своих коллег в посольстве США, чтобы заверить в том, что служить хунте они не намерены. В показаниях проводившемуся после поражения путча следствию Примаков вспоминает, как, зайдя в кремлевский кабинет своего старого друга Янаева, посоветовал ему «незамедлительно встретиться с Язовым и выводить войска. Формальный глава ГКЧП был растерян, напуган и пытался спрятаться от реальности. Он стенал, что он “заложник” Крючкова и других заговорщиков, говорил, что ему “выкрутили руки”». Когда Примаков спросил о Горбачеве, Янаев повторил как на уроке: «Женя, поверь, все уладится. Михаил Сергеевич вернется, и мы будем работать вместе». В более поздних интервью Янаев утверждал, что у демократов были планы казнить его. Он, похоже, и сам поверил в это[1039].

Бегство из рядов ГКЧП было делом времени. Первым «исчез» Павлов. Еще во время заседания Совета министров он принимал какие-то успокоительные, а затем снова свалился на несколько дней. Следующим был Янаев. На вечернем заседании ГКЧП 20 августа исполняющий обязанности президента СССР зачитал коллегам проект своего телевизионного обращения. Оно гласило, что слухи о предстоящем штурме Белого дома не имеют под собой никаких оснований. Присутствовавший на встрече Леонид Кравченко, Председатель госкомитета СССР по телевидению и радиовещанию, в своих показаниях говорил, что Пуго, Крючков, Шенин, Бакланов и Язов были застигнуты заявлением Янаева врасплох. Перебивая друг друга, они во весь голос убеждали Янаева, что это плохая идея. На что он прямо спросил их: «Неужели среди нас есть такие, кто реально хочет напасть на Белый дом?» Ответом было неловкое молчание. В конце концов, чувствуя себя зажатым в угол, Янаев подписал указ о введении в Москве комендантского часа, надеясь, что это поможет рассеять толпу у российского парламента. Было совершенно очевидно, что за возможное кровопролитие действующий президент ответственность нести не хочет. Бремя принятия решения окончательно легло на плечи Крючкова и Язова[1040].

Перед толпой, собравшейся вокруг Белого дома и перед камерами CNN Ельцин и его соратники раз за разом повторяли, что стрелять в людей военные не будут[1041]. Некоторое количество ветеранов-афганцев вызвалось защищать Ельцина в Москве и Собчака в Ленинграде[1042]. Однако в документах Генштаба никаких свидетельств неповиновения или дезертирства в рядах военных нет. Офицеры на местах выполняли приказы вышестоящих командиров. Они действовали в соответствии с данной ими присягой на верность советской конституции и нарушать ее не собирались. Мало кто — среди них Варенников — был готов идти на любые меры ради «восстановления порядка». Слишком часто в последние годы политические лидеры делали военных козлами отпущения за применение силы против мирного населения. Советские офицеры хорошо помнили уроки Тбилиси, Баку и Вильнюса. Генерал Александр Лебедь принадлежал к этому большинству. Сначала он получил приказ командующего ВДВ Павла Грачева «организовать охрану и оборону» российского парламента. Лебедь встретился с Ельциным, который дал согласие на размещение танкового батальона. Ни тот, ни другой, впрочем, ясно не отдавали себе отчета в том, что, собственно, происходит. На следующий день Грачев отчитал Лебедя за «глупость» из-за размещения танков у Белого дома и приказал их отвести. Лебедь понял, что начальник использует его в какой-то игре. Демократически настроенные журналисты сообщали по западному радио, что Лебедь перешел на сторону Ельцина. Затем появился слух, будто Лебедь совершил самоубийство. Сам Язов поверил этой дезинформации и был удивлен, увидев того живым и здоровым у себя в кабинете 20 августа. Все это заставило Лебедя действовать крайне осторожно и удерживаться от каких бы то ни было действий в отсутствие ясно выраженного письменного приказа от командования[1043].

Так же рассуждали и бойцы спецгруппы «Альфа». Это элитное подразделение под командованием офицера КГБ Виктора Карпухина было готово к штурму российского парламента. Как вспоминает один из ветеранов группы, в поддержку им были выделены спецназ ГРУ, вертолетчики и части ВДВ. Все понимали, что выполнить такую миссию без огромного числа жертв невозможно: «Никто не хотел брать на себя крови россиян». Когда это стало ясно всем, объясняет ветеран, «начались проблемы с приданными нам силами. Вертолетчики доложили, что не могут нанести удар ракетами по Белому дому, потому что могут по ошибке попасть в американское посольство. Каждый старался от себя отвести роль лидера в начале этой боевой операции. Ребята из ВДВ якобы не могли попасть на свои базы, так как у них не было бензина. Сотрудники ГРУ тоже старались от этой ситуации откреститься»[1044].

Внутри Белого дома, однако, никто не знал, как военные и КГБ будут реагировать на отданные приказы. Ельцин и его окружение считали, что штурм может начаться в любую минуту. Из различных источников в КГБ и от ветеранов-афганцев они получали предупреждения о начале последних приготовлений. Министр обороны РСФСР генерал Константин Кобец вместе с вице-президентом Александром Руцким отчаянно названивали командирам размещенных в Москве военных частей, с некоторыми из которых они были хорошо знакомы по совместной службе в Афганистане. Еще одним центром, куда стекались разведданные и откуда исходили распоряжения, был кабинет Геннадия Бурбулиса. Оттуда своим коллегам и друзьям звонил глава «российского КГБ» Виктор Иваненко. Бурбулис вспоминает, что Иваненко сидел на телефоне «три дня без сна и еды. Я слышал, как он говорил в трубку: «Коля, помнишь там нашу охоту? Ну я тебя прошу, пожалуйста, воздержись. Это большая афера, ничего из этого не получится, и лучше нам быть здесь как бы вместе». Иваненко даже позвонил командиру «Альфы» и предостерег его против выполнения антиконституционных приказов. Это подтверждает и ветеран «Альфы»: «Самое для нас неприятное было в том, что и защитники Белого дома, и те, кто должен был нападать, знали друг друга. Мы работали в КГБ многие годы вместе, и скрыть какую-то информацию друг от друга было практически невозможно». Большая часть офицеров КГБ в регионах Российской Федерации с первого дня путча занимала выжидательную позицию, готовая присоединиться к победителю[1045].

Некоторые, опасаясь худшего, тихо покидали здание российского парламента. Одним из них был премьер-министр РСФСР Иван Силаев. «Поражение неизбежно, а я старый человек, хочу в последний раз увидеть жену и детей», — читал Ельцин в его глазах. Потом Силаев возвращался и уходил снова. Только что вернувшийся из отпуска мэр Москвы Гавриил Попов пришел в здание российского парламента, но, опасаясь за свою жизнь, спрятался в подвале и, по некоторым свидетельствам, успокаивал нервы алкоголем[1046]. Десятки тысяч человек на площади перед Белым домом стояли под холодным моросящим дождем без какой бы то ни было защиты, но не уходили. Они были готовы служить живым щитом для обороны парламента в случае штурма, защитить демократически избранное правительство. Среди них была и Джилл Брейтвейт, жена британского посла. Мужественная женщина убедила своих русских друзей идти на баррикады «на защиту Горбачева и всех либеральных ценностей». Время от времени на площади появлялся тот или иной широко известный человек, поднимая дух присутствующих. Защищать российский Белый дом из Америки прилетел всемирно известный виолончелист Мстислав Ростропович. Ночь в здании вместе с беременной женой провел вице-мэр Москвы Юрий Лужков. Поздно вечером, не говоря ничего своей жене Нанули, приехал и выступил перед людьми Эдуард Шеварднадзе. Появление этих знаменитостей давало надежду, что насилия удастся избежать[1047].

Около 11 вечера в Белый дом пришел Егор Гайдар. В кабинете Бурбулиса он встретил многих известных интеллектуалов, готовых умереть во имя демократии. «Ощущение информационного вакуума есть, и это очень страшно», — рассказывал он два дня спустя. Все ожидали начала штурма между двумя и тремя часами ночи 21 августа. Так планировало и командование «Альфы». Гайдар, как и многие другие, вспоминал демократически избранного президента Чили Сальвадора Альенде и его последние минуты во дворце Ла Монеда во время военного путча Пиночета в 1973 году. Он уже забыл о рациональных доводах о необходимости российского Пиночета, к которым пришел двумя днями раньше[1048]. Сотрудники расположенного через дорогу посольства США также были убеждены в неотвратимости штурма. Все, кто находился в обращенной к Белому дому части посольского комплекса, спрятались в подвальном спортивном зале главного здания. Джеймс Бейкер, летевший в это время в Брюссель для участия во встрече НАТО, с минуты на минуты ожидал звонка из Ситуационной комнаты Белого дома с сообщением о том, что силы КГБ «штурмом прорвали баррикады и что Ельцин убит»[1049].

Около половины третьего утра послышались выстрелы со стороны Садового кольца, рядом с ведущим к Белому дому широким Калининским проспектом. Большинство защитников решили, что давно ожидавшийся штурм начался. У главы личной охраны Ельцина Александра Коржакова было несколько вариантов, как вывести российского президента из здания. Он подготовил парик, накладные бороду и усы. Самым простым считалось укрыться в посольстве США. Коржаков разбудил задремавшего прямо в одежде Ельцина и повел его к автомобилю. Однако Ельцин, спросонья не сразу сообразивший, о чем идет речь, просить убежища у американцев отказался. В этом его поступке проявилась не только склонность к показным, демонстративным жестам, но и присущий ему политический инстинкт, вера в судьбу. «Во все время путча, — вспоминал он, — меня не покидало чувство, что нам все время помогает какое-то чудо»[1050].

Самым надежным активом Крючкова был маршал Язов. Войти в состав ГКЧП его заставило опасение за судьбу Советской армии в случае распада государства. Но были у Язова и личные горести и заботы. За месяц до путча его жена Эмма попала в серьезную автокатастрофу. Она чудом выжила, но одна нога была переломана. О подготовке заговора маршал ей ничего не говорил, и, услышав новость вместе с остальной страной утром 19 августа, она в панике стала названивать с дачи, где приходила в себя после аварии. Муж отвечал ей уклончиво. Тогда Эмма вызвала служебную «Волгу» и попросила подругу помочь ей доехать до Москвы. По колено в гипсе жена маршала погрузилась в автомобиль вместе с креслом-коляской. Язов ждал ее в вестибюле Министерства обороны. Как только подруга ввезла Эмму в кабинет мужа, она разразилась слезами. Подруга вспоминала: «видно было, что ее слезы ранят Язова». Она говорила, что все случившееся — гражданская война, призывала прекратить этот кошмар и позвонить Горбачеву. «Эмма, пойми, нет связи», — ответил ей Язов. На экране телевизора в кабинете Язова тем временем начали показывать пресс-конференцию ГКЧП. Эмма Язова рыдала: «Дима, с кем ты связался! Ты же над ними всегда смеялся. Позвони Горбачеву…»[1051]

Бездействие хунты раздражало Язова. С каждым часом танки и бронетранспортеры на улицах Москвы из символа власти превращались в обременительную проблему — подвоз горячего питания для войск налажен не был, офицеры и солдаты не могли переодеться, холодные дождливые ночи они проводили в машинах, не было даже туалетов. Москвичи приносили продукты и воду и убеждали офицеров нарушить приказ и уйти из города. А когда Крючков стал планировать операцию «Гром», Язов начал осознавать, что прямое вовлечение в конфликт путчистов и Ельцина чревато для армии даже большим риском, чем бездействие. В присутствии командующего ВВС Евгения Шапошникова он вслух задался вопросом, что же делать. Шапошников якобы порекомендовал ему вывести войска из Москвы: «С достоинством передать власть Верховному Совету СССР, сохранив авторитет вооруженных сил». Язов никогда не подтверждал, но и не отрицал факт такого разговора[1052]. Его заместитель Владислав Ачалов в какой-то момент почувствовал, что Язов пытается отстраниться от операции. Даже Варенников, при всей его решимости применить силу, был против того, чтобы армия делала грязную работу, предназначенную КГБ и ОМОНу[1053].

На вечернем заседании ГКЧП проявились разногласия внутри хунты. Бакланов и Крючков по-прежнему считали развитие ситуации благоприятным. Янаев возразил, что ему докладывают другую информацию — лишь немногие поддерживают чрезвычайный комитет. Крючков ему с улыбкой ответил: «Вот и неправильно делают. Надо докладывать то, что надо, а не то, что есть…» Глава КГБ сказал, что ему не удалось договориться с Ельциным и предложил его арестовать. Никто не возражал, но решение тем не менее так и не было принято. Бакланов был настолько расстроен такой неспособностью к решительным действиям, что тут же сел писать заявление о своем выходе из ГКЧП. Язов с мрачным лицом слушал перепалку между соратниками поневоле[1054].

Затем поступило сообщение из Кабинета министров. Там знали, что у советского правительства огромный бюджетный дефицит. Заместитель Павлова Догужиев проинформировал своего шефа, что основные запасы истощатся через несколько дней, а кредитных линий для закупки необходимого импорта у Советского Союза больше нет. Кто-то на заседании ГКЧП вспомнил о стратегических резервах продовольствия, хранящихся на случай войны. В этот момент Язов взорвался. Во время допроса он вспоминал: «Я-то знал, что армейские резервы рассчитаны только на армию, и то на несколько дней. А на 300-миллионное население страны запасов хватит всего на один день. Это же не решение проблемы». Все собравшиеся в комитете начали осознавать безнадежность своего положения[1055].

После окончания заседания ГКЧП в половине одиннадцатого вечера Крючков вернулся на Лубянку для последних приготовлений к штурму российского парламента. Время операции военные и КГБ назначили на три часа ночи, рассчитывая, что в это время толпа перед Белым домом будет самой малочисленной. Заместитель Крючкова Гений Агеев лично разведал обстановку вокруг Белого дома и вернулся с заключением: любая попытка захвата здания неизбежно выльется в кровопролитие. Крючков так и не отдал приказ о начале штурма[1056].

Язов вернулся в свой кабинет в здании Генштаба. Нервы у него были на пределе. Он ждал плохих вестей, и они не замедлили последовать. Колонна БТР Второй Таманской дивизии, выполнявшая приказ об обеспечении комендантского часа, столкнулась с засадой, устроенной молодыми людьми, некоторые из которых были ветеранами афганской войны. Из опрокинутых троллейбусов они соорудили в подземном туннеле баррикаду и заблокировали движение колонны. Стали забрасывать БТРы бутылками с зажигательной смесью и набрасывали на смотровые окна куски материи. Молодые солдаты, напуганные и дезориентированные, открыли огонь. В свалке трое молодых москвичей были убиты. Двенадцать человек, включая нескольких солдат, были ранены[1057].

Владислав Ачалов доложил Язову об инциденте, добавив, что милиция и ОМОН полностью исчезли с городских улиц, оставив армию без поддержки. Для Язова это стало последней каплей. Он снял галстук, расстегнул рубашку и крикнул Ачалову: «Дай команду “Стой!”». Это означало, что войска должны замереть на своих позициях, ничего не делать и не выполнять никаких других команд. Язов позвонил в Моссовет — он хотел, чтобы городские власти помогли убрать баррикады, очистить путь для вывода танков и БТРов. Затем позвонил Крючкову и сказал, что армия участвовать в операции не будет. Вместо себя Язов отправил на совещание в КГБ Ачалова и Варенникова[1058].

В Белом доме тем временем продолжали ожидать самого худшего. В три часа ночи Бурбулис по правительственной линии связи позвонил Крючкову. Шеф КГБ ответил: «Можете спать спокойно». Ставший свидетелем этого разговора Гайдар был потрясен: один человек идет убивать другого, и тем не менее пока что они спокойно говорят друг с другом по телефону, как два правительственных чиновника[1059]. Через два часа по приказу Язова военный комендант Москвы отменил комендантский час. После этого Язов открыл заседание коллегии Генштаба и министерства обороны и приказал вывести войска из Москвы. Встречаться с остальными членами ГКЧП он отказался. Крючков, Бакланов и Шенин ринулись к нему в надежде заставить изменить решение. «Крючков призывал продолжать действовать, — рассказывал Язов следствию. — Он говорил, что не все еще потеряно — нужно вести какую-то “вязкую борьбу”. Я так и не понял, что он имел в виду». Когда же кто-то из делегации обвинил Язова в трусости и предательстве, тот ответил: «Что же, мы это все затеяли, чтобы стрелять?»[1060]

Позднее, когда Ельцину уже не нужно было приукрашивать августовские события в своих политических целях, он характеризовал членов ГКЧП как «самых обычных, средних советских людей», а вовсе не как безжалостных циников и тоталитарных деспотов. Он даже признал за ними уважение к человеческой жизни и законности — именно поэтому они уступили и потеряли власть[1061]. В октябре 1993 года, во время конституционного кризиса в Москве, Ельцин повел себя иначе — приказал открыть огонь из танковых орудий по зданию противостоявшего ему российского парламента, арестовал своих политических оппонентов и остался у власти еще на шесть лет.

Крючков и его соратники по хунте запустили чрезвычайное положение без какого бы то ни было ясного плана и реалистичной экономической программы и, главное, без решимости подавить сопротивление любыми средствами. Трагедия разрешилась фарсом — в припадке морального коллапса путчисты решили покаяться. Язов, главной своей задачей считавший сохранение армии, вознамерился отправиться к Горбачеву просить прощения. Министр внутренних дел Борис Пуго оказался единственным из всех членов хунты, до конца игравшим по правилам — их с женой нашли мертвыми, рядом лежали пистолет и предсмертная записка: «Совершил совершенно неожиданную для себя ошибку, равноценную преступлению»[1062]. Это был парафраз знаменитых слов: «Это хуже, чем преступление, это ошибка», которыми французский политик в 1809 году прокомментировал убийство Наполеоном своего врага-аристократа — да, это было преступление, но такое, которым император нажил себе еще больше врагов.

Некоторые очевидцы в государственном аппарате характеризовали случившееся 21 августа как «политический распад». Заговорщики достигли результата, предсказать который не мог никто, — полной капитуляции центральных структур исполнительной власти. Бездарно сляпанное чрезвычайное положение предоставило Ельцину, его последователям и союзникам-демократам историческую возможность взять в свои руки рычаги исполнительной власти от имени Горбачева и во имя конституционного порядка. Немыслимое стало неизбежным. И это означало политическую смерть Советского Союза.

СПАСТИ ГОРБИ

Слухи об отступлении ГКЧП мгновенно разнеслись в среде советской бюрократии и элиты. Первая реакция последовала со стороны Примакова и членов центристского Движения демократических реформ. На собранной ими пресс-конференции было публично объявлено об объединении усилий с «демократической оппозицией». Старавшиеся до сих пор усидеть на двух стульях также спешили встать на сторону победителя. На Старой площади члены Секретариата КПСС и Политбюро изо всех сил дистанцировались от Олега Шенина. Исполняющий обязанности генерального секретаря Владимир Ивашко, только вышедший 19 августа из больницы после операции, предложил ГКЧП организовать встречу с Горбачевым. Шенин счел это полной капитуляцией: «Мне было противно находиться с ними в одной комнате»[1063].

В Кабинете министров два заместителя Павлова, Щербаков и Догужиев, встретились с руководителями Госбанка и написали проект обращения к лидерам стран Большой семерки с просьбой не обрывать экономические и финансовые связи с Советским Союзом, «так как конституционный процесс скоро будет восстановлен»[1064]. Лукьянов в своем кремлевском кабинете проклинал себя за то, что поставил не на ту лошадь. Он позвонил Ельцину и в редком эмоциональном порыве заявил, что решил ехать в Крым освобождать Горбачева. Депутаты возглавляемого им Верховного Совета СССР в срочном порядке собрались и приняли резолюцию: законный Президент СССР должен быть возвращен в Москву[1065].

Холодным дождливым утром 21 августа здание российского парламента было по-прежнему окружено баррикадами, а на площади толпились 50 тысяч человек. Затерявшиеся между баррикадами несколько танков служили напоминанием о только что пережитой ночи страха. В 11.15 председатель Верховного Совета РСФСР Хасбулатов открыл чрезвычайную сессию парламента. В зале собрались от силы половина депутатов. В качестве наблюдателей пришло несколько западных дипломатов и журналистов[1066]. По мере появления новостей об отступлении силовых структур настроение менялось от настороженности к победному ликованию. Хасбулатов, открывая заседание, говорил о «самозванной хунте», которая осуществляла свои цели «последовательно, жестко, цинично и с огромным размахом». После ликвидации Белого дома «как последнего плацдарма свободы» путчисты «могли бы добиться своей полной победы по всей стране и развязать кровавый террор против народа, избравшего путь свободы и обновления Отчизны». Москвичи, продолжал Хасбулатов под бурные аплодисменты, остановили эти реакционные силы и спасли честь России. Он также подчеркнул, что поддержка Запада стала решающим фактором в делегитимации ГКЧП и международном признании российского руководства: «Лидеры западных стран, включая президента Буша, премьер-министра Великобритании, восточноевропейские лидеры… совершенно твердо и четко сказали, что единственным гарантом свободного развития СССР мы видим на этом этапе только позицию Российской Федерации, ее Президента и ее Верховного Совета…»[1067]

После этого выступления и прений слово, наконец, взял Ельцин. Он не спал с пяти утра. Успел позвонить Крючкову с предложением лететь вместе в Крым справиться о состоянии Горбачева. К немалому удивлению, глава КГБ согласился. Крючков отчаянно пытался найти законный выход из сложившейся ситуации. После этого Ельцин позвонил домой. Был день рождения его дочери Елены, и она с восторгом прокричала в трубку: «Папа, ты сделал мне самый лучший из возможных подарков! Ты дал нам свободу!»[1068] Выступая перед депутатами, Ельцин говорил четко и уверенно. Путч, сказал он, случился после двух провалившихся попыток — кровопролития в Прибалтике в январе и закрытой сессии Верховного Совета СССР в июне, где Павлов, Крючков и Язов потребовали себе чрезвычайных полномочий. Правые силы остановлены силами демократической коалиции. Ельцин поблагодарил москвичей, которые помогли парализовать штурм и части спецназа. Ельцин дал свою интерпретацию позиции военных, которые якобы не повернули оружие против народа: «Многие воинские части — дивизия Таманская, Кантемировская, группа военно-десантных войск — перешли на сторону Российской Федерации и выполняли приказы и распоряжения Президента России (аплодисменты)». Ельцин продолжал: «Тульская дивизия генерала Лебедя вместо штурма здания Дома Советов взяла его под охрану и «целые сутки держала эту охрану твердо (аплодисменты)»[1069]. Продолжая формировать вслед за Хасбулатовым новый революционный нарратив, Ельцин также упомянул «Его Святейшество» Патриарха Русской православной церкви Алексия II, выразившего, по его словам, «полную поддержку позиции российского руководства… и сказавшего, что верующие будут поддерживать эту позицию (аплодисменты)». Большое внимание Ельцин уделил и поддержке Запада: «Надо прямо сказать, что и Буш, и Миттеран, и другие, — все они твердо заявили, что осуждают антиконституционный переворот и действия группы, объявившей чрезвычайное положение… поддерживают действия российского руководства»[1070].

Ощущение демократического триумфа было в тот день безграничным. Россия наконец присоединилась к странам Восточной Европы и Балтии в череде мирных демократических революций. Ельцин хотел прежде всего узаконить свой контроль над Советской армией, КГБ и милицией, как бы сделать их частью Российского государства. Он также рассказал депутатам о заключенной с Горбачевым накануне путча договоренности о передаче всех предприятий и собственности на территории Российской Федерации в юрисдикцию российских властей. Горбачев связывал это обещание с подписанием Союзного договора. Ельцин благополучно «забыл» об этой связи. Демократическая Россия победила, и ее избранный лидер претендовал на плоды этой победы.

К концу часовой речи перед депутатами Ельцин выложил главную новость: Крючков должен явиться в Белый дом, так как он «по моему предложению согласился вместе вылететь в Форос и привезти Президента Горбачева. Но мне на это нужно ваше разрешение». Депутаты взорвались возгласами недоверия и возмущения. Никаких договоренностей с КГБ! Хасбулатов подхватил: «Вот я то же самое говорю…» Со свойственной ему театральностью и политическим инстинктом Ельцин резко перестроился. Ему уже не были нужны «гарантии безопасности» от Крючкова. Вместо этого он предложил депутатам предать его и других членов ГКЧП суду. В Крым за Горбачевым поедет делегация во главе с российским премьер-министром Силаевым и вице-президентом Руцким. Депутаты одобрили это предложение[1071].

За стенами российского парламента тем временем ситуация обгоняла самые смелые предположения. Некоторое время спустя Ельцин сообщил прибывшему для выступления на сессии Вадиму Бакатину, что Крючков его «обманул» — вместо того чтобы явиться в Белый дом, он вылетел в Крым для встречи с Горбачевым. На самом деле было не очень ясно, кто кого обманул[1072]. Еще через несколько минут Ельцин вновь вышел на трибуну и объявил: «Вся группа этих авантюристов, членов так называемого комитета, всем составом выехала во Внуково… Намерения их неизвестны. То ли [хотят] удрать, то ли еще что — неизвестно…» Невысказанное Ельциным опасение состояло в том, что незадачливые заговорщики могут заключить сделку с виляющим советским лидером. В возникшей суматохе депутаты проголосовали за немедленную отправку в Крым делегации для задержания и ареста путчистов. На волне страха и неопределенности Ельцин запросил чрезвычайный мандат. Депутаты проголосовали за чрезвычайные полномочия Ельцина, дававшие ему контроль над всеми экономическими активами на территории России, — в прямое нарушение советской конституции. Российский президент также получил право смещать все сотрудничавшие с хунтой региональные и местные власти и заменять их своими временными комиссарами. Это был мандат на политическую революцию[1073].

В 14.30 21 августа маршал Язов поцеловал на прощание провожавшую его во Внуково жену Эмму и сел в президентский Ил-62 вместе с Крючковым, Баклановым и начальником Девятого управления КГБ Юрием Плехановым. Бакланов впоследствии назвал эту поездку «изначально бессмысленной», но тем не менее к ней почему-то присоединился. Путчисты были не единственной делегацией, вылетевшей в тот день в Крым. Кроме членов ГКЧП на борту самолета были еще двое державшихся особняком — Анатолий Лукьянов и исполняющий обязанности генсека Владимир Ивашко[1074]. А еще два часа спустя в том же направлении вылетел и Ту-134 с делегацией российского парламента в сопровождении журналистов. Российские власти пригласили лететь вместе с ними западных государственных деятелей и дипломатов, а также группу медиков и съемочную бригаду CNN. Но из-за спешки, а также непроходимых пробок, вызванных отводом из Москвы танковых колонн, к моменту вылета в аэропорт успели доехать только двое иностранцев[1075].

Гонка двух самолетов на опережение была предельно серьезной, каждый чувствовал себя участником небывалой драмы. Когда в 15.30 Буш позвонил Ельцину, российский лидер сообщил, что заговорщики хотели перехватить Горбачева и либо заставить подписать заявление об отставке, либо увезти в неизвестном направлении. Ельцин также сказал, что звонил Кравчуку и командующему ВВС генералу Шапошникову с просьбой перехватить Ил-62. Это оказалось невозможным. Затем российский президент заверил Буша, что «через охрану Горбачева» оппозиция узнала, что тот здоров и полон решимости не подписывать «какие бы то ни было документы о передаче власти». План, продолжал Ельцин, состоял в аресте хунты либо в Крыму, либо по их возвращении в Москву. По понятным причинам он не может по телефону поделиться с Бушем деталями операции. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти демократию в России и во всем СССР», — заключил Ельцин[1076].

Президентский самолет Язова приземлился на аэродроме Бельбек без всяких проблем. Оттуда правительственные лимузины «ЗИЛ» помчали пассажиров на полной скорости в «Зарю». Местные КГБ и военные продолжали подчиняться приказам Язова и Крючкова — на летном поле они выстроили грузовики, чтобы не дать приземлиться «российскому» самолету. «ЗИЛы» прибыли на виллу около пяти вечера, въехали за ограду и направились к главному дому, где жил Горбачев. В этот момент их остановила верная Горбачеву вооруженная охрана. Из последней машины выскочил генерал КГБ Вячеслав Генералов поговорить с охраной — формально своими подчиненными. Но в ответ услышал предупреждение, что при попытке приблизиться они начнут стрелять. «Эти будут стрелять», — пробормотал Генералов, пятясь к автомобилям. К такому развитию событий Крючков, Бакланов и Язов готовы не были. Не понимая, что делать дальше, они пошли к гостевому дому, находившемуся на территории президентской дачи. Лукьянов и Ивашко держались отдельно и передали личную записку Горбачеву, умоляя принять их[1077]. Историк Сергей Плохий пишет: «Те, кто успел бы “спасти” Горбачева первым, определили бы успех или провал путча и политическое, а возможно, даже и физическое выживание основных игроков на советской политической арене». Эта фраза отражает настроение, царившее среди пассажиров двух самолетов, но реальность на самом деле была совершенно иной. Горбачев не был в положении, когда он мог назначать победителей или проигравших[1078]. Ельцин и москвичи создали в стране и в мире новый политический нарратив, и советскому президенту не оставалось ничего иного, как к нему присоединиться. Но главным и решающим фактором для Горбачева была Раиса. Когда Би-би-си сообщила о гонке двух самолетов в Крым, жена Президента СССР убедила себя, что заговорщики летят, чтобы избавиться от свидетелей, в первую очередь всей их семьи. Она рухнула без чувств, дочь Ирина и зять Анатолий ее подхватили. Раису сразил тяжелый гипертонический криз. К несчастью для Горбачева, он потеряет любимую жену через восемь лет — ее неизлечимая болезнь стала результатом пережитого 21 августа потрясения. Советский президент имел все основания считать любимую жену жертвой путча и был полон решимости избавиться от заговорщиков[1079].

Уложив Раису в постель и вызвав врача, Горбачев направил Крючкову ультиматум: его телефонная связь должна быть немедленно восстановлена. Глава КГБ подчинился, и в 17.35 операторы центра связи в Мухалатке вновь подключили все телефоны Горбачева. Первым, кому позвонил президент, был Ельцин. Затем он поговорил с Назарбаевым и Кравчуком. После этого велел Министерству обороны, КГБ, командиру Кремлевского полка выполнять только его приказы. Горбачев так же потребовал от начальства военного аэродрома Бельбек освободить летное поле для прилета российской делегации и готовить его президентский самолет для вылета в Москву[1080]. И тут раздался звонок от Джорджа Буша, вернувшегося к себе в Кеннебанкпорт для продолжения прерванного отпуска. «Бог мой, как чудесно, Михаил!» — воскликнул Буш, услышав голос Горбачева. Советский президент немедленно перешел к делу. Ему нужна была помощь Буша для возвращения к курсу, прерванному путчем. Он перечислил Союзный договор, международную помощь Советскому Союзу, восстановление советского государства и экономики. Поражение путча, сказал Горбачев, подтвердило верность его линии на сотрудничество с республиками, все республиканские лидеры «заняли принципиальную позицию… против незаконных действий». Он также добавил, что «демократия помешала путчу. Это гарантия для нас». Буш был в восторге: «Я вновь слышу прежнего Михаила Горбачева, энергичного и уверенного в себе»[1081].

Горбачев вернулся к жене, немного пришедшей в себя, и рассказал о своих действиях: «Крючкова, Бакланова и Язова я не приму. Мне с ними теперь говорить не о чем». Решение он принял — ждал российскую делегацию. Он хотел заключить союз с российским руководством и переиграть Ельцина на его территории. Тем временем «российский» самолет уже час кружился над Крымом и только после звонка Горбачева смог сесть в Бельбеке. Его пассажиры тоже обдумывали план действий. Руцкой, привезший с собой группу вооруженных офицеров, был готов штурмовать «Зарю», если КГБ окажет сопротивление. Присоединившиеся к российской делегации Бакатин и Примаков отговорили его от этой идеи. В Бельбеке местные офицеры КГБ и военный гарнизон после некоторых пререканий все же предоставили российской делегации автомобили, грузовики и автобус для поездки в Форос.

Когда делегация добралась наконец до «Зари», уже стемнело. Российские представители вышли из машин и в сопровождении вооруженных людей Руцкого пошли к воротам. Ворота были открыты, никто не пытался их остановить. В свете фонаря они увидели Язова, Крючкова и Бакланова, что-то оживленно обсуждавших. Руцкой машинально им кивнул, Крючков приветственно махнул рукой в ответ. Затем группа удалилась в дом для гостей. Охрана Горбачева сразу же повела россиян в главный дом, где в вестибюле поджидал одетый в бежевый свитер Горбачев. Силаев был поражен, как хорошо выглядит президент. Раиса, наоборот, вся дрожала, лицо ее было мокрым от слез. Обе стороны испытывали искреннее облегчение и радость. Через несколько недель Руцкой рассказывал следствию: «Когда мы вошли в главный дом» и увидели Горбачева и Раису Максимовну, «было видно, что происшедшее не является инсценировкой, что они действительно были изолированы и внутренне готовы к любому развитию событий»[1082].

Черняев записал у себя в дневнике: «Политика в этот момент куда-то испарилась. Я уже не говорю о былых обидах, разногласиях и ссорах»[1083]. Позднее, впрочем, помощник Горбачева признавал, что в тот момент был наивен и эмоционален. На самом же деле это было начало политического падения Горбачева — отвергнув чрезвычайное положение и его зачинщиков, он потерял и рычаги исполнительной власти. Горбачев все же согласился принять Лукьянова и Ивашко в присутствии российских представителей. Лукьянову он заявил: почему не созвал Верховный Совет? Почему не встал рядом с Ельциным? Лукьянов пытался прервать его монолог, Горбачев его резко оборвал и выставил вместе с Ивашко за дверь. Гнев Горбачева был вполне искренним, тем не менее такой демонстративный разрыв со своим ближайшим политическим соратником был поразительным актом. С тех пор Горбачев ни разу не встречался с Лукьяновым и отказался выслушивать его объяснения и извинения[1084].

Руцкой по-прежнему опасался, что КГБ может устроить в Крыму засаду и настаивал на немедленном возвращении в Москву. Горбачев, озабоченный состоянием Раисы, хотел провести ночь в «Заре», но в конечном счете уступил. Быстро собравшись, первая пара направилась в Бельбек в бронированном президентском «ЗИЛе». Их сопровождал кортеж из остальных членов российской делегации и вооруженных офицеров Руцкого. На борту президентского самолета Горбачев пригласил всех российских представителей в свой отсек. Весь полет они проговорили. Царила праздничная атмосфера, поднимались заздравные тосты. Раиса молча сидела в своем кресле с младшей внучкой Настей на коленях, а старшая Ксения прикорнула на полу. Крючкова по распоряжению Горбачева поместили в задний отсек президентского самолета. Как выразился Руцкой, «с ним-то на борту точно не собьют». Глава Девятого управления КГБ Плеханов летел в другом самолете вместе с Язовым и остальными. Он в сердцах сказал Генералову: «Собрались трусливые старики, ни на что не способные! Попал я, как кур в ощип». По распоряжению командования ВВС несколько «МИГов» сопровождали президентский самолет. Во Внуково все было спокойно — толпа журналистов, телекамеры и небольшая группа высших советских начальников, в числе которых были маршал Моисеев и министр иностранных дел Александр Бессмертных. Крючкова и Язова арестовали прямо в аэропорту. У остальных заговорщиков был парламентский иммунитет, и им позволили ехать домой[1085].

Горбачев вышел из самолета в легком свитере и куртке, выглядел он растерянно, как будто не вполне понимал, куда попал. Обращаясь к прессе, он поблагодарил Ельцина и защитников демократии: «Наше общество и наш народ изменились… И в этом величайшая победа перестройки». Но ничего нового, соответствующего моменту, он больше сказать не мог. Вместо этого повторил клише о «социалистическом выборе» и попытался снять с партии ответственность за введение чрезвычайного положения. Эмоционально Горбачев был истощен. Раиса, выйдя из самолета, вновь потеряла сознание, и даже дочь Ирина, стойко пережившая заточение в «Заре», не смогла сдержать рыданий. Горбачев сразу же сел в машину, чтобы проводить их домой[1086].

Некоторые, в том числе биограф Горбачева Уильям Таубман, считали, что в этот момент президент СССР упустил свой шанс. Ему нужно было сразу направиться в Белый дом на встречу со ждавшими его там москвичами. Галина Старовойтова полагала, что явись Горбачев тогда, власть его «была бы легитимизирована эмоциональной поддержкой толпы». Однако вероятность такого исхода была невелика. В ту ночь на фоне российского триумфа Горбачев выглядел бы белой вороной. В Белом доме победители уже делили роли и назначали героев и злодеев. Горбачев, по общему мнению, потерпел поражение и должен был уйти. «Все негодяи должны быть арестованы!» — провозгласил под одобрительный рев толпы Руцкой. С не меньшим энтузиазмом выступал и Силаев: «Вы победили фашистов, жестоких фанатиков, которые подняли руки на свободу. Спасибо вам! Дай Бог России процветания и счастья!» Выступавший на следующее утро мэр Москвы Попов сказал, что Горбачев должен наконец-то усвоить урок и выйти из коммунистической партии. «В отставку!» — закричала в ответ толпа[1087].

Авторитет Горбачева была настолько подорван событиями предыдущих нескольких лет, что один момент триумфа вряд ли мог повлиять на сложившуюся реальность. Советский лидер формально все еще оставался во главе армии и КГБ. Но поддержку народов России он вернуть себе уже не мог — она необратимо перешла к Борису Ельцину.

Глава 12

Развал

Что было цельным, рушится на части.

У. Б. Йейтс. Второе пришествие, 1919 (в переводе Б. Пастернака)

КОНЕЦ ПАРТИИ

Утром 22 августа 1991 года Ельцин позвонил президенту Бушу сообщить о том, что Горбачев благополучно вернулся в Москву и находится в своей резиденции, Язов, Крючков и Павлов арестованы, и Россия может праздновать «великую победу демократии». Буш был поражен и растроган. «Ваши акции здесь взлетели до небес, — сказал он Ельцину. — Вы проявили уважение к закону и отстояли демократические принципы… Вы вышли на линию фронта, на баррикады… Вы вернули Горбачева и восстановили его власть. Вы завоевали себе множество друзей по всему миру. И, если позволите, мой вам дружеский совет — отдохните, отоспитесь»[1088]. Сам Буш был уже в отпуске в Кеннебанкпорте — ловил рыбу и играл в гольф.

Ельцин, несмотря на данное Бушу обещание «спасти Горби», был убежден, что советский президент отсиживался за спиной хунты. Аналитики из посольства США в Москве сообщали, что российские демократы «защищали Горбачева — против своей воли»[1089]. Объявленные в дни чрезвычайного положения ельцинские указы были такими же «антиконституционными», как и указы ГКЧП. По сути дела, глава Российской республики вырвал у Горбачева конституционную власть. Идеальным выходом для Ельцина было бы, если бы Горбачев, вернувшись в Москву, объявил о своей отставке. Хасбулатов и Бурбулис, однако, понимали, что сразу избавиться от Горбачева будет невозможно.

Меньше всего Ельцин хотел восстановления власти Горбачева. С начала 1990 года российский лидер вступил на путь «уничтожения тоталитарной империи» и «возрождения России» как свободного демократического государства. Горбачев был главным препятствием к достижению этой цели. 22 августа в выступлении перед российским парламентом Президент России заявил, что силы тоталитаризма в лице партии и КГБ лишь затаились и вскоре нанесут еще удар. Гидра старого порядка обезглавлена, но теперь она должна быть раздавлена[1090].

В 7 утра 22 августа Горбачева разбудил — всего лишь после нескольких часов сна — фельд-курьер, доставивший к нему в резиденцию толстый пакет. В пакете была целая пачка указов, подписанных Ельциным и утвержденных российским парламентом. За три дня правления ГКЧП Ельцин провозгласил себя Верховным главнокомандующим Советской армией, захватил всю исполнительную власть на российской территории, поставил под контроль России, а не Союза Центральное телевидение и государственные новостные агентства, а также всю управляемую из центра экономику. Теперь он хотел, чтобы Президент СССР утвердил этот переворот. Взбешенный Горбачев отказался что бы то ни было подписывать, отослал курьера обратно, а сам отправился досыпать[1091]. К полудню он приехал в свой кремлевский кабинет, готовый возглавить заседание Совета безопасности — первое за несколько недель. В знаменитой «Ореховой гостиной», где генеральный секретарь принимал самые ответственные решения вместе с членами Политбюро, Горбачев подписал документ, отменяющий все принятые ГКЧП указы. Затем он занялся формированием нового советского правительства — уволил министра иностранных дел Бессмертных, маршала Моисеева назначил новым министром обороны вместо Язова, а во главе КГБ поставил Леонида Шебаршина. Главой аппарата президента вместо Валерия Болдина стал Григорий Ревенко[1092]. На тайной встрече тройки в июле Горбачев обещал делать подобного рода назначения на высшие посты только с согласия Ельцина и Назарбаева, — но с условием, что они подпишут Союзный договор. Он рассчитывал встретиться с обоими лидерами на следующее утро, на экстренном заседании группы «9+1». Наверное, он надеялся, что остальные республики будут, также как он, недовольны ельцинским самоуправством.

Советский лидер все еще отказывался принимать возникшую за эти дни новую политическую реальность. Он был слишком погружен в личную драму трех дней заточения в Крыму. На проведенной в тот день пресс-конференции большую часть времени он посвятил отрицанию своей причастности к путчу, но пресса, за исключением западных журналистов, была настроена к нему враждебно. Советник Ельцина, демократ Юрий Карякин, спросил Горбачева, почему он назначал на жизненно важные посты в правительстве таких «отъявленных негодяев». Тот смущенно признал, что «доверял» Крючкову и Язову. Он также не очень благоразумно добавил: «Всего я вам не скажу». Эта фраза на многие годы стала основанием для конспирологических теорий. Горбачев защищал партийный аппарат, утверждая, что некоторые его члены вели себя во время путча как «настоящие демократы». Британский посол Родрик Брейтвейт сравнил советского президента с Бурбонами после Французской революции: «он ничему не научился, ничего не забыл». Поклонники Горбачева объясняли его поведение, оторванное от реальности, посттравматическим шоком и неполной информацией. Однако здоровый вид и энергия Горбачева не соответствовали его описаниям крымских страданий[1093].

Пока Горбачева допрашивали журналисты и российские демократы, Ельцин выступал перед ликующей толпой с выходящей на площадь террасы Белого дома. Рядом с лидером-триумфатором стояли Руцкой, Хасбулатов, Бурбулис, другие депутаты и представители российской власти. Над зданием развевался российский триколор. Ельцин объявил, что арестованные члены хунты находятся в руках российского правосудия и скоро предстанут перед судом. Лукьянова он назвал главным идеологом путча. Он также объявил, что КГБ, милиция и другие силовые структуры на территории России переходят под юрисдикцию российского руководства. Вслед за этим Хасбулатов предложил «национализировать» здание ЦК КПСС на Старой площади и закрыть все поддерживавшие путч газеты. Мэр Москвы Гавриил Попов предложил присвоить Ельцину звание Героя Советского Союза. Ельцин на это лишь пренебрежительно хмыкнул — кому, мол, теперь нужен Советский Союз? Толпа перед Белым домом скандировала «Ельцин! Ельцин! Россия! Россия!»[1094].

Еще одна толпа собралась в четырех километрах от Белого дома, у здания ЦК на Старой площади. Люди были готовы к штурму — ни милиции, ни ОМОНа поблизости не было, охраняли комплекс лишь несколько сотрудников КГБ. Горбачев позвонил мэру Москвы Попову и попросил о помощи. В отсутствие лидеров толпа переместилась на близлежащую Лубянскую площадь и направила весь свой гнев на обрамлявшие площадь с двух сторон здания КГБ, а также на стоявшую посреди площади огромную статую основателя ВЧК Феликса Дзержинского. Стали раздаваться призывы взять КГБ штурмом, чтобы спасти его архивы от уничтожения, а также освободить томящихся в его застенках политзаключенных[1095].

Когда новость о намерениях толпы достигла российского парламента, депутатов охватила новая волна страха. Очевидец вспоминает о реальном чувстве опасности: «Если сотрудники КГБ откроют огонь, вся наша победа мгновенно испарится». Депутаты приостановили сессию, ринулись на Лубянку и вместо отсутствующей милиции образовали кордон вокруг памятника Дзержинскому[1096]. Один из ближайших соратников Ельцина Владимир Лукин позвонил новому главе КГБ Шебаршину, которого он знал лично, и призвал его позволить двум депутатам войти в здание и провести обследование. Разрешение было дано, политзаключенных не нашли, и толпа немного успокоилась. Внимание ее переключилось на памятник Дзержинскому. Депутату Сергею Станкевичу удалось уговорить толпу подождать — снять статую с пьедестала нужно было осторожно и с соблюдением мер безопасности. Она весила одиннадцать тонн и, повалив ее, можно было повредить подземные коммуникации, в том числе и станцию метро. Московские власти отправили на место два огромных подъемных крана, которые подцепили статую за шею и подняли ее с пьедестала. Огромная масса бронзы подвисла в воздухе, после чего ее опустили на военный грузовик и увезли[1097].

Шебаршин наблюдал за происходящим из своего кабинета, когда-то принадлежавшего Юрию Андропову. Наступил вечер, но здание КГБ было погружено в темноту, электричество было отключено. Шебаршин думал о закономерности происходящего — расплате за близорукость, всесилие, корыстность вождей, а также о доверчивости толпы, которая за ними следует. Он приказал комендантской службе КГБ ни при каких обстоятельствах не открывать огонь, после чего через один из боковых выходов незамеченным выскользнул из здания на пустынную улицу. После снятия статуи угроза гражданских волнений миновала. Здание КГБ не было захвачено и разгромлено — к огромному облегчению одних и извечному сожалению других[1098].

Ельцин почти всю вторую половину дня спал и лишь вечером из программы «Время» узнал о новых назначениях Горбачева. Он пришел в ярость — крымский узник у него за спиной восстанавливает контроль над армией, КГБ и милицией! Он позвонил Горбачеву: «Что вы делаете? Моисеев был одним из организаторов путча, а Шебаршин — ближайший приближенный его главного координатора Крючкова»[1099]. Утром 23 августа Ельцин приехал в Кремль в кабинет Горбачева с копиями подписанных маршалом Моисеевым и переданных от имени ГКЧП приказов Язова. Эти документы были спасены от уничтожения симпатизирующим российской демократии офицером. Против Шебаршина, непосредственно в путче не участвовавшем, ничего найдено не было[1100]. Ельцин потребовал назначить министром обороны маршала Шапошникова, а главой КГБ Вадима Бакатина. Оба присоединились к противникам хунты еще до того, как организаторы путча были арестованы. Ход мыслей Горбачева в тот момент можно восстановить примерно следующим образом. Если я буду сопротивляться, Ельцин меня просто отстранит и объявит соучастником провалившегося заговора. Люди ему поверят, начнутся гражданская война и кровопролитие на улицах. Если я соглашусь, еще сохранится надежда утихомирить разбушевавшегося победителя. Западные лидеры станут на мою сторону. Возможно, он рассуждал и более идеалистично. Горбачев неоднократно утверждал, что никогда не стремился к власти ради власти. Он хотел править конституционно и вместе с «российской демократией», а не против нее.

Каким бы ни был ход его мыслей, Горбачев вновь согласился с требованиями Ельцина без возражений. С этого момента советский президент превратился лишь в номинального Верховного главнокомандующего. Контроль над армией и КГБ он утратил. Есть косвенные свидетельства и того, что Ельцин добился от Горбачева согласия поделиться с ним кодами для управления ядерным оружием[1101]. Переход власти от Горбачева к Ельцину продолжился на встрече группы «9+1», начавшейся вскоре после их разговора. Под пристальным взглядом Ельцина Горбачев вызывал одного за другим всех своих недавних назначенцев, чтобы объявить им об отставке. Когда настала очередь Моисеева, Горбачев добавил: «И, пожалуйста, без глупостей». Моисеев побледнел и ответил: «Я вас никогда не подводил. И глупостями никакими заниматься не собираюсь. И еще — из партии я никогда не выйду». Шебаршин же, когда подошла его очередь, сказал с улыбкой: «Большое спасибо! Сегодня ночью буду спать спокойно». Горбачев вскинул брови: «Ну, спать спокойно еще рано». Кравчук, Назарбаев, Председатель белорусского Верховного Совета Николай Дементей и главы четырех республик Средней Азии молча наблюдали за происходящим[1102].

Во время встречи охранник Ельцина Александр Коржаков принес ему записку от Бурбулиса. В записке говорилось: «В ЦК КПСС идет форсированное уничтожение документов. Надо срочное распоряжение генсека — временно приостановить деятельность в здании ЦК КПСС». Ельцин протянул записку Горбачеву: «Подпишете?» Горбачев черкнул прямо на записке: «Согласен. М. Горбачев»[1103]. В ту минуту он вряд ли осознавал, что за этим последует. Попов и его заместитель Лужков приказали закрыть все райкомы в столице. Городские власти и рьяные энтузиасты из «Демократической России» немедленно перешли к действиям. Воспользовавшись согласием Горбачева, Попов издает Распоряжение «О временном приостановлении деятельности ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР в связи с содействием или участием сотрудников аппарата ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР в государственном перевороте»[1104]. Ставя свою подпись, Горбачев, конечно, не это имел в виду. Остальное было чистой импровизацией. Управделами ЦК Николай Кручина был потрясен, увидев резолюцию Горбачева на записке Бурбулиса, но подчинился. У главного здания ЦК собралась большая толпа разгневанных москвичей, готовая в любую минуту начать штурм. Эмиссары из «Демократической России» по внутреннему радио, установленному в здании на случай войны и других чрезвычайных ситуаций, огласили приказ всем сотрудникам покинуть здание к 15.00. Не подчинившиеся, говорилось в приказе, будут арестованы. Выходя из здания, партийные функционеры, да и просто рядовые сотрудники встретились с разъяренной толпой. Их оскорбляли, сумки и портфели обыскивали. Первого секретаря Московского горкома Юрия Прокофьева ударили по лицу. Особый гнев вызвали продукты, обнаруженные в столовой и магазинах здания — продукты, давным-давно исчезнувшие из магазинов. Контроль над зданием, в течение десятилетий бывшим центром власти в СССР, перешел к людям из московской городской администрации. Еще несколько дней назад они сами ждали ареста. Один из них, Василий Шахновский, бывший научный сотрудник Курчатовского Института атомной энергии, не мог отказать себе в удовольствии позвонить мэру Попову и доложить: “Гавриил Харитонович, ваше задание выполнено. Здание ЦК нами занято. Я звоню вам из кабинета генерального секретаря ЦК КПСС». Антитоталитарная революция, о необходимости которой говорили российские «демократы», наконец-то свершилась[1105].

Анатолий Черняев, услышав приказ покинуть здание ЦК, пришел в ярость. Несмотря на угрозу ареста, он продолжал работать. Через два часа сотрудники КГБ проводили его и других членов аппарата Горбачева в подвал, где они с удивлением обнаружили секретную подземную станцию «спецметро». Поезд доставил их со Старой площади прямо в Кремль. Горбачев, услышав о случившемся, как впоследствии вспоминал Черняев, только ухмыльнулся: «Ему действительно было не до меня. Ему нужно было спасать государство»[1106]. Писатель Даниил Гранин побывал в здании ЦК несколько дней спустя. Сакральный центр власти превратился в заброшенное, плохо проветриваемое офисное здание с рядами мертвых телефонов, повсюду были разбросаны кипы бумаг. Всемогущие владельцы кабинетов исчезли, прихватив с собой кто что мог. Партия была гигантской корпорацией — выйти из нее безнаказанно никто не мог. И вдруг она растворилась, как мираж. Вместо радостного чувства освобождения у Гранина возникло тревожное ощущение от вакуума власти и бескрайнего горизонта неопределенности[1107].

В этот же день Горбачев был вынужден распустить все структуры власти, которые он еще возглавлял. Произошло это самым унизительным для него образом, на чрезвычайной сессии российского парламента. Отправился туда Горбачев, по всей видимости, в надежде выработать с «россиянами» какую-то общую позицию. Вместо этого его встретил шквал ненависти и жажды мести. Еще до того, как Горбачев вошел в зал, помощник Ельцина провозгласил с трибуны: «Я думаю, что нам не нужен президент Союза… Надо убрать эту одиозную личность — Михаила Сергеевича Горбачева, который явно не наш друг». Горбачев отдал должное героизму парламентариев, но в ответ услышал: «Не вы нам нужны, а мы вам нужны». Он пытался урезонить критиков: «Мы нужны друг другу»[1108]. Взявший слово Ельцин обвинил главные советские структуры в коллективном соучастии в тоталитарном путче. Начал он с Совета Министров.

Газета «Известия» опубликовала неофициальные и, очевидно, значительно отредактированные и измененные записи заседания Совмина СССР 19 августа. Из этой версии возникало явное, но неверное впечатление о том, что почти все министры поддержали путч. У Горбачева был другой, переданный ему вице-премьером Щербаковым вариант. Однако на чрезвычайной сессии парламента он не хотел вступать в конфронтацию с Ельциным. Он сказал, что публикацию, о которой говорил Ельцин, он еще не читал. Ельцин на глазах всего собрания насел на него с газетой в руке: «А вы, Михаил Сергеевич, почитайте, зачитайте этот документ». Горбачев начал читать вслух, а затем объявил: «Это правительство должно в полном составе уйти в отставку». Ельцин ликующе провозгласил, что «должность премьер-министра СССР должна быть российской». Горбачев не возражал[1109]. Ельцин потребовал, чтобы Горбачев передал в руки Российской Федерации контроль над нефтяной и газовой отраслями, военно-промышленным комплексом и другими промышленными активами Союза. Тут Горбачев заупрямился: «Это крупная задача, и мы должны ее решать таким образом, чтобы как раз трудности большие в функционировании экономики этим не усугубились»[1110].

Главный, самый драматичный сюрприз Ельцин объявил под конец сессии: «Товарищи, для разрядки. Разрешите подписать Указ о приостановлении деятельности Российской компартии». Он протянул листок бумаги потрясенному Горбачеву. «Что вы делаете? — забормотал тот. — Я не знаю, что там написано и как это называется». У Ельцина, сказал он, нет конституционных полномочий запрещать партию. В конечном счете Горбачев все же поставил под документом и свою подпись. Многие в Советском Союзе восприняли эту новость с восторгом. Но еще большее число наблюдали за сценой унижения Горбачева с отвращением. Помощник Шеварднадзе записал у себя в дневнике: «Ельцин дергает его, как марионетку»[1111]. Почему Горбачев так поступил? Его помощники позднее объясняли, что в этот момент в политической философии Горбачева произошла глубокая перемена — он окончательно порвал с партией и полностью сконцентрировался на «спасении государства»[1112]. Если это и так, то смена философии выглядела скорее как сокрушительное политическое поражение.

Геннадий Бурбулис, помогавший Ельцину готовить документы для сессии, вспоминал об этом эпизоде: «Сцена жестокая, злонамеренная, безнравственная. Ельцинская хищническая личность такая, вся в этой начинке волкодава…» Бурбулис тем не менее считал поведение Ельцина оправданным — для него личности были выразителями значительных исторических сил. Горбачева он считал болтуном, трепачом, мастером виляний и волокиты. А Ельцин взял на себя глобальную миссию преодоления раскола между Востоком и Западом и мирного роспуска тоталитарной империи. Действия Ельцина по отношению к Горбачеву были в какой-то мере еще и местью за собственные прежние унижения. Продемонстрировав свою способность к садистской злобе, Ельцин внезапно переменился. Заведя после окончания сессии униженного Горбачева к себе в кабинет, он в присутствии Бурбулиса сказал ему: «Михаил Сергеевич! Мы столько пережили, такие события, такие потрясения!» Обе семьи, продолжает он, страшно рисковали: «А что, давайте соберемся семьями!» Бурбулис был потрясен проявленными вдруг Ельциным сочувствием, теплом и наивностью. Горбачев на него лишь выразительно посмотрел и сразу стало понятно, что это немыслимое предложение. Ельцин мгновенно вновь закрылся — необычное для него проявление сочувствия и даже смирения исчезло, и теперь уже бесповоротно[1113].

В субботу 24 августа российское правительство и Моссовет организовали похороны трех молодых людей, погибших в столкновении с военными. Прощание проходило на Манежной площади, где «Демократическая Россия» проводила свои основные митинги. Повсюду развевались российские бело-сине-красные флаги. Атмосфера в чем-то имела пасхальный тон, в толпе было множество бородатых священников. Откуда ни возьмись для охраны порядка появились казаки. Либерально настроенная интеллигенция пришла на площадь насладиться обретенными свободой и новой российской идентичностью. Победу Ельцина праздновала и русская эмиграция. Ельцин на митинге явно доминировал, а Горбачев с траурной красной повязкой на рукаве выглядел как призрак прошлого. Все понимали, что с перестройкой окончательно покончено[1114]. Только кучка русских националистов воспринимала эти августовские дни как сокрушительное поражение, они пребывали в состоянии шока от исторического краха государства[1115]. Популярный тележурналист с крайне националистическими взглядами Александр Невзоров поносил «имитацию путча», устроенную некими неназванными им кукловодами. Неспособность проявить жесткую силу дискредитировала, по его словам, «патриотические силы»: «Теперь всякого, кто говорит о неделимости» Советского Союза, заключил он, «называют фашистом, путчистом, сторонником хунты»[1116].

После церемонии похорон Михаил Горбачев вернулся в свой кремлевский кабинет. Президентским указом он прекратил деятельность партийных организаций в армии, милиции и других государственных структурах, а также одобрил передачу партийной собственности правительству России и правительствам других республик. И наконец, ушел с поста генерального секретаря. Горбачев убедил себя, что теперь его главная задача состояла в обеспечении легального перехода от Советского Союза к демократической России и будущему добровольному Союзу. Он все еще надеялся на новый Союзный договор, проект, в который, кроме него, уже, кажется, никто больше не верил.

Когда арестованные члены ГКЧП услышали в тюрьме эти новости, они восприняли их как измену. Но беспощадным к самому себе оказался лишь один приверженец старого порядка. Главный военный советник Горбачева маршал Сергей Ахромеев в августе был в отпуске, но с объявлением чрезвычайного положения рванулся в Москву, чтобы поддержать ГКЧП. После победы демократии Ахромеев отправил Горбачеву письмо, объясняя, почему он нарушил присягу лояльности Президенту СССР: «Начиная с 1990 года я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной». И добавил: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что я всегда считал смыслом в моей жизни». 24 августа Маршал Советского Союза повесился у себя в кабинете[1117].

ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

21–22 августа правительства Эстонии, Латвии и Литвы увидели уникальную возможность выйти из СССР без всяких предварительных условий. Советская армия и ОМОН ушли из столиц трех республик и вернулись на свои базы. 20 августа парламент Эстонии заявил, что путч в Москве сделал дальнейшие переговоры с СССР невозможными и что республика в одностороннем порядке провозглашает свою независимость. На следующий день то же самое сделал парламент Латвии. Западные правительства, однако, не торопились признавать новые независимые государства, по крайней мере, до тех пор, пока Горбачев и Ельцин не найдут какой-то юридический способ сделать это[1118].

Председатель парламента Эстонии Арнольд Рюйтель решил воспользоваться дружбой с Ельциным, чтобы полностью разрубить связи с СССР. Он понимал, что в борьбе за независимость балтийских республик поддержка Ельцина сыграла решающую роль. 29 июля, еще до путча, Ельцин встречался в Юрмале с лидерами трех республик и согласился признать полную независимость Литвы — юридическим основанием для этого стало бы заявление, что Россия считает присоединение прибалтийских республик к СССР в 1940 году незаконным. Ельцин планировал обнародовать этот документ после подписания Союзного договора, но события пошли иным путем[1119]. 22 августа Рюйтель позвонил Ельцину поздравить его с победой и тут же в сопровождении экспертов-юристов вылетел в Москву. На следующий день была годовщина печально знаменитого пакта Молотова-Риббентропа, и Рюйтель рассчитывал, что Ельцин в этот день признает независимость Эстонии. Вслед за Рюйтелем в Москву прилетел и Председатель Президиума Верховного Совета Латвии Анатолий Горбунов[1120]. В переговорах с западными дипломатами в Москве Рюйтель говорил, что поддержка Ельцина нужна прибалтам для нейтрализации экстремистов в среде русскоязычного меньшинства, армии и КГБ. Но была и другая, более важная цель: признание Ельцина открыло бы дорогу к последующему признанию со стороны Запада[1121].

Ельцин сумел встретиться с эстонцами только 24 августа после траурного митинга на Манежной площади. Выслушав просьбу Рюйтеля, Ельцин спросил, какой именно документ ему нужно подписать. Министр иностранных дел России Андрей Козырев посоветовал эстонцам самим составить текст, который им нужен, что они тут же и сделали. Указ предусматривал объявление независимости Эстонии без каких бы то ни было условий и призывал «международное сообщество признать независимость Эстонской Республики»[1122]. Ельцин подписал документ и, широко улыбаясь, заявил: «Я желаю Эстонской Республике всего самого лучшего». Выходя из кабинета Ельцина, довольные эстонцы столкнулись с дожидавшейся своей очереди латвийской делегацией. После короткого разговора Ельцин вручил Горбунову подписанный документ, содержание которого было скопировано с эстонского[1123].

Эстонский юрист-эксперт Рейн Мюллерсон, участник этой истории, позднее отметил, что «с юридической точки зрения такое признание было нонсенсом. Россия еще не обладала суверенитетом, и ее акт признания не имел никакой юридической силы». В глазах мира СССР по-прежнему был единственным легитимным субъектом международного права. Политически, однако, ельцинский указ был решающим. «В тот момент, — вспоминал Мюллерсон, — Ельцин диктовал Горбачеву, что делать и где ставить свою подпись». После встречи с Ельциным балтийские лидеры отправились к послу США и в другие западные посольства в Москве. Смысл их визитов был прост: Ельцин признал нашу независимость, чего же вы ждете?[1124] Уже на следующий день Норвегия и Финляндия признали государственный суверенитет балтийских республик. В Бонне министр иностранных дел Ганс-Дитрих Геншер убедил сомневающегося канцлера Коля, что международные нормы Хельсинкского Акта 1975 года предусматривают приоритет национального суверенитета над существующими границами. Президент Миттеран дал добро своему министру иностранных дел Ролану Дюма объявить о признании Францией балтийских государств[1125]. Вооружившись поддержкой России, прибалты добились своей цели.

Еще один исторический шаг к независимости произошел на Украине. После принятия Горбачевым формата «9+1» Леонид Кравчук и партаппаратчики в Киеве стали полными хозяевами Верховного Совета, высшего органа власти на территории республики. Переговоры с президентом Бушем в Киеве и встречи Кравчука с Горбачевым в Крыму ясно продемонстрировали, что амбиции украинских политиков шли далеко. Однако до августовского путча среди населения второй славянской республики не было прочного большинства за независимость — твердую решимость выйти из СССР проявляли лишь области Западной Украины, аннексированные Сталиным при разделе Польши 1939 года.

Сразу после объявлении ГКЧП чрезвычайного положения многие жители русскоговорящих областей республики приветствовали отстранение Горбачева, надеясь, что оно положит конец экономическому и социальному развалу. Сходные настроения преобладали и в столице Украины. «Если бы ГКЧП в Москве применил силу и не боялся жертв, — вспоминал Евгений Марчук, один из высокопоставленных офицеров украинского КГБ, — то они стали бы хозяевами положения»[1126]. В такой обстановке даже самые решительные украинские националисты решили играть вдолгую. Опасаясь гражданской войны, лидеры Руха не стали проводить акции в поддержку Ельцина. Единственным исключением стала Украинская республиканская партия во главе с проведшим двадцать лет в советских тюрьмах и лагерях членом Украинской Хельсинкской группы Левко Лукьяненко. Он не видел разницы между СССР и Российской империей и призывал к открытому противостоянию московской хунте. Возможные в таком случае жертвы, считал он, «станут тем скальпелем, который вскроет нарыв» и приведут к быстрому краху империи. В своих воспоминаниях борьбу за власть между Горбачевым и Ельциным Лукьяненко назвал «даром Божьим». Пока идет эта борьба, говорил он, «Российская империя не в состоянии сосредоточить все свои силы против Украины»[1127].

Гротескный провал путча вызвал эффект бумеранга — миллионы людей на Украине поняли, что контроль ускользает из рук Москвы. В отсутствие центральной власти они обратились за решениями к республиканским правительству и парламенту[1128]. А крушение советского центра вынудило украинское коммунистическое руководство, как и их соперников-националистов, не терять времени. Кравчук, проведя 22–23 августа в Москве, видел, как Ельцин взял под свой контроль советскую государственность и партийный аппарат, рычаги советской экономики, а также армию и КГБ. Украине было далее нельзя балансировать между слабым Горбачевым и напористым Ельциным[1129]. Невнятное выступление по советскому телевидению 19 августа поставило карьеру самого Кравчука под угрозу. Он и его люди должны были противостоять и радикальным националистам, и демократическому движению русскоговорящей интеллигенции Киева и городов Центральной, Южной и Восточной Украины. Вице-спикер Верховной Рады Владимир Гринев имел множество друзей в «Демократической России». Он выступил против путча и теперь хотел смещения коммунистических властителей Украины. «Для коммунистов [на Украине], — вспоминает Гринев, — Ельцин с его демократическими идеями и движением в России был гораздо более опасен, чем свой домашний Рух», который, они это отчетливо понимали, еще не способен захватить власть. Собравшиеся перед зданием Рады толпы демонстрантов скандировали: «Ельцин! Ельцин! Долой Кравчука! Позор Кравчуку!»[1130]

Вот как описывал происходившее в Верховной Раде один из очевидцев: «Все коммунисты превратились в самых последовательных украинских националистов. И произошел этот переворот мгновенно. Для Украины это, может быть, единственный ее исторический шанс». Некоторые из них при этом ссылались на опыт российских демократов: «Я это слушал по телевидению. Знаете, что они говорили. Те [в России] нахапали себе, давайте и мы. Потому что завтра уже будет поздно». Киевские партийные боссы нацелились на колоссальные экономические ресурсы. На территории республики свыше половины заводов, фабрик, судоверфей, Черноморский флот и другие активы были под контролем и де-факто в собственности московских центральных министерств и ведомств. Суверенитет позволил бы республиканским и областным партийным бонзам объявить их «национальной» собственностью[1131].

Кравчук возглавил процесс. Он предложил перевести все структуры КГБ, милиции и Советской армии на территории Украины в подчинение Верховной Раде, то есть самому себе как ее председателю. Также, по примеру Ельцина, он распустил партийные организации во всех государственных структурах республики. Эти новые законы, как утверждал Кравчук, помогут защитить суверенитет Украины от возможных в будущем попыток переворота. Левко Лукьяненко, однако, раскусил подлинные мотивы этих нововведений: украинская коммунистическая элита хотела возвести барьер государственного суверенитета против Ельцина[1132]. Для сторонников независимости открылась блестящая возможность. Они подготовили проект «Акта провозглашения независимости Украины», в соответствии с которым Рада, «исходя из смертельной опасности, нависшей над Украиной в связи с государственным переворотом в СССР 19 августа, и в продолжение тысячелетней традиции украинской государственности» провозглашала создание независимого государства Украины с «неделимой и неприкосновенной» территорией. Некоторые интеллектуалы в рядах Руха колебались — не лучше ли оставаться в одном государстве с демократической Россией, чем попасть в национальное государство под полным контролем замаскировавшейся коммунистической номенклатуры? В конечном счете они решили поддержать Акт независимости[1133].

Писатель Владимир Яворивский зачитал проект Акта перед Радой и предложил голосовать. Фракция коммунистов взяла перерыв, во время которого Кравчук позвонил Горбачеву и Ельцину и проинформировал их, что под давлением обстоятельств партийная фракция может проголосовать за полную независимость. «Это нормально», — ответил Ельцин. Российский лидер, как вспоминает Кравчук, целиком и полностью поддерживал украинскую независимость. Горбачев сильно расстроился, но затем вспомнил, что мартовский референдум имеет большую конституционную силу, чем голосование Рады. Заседание сессии возобновилось, и Кравчук предложил принять Акт. Гринев выступил против союза между украинскими национал-демократами и партийными боссами. Он предложил увязать Акт с запретом коммунистической партии и национализацией ее собственности. Поддержали его немногие. Рада приняла «Акт провозглашения независимости Украины» 346 голосами за, два против, пятеро воздержались[1134].

После объявления результатов голосования партийные аппаратчики объединились в радостном братании со своими врагами. Те, кто преследовал и сажал в тюрьмы украинских националистов, обнимались со своими недавними жертвами и со слезами на глазах распевали украинские песни[1135]. Кравчук, однако, волю эмоциям не давал. Упоминание Горбачевым мартовского референдума привело его к новой идее. Он предложил Раде в день выборов Президента республики, 1 декабря, провести новый референдум. Многие националисты возражали: зачем еще один референдум? Акта вполне достаточно. Кравчук настаивал: «Если мы это не сделаем, мир нас не признает». Украинский парламент утвердил его предложение. Депутаты также проголосовали за учреждение Министерства обороны Украины и постановили «национализировать» все военные части Советской армии на территории республики[1136]. Этот шаг приведет к серьезной напряженности между Москвой и Киевом в ближайшие месяцы.

ВОЙНА СЛАВЯН?

Государство, которым правил Горбачев, фактически исчезло. В этой ситуации он решил опять обратиться к лидерам посткоммунистических республик. Извечный легалист, он собрал Верховный Совет СССР, еще одну реликвию прошлого, чтобы в последний раз созвать чрезвычайный Съезд народных депутатов. Этот высший законодательный орган разваливающегося Союза должен был поменять советскую конституцию и создать правовую возможность для учреждения временного правительства с Горбачевым во главе.

Вернувшийся 26 августа после каникул Верховный Совет не имел лидера — его председатель Лукьянов подозревался в соучастии в путче и находился под следствием. Большая часть депутатов понимала, что союзный парламент обречен, и в отчаянии пыталась найти свое поприще. Самые радикальные из них предлагали распустить Верховный Совет немедленно. Все понимали, что Горбачев стал заложником Ельцина. На сессию пришел Хасбулатов и от имени Ельцина объявил условия России по созданию нового Союза. Во-первых, Россия будет «единой и неделимой», возможности выхода из нее у автономий нет, и все переговоры они должны вести не с Горбачевым, а с Ельциным. Лидеры автономных республик, в их числе президент Татарстана Минтимер Шаймиев, слушали не возражая. Они молчаливо поддерживали ГКЧП и теперь оказались в рядах проигравших. Во-вторых, вся собственность Союза, его экономические активы и ресурсы на российской территории должны принадлежать России. Тонко чувствующий политический момент Назарбаев подхватил требования России и объявил о своих притязаниях на советские активы, в числе которых был космодром Байконур и колоссальное нефтяное месторождение, и также объявил, что Казахстан создаст свою армию, будет вести собственную внешнюю политику и самостоятельно заключать международные договоры. С оглядкой на Ельцина он провозгласил: «Казахстан никогда не будет “подбрюшьем” ни одного региона и никогда не будет ни для кого “младшим братом”. Мы войдем в Союз только с равными правами и равными возможностями»[1137].

Кравчук на сессию не приехал. От имени независимой Украины выступал писатель, эколог и депутат Рады Юрий Щербак. Щербак рос советским патриотом, затем стал экологом и демократом, и в конечном счете украинским националистом. Он признал, что украинские демократы в дни путча вели себя пассивно, поблагодарил российских демократов за мужество, а затем зачитал «Акт провозглашения независимости Украины», переведенный им на русский язык в поезде по дороге в Москву. Путч, сказал он, спровоцировал «политический Чернобыль», сделавший любую идею Союза неактуальной. Единственный приемлемый для всех демократов выбор — признать без каких бы то ни было предварительных условий украинскую независимость точно так же, как Ельцин признал независимость стран Балтии[1138].

Анатолий Собчак выступил с возражениями. Мэр Ленинграда, которому уже через несколько дней будет возвращено историческое имя Санкт-Петербург, считал, что новая демократическая Россия должна играть решающую роль в создании вокруг себя федерации демократических государств. Он был категорически не согласен с решением Ельцина позволить балтийским республикам уйти без переговоров — у России там осталось множество экономических и других интересов[1139]. На Украине их было в десятки раз больше. В Киеве, говорил Собчак, партийная номенклатура хочет создать под своим контролем «заповедник» для противостояния демократическим силам. Решение о вооруженных силах Украины он назвал «политическим безумием». Советскую армию делить нельзя: «Мы все-таки ядерная держава»[1140].

Ельцин, похоже, тоже решил, что поторопился. 26 августа пресс-секретарь Павел Вощанов по его просьбе опубликовал в СМИ следующее заявление: «Российская Федерация не ставит под сомнение конституционное право каждого государства и народа на самоопределение. Однако существует проблема границ, неурегулированность которой возможна и допустима только при наличии закрепленных соответствующим договором союзнических отношений. В случае их прекращения РСФСР оставляет за собой право поставить вопрос о пересмотре границ. Сказанное относится ко всем сопредельным республикам, за исключением трех прибалтийских»[1141].

Заявление было адресовано в первую очередь Украине. Оно отражало сильное влияние Александра Солженицына, решительно осуждавшего решения большевистской диктатуры по логике «разделяй и властвуй» передать Украинской советской республике «исторические российские земли»[1142]. Входивший в окружение Ельцина Владимир Лукин утверждал, что границы Российской Федерации, Украины и Казахстана были продуктом циничной большевистской манипуляции украинского национализма с целью создания тоталитарной империи. Он настаивал, что под международным наблюдением нужно провести референдумы, которые определят, хотят или нет спорные территории стать частью новой демократической России. Лукин имел в виду Крым и Донбасс[1143].

На одной из дискуссий «Конгресса соотечественников», проходившего в те дни в Москве, Александр Ципко, политолог с украинскими корнями, утверждал, что заявление Ельцина может привести к войне между двумя славянскими республиками.

Этот конфликт может закончится хуже, предупреждал он, чем сербско-хорватское противостояние при распаде Югославии. Единственный путь сохранить мир — признать нынешние границы Украины. Лукин возражал: что же останется от России «после того, как все возьмут то, что они считают нужным?» Аналогию с Югославией Лукин отверг. Советская армия пока находилась под контролем Москвы. Ельцину следует спокойно, но твердо, с помощью экономического давления вынудить Украину вернуть Крым с его в своем большинстве этнически русским населением. У украинских демократов, говорил он, «хватит ума… понять, что без России они не обойдутся и создать какие-то промежуточные формы — на базе скорректированного Союзного договора»[1144].

Геннадий Бурбулис даже много лет спустя утверждал, что адресованное украинцам заявление было делом рук ельцинского пресс-секретаря Вощанова. Мать Бурбулиса была родом из Луганска на Донбассе, а сын его родился в Киеве. Он не мог представить себе Украину отдельно от России, но в то же время отвергал этнонационализм Солженицына[1145]. Вощанов позднее вспоминал мотивацию президента России: «У Ельцина, конечно же, не было политического желания любой ценой удерживать Украину в Союзе». В то же время принятие украинцами «Акта провозглашения независимости Украины» его оскорбило. Ельцин с самого начала последовательно поддерживал независимость Украины, но убедил себя, что это должно помочь сближению русских и украинцев. Вместо этого Кравчук и украинские коммунисты его провели и решили дистанцироваться от демократической России, прихватив в то же время русскоговорящий Крым. Ельцин решил приструнить слишком много возомнивших о себе соседей. Закончив проект заявления, Вощанов передал его помощнику Ельцина. Президент России находился по дороге в Юрмалу, текст ему зачитали по телефону. «Годится, — сказал Ельцин, — отправляйте в печать»[1146].

Вице-президент Руцкой, мэр Ленинграда Анатолий Собчак и мэр Москвы Гавриил Попов приветствовали заявление. В телевизионном интервью Попов в числе спорных территорий назвал не только Крым, но и некоторые районы левобережной Украины и Одессу. Вощанов на своей пресс-конференции сделал то же самое. Украинский журналист обвинил Ельцина и российское руководство в том, что они цепляются за коммунистически-империалистическое наследие. Вощанов ответил, что у украинских националистов подход к этому «наследию» слишком уж избирательный: «Не хотите жить в союзе с Россией? Этот союз для вас есть “наследие коммунизма”? Ради бога, не живите! Но тогда верните нам Крым и Донбасс! То, что они сейчас в составе Украины — это же не что иное, как наследие коммунизма! Вы получили их по воле Хрущева и с одобрения Президиума ЦК КПСС»[1147].

На следующий день Ельцину позвонил возмущенный Кравчук. Разве не было достигнутой еще в ноябре 1990 года договоренности о территориальной целостности обеих республик? Ельцин начал юлить. Он отрицал, что дал добро на публикацию заявления и стал говорить, что пограничные проблемы между Россией и Украиной могут возникнуть только в будущем, в случае распада Союза. Кравчук согласился, но призвал Ельцина решать эти проблемы, в случае их возникновения, «цивилизованным путем»[1148]. Увиливание Ельцина было реакцией на политическую бурю, вызванную заявлением и на Западе, и в среде российских демократов. Послы западных стран в телефонных звонках Ельцину высказывали свою озабоченность. Журналисты осаждали ельцинскую администрацию запросами: А что, Ельцин поменял свою позицию? Россия пойдет на Украину войной из-за Крыма? В московской «Независимой газете» была опубликована публицистическая статья, автор которой сравнил территориальный ревизионизм Ельцина с притязаниями Гитлера на Судетскую область в 1938 году[1149].

Ельцин был ошеломлен. 27 августа он отправил Руцкого в Казахстан с поручением успокоить Назарбаева. Президент Казахстана опасался за северные области своей республики с преимущественно этнически русским населением. В Алма-Ате Руцкой заявил, что Вощанов свое заявление сделал без согласия и одобрения Ельцина и пообещал наказать своевольного пресс-секретаря. На следующее утро с аналогичной миссией срочного устранения конфликтной ситуации в Киев полетели Руцкой и Сергей Станкевич. От Верховного Совета СССР к ним присоединились Собчак, Лукин и Щербак.

Сразу после приземления в киевском аэропорту Борисполь московская делегация отправилась в Раду для встречи с Кравчуком и другими украинскими парламентариями. Переговоры продолжались всю ночь. В обстановке эмоционального накала Кравчук и Руцкой подписали российско-украинское соглашение, в котором была подтверждена приверженность украинско-российскому договору от ноября 1990 года как основы всех нынешних и будущих переговоров. Журналисты обратили внимание, что обе стороны говорили о «бывшем Союзе». Украинцы пообещали приостановить формирование собственной армии на время «переходного периода» — обещание, соблюдать которое они были не намерены. Кравчук согласился, что Украина вернется к новоогаревскому переговорному процессу, но с оговоркой — украинцы примут решение о своем пребывании в будущем союзе 1 декабря, в день проведения украинского общенационального референдума и президентских выборов[1150].

Первое противостояние между славянскими республиками завершилось в пользу Украины. Кравчук мог начинать президентскую кампанию, не опасаясь настроить против себя русскоговорящих жителей Восточной, Центральной и Южной Украины. Российские переговорщики между тем прекрасно отдавали себе отчет в том, что коренные противоречия устранить им не удалось. Крым оставался яблоком раздора. Россия уже отдала прибалтам советские порты и базы на Балтийском побережье, выход же Украины означал потерю 19 из 22 черноморских портов. Ощущение несправедливости российско-украинского соглашения станет главным источником конфликта на годы вперед[1151].

«НАБЕГ НА БАНКИ»

Август стал последним месяцем жизни Николая Кручины. В своей должности Управделами ЦК КПСС он контролировал все активы, финансы и инвестиции партии. Молодым человеком Кручина вместе с советскими танками вошел в восставший Будапешт в 1956 году. 23 августа 1991 года после того, как советские танки покинули Москву, а демократические эмиссары из московского правительства вынудили его закрыть здание ЦК, он чувствовал себя подавленным и преданным. Затем последовал звонок Горбачева с сообщением о роспуске партии — он приказал Кручине выплатить партийным функционерам выходные пособия. Эмиссары «Демократической России» вновь пришли к Кручине с допросом о партийных фондах и инвестициях. Это была последняя капля. Рано утром 26 августа Кручина выпал с балкона своей квартиры в охраняемом правительственном доме. В предсмертной записке он написал: «Я не преступник и заговорщик… Но я трус». Вскрытие и следствие никаких признаков насильственной смерти не обнаружили[1152].

Падение Кручины стало символом конца советского государственного капитализма под контролем центральной номенклатуры. Условия присвоения накопленной десятилетиями государственной собственности радикально изменились. Находившийся тогда в Москве молодой американский исследователь для описания этого процесса использовал метафору «набег на банки». Советская номенклатура, говорил он, ринулась на захват государственных активов, как рвутся забрать свои деньги вкладчики банка, стоящего на грани банкротства. Смерть Кручины вполне могла быть самоубийством, но многим людям у власти она была очень удобна. Чуть более месяца спустя, 6 октября, погиб предшественник Кручины 81-летний Георгий Павлов — тоже выпав с балкона своей квартиры. Через десять дней аналогичная смерть — только на сей раз падение не с балкона, а из окна — настигла еще одного партийного чиновника, отвечавшего за перевод средств иностранным компартиям. Эти загадочные «дефенестрации» подогревали слухи об «исчезнувших» партийных фондах. Было проведено несколько расследований, все они оказались безуспешными. Перечисление огромных средств распадавшегося советского государства на частные счета в банках Лондона, Нью-Йорка, Швейцарии и некоторых офшоров продолжался[1153].

В числе проигравших в этом процессе оказался и Михаил Бочаров, автор программы «400 дней», председатель Высшего экономического совета России. За несколько месяцев до путча Бочаров планировал создать госкорпорацию по продаже советских военных активов, находившихся на территории стран Балтии и Восточной Европы. В намеченные для продажи объекты входили военные базы, инфраструктура, склады и тяжелое оборудование. По оценкам Бочарова, прибыль госкорпорации от выручки только с госсобственности в Прибалтике могла составить до 100 миллиардов долларов. Он переговорил с Язовым, Крючковым и Пуго, войсковые подразделения которых охраняли военные базы на Балтике. Лукьянов вроде бы пообещал ему, что Горбачев подпишет эти документы, когда вернется из отпуска. Крах хунты обрушил все планы Бочарова. В дни чрезвычайного положения он оказался в служебной командировке в Вене и возвращаться не спешил. В силу этого он утратил доверие Ельцина — конкуренты Бурбулис и Хасбулатов быстро выдавили его из российских структур власти[1154]. Кручина и Бочаров полагались на центральный бюрократический аппарат как на центр, связующий узел для новых цепей поставок и инвестиций. Самоуничтожение советского государства застало их врасплох.

Глава «Газпрома» Виктор Черномырдин вдруг обнаружил, что он может полагаться только на себя самого — его корпорация лишилась государственных кредитов и субсидий. В такой же ситуации оказались и сотни других, подобных ему «красных директоров». Управляемый министерством государственный бюджет практически полностью перестал получать налоги из республик — в казну поступило всего 11 процентов полагавшихся налоговых сборов. Тем временем зарплаты, пенсии и другие социальные выплаты индексировались в соответствии с инфляцией и по сравнению с предыдущей осенью выросли вдвое. У директоров государственных предприятий не было денег на зарплаты рабочим — даже на комбинатах, производивших ядерное оружие[1155].

Внезапный крах централизированного государства запустил процессы анархии в советской экономике. В классическом фильме «Грек Зорба» (1964) греческие крестьяне разграбляют дом и поместье скончавшейся богатой дамы, у которой не было законных наследников. Из дома в мгновение ока исчезает все — остается только пустой каркас. В аналогичной ситуации оказалась собственность в СССР. На нее претендовали не крестьяне, а молодые предприниматели, получившие значительную фору от партаппарата во время горбачевских реформ, но главной своей целью видевшие сколачивание капитала любыми доступными средствами. Многие из них вышли из комсомола — советские власти давали комсомольским активистам привилегированные условия для создания «социалистических кооперативов», в числе которых оказались и первые коммерческие банки. Лично знавший многих таких комсомольцев-бизнесменов британский журналист Пол Хлебников позднее писал: КГБ и партия «совершили ту же ошибку, что и царская охранка веком ранее», а именно поддерживали агентов революции в надежде сохранить над ними контроль. Спустя восемь десятилетий Николай Кручина и КГБ породили «гангстеров и капиталистов, разрушивших в конечном счете Советский Союз»[1156].

Какую бы роль новые капиталисты ни играли в советской драме, с падением хунты они ощутили невиданную и немыслимую прежде свободу. После путча «деловая газета» «Коммерсантъ» вышла под заголовком «Слава богу, перестройка кончилась». Редактор газеты, 32-летний Владимир Яковлев был сыном Егора Яковлева, главного редактора «Московских новостей», ведущей газеты времен гласности. В отличие от верившего в «гуманный социализм» отца, молодой Яковлев провозглашал полное безразличие к каким бы то ни было идеалам или идеологиям. Он хотел строить «нормальное общество», под которым понимал чистый, без каких бы то ни было ограничений, капитализм. Это был поколенческий сдвиг. В опубликованной «Московскими новостями» беседе с отцом Владимир объяснял, что все горбачевские указы давно уже перестали работать, так как перестали отражать реальность на местах. Местные власти, утверждал он, практически полностью зависят от молодых предпринимателей — «даже не на уровне предметов роскоши, а в сегодняшних рыночных условиях на уровне еды в холодильнике для себя и для своих детей»[1157].

Это победно-напористое настроение разделяли и другие предприниматели горбачевской эры. «Бизнес развивается и довольно бурно, — говорил во время визита в Рим один из спонсоров «Коммерсанта» Константин Боровой советскому послу Анатолию Адамишину, — но политическая власть этому мешает», не желая выставлять на торги государственную собственность. В ноябре 1990 года ельцинское правительство позволило Боровому создать Московскую фондовую биржу. Биржевики помогали гигантским корпорациям и заводам обменивать свою продукцию на нужные им материалы и товары, получая при этом огромные и необлагаемые налогом прибыли. 20 августа молодые брокеры бросили вызов хунте и прошли по Москве маршем с гигантским российским флагом[1158]. Боровой хвастал Адамишину, что благодаря своим источникам в самых высших сферах, включая КГБ, он и его деловые партнеры знали «все, что затевали путчисты». «Мои брокеры уже стали миллиардерами, — объяснял он. — Они должны вкладывать деньги, а им этого не разрешают». Устранение государства, надеялся Боровой, позволит молодым российским капиталистам использовать накопленную ими ликвидность для приобретения обедневших государственных предприятий и других активов[1159].

Еще одним предпринимателем, сумевшим капитализировать новые возможности, стал Михаил Ходорковский. 27-летний бизнесмен создал группу «Менатеп», в которую входили восемнадцать коммерческих банков, две страховые компании и торговый дом, он получил пост советника правительства РСФСР[1160]. Предлагая сотрудникам высокие зарплаты, «Менатеп» сумел переманить к себе лучших экспертов и специалистов Госбанка и советских министерств. Первой мыслью Ходорковского при новости об объявлении чрезвычайного положения был страх, что хунта натравит народ на молодых миллионеров, таких как он. Этого не случилось. Три опасных дня 19–21 августа Ходорковский провел в здании российского парламента, продолжая при этом руководить «Менатепом», тем более что компания его располагалась совсем близко — в здании теперь уже благополучно скончавшегося Совета Экономической Взаимопомощи коммунистического блока. В конце августа молодые банкиры праздновали победу и требовали от правительства РСФСР новых свобод, расширения финансовой деятельности и приватизации[1161].

По окончании августовского отпуска Анатолий Адамишин вернулся на работу в советское посольство в Риме. В Италию из Москвы пошел поток видных правительственных чиновников с предложениями выгодных деловых инициатив итальянскому бизнесу и государственной элите — в обмен на итальянские медикаменты, продовольствие и другие товары. Адамишин встречался с Собчаком, Руцким, Поповым и многими другими. Отсутствие деловых навыков у постсоветских властителей неприятно поразило посла. Все эти люди вели себя как мелкие политические и экономические авантюристы — каждый пытался обскакать другого. Свои посты министры и мэры использовали для продвижения собственных экономических интересов. И в то же время они жаловались, что нерегулируемая рыночная экономика затягивает страну в состояние полного хаоса. Даже Боровой признавал, что России нужен сильный государственный деятель с даром предвидения — некто вроде Ленина, только на стороне капитализма[1162].

Адамишин с удивлением слышал такого же рода сомнения из уст своих итальянских друзей и коллег. Будет трагедией, говорили они, если советское государство внезапно исчезнет. Большая часть богатств СССР осядет в таком случае в карманах мафии[1163]. Итальянцы знали, о чем говорят. А в Москве, Петербурге, многих регионах Российской Федерации, на Украине и в Закавказье криминальные элементы уже сращивались со среднего уровня номенклатурой и создавали прибыльные «крыши» для возникающего «свободного» рынка. Эти процессы определят и сформируют будущее постсоветской экономики в России, на Украине, в балтийских странах и других республиках Советского Союза[1164].

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

27 августа Горбачев поручил Георгию Шахназарову начать работу над новым Союзным договором вместе с лидерами России, Украины и других республик. Опытный советник в ответ лишь недоверчиво покачал головой: неужели Горбачев действительно надеется убедить Ельцина и республиканских баронов отказаться от власти, которую они только что урвали у центрального правительства? Горбачев ответил: «Мы должны им объяснить, что без Союза ни одна из [республик] не выживет. Даже Россия». Шахназаров связался с офисом Ельцина[1165].

Это был странный момент полной анархии в Москве. Управлявшие экономикой и финансами центральное правительство и партийные структуры распущены. Оставшиеся на своих местах без политической поддержки чувствовали себя в подвешенном состоянии. Это касалось и статуса Государственного банка СССР. 25 августа Ельцин подписал указ о передаче Госбанка и Министерства финансов под юрисдикцию российского правительства. Его министры также попытались взять под свой контроль алмазные и золотые резервы СССР, а также предприятия Гознака, государственного ведомства, ответственного за печатание наличных рублей[1166]. 26 августа глава Госбанка Виктор Геращенко узнал о своем увольнении из-за сотрудничества с хунтой. В дни чрезвычайного положения он инструктировал региональные отделения Банка собирать налоговые заложенности с Российской Федерации. Он также пытался навести порядок в зарегистрированных под юрисдикцией России коммерческих банках. Теперь к нему пришли эмиссары российского правительства с требованием отдать «ключи» от банковских хранилищ — жалкая пародия на действия большевиков в 1917 году. Вместо того чтобы подчиниться их требованиям, Геращенко снял трубку и стал звонить целому ряду влиятельных людей в Москве, в других республиках и за границей. Под растущим давлением, особенно со стороны Кравчука и Назарбаева, Ельцин вынужден был приостановить операцию по захвату Банка. Российские эмиссары тихо покинули здание, Геращенко вернулся к исполнению своих обязанностей. Банк продолжал обслуживать все республики, а не только РСФСР[1167].

Возникшая неопределенность также ставила под угрозу и будущее всего советского комплекса по добыче энергоресурсов. 31 августа российский президент подписал указ о «национализации» нефтегазовой отрасли на территории РСФСР. Она включала в себя весь топливный комплекс, в том числе «Газпром» и занимающуюся строительством нефте- и газопроводов государственную корпорацию[1168]. В прошлом Совет Министров СССР и его комитеты решали, какое количество нефти и газа распределялось и отправлялось из западносибирских месторождений в республики и за границу. Внезапно этот механизм исчез, а новые рыночные соглашения и торговые сети, которые могли бы его заменить, еще не сформировались. На Украине, рассказывал видный московский экономист Адамишину, киевская власть захотела забрать нефтехимическую промышленность, но «у них через несколько дней остановилось все». Энергетическая катастрофа казалась неминуемой. Чтобы ее предотвратить, последний министр нефтехимической промышленности СССР, уроженец Чечни Саламбек Хаджиев должен был вернуться в опустевшее министерство и по телефону отдавать распоряжения о возобновлении поставок нефти[1169].

Экономист Абел Аганбегян, который рассказывал об этом Адамишину в Риме, считал, что экономики республик не смогут существовать в отрыве друг от друга, без координации из Москвы. Центральное распределение кредитов, продуктов и поставок, по словам Аганбегяна, полностью остановилось. Резко — на треть, а иногда и на две трети — упал экспорт древесины, минералов и металлов. То же самое происходило с поставками внутри страны. Шахтеры Донбасса остались без древесины для строительства шахт, украинско-российский «раздел», по словам их профсоюзных лидеров, грозил привести к закрытию шахт и, как результат, к массовой безработице. Эйфория от независимости, предсказывал Аганбегян, быстро пройдет, и республики «буквально на коленях приползут» обратно к центру[1170].

Горбачев воспользовался сложившейся ситуацией в свою пользу. Пока Ельцин в отпуске в Латвии играл в теннис, Горбачев создал Комитет по оперативному управлению народным хозяйством СССР — экстренную замену распущенному Совету Министров. Возглавить его он попросил премьер-министра РСФСР Ивана Силаева. Ельцин, как ни странно, согласился с обоими предложениями. В качестве заместителя председателя в Комитет также вошел и автор программы «500 дней» экономист Григорий Явлинский. Все республики немедленно откомандировали в Комитет своих представителей, даже прибалты прислали «наблюдателей». Горбачев вновь всплыл как важнейшая посредническая фигура, способная как-то компенсировать деструктивную деятельность Ельцина[1171]. Действовал Комитет без какого бы то ни было конституционного основания, исключительно по инерции. Явлинский вспоминает, что не слезал с телефона, уговаривая и проклиная директоров предприятий, перенаправляя составы с углем или зерном из одного региона в другой и выступая посредником между различными промышленными корпорациями. Он даже не был уверен, работало ли его телефонное управление и доходили ли грузы до адресата[1172].

Замысел Горбачева состоял в превращении этого временного комитета в постсоветское правительство — и постепенном создании нового Союза на обломках старого. 31 августа он встретился с Ельциным и Назарбаевым и предложил им новое политическое соглашение. Тройка должна была созвать Съезд народных депутатов СССР, который должен был узаконить временное правительство. Горбачев хотел учредить три новых института управления. Во-первых, совместный экономический комитет участвующих республик для управления экономикой. Во-вторых, Госсовет, в который под председательством Горбачева войдут лидеры республик и который будет заниматься политическими вопросами. И в-третьих, новый Верховный Совет СССР, в котором на смену старому консервативному большинству будут делегированы депутаты из республиканских парламентов. После утверждения этих институтов съезд самораспустится и никогда больше собираться не будет. Ельцин принял предложение Горбачева. Он, Бурбулис и другие в его окружении были уверены, что восстановление Союза — бесплодная затея. Но Горбачев сделал им такое предложение, отказаться от которого было бы неразумно.

1 сентября Горбачев пригласил в Кремль лидеров республик. Приехал Назарбаев, Ельцин послал вместо себя вице-президента Руцкого. От Средней Азии присутствовали Каримов и другие лидеры. В качестве наблюдателя прибыл глава парламента Грузии. Руководители трех балтийских республик и Молдовы приглашение отклонили. Украина тоже отсутствовала — Кравчук был «болен», а премьер-министр Витольд Фокин «в отпуске». Был Владимир Гринев, правда, не наделенный никакими официальными полномочиями[1173]. Горбачев открыл встречу заявлением: люди требуют нового законного порядка, а западные лидеры «просто в панике». В противном случае может быть война еще хуже, чем в Югославии, «армагеддон какой-то будет…» Он обнародовал от имени тройки свой план передачи власти республикам. Затем он предложил «на следующей неделе» подписать Союзный договор[1174].

Посланцы республик утвердили подготовленное Горбачевым и обращенное к будущему съезду совместное Заявление. Ощущения у них, однако, были смешанными. Даже те, кто выступал за независимость, внезапно осознали, что им придется взять на себя ответственность за нарастающий хаос, и были напуганы стоящими перед ними новыми обязательствами и неопределенностью. Позднее они провели встречи с делегатами из своих республик, которые уже начали съезжаться в Москву на последний советский супер-съезд. Никто не мог, однако, предсказать реакцию большинства избранного еще в 1989 году состава депутатов. Хорошо информированный и хитроумный помощник Горбачева Евгений Примаков предположил, что съезд скорее сместит советского президента, чем самораспустится. Находившиеся в это время в Москве премьер-министры трех балтийских республик явно нервничали. Если бы съезд заартачился, их независимость оказалась бы под угрозой[1175].

Высокое собрание открылось в 10 утра 2 сентября в Кремлевском дворце съездов. Зарегистрировались 1900 делегатов. Горбачев и республиканские лидеры использовали все имевшиеся в их распоряжении политические и административные ресурсы, чтобы создать кворум и направить заседание в правильное русло. Собчак «работал» с российскими делегатами, избранными на избирательных участках Российской Федерации. Назарбаев предоставил транспорт для своевременного прибытия в Москву делегатов из Казахстана. На открытии сессии Назарбаев зачитал заявление республиканских лидеров, которое буквально оглоушило присутствующих. Несмотря на всю предварительную работу, многие депутаты были не готовы к тому, что услышали. Они ожидали, что Горбачев предложит избрать новый Кабинет министров СССР и новый Верховный Совет, и собирались утвердить его предложение. Вместо этого их просили дать согласие на антиконституционный переворот. Совместное Заявление провозглашало право республик вступать в Организацию Объединенных Наций в качестве «субъектов международного права». Сразу после окончания выступления Назарбаева в работе съезда безо всякого обсуждения был объявлен трехчасовой перерыв[1176]. Обескураженные и лишенные руководства делегаты слонялись по фойе дворца. «Упреждающий удар», как назвал его в своих воспоминаниях помощник Горбачева Вадим Медведев, сработал вполне[1177].

Когда съезд возобновил работу, Юрий Щербак от имени украинских депутатов заявил, что Украина поддерживает немедленное заключение экономического соглашения, но в то же время не хочет быть «рабом» какого бы то ни было советского института власти. Он предложил провести конференцию «о геополитическом пространстве бывшего СССР» по образцу Хельсинкской конференции 1975 года. Участвовать в единой валютной системе с Россией Украина не хочет, потому что «единственным реальным путем защиты интересов Украины является создание собственной денежной системы». Украинцы также затребовали свою долю золотовалютных резервов, которые, по их мнению, должны быть поделены между республиками. А вот долги Союза унаследовать они не стремились. Новый глава Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич поддержал предложения Украины[1178]. Последователи Солженицына, если таковые и были на съезде, должно быть, содрогнулись — их проект единого славянского государства пошел прахом.

Делегаты от «Демократической России» поддержали идею создания временного правления республиканских лидеров. Единственный голос против подал Александр Оболенский. Он осудил то, что назвал заговором номенклатуры против идеи «единого демократического пространства». Совместное заявление Горбачева и одиннадцати республиканских лидеров он сравнил с большевистским роспуском демократического Учредительного собрания в январе 1918 года. Указывая пальцем и на Ельцина, и на Горбачева, Оболенский провозгласил: «Может быть, хватит относиться к конституции как к публичной девке, приспосабливая ее к утехам нового царедворца?» Горбачев, продолжал он, допустил два серьезных промаха: он создал условия для путча, а теперь предал конституцию, которую он, как гарант, обязан был защищать. Такой лидер должен быть немедленно смещен, и съезд тут же должен избрать нового Президента Союза[1179].

Бунтарский дух иссяк столь же быстро, сколь и возник. Большинство делегатов предпочли присягнуть на верность своим республиканским лидерам, а не конституционным принципам. Российские коммунисты и националисты по большей части отмалчивались. Предложение Оболенского сместить Горбачева взывало к высоким принципам, но для многих оно лишь усилило ощущение приближающегося призрака анархии и гражданской войны. Постсоветская олигархия республиканских лидеров давала хоть какую-то надежду на подобие порядка. Академик Дмитрий Лихачев и физик Евгений Велихов взывали к съезду, убеждая делегатов сохранить Горбачева на своем посту. Пользуясь возникшей суматохой, российские демократы предложили «Резолюцию о правах и свободах», написанную в возвышенных тонах декларацию социально-экономических прав и прав человека на всей территории Советского Союза. Приняли ее практически единогласно[1180].

На первом заседании съезда Ельцина не было. Появившись наконец, он сказал, что «доверяет Горбачеву теперь значительно больше, чем даже три недели назад, до путча». Взявший слово Горбачев говорил как убежденный демократ — он полностью принял язык победителей. Он выразил сожаление в связи с тем, что не порвал с «тоталитарной системой» год назад и не решился опереться на «все демократические силы». Обвинения Оболенского он отверг: оставаясь вместе, республики смогут преодолеть экономический кризис. «Нас поддержит и Запад…» В перерыве Горбачев встретился с группами делегатов и успокоил их: Верховный Совет СССР останется как гарант единой государственности[1181].

Горбачев на съезде был неутомим — находил нужные правовые развязки, чтобы избежать потенциально взрывных дебатов, в кулуарах активно работал с растерянными делегатами и умело «хоронил» сеющие распри предложения. Когда республиканские лидеры не смогли организовать конституционное большинство в две трети голосов для отмены советской конституции и роспуска съезда, Горбачев, который на этом заседании был председателем, поставил делегатов перед внезапным ультиматумом: либо они разъезжаются по домам, либо голосуют за отмену конституции простым большинством! Позднее в разговоре с британским послом он признавался: «Мне нужно было слегка манипулировать законом, чтобы добиться нужного [республиканским лидерам] результата». Депутаты сдались. 5 сентября съезд и конституция тихо отправились на свалку истории. 1900 делегатов собрали багаж и отправились по домам, в чемоданах они везли колбасу и другие деликатесы, которые еще можно было найти в кремлевских буфетах.

Помощник Горбачева Вадим Медведев утверждал, что советский президент действовал правильно, хотя «внешне не очень демократично» — роспуск старых унитарных структур был продиктован логикой ситуации. Это был «последний шанс для спасения страны». Соглашались с такой оценкой и Шахназаров, и Черняев. Рыжков, напротив, уже будучи в отставке, назвал роспуск съезда и конец советской конституции «глупостью» — Президент СССР помог Ельцину разрушить законные структуры, не приобретя взамен ничего существенного[1182].

6 сентября Горбачев созвал в своем кремлевском кабинете первое заседание Госсовета. Состоящая из республиканских суверенов новая правящая олигархия с трудом верила свалившейся политической удаче. Ельцин позволил Горбачеву вновь оказаться в центре событий — по крайней мере, на время[1183]. Первым вопросом на повестке дня стояла независимость прибалтийских республик. На съезде обсуждать ее времени не было. Горбачев попытался выстроить юридический водораздел между «восстановлением» уничтоженной в 1940 году государственности балтийских стран и суверенитетом других республик СССР. Двумя годами ранее такой шаг был бы революционным. Теперь же он выглядел как легалистская уловка. Представители балтийских стран в Госсовет не входили, но на заседании «случайно» оказался премьер-министр Эстонии Эдгар Сависаар. На самом деле он переживал, что «междуцарствие» в Москве может завершиться в любой момент — Ельцин и Горбачев достигнут соглашения, после чего Россия поставит под сомнение балтийскую независимость. На встрече Сависаар называл других республиканских лидеров по-советски «товарищи» и всячески пытался выдерживать примирительный тон. «Вопрос о нашем разводе не надо драматизировать, — сказал он. — Потому что мы все в одном географическом пространстве. Мы не можем улететь на Луну»[1184].

Республиканские лидеры проголосовали за формирование делегации, которая будет вести переговоры с тремя балтийскими республиками «по всему комплексу вопросов, связанных с защитой прав граждан и интересов этих республик и СССР». Это означало длительный процесс урегулирования соглашения о разводе с многочисленными условиями и оговорками. Горбачев попросил Яковлева, Шеварднадзе и Собчака возглавить переговоры, каждый из них должен был отправиться в одну из трех республик. На следующий день «Известия» мелким шрифтом опубликовали текст признания Госсоветом независимости прибалтийских стран, рядом с новостью о столкновениях между хорватами и сербской армией[1185].

Ставка Горбачева на временное правительство стала его последним и самым отчаянным шагом. В активе у него оставались только конституционный статус Президента СССР, международная слава и страх республик перед полным экономическим крахом. Однако всего за два месяца призрак нового Союза развеется, как короткое московское бабье лето. Ельцин хотел, чтобы его Россия стала естественным лидером постсоветского пространства без какого бы то ни было органа власти над ним. Горбачев тешил себя иллюзией, что экономических страхов и поддержки его Западом будет достаточно, чтобы загнать республиканских властителей в общий политический проект. На самом же деле он просто подставлял свое плечо под выпавшее на долю Ельцина и республиканских баронов политическое бремя. Или, как позднее говорил его пресс-секретарь Андрей Грачев, Президент СССР поставил себя в положение короля Лира, раздав свое «царство» взамен на обещания добрых намерений[1186].

Глава 13

Какофония

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая,

Не может Болтая…

Шалтая-Болтая собрать!

Английское детское стихотворение (в переводе С. Я. Маршака)

Что с возу упало, то пропало.

Русская пословица

КОНЕЦ КРЕДИТАМ

После августовского путча советский МИД попал в сложную ситуацию, поскольку большинство дипломатов выполняли приказы хунты. «Будь я высокопоставленным советским чиновником, то, наверное, сделал бы то же самое, что сделал Бессмертных и другие коллаборанты», — самокритично заметил в дневнике британский посол Родрик Брейтвейт. Российский министр иностранных дел Андрей Козырев направил в штаб-квартиру МИДа группу следователей для чистки высшего эшелона советской дипломатии. После того как Горбачев уволил Бессмертных, настала очередь его первого зама Юлия Квицинского — тот визировал телеграммы в посольства и консульства СССР, предписывающие сотрудничать с ГКЧП. Советский посол в Риме Анатолий Адамишин понял, как ему повезло, что во время переворота он оказался в отпуске в Москве — это обеспечило ему алиби[1187].

28 августа 1991 года делегация высокопоставленных сотрудников МИДа, среди них Сергей Лавров, пришла к Шеварднадзе с просьбой вернуться на пост министра и спасти советскую дипломатию от полного разгрома. «Мы пришли к вам, как неразумные дети к мудрому отцу, — начали дипломаты. — Мы пришли как члены коллектива, многие члены которого чувствуют личную вину перед вами». Лавров продолжил: «Боимся разгрома. Дело не только во внешней политике. Ваше возвращение предотвратило бы массовый исход других республик… Нас выгонят из ООН. Мы можем перестать быть великой державой даже юридически». Шеварднадзе согласился, что атака на МИД была бы «безумием». Он не отказался снова возглавить советскую внешнюю политику, но высказал серьезные сомнения по поводу Горбачева. По словам Шеварднадзе, истинным виновником сложившейся ситуации, «конечно, в моральном плане», был советский президент. Именно он поощрял чрезвычайщину и игнорировал предупреждения о готовящемся перевороте[1188].

Но Горбачев не позвал Шеварднадзе обратно. Вместо него следующим министром иностранных дел СССР стал посол в Чехословакии Борис Панкин. Он единственный из советских послов публично осудил «переворот». Горбачев и Ельцин выбрали его еще и потому, что ни тот, ни другой не хотел возвращения Шеварднадзе. Внешняя политика стала инструментом власти, который оба президента приберегали для себя[1189]. Поздним вечером 28 августа Панкин прибыл в Кремль на встречу с Горбачевым. Президентский кабинет, некогда тихая гавань верховной власти, теперь гудел как улей — двери постоянно распахивались, впуская и выпуская посетителей. Горбачев формировал временное правительство[1190]. После краткого разговора с Панкиным глава СССР подписал письмо о его назначении. Прождав несколько часов в приемной, Панкин узнал из теленовостей, что Верховный Совет утвердил его безо всяких слушаний. Вечером Горбачев пригласил нового министра на разговор по душам. Президент приобнял Панкина, словно одноклассника или старого друга. Он сказал, что в августовские дни мир пришел на помощь ему и Советскому Союзу: «Нужно менять ориентиры, нужно отбрасывать предубеждения… Хватит с нас двойных стандартов». Панкин, который много беседовал с президентом Вацлавом Гавелом в Праге, отметил, что восточноевропейцы чувствуют себя забытыми Москвой. Но Горбачева эта тема не интересовала. Его приоритетами были партнерство с Западом и поиск финансирования. На прощание президент показал Панкину свой стол со множеством телефонных аппаратов. Один из них — с надписью «министр иностранных дел». «Берешь трубку там, и я снимаю здесь. Без посредников». Панкин был очарован, но не имел малейшего представления о том, что делать и на каких задачах сосредоточиться[1191].

На следующее утро, вместо того чтобы проинструктировать Панкина насчет его новой должности, Горбачев поручил Григорию Ревенко, новоиспеченному руководителю президентского аппарата, представить министра коллегии МИДа. Месяцем раньше это надменное собрание высокопоставленных советских дипломатов, вероятно, отнеслось бы к Панкину как к выскочке. Теперь же они приняли его безропотно. Отчаянно импровизируя, Панкин заявил, что Советскому Союзу нужна «внешняя политика победившей демократии». Затем он удалился в огромный кабинет, уже освобожденный предшественником, чтобы собраться с мыслями. В кабинете висели два портрета — Ленина и Горбачева. Ни один не мог дать Панкину совета[1192].

Горбачев вел себя так, словно он единственный из высших чинов СССР, кто мог обратиться к Западу за финансовой помощью для спасения страны. 1 сентября, во время встречи с руководителями одиннадцати республик, Горбачев неожиданно извинился и вышел, пояснив, что должен принять премьер-министра Джона Мейджора и министра иностранных дел Великобритании Дугласа Херда. Они первыми из западных политиков посетили Москву после путча. Мейджор председательствовал в «Большой семерке», неформальном клубе богатейших стран, и привез с собой высокопоставленного чиновника казначейства Найджела Уикса. Вскоре предстояла встреча по вопросу долгов СССР и финансовой помощи Запада. Горбачев хотел напомнить главам советских республик о своем исключительном статусе в международных делах. Приветствуя Мейджора и Херда в сияющем золотом Георгиевском зале Кремля, Президент СССР заявил: он только что спас Советский Союз от развала. Чтобы закрепить успех, ему нужна поддержка Запада. Вновь обретенная уверенность Горбачева впечатлила британское руководство[1193]. Вернувшись к лидерам советских республик, Горбачев сообщил, что зарубежные гости обещали помочь. Уикс оставался в Москве, чтобы вместе с Явлинским разработать план экономических реформ и помощи от Международного валютного фонда, Всемирного банка и западных правительств. Его результатом могло стать предоставление СССР столь необходимого финансирования[1194].

Обсуждение темы «деньги в обмен на реформы» продолжилось 6 сентября на Госсовете, втором официальном заседании временного правительства Горбачева. Премьер-министр РСФСР Иван Силаев сообщил лидерам республик, что внешний долг Советского Союза составляет 52,2 миллиарда долларов, из которых 20,9 миллиарда подлежало выплате в 1991 году. Правительство Павлова погасило большую часть суммы, но задолженность в 3,9 миллиарда долларов еще оставалась, и, по словам Силаева, пока платить было нечем. Советские золотые резервы истощились. «Практически мы находимся на грани общесоюзного банкротства», — заключил премьер-министр. Где найти деньги? Нужно ли объявлять дефолт? Силаев обратился к Горбачеву: «Только вы можете что-либо сделать»[1195]. Горбачев, который снова стоял у руля, пообещал отправить своих представителей для привлечения средств — Евгения Примакова в Саудовскую Аравию и Эмираты, Яковлева в Германию, еще кого-нибудь в Южную Корею[1196]. Присутствующий на совещании Назарбаев уловил ход мыслей Горбачева. Он обратился к Ельцину: «Давайте хоть раз продемонстрируем стране, что мы объединились… давайте в конце концов хоть раз в жизни кончим друг друга долбать…» Президент России сидел с угрюмым лицом и молчал. Вадим Бакатин, глава КГБ, вспоминал, что Горбачев доминировал в Госсовете, он легко оперировал бюджетными данными, за ним всегда было последнее слово[1197].

9 сентября в Москве торжественно открылась Конференция Европейского совещания по безопасности и сотрудничеству «по человеческому измерению». Ее идея возникла на заре перестройки и «нового мышления», в МИДе предложили пригласить участников в Советский Союз и показать, что он готов обсуждать с Западом тему прав человека. В сентябре 1988-го, после обширной дипломатической переписки, мероприятие запланировали. Однако в той ситуации, которая сложилась в стране, конференция была совершенно не ко времени. В МИДе, который отвечал за проведение конференции, все советовали Панкину ее отложить. Западные дипломаты придерживались того же мнения[1198]. Но на Панкина снизошло вдохновение. Совещание европейского масштаба, с участием США и Канады, было прекрасной возможностью заявить миру, что Москва — не центр распадающейся тоталитарной империи, а столица демократической революции[1199]. Горбачев, после некоторых колебаний, дал добро. Всего за несколько дней тридцать пять министров иностранных дел и других высокопоставленных лиц получили официальные приглашения на конференцию. Она открылась в Колонном зале Дома Союзов рядом с Кремлем. Там же в 1936–1938 годах судили и приговорили к смерти соратников Ленина, а в марте 1953-го был выставлен для «всенародного прощания» гроб Сталина. Самое подходящее место для обсуждения гуманитарных проблем, прав и свобод!

38 флагов государств — членов СБСЕ, в том числе флаги независимых стран Балтии, украшали Колонный зал. Панкин также пригласил в качестве наблюдателей министров иностранных дел Украины, Белоруссии и других советских республик. Во вступительной речи Горбачев говорил о «великой евразийской демократии». Никто больше не осмеливался упоминать Советский Союз. На следующий день Ельцин принял министров иностранных дел в российском парламенте. Горбачев и Ельцин также устроили два отдельных приема в Кремле. Черные «ЗИЛы» из гаражей бывшего ЦК КПСС возили высокопоставленных гостей по Москве. Выступающие на конференции говорили о победе свободы и демократии, о новых партнерствах и о том, что идеология в международных отношениях уступает место правам человека. Советская делегация под председательством Сергея Ковалева, бывшего политзаключенного и друга покойного Андрея Сахарова, представила пакет предложений, от которых захватывало дух. Среди них — верховенство международного права над национальным суверенитетом. Принять такое не были готовы ни американцы, ни другие западные правительства[1200].

Лидеры и сторонники «Демократической России» жили как во сне — их мечты о слиянии России с Западом осуществлялись, западная «цивилизация» стала новой мифологемой, которая пришла на смену сломанному советскому миру. Демократически настроенные россияне рассчитывали не сегодня завтра войти в «семью цивилизованных народов» и стать частью «международного сообщества». Для многих в московской культурной элите приемы и встречи во время совещания были возможностью ощутить себя частью некогда разделенной, а теперь единой Европы. Некоторые западные гости искренне поражались: страна катилась в пропасть, так откуда этот оптимизм? Что праздновать? Кое-кто спрашивал у хозяев мероприятия, почему советская экономика так быстро тонет? Нет ли угрозы новой диктатуры?[1201]

Горбачев использовал московский форум, чтобы подтвердить свой статус мировой знаменитости и обратиться к западным министрам за финансовой помощью. Он попросил у Ганса-Дитриха Геншера кредит в миллиард немецких марок. К тому моменту правительство канцлера Коля уже предоставило Горбачеву более 25 миллиардов марок. Примечательно, что Горбачев даже не смог объяснить, на что ушли деньги. С удивительной беспечностью он заявил госсекретарю США Джеймсу Бейкеру: «Здесь все исчезает». Геншер, однако, пообещал немедленно переговорить с Гельмутом Колем. Горбачев высоко оценил немецкую щедрость, противопоставив ее отношению американцев: «Некоторые хотят заказывать музыку, ничего при этом не оплачивая». В тот же день Горбачев пригласил Ельцина, Силаева и Явлинского присутствовать при телефонном разговоре с Колем. Канцлер Германии пообещал миллиард марок и предложил обосновать свою помощь Советскому Союзу на предстоящем саммите «Большой семерки» в Дрездене, где собирались встретиться шерпы — представители глав ведущих промышленных держав[1202].

Горбачев также поговорил с французскими министром экономики и финансов Пьером Береговуа и министром иностранных дел Роланом Дюма. Он рассчитывал на Францию как на лидера Европейского сообщества. Бывший советник президента Миттерана Жак Аттали был директором Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР), который выдавал кредиты странам Восточной Европы. «Я прошу… передать президенту Миттерану: нам сейчас нужна мощная поддержка… Это последний шанс», — сказал Горбачев французским гостям. Он призвал западные державы создать стабилизационный фонд на 10 миллиардов долларов для спасения советской экономики. Он также попросил Парижский клуб, неформальное объединение западных банков, которое занималось сложными проблемами международных финансов, помочь с реструктуризацией советского долга. Увы, Горбачев не получил никакой финансовой помощи от Франции. Приоритеты французской внешней политики стали смещаться от ОБСЕ к Маастрихту — переговорному процессу по созданию Европейского Союза. Этот проект не включал СССР[1203].

Министры иностранных дел западноевропейских стран по-прежнему превозносили Горбачева. Торвальд Столтенберг, министр иностранных дел Норвегии, встретился с советским президентом вместе с коллегами из Дании, Швеции, Финляндии и Исландии. «Почему бы не воспользоваться опытом Западной Европы послевоенного периода и не запустить своего рода план Маршалла?» — предложил он. Если Запад не посодействует преобразованиям в Советском Союзе, «мы… можем уничтожить все, что было создано после войны», — заключил Столтенберг[1204]. На деле скандинавские страны спешно пытались помочь подняться на ноги прибалтам. Остальной Советский Союз был им не по плечу.

Глава внешнеполитического ведомства Чехословакии и бывший диссидент Иржи Динстбир предупредил Горбачева: «Они [западные лидеры] боятся, что эти средства окажутся выброшенными на ветер, как это было в 70-е годы в Польше»[1205]. К концу своего марафона по сбору денег Горбачев получил всего два обещания финансовой помощи — от немцев, которые должны были внести миллиард марок в Госбанк к 15 октября, и государственный кредит на миллиард долларов от Италии. Когда Горбачев попросил немецкого шерпа Хорста Кёлера о еще одном займе под низкий процент, немцы уперлись. Кёлер заявил, что для выделения дополнительных денег нужно совместное решение лидеров «Большой семерки»[1206]. Горбачев достиг лимита личного кредита.

«ЦЫПЛЕНОК ПО-КИЕВСКИ»

Стремительные перемены в Москве озадачили Буша и Скоукрофта. Президент США и его советник по нацбезопасности понимали, что старого советского центра больше нет, но не знали, чем обернется ельцинская «демократическая революция». Буш опасался, что консерваторы еще могут перегруппироваться и нанести ответный удар[1207]. Поспешные указы Ельцина по Латвии и Эстонии и «Акт провозглашения независимости Украины» поставили американского президента в затруднительное положение. В Конгрессе США многие призывали Буша утвердить суверенитет прибалтийских государств, а также признать Украину. 26 августа премьер-министр Брайан Малруни, находясь в гостях у Буша в Кеннебанкпорте, сообщил другу о намерении Канады принять независимость стран Балтии. На следующий день американскому президенту позвонил Гельмут Коль: ассамблея министров иностранных дел ЕЭС в Гааге поддержала это решение. «Хотелось бы знать чуть больше о том, как это повлияет на другие республики», — задумчиво отреагировал Буш. В своих мемуарах он пояснил, что хотел дать Горбачеву возможность признать балтийские страны первым, «прежде чем мы на Западе станем действовать»[1208].

Главную заботу и интерес для Буша представляли не прибалтийские республики, а Украина. 29 августа на страницах «Нью-Йорк Таймс» вышла статья Уильяма Сэфайра «После падения». Бывший спичрайтер Рейгана и популярный консервативный журналист писал: «Советская империя рушится. Славный момент в истории свободного человечества. Мы должны благодарить за это Бога, НАТО, героических диссидентов в России и [советской] империи, быть признательными американскому народу за те жертвы, которые он нес на протяжении жизни двух поколений ради защиты себя и всего мира от власти деспотии». Сэфайр разнес Буша за его осторожность: «Почему президент США не выступает в эфире, почему он не приглашает русских, украинцев и всех остальных в свободный мир, не призывает их к роспуску полиции и сокращению армии, чтобы открыть путь к процветанию?» Вместо этого Буш «по глупости поставил Вашингтон на сторону московского центра, а не на сторону истории». Особо Сэфайр заклеймил выступление Буша в украинском парламенте 1 августа 1991, назвав его речь «котлетой по-киевски». Американское название этого популярного блюда, «цыпленок по-киевски», имело уничижительный смысл — обвинение в трусости[1209]. Журналист требовал немедленно признать независимость Украины.

Статья глубоко задела и возмутила президента Буша. Кличка «цыпленок по-киевски» пристала к нему, как клеймо, да еще в такой ответственный момент в международной политике. Буш и Бейкер гадали, как отделение Украины скажется на советском ядерном арсенале. Особую озабоченность вызывали стратегические последствия выхода республики из Союза. На территории Украины размещалось 176 межконтинентальных баллистических ракет (МБР) в шахтах и сорок два стратегических бомбардировщика на авиабазах, а в специальных бункерах хранилось около 1800 ядерных боеголовок. В украинском Днепропетровске находился крупнейший в СССР ракетный завод, где выпускались главные модели стратегических ракет, в том числе самые грозные из них — «Р-36М “Воевода”»[1210]. Кто будет отвечать за этот огромный ядерный потенциал, если Украина станет независимой?

Президент США решил не обращать внимания на Сэфайра и других критиков. Белый дом провел черту между признанием независимости прибалтийских республик и вопросом об Украине, отложив последний до прояснения ситуации с ядерным вооружением. На следующий день, 30 августа, Буш сообщил Горбачеву, что больше не может тянуть с признанием Прибалтики. Советский лидер попросил повременить до открытия Съезда народных депутатов СССР. Новый американский посол в Советском Союзе Роберт Страусс и другие эксперты поддерживали просьбу Горбачева — съезд мог отправить советского президента в отставку. Буш сказал, что может подождать еще несколько дней. Затем позвонил Витаутасу Ландсбергису в Литву и предупредил, чтобы тот ждал «важного объявления в понедельник». «Хочу, чтобы вы знали — мы с вами», — обнадежил американский президент[1211].

Утром 2 сентября Буш встретился с прессой и объявил о восстановлении дипотношений со странами Балтии. Незадолго до этого он позвонил президентам Эстонии и Латвии и объяснил, что ждал так долго, поскольку пытался «убедить Советы дать добро на независимость». Президент США полагал, что совершил тонкий дипломатический маневр. Обеденный перерыв Буш провел в размышлениях об особом значении дня 2 сентября в его жизни. 2 сентября 1944 года военный самолет, который пилотировал Буш, был сбит над островами Бонин в Тихом океане, к югу от Японии. Все члены экипажа погибли, выжил только он. Буш думал о жизни, везении и служении своей стране.

В своих мемуарах Буш и Скоукрофт настаивали, что поступили мудро. По словам советника по национальной безопасности США, они «стремились окончательно урегулировать» балтийский вопрос: «Добровольное признание Советским Союзом независимости Прибалтики было лучшим способом достигнуть этого». При других раскладах, если бы к власти в Москве пришли правые националисты, эти новые правители могли бы легко переиграть ход событий, «заявив, что СССР действовал по принуждению, когда был ослаблен». Скандальную статью Сэфайра в мемуарах они даже не упомянули[1212].

После того как балтийский вопрос был решен, а признание Украины отложено, Белый дом сосредоточился на других аспектах советской проблемы. 4 сентября Буш и его кабинет министров обсуждали, что больше отвечает американским интересам — слабый Советский Союз или его распад. «Мы разошлись во мнениях, сильно разошлись», — вспоминает Скоукрофт. Глава Пентагона Дик Чейни выступил за отказ от Горбачева в пользу Ельцина, которого считал истинным демократом и приверженцем западных ценностей. Чейни поддержал призывы украино-американских организаций и Национального фонда поддержки демократии (NED) признать независимость Украины[1213].

Джеймс Бейкер возражал, что слабый Союз во главе с Горбачевым для США выгоднее, чем непредсказуемая какофония независимых республик. На Бейкера подействовали тексты, составленные его молодыми помощниками — Эндрю Карпендейлом и Джоном Ханна. Первый написал меморандум «Что делать?», озаглавив его знаменитым афоризмом Ленина. Русофил Карпендейл болел за московскую либеральную интеллигенцию и разделял ее концепцию «единого демократического пространства» на всей территории Советского Союза. Амбиции Ельцина, считал он, могли спровоцировать кровавый конфликт между республиками по типу югославского. Джон Ханна предложил пять принципов, исходящих из правовой базы СБСЕ, при соблюдении которых процесс распада СССР мог бы «происходить мирно и спокойно». Среди этих принципов — мирное самоопределение в соответствии с демократическими ценностями и принципами в духе Хельсинкского Заключительного акта; уважение существующих границ, как внутренних, так и внешних, когда любые изменения происходят мирно и по обоюдному согласию; уважение демократии и верховенства закона, преимущественно в том, что касается выборов; соблюдение прав человека, особенно в плане равного подхода к меньшинствам; уважение международного права и обязательств[1214]. Сходные сигналы Бейкер получал и от своего друга Шеварднадзе. Тот надеялся, что администрация США убедит Горбачева и Ельцина стать партнерами[1215].

Бейкер тоже думал о Югославии, стране, которая скатывалась в тотальный хаос. 4 сентября госсекретарь США представил пять принципов на брифинге для прессы в госдепартаменте. Он подчеркнул, что прибалтийские государства «всегда были и действительно остаются особым и отдельным случаем для Соединенных Штатов». Будущее Союза, продолжал Бейкер, «советские народы должны определить сами», в соответствии с «международно признанными» принципами. Когда репортер спросил Бейкера о параллелях между Советским Союзом и Югославией, тот ответил: «[Югославы] не следовали пяти принципам, и смотрите, что получилось!»[1216]

Два обстоятельства несколько путали эту дорожную карту. Во-первых, опять оживилась идея выделения Западом крупного финансового пакета для стабилизации советской экономики при переходе к капитализму. 27 августа Грэм Аллисон и Роберт Блэквилл в редакционной статье «Вашингтон Пост» призвали администрацию Буша возглавить эту инициативу[1217]. Джон Мейджор, один из лидеров «Большой семерки», предупредил Буша: некоторые западные лидеры хотят ускорить вступление СССР в МВФ, чтобы Москва могла воспользоваться средствами фонда. Буш, по совету министра финансов Николаса Брэйди, решительно отверг этот план: «Мы только что одержали судьбоносный триумф в борьбе за наши ценности и жизненные интересы. Думаю, мы в достаточно сильном положении, чтобы не принимать поспешных решений. Мы должны суметь устоять перед давлением и не выделять масштабной денежной помощи»[1218]. На заседании кабинета министров 4 сентября Бейкеру пришлось с ним согласиться. Президент США не мог предложить конгрессу тратить деньги американских налогоплательщиков на Советский Союз, пока экономика США переживала трудные времена[1219].

Вторым обстоятельством была Украина и ее независимость. Эд Хьюэтт, главный советский эксперт в Совете национальной безопасности США, писал Бушу и Скоукрофту: «И Ельцин, и Горбачев считают, что Украина должна остаться в Союзе». Отделение Украины могло спровоцировать экономические потрясения и националистические выступления в России. «Кравчук, вероятно, не победит на ключевых декабрьских выборах. Скорее Украина останется в Союзе, прежде всего, чтобы пытаться контролировать Россию изнутри», — предположил Хьюэтт[1220]. Украинская проблема обсуждалась в Белом доме 5 сентября. Открывая встречу, Буш признал, что провозглашение независимости советскими республиками — «сложный вопрос». В составе РФ и других республик имелись автономные регионы, и все они угрожали отделиться. Колебания президента побудили Чейни снова выступить за «агрессивный» подход. Соединенные Штаты должны использовать свои огромные рычаги влияния, чтобы раздробить советское пространство, настаивал он. «В России все еще может установиться авторитарный режим… Меня беспокоит, что через год или около того, если все пойдет плохо, нам придется объяснять, почему мы не сделали больше…» — заявил глава Пентагона. Полная запись обсуждения остается засекреченной, но смысл слов Чейни ясен. Россия никогда не принадлежала к числу демократических стран и, скорее всего, таковой не станет. Признание независимости Украины при любом сценарии стало бы хорошим ходом. «Если демократия провалится, нам лучше, если [Россия] будет меньше»[1221]. Бейкер напомнил Чейни о другой стороне дилеммы: что, если распад приведет к насилию? Он сказал: «Нам не нужна еще одна Югославия». Скоукрофт в мемуарах писал: «Бейкер считал важным попытаться сохранить Советский Союз, главным образом из-за единства командования и контроля над ядерными силами… Я полагал, что для нас выгоднее распад СССР, поскольку это привело бы к разделу советских ядерных сил, и значительная их часть нам бы уже не угрожала». Но Скоукрофт не согласился с Чейни по другой причине. Если бы США открыто поддержали распад СССР, «это почти наверняка гарантировало бы на долгие времена враждебность [к американцам] со стороны значительной части русских, которые составляли большинство в Советском Союзе», — рассуждал он. — В итоге мы так и не пришли ни к какому мнению и просто пустили события на самотек»[1222].

Для Джеймса Бейкера форум СБСЕ в Москве стал возможностью донести свои пять принципов до целевой аудитории и определить, что американская дипломатия может получить от распада СССР. В его список вопросов для обсуждения входила ратификация Договора СНВ, подписанного Бушем и Горбачевым, а также Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ), что означало бы сокращение советского стратегического арсенала и вывод советских войск из Центральной Европы. Другим вопросом было прекращение помощи СССР двум его ключевым сателлитам — Кубе и Афганистану[1223]. Бейкер прибыл в Москву утром 11 сентября. Первым, с кем он встретился, был Панкин. К удивлению американца, новый глава советского МИДа принес список из десяти предложений, часть из которых предвосхищала американские запросы. Перечень включал прекращение советской помощи Кубе и Афганистану, переговоры по Северным территориям, на которые претендовала Япония, открытие ранее закрытых районов СССР для американского туризма и бизнеса, а также признание права стран Восточной Европы вступать в любые союзы по своему желанию. По словам Панкина, эти предложения не были советскими уступками, но отражали новую философию тех, кто «сегодня стоит у руля [нашей] внешней политики»[1224].

Затем Бейкер встретился с Горбачевым. Президент СССР подтвердил, что поддержка Кубы и Афганистана прекратится, но постепенно и на основании переговоров. Горбачев еще надеялся избежать впечатления безоговорочной сдачи позиций, но отчаянно нуждался в зарубежной помощи, включая продовольствие и медикаменты. Он также спросил (в присутствии Явлинского), сможет ли Запад создать долларовый фонд для стабилизации советского платежного баланса. Бейкер ответил уклончиво: одобренная МВФ программа экономических реформ с опорой на Ельцина «позволила бы Западу оказать довольно существенную помощь». В то же время госсекретарь вполне конкретно высказался о советских долгах западным банкам: они должны выплачиваться в срок, иначе Соединенные Штаты «могут быть вынуждены» прекратить гуманитарную помощь[1225].

Ельцин ждал, что Бейкер признает его главным в Москве. На встрече с американским госсекретарем российский лидер заявил, что вся советская внешняя политика была «вздором». Кубинская община во Флориде передала российскому президенту призыв немедленно прекратить советские субсидии диктатуре Кастро. И теперь Ельцин преподнес это как подарок Бейкеру, пообещав, что Советский Союз свернет военную и экономическую помощь Гаване и Кабулу к концу года. Весь контингент советских войск, 11 тысяч человек, покинет Кубу к 1 января 1992-го. Ельцин сказал, что получит на это согласие Горбачева, и через несколько часов сдержал обещание. В тот же вечер Бейкер и президент СССР выступили с соответствующим заявлением на пресс-конференции[1226]. Если не брать в расчет соблюдение приличий «демократической внешней политики», произошедшее свидетельствовало о спешном демонтаже советской сверхдержавы. Один историк назвал это «срочной распродажей советских внешнеполитических активов». Если быть точнее, «активы» просто выкинули на улицу, как мусор. Панкина, который даже не начал консультации с кубинцами и афганцами, заявление Горбачева-Бейкера застигло врасплох[1227].

Кубинский режим, вопреки ожиданиям, пережил прекращение советских субсидий, оставаясь головной болью для США. Режим президента Наджибуллы в Кабуле пал через четыре года, а на смену пришли безжалостные фундаменталисты Талибана. Такое развитие событий никак не принесло пользы американским интересам. Если бы в сентябре 91-го Бейкер мог заглянуть в будущее, то увидел бы дымящиеся башни-близнецы в Нью-Йорке и два десятилетия оккупации Афганистана американскими войсками.

В телеграмме Бушу из Москвы Бейкер написал о «необычайной гибкости» Ельцина и Горбачева и связал это с их надеждами на американскую помощь. По словам Бейкера, Соединенным Штатам следовало «как можно скорее закрепить (lock in) достигнутые успехи здесь и сейчас»[1228]. При этом госсекретарь США не мог до конца объяснить себе, что произошло. Готовность русских угодить американцам выходила далеко за рамки того, что диктовали их интересы и здравый смысл. Все чиновники, с кем Бейкер встречался в Москве, вели себя как заново уверовавшие христиане, только источником их воодушевления были деньги и поддержка американского дядюшки Сэма. Все умоляли Бейкера о помощи. Козырев хотел, чтобы он убедил Ельцина еще решительнее избавляться от «вздора» советской внешней политики: мол, российский президент послушает только американцев![1229] Министр обороны Евгений Шапошников просил Бейкера обуздать Украину и Белоруссию, где политики уже собирались дробить Советскую армию. Соединенным Штатам не следует «спешить с признанием» этих республик, хлопотал Шапошников. Пораженный такой наивностью, Бейкер заверил маршала, что подобное не является политическим курсом США. Глава КГБ Бакатин обратился к Бейкеру за поддержкой в переговорах со странами Балтии — они требовали немедленно раскрыть агентурные сети спецслужбы на своей территории. Также Бакатин хотел с помощью американцев преобразовать КГБ в нечто похожее на ЦРУ. «Черт знает что за страна, — поражался Бейкер. — Месяц назад глава КГБ арестовал президента Горбачева, а теперь глава КГБ изучает американское законодательство, чтобы создать структуру по образцу ЦРУ!»[1230]

Бакатин вспоминал, что Бейкер и другие «зарубежные партнеры» проявили большую озабоченность ситуацией в Советском Союзе, «чем некоторые наши видные политики». Госсекретаря шокировало стремление бывших советских республик немедленно подать заявку на вхождение в ООН. Что тогда произойдет с Советом Безопасности, где у Советского Союза имелось постоянное членство? Бейкер поделился тревогой с Козыревым, который согласился, что подобный «кошмар» нельзя допустить. На ужине в Спасо-хаусе с участниками конференции ОБСЕ из двенадцати республик Бейкер призвал их к сотрудничеству и подписанию экономического договора. Вместе с тем встречи с Силаевым и Явлинским убедили его в том, что у этих двух русских совершенно нет единства целей. Они постоянно спорили. Силаев хотел просить денег у МВФ и Всемирного банка, а Явлинский говорил, что любые средства будут потрачены впустую без программы реформ, основанной строго на его идеях. Мэры Москвы и Петербурга Попов и Собчак пытались убедить Бейкера, что западному бизнесу лучше иметь дело с городами напрямую, минуя временное правительство Горбачева. Попов призвал НАТО прислать все просроченные армейские рационы продовольствия в Москву, а Собчак убеждал госсекретаря «не давать денег центру»[1231].

Эмоциональной кульминацией поездки Бейкера стал ужин с Шеварднадзе в его московской квартире. Бывший министр иностранных дел не видел светлого будущего для демократии в России без масштабного участия Запада. Он предупреждал, что распад Союза порвет экономику в клочья, а популисты вроде Владимира Жириновского оседлают волну массового недовольства[1232]. Шеварднадзе напомнил американскому другу, что в прошлом Запад ставил условием для своей помощи отделение Прибалтики от Союза: «А сейчас и Балтия ушла, и помощи нет». Однако на Бейкера эти укоры не подействовали. «При условии экономической революции, — заявил он, — наша помощь пойдет незамедлительно». Шеварднадзе возразил, что прежде, чем «помощь» поступит, из Союза уйдут Украина и Казахстан, а Среднюю Азию захватят исламисты. «Кравчук слаб, — не согласился Бейкер. — Он выставляет свою кандидатуру в президенты против националистов». По словам госсекретаря, Запад был на стороне центра и националистов не поддерживал. Под конец он свернул на официальную линию США — невмешательство и возложение ответственности на постсоветские субъекты и МВФ. «Железная дисциплина в который раз не дала Бейкеру говорить с [Шеварднадзе] по-человечески», — вспоминал один из его главных помощников Роберт Зеллик, который присутствовал на ужине[1233].

Тем не менее Бейкер покинул Москву, переживая за российскую демократию. В случае ее провала «мир станет гораздо более угрожающим и опасным…», писал он Бушу. Если же, вопреки серьезным разногласиям, российские демократы совершат «экономическую революцию», сравнимую с их «политическим переворотом», то «груз ответственности ляжет на нас, особенно если мы будем медлить», — заключил он[1234]. Впрочем, за время поездки Бейкера по странам Балтии, где его встречали как героя, чувство моральной ответственности поостыло. Ландсбергис с коллегами хотели, чтобы Вашингтон заставил Москву немедленно вывести войска из Балтии, демилитаризовать Белоруссию и остановить советский военный транзит через Литву в Калининградскую область. Попытка Бейкера привести аргументы Шапошникова о том, что с точки зрения логистики это невозможно, только разозлила литовцев. Также прибалты категорически отказались брать на себя какие-либо советские обязательства. По словам министра иностранных дел Эстонии Леннарта Мери, его страна была правопреемницей СССР не в большей степени, чем Намибия. Бейкера поразила «реакция на грани открытой враждебности», когда разговор зашел о русскоязычных меньшинствах. Глава эстонского правительства Арнольд Рюйтель заявил, что поскольку большинство русских и украинцев в стране работали в секторах безопасности и обороны, они должны покинуть Эстонию. Бейкер сделал все возможное, чтобы отговорить его от этой идеи[1235].

Затем Бейкер с командой вылетел в Казахстан на переговоры с президентом Назарбаевым. На территории Казахской республики находилось порядка тысячи межконтинентальных баллистических ракет с разделяющимися ядерными боеголовками, а общий арсенал ядерного оружия на складах достигал примерно 1800 единиц. В Алма-Ате принимающая сторона устроила американцам пышный прием — лилась водка, звучали тосты «за стратегический союз США с Казахстаном». Назарбаев подписался под пятью принципами, подтвердил намерение Казахстана остаться безъядерным и попросил Бейкера открыть дипломатическое представительство в столице республики[1236]. Он также поделился с американцами опасениями по поводу сильного проявления русского национализма в окружении Ельцина: «Если проедете по моей стране, то увидите, как русские дети бьют казахских. Так случилось и со мной. Жить с ними было непросто». Назарбаев явно имел в виду не только детские травмы, но также геополитические и исторические реалии. Статус полноценной союзной республики Казахстан получил в 1936-м от Сталина. В годы холодной войны Казахская ССР стала площадкой для советского ВПК. Руководство республики понятия не имело, что происходит в «закрытых городах» на ее территории, включая гигантский космический полигон Байконур, биологические и химические лаборатории и т. д. Все они финансировались и контролировались Москвой. «Казахи, практически со всех сторон окруженные великой державой, хотели обратиться за помощью к США, единственной стране в мире, способной обеспечить их мир и стабильность», — подытожил Бейкер позднее[1237].

Американскому госсекретарю пришла и другая мысль: то, что в Москве представлялось отличной идеей, на периферии выглядело совсем иначе. Невзирая на негативные последствия, лидеры стран Балтии хотели выйти из Советского Союза во всех смыслах — политически, экономически и культурно. Назарбаев, который в Москве казался таким сговорчивым и рассудительным, на родине кардинально сменил тон. С учетом такой переменчивости, мог ли Горбачев на самом деле удержаться у власти? — размышлял Бейкер[1238].

«ОПЯТЬ ТА ЖЕ ГОВОРИЛЬНЯ!»

5 сентября лидеры «Демократической России» впервые собрались в Москве после драматических событий августа. «Сегодня в 11 часов тридцать минут утра СССР прекратил свое существование», — приветствовал коллег Аркадий Мурашов, один из членов координационного совета движения. Он имел в виду роспуск Съезда народных депутатов и конец советской конституции. В глазах большинства присутствующих, в основном московских интеллектуалов, это был эпохальный сдвиг от крушения тоталитарной империи к началу новой демократической эры. Им верилось, что Ельцин проведет выборы, и события пойдут по польскому сценарию — будет сформировано новое правительство России, свободное от коммунистов-аппаратчиков[1239]. Впрочем, оставалось неясным, что делать дальше. Лидер движения Юрий Афанасьев и другие российские демократы чувствовали себя словно кавалерийская бригада во время атаки, обнаружившая, что противник ушел с позиций. Партия, которой они противостояли, исчезла, а другой общей цели в зоне видимости не было. Российское демократическое движение не совсем понимало, как быть с экономикой, построением государства и стабилизацией финансов. Ни одна из задач не решалась мобилизацией толпы, выступлениями и печатанием агитлистовок[1240].

14 сентября в Москве открылся пленум Совета представителей движения «Демократическая Россия», на который съехались 153 делегата из пятидесяти пяти регионов. В президиуме заседали известные диссиденты советской эпохи Владимир Буковский и Юрий Орлов. Ельцин, впрочем, остался в отпуске и не появился. Президент России, видимо, уже считал, что он должен дистанцироваться от движения интеллигенции, которое его поддержало. Юрий Афанасьев председательствовал на пленуме и напомнил аудитории об особом историческом значении того дня. Семьдесят четыре года назад Временное правительство во главе с Александром Керенским провозгласило Россию республикой. Увы, первая Российская республика просуществовала недолго — по прошествии всего двух месяцев Ленин и Троцкий ее уничтожили. Но если делегаты и задумались над этим фактом, то лишь на мгновение. Афанасьев предложил им стоя приветствовать триколор второй Российской республики, рожденной в июне 1990-го и теперь окончательно свободной от тоталитарных оков[1241].

С основным политическим докладом выступил Илья Заславский, еще одна ключевая фигура движения. Он заявил, что определять будущее России будут три политические силы. Первая — представители старой номенклатуры, выступающие за государственный капитализм. Вторая — постсоветский средний класс, среди них профессионалы, интеллигенция, квалифицированные работники и новые предприниматели. Третьей силой Заславский назвал «люмпенов» советского общества, людей, «которые не умеют и не хотят работать, но которым хочется все поделить». К этой группе апеллировал популист Владимир Жириновский. Затем Заславский перечислил возможные сценарии. В худшем случае большинство, движимое нищетой и злобой, могло присоединиться к толпе Жириновского. Другой сценарий предусматривал объединение демократических лидеров с «капитализированной номенклатурой». Сам Заславский склонялся к третьему варианту, при котором «Демократическая Россия» продолжила бы условно поддерживать Ельцина и укрепила бы позиции в российском парламенте[1242]. Обсуждение доклада выявило пессимистичный настрой на будущее у многих делегатов. «Наш народ дикий, необразованный», — предупредил представитель Санкт-Петербурга. У бывшей партийной верхушки имелись деньги на подкуп электората, и многие были готовы голосовать за тех, кто принесет «кусок колбасы на блюдечке». Делегат из Екатеринбурга пожаловался, что активисты местных городских советов, на которых еще год назад опиралась «ДемРоссия», теперь лишились работы и средств. Демократия потерпит неудачу, если демократы останутся болтунами без экономической силы и влияния на рынок, предостерег выступающий[1243].

Евгений Савостьянов, один из тех депутатов Моссовета, кто 21 августа 91-го закрыл здание ЦК КПСС, призвал движение объединиться для реализации практической программы экономических реформ[1244]. Поскольку «500 дней» была уже непригодна, соратник Савостьянова Мурашев представил собственную программу действий. В ней он выступал за немедленное освобождение цен, отмену правил, препятствующих свободной конвертации валюты и продаже недвижимости, перевод государственных пенсий в инвестиционные фонды. Этот перечень мер был напрямую позаимствован из американской экономической практики. Мурашов предложил приватизировать университеты и здравоохранение, а также ликвидировать общественные услуги советского периода, заменив их частными. «Либеральные идеи, в сочетании с самобытностью русской истории и культуры, с огромной территорией страны и богатыми ресурсами явят миру русское чудо», — оптимистично заключил Мурашов. Он не уточнил, какие черты «самобытности» русской истории и культуры имеются в виду, и не объяснил, кто и как будет воплощать такую программу[1245]. Вопросов никто не задавал. В то время по Москве ходило немало радикальных экономических программ, придуманных дилетантами, исходившими из лучших побуждений.

На пленуме мало кто говорил о построении государства. Советская интеллигенция, из которой вышло большинство активистов «ДемРоссии», считала себя по статусу авангардом общества, но при этом презирала бюрократию и сторонилась управленческой работы. Мурашов в этом смысле составлял исключение — он согласился на предложение друзей из мэрии возглавить московскую милицию и призвал коллег следовать своему примеру. «Нужно идти во властные структуры, ибо если не мы, кто же будет делать реформы?» — убеждал Мурашов. Большинство к такому было не готово. Культуролог Леонид Баткин горячо высказался против любого сотрудничества демократов с государственными структурами: «Мы должны быть самими собой». Вместо того чтобы внедряться в госструктуры, «Демократической России» следует сосредоточиться на работе с низами и парламентской деятельности, отметил он. Нужно напомнить Ельцину и российским властям, скольким они обязаны движению, и перестать «быть пожарной командой для очередных избирательных кампаний», и не быть «охвостьем» нынешнего руководства России, — заключил Баткин[1246].

Большинство делегатов надеялись, что вместо советской «империи зла» возникнет содружество независимых демократий, отдаленно напоминающее Британское содружество. Некоторые настаивали, что все постсоветские республики должны стать правопреемницами СССР. Баткин, которому не было равных в радикализме, призывал коллег «довести до конца… разрушение» КГБ и прежней армии[1247]. Но что делать с советским ядерным арсеналом? У Баткина, специалиста по итальянскому Возрождению, имелся ответ и на этот вопрос: члены будущего Содружества будут совместно контролировать и командовать стратегическими вооруженными силами. Окажись на встрече Джеймс Бейкер, он подумал бы, что попал в палату буйнопомешанных. Еще один наблюдатель, российский ученый Дмитрий Фурман, вспоминал: «Я до сих пор не могу до конца понять, как люди, в общем, отнюдь не храбрые… ничего не боялись, когда речь шла о судьбе страны. Не боялись, например, что после развала СССР наше пространство превратится в территорию, где все воюют друг с другом, — подобную территории бывшей Югославии, но с ядерным оружием. Американцы явно очень боялись, но наши — нет»[1248].

Но не все ликовали по поводу распада СССР. Один из делегатов, конституционный демократ Михаил Афанасьев, выступил в поддержку горбачевского Союзного договора и счел августовские события трагедией. «Как бы мы ни дробили бывшую империю, — утверждал он, — любое государство, которое будет возникать на ее территории, будет многонациональным».

В Грузии и Молдове уже бушевали жестокие межэтнические конфликты. То же самое могло произойти и в других местах. Почему «Демократическая Россия» поддерживала прибалтийских, украинских и грузинских сепаратистов, но не поддерживает русских, живущих в других республиках? А как быть с русскоязычным населением Крыма, если там решат выйти из состава Украины и присоединиться к России? А как быть с границами между республиками, которые были определены сталинским Политбюро?[1249] Афанасьеву возразил представитель из Восточной Украины: «Я не могу понять… Вас что, Югославия не научила, вы хотите повторить эксперимент здесь, у себя под боком, на своей собственной границе?.. Помните, вопросы о границах звучат всегда громче щелканья затвора карабина». Он заключил под аплодисменты: «Мы выйдем из Союза, мы освободим вас от наших проблем, и вы решайте свои самостоятельно»[1250]. Эти стычки предвещали конец благородной идеи «общего демократического пространства».

16 сентября в кремлевском кабинете Горбачева собрался Госсовет для обсуждения общей экономической программы и Союзного договора. Это была самая важная встреча в непродолжительной истории горбачевского временного правительства. Ельцин на этом совещании присутствовал и, похоже, не хотел расходиться с Горбачевым. Это задало тон всему мероприятию[1251]. Явлинский сделал главный доклад. Он предложил наделить себя и команду экономистов-профессионалов чрезвычайными полномочиями на следующие пять лет, пока будет осуществляться переход к рыночной экономике. Если его программу не примут, предостерег Явлинский, то через несколько месяцев толпы бедствующих и голодных людей сметут все существующие парламенты и советы. В технократической утопии Явлинского экономика определяла политический выбор, тогда как в истории бывает наоборот. На миг показалось, что своей аргументацией Явлинский может убедить присутствующих. Ельцин слушал с невозмутимым видом. Первыми возразили председатель украинской Рады Леонид Кравчук и премьер-министр Украины Витольд Фокин: «А что тогда означает независимость?»[1252] По словам Фокина, на Украине избыток продовольствия, который можно отправить на экспорт и таким образом получить твердую валюту. Республика могла жить и без диктатуры Москвы, распределяя свои богатства по собственному усмотрению. Президент Азербайджана Аяз Муталибов и премьер Белоруссии Вячеслав Кебич заявили, что, если они поедут домой и доложат своим республиканским парламентам о плане Явлинского, их обвинят в предательстве[1253].

Явлинский смотрел на них, как учитель на учеников, которые никак не могут усвоить урок. Он объяснил, что проект Рады по созданию украинской валюты будет самоубийством. Можно открыть в республиках сколько угодно государственных банков — в Киеве и в других городах СССР, на манер американской Федеральной резервной системы. Но при этом сможет существовать только одна валюта и один центр выпуска денежной массы. Если Украина и другие республики начнут выпускать «национальные» валюты, их банкноты станут не имеющими ценности бумажками, предупредил Явлинский. Его план, отвечал он Кравчуку и Фокину, не предусматривал распределения существующих государственных активов, а предполагал создание жизнеспособного общего рынка, который повысит всеобщий уровень жизни[1254].

Горбачев продолжал настаивать на заключении Союзного договора. Он корил Кравчука: «Вы принимаете меры до подписания Соглашения… Войска подчинили, а тут и пограничные войска, на каком основании?» Кравчук ответил, что это реакция республики на августовский путч, меры самозащиты. На его сторону встал и глава Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич. Все ждали реакции Ельцина. После паузы российский лидер вновь высказался в поддержку Союзного договора и экономического соглашения. По словам Ельцина, «определенные группы, слои начали уже давить», что Россия должна «отделяться и решать независимо свои проблемы». Он не закончил фразу[1255]. Остальную часть встречи российский президент молчал. У себя в блокноте он набросал лишь несколько заметок. Одна из них гласила: «Центральное управление или порознь?»[1256] Ельцин продолжал колебаться. Он помнил, что ранее говорил ему Явлинский: эффективные экономические реформы не могут работать в любой отдельной республике, они должны проводиться по всему Советскому Союзу. Однако российского лидера, человека радикальных решений, бесила неопределенность. В горбачевское временное правительство он не верил. И не знал, как ответить на вопрос, заданный себе в блокноте.

Президент Назарбаев присоединился к встрече с некоторым опозданием после завершения переговоров с Джеймсом Бейкером в Алма-Ате. Здесь, в Москве, казахский лидер снова сменил маску и предстал в образе мудрого человека, выступающего за Союз. По словам Назарбаева, Бейкер сказал, что страны «Большой семерки» предложат постсоветским республикам финансовую помощь, только если те станут действовать сообща. Если же республики обратятся к Западу по отдельности, к ним отнесутся, «как к колониям». «Сейчас… диаспоры помогают, но это не обеспечит ни одну республику», — добавил Назарбаев, а затем обратился к Кравчуку: «Мне, откровенно говоря, Леонид Макарович, друг мой, за Украину прямо страшно». Он завершил выступление на обнадеживающей ноте: «Экономика объединит, я убежден»[1257].

Горбачев ухватился за возможность сообща надавить на Кравчука. «Славяне не могут уйти… Леониду не надо стесняться произносить слово “Союз”», — сказал он. Президент СССР предполагал, что глава украинской Рады за конфедерацию, но просто боится, что конкуренты-националисты обойдут его в президентской гонке. Кравчук отреагировал вяло, с оттенком извинения. Он пожаловался, что шахты Донбасса на востоке Украины закрываются из-за нехватки леса для рудничных стоек, которые перестали поступать из Российской Федерации. «Будет лес. Будет Договор — будет лес», — заверил его Горбачев. Кравчук ответил с неожиданной прямотой: «Если бы, Михаил Сергеевич, я мог сказать, что подписали и завтра все наладилось… Ничего же этого не будет». Шушкевич, главный представитель Белоруссии, позже восхищался: «Я понял, что Кравчук очень непрост, потому что, чего только от него ни хотел Горбачев, никак у него не получалось»[1258].

Временное правительство республиканских олигархов было продуктом политической целесообразности и крайней неопределенности. Никто не думал, что это надолго. Когда Горбачев и Ельцин попросили Силаева уйти с поста премьер-министра РСФСР, чтобы сосредоточиться на новых обязанностях в экономическом комитете временного правительства, опытный бюрократ засомневался. Силаев понимал, что новая должность подобна замку из песка. Горбачев, напротив, вел себя так, будто вновь обрел право руководить Советским Союзом[1259]. Шушкевич вспоминал, что президент СССР «фактически, как и Политбюро, не хотел слушать никого другого… думал, что он такой умный, такой хороший, что все его будут поддерживать». Республиканские правители считали Горбачева болтуном, чье время у власти давно истекло. В перерывах между долгими заседаниями некоторые из них махали руками по поводу Горбачева: «Опять та же говорильня!»[1260]

Пораздумав над тем, что рассказал им Джеймс Бейкер, Буш и Скоукрофт сообщили союзникам, что считают нецелесообразным предлагать Советскому Союзу что-то сверх гуманитарной помощи. Замминистра финансов по международным делам Дэвид Малфорд прилетел на встречу шерп в Дрезден, где зарубил немецкую инициативу по рефинансированию советского долга. Затем он присоединился к Николасу Брэйди и председателю ФРС Алану Гринспену, которые прибыли в Москву, чтобы сообщить Горбачеву плохую новость: Запад не даст денег сверх уже обещанных. «Такого же мнения придерживаются немцы и другие наши партнеры», — добавил Брэйди. Горбачев принял новость стоически. «Мы реалисты и прекрасно понимаем, что если США не займут позицию, то ничего не произойдет», — заявил он. Президент СССР высказался по поводу неравенства в советско-западном партнерстве. По его словам, «русские, славяне» ждали, что к ним отнесутся как к друзьям. Американцы же вели счет своим деньгам. Брэйди настаивал на требованиях Запада: чтобы получить гуманитарную помощь, Москва должна раскрыть всю информацию о своих финансах, включая данные о золотом запасе. Для Горбачева это, однако, могло стать причиной значительного конфуза — в 1990–1991 годах он втайне санкционировал массовую продажу золота для покрытия торгового и бюджетного дефицита. Брэйди, однако, твердо стоял на своем[1261]. В докладе Бушу министр финансов США сделал вывод: советская экономика сокращается быстрее, «чем мы думали». Никакие меры по остановке этого обвала не подействуют без урегулирования отношений между центром и республиками. Последнее же было под большим вопросом[1262].

«СТРАТЕГИЯ РОССИИ»

Геннадий Бурбулис, еще до путча назначенный Ельциным государственным секретарем РФ, в сентябре рассказывал знакомому журналисту, что для очистки мыслей читает поэта Мандельштама и психоаналитика Фрейда, западных и русских философов. На вопрос, чем так занята его голова, Бурбулис ответил: «переходом от тоталитарной советской империи к полноценным демократическим структурам власти и госправления». После провала путча Бурбулис «курировал» для Ельцина вопросы, связанные с внешней политикой, милицией, КГБ и СМИ. Как он вспоминал позднее, в сентябре 1991-го Россия «унаследовала разрушенную государственную машину». Активисты «ДемРоссии» призывали Ельцина устроить люстрацию и фактически запретить сотрудникам партии и КГБ занимать госдолжности. Однако Бурбулис понимал, что это невозможно — «демократических кадров» просто не было. В окружение Ельцина многие пришли из партийной номенклатуры и КГБ[1263]. Бурбулис сдерживал рвение своих друзей, которые хотели избавиться от всего состава высших советских чиновников. Он выступал против массовой зачистки среди советской дипломатии и КГБ[1264].

Бурбулис также нуждался в человеке, который мог бы предложить жизнеспособный комплекс мер по выходу из экономического кризиса. Он скептически относился к комитету Силаева и не принимал всерьез «Гришу» Явлинского, который напоминал ему Горбачева. Как и тот, он много говорил да мало брал на себя ответственности. Ельцин единственный обладал и властью, и волей к действию. Бурбулис, однако, опасался, что капитал Ельцина будет растрачен вместо строительства демократической России на бесполезные затеи Горбачева. Для главного советника Ельцина создание российского государства, нахождение советских экономических активов в его юрисдикции и запуск радикальных рыночных реформ были тремя взаимоувязанными задачами[1265].

После непродолжительного романа с моделью «шведского социализма», Бурбулис быстро отказался от этого варианта в пользу крайней версии рыночного либерализма. «Можно накормить голодного человека рыбой, а можно научить его ловить рыбу», — сказал он одному журналисту. Эту притчу любили повторять друзья Бурбулиса из числа американских правых как довод против государственного социализма. Шведская модель, слишком затратная, только увековечила бы привычку россиян к иждивенчеству. Русские должны были на своем тяжелом опыте научиться рассчитывать только на себя, на собственную инициативу. Бурбулис понимал: бессмысленно ждать от радикалов «ДемРоссии» практически осуществимой экономической стратегии[1266]. Ни одна из существовавших экономических программ не подходила под его критерии. Экономический советник Ельцина Игорь Нит, профессор математики, написал программу, основанную на идеях советской математической эконометрики 50–60-х годов. Кроме того, Нит руководствовался опытом большевиков 20-х годов — те успешно ввели обеспеченный золотом червонец и балансировали между двумя экономиками, государственной и рыночной. Однако в сентябре 1991-го в стране не было диктатуры, крестьянство и нэпманы тоже отсутствовали. К тому же золотые запасы государства были близки к нулю[1267].

Вторую программу подготовили стэнфордские экономисты, которыми руководил Михаил Бернштам. С марта 1991 года они работали в Москве под эгидой Высшего экономического совета (ВЭС) РСФСР. Американская команда разработала интереснейшую альтернативу Вашингтонскому консенсусу. Бернштам назвал этот подход «реформой без шока». Вместо крупных западных кредитов он и его коллеги предлагали использовать в качестве инвестиционного пула личные сбережения людей на банковских счетах, чтобы с их помощью рефинансировать государственные предприятия на рыночных условиях. По мнению специалистов, это позволяло одним выстрелом убить нескольких зайцев — советские предприятия преодолели бы зависимость от госбюджета, миллионы людей стали бы инвесторами, а потребность в западном финансировании сократилась. Бернштам верил, что стратегию возможно реализовать в рамках «сильного децентрализованного Союза»[1268]. Однако в сентябре стэнфордские экономисты лишились своей главной политической опоры — председатель ВЭС Михаил Бочаров ушел в отставку. А Бурбулис проигнорировал Бернштама с его командой.

Еще одну программу предложил 45-летний министр экономики Российской Федерации Евгений Сабуров. Выпускник математического факультета, он принадлежал к полудиссидентской среде московской интеллигенции. Своей государственной карьерой Сабуров был обязан краткому моменту либерально-демократической эйфории. Впрочем, настоящую страсть он питал не к экономике, а к поэзии[1269]. Программу Сабурова написала группа его друзей на одной из правительственных дач. В начале сентября «Коммерсантъ» опубликовал проект программы — попурри из элементов рыночной экономики и благих намерений. Как и в случае с Явлинским, Бурбулис невзлюбил Сабурова из-за его нацеленности на сохранение Союза[1270].

Бурбулис понимал, что время уходит и Ельцин может поддержать программу Сабурова. Российский президент колебался между новой верой в капитализм американского образца и своим опытом на уральских предприятиях. Он любил продемонстрировать Бурбулису свои знания о том, чем жила советская экономика — мог по памяти цитировать цифры сбыта, предложения и спроса. Приятели Ельцина из свердловской партийной номенклатуры считали, что Россия к капитализму не готова. Один из них заявил британскому послу Брейтвейту: «Настоящих предпринимателей сейчас нет, одни мошенники». Почти о том же Ельцин говорил Бурбулису: если русские люди тянутся к стабильности, он обязан с этим считаться. После Госсовета с Горбачевым 16 сентября Ельцин отменил встречи и в очередной раз исчез. Западные дипломаты даже не знали, где находится российский президент. Бурбулис чувствовал, что Ельцин бежит от ситуации неопределенности и запутанности, с которыми не знает, как справиться. «Культура Бориса Николаевича мучительного выбора не предусматривала», — вспоминал Бурбулис. Изменить это могло только одно — новая смелая и простая стратегия, которой Ельцин бы доверился, принял и следовал[1271].

С Егором Гайдаром Бурбулис познакомился случайно, вечером 20 августа, в решающий для российского правительства момент. Его представил Алексей Головков, советник Ельцина — один из тех экономистов, кто недавно ездил в Чили и встречался там с генералом Пиночетом и неолиберальными экономистами[1272]. Бурбулис быстро понял, что именно Гайдар мог предложить ему все, что нужно. В то время как остальные, включая Явлинского, Нита, Бернштама и Сабурова, стремились смягчить или избежать надвигающееся системное потрясение, Гайдар считал его неминуемым. Когда в сентябре Москву посетил автор польской программы «шоковой терапии» Лешек Бальцерович, Гайдар со своей группой приветствовал его как наставника. Бальцерович посоветовал: только самые радикальные преобразования способны заставить общество измениться. Плюс подобно успешной хирургической операции реформы должны проводиться как можно быстрее. Гайдар твердо верил: рыночные силы нужно высвобождать полностью, после травматичного периода адаптации все встанет на свои места[1273]. Из предыдущего опыта в советском правительстве Гайдар извлек главный урок: если у реформ не будет «ног», они не заработают. Если программа преобразований будет противоречить интересам влиятельнейших групп, она останется словами на бумаге. Если же она посулит немедленную выгоду, ее охотно реализуют. Гайдар перевел постулаты Вашингтонского консенсуса и шоковой терапии на ясный язык бюрократических указов, которые не оставляли лазеек и стимулировали существующие экономические субъекты и государственных чиновников проводить реформы в жизнь и извлекать из них прибыль[1274].

Бурбулис попросил Гайдара написать для Ельцина пояснительную записку с изложением того, что необходимо сделать. Гайдар и его команда начали работать на государственной «даче № 15» в Архангельском-2[1275]. Неподалеку, на «даче № 6», трудилась группа Сабурова. Конкурирующие команды поддерживали дружеские отношения и даже приглашали друг друга поужинать и выпить. Гайдар, однако, понимал, что ему нужно обогнать конкурента[1276]. Бурбулис, Козырев и юридический советник Ельцина Сергей Шахрай часто навещали «дачу № 15» и обсуждали ход работы. Бурбулис и Гайдар хорошо сработались. По воспоминаниям Гайдара, Бурбулис знал, «как просчитать варианты, привлечь перспективных людей и экспертов». Бурбулис же хвалил Гайдара за то, что тот подкреплял свою политику «правовой конструкцией, проектами нормативных актов»[1277].

Отпрыск высшей советской культурной элиты, Гайдар не разделял жажды Бурбулиса и его друзей сокрушить Советский Союз. До конца августа он предполагал, что Горбачев может просто назначить Ельцина своим преемником. В том сценарии «Ельцин легитимно подчиняет себе союзные структуры и, обладая безусловным в ту пору авторитетом общенародного лидера, обеспечивает слияние двух центров власти»[1278]. Вместо этого Ельцин узурпировал полномочия Горбачева, но отказался занять его пост, Украина объявила о независимости, а Горбачев создал обреченное на провал временное правительство. Уникальная возможность была упущена. Гайдар не сомневался: у горбачевского Госсовета нет будущего, и лучше уничтожить такой гибрид, чем работать на него. Западные экономисты, с которыми консультировался Гайдар, с этим соглашались. Специалист из Стэнфорда Рюдигер Дорнбуш, который исследовал крах Австро-Венгрии в 1918 году, советовал в первую очередь восстановить стабильную валюту[1279].

В мемуарах Гайдар писал, что ему пришлось действовать, как пилоту пикирующего самолета. Советская система распределения ресурсов и товаров рухнула. Действовал протекционизм по принципу «разори соседа». Рубль перестал работать, и люди начали запасаться продуктами и товарами. В этих условия пилоту нужно было включать новый двигатель — рыночную экономику, чтобы самолет не разбился. Времени на рассуждения и детали не оставалось. Хотя метафора убедительна, советская экономика была не самолетом. Она была частью государства, которое, по убеждению Гайдара и Бурбулиса, уже самоуничтожилось. Для рождения и жизни России требовалось сбросить оболочку Советского Союза[1280].

23 сентября команда Гайдара представила первый проект документа под названием «Стратегия России в переходный период». Текст начинался с обзора мировой истории рыночных реформ в двадцатом веке, включая ленинский НЭП и реформы Маргарет Тэтчер. Залогом успеха составители считали коллектив профессиональных экономистов в сочетании с решительным политическим лидером. Авторитет Ельцина, говорилось в документе, «пока достаточен для проведения стабилизационной политики». Если авторитет будет растрачен, это приведет к усилению консервативной оппозиции: «Для харизматического лидера лучше быть непопулярным в начале трудного пути реформ, чем популистские заигрывания без реального продвижения к намеченным целям…»[1281] Посыл был ясен: Ельцин мог потратить свой политический капитал на грандиозное дело — создание новой России, либо стать еще одним провальным лидером, как Горбачев. Бурбулис не обсуждал документ ни с кем за пределами своего консультативного совета. «Стратегия России» писалась в расчете на одного читателя — Бориса Ельцина.

На следующий день Бурбулис вылетел в Сочи с документом в портфеле, Ельцин отдыхал неподалеку в правительственной резиденции «Бочаров ручей». Но российский лидер решительно отверг предложенную схему. Бурбулис вспоминал, что президент России хотел «еще подождать, когда кто-то принесет более удобный план и не потребуется идти на столь кардинальные меры»[1282]. Ельцина обхаживал Горбачев. В присутствии Руцкого, Силаева, Сабурова, Попова, Собчака и Явлинского советский лидер позвонил ему из Кремля и стал убеждать, что лучший способ для России защитить свои экономические интересы по отношению к другим республикам — заключить с ними экономическое соглашение. Горбачев призвал Ельцина «взять на себя все и объединить вокруг России». Перед приездом Бурбулиса в Сочи конкурент Гайдара, Евгений Сабуров, также разговаривал с российским президентом. Тот согласился, что программа Сабурова — хорошая основа для переговоров об экономическом соглашении между постсоветскими республиками[1283].

Бурбулису нужно было разрушить аргументацию Горбачева, Явлинского и Сабурова. Он вслух читал Ельцину документ Гайдара и отвечал на возникающие вопросы. В тексте говорилось: установив контроль над собственностью на своей территории, республики теперь стремились использовать новый союз, чтобы «перераспределять в свою пользу собственность и ресурсы России». В первую очередь — нефть и газ. Только полный суверенитет мог дать России реальный контроль над своими ресурсами. Российскому правительству надлежало установить собственную денежную, налоговую и бюджетную политику, право печатать деньги и создавать таможенные посты. Бурбулис и Гайдар предложили «скрытое инициирование работы по созданию экономического сообщества… в котором Россия в силу своего геополитического положения, производственного и сырьевого потенциала займет место неформального лидера» при помощи системы двусторонних военно-политических союзов, торговой зоны с единой валютой — рублем, общих энергетических и транспортных комплексов, а также научно-технического сотрудничества. В отношении армии меморандум рекомендовал «провести конфиденциальные переговоры с руководством Вооруженных Сил о том, что единственный способ сохранить армию − постепенно сделать ее российской»[1284]. По сути, авторы предлагали то, чего добивался Горбачев, но без Горбачева и его «союзного центра», в рамках Российской Федерации.

На убеждение Ельцина ушло три дня. «Мы были втроем», — вспоминал Бурбулис. Третьим был телохранитель Коржаков, который «приносил еду на берег и время от времени какие-то предлагал развлечения… Теннис, баню…»[1285] Русская баня — самое место для мужских задушевных разговоров и трудных решений. Ельцину, разумеется, всегда хотелось избавиться от советского президента и временного правительства. Неделей ранее Госсовет под председательством Горбачева командировал Ельцина и Назарбаева в Нагорный Карабах с миротворческой миссией. Поездка завершилась неудачей — вооруженные столкновения между армянами и азербайджанцами продолжились. Ельцин досадовал — он потратил свой политический капитал на тщетную затею. Это подтверждало главный тезис Гайдара: авторитет российского президента падал всякий раз, как он выражал поддержку временному правительству Горбачева.

Хотя в экономической части меморандум представлял для Ельцина темный лес, он давал надежду на выход из ситуации — Российская Федерация приступит к экономическим реформам и поведет за собой другие республики. Наконец российский президент согласился: «Если ничего другого нет, значит, будем делать так. Точка». Когда обсуждали, кто будет отвечать за экономику, Бурбулис сказал, что Гайдар и его люди должны претворить в жизнь то, во что верят. Будущее реформаторское правительство будет опираться на «три силы»: профессионализм, политическую волю и народную поддержку. Первое обеспечит Гайдар, второе и третье — Ельцин. Российский лидер заявил, что встретится с Гайдаром в Москве и тогда примет окончательное решение. По возвращении в столицу 28 сентября Бурбулис сообщил близким друзьям и соратникам, что обратный отсчет для временного правительства Горбачева уже начался[1286].

УКРАИНА И ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ

После заседания Госсовета в Москве 16 сентября Леонид Кравчук снова собрал чемоданы — на этот раз, чтобы пересечь Атлантику. Он отправился в Северную Америку для участия в Генассамблее ООН в качестве главы Верховного Совета Украины. В 1945 году УССР наряду с Советским Союзом стала одним из основателей Организации Объединенных Наций. На переговорах с Рузвельтом и Черчиллем Сталин потребовал для СССР шестнадцать мест в ООН, по одному для каждой из советских республик, чтобы уравновесить голоса Британского Содружества. В конечном итоге пришлось согласиться только на два — для Украины и Белоруссии. В Киеве и Минске даже создали министерства иностранных дел. РСФСР отдельного членства не получила. В 1991-м сотрудники представительства Украины при ООН в Нью-Йорке помогли подготовить и скоординировать поездку Кравчука. Ему первому из украинских лидеров предстояло выступить на мировом форуме.

Кравчук прибыл в Северную Америку, осознавая свою новую высокую цель. Начиная с августа, опросы показывали, что три четверти населения республики — за полную независимость, а значит, Кравчук мог стать первым президентом суверенной Украины. Как отмечал историк Сергей Плохий, «Кравчук решил, что лучшая стратегия для него — агитировать не за себя, а за независимость Украины»[1287]. Поездка в Канаду и США идеально подходила для такой кампании. За десять дней североамериканского путешествия Кравчук встретился с канадским премьером Брайаном Малруни и слетал в Вашингтон, где пообщался с президентом Бушем и членами конгресса. Кравчук целенаправленно работал и на другие ключевые аудитории. Важнейшей была украинская диаспора. Как партийный чиновник, ответственный за идеологию, Кравчук многие годы считал диаспору врагом. Теперь же его необычайно радушно встречали и предлагали помощь влиятельные люди украинского происхождения. Некоторые из них работали в правительстве США, конгрессе, СМИ и общественных организациях. В каждом американском городе, куда приезжал Кравчук, он обращался к местным соотечественникам с призывом к примирению и просил поддержать строительство независимой демократической Украины. Кравчук говорил на мове и всегда завершал выступление фразой «Слава Украине!» — лозунгом западноукраинских националистов, которые сражались против Сталина в 1941–1944 годах. Принимавшие Кравчука украинцы, эмигрировавшие в Северную Америку, и их потомки реагировали с воодушевлением. В Нью-Йорке украинская община устроила торжественный ужин в фешенебельном отеле «Уолдорф-Астория». Речь Кравчука прошла под одобрительные возгласы и аплодисменты.

Украинские газеты писали о поездке как о триумфе, обращаясь к миллионам будущих избирателей Кравчука на русском и украинском языках[1288]. Еще одной целевой аудиторией его кампании была еврейская община США. Всякий раз при беспорядках на Украине евреи страдали от погромов как со стороны местных жителей, так и различных военных сил. В 1941-м Кравчук, тогда еще деревенский мальчишка из Волынской области, стал свидетелем массовой казни евреев немецкими оккупантами и их украинскими пособниками. Теперь он первым из украинских лидеров поднял эту трагическую тему. 30 сентября, в день выступления Кравчука на Генассамблее ООН, Верховный Совет Украины объявил неделю траура по жертвам Бабьего Яра. Их память почтили Кравчук с Бушем во время визита американского лидера в Киев 1 августа. Большинство погибших были евреями. В обращении к ООН Кравчук прямо не говорил о холокосте и антисемитизме, но заявил, что «геноцид никогда и нигде не должен повториться». Также он упомянул жертв сталинского «голодомора» — массового голода 1932–1933 годов, который украинские диаспоры считают геноцидом своей нации. Искусный пропагандист, Кравчук проявлял чудеса словесной эквилибристики в попытках апеллировать к двум потенциально враждебным группам слушателей. Аккуратно пройдя по минному полю прошлого, Кравчук заговорил о светлом будущем. Он описывал Украину как молодую нацию с древними корнями, горящую желанием присоединиться ко всеобщей борьбе за национальную независимость наряду с народами Африки, Азии и Латинской Америки[1289].

Кульминацией поездки Кравчука стала его встреча с президентом Бушем в Овальном кабинете 25 сентября. «Советский Союз практически распался. У него нет национального правительства», — заявил украинский политик. Декабрьский референдум подтвердит принятый Радой Акт провозглашения независимости Украины. Кравчук попросил президента США о дипломатическом признании, от чего тот упорно старался уклониться. Буш повторил Кравчуку официальную американскую позицию: никакого признания односторонних актов независимости, в том числе и Украины. В то же время после злосчастной статьи Сэфайра и на фоне растущего давления со стороны украинской диаспоры Бушу приходилось действовать осторожно. «Американские украинцы были вездесущими и очень активными», — вспоминал Скоукрофт. Поэтому Буш пытался подсластить пилюлю, добавив: «Украина на особом месте в мыслях американцев»[1290].

Скоукрофт считал, что российско-украинская конфедерация не противоречит американским интересам. «Украина — единственная республика, которая может надеяться уравновесить Россию в новой союзной структуре», — докладывал он президенту. Без Украины, продолжал Скоукрофт, «мало что может помешать новому правительству» в Москве «стать едва ли не новой российской империей»[1291]. Однако Кравчук явно не хотел такой конфедерации, и его апломб изумил Буша. «Как вы считаете, должен быть экономический союз с центром или нет? Мы полагаем, это необходимый шаг для стимулирования инвестиций», — сказал американский президент. Кравчук ответил: «Центр ни на что не способен. Мы теряем время. Советский Союз — огромная страна. Невозможно проводить экономические реформы быстрыми темпами по всей стране». Вот почему западные кредиты и помощь нужно направлять непосредственно Украине, убеждал он. Украинский политик превозносил экономические активы республики. На заседании Совета по международным отношениям в Нью-Йорке, которое состоялось через несколько дней, он акцентировал, что Украина обладает 30 процентами всего советского военно-промышленного потенциала и «выгодным геополитическим положением в Европе». Украина отдает России больше, чем получает взамен, став независимой, она превратится в процветающую научно-промышленную державу, заявил Кравчук. Правда, он «забыл» упомянуть, что украинские предприятия пользовались дешевым газом и нефтью из Сибири, а также огромными инвестициями из центрального бюджета[1292]. Встреча, которая продлилась гораздо дольше намеченного, оставила Буша в скептическом настроении. Украинский лидер «похоже, не понимал последствий и сложности того, что предлагал», вспоминал президент. Экономическая картина, которую рисовал украинский лидер, была нереалистичной[1293].

Неопределенным представлялось и будущее ядерного оружия на территории Украины. Эта тема обсуждалась 5 сентября на встрече Буша и его кабинета в Белом доме. «Мы хотим увидеть распад прежнего Советского Союза», — заявил глава Объединенного комитета начальников штабов Колин Пауэлл. Однако вставал вопрос, кто обеспечит безопасность ядерного оружия на Украине, в Белоруссии и Казахстане, если советские военные «вернутся в Россию»? Брент Скоукрофт поддержал идею Ричарда Чейни о разделе советского ядерного арсенала. «Меня не волновало, что ядерное оружие может оказаться у Украины или Казахстана. Они ведь ни при каких обстоятельствах не собирались нацеливать его на нас», — вспоминал советник президента США. Вместе с тем он признавал, что тактическое ядерное оружие, его безопасность и контроль над ним могут стать проблемой. Буш спросил Скоукрофта, могут ли Соединенные Штаты выступить с большой инициативой по снижению ядерной неопределенности[1294].

В ответ на пожелание президента Чейни и Пауэлл подготовили предложение по одностороннему сокращению ядерного вооружения США — тактического, средней дальности и стратегического. Схема Пентагона предусматривала снятие с межконтинентальных ракет боеголовок с разделяющейся головной частью индивидуального наведения (РГЧ ИН) и вывод ядерного оружия малой дальности (тактического) из Европы. Впервые за многие годы должны были прекратиться непрерывные полеты у советских границ бомбардировщиков «B-52» с ядерным оружием на борту. Предлагаемые сокращения также включали крылатые ракеты «Томагавк» на вооружении у ВМС — шаг, от которого американские переговорщики по контролю над вооружениями до этого упорно отказывались[1295].

Буш назвал это «самым масштабным и всеобъемлющим изменением ядерной стратегии Соединенных Штатов с начала 1950-х годов». Такое «наступление на фронте разоружения» преследовало несколько задач. Прежде всего, президент США и его советник рассчитывали, что Горбачев ответит еще более радикальными сокращениями ядерного оружия с советской стороны, включая вооружения на Украине. В разговоре с генеральным секретарем НАТО Манфредом Вернером Скоукрофт пояснил, что «если Советы отклонят предложения, нам, возможно, придется их пересмотреть»[1296]. Но была уверенность, что Горбачев не упустит случая принять предложения и подтвердить свой статус миротворца. К тому же переговоры Бейкера в Москве показали, что Ельцин, Шапошников и Генеральный штаб тоже были готовы избавиться от тактического ядерного оружия, пока оно еще находилось под центральным контролем. Скоукрофт надеялся, что Москва согласится уничтожить «тяжелые» советские баллистические ракеты «Р36М “Воевода”» на Украине и в Казахстане. Еще одной целью американской ядерной инициативы были союзники по НАТО. Тактическое ядерное оружие и ракеты ближнего радиуса действия превратились из военного актива в политическую обузу, особенно в Германии и Восточной Европе. После отвода советских войск и роспуска Организации Варшавского договора американские системы вооружений, направленные на Восток, потеряли цель и смысл[1297]. Наконец, усилия Буша учитывали внутреннюю политику США. Ответное сокращение ядерного арсенала Советами позволило бы президенту заявить избирателям, что он сделал Америку безопаснее.

Предложение США действительно понравилось Горбачеву, и он хотел выступить с ответной инициативой. Однако военные — глава Генштаба Владимир Лобов и переговорщик по СНВ Виктор Карпов — противились дальнейшему сокращению советских систем «РГЧ ИН». Анатолий Черняев у себя в дневнике ругал твердолобых военных, которые цеплялись за устаревшее вооружение в то время, когда решалась судьба Советского Союза[1298]. 27 сентября Буш запланировал звонок Горбачеву, и советский президент пригласил Шапошникова, Лобова и Карпова в свой кабинет, чтобы они присутствовали при разговоре. Горбачев задавал «наивные» вопросы: была ли инициатива Буша односторонней? Должен ли Советский Союз ответить? Будут ли сокращения ВМС США и стратегических подводных лодок? В конце беседы, по подсказке Черняева, Горбачев поздравил Буша: «Это историческая инициатива, сравнимая с Рейкьявиком». Пять лет назад, в 1986-м, на саммите в Исландии Рейган и Горбачев обсуждали аналогичное резкое сокращение ядерного арсенала. Однако в этот раз Горбачев не обозначил, что готов сделать в ответ, чем разочаровал американского президента[1299].

Горбачев хотел произвести впечатление на высшее командование и продемонстрировать им свои дипломатические способности. После разговора с Бушем он поделился с генералами недавним впечатлением — они с Раисой видели в театре постановку романа Торнтона Уайлдера «Мартовские иды», посвященного последним дням Римской республики. Открыв советскую энциклопедию, Горбачев зачитал статью про Юлия Цезаря. Римский лидер был мастером стратегии, знал, как сконцентрировать всю энергию и силы в нужный момент, разделить врагов и разгромить их одного за другим. Горбачев мог бы вспомнить и другое, о чем, собственно, и была пьеса. Цезарь, несмотря на свой стратегический гений, стал жертвой заговора и был убит сенаторами. Горбачев, видимо, рассчитывал на совсем другой исход для себя. После разговора с Бушем он поручил Явлинскому слетать в Бонн и Лондон и найти новые источники кредитов для терпящего банкротство государства[1300].

На другом полушарии, в ООН, Кравчук говорил о будущей Украине как о нейтральном и безъядерном государстве. Однако по поводу расположенных на Украине межконтинентальных баллистических ракет и ядерных боеголовок он избегал ясности. В одних выступлениях высказывался против их передачи Российской Федерации и настаивал на уничтожении их только на украинской территории. В других говорил, что Украина согласна пойти на централизованный контроль над ядерным арсеналом, но требовал «двойного ключа» для того оружия, которое находилось на украинской земле. Американских экспертов такой подход беспокоил. 27 сентября, когда Кравчук выступал в Гарварде, политолог Филип Зеликов попросил его прояснить, что будет с ядерным оружием на Украине. Ликвидируют его или передадут России? Если в этом задействованы политические союзы, мог бы Кравчук их конкретизировать и открыть возможность для откровенных переговоров между вовлеченными сторонами? Зеликов еще недавно работал с Кондолизой Райс под началом Брента Скоукрофта в Совете национальной безопасности (СНБ), после чего вернулся на академическую должность в Гарварде. Кравчук пригласил Зеликова встретиться с министром иностранных дел Украины и приехать в Киев. «Ядерная проблема имеет не только критически важные технические аспекты, но, вероятно, связана и с более широкими политическими интересами Украины», в частности с Крымом и Донбассом, — рассуждал Зеликов в записке коллегам из СНБ[1301].

Кравчук вернулся в Киев в прекрасном настроении, уверенный, что США и Канада признают суверенитет Украины. Киевская пресса восторженно писала, что Кравчук кардинально изменил восприятие республики за рубежом. Журналисты сообщали, что самые влиятельные фигуры в Канаде и Соединенных Штатах поддержали «стремление украинского народа к созданию собственной государственности», а крупный бизнес собирался инвестировать в экономику Украины. Позже Кравчук признал, что был излишне оптимистичен[1302]. На самом деле он надеялся обменять ядерный арсенал республики на политическую и финансовую помощь Запада. Осенью 1991-го Кравчук, вероятно, не понимал, что «украинское ядерное оружие» — не политический актив, а огромный балласт. Ядерные боеголовки и бомбы, которые хранились на Украине, собирались двумя специализированными лабораториями на территории России. Срок их годности истекал через десять лет, и они требовали специального обслуживания. При всем огромном научно-техническом потенциале Украине потребовалось бы немало времени и денег, чтобы приобрести навыки и возможности для обслуживания и применения этого оружия. А пока этого не было, их неисправность могла привести к проблемам, по сравнению с которыми Чернобыль показался бы пустяком. Украинский ядерный арсенал на годы вперед станет центральной темой в отношениях Киева с Россией и США[1303].

Вернувшись домой, Кравчук официально запустил свою президентскую кампанию. Он объехал многоликую республику, находя нужные слова для русскоговорящих из восточных и южных областей, западных украинцев и жителей других регионов. У мемориала в Бабьем Яре Кравчук от имени украинской нации попросил прощения у евреев. Речь он закончил на идише — языке, чьи носители массово истреблялись во время холокоста. Кравчук публично не высказывался против нового Союза. Как и Ельцин, он не хотел, чтобы его считали одним из разрушителей горбачевского проекта. Взамен он лишь с ноткой сожаления прокомментировал распад центрального правительства: «Всем ясно — Кабинета Министров СССР нет, Верховный Совет СССР не существует. Не с кем сотрудничать на государственном уровне!» Примечательно, что в выступлениях Кравчука как в Северной Америке, так и на Украине имя Горбачева не упоминалось[1304].

Глава 14

Независимость

К несчастью, у нас тысяча различных толкований «независимости».

A.Н. Яковлев — Джорджу Бушу, 19 ноября 1991 года[1305]

ПРАВОПРЕЕМСТВО РОССИИ

28 сентября 1991 года помощник Горбачева Георгий Шахназаров встретился с государственным секретарем Ельцина Геннадием Бурбулисом, чтобы убедить того поддержать Союзный договор[1306]. На встрече также были советники Ельцина Сергей Станкевич и Сергей Шахрай. Бурбулис заявил, что вопрос уже не актуален. «Мы должны спасать Россию, укреплять ее независимость, отделяясь от остальных», — сказал он. Когда Россия укрепит свою государственность, встанет на ноги, «все опять к ней потянутся, и вопрос можно будет решать заново»[1307]. Шахназаров возразил, что новый союз в большей мере отвечает российским интересам, поскольку таким образом Украина, Белоруссия и Казахстан останутся в зоне геополитического влияния России. В противном случае, «пока Россия будет приходить в себя, республики разойдутся по разным отсекам, втянутся в другие союзы, блоки, а возвращать их силой, разумеется, никто не захочет». Шахнахзаров был убежден, что страны Восточной Европы уже начали сближаться с НАТО и Украина может поступить так же: «Если это произойдет, то вместо моста [в Европу] и нейтральных государств мы получим весь военный блок у своих границ». А что же Крым? Неужели этот полуостров, неотъемлемая часть русской национальной идентичности, станет чужой территорией?[1308] Бурбулис отвечал, что все можно урегулировать с помощью умелой дипломатии. Возможно, президенту СССР стоило бы направить свои силы на решение этой задачи, вместо того чтобы гнаться за иллюзией нового союза?[1309] Собеседники закончили разговор, так и не найдя точек соприкосновения.

Ельцин согласился на стратегию реформ Гайдара при условии, что Запад и другие республики признают Россию великой державой и основной правопреемницей Советского Союза. Другими словами, постсоветские страны должны были обрести независимость от России, а Россия — унаследовать ядерный арсенал и другие глобальные активы СССР. Ельцин вернулся к этому вопросу через два года после распада СССР, под жестоким огнем русских националистов. В 1991 году, вспоминал он, «Россия объявила себя правопреемницей СССР. Это был абсолютно грамотный, логичный юридический шаг — особенно в области наших международных отношений…» Но российский лидер вдруг подумал и об альтернативе: «А что бы было, если бы новая Россия пошла другим путем и восстановила свое правопреемство с другой Россией, прежней, загубленной большевиками в 1917 году?» Ельцин имел в виду Российскую республику, провозглашенную Временным правительством в сентябре 1917-го. Этот вариант давал большие плюсы: «Мы бы жили по совершенно другим законам — не советским законам… А главное, мы, россияне, совсем по-другому ощущали бы себя — ощущали гражданами заново обретенной Родины. Мы бы обязательно гордились этим чувством восстановленной исторической справедливости! Несомненные выгоды от такого решения, такого поворота событий, мне кажется, тогда, в 91-м, были нами, вполне возможно, упущены»[1310]. Размышления Ельцина показывают, насколько важным он считал для себя этот вопрос.

Бурбулис затронул идею правопреемства России в своем выступлении перед российским парламентом 1 октября. «Россия — единственная республика, которая может и должна быть правопреемницей Союза и всех его структур», — заявил он. Советник Ельцина Сергей Станкевич пояснил: это не значит, что Россия немедленно возьмет на себя все функции советского государства, в частности, контроль над ядерным вооружением. Однако если республики не договорятся по этому вопросу, Российская Федерация «представляется единственным прямым» наследником советского ядерного арсенала и статуса. Станкевич намекал, что если другие республики выберут полную независимость, то постоянное место СССР в Совете Безопасности ООН должно достаться российскому государству. В качестве компенсации за это Россия была готова выплатить все советские долги[1311].

Мнение о том, что Россия — единственная правопреемница СССР, вызвало шквал эмоций. «Россия гораздо шире, чем обрезанная кишка РСФСР… Советский Союз был формой существования России», — утверждал Олег Румянцев, после Ельцина — фактический руководитель Конституционной комиссии Верховного Совета. Отделение Украины от России поставит вопрос о Крыме, предупреждал он. Николай Травкин, основатель Демпартии России, горячо поддержал заявление Бурбулиса. К этому хору голосов присоединился вице-президент Руцкой, чьи националистические взгляды подкреплялись его новым интересом к нефтяному бизнесу в РСФСР[1312]. Политолог Александр Ципко в «Известиях» написал о «драме российского выбора». По его мнению, Содружество демократических государств было самообманом московских интеллектуалов, а идея верховенства России среди постсоветских стран породит лишь конфликты, особенно с Украиной. Он советовал российским лидерам отказаться от безрассудного замысла по строительству отдельного государства и поддержать горбачевский проект нового Союза[1313]. Еще более резко выступил Виталий Портников в «Независимой газете». Если другие республики воспротивятся российским амбициям стать хозяином постсоветского пространства и единоличным обладателем ядерного оружия, «югославский вариант нам гарантирован», писал он. Русские уже разрушили две «российские империи» — царскую Россию и Советский Союз. Если они снова затеют имперские игры, Российскую Федерацию постигнет та же участь[1314].

«Недопонимание» между Россией и Украиной внезапно вспыхнуло с новой силой. Президент Кравчук предупредил, что российские амбиции могут привести к серьезному конфликту. Он исключил какой-либо «пересмотр статуса» Крыма и заявил, что Украина потребует двустороннего контроля за советскими ядерными ракетами на своей территории[1315]. В Москве советник Ельцина жаловался британскому послу Родрику Брейтвейту на планы Украины создать большую армию, «единственным потенциальным врагом которой будет Россия». Черняев в дневнике выплеснул гнев на Кравчука: «Присваивает себе и ядерные ракеты, и Донбасс, и Крым… Идиот… Он что — считает, что и Севастополь ему принадлежит?! Нет уж… тут самый что ни на есть «демократ», если он русский, — будет против… И еще как будет!» Севастополь, главная база Черноморского флота, считался городом русской славы со времен Крымской войны 1854–1855 годов. Хотя он вошел в состав республики после передачи Крыма Украине при Никите Хрущеве, жители города горячо верили, что они оплот России[1316].

Бурбулис, запустивший пробный шар в этом споре, прекрасно знал, что Ельцину не нужна очередная ссора с Украиной. Госсекретарь и его помощники прекратили дискуссию. Андрей Козырев отверг обвинения России в империализме. Бурбулис заявил журналистам: «Оказалось, что Россию многие увидели в старом образе — имперском образе… Кто на нас так реагирует? Сохранившиеся коммунистические режимы в республиках, которым не нужна реально декоммунизированная Россия»[1317].

Момент для полемики был очень ответственный. В Алма-Ате собралась конференция представителей республик для подготовки договора, который бы упорядочил их экономические и торговые отношения. Большинство участников хотели, чтобы постсоветская экономическая зона оставалась беспошлинной и с единой валютой — рублем. Наиболее влиятельными фигурами в Алма-Ате были Явлинский и российский министр экономики Евгений Сабуров, который приехал с мандатом от Ельцина. Оба верили, что Российская Федерация сыграет роль ледокола, прокладывающего путь к радикальным экономическим преобразованиям на всем советском пространстве. Как ни крути, республики не могли игнорировать экономическую мощь России, особенно в сфере добычи и поставок нефти и газа. Президент Казахстана Назарбаев и другие лидеры стран Центральной Азии были особенно заинтересованы в экономическом договоре. Даже премьер-министр Украины Витольд Фокин парафировал его проект[1318]. Бурбулис с соратниками, казалось, специально выбрали время для спора о «старшинстве России», чтобы осложнить это начинание. Есть тому и подтверждения. Козырев, который тогда находился с визитом в Риме, заявил советскому послу Анатолию Адамишину, что лишь немедленный роспуск Союза и полный суверенитет России остановят разграбление российских ресурсов другими республиками[1319].

Горбачев тоже выкинул кульбит — отменил поездку в Алма-Ату, вместо того чтобы поддержать Явлинского с Сабуровым и их экономический договор. Теперь Горбачев хотел, чтобы республики сначала подписали Союзный договор. «Не надо бояться [россиян], Георгий. Что вы перед ними на задних лапах ходите!.. Ты что, подпал под влияние Бурбулиса?» — давил он на Шахназарова. Советский президент допустил очередной просчет — видя разобщенность российского правительства, он поверил, что может вернуть бразды правления[1320]. Горбачев жил в мире своих представлений и нуждался в хороших новостях. Когда директор-распорядитель МВФ Мишель Камдессю приехал в Москву для подготовки документов об ассоциированном членстве Советского Союза в фонде, в совместном коммюнике старательно избегалось упоминание «СССР» в качестве субъекта соглашения. «Наверное, не было в истории случая, когда в тексте документа не упоминалось бы название государства», — заметил в дневнике Черняев. Горбачева глава МВФ убеждал, что западные инвестиции и ноу-хау через несколько лет превратят Союз в экономическую сверхдержаву. Однако на брифинге для послов стран «Большой семерки» в Москве Камдессю описал Горбачева как жалкую и одинокую фигуру. По его словам, советская экономика не подлежала реанимации из-за «текущей конституционной и институциональной неразберихи» между республиками и внутри самой России[1321].

Президент Буш наконец выделил «СССР» 1,5 миллиарда долларов гуманитарной помощи. 6 октября советский лидер ответил взаимностью на жест доброй воли американцев в области ядерного разоружения — военные неохотно согласились на сокращение всех трех элементов советской стратегической триады, включая тяжелые ракеты с РГЧ ИН. В телефонном разговоре с лидером США Горбачев вновь рассказал о своих политических затруднениях. Он попросил американского друга вмешаться и убедить Ельцина подписать соглашение об экономическом союзе, парафированное делегациями двенадцати республик[1322].

Довольный успехом своей ядерной инициативы, Буш был готов проявить лояльность и поддержать Горбачева. «Эти ребята в центре — реформаторы. Нам не следует проводить политику содействия распаду СССР на двенадцать республик», — заявил он на заседании Совета национальной безопасности[1323]. Американский посол Роберт Страусс сообщал из Москвы, что правительство Ельцина раздирают разногласия. 8 октября президент США позвонил Ельцину, все еще отдыхавшему на Черном море. Буш осведомился о его здоровье и пригласил в Соединенные Штаты на лечение. Затем перешел к главной цели своего звонка: «Разумеется, это ваше внутреннее дело, которое меня не касается, но я бы хотел поделиться с вами вот какой мыслью. Некий добровольный экономический союз мог бы стать важным шагом для прояснения того, что кому принадлежит и кто за что отвечает. Это облегчило бы предоставление гуманитарной помощи и любые экономические инвестиции, возможные в будущем»[1324].

Слова Буша, его приглашение и просьба — все это очень польстило Ельцину. Он ответил, что ему еще нужно время определиться с дальнейшими шагами. Ельцин также напомнил, что уже обещал американскому президенту поддержать Горбачева, и заверил, что Россия подпишет Алма-Атинский экономический договор: «Мы понимаем, что меньше всего выиграем от экономического договора. На самом деле даже можем что-то потерять. Но подпишем его из-за более важной политической цели — спасти Союз», — заявил Ельцин[1325]. Когда Буш повесил трубку, Ельцин нетвердым почерком нацарапал у себя в блокноте: «Г-н Буш: отдых, приглашение для лечения, экономический союз 15 октября, экономическая помощь связана с этим». Затем — подчеркнутая фраза: «Я подпишу договор». Это была демонстрация американской мягкой силы. Всего несколькими часами ранее Ельцин сказал Бурбулису, что не станет сотрудничать с Горбачевым[1326]. Теперь же пообещал Бушу обратное. Ельцин понимал, что и верховенство России, и ее будущая роль в качестве правопреемницы сверхдержавы, и, наконец, его собственный статус полностью зависят от согласия Америки.

11 октября в кремлевском кабинете Горбачева снова собрался Госсовет. Украинское руководство прибыло в полном составе, включая Кравчука и Фокина. Место Ельцина продолжало пустовать. Горбачев нервничал — ему не удалось связаться с российским президентом. В последнюю минуту глава СССР пригласил на совещание съемочную группу, чтобы обратиться к общественности. Это не помогло — Кравчук тут же попытался наложить вето на обсуждение Союзного договора. В этот неловкий для всех момент появился Ельцин. Смерив взглядом телекамеры, он буркнул: «Компромисс». Одно слово мгновенно изменило атмосферу в Госсовете. Предложение обсудить проект Союзного договора приняли. Горбачев отослал телевизионщиков[1327].

Явлинский в своем докладе одно за другим разбил возражения республик против экономического единства. Он отстаивал главный тезис: только общий рынок и свободная торговля могут победить подход «разори соседа», который преобладал в отношениях между республиками и даже некоторыми регионами. Однако Явлинский лишь зря потратил свое красноречие. Кравчук и Фокин твердили, что не хотят никаких наднациональных институтов в Москве. Явлинский чувствовал, что проигрывает дебаты[1328]. Наконец, Ельцин сказал как отрезал: «Мы хотели бы подписать договор как можно скорее. Неопределенность плохо сказывается на состоянии экономики». Он имел в виду Алма-Атинское экономическое соглашение. Вместе с тем Ельцин добавил, что все зависит от конкретных договоренностей по финансам, бюджету, собственности и торговле, которые еще предстоит согласовать. «Во-вторых, — ткнул пальцем в воздух Ельцин, — мы считаем, что пора прекратить финансирование органов, которые не предусмотрены этим экономическим соглашением. И всех органов, которые Россия не делегирует центру»[1329].

Затем он перешел к третьему пункту: центральный банк не должен диктовать республиканским, что делать. Взамен Ельцин предлагал банковский союз. Республики при желании могли бы ввести свои «национальные валюты», а советские золотовалютные резервы, хранящиеся в Москве, находились бы под совместным контролем. Таким образом, Ельцин выполнил данное Бушу обещание, но оставил свои требования в силе. С экономической точки зрения это была полная белиберда. Российский лидер отклонился от стратегии Гайдара и подыгрывал украинцам. Кравчук тотчас поддержал российские условия. Если их выполнят, Украина тоже подпишет экономическое соглашение, заявил он[1330].

Явлинский еще раз попытался спасти ситуацию. Он объяснил, что, если республики напечатают свои деньги, рублевая зона рухнет. «Это же закономерность», — сказал он, беспомощно разводя руками. Республиканские лидеры начали спорить о том, кто что может поставлять в общий котел, чтобы прокормить крупные города. Кравчук заявил, что Украина не станет отправлять продовольствие в Москву и Санкт-Петербург. Горбачев спросил, кто тогда будет кормить армию. Фокин ответил, что Украина может снабжать продуктами вооруженные силы на своей территории. Горбачев взорвался: «Вы там напринимали таких законов, что и армию [нечем будет кормить]. Вы доведете президента страны до такого состояния, что я вынужден буду отменить ваши [законы]… Сейчас пока еще считался с вами…» Фокин хотел перебить, но Горбачев не позволил: «А теперь вы еще хотите взять финансы отдельно. Картошку им отдельно… А то у нас как будто уже ничего не действует. Ни конституции сегодняшней… Она действует!»[1331] Горбачев производил удручающее впечатление — очередная эмоциональная вспышка осталась без последствий.

Наконец, девять руководителей республик согласились подписать экономическое соглашение. Церемонию назначили на 15 октября. В последний момент Ельцин, однако, снова передумал и потребовал, чтобы каждая республика имела пропорциональную квоту на печатание денег в рамках рублевой зоны[1332]. Церемонию пришлось отложить. Горбачев напоминал жениха, чья невеста не явилась на венчание. Вместо этого в Кремле состоялась встреча советского президента со Слободаном Милошевичем из Сербии и Франьо Туджманом из Хорватии, но это было слабым прикрытием для его конфуза. Черняев с сарказмом комментировал: «Уговорить Сербию и Хорватию — чтоб «без крови»?.. Смешно! Или у нас самих нет чеченцев, ингушей, осетин, армян — etc, etc, чтоб мирить?!»[1333] Спустя несколько дней Ельцин и руководители еще семи республик подписали договор об экономическом союзе с внесенными в него поправками. Тем временем разногласия между Россией и Украиной нарастали. Прежде чем подписывать договор, украинские лидеры потребовали свою долю советских запасов золота, алмазов и других ценностей. Киевские лидеры жаловались, что московские компании пытаются захватить контроль над портами в Одессе и Крыму, а российские нефтяники обвинили Украину в присвоении нефти и продаже ее за границу по мировым ценам. Поставки нефти на Украину упали с 55 до 40 млн тонн. «Цивилизованного развода у нас не получается. Каждый пытается сейчас захватить то, что может… Эти споры не закончатся добром», — записал в дневнике хорошо информированный Адамишин[1334].

ПРАВИТЕЛЬСТВО РЕФОРМ

На следующий день после заседания временного правительства Горбачева Ельцин нашел время встретиться с лидерами «ДемРоссии». Юрий Афанасьев обвинил Ельцина в том, что тот взял отпуск в момент острого кризиса в стране. Он осудил попытки сделать Россию наследницей Советского Союза, назвав их «шовинизмом», и потребовал немедленных экономических реформ. Также Афанасьев выступил против сотрудничества Ельцина с Горбачевым и даже пригрозил вывести оппозицию на улицы Москвы. Выслушав критику, Ельцин сообщил главную новость: он принял решение сформировать новое правительство «народного доверия», члены которого будут рекомендованы лидерами демократического движения. В ближайшие несколько месяцев российское правительство отменит регулирование цен, выпустит на волю рынок и развернет масштабную приватизацию, пообещал он[1335].

Ельцин сдержал обещание. Он попросил Бурбулиса организовать ему встречу с Гайдаром. Она состоялась 16 октября. Бурбулис вспоминал, что первая реакция Ельцина была негативной — рыхлый и полный, с почти детским лицом, Гайдар походил на «ботана». Однако его спокойная решимость, не уступавшая ни в чем ельцинской, произвела сильное впечатление на российского лидера. По воспоминаниям Бурбулиса, Ельцину надоела «самоуверенная болтовня» «экспертов», которые на деле ничего не смыслили в советской экономике. Гайдар избегал профессионального жаргона и очень четко, спокойно излагал свои взгляды, убедительно отвечал на сложнейшие вопросы «и при этом давал еще и перечень мероприятий, как провести реформы». Один из членов команды Гайдара вспоминал: «Сабуровская команда, в силу того, что не очень понимала, что такое переходный процесс и как его осуществлять, чего-то блеяла и мычала. А Егор был уже великим и могучим, уверенным в теории»[1336]. То была уверенность новообращенного, уверовавшего в великую и могучую неолиберальную доктрину. Эта вера покорила Ельцина.

У Гайдара и российского президента к тому же имелись общие корни на Урале. Дедом экономиста по материнской линии был русский писатель Павел Бажов, автор фольклорных сказов об уральских поселенцах и рудокопах. В детстве Егор Гайдар приезжал на Урал и проводил там лето. Дед его по отцовской линии, Аркадий, — культовый литератор, известный каждому советскому человеку. Его романы 1920-х и 1930-х годов славили революционный режим и социальную справедливость. Словом, Ельцин не мог не обратить внимания на мощную символику фамилии Гайдар. Дед боролся за коммунистическую утопию, а внук теперь вызвался разрушить тоталитаризм и повести Россию к рыночному процветанию. «Он гигант в экономике, — сказал Ельцин жене после встречи. — Прорвемся!»[1337]

Гайдар не питал иллюзий насчет масштабов своей задачи — ему поручили встать у руля тонущего корабля и направить его к свободному рынку без каких-либо финансовых резервов и в отсутствие базовых структур и привычек, свойственных обществам с рыночной экономикой. Отказаться от такого предложения Гайдар не мог — это было делом личной чести[1338]. Но даже в самых страшных кошмарах Гайдару не снилось, что его ждет. Одной из главных проблем был сам Ельцин — президент России не мог постичь премудрость макроэкономики и множество проблем, связанных со скачком в рынок. Его публичные заявления о предстоящих реформах были противоречивы и путали планы Гайдара. Бурбулис вспоминал, что Ельцин, «когда вникал в задачи, требующие чрезвычайного мыслительного напряжения, погружался, работал. Но очень скоро от этого уставал». А его известное пристрастие к спиртному еще более осложняло ситуацию. Вскоре стало ясно, что Ельцин не в состоянии ежедневно обсуждать и контролировать темп и каждый шаг намеченных преобразований. Он все перепоручил Гайдару, проявляя к нему покровительственное доверие. «Мы считали, что будем хорошо продумывать задачи… и с Борисом Николаевичем будем детально все обсуждать и принимать решения. А очень скоро выяснилось, что он нам говорит: “Давайте, и вперед”», — рассказывал Бурбулис[1339].

Стэнфордский экономист Михаил Бернштам, очевидец и участник этих событий, писал, что распад Советского Союза стал «результатом двух устремлений» российских реформаторов. Первым была их попытка захватить «обломок» СССР в виде Российской Федерации и править им без Горбачева, вторым — желание договориться с другими республиками и покончить с системой субсидий и дотаций. Реформаторы преследовали три цели: справедливо распределить советские активы, построить демократию и создать многонациональный Союз. Увы, достичь всех целей было невозможно, от одной нужно было отказаться, заключил Бернштам. Возникший конфликт «привел к роспуску Советского Союза»[1340]. Американский экономист упустил из виду еще одно обстоятельство — желание Ельцина и Бурбулиса восстановить из советских руин сильное российское государство встревожило лидеров Украины и других республик. Как мы увидим ниже, это стало одним из главных факторов в динамике распада СССР.

Приведенный анализ — своего рода интеллектуальное упражнение, и читатель может от него отмахнуться. Но именно этот подход гораздо лучше позволяет понять дилеммы, перед которыми оказалось российское руководство в октябре-ноябре 1991 года, чем привычное повествование о распаде империи и национализме. Логика экономических реформ, борьба за советские активы, реалии власти и государственного строительства подтолкнули ельцинское правительство избавиться от Горбачева. Другие факторы, прежде всего экономическая взаимозависимость и страх перед неконтролируемым развалом, а также потребность в признании и легитимности со стороны США и Западной Европы заставили Ельцина некоторое время удерживать тонущий Союз на плаву.

Российскому президенту не терпелось сообщить о новом курсе западным правительствам. «Ельцин наконец-то решился на реальные реформы, какими бы непопулярными они ни были», — записал Брейтвейт в своем дневнике 16 октября[1341]. 25 октября Ельцин позвонил президенту Бушу: «Я объявлю о важных экономических планах и программах, а также скажу, что мы готовы быстро отпустить цены одновременно с приватизацией, финансовой и земельной реформами… Все произойдет одновременно». Уровень жизни в России упадет, но через «четыре-пять месяцев, возможно, полгода» ситуация должна улучшиться. Ельцин предложил послать Андрея Козырева в Вашингтон для разъяснения деталей. Завершая разговор, Ельцин добавил, что «полон энергии, играет в теннис, и с сердцем все хорошо»[1342].

28 октября Ельцин созвал внеочередной Съезд народных депутатов РСФСР и попросил о чрезвычайных полномочиях для проведения реформ. С трибуны, за которой стоял гигантский бюст Ленина, он объявил о стратегии быстрого перехода к рыночному капитализму. Зачитывая гайдаровский сценарий, Ельцин сказал, что это единственный способ для России выжить, восстановить свою валюту и экономику. На очевидный вопрос, как Российская Федерация может действовать в одиночку, Ельцин заявил, что этот курс, как ледокол, расчистит путь для реформ других республик. Он призвал Украину присоединиться к экономическому договору и заверил, что «реформы в России — путь к демократии, а не к империи». В заключение Ельцин озвучил свою главную идею: если проект общего сообщества закончится неудачей, «Россия сможет взять на себя ответственность правопреемницы Союза»[1343].

Вера Гайдара в то, что свободные цены восстановят макроэкономическую стабильность и жизнь наладится, была лейтмотивом ельцинского текста. Тем не менее президент России многое не упоминал или упоминал вскользь. Он не уточнил, что станет с Советской армией и как она будет финансироваться. И туманно высказался о дальнейшей судьбе государственных социальных программ и обязательств. Экономисты МВФ и Гайдар хотели их резко сократить, считая обузой для рыночной экономики. Ельцин, напротив, в своих речах обещал защитить нуждающихся. Большинство депутатов едва ли понимали логику реформ, но были очарованы магией нового смелого курса. 1 ноября съезд предоставил Ельцину все, что он требовал на переходное время, — перенос выборов на более поздний срок, а принятие новой демократической конституции — на неопределенное время, возможность отмены любых советских законов и управление страной президентскими декретами в обход Верховного Совета[1344]. Большинство россиян поняли из речи Ельцина только одно: цены взлетят до небес. По всей стране началась паническая скупка товаров. Позднее Гайдар признался послу Брейтвейту, что Ельцин наговорил лишнего, но остановить его было невозможно — это было самое важное выступление в его жизни[1345].

Михаил Бернштам стал свидетелем начала переходного периода. 19 октября он получил факс от Хасбулатова с просьбой как можно скорее вернуться в Москву. 21 октября, при пересадке в аэропорту Франкфурта-на-Майне, Бернштам купил газету «Файнэншл Таймс» и прочел: «Ельцин, возможно, готовит реформы только для России»[1346]. В Москве американский экономист узнал, что Ельцин назначил ответственным за реформы Гайдара. Бернштам позвонил ему, но Гайдар был слишком занят и не мог разговаривать. 26 октября министр Евгений Сабуров, друг Бернштама, пригласил его на день рождения жены. Правительственный лимузин доставил Бернштама в Архангельское-2, где проходило празднование. Собрались в основном экономисты с женами. Через некоторое время появился Гайдар. Новый ельцинский фаворит обнял Сабурова и поздоровался с его женой. Затем два экономиста вышли переговорить с глазу на глаз. Они появились через полчаса с мрачными лицами. Бернштам предположил, что Сабуров, вероятно, попросил Гайдара о должности в новом российском правительстве, но получил отказ. Гайдар планировал установить диктатуру профессионалов, набранных только из собственной команды[1347].

Гайдар подошел к Бернштаму и спросил экспертного мнения по одному конфиденциальному документу, над которым работал. Когда американский экономист вернулся в гостиницу, правительственный курьер привез бумаги, о которых шла речь, — проект президентского указа «О либерализации внешнеэкономической деятельности в РСФСР». Указ упразднял все советские законы и меры контроля над экспортом и импортом, соответствующие пошлины и налоги тоже подлежали отмене. Документ предоставлял свободу международной торговли всем хозяйствующим субъектам, зарегистрированным в РФ. Лицензии и квоты на экспорт нефти, газа и прочего сырья — чрезвычайно прибыльный бизнес для советских чиновников и отдельных предприятий — теперь должны были продаваться с аукциона. Наконец, отменялась монополия советского государства на обмен рублей на иностранную валюту — теперь россияне, иностранцы-резиденты и даже граждане других государств могли открывать валютные счета в российских коммерческих банках. Это было настоящим переворотом — советские законы прежде обязывали иностранцев менять доллары и немецкие марки на рубли по официальному курсу, а обмен на черном рынке грозил судебным преследованием. Указ, напечатанный на канцелярском бланке президента России, должен был вступить в силу 10 ноября 1991 года. На нем не хватало только подписи Ельцина[1348].

Документ ошеломил Бернштама. Он вспоминал: «Я увидел в нем призрак ядерной катастрофы». Как специалист и эмигрант, он достаточно хорошо знал советское общество и экономику, чтобы понять, что произойдет, если подобные реформы начнут проводиться только в Российской Федерации. Жители других республик, обозначенные в указе как «иностранцы-резиденты», ринутся в РСФСР открывать банковские счета и менять рубли на доллары. У республиканских властей закончатся рубли для выплаты зарплат своим гражданам, и они начнут заимствовать средства в Госбанке, чтобы покрыть внезапный дефицит. Госбанку придется в астрономических объемах печатать деньги, обменный курс рухнет, и начнется гиперинфляция. Все произойдет еще до того, как начнут работать «свободные» цены. Схожее «короткое замыкание» наступит в нефтедобыче Казахстана и Азербайджана, в металлургии Украины — предприятия в этих республиках начнут экспортировать всю свою продукцию российским компаниям, а те станут перепродавать ее за рубеж, чтобы получить валюту. Правительству России придется установить таможенный контроль на границах с республиками, чтобы сдержать приток товаров и рублей в РФ. Власти других республик поступят так же для предотвращения утечки своих ресурсов. Возникнут приграничные стычки между республиканскими милициями и криминальными вооруженными формированиями, которые будут стремиться пересечь новые границы. По мере эскалации конфликтов прежняя система командования в вооруженных силах рухнет, различные части армии будут переходить на чью-то сторону. Военные, дислоцированные на Украине, в Белоруссии, Казахстане и в других местах бывшего СССР, поддержат свои республики. Что тогда будет с ядерным оружием, особенно с тактическим? — задавался вопросом Бернштам[1349].

Конфликт с возможным применением ядерного оружия между республиками СССР казался немыслимым. Между тем несколькими днями ранее произошел тревожный инцидент — вице-президент Руцкой воспользовался «ядерным» аргументом в переговорах с украинскими чиновниками. В роли посланника «Газпрома» он должен был договориться о коммерческой цене на природный газ, поступающий в Западную Европу через Украину по трубопроводам из Сибири. Обстановка на переговорах быстро накалилась, возник вопрос о будущем Крыма. Прямолинейный Руцкой заявил, что Украине не стоит разговаривать «с ядерной державой» в таком тоне. Украинцы ответили, что у них тоже есть ядерное оружие и республика намерена защищать свои границы всеми доступными средствами. В СМИ появились сообщения об угрозе «российского ядерного удара по Украине». Ельцину пришлось давать объяснения[1350].

Бернштам решил, что обсуждение декрета — слишком деликатное дело для телефонного разговора, и попросил о встрече с Гайдаром. Тот принял его только 3 ноября. Гайдар только что переехал в бывший комплекс ЦК КПСС на Старой площади и занял бывший кабинет Леонида Брежнева. Стоя напротив Ленина, взирающего на него с огромного портрета на стене, Бернштам изложил свой апокалиптический сценарий: «Пожар общего дома невозможно тушить по частям, нужно либо совсем не тушить, либо тушить вместе» с другими республиками, «либо отделить свой сруб и тушить в нем». Если российские реформаторы хотят и реформ, и мира, у них есть выбор из трех вариантов. Первый: отказаться от немедленной либерализации и вводить ее постепенно в будущем, с четкими ограничениями. Второй: подождать, пока другие республики согласятся присоединиться к реформам и выступить с синхронной программой экономической либерализации на всем постсоветском пространстве. Третий: полностью отделить Россию от Союза и других республик, сделав ее независимым государством. По словам Бернштама, лично он предпочел бы первые два варианта, так как это смягчило бы травму для жителей бывшего СССР.

Гайдар попросил экономиста записать все им сказанное. Затем быстро набросал на листе бумаги список чиновников для экстренного совещания и велел секретарю немедленно вызвать их в кабинет. Бернштама как «иностранца» он попросил подождать в комнате отдыха рядом с кабинетом. Там стоял диван, был уже поздний вечер. Бернштам выкурил трубку и задремал. Через некоторое время Гайдар разбудил его. Совещание уже прошло, и кабинет был снова пуст. Гайдар позвонил Ельцину по правительственному телефону — «вертушке». Он зачитал российскому президенту тезисы Бернштама, включая опасность «ядерного» сценария, а затем передал трубку американскому специалисту. Ельцин его поблагодарил и высказал желание встретиться. Бернштам вышел из огромного здания на Старой площади уже глубокой ночью и пешком дошел до гостиницы «Россия», рядом с Кремлем[1351].

Бернштам увиделся с Ельциным, но возможности обсудить альтернативное видение российских реформ у него не было. Для этого, вспоминал он не без иронии, нужно было сходить с президентом в баню. 6 ноября Ельцин назначил новое правительство. Гайдар стал одновременно вице-премьером и министром экономики и финансов, совместив должности, дающие контроль над двумя важнейшими министерствами. Бурбулис и Гайдар убедили президента России возглавить правительство в качестве премьер-министра. По их мнению, это был самый приемлемый вариант. Верховный Совет не утвердил бы Гайдара на посту председателя правительства, а любой другой человек на такой влиятельной позиции мог повести собственную политическую игру и стать препятствием для проведения реформ. Люди из окружения Ельцина заняли в новой администрации должности, не связанные с экономикой, возглавив оборонные и силовые структуры, а также милицию. Активисты «Демократической России» получили ряд второстепенных постов[1352].

15 ноября на первом заседании кабинета министров Ельцин подписал указ о либерализации внешней торговли, но текст документа кардинально отличался от прежнего. Там не было ни слова о либерализации цен — эта мера была отложена до согласия других республик присоединиться к зоне свободной торговли[1353]. Ельцин и его правительство продолжали преследовать две противоречившие друг другу цели: хотели захватить все институты советской государственности и управлять экономикой на всем постсоветском пространстве — и одновременно соглашались быть частью политической конфедерации с остальными республиками.

Первое устремление привело к новому российскому «набегу» на Госбанк и Минфин. В октябре на Госсовете Горбачев и Ельцин, казалось, договорились сохранить их в качестве центрообразующих институтов будущего Союза, передав под контроль представителей республик. Однако логика неолиберальных реформ Гайдара требовала прямо противоположного. 15 ноября Гайдар заявил Ельцину, что для восстановления макроэкономической стабильности и обеспечения успеха реформ управление всеми советскими финансовыми и бюджетными учреждениями и инструментами должно перейти к России. Госбанк СССР останется, но курс обмена валют отныне будет в ведении Банка России. Ельцин также пытался односторонним указом упразднить Министерство финансов СССР, но после «схватки» с другими республиканскими руководителями согласился временно его оставить. Он сообщил своему правительству, что в ближайшем будущем советский Минфин вольется в Минфин России, а Гознак, отвечающий за печать денежных знаков и чеканку монет, перейдет в российскую юрисдикцию. Без лишнего шума, заявил Ельцин, Россия должна взять под свой контроль все советские золотые и алмазные запасы, а также прииски в Сибири. Он назвал эти решения «историческими», и это не было преувеличением[1354]. А как же Бернштам с его предостережениями и доводами? По прошествии многих лет американский экономист заметил, что Ельцин и Гайдар очень хорошо его поняли. Они просто решили, что им нужно еще немного времени, чтобы поглотить центральные учреждения СССР и превратить Российскую Федерацию в правопреемницу Советского Союза[1355]. Из этой логики исходил прежде всего Гайдар. Но в сознании Ельцина, как мы увидим, рациональные суждения сосуществовали с другими соображениями.

Преследуя вторую цель — единое политическое и экономическое пространство вокруг России — правительство Ельцина рассчитывало заменить советский политический контроль над другими республиками экономическими и финансовыми рычагами. Исходные планы Гайдара установить мировые цены на нефть и газ для республик в случае их полной независимости пришлось скорректировать. «С Украиной немножко подождать придется. С ней надо аккуратно, все-таки Украина есть Украина, там много русского населения», — сказал Ельцин. Для стран Балтии с их русскими меньшинствами поставки нефти и газа тоже продолжали субсидироваться. Будущее вскоре покажет затратность и ограниченность такого рычага влияния. Гайдара не устраивала эта политика. Он обнаружил, что 126 миллионов тонн российской нефти — свыше четверти от общего объема добычи — уже были распределены по лицензиям на экспорт среди корпоративных структур и государственных предприятий. Нефть заменила девальвированный рубль, став более надежной формой валюты, поддерживающей российскую экономику[1356].

После первого исторического заседания Кабинета реформ Ельцин и члены его правительства провели пресс-конференцию. Объяснив свою стратегию, Гайдар заявил, что он и другие министры решили отказаться от всех официальных привилегий — оплачиваемых государством квартир в Москве и загородных дач, специальных продуктовых наборов и т. д. Гайдар хотел показать, что вместе с коллегами разделит с народом жертвы, связанные с болезненными реформами. Ельцину понравился этот жест, он горделиво оглядывал зал. Вдруг руку поднял Андрей Козырев. Российский президент кивнул, ожидая, что министр иностранных дел усилит пафос. «А вот мы съезжаемся с мамой, — сказал Козырев под щелчки фотоаппаратов, — меняем трехкомнатную и двухкомнатную квартиры на пятикомнатную. Это можно сделать? Это не будет противоречить заявлению Гайдара?» Ельцин поперхнулся и выдавил из себя: «Можно». Весь пафос момента был безнадежно утрачен[1357].

ИЛЛЮЗИЯ ЦЕНТРА

Тем временем в Вашингтоне каждые десять дней собиралась чрезвычайная группа Совета национальной безопасности США, которая следила за стремительными событиями на советском пространстве. Американцы располагали отличными источниками информации в Москве, среди которых были сотрудники советского МИДа, люди из окружения Ельцина и даже временного правительства Горбачева. 24 октября координатор группы Николас Бернс направил Бренту Скоукрофту доклад под названием «Надвигающаяся буря», который начинался почти ленинской фразой: «Советская революция на пороге нового рывка». В документе сообщалось, что большинство центральных советских министерств «перешли под контроль российского правительства. Даже [МИД] и вооруженные силы все сильнее попадают под влияние России». Горбачев и Ельцин «старались поддерживать иллюзию существования “центра”, чтобы содействовать формированию экономического союза и обеспечить политическую легитимность для сохранения Советской армии». Эта иллюзия также позволила Горбачеву сохранить роль «полезного собеседника Запада». Прогноз на ближайшее будущее был следующим: Горбачев до конца года уйдет в отставку; вместо союзного центра придется иметь дело с Россией; Советская армия станет Российской; провозглашение независимости Украины после референдума 1 декабря «предрешено». Постсоветские республики образуют «безумное лоскутное одеяло» с зонами потенциально опасных конфликтов наподобие спора вокруг судьбы Крыма[1358].

Буш и Скоукрофт, читавшие эти прогнозы, склонялись к худшему сценарию. Правда американская разведка сообщала с высокой долей уверенности, что Генеральному штабу в Москве удалось сохранить централизованный контроль над стратегическим и тактическим ядерным вооружением. Однако было неясно, в чьих руках — Горбачева или Ельцина — теперь находятся армия, КГБ и ядерная «кнопка»[1359]. Скоукрофт считал экспертов по Советскому Союзу в ЦРУ «проельцинским лобби». Однако он соглашался с тем, что страна разваливается. «Думаю, я не мог даже вообразить, как далеко все это могло зайти», — вспоминал он много лет спустя. По словам Скоукрофта, Ельцин хотел избавиться от Горбачева, а способом добиться этого было «почти полное» разрушение Союза: «Он просто выдернул Советский Союз из-под [Горбачева]»[1360].

Огромный кабинет Горбачева в Кремле превратился в отрезанный от внешнего мира остров. Многочисленные телефоны на столе в основном молчали. Люди, которые раньше звонили и приходили, теперь сидели в тюрьме, лишились должностей или перешли на сторону Ельцина. Сотрудники КГБ, деморализованные и дискредитированные, больше не присылали аналитических отчетов. Столпы и кумиры советской интеллигенции, некогда часть окружения Горбачева, переметнулись к Ельцину. Академия наук СССР, союзы писателей, художников и другие творческие объединения проголосовали за переход в российскую юрисдикцию. Раиса Горбачева, за августовской болезнью которой последовала затяжная депрессия, устранилась от общественной жизни, обвиняя всех в предательстве мужа[1361]. В крохотный круг советников Горбачева входили Черняев, Шахназаров, Яковлев и Шеварднадзе, — двое последних не могли отказать изолированному советскому лидеру в помощи.

С ними Горбачев обсуждал новый курс Ельцина. Яковлев и Шеварднадзе рекомендовали сохранять дистанцию и ждать, пока российские лидеры совершат ошибки и это поднимет цену Союза. Горбачев заявил, что полностью поддержит российское правительство реформ: «Ключевой вопрос — помочь Ельцину. Если он почувствует себя обманутым, брошенным, может вспороть что угодно». Горбачев назвал «опаснейшей академической утопией» идею о том, что РСФСР может выжить как отдельное государство. Народы других республик, пояснил он, «в большинстве своем готовы признать лидерство России, но только в форме нового Союза… где бы Россия на практике выполняла свою роль». Горбачев все еще воображал, что станет избранным президентом в таком Союзе[1362].

21 октября после длительного отсутствия собрался переформатированный Верховный Совет СССР. Горбачев открыл первое заседание, но оно только подчеркнуло его изоляцию. Многих парламентариев отправили в отставку, заменив депутатами, делегированными из Верховного Совета РСФСР и других республиканских собраний. Над трибуной рядом с советским знаменем висели флаги только семи республик. Украинская Рада после нескольких недель обещаний так и не прислала делегацию. «Не представлена Украина, естественно, Прибалтика и Грузия… Практически представлены только так называемые демократические силы… Другие силы, теперь оппозиционные, почти полностью вычищены», — записал в дневнике Вадим Медведев[1363]. Горбачев в своей речи сравнил заседание с Всероссийским учредительным собранием, избранным в ноябре 1917 года. Это была странная аналогия, учитывая судьбу собрания, которое в первый же день разогнали большевики. Главные газеты напечатали только краткое изложение того, что говорил Горбачев[1364].

«Лебединой песней» для международного престижа Горбачева стала конференция по ближневосточным делам в Мадриде. Мероприятие, прошедшее с 30 октября по 1 ноября, ознаменовало многолетние усилия советских и американских дипломатов. Министр иностранных дел СССР Борис Панкин и госсекретарь США Джеймс Бейкер совершили чудо, убедив враждующие стороны арабо-израильского конфликта принять участие в конференции. Это была настоящая дипломатическая драма — балансирование на грани разрыва, отчаянные эмоции, сенсационные заявления и заключенные в последнюю минуту соглашения. 18 октября, после двадцати четырех лет вражды и отчуждения, Советский Союз в полном объеме возобновил дипломатические отношения с Израилем. Бейкер встретился с Ясиром Арафатом, лидером Организации освобождения Палестины (ООП), которую Израиль и США считали террористической организацией. Советско-американское сотрудничество на Ближнем Востоке было давней мечтой Леонида Брежнева. По горькой иронии судьбы Горбачев осуществил эту мечту, но к этому моменту СССР сжался до размеров его кремлевского кабинета[1365].

«Судя по информационным бюллетеням, это может быть моя с ним последняя встреча такого рода… Будет интересно узнать, в каком он настроении», — надиктовал Буш для своего дневника накануне вылета из Вашингтона[1366]. 30 октября Буш и Горбачев совместно открыли Мадридскую мирную конференцию. На видном месте были флаги США и СССР, а старт заседанию дал Панкин, ударив церемониальным молотком. Советский лидер вел себя так уверенно и естественно, что Буш и другие представители Запада задавались вопросом, насколько правдивы сообщения о закате его политической карьеры. Тем не менее конференция оказалась предвестником конца Горбачева как государственного деятеля и вместе с ним советской дипломатии. В день, когда глава СССР отправился в испанскую столицу, Андрей Козырев объявил о сокращении штата советского МИДа до 300 сотрудников — то есть в десять раз. Функции министерства ограничивались теми, которые ему делегирует Россия и другие республики. Козырев пояснял, что поскольку МИД и его зарубежные активы принадлежали до 1917 года российскому государству, они должны стать достоянием новой России. В Москве многие советские дипломаты вели переговоры с Козыревым и его сотрудниками, чтобы получить работу в российском МИДе. В конце концов, они русские и готовы служить России, рассуждали некоторые из них[1367].

Панкин ждал, что Горбачев позвонит Ельцину по поводу ситуации с МИДом, но в Мадриде советский лидер наслаждался каждой минутой пребывания на мировой арене, и ему было не до того. Горбачев рассчитывал, что как друг американский президент публично его поддержит, однако Буш хранил дипломатическое молчание. Вместо этого он спросил у Горбачева о советских вооруженных силах, контроле над ядерным оружием и независимости Украины. Советский лидер отмахнулся от этих опасений[1368]. Он снова попросил у Буша денег: «10–15 миллиардов долларов — это для нас немного, и погашение [этой суммы] не представляет серьезной проблемы». Буш пообещал дать 1,5 миллиарда долларов «на зиму» и быстро добавил: «Если это [предложение] оскорбительно, я вернусь, посоветуюсь и посмотрю, что можно сделать». Более прямолинейный Бейкер заявил переводчику Горбачева Павлу Палажченко: «Берите полтора миллиарда наличными, возьмите их, пока мы не передумали». Горбачев из гордости отказался[1369].

1 ноября Панкин получил телеграмму от своего заместителя, который писал, что «надо не мир на Ближнем Востоке восстанавливать, а МИД спасать». Главе внешнеполитического ведомства пришлось досрочно покинуть конференцию и лететь назад в Москву, чтобы готовиться к встрече с Ельциным и лидерами республик. Перед тем как уехать, Панкин беседовал с Бейкером и намекнул на причины отъезда. Тот выразил понимание и даже пообещал поговорить с Бушем, чтобы тот позвонил Ельцину. «Видит Бог, у меня и в мыслях не было этого, и я до сих пор не знаю, был ли сделан такой звонок», — вспоминал Панкин в своих мемуарах[1370].

4 ноября на закрытом заседании Госсовета в Ново-Огарево решалась судьба Министерства иностранных дел. Панкин в своем выступлении предупреждал, что сокращение МИДа поставит под угрозу вопрос о правопреемственности России Советскому Союзу. На кону были постоянное место в Совете Безопасности ООН и 15 000 договоров и соглашений. Министр также задавался вопросом, что произойдет с многомиллиардной собственностью и активами МИДа — 133 посольства, 93 консульства, 6 представительств при международных организациях, торговые представительства и тому подобное. Как выяснилось, накануне встречи Горбачев переговорил с Ельциным: «МИД — это ведь русские люди, мощное, можно сказать, столетиями формировавшееся учреждение. Так зачем же его разорять? Уж лучше возьми целиком в Россию. Придет момент, так и будет. Но сейчас-то надо беречь»[1371]. Ельцин неохотно согласился с компромиссным предложением Горбачева: объединить МИД с Министерством внешнеэкономических связей и назвать все это Министерством внешних сношений СССР. Козырев добился, чтобы его заместитель Андрей Колосовский был направлен в Вашингтон в качестве специального представителя России в советском посольстве[1372]. Казалось, кризис разрешился.

На заседании Госсовета Панкин внимательно наблюдал за Ельциным, Назарбаевым и Кравчуком и ужаснулся их невежеству в международных делах. Он уехал из Ново-Огарево с чувством облегчения, но также с тревожным ощущением, что он и МИД — «лишь карта в игре, где ставки несравнимо крупнее»[1373]. На самом деле Горбачев и Ельцин уже договорились за спиной Панкина предложить пост главы внешнеполитического ведомства Эдуарду Шеварднадзе. Горбачев надеялся, что у Ельцина хватит уважения к заслуженному грузинскому политику, и он оставит МИД в покое[1374].

На этом же заседании говорили и о будущем Советской армии. Маршал Шапошников доложил, что вооруженные силы сверхдержавы страдают из-за недобора призывников, сокращения финансирования и растаскивания на «национальные» армии. Украина, Грузия, Азербайджан и Молдавия объявили, что их призывники будут служить только в национальных подразделениях на республиканской территории. Республиканские парламенты настаивали на том, что дислоцированные в их границах военные должны присягать на верность не СССР, а новым независимым государствам. Страны Балтии требовали немедленно демонтировать и вывести все советские базы, включая стратегические противоракетные и зенитные комплексы. Ко всему прочему, средств на содержание советских войск и техники в Восточной Германии уже не хватало. Даже вывод военных из Центральной Европы обходился значительно дороже, чем ожидалось, — польские власти запросили высокую цену за транзит по их территории. Наконец, росла угроза коррупции и незаконной продажи вооружения и военной техники под видом «предпринимательской деятельности»[1375].

Горбачев предложил придать новый статус Советской армии, чтобы узаконить нахождение войск в теперь уже независимых республиках. Никто открыто не ставил под сомнение полномочия Горбачева как главнокомандующего. Однако обсуждение быстро увязло в трясине юридических и политических деталей. Не существовало прецедента, чтобы армия одновременно «принадлежала» нескольким государствам и ни одному в отдельности. Время шло, но прийти к согласию не удавалось. Назарбаев, Каримов и лидеры других республик Центральной Азии соглашались иметь общую армию при условии, что кто-то возьмет на себя расходы. Украина и Белоруссия продолжали настаивать, что советские войска на их территории нужно «национализировать»[1376].

Судьба КГБ была еще одним предметом дебатов. Это грозное учреждение оставалось под двойным командованием Ельцина и Горбачева. Они договорились использовать спецназ «Альфа» только с обоюдного согласия[1377]. Демократы в Москве хотели разделить КГБ на «российское ЦРУ» и российское Министерство внутренних дел. Председатель КГБ РСФСР Виктор Иваненко добивался, чтобы «Альфу» и Девятое управление передали в его ведомство вместе с центральным аппаратом и территориальными подразделениями. «Республика без своих органов безопасности будет беззащитна перед агрессивными требованиями соседей и действиями экстремистов», — писал он Ельцину. Среди угроз для Российской Федерации Иваненко перечислял сепаратизм, организованную преступность и расхищение госсобственности. Бурбулис его поддерживал[1378]. Однако Ельцин встал на сторону тех, кто хотел раздробить КГБ. В результате Госсовет решил, что монстра госбезопасности нужно разбить на части с равным контролем со стороны всех республик. Главой службы внешней разведки стал помощник Горбачева Евгений Примаков. Службу контрразведки передали военным. Пограничные и железнодорожные войска вошли в состав отдельного ведомства. В условиях этой огромной неопределенности сотрудники КГБ в Москве «пили водку, жгли свои черновики и смотрели по телевизору, что происходит в стране. Ждали, чем все закончится». Многие начали искать работу в пышно расцветшем секторе частной охраны[1379].

Заседание Госсовета 14 ноября стало последним полем битвы Горбачева за Союзный договор. Он давил на Ельцина и лидеров других республик, чтобы те согласились на «Союз суверенных государств». Ельцин противился[1380]. Пресс-секретарь Горбачева вспоминал, что Ельцин «валял ваньку». Другие участники совещания задавались вопросом, почему вместо одного сильного лидера страну возглавляет эта эксцентричная пара соперников, рвущих все на части. Шахназаров сетовал по поводу «глубокого расхождения в народном сознании», из-за которого и стал возможен феномен Ельцина. Панкину пришла в голову мысль — если бы Ельцин и Горбачев могли поменяться должностями и ролями и Ельцин стал бы президентом СССР, то Союз был бы сохранен. В какой-то момент терпение Горбачева лопнуло. Он разозлился, начал собирать бумаги и приготовился уйти. Республиканские лидеры попросили о перерыве, чтобы Ельцин и Горбачев могли переговорить наедине. Горбачев вернулся с перерыва довольным. Ельцин согласился, что новая структура будет называться «демократическим конфедеративным государством». Русский «Ваня» уступил давлению коллег — но в последний раз[1381].

Возглавить будущее «союзное государство» предстояло президенту, избираемому на пять лет прямым, равным и тайным голосованием. Его функции скорее были церемониального свойства — председательствовать, но не править. Общей конституции не предполагалось, но планировался общий парламент из депутатов, избираемых по округам, а не только делегированных республиками. Все полномочия, связанные с финансами и принятием решений, должны были остаться за образующими Союз республиками, но при этом существовали бы координирующие структуры. После долгих уговоров Ельцин также согласился, чтобы центральные министерства финансов и экономики продолжили действовать еще две недели для «обеспечения перехода». Это стало последней жертвой, на которую пошел Ельцин ради идеи Союза[1382].

Горбачеву пришлось вынести еще одно унижение. Он обратился в Верховный Совет СССР с просьбой удовлетворить его запрос о выделении 30 миллиардов рублей — в бюджете не было денег для выплаты зарплат центральным министерствам. Верховный Совет, в котором теперь преобладали представители Российской Федерации, проголосовал против, вынудив Горбачева просить разрешения у Ельцина[1383]. 22 ноября тот распорядился обратить в собственность России все отделения Госбанка СССР на ее территории. Три дня спустя он взял под свой контроль «мобилизационные резервы» Советского Союза — колоссальную систему складов с материалами и товарами на случай полномасштабной войны. Впрочем, в последнюю минуту российский президент удовлетворил просьбу Горбачева о кредите[1384]. Оставался еще один фактор, удерживающий Ельцина от разрушения иллюзии центрального государства. Он хотел дождаться, когда Украина проведет референдум и решит свое будущее. На заседании правительства РСФСР 15 ноября Ельцин настоял, чтобы Гайдар отложил до 1 января 1992 года либерализацию цен и валюты. Для Гайдара это было «пожалуй, самое трудное из всех решений», которые пришлось принимать его Кабмину — каждый день промедления значил потерянный день для «российского суверенитета» и макроэкономической стабилизации, и грозил еще большей инфляцией в ближайшем будущем[1385].

В ОЖИДАНИИ УКРАИНЫ

«Российский ковчег покидал советскую пристань», — писал о новом курсе Ельцина историк Сергей Плохий. Еще больше эта библейская метафора подходила Украине. В октябре Кравчук отказался подписывать экономический договор до тех пор, пока Украина не получит отступные — 16 процентов всех советских финансовых резервов, включая золото, алмазы и иностранную валюту. При этом украинское руководство отказалось присоединиться к России и другим республикам в вопросе организации выплат советских долгов западным банкам. Бурбулис вспоминал, что он и коллеги всецело поддерживали независимость Украины. Однако «для наших мозгов, нашего сознания было немыслимо, что это станет необратимым фактом», отмечал он. Имея родственные связи на Украине, Бурбулис хорошо понимал, что десятки миллионов русских, украинцев и людей смешанного происхождения, как он сам, не представляли Украину и Российскую Федерацию отдельными образованиями. Украина для русских была все равно что Шотландия для англичан, только еще ближе. С точки зрения многих в России, Украина подавала на развод без урегулирования отношений. России предстояло столкнуться с украинским национализмом, это стало на десятилетия источником больших противоречий и проблем[1386].

Представление о невозможности развода подкреплялось суровыми экономическими факторами. Советская экономика была выстроена как взаимосвязанная и практически неделимая система. Это единство возникло до революции, а в советское время еще больше усилилось. Российскую Федерацию и Украину объединял общий промышленный и научно-технический комплекс. У большинства заводов и лабораторий в Харькове, Днепропетровске и других промышленных центрах Украины имелись аналоги и партнеры в Москве, Санкт-Петербурге, на Урале и в Сибири. Украинские предприятия и домохозяйства не могли функционировать без тюменской нефти и газа, шахты Донбасса — без российской древесины. В то же время норильские алюминиевые заводы нуждались в украинских бокситах, а советские стратегические ракеты и большая часть высокотехнологичного военного вооружения конструировались на Украине или требовали изготовленных там деталей. Десятилетиями такая экономика управлялась, финансировалась и реформировалась из Москвы. Украинские сепаратисты хотели во что бы то ни стало покончить с этим положением дел, но цена была огромной. Годами советские бюрократы и специалисты из центра управляли большей частью украинской экономики. Никто в Москве и представить не мог, что «украинский ковчег» отплывет от советско-российской пристани и не затонет.

Предприми Ельцин и Горбачев совместные усилия, им, может быть, и удалось бы увести украинскую политику от идеи отделения. В республике не было единого мнения по вопросу, что будет значить независимость. Промышленные регионы Украины и вовсе не рассматривали Киев как центр притяжения, ассоциируя себя с Москвой, российской историей и русской культурой[1387]. На этих территориях для миллионов людей со смешанным этническим происхождением и общей идентичностью украинский «суверенитет» в то время представлялся чем-то неясным, но все же допускающим сосуществование в одном объединении с Российской Федерацией. Георгий Шахназаров считал, что этих людей следует мобилизовать для противостояния украинскому сепаратизму и поддержки идеи единого государства. В письме Горбачеву он предложил организовать кампанию сопротивления «галицким националистам и их пособникам». И так уже «у той части населения Украины, которая могла бы воспротивиться сепаратистам, формируется впечатление, что Россия от нее отрекается, и дело заведомо проиграно». Помощник Горбачева советовал «не стесняясь, четко и ясно» заявить, что Крым, Донбасс и юг Украины «составляют исторические части России, и она не намерена от них отказываться, в случае если Украина захочет выйти из состава Союза». Однако Горбачев и Ельцин так и не смогли договориться по Украине[1388].

Внутрироссийский раскол стал идеальным фоном для президентской кампании Кравчука. Успешно дебютировав в Северной Америке, он быстро приобрел поддержку по всей Украине. Его рейтинг в октябре составлял 30–40 процентов в большинстве регионов, с резким падением на Западной Украине и умеренным большинством в южных и восточных областях, а также в Крыму[1389]. В отличие от оппонентов, которые представляли новые политические партии и движения, Кравчук баллотировался как «независимый» кандидат. Вокруг него сплотилась старая партийная элита. Для многих из них «независимость стала новой религией, а Кравчук — ее пророком», пишет Плохий. Украинские партийные СМИ и журналисты, ранее курируемые Кравчуком, всячески его поддерживали. Выходившая большим тиражом газета «Правда Украины» агитировала за Кравчука. К его сторонникам принадлежал и украинский КГБ. Один из чинов этой организации даже хвастался американцам, что аппарат КГБ, военнослужащие, пограничники и железнодорожные войска на территории республики на «восемьдесят пять процентов состоят из лояльных украинцев», принимающих лидерство Кравчука в Киеве[1390].

Кампания Кравчука строилась на трех моментах. Во-первых, выступив за независимость и право Украины на полновесную долю советских активов, включая военный потенциал, Кравчук переиграл соперников-националистов, прежде всего кандидата Руха Вячеслава Черновола. Во-вторых, он представлялся лучшим претендентом на роль консолидатора страны, которая веками была разделена и состояла из разных по культуре регионов. В-третьих, Кравчук позиционировал себя кандидатом с наибольшими шансами получить международное признание от Запада и заключить наиболее выгодную экономическую сделку с Россией.

Кравчук сумел найти подход ко всем основным группам избирателей в республике, включая большую часть интеллигенции и научно-технических специалистов, украинцев и русских, которые хотели перешагнуть через кошмары советского прошлого и начать с чистого листа. Он привлек избирателей на юге и востоке Украины, которые не очень-то отождествляли себя с украинской историей, но чувствовали прочную связь с общим государством и мечтали вернуть стабильность и порядок. Обеспокоенные заявлением Ельцина о либерализации цен, эти люди поверили обещаниям Кравчука сохранить в независимой Украине изобилие доступных продуктов[1391].

Одной из первых целей кампании Кравчука стала нейтрализация сепаратизма в Крыму. Полуостров был такой же угрозой для целостности Украины, как Татарстан и Чечня — для России. Шахназаров, в своей записке Горбачеву об украинском сепаратизме, рекомендовал «по согласованию с т. Багровым активизировать работу в Крыму»[1392]. Николай Багров, глава Крымского обкома партии, организовал местный референдум, по результатам которого полуостров стал автономной республикой в составе Украины с правом подписания Союзного договора. После принятия Акта провозглашения независимости Украины пророссийские активисты в Крыму настаивали на еще одном референдуме по вопросу возвращения полуострова в Российскую Федерацию. Багров занял выжидательную позицию, готовый перейти на ту или другую сторону[1393].

В день, когда региональное законодательное собрание Крыма решало вопрос о референдуме, на полуостров приехал Кравчук. Он выступил в поддержку крымской автономии и пообещал превратить регион в «свободную экономическую зону», если тот останется в составе Украины. По его словам, референдум о возвращении в Россию нарушил бы украинскую конституцию. Киев, конечно, не станет препятствовать этому силой, но всем предприятиям и хозяйствам Крыма придется платить более высокую цену за энергию и воду, поступающие на полуостров из Украины. Днепровская вода орошала засушливые земли Крыма по каналу. Если крымчане уйдут из состава Украины, эта вода будет обходится им примерно в 3 миллиарда долларов ежегодно, заявил Кравчук[1394]. Эти доводы оказались крайне убедительны для многих депутатов, представлявших сельскохозяйственные районы. Парламент Крыма отменил референдум; сепаратистский импульс сошел на нет. Багров, после задушевного разговора с Кравчуком, поддержал его кандидатуру и выступил за выбор Крыма в пользу Украины[1395]. Аналогичным образом Кравчук поработал с региональными элитами Днепропетровска, Харькова, Николаева и Донбасса.

4 ноября Кравчук отправился в Москву на Госсовет, но его настоящей целью были экономические переговоры с Ельциным. Украинский и российский лидеры заключили двустороннее соглашение об экономическом и торговом партнерстве. В тот же день Кравчук подписал и экономический договор, который ранее отклонил. На совместной пресс-конференции Кравчук и Ельцин заявили о дружбе, открытых границах, взаимном уважении территориальной целостности и защите этнических меньшинств. На вопрос журналиста о Крыме Ельцин повторил, что «это дело суверенного государства Украины. И только оно может решать этот вопрос»[1396]. Кравчук мог себя поздравить. Ему удалось объединить разобщенный украинский электорат. Он приобрел репутацию человека, знающего решения, которые устроят всех и никому не причинят вреда, и при этом имеющего договоренность с российским лидером. Вскоре выяснится, что это миф, и тем не менее Кравчук превратился в «отца» украинской нации. Напротив, кому-то в России он казался хитрым лисом, который всех провел и посеял семена будущих конфликтов.

21 ноября Ельцин встретился со своим советником по делам национальностей Галиной Старовойтовой. Президент России отключил телефоны и велел секретарю не беспокоить до конца разговора. К Старовойтовой у него имелся один вопрос: как будет голосовать Украина? Собеседница заявила, что минимум три четверти украинских избирателей поддержат независимость. Ельцин всплеснул руками и не мог поверить. Он кричал: «Да как? Не может быть! Да ведь это наша братская славянская республика! Да ведь там столько русского населения — процентов тридцать! Да там ведь еще Крым русский! Да там, на левом берегу Днепра, живет столько русского или ориентированного на Россию русскоязычного населения!» Около сорока минут Старовойтова приводила данные, полученные от коллег, этнографов и политиков-демократов, живших на Украине. Наконец Ельцина удалось убедить. «Ну ладно. Если так, мы призна́ем. Мы призна́ем эту новую политическую реальность», — сказал он и добавил, что спустя неделю после референдума устроит встречу трех славянских республик. Состоится она не в Москве, которая воспринимается республиками как «империалистический центр», и не в Киеве, где украинцы будут праздновать победу, а в белорусском Минске. «Это была идея Ельцина», — вспоминала Старовойтова[1397].

Решение Ельцина имело огромное историческое значение. Оно шло вразрез с многовековым прошлым России и ее менталитетом. «Абсолютно здравомыслящие русские люди исходят пеной при намеке, что Украина (от которой ведется их общая история) может отделиться и уйти», — писал британский посол Брейтвейт. Российско-украинские отношения, добавлял он для читателей в Лондоне, «столь же взрывоопасны, как и ситуация в Северной Ирландии, но с гораздо более серьезными последствиями при детонации»[1398]. Мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак в беседе с британским консулом обвинил Запад в поощрении украинского сепаратизма. Он предупредил, что это способствует распаду Союза и погубит российскую демократию. Британец возразил, что Запад не может не считаться с практическими реалиями. Собчак парировал, что Запад недооценивает свои возможности влиять на события. «Именно политика Запада по “признанию реалий” позволила Гитлеру упрочить свою власть»[1399].

Новая линия Ельцина по Украине объясняет эпизод, произошедший 25 ноября на последней встрече Горбачева с руководителями республик. Украинских представителей на встрече не было. Советский лидер рассчитывал парафировать проект Союза суверенных государств. Вместо этого Ельцин вдруг заявил, что не представляет Союза без Украины, и предложил подождать до 1 декабря. Без Украины, заявил он, Союза не будет. «Украина примет такие решения, которые развалят Союз. Только они примут решение о своей национальной валюте — и все, мы кончились», — заявил российский президент. Ельцин предложил вернуться к проекту Союза республик без центра. За этим последовала очередная гневная вспышка Горбачева, и он покинул зал. Некоторое время республиканские руководители совещались без него. Затем Ельцин и глава Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич пришли в кабинет Горбачева, чтобы позвать его назад. «Ну вот, пришли мы к хану Союза, — бери нас под свою высокую руку», — съязвил Ельцин. «Видишь, царь Борис, все можно решить, если честно сотрудничать», — ответил Горбачев. Несколько часов собравшиеся пункт за пунктом просматривали окончательный проект Союзного договора. По завершении Госсовета, однако, Ельцин не вышел вместе с Горбачевым к прессе, сконфуженному советскому лидеру пришлось выступать одному[1400].

Зачем Ельцин потратил столько времени на проект Союзного договора, если уже знал, что документ несостоятелен? Скорее всего, он в который раз «валял ваньку». На совещании Горбачев и лидеры других республик выступили против поглощения Россией Госбанка и Гознака. «Ну как же вы это приняли? Вы же без республик, без нас без всех не можете», — сетовал Горбачев. Он настаивал, что Госбанк должен принадлежать банковскому союзу республик, а тот подчинен Верховному Совету СССР. Гознак нужно вернуть Министерству финансов СССР. «Это называется самозахват», — заключил Горбачев. Ельцин упрямо отрицал, что он сделал что-то не то. На самом деле вопрос был о том, кто станет контролировать денежную эмиссию. Гайдар доложил Ельцину, что оборудование Гознака нужно обновить, поскольку после либерализации цен придется печатать не меньше триллиона рублей. На Госсовете российский лидер пообещал, что Гознак выпустит столько денег, сколько потребуется всем республикам. Каримов спросил, откуда тогда Узбекистан узнает, сколько рублей напечатала Россия? «А вы разве раньше об этом знали?» — бросил в ответ Ельцин. Другие республиканские руководители проголосовали за возвращение Гознака под контроль Госбанка СССР, но Ельцин проигнорировал это решение[1401].

Горбачев выполнил свое обещание и поддержал план действий российских реформаторов. На специальном закрытом заседании Госсовета 25 ноября Явлинский славил Ельцина как героя, который пошел на беспримерный риск. Страна не видела такой ситуации, подчеркнул он, со Второй мировой войны. По словам экономиста, даже в Польше перед шоковой терапией правительство на всякий случай подготовило армию и полицию для наведения порядка.

Украина и даже прибалты будут вынуждены считаться с экономическими решениями России, хотят они того или нет. Шушкевич недоверчиво спросил, зачем другим республикам бросаться в неизвестное следом за Россией? Возможно, отдельная государственность и своя национальная валюта могли бы уберечь Украину или Белоруссию от будущих российских потрясений? Явлинский ответил, что это не поможет. Пока Украина и другие республики не в состоянии закрыть границы с Россией и создать собственную финансовую систему, они останутся в одной с ней лодке с точки зрения макроэкономики, заявил он. Лодка протекает, но Украине не стоит ее расковыривать еще больше[1402]. Начни Украина печатать собственные деньги, это причинило бы России «страшные муки и им не будет конца». Появление другой валюты было бы сравнимо с переливанием крови не той группы. Украина могла бы этим погубить российскую экономику, но заодно и свою[1403].

Горбачев попросил Ельцина одолжить временному правительству еще денег — 90 миллиардов рублей. Тот отказал, но потом передумал и обещал[1404]. Позже в телефонном разговоре с президентом Бушем Ельцин заявил, что Россия решила «спасти всю страну». Затем добавил: «Но все должны до конца понимать, что мы не можем всегда быть такими альтруистами. В 1992 году все республики должны сами отвечать за свои дела»[1405].

В конце ноября российский президент и его министры торопились завладеть самыми доходными частями советского экономического наследия — конгломератами нефтяной и энергетической промышленности, включая «Газпром»; золотодобывающей и алмазной отраслями; государственным хранилищем драгоценных камней и золотых запасов; алюминиевой промышленностью и военно-строительными корпорациями. При этом Ельцина не интересовали «жемчужины» ВПК — например, корпорации, отвечающие за противовоздушную и противоракетную оборону. Не заботила его в этот момент даже судьба атомной отрасли (Минсредмаш). Впоследствии Российскому государству, конечно, пришлось взять ответственность за эти структуры[1406].

На заседании российского правительства 28 ноября Ельцин явно хотел разобраться с последними важными структурами советского государства, которые еще оставались под союзной юрисдикцией. Козырев и другие российские министры сошлись на том, что центральный аппарат МИДа, посольства, виллы и другие зарубежные активы нужно поставить на российский баланс, но пока не объявлять законной собственностью. «Давайте скорее переименовывайте [РСФСР] в Россию, и мы будем правопреемниками того имущества», — предложил Ельцин. 29 ноября он распорядился перевести МИД на российский баланс. Впрочем, российскому президенту пришлось подождать, пока мир признал Россию достойной наследницей советской сверхдержавы[1407].

28 ноября Бурбулис предложил немедленно передать Министерство внутренних дел и его подразделения особого назначения в юрисдикцию России. С началом радикальных реформ он ожидал социальных волнений. Российскому государству нужно было поддерживать порядок на улицах. Ельцин, впервые с августа, заговорил о взятии под российский контроль Советской армии. На него произвела впечатление решимость, с которой Кравчук превратил армейские формирования на территории Украины в «национальную» армию. «Украина объявила, что они повышают военнослужащим на территории Украины заработную плату. Так чтобы там шатания не было, это был бы политически сильный шаг», — одобрительно заметил Ельцин[1408]. Он задавался вопросом, почему армия, оплачиваемая в основном из российских налогов, остается под командованием Горбачева? И почему Россия должна финансировать развертывание войск за своими пределами, например в Нагорном Карабахе, когда ее собственный территориальный суверенитет находился под угрозой?[1409]

Последний комментарий касался взрывоопасной ситуации в Чечне. У народа, населяющего эту ключевую для России приграничную территорию на Кавказе, была трагическая история. Царская Россия завоевала их земли и подавила их сопротивление; во время Великой Отечественной войны Сталин приказал депортировать чеченцев и ингушей в Казахстан из-за сотрудничества с немецкими захватчиками. После смерти Сталина Хрущев разрешил чеченцам вернуться на родину и восстановил их автономную республику в составе РСФСР. Казалось, трагедия осталась в прошлом, но распад советского государства в августе 1991-го превратил Чечню в зону анархии. «Горцы захватили города», — написал об этом известный социолог. Вооруженные боевики в Чечне отстранили от власти потерявшую доверие советскую элиту. Возглавил чеченскую «национальную революцию» генерал Джохар Дудаев, ветеран афганской войны и бывший командир авиационной дивизии в Эстонии. Он и его вооруженные сторонники провозгласили независимость Чеченской Республики как от СССР, так и от Российской Федерации[1410].

В отличие от Кравчука, который отправился в сепаратистски настроенный Крым, Ельцин в Чечню не поехал. Переговорный процесс с сепаратистами он поручил Хасбулатову и Руцкому. Переговоры провалились, и 7 ноября российский президент объявил в непризнанной республике чрезвычайное положение. Руцкой предложил ввести войска и даже хотел задействовать ВВС для подкрепления. Горбачев, которого уведомили об этом в последний момент, пришел в ужас. Он был убежден, что Ельцин принял решение под влиянием алкоголя. Советский лидер пытался дозвониться Ельцину, но тот не поднимал трубку. Тогда Горбачев связался с Руцким и заявил, что как главнокомандующий заблокирует любые приказы военным и милиции, способные разжечь войну. Это позволило военным и министру внутренних дел Виктору Баранникову тянуть с выполнением указа Ельцина. Российский парламент тем временем проголосовал за неприменение военной силы в Чечне и вывод своих войск. Недовольный Ельцин обвинил в случившемся Руцкого[1411].

Происшедшее настроило Ельцина еще решительнее. Он хотел взять командование вооруженными силами себе. Но армия была не просто еще одним постсоветским активом для перехода из рук в руки. Американцы внимательно следили за тем, как российское руководство ведет себя в отношении ядерного вооружения. Создание российской армии было решено отложить, чтобы дать Украине возможность «определиться». Ельцин хотел, чтобы Кравчук взял всю ответственность за демонтаж важнейших структур Союза на себя[1412].

Ельцин и его окружение также чувствовали себя в ловушке в связи с переговорами с Западом по вопросу советского внешнего долга. В конце октября Внешэкономбанк объявил о банкротстве. Принадлежавшие СССР банки в Лондоне, Сингапуре и других странах нужно было либо рефинансировать, либо закрыть. Премьер-министр России Силаев попросил Парижский клуб кредиторов отсрочить выплаты и согласился начать обсуждение советского долга со странами «Большой семерки». Команда экспертов из этих стран прибыла в Москву в начале ноября и до конца месяца проживала в гостинице «Октябрьская». Хаос в советских финансах ошеломил западных специалистов. Значительная часть экспорта нефти была в руках автономных корпораций и теневых предприятий, и нефтяная выручка не доходила до Министерства финансов. Другие государственные предприятия тоже почти прекратили отправлять в Госбанк иностранную валюту, заработанную на экспорте. И, казалось, никто не знал, что творится с советскими золотыми запасами. Минфину пришлось отправить огромное количество алмазов Банку Англии в качестве депозита для покрытия торгового дефицита. Эксперты «Большой семерки» решили принудить постсоветские республики к восстановлению финансовой дисциплины. Никаких переносов сроков и реструктуризации советских долгов, заявили они. В случае неуплаты западные страны прекратят отправку продовольствия и гуманитарной помощи. Запад скорее блефовал, чем шантажировал, но такая жесткая позиция стала неприятным сюрпризом для Ельцина и Гайдара[1413]. Представитель Казначейства США Дэвид Малфорд заявил русским, что они получат право на членство в МВФ и западные кредиты, только если избегут дефолта. Он же потребовал, чтобы Россия предоставила сто тонн золота в качестве залога, вспоминал Гайдар. Этот диктат привел в ужас российского экономиста. Он вспомнил, как в 1918 году немцы вынудили большевиков в Брест-Литовске сдать весь золотой запас России. Представителей «Большой семерки» не интересовало, что оставшаяся валюта и золото нужны самой России в качестве резерва для финансирования экстренных реформ[1414].

По воспоминаниям Малфорда, за столом переговоров чувствовалась «сильная вражда между Украиной и некоторыми другими [республиками] — и Россией». Украинцы заявляли о своих правах на советские активы — золото, алмазы и валютные резервы, но отказывались нести ответственность по обязательствам СССР. Другие республики последовали этому примеру. Когда российская делегация предложила выплатить советские долги в обмен на имущество и ресурсы СССР, республики восприняли это «как очередное проявление русского империализма». Горбачев мог бы позлорадствовать: теперь российское руководство оказалось в такой же ситуации, в которой был он, и должно было расплачиваться за все имперские грехи старых режимов[1415].

На заседании российского правительства молодой министр внешнеэкономических связей Петр Авен предложил приостановить переговоры по долгам. Галина Старовойтова, однако, настаивала, что Россия должна согласиться заплатить все, что задолжал СССР, — несложная задача для страны, с учетом ее ресурсов. Для мира это послужило бы сигналом, что Россия — единственная правопреемница СССР и Российской Республики 1917 года. Ельцин выступил против: российский народ этого не примет, и не будет денег на импорт продовольствия на зиму! Старовойтова возразила, что Запад спишет с России половину долгов, как произошло с Польшей, а задолженность африканских стран перед СССР можно продать иностранным банкам. Долговых обязательств республики Мозамбик, к примеру, хватило бы, чтобы прокормить Петербург целую зиму. В итоге решили, что Россия продолжит переговоры ради сохранения своей финансовой репутации и сети бывших советских банков за рубежом. Гайдар публично заявил, что отныне Россия не будет оплачивать никакие кредиты, взятые другими республиками или временным правительством Горбачева без согласия России. Западные партнеры поняли намек: теперь Россия, а не СССР стала субъектом международных финансовых операций[1416].

Вечером 3 декабря Горбачев позвонил Ельцину и предложил немедленно встретиться с Кравчуком и Назарбаевым для заключения Союзного договора. Российский лидер ответил, что из этого «все равно ничего не выйдет». Взамен он хотел вернуться к идее четверного Союза между Россией, Украиной, Белоруссией и Казахстаном. «А мне где там место? — прогремел советский президент. — Если так, я ухожу. Не буду болтаться, как говно в проруби». По словам Горбачева, Ельцин был пьян и опять «валял ваньку». «Да как же без вас, Михаил Сергеевич!» — куражился он. Когда Горбачев снова спросил, какова будет его роль, Ельцин ответил невнятно: «Ничего… Вы оставайтесь»[1417].

УКРАИНСКОЕ ГОЛОСОВАНИЕ

В Вашингтоне Буша и Скоукрофта продолжала волновать опасность нового переворота в Москве и ядерного оружия на Украине. 24 октября Рада заявила о желании Украины стать безъядерным государством. Но можно ли верить этим словам? В начале ноября администрация США получила от соратников Кравчука важные сигналы, снизившие ее опасения. Заместитель председателя КГБ Украины Евгений Марчук и заместитель министра внутренних дел Валерий Дурдинец конфиденциально сообщали, что на деле украинское руководство ведет себя более ответственно, чем можно было представить. У Киева был даже «план» демонтажа ядерного оружия на территории Украины до 1996 года под международным контролем. Марчук и Дурдинец также сообщили американцам, что Кравчук позволил Москве сохранить контроль над ядерным вооружением и не будет возражать против вывоза украинского тактического и стратегического оружия в Российскую Федерацию. Украина также не станет пытаться захватить в Севастополе Черноморский флот, предмет больших разногласий с Россией. После этих сигналов доверие к Кравчуку в Белом доме значительно выросло[1418].

К середине ноября все дипломатические и разведывательные ведомства США сходились во мнении, что референдум 1 декабря подтвердит независимость Украины. Однако для Буша и Скоукрофта украинское голосование представляло проблему. Украинские избиратели «почти наверняка проголосуют за суверенитет, но не обязательно за независимость от Советского Союза… Я понял — Ельцин маневрирует, ему хочется, чтобы Украина стала непосредственной причиной распада Советского Союза», — вспоминал Скоукрофт. Исходя из этого, следовало ли Соединенным Штатам сразу объявить о признании Украины? Так предлагали Дик Чейни и его заместители в Пентагоне. Они утверждали, что это послужило бы «страховкой» от будущей российской опасности. Без огромных ресурсов, населения и географического положения Украины Россия «никогда бы не стала той угрозой, которую представлял Советский Союз», вспоминал один из чиновников Пентагона[1419]. Госсекретарь Джеймс Бейкер, впрочем, продолжал возражать. Он полагал, что немедленное признание Украины «уничтожит любые шансы на конфедеративное и даже двустороннее урегулирование, которые сделали бы возможным мирный переход». Нужна уверенность, что референдум на Украине не спровоцирует «дальнейшее дробление» украинского государства, говорил Бейкер. Американский госсекретарь прислушался к Шеварднадзе, который предостерегал о возможном конфликте из-за Крыма, Донбасса и Восточной Украины. Скоукрофт с пониманием относился к доводам Чейни, но по-прежнему настаивал, что США должны сохранять «полный нейтралитет» в отношении украинского референдума, чтобы избежать конфронтации с российскими националистами[1420].

Буш разрывался между дружеским расположением к Горбачеву и необходимостью реагировать на настроения внутри США. Правые республиканцы винили Буша в повышении налогов, экономическом спаде и, вслед за Сэфайром, критиковали «цыплячье» отношение к распаду СССР. Многие в конгрессе уже забыли о полученной Горбачевым Нобелевской премии мира и называли советского лидера и его окружение «коммунистами-ретроградами». День украинского референдума быстро приближался, что вынуждало Буша и Скоукрофта расставить точки над i. 25 ноября на встрече главных лиц администрации было решено, что Соединенные Штаты признают независимость Украины, но только через несколько недель, позволив первыми определиться Горбачеву и Ельцину. Однако американская внутренняя политика аукнулась Бушу. По предложению Чейни и главы администрации Джона Сунуну, президент принял представителей украинской диаспоры и конфиденциально сообщил им о своем решении. Те тут же слили информацию прессе. «Хоть это ничего не изменило, получилось так, что мы оскорбили Горбачева. Учитывая ситуацию, нам не стоило этого делать», — вспоминал с сожалением Скоукрофт[1421].

Новость произвела огромное впечатление на украинское общество. В последнюю неделю перед голосованием Кравчук постарался представить референдум как экзистенциальный выбор между советской нищетой и будущим процветанием. «В сознании жителей страны укоренился» миф об Украине как «экономической сверхдержаве и житнице Европы», кормившей Россию и другие республики, пишет историк Плохий[1422]. Признание Соединенных Штатов, самой могущественной и богатой мировой державы, предвещало, что независимую Украину ждет процветание. Вскоре эти надежды будут похоронены под грузом проблем — украинская экономика не взлетела, а пошла ко дну, американское признание не сопровождалось финансовой щедростью и инвестициями.

Горбачев продолжал исходить из того, что Украина останется в Союзе — в силу общего экономического и финансового пространства, общей истории и культуры. 19 ноября Александр Яковлев встретился с Бушем в Белом доме, чтобы передать послание Горбачева: даже если по результатам референдума Украина проголосует за независимость, это совсем необязательно будет означать ее выход из Союза с Россией. Как следует из рассекреченной части беседы, Буш сказал, что многое зависит от того, что понимать под независимостью. «К несчастью, у нас тысяча различных толкований “независимости”», — поддержал его Яковлев. Впрочем, после дальнейших расспросов советник Горбачева высказал личное мнение, что Ельцин признает независимость Украины после 1 декабря. Он также добавил, что не видит угрозы «гражданской войны» на Украине между этническими украинцами и преимущественно русскими районами Донбасса. Говорить американцам такое Горбачев явно его не просил[1423].

25 ноября советский лидер обратился по государственному телевидению к народу Украины. Он вновь озвучил свою позицию: украинский референдум не отменяет всесоюзного плебисцита, который состоялся в марте. Как и многие другие выступления Горбачева, его речь произвела обратный эффект. «Горбачев не имеет права говорить от имени Украины… Пусть он себе говорит, что хочет, а мы будем делать свое дело», — заявил в ответ Кравчук. В Москве телекомментаторы подняли Горбачева на смех, а «Известия» обвинили его в грубом вмешательстве в украинские внутренние дела. Либерально настроенная «Независимая газета» вышла с заголовком «Конец империи». Одна статья призывала Украину сохранить ядерное оружие для самозащиты и сдерживания агрессивно настроенных российских националистов вроде Владимира Жириновского. В другой утверждалось: появление по соседству мощной, процветающей Украины заставит Россию похоронить имперские мечты, если она хочет остаться в Европе. В противном случае ей придется искать свое место в Азии[1424].

Новость о признании американцами будущей независимой Украины привела Горбачева в ярость. Его пресс-секретарь Андрей Грачев предложил выразить протест против американского вмешательства во внутренние дела СССР, Черняев написал черновик. Советский лидер, однако, не стал этого делать. В 1992 году уже вышедший в отставку Горбачев напишет, что признание США независимой Украины нарушило хрупкий баланс и перевесило чашу весов против Союзного договора. Он был убежден, что «сепаратистская позиция руководства Украины стала “подарком” для Ельцина». По мнению Горбачева, Ельцин не хотел публично выступать против Союза из страха вызвать отторжение в российском обществе. Однако он был рад воспользоваться неуступчивостью Кравчука как предлогом для срыва Союзного договора[1425].

30 ноября 1991 года Буш наконец связался с Горбачевым по телефону, чтобы объяснить свою позицию. Соединенные Штаты, заверил он, не признают Украину, пока ее руководство не выполнит условий по ядерному оружию, исполнению советских договоров и правам человека. Горбачев сказал, что не будет рассматривать голосование за независимость Украины как право на отделение. В противном случае, предупредил он, между Украиной и Россией может возникнуть конфликт хуже, чем в Югославии. По словам Горбачева, в стане Ельцина есть силы, толкающие, чтобы Россия заявила права на Крым и Донбасс. Тут вмешался Бейкер: «Да, да, это очень опасно». С участием отреагировал и Буш: «Здесь, дома, на меня немного давят. Мне даже не представить, через что вы прошли, но на меня тоже наседают». Также президент США заявил, что американское «отсроченное признание» Украины может даже помочь вернуть ее к идее нового союза, развеяв националистические опасения. Вряд ли он верил в то, что говорил[1426].

После звонка Горбачеву Буш позвонил Ельцину. Он приготовился к тяжелому разговору. Ранее президент США получил письмо российского лидера, в котором тот призывал Буша не признавать Украину немедленно, поскольку это поощрило бы националистов-радикалов. Посол Роберт Страусс телеграфировал из Москвы о разговоре с Козыревым. Министр иностранных дел России умолял американцев помочь развеять российские страхи по поводу независимости Украины[1427]. Но когда Буш позвонил, Ельцин вдруг изменил свою позицию на противоположную той, что занимал несколькими днями раньше. Он сказал, что если за независимость выскажутся свыше 70 процентов украинцев, то есть больше, чем проголосовали за сохранение Союза на мартовском референдуме, тогда Россия немедленно признает независимость Украины. «Сразу?» — переспросил Буш. «Да, нужно сделать это немедленно, — подтвердил Ельцин. — Иначе наша позиция не будет ясной, поскольку мы приступаем к… новой реформе». Если признание независимости Украины будет связано с какими-то условиями, это лишь приведет к «подъему экстремистских сил» и «очень негативным последствиям для демократии», сказал Ельцин. Он также озвучил идею о своей встрече с Кравчуком после референдума: «Думаю, новый президент Украины начнет переговоры не с Горбачевым, а с Россией». Ельцин признался Бушу, что Горбачев не в курсе этой идеи и «все еще думает, что Украина подпишет [Союзный договор]». Как пояснил Ельцин, Россия не хочет быть в союзе с «пятью исламскими государствами» Средней Азии, «которые мы все время кормим». Его намерения были ясны: после украинского референдума он хотел распустить СССР и заключить соглашение со славянскими республиками[1428].

Результаты голосования 1 декабря поразили даже самых восторженных сторонников независимости Украины. Бюллетень референдума гласил: «Поддерживаете ли вы Акт провозглашения независимости Украины?» На участки пришли около 28,8 миллиона избирателей, это 84 процента зарегистрированного электората. Свыше 90 процентов из них проголосовали «за». В некоторых областях Западной Украины доля поддержавших независимость достигала 97–99 процентов. За ходом всенародного опроса следили международные наблюдатели и многочисленные представители диаспор, приехавшие присутствовать на историческом событии. Поразительно, но в Луганской и Донецкой областях Восточной Украины «за» проголосовали 84 процента, а в Севастополе, «городе русской славы», — 57 процентов, хотя многие не явились на избирательные пункты. Позже большое число избирателей в Крыму утверждало, что их обманули, и они не ожидали, что референдум приведет к концу Советского Союза. В то же время фантазии о будущем процветании Украины — на фоне советского экономического кризиса — явно сработали. Кравчук уверенно победил во всех регионах, кроме Галичины. Он получил 19,6 миллиона голосов и мощный народный мандат[1429].

2 декабря Ельцин позвонил Кравчуку, чтобы поздравить с победой и сообщить, что Россия признает Украину после объявления окончательных итогов голосования. Он добавил, что будет рад принять украинского посла. Польша и Канада немедленно заявили об официальном признании. Горбачев колебался, как реагировать, но решил придерживаться своей линии, что референдум не означает разрыва Украины с Союзом. Буш позвонил Кравчуку 3 декабря и поздравил с «замечательным проявлением демократии» на Украине. Он сказал, что направит специального эмиссара «для консультаций по отношениям между США и Украиной». Несмотря на политическое давление, американский президент остался верен курсу «отсроченного признания». Кравчук сообщил, что «в эту субботу» встречается с Ельциным в Минске «для обсуждения всех вопросов нашей политики и приоритетных соображений в отношениях с Российской республикой». «Очень важно. Это замечательно», — отреагировал Буш[1430].

Галина Старовойтова решила показать личным примером, что российские демократы приветствуют независимость Украины. Купив букет роз, она пошла на прием к полномочному представителю Украинской республики Петру Крыжановскому и поздравила с первым днем независимости Украины. «Он был просто поражен этим, — вспоминала Старовойтова. — В моем присутствии звонил в офис Кравчука. Заговорил по-украински сбивчиво и сказал, что впервые в его жизни “жинка преподнесла ему кветы”». «Скорее, они ожидали танков, чем роз», — добавила она со смехом[1431].

Глава 15

Ликвидация

…Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти.

Монах Филофей. Псков, 1524 год

Мы… констатируем, что Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование.

Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. Минск, 8 декабря 1991 года

Леонид Кравчук позднее заявлял, что референдум на Украине стал шагом, который привел к развалу советской империи: «Это есть заслуга Украины»[1432]. Факты опровергают это утверждение. Украинский референдум — отражение распада СССР, а не его причина. Разрушенный сначала реформами Горбачева, а затем непримиримым сепаратизмом ельцинского курса, Советский Союз к 2 декабря 1991 года уже представлял собой развалины. Финансовый некролог СССР лучше всего рассказывает историю его крушения. В 1986 и 1987 годах, в годы чернобыльской катастрофы и дефицита водки, Министерство финансов напечатало всего 3,9 и 5,9 миллиарда рублей. Однако в 1987–1988 годах, когда законы о предприятиях и кооперативах пробили непоправимые бреши в финансовой системе, вливания рублевой ликвидности возросли до 11,7 и 18,3 миллиарда соответственно. В 1990 году парламентский популизм, суверенитет республик и «война законов» против союзного правительства заставили Минфин напечатать 28,4 миллиарда рублей. В 1991 году, когда Горбачев передал полномочия республикам, рублевая эмиссия увеличилась до 93,4 миллиарда. «Сбережения» советского населения росли в геометрической прогрессии, но быстро превращались в бесполезную кучу бумаги. Государство, не способное выполнять свою главную функцию — обеспечивать стабильность валюты, — неизбежно должно было развалиться[1433].

Декабрьские события «добили» Горбачева и его фантазии о добровольном Союзе. И последний удар нанес новый курс Ельцина. Голосование на Украине не изменило выбор ельцинского правительства. Вне зависимости от тамошнего голосования Ельцин, Гайдар и его команда готовились взять на себя функции союзного центра. После украинского референдума у российских реформаторов наконец оказались развязаны руки, и ликвидация центра была доведена до конца.

ПОСЛЕДНИЙ УДАР

Ельцин не посвящал в свои планы многих из окружения, погрязшего во фракционной борьбе и интригах. Позже некоторые из членов российского руководства утверждали, что произошедшее через несколько дней в белорусском лесу было, по крайней мере отчасти, подготовленным заговором. Свидетельства и факты, однако, говорят об импровизации. Ельцину не хотелось настраивать против себя независимую Украину. В то же время он предполагал, что Кравчуку будет крайне необходимо соглашение с РСФСР для международного признания, и он будет готов на компромиссы. «У нас обоих, — вспоминала Старовойтова, — возможно, было обманчивое, ложное впечатление, что решение Кравчука реализовать полную независимость будет зависеть от согласия Ельцина, поскольку этот шаг не был предусмотрен нормами международного права»[1434].

Ельцин вылетел в Минск 7 декабря с Бурбулисом, Гайдаром, Шахраем, Козыревым и личным помощником Виктором Илюшиным. Других, включая Руцкого, Станкевича, Лукина, Хасбулатова, остальных министров, даже не проинформировали о подготовке встречи[1435]. Перед отъездом из Москвы Ельцин встретился с Горбачевым и заверил его, что хочет вернуть Кравчука к переговорам по Союзному договору. Бурбулис в воспоминаниях настаивал, что Ельцин вовсе не обманывал советского лидера: «Это была абсолютно наша добрая воля и наша добросовестная позиция». Сам Ельцин никогда такого не заявлял[1436].

По утверждению Гайдара, он тоже не знал, что произойдет в Минске[1437]. Однако его официальные действия говорят об обратном. 1 декабря главный российский экономист спешно подготовил ряд указов. Одним из них под контроль российского государства передавались все советские конгломераты и консорциумы, которые возникли в 1989–1990 годах и действовали на территории Украины, Казахстана, Белоруссии и других республик. Другой объявлял, что со 2 января 1992 года в России освобождаются цены. Документ гласил, что торговля с «бывшими союзными республиками» будет вестись «как правило, по мировым ценам». Указы означали фактическую ликвидацию Советского Союза. Ельцин подписал их 3 декабря[1438].

Ельцина в Минск пригласили Шушкевич и премьер-министр Белоруссии Вячеслав Кебич во время беседы в кулуарах Госсовета 24 ноября. Белоруссия остро нуждалась в нефти и газе из Сибири. Шушкевич пообещал Ельцину отличный отдых после переговоров в охотничьей усадьбе «Вискули» — это была правительственная дача для высшей партийной номенклатуры в Беловежской пуще, примерно в 80 км от Бреста и всего в 8 километрах от советско-польской границы. Через несколько дней Ельцин позвонил Шушкевичу и попросил пригласить в «Вискули» и Кравчука[1439]. Днем 7 декабря Шушкевич сновал между Минском и его скромным аэропортом. Сначала он встретил Ельцина и сопроводил его в белорусский Верховный Совет для выступления перед депутатами. Затем, в рамках отдельной церемонии, он приветствовал Кравчука и вместе с ним улетел на военную авиабазу недалеко от резиденции «Вискули».

В прошлом студент и профессор физики, Шушкевич успел войти в историю, будучи куратором Ли Харви Освальда. В 1959 году будущий убийца президента Джона Кеннеди приехал в СССР и попросил советского гражданства. Освальд поселился в Минске, завел семью и работал там на радиозаводе, пока в 1962 году не решил вернуться в США. Местный партком приставил к нему инженера Шушкевича, чтобы тот давал уроки русского языка молодому американцу. По признанию Шушкевича, он никогда не думал, что его подопечный мог убить американского президента[1440].

Под влиянием перестройки член партии Шушкевич решил стать демократическим политиком. В марте 1989-го он избрался от Минска на Съезд народных депутатов и присоединился к российской оппозиции вместе с Сахаровым, Афанасьевым, Бурбулисом и другими. В августе 1991-го Шушкевич выступил против путчистов и возглавил Верховный Совет республики. К этому времени он пришел к мнению, что Белоруссия была колонией советской империи и должна обрести полную независимость[1441].

В «Вискулях» охотились в свое время Хрущев и Брежнев. В списке иностранных гостей усадьбы значились кубинцы Фидель и Рауль Кастро, лидер ГДР Эрих Хонеккер. Субботним вечером 7 декабря 1991 года это место усиленно охранялось специальными подразделениями КГБ, чтобы обеспечить абсолютную безопасность и секретность переговоров между лидерами трех славянских республик. Ельцин и российская команда прибыли из Минска вечером. Кравчук уже подстрелил на охоте кабана и отдыхал. Лидеры и их окружение встретились для вечерней беседы. Разговор быстро перешел в политическую плоскость: что делать с Горбачевым и Советским Союзом? Украинского президента сопровождали премьер-министр Витольд Фокин и трое депутатов-националистов от Руха, которые приехали проследить, чтобы Кравчук не «продался москалям». Ельцин сказал Кравчуку, что прибыл с поручением: передать приглашение Горбачева присоединиться к Союзному договору. Российский лидер театрально заявил, что готов подписать его «здесь и сейчас», если Кравчук поступит также. Новоизбранный президент Украины слушал с усмешкой. Он ответил, что Украина выстрадала и заслужила свою государственность, а референдум не дает ему мандата на подписание соглашения с центром. Для большей убедительности Кравчук спросил: Кто такой Горбачев? Где находится Кремль? Представители Руха начали обсуждать немедленное возвращение в Киев. Лишь Фокин, обеспокоенный состоянием украинской экономики, был настроен на деловой лад и предлагал заключить какое-нибудь экономическое соглашение[1442].

Ельцин знал, что Кравчук отвергнет Союзный договор Горбачева, но не думал, что украинцы откажутся подписывать соглашение и с ним. Для Бурбулиса и Гайдара это также стало неожиданностью. Украинская позиция ставила под угрозу будущее российских реформ. Делегация из Белоруссии, напротив, была настроена на сотрудничество. Глава белорусского правительства Вячеслав Кебич, советский хозяйственник, понимал, что без дешевой российской энергии республике не выжить. Он считал националистов и демократов в белорусском парламенте сумасшедшими, которые в припадке идеологического безумия готовы пожертвовать всей промышленностью. Кебич отправил своего зама встретиться с министрами Ельцина и разработать возможный проект экономического соглашения между двумя республиками, к которому могла бы присоединиться и Украина. Уже ночью юридический советник Ельцина Сергей Шахрай выступил с революционной идеей. СССР в декабре 1922 года образовали четыре республики, лидеры трех из них присутствовали в «Вискулях», а четвертой, Закавказской, больше не существовало. Что, если бы они сейчас решили распустить Советский Союз, рассуждал Шахрай, импровизируя на ходу. Ельцин, Кравчук и даже Бурбулис публично много раз говорили, что договор 1922 года — фиговый листок, которым большевики прикрывали свою тоталитарную империю. Теперь Шахрай предлагал использовать его, чтобы законным путем разрушить то, что Ленин построил силой. Бурбулис вспоминал, что большой удачей стало отсутствие президента Назарбаева. Окажись он в «Вискулях», это разрушило бы замысел, поскольку Казахская ССР присоединилась к Советскому Союзу только в 1936 году[1443].

Чтобы успокоить Кравчука, представители России и Белоруссии договорились исключить слово «союз» из будущего соглашения и заменить его фразой «содружество независимых государств», взяв как пример Британское Содружество, в котором произошел цивилизованный развод между центром и колониями. Проект соглашения о создании нового содружества набросал на бумаге Гайдар. Его почерк был крайне неразборчивым, и министра иностранных дел России Козырева попросили найти кого-то, кто напечатает документ. Этим «кем-то» оказалась машинистка, которую КГБ предусмотрительно доставил в «Вискули». Поскольку дело происходило в 4 часа утра, Козырев подсунул рукописный черновик под дверь комнаты, где, как он считал, спала машинистка. Позже выяснилось, что он ошибся дверью, и на следующее утро потребовалось некоторое время, чтобы отыскать и распечатать проект[1444].

В воскресенье, 8 декабря, Бурбулис объявил об идее Шахрая лидерам, которые собрались за столом переговоров после завтрака. По воспоминаниям Шушкевича, Бурбулис сказал: «Господа, а не согласитесь ли вы поставить свою подпись под таким предложением: СССР как геополитическая реальность и субъект международного права прекращает свое существование?» Шушкевич был в восторге. Казалось, появился способ разрешить российско-украинский спор о правопреемственности — все три республики выступали на равных. В хоре голосов прорезался бас Ельцина: «Никто не должен испугаться того, о чем мы заявим нашим гражданам и всему миру. На первом месте должно быть созидание, а не разрушение… И хватит этих “СС”, понимаешь: СССР, КПСС, а теперь еще ССГ — Содружество Суверенных Государств. Независимых, понимаешь!» Кебич вспоминал, что российский лидер заявил: «Горбачева надо смещать. Хватит! Нацарствовался!»[1445]

К всеобщей радости, подписаться под документом согласился и Кравчук. Лидеры республик отправили свои команды во главе с Бурбулисом, Фокиным и Кебичем в соседнюю бильярдную, чтобы составить окончательный документ. Некоторые пункты Соглашения о Содружестве взяли непосредственно из двусторонних договоров, подписанных Россией, Украиной и Белоруссией в 1990 году. Среди потенциально проблемных был пункт о контроле над ядерным оружием. По воспоминаниям Кравчука, вопрос обсуждался очень подробно. Украинский президент настаивал, чтобы все три республики имели равный контроль, и Ельцин на это согласился — по крайней мере, так казалось в тот момент[1446].

Перед отъездом Ельцина из Москвы Галина Старовойтова посоветовала ему предложить украинскому лидеру вариант с согласованием границ после моратория на три-пять лет. Она беспокоилась по поводу Крыма. Помня об армяно-азербайджанском конфликте в Нагорном Карабахе, Старовойтова хотела дать крымчанам время, чтобы подумать и решить, хотят ли они остаться в составе Украины или вернуться в Россию. Такой вариант помог бы успокоить общественное мнение в России и оставил бы возможность для урегулирования территориального вопроса в соответствии с международным правом. Ельцин, однако, не затронул эту тему в «Вискулях». Причину объяснил Бурбулис: Кравчук приехал в победном настроении и не стал бы даже рассматривать подобное предложение. Старовойтова все же считала политической ошибкой то, что вопрос не был хотя бы поставлен. Если бы ее пригласили в «Вискули», утверждала она, то она обязательно бы это сделала. Но встреча была чисто мужской, если не считать женщин-машинисток и официанток. «В русской политике многие вопросы решаются в бане, с выпивкой, может быть, с употреблением вольных выражений, и тут женщина была бы просто чисто технической помехой. Поэтому меня оставили за кадром, не взяли в Пущу», — комментировала она позднее[1447].

Формула Шахрая вошла в первый параграф соглашения о Содружестве. Когда его согласовали, в зале раздались крики «ура», другие пункты быстро составили и утвердили. Ельцин заявил, что выпьет по бокалу шампанского за каждую статью. Их было четырнадцать, и к концу переговоров российский президент уже не мог говорить связно. Официальная церемония состоялась около двух часов дня. Документы подписали Ельцин, Кравчук и Шушкевич, а также Кебич, Фокин и Бурбулис. Прибыло около 160 журналистов, заинтригованных происходящим. Они провели ночь в соседней деревне, в ужасных условиях и без еды, а теперь им объявили, что Советского Союза больше нет. Все федеральные структуры и ведомства на территории России, Украины и Белоруссии утратили силу. Местом штаб-квартиры Содружества Независимых Государств стал Минск. Никто не мог получить на руки копии Соглашения и сопроводительных документов[1448].

Ельцин в своей книге «Записки президента» вспоминал о внезапном «ощущении какой-то свободы, легкости», которое охватило его при мысли, что «пробил последний час советской империи». Он также писал о еще одной «возможности, еще одном выходе», который у него был: занять место Горбачева, баллотироваться в президенты СССР и сохранить страну. Почему же Ельцин не пошел по этому пути? Ясного ответа он не дает, лишь намекает: «Я психологически не мог занять место Горбачева»[1449]. Психология сама по себе не объясняет конец Советского Союза в «Вискулях», но проливает свет на то, как действовали новые властители в тот момент и позже. Многие годы трое славянских лидеров будут настаивать, что на момент их встречи Советского Союза уже не существовало. Но вели они себя так, словно совершали ритуальное убийство. По воспоминаниям Кравчука, Ельцин, крайне взвинченный, снимал напряжение алкоголем. Козырев писал, что в «Вискулях» Ельцин сильно выпил, поскольку «не имел четкого представления о том, к чему все это приведет, и не был уверен, что поступает правильно. Поэтому он действовал наобум и обрел твердую почву под ногами, только когда понял, что у него появилось мирное разрешение головоломки, что же делать с рушащимся государством, и уверенность, что создается новое содружество»[1450].

Даже Кравчук, купавшийся в лучах победы, тоже чувствовал неуверенность. По его воспоминаниям, встреча в Беловежской Пуще была «не для людей со слабыми нервами». Ночью в «Вискулях» он почти не спал и перечитывал свои записи — что-то вроде составленной для себя памятки. Белорусские участники вспоминают, что их эмоции тоже были сильны — от тревоги до паники. Лидеры, собравшиеся разрушить Советский Союз, не могли не думать о сотрудниках КГБ и военных, которые их охраняли, но присягали на верность стране, которую в «Вискулях» объявили несуществующей. Кебич в мемуарах описывал, как председатель КГБ Белоруссии шепнул ему, что доложил начальству в московском КГБ о подготовке государственного переворота. «Жду команды Горбачева…» — добавил он. Кебич почувствовал, как по спине забегали мурашки. «Ты думаешь, команда последует?» — спросил он. «А как же! Ведь налицо факт государственной измены, предательства, если называть вещи своими именами. Поймите меня правильно, я не мог не реагировать. Давал присягу», — ответил белорусский комитетчик. Евгения Патейчук, профессиональная машинистка, доставленная КГБ в «Вискули», была украинкой по национальности, но и ее поверг в шок текст, который ей принесли на печать. Пальцы не слушались, и она сделала ошибку в первом же слове[1451].

Ельцин в мемуарах упоминает, что если бы Горбачева не сместили, им могли бы «воспользоваться злые силы». Явная попытка самооправдания задним числом! Российский президент едва ли опасался, что советский лидер применит силу. В то же время Ельцин должен был ощущать колоссальную неопределенность, которую породил своими действиями. Это прекрасно почувствовал его телохранитель Коржаков, сам бывший офицер КГБ: «Двоевластие всегда чревато тем, что люди в этот период ни одну власть не признают. Горбачева уже всерьез не воспринимали, издевались над ним. А Ельцину не хватало рычагов власти. В сущности, такое положение даже хуже анархии». Гайдар в воспоминаниях сравнивал происходящее с российской анархией 1917 года. На военных нельзя было положиться. Кризис в Чечне показал, вспоминал он, что «армии у государства нет. Есть вооруженные люди, озабоченные своими проблемами. Их поведением трудно управлять». Что касается милиции, то она попросту исчезла[1452]. Сам Ельцин, должно быть, переживал в этот исторический момент огромный эмоциональный конфликт. Русский крестьянский паренек из уральского села Бутка стал политиком, который распустил империю, собранную Петром Первым и Екатериной Великой и воскрешенную Лениным и Сталиным. Он вычеркнул страну, разгромившую гитлеровские армии, страну, с которой он отождествлял себя до самого недавнего времени. Что почувствуют десятки миллионов людей, которые голосовали за него и суверенитет России, когда узнают, что у них теперь нет общего дома?

Наряду с алкоголем другим средством от тревоги стал поиск новых источников легитимности. Если Кравчук мог опереться на убедительную победу в украинском референдуме, то у Ельцина такого варианта не было. Свои действия он обосновывал от противного: правительство Горбачева не работало. Российский президент даже отказывался звонить советскому лидеру. «СССР больше не существует, Горбачев — не президент и нам не указ», — заявил он. Впрочем, после нескольких часов в сауне Ельцин решил, что Горбачева надо проинформировать. Эту неприятную задачу он поручил Шушкевичу, а сам собрался звонить Джорджу Бушу. В тот момент Ельцин нуждался в одобрении американцев даже острее, чем Кравчук[1453].

Шушкевич и другие участники позже рассказали, что Бушу и Горбачеву начали звонить одновременно. Первый ответил сразу, второй — нет. Впрочем, звонок в Вашингтон оказался не простым делом. Козырев вспоминает, что ему поручили связать Ельцина с Бушем, к чему он оказался совершенно не готов. Все происходило за много лет до появления мобильных телефонов и моментальной глобальной связи. Поискав в блокноте, Козырев нашел номер телефона Госдепартамента. В Вашингтоне был воскресный день. После непростых объяснений с недоверчивым сотрудником приемной Козыреву удалось пробиться к кому-то достаточно высокопоставленному, чтобы организовать разговор на высшем уровне. По словам Козырева, на все ушло полчаса. Если это так, история об одновременных звонках Бушу и Горбачеву — выдумка. В любом случае Шушкевич вспоминал, что слышал разговор Ельцина с Бушем, пока ждал, когда трубку возьмет Горбачев. Впрочем, воспоминания всех свидетелей грешат хронологической расплывчатостью. Возможно, это было еще одним симптомом тревоги, в которой пребывали все участники драмы в Беловежской Пуще[1454].

Только с американской стороны запись протокольно точна. В «Вискулях» и Москве было 9.08 вечера, а в Вашингтоне, когда Буш ответил на звонок, — 1.08 дня. Говорил в основном Ельцин. Он заявил, что «руководители трех государств, Белоруссии, Украины и России… сошлись на том, что существующая система и Союзный договор, который нас убеждают подписать, нас не устраивают». Ельцин процитировал отрывки из соглашения о Содружестве, называя произошедшее «единственным выходом из критической ситуации» и попыткой укрепить международный мир и безопасность. Он поспешил добавить, что члены СНГ признают все советские обязательства, «включая внешние долги» и «единый контроль за ядерным оружием и его нераспространение». Запутавшись, Ельцин сказал Бушу о «шестнадцати статьях» Соглашения, вместо имевшихся четырнадцати. Он сообщил, что только что говорил с Назарбаевым, и тот «полностью поддерживает все наши действия и готов подписать соглашение». В лучшем случае российский президент выдавал желаемое за действительное. Казахский лидер узнал о соглашении только постфактум и в приступе гнева отказался к нему присоединиться. Но Ельцину было крайне важно доложить Вашингтону о едином мнении всех четырех ядерных республик бывшего СССР[1455].

Прежде чем Буш успел отреагировать, Ельцин уточнил: «Президент Горбачев не знает об этих итогах». Он попросил отнестись к произошедшему «с пониманием». «Как вы думаете, какой будет реакция центра?» — спросил Буш. Ельцин ответил, что Содружество берет под совместный контроль советские стратегические силы и всю остальную армию: «На самом деле Шапошников полностью согласен и поддержал нашу позицию». Министр обороны СССР действительно был первым, кому Ельцин позвонил из «Вискулей» по защищенной правительственной линии. В своих воспоминаниях Шапошников подтвердил эту версию событий — он сразу же принял предложение Ельцина. Таким образом, министр обороны стал первым высокопоставленным офицером, который нарушил присягу. Примеру Шапошникова вскоре последуют многие другие. Буш поблагодарил Ельцина за «предупредительность по отношению к Соединенным Штатам». Он добавил: «Мы понимаем, что все должно быть улажено между участниками, а внешние стороны вроде США тут не при чем». Формулировка очень напоминала отложенное признание. Ельцин ухватился за нее: «Мы это гарантируем, господин президент»[1456].

По распоряжению Ельцина молодому главе российского представительства в Вашингтоне Андрею Колосовскому поручили встретиться с американскими должностными лицами и ответить на их вопросы. Подписанные в «Вискулях» документы Козырев почему-то не отправил по факсу через свое министерство. Возможно, он не хотел этого делать, поскольку представительство Колосовского находилось в здании советского посольства, и документы могли быть переданы Горбачеву. Козырев обратился к своему американскому другу — директору Центра демократии Аллену Вайнштейну, который тогда оказался в Москве. С разрешения Ельцина Вайнштейн недавно открыл московский офис Центра и был рад помочь. В понедельник, 9 декабря, он отправил факсом документы о роспуске Советского Союза своему заместителю в Вашингтоне с пометкой: «Прошу срочно доставить эту записку и сопутствующий текст Андрею Колосовскому в советское посольство — С ВРУЧЕНИЕМ ТОЛЬКО ЛИЧНО В РУКИ». Вайнштейн добавил от себя Колосовскому «пожелания удачи в его исторических встречах» в Вашингтоне[1457].

Кроме того, Бурбулис, Кебич и Фокин подписали двухстраничный документ, составленный большей частью Гайдаром, — и речь в нем шла о координации экономической политики трех республик. Правительства Украины, Белоруссии и Российской Федерации договорились «воздерживаться от любых действий, способных причинить экономический ущерб другим». Бывшие советские республики подтвердили, что останутся в рублевой зоне и введут новую национальную валюту только после специального соглашения между собой. Тройка также обязалась минимизировать денежную эмиссию, создать систему контроля за взаимными транзакциями и сохранить открытыми границы после либерализации торговли и цен. Кравчук позже признал: «Мы договорились, что границ между Украиной, Белоруссией и Российской Федерацией не существует — есть только границы [Содружества]». Это максимум, чего Гайдару удалось добиться от Украины, чтобы ограничить возможный вред от ее односторонних действий. В свою очередь, Ельцин пообещал покрыть расходы по бесконечным работам на полуразрушенной Чернобыльской АЭС. Также он пошел на заранее оговоренную уступку — начать либерализацию экономики со 2 января 1992 года, чтобы партнеры смогли подготовиться к шоковым переменам. Для Гайдара эта отсрочка потребовала немалых жертв. Ажиотажная скупка и сокрытие товаров в ожидании высоких цен продолжались еще две недели. С каждым днем промедления потенциальный рикошет от будущей инфляции возрастал. Гайдар не верил, что Украина будет соблюдать договоренности, и оказался прав[1458].

«Я горжусь тем, что тогда удалось избежать масштабной гражданской войны по югославскому сценарию, да к тому же в ядерной стране», — вспоминал Гайдар. Бурбулис соглашался, что был предотвращен «кровавый раздел империи». Он также заявлял, что встреча в «Вискулях» «положила конец холодной войне» и «открыла невероятные перспективы для нового мирового порядка». Спустя много лет Кравчук признался, что тоже боялся гражданской войны и почувствовал облегчение. Украина подписала соглашения, потому что не могла по-настоящему контролировать свою экономику. «Россия подчеркивала, что [Содружество] было формой медленного развода»[1459]. Это последнее утверждение на годы станет определяющим в отношениях России с Украиной и Белоруссией.

АМЕРИКАНСКОЕ ПРИЗНАНИЕ

В Москве подписанные в «Вискулях» документы подверглись юридической атаке. Комитет конституционного надзора СССР объявил Беловежские соглашения «не имеющими юридической силы», поскольку республики, подписавшие договор 1922 года, не имели права распускать когда-то созданный ими Союз. Шеварднадзе, все еще министр иностранных дел Союза, считал Горбачева «законным президентом» и выступил с заявлением против соглашения троих. «Вы стремились к гражданской войне? — спросил он Бурбулиса, когда тот пригласил его на встречу. Три республики, сказал Шеварднадзе, не имели права этого делать. Они не могут сместить Горбачева: «Это антиконституционный переворот». Друг Бурбулиса Николай Травкин пытался вывести людей на улицы[1460]. «Буря в стакане» длилась два дня, а затем стихла. Людям не было дела ни до Горбачева, ни до конституции.

Однажды журналист спросил Гайдара, почему Горбачев не прибег к силовым мерам, чтобы воспрепятствовать ликвидации Союза. «А у него был хотя бы один боеспособный полк?» — вопросом на вопрос ответил Гайдар. По словам российского реформатора, Горбачев, «вероятно, и не хотел применять силу, но уж точно не мог применить ее». Уильям Таубман признает, что Горбачев «был бы безумцем, если бы не рассматривал такую возможность», но делал это «совсем мягко» и «без энтузиазма». Теоретически Горбачев мог использовать подразделение «Альфа», но на практике спецназ КГБ не подчинился бы его приказам[1461].

Горбачев никогда не чурался ненормативной лексики. 8–9 декабря, узнав, что произошло в «Вискулях», советский президент использовал богатый набор ругательств. Но они не могли скрыть его политического бессилия. Когда ему позвонил Шушкевич и объявил о Содружестве, президент СССР потребовал, чтобы все три лидера приехали в Москву и представили свое решение на Госсовете. Кравчук наотрез отказался и улетел обратно в Киев, где отсиживался на даче под охраной верного спецназа. Белорусское руководство осталось в «Вискулях», оберегаемое местным КГБ, видимо, чувствуя, что это безопаснее возвращения в Минск. Ельцин остался один на один с неприятной задачей — встретиться с Горбачевым. В понедельник, 9 декабря, он прибыл в Кремль в сопровождении вооруженного эскорта, организованного Коржаковым. На этой встрече Горбачев в последний раз обращался с Ельциным как со своевольным бароном. Российский лидер не выносил бранных слов, но Горбачеву было все равно. По его воспоминаниям, он говорил с Ельциным о реалиях власти. Назарбаев, который был третьим участником встречи, вспоминал, что Горбачев устроил допрос: Что теперь будет со стратегическими вооруженными силами? Что будет с границами? Что будет с остальными союзными республиками? Как российский президент мог поверить Кравчуку? Прибалтийские лидеры также говорили, что решат все проблемы, но, получив от России то, что хотели, отказались от своих обещаний и теперь гонят русских прочь. Ельцин поднялся, чтобы уйти, но Горбачев смягчился: «Да ладно, садись. Но ты мне скажи, что завтра людям говорить?» После встречи Ельцин сообщил Кравчуку: «Никогда и ни с кем не хотел бы я больше иметь подобного разговора»[1462].

Словесная атака Горбачева имела нулевой эффект. Госсовет больше не собирался, а межреспубликанский экономический комитет Силаева-Явлинского приказал долго жить. Горбачев, однако, заявил своему окружению, что «намерен бороться до конца», созовет Съезд народных депутатов и потребует нового референдума. Советники стали его отговаривать. Президент больше не распоряжался никакими денежными средствами и даже не мог оплатить созыв съезда без согласия Ельцина. Наилучшим вариантом была отставка. С каждым днем, проведенным в Кремле, Горбачев выглядел все более жалким, цепляющимся за свой пост человеком. Помощники Горбачева начали понемногу разбирать по домам секретные документы из сейфов, пользуясь тем, что кремлевская охрана еще не досматривала их на выходе. Черняев в портфеле выносил из своего кабинета папки с телеграммами, записками, записями заседаний Политбюро и других совещаний. Так же поступали Шахназаров, Медведев и другие. Позже эти документы станут архивом Горбачев-Фонда[1463].

Тем временем Бурбулис занялся основными структурами власти. Он позвонил Бакатину, главе урезанного КГБ, и Примакову, курирующему внешнюю разведку, а затем отправил поговорить с ними начальника «российского КГБ» Иваненко. Как вспоминал Бакатин, ему было сказано, что российское правительство «надеется на наше благоразумие и на то, что мы не будем предпринимать никаких “действий”, а наоборот, все сделаем для обеспечения спокойствия». Бакатин изумился: «Ни у Примакова, ни у меня никогда не было в мыслях разжигать беспокойство, провоцировать беспорядки. Уж так воспитаны». Через два дня у него появилась возможность спросить Ельцина о дальнейшей судьбе центрального аппарата КГБ. Будет ли он переведен в Минск, столицу Содружества? Ельцин ответил, что не стоит задавать столь наивных вопросов и воспринимать все в буквальном смысле. Все основные структуры власти останутся в Москве[1464].

Ельцин установил контроль над армией. По прибытии из Минска в аэропорту Внуково его встречал Шапошников. Но российские демократы продолжали опасаться советских военных. Один из советников предупредил Ельцина, что «не исключен спонтанный взрыв, который попытаются использовать неосталинистские силы в попытке реставрировать старую систему». Ельцин назначил заместителем Шапошникова Павла Грачева, человека, который не арестовал его 19 августа. Два дня спустя Ельцин пригласил руководящий состав вооруженных сил, около пятидесяти человек, в российский парламент. Шапошников председательствовал на этой встрече. Суть ельцинского послания сводилась к тому, что Россия взяла под крыло более чем трехмиллионную армию, сохранив единство командования и управления. Благодаря этому она не попадет в руки национал-экстремистов, преступных группировок и мародеров. Советские войска на территории нерусской периферии бывшего СССР, включая Прибалтику, Закавказье и Среднюю Азию, будут либо выведены, либо останутся на законных основаниях с согласия новых государств. Черноморский флот не передадут Украине. Никто не станет принуждать военных к новой присяге. Также Ельцин пообещал удвоить офицерам зарплаты — отличный способ обеспечить их лояльность[1465].

В тот же день в Министерство обороны прибыл Горбачев. Он говорил многое из того, о чем уже объявил Ельцин, но его никто не слушал. «Он не сказал ничего существенного», — вспоминал Шапошников. У Горбачева также не было денег, чтобы платить зарплату военным. Фактическим главнокомандующим стал Ельцин. Он также заменил начальника кремлевского полка своим человеком. Теперь российский президент контролировал всю правительственную связь, включая телефоны самого Горбачева[1466]. «Ядерный чемоданчик» все еще находился у Горбачева, но он не мог им воспользоваться без согласия Ельцина.

Последним союзником Горбачева оставался Назарбаев. Казахский лидер прибыл в Москву по просьбе Горбачева в день, когда в Беловежской Пуще распустили СССР. Шушкевич позвонил ему из «Вискулей» и пригласил приехать, чтобы тоже поставить подпись под документами Содружества. Обиженный, что его не посвятили в планы тройки «славянских» лидеров, Назарбаев решил остаться с Горбачевым. Он вспоминал, что Ельцин приехал в Кремль в понедельник, 9 декабря, с признаками сильного похмелья: «Смотреть на него было тяжело». Казахский лидер оказался в затруднительном положении. Он понимал, что его республика будет сильно зависеть от российских ресурсов и доброй воли Ельцина. Назарбаев позвонил руководителям других республик Средней Азии и узнал, что они думают так же. Никто из них не хотел выступать на стороне Горбачева против Ельцина. Назарбаев немедленно вернулся в Алма-Ату[1467].

Ельцин сообщил Бушу, что Казахстан присоединился к Содружеству, но в реальности это было не так. Российский лидер осознавал, что казахская республика должна быть частью СНГ, поскольку там проживало шесть миллионов русских. В то же время он не хотел, чтобы «мусульманские» республики Узбекистан, Таджикистан, Киргизия и Туркменистан, с их быстро растущим населением, вошли в Содружество. Шеварднадзе, который встречался с Ельциным 4 декабря, предупредил, что Средняя Азия станет геополитической проблемой, рассадником радикального исламизма и полем для игры великих держав, включая коммунистический Китай. Ельцин внимательно его выслушал. Гайдар с экономистами убеждали его, что среднеазиатские республики были для российского бюджета бременем, от которого надо избавляться. Однако в результате отсутствия Назарбаева в Беловежской Пуще сложилась новая реальность — блок Назарбаева с исключенными из СНГ азиатскими республиками[1468]. Когда Ельцин уговорил казахского президента вернуться из Алма-Аты для переговоров, тот выдвинул свои условия. Он согласился присоединиться к Содружеству только вместе с четырьмя среднеазиатскими лидерами. Более того, настаивал, что договор о Содружестве нужно пересмотреть и подписать его заново в Алма-Ате. Ельцин поручил Козыреву выяснить, как это сделать, не потеряв лица. Министр иностранных дел РСФСР обнаружил «польский прецедент». В 1945 году Польша не смогла принять участие в учредительной конференции Организации Объединенных Наций, но позже ее добавили в список стран-учредителей. Это была весьма приблизительная аналогия, но лучшего варианта у Козырева не оказалось[1469].

Парламенты в Киеве и Минске уже одобрили Беловежские соглашения. Ельцин, обеспечив поддержку военных, выступил перед лидерами фракций в Верховном Совете РСФСР. Он объяснил, что создание СНГ — единственный из возможных вариантов: «Главная задача была выяснить позицию Украины и сделать так, чтобы мы с Украиной не оказались по разные стороны баррикад». Если Украина будет иметь свою армию, валюту, государственные границы, «мира тогда между Россией и Украиной не будет», заявил Ельцин. Затем он повторил мысль, которую слышал от Бернштама и Явлинского: соглашение о единой рублевой зоне с Украиной помогло предотвратить экономическую войну. В противном случае «рублевая лавина» из Украины затопила бы российскую экономику. Ельцин продолжил эту тему на следующий день, выступая в парламенте. Если бы Россия не договорилась с Украиной, «уже завтра реальностью могли бы стать и товарные блокады, и закрытие границ, и экономические войны… Самое страшное, что могло бы произойти, — гражданская война с применением ядерного оружия». Содружество Независимых Государств было единственным путем к реинтеграции общего постсоветского пространства, уверенно заключил Ельцин. Украина и Белоруссия не остановят транзит российской нефти и газа в Европу. В итоге даже депутаты, которые хотели воссоздать новый союз вокруг России, проголосовали за ратификацию — других вариантов не просматривалось. В общей сложности 188 парламентариев поддержали соглашение о Содружестве, семь воздержались, шесть выступили против. Также было решено отозвать российских депутатов из союзного Верховного Совета, что заблокировало последний конституционный орган, способный воспротивиться соглашению об СНГ. Наконец, из полного официального названия республики убрали слова «советская» и «социалистическая». РСФСР официально стала Российской Федерацией или просто Россией[1470].

Ельцин и его помощники расценили результаты голосования и отсутствие протестов как фактическую легитимизацию беловежских соглашений. Сергей Шахрай стал заместителем главы российского правительства по «вопросам государственной правовой политики… в период проведения реформ», а также куратором органов правопорядка. Позже Шахназаров сравнил Шахрая с одним из адвокатов, на которых опирался Наполеон, чтобы оправдать свои завоевания[1471]. Бурбулис, напротив, вспоминал, что «мировая история богата такими прецедентами, когда правовая легитимность оформляется задним числом по свершившимся событиям, и тогда основным становится легитимность, назовем так большинством наций, большинством народов. Я всегда с удивлением и с восхищением отмечаю, что ни 8-го, ни 9-го, ни 10-го… ни один орган власти, ни местный, ни региональный, ни одна воинская часть, ни воздушная, ни пехотная, не выступили явно» против роспуска Советского Союза[1472]. Многие приветствовали конец двоевластия, рассчитывая, что Ельцин, человек с политической волей и радикальными поступками, выведет страну из экономического тупика. Опросы в Москве показывали, что 84 процента населения — «за» соглашение о Содружестве[1473]. Народное недовольство поднимется через несколько недель. Два года спустя оно перерастет в политический смерч, который приведет к конституционному кризису в России и едва не лишит Ельцина власти.

Горбачев, к которому люди относились в основном с презрением и безразличием, тянул с уходом. «Мелкий пустой народ!.. Эра Горбачева только начинается!», — отреагировал он на решения российского парламента. В обширном интервью редактору «Независимой газеты» оставшийся без страны лидер не признал, что совершил какие-то ошибки. «Я не знаю счастливых реформаторов. А вот судьбой я своей доволен», — заявил Горбачев. Что он будет делать дальше? «Это я оставляю для себя… Кто вообще знает замыслы Горбачева?» Но его замыслы уже не имели значения. Из предмета политики они превращались в объект истории[1474].

В день, когда российский парламент ратифицировал Беловежское соглашение, Бурбулис отправился в Париж и Брюссель. «Мы составили меморандум президента России и разъехались во все ведущие страны», — вспоминал он. Ельцин хотел, чтобы международное сообщество приняло то, что он сделал. Всего за месяц до этого президент Миттеран принимал Михаила и Раису Горбачевых в своем загородном доме, они говорили о международных делах и новом мировом порядке. Теперь французский лидер сидел и слушал ельцинского стратега. «Я рассказал ему, — вспоминал Бурбулис, — куда мы стремимся, что мы сделали и почему мы гордимся тем, что мы сумели обеспечить мирный распад империи и договориться о том, что арсеналы ядерного оружия Белоруссии и Украины… будут переданы России». По словам Бурбулиса, Миттеран не смог сдержать эмоций и в изумлении поднял руки. «Мы даже представить не могли, что такое возможно!» — сказал он[1475].

Еще большее значение Ельцин и Бурбулис придавали встречам с Жаком Делором из Европейской комиссии и генеральным секретарем НАТО Манфредом Вёрнером. Повторив Вёрнеру сказанное Миттерану, Бурбулис добавил, что российские реформаторы «рассматривают последовательно и решительно возможность вхождения [России] в НАТО как часть своей первоочередной задачи снять все предпосылки для конфронтации». Бурбулис вспоминал, что Вёрнер «немножечко смутился, если не опешил. Он помолчал пару минут, а затем, глядя мне в глаза, сказал: “Господин госсекретарь. Очень неожиданно ваше признание, но думаю, это очень сложная задача”. И почти не подыскивая аргументов, он продолжил: “Вы такая огромная страна. Мне трудно представить, при какой конфигурации, правовой и организационной, это могло бы реально произойти”»[1476].

По воспоминаниям Бурбулиса, его весьма озадачило отсутствие у политиков Запада энтузиазма по поводу перспективы включения демократической России в НАТО. Тем не менее он и Ельцин продолжали надеяться на американцев. Руководство России считало: если они будут держаться своего курса, Российская Федерация получит полное признание и поддержку президента Буша.

Однако новость о конце Советского Союза потрясла администрацию Буша. «Когда случаются перемены, это всегда застает бюрократию врасплох», — отмечал Фрэнсис Фукуяма, работавший в аналитическом отделе Госдепартамента в 1990–1991 годах. Николас Бернс, координатор чрезвычайной группы по советскому кризису, вспоминал: «Думаю, впервые нам стало предельно ясно, что Советский Союз довольно скоро распадется»[1477]. Президент Буш записал на диктофон: «Может ли это выйти из-под контроля? Уйдет ли Горбачев в отставку? Попытается ли дать отпор? Все ли Ельцин продумал как следует? Ситуация сложная, очень сложная»[1478].

Составитель речей госсекретаря Бейкера Эндрю Карпендейл писал своему начальнику, что пришло время выделить максимальный объем помощи и мобилизовать американских союзников на помощь демократам в России: «Следующие несколько месяцев могут решить их судьбу». Он сослался на недавнюю речь Буша в годовщину Перл-Харбора: «Мы сокрушили тоталитаризм и, сделав это, помогли нашим врагам создать демократии. Мы обратили наших недругов в наших друзей, излечили их раны и при этом возвысились сами». Соединенные Штаты, — продолжал Карпендейл, — «сегодня в такой же ситуации: мы выиграли холодную войну мирным путем, теперь нужно решить, как говорит Явлинский, что делать с побежденными». Если демократы в России, на Украине и в других частях [бывшего СССР] добьются успеха, «мы действительно сможем установить новый мировой порядок». В противном случае «мы столкнемся с опасностью авторитарного разворота или фашизма»[1479].

Бейкер не верил в выбор «либо-либо». Он знал, что в США план Маршалла для русских не пройдет. Министр финансов Николас Брейди и конгресс такого бы не одобрили. Единственный реалистичный план состоял в том, чтобы помочь демонтировать и хранить в безопасности советское ядерное оружие. Сенаторы Сэм Нанн (демократ) и Ричард Лугар (республиканец) добились от конгресса ассигнования на эти цели 400 миллионов долларов. В то же время Бейкеру была прекрасно известна особенность американской политической жизни: правительственные инициативы должно подавать публике в идеалистической упаковке. Образы Карпендейла этому прекрасно соответствовали. Призыв поддержать бывшие советские республики помог бы администрации предотвратить то, чего она опасалась — возвращения США после победы в холодной войне к изоляционизму[1480].

12 декабря с согласия Буша и Скоукрофта госсекретарь прибыл в Принстонский университет, свою альма-матер, чтобы выступить с речью о «состоянии постсоветского пространства». Он отдал должное мудрости Джорджа Кеннана, основоположника политики сдерживания СССР, который сидел в аудитории. Бейкер призвал Запад «воспользоваться новой русской революцией, запущенной провалом августовского путча». Тему ядерного оружия он украсил возвышенной риторикой. «Только маг мог обратить траченное молью тряпье в новую крупную инициативу», — заметил его биограф. Бейкер не стал проводить аналогию с побежденными Германией и Японией. Вместо этого он использовал аллегорию: если во времена холодной войны две сверхдержавы напоминали «скорпионов в банке», то теперь западные страны и бывшие советские республики представлялись «неуклюжими альпинистами на горной круче» на пути к свободе и демократии. Если какое-то из государств, скажем, Россия, «свалится в фашизм или анархию», то потянет за собой и остальные. Практические предложения Бейкера напоминали о воздушном мосте в Западный Берлин 1948–1949 годов, а не о плане Маршалла. Предполагалось, что в течение зимы американские военно-транспортные самолеты станут доставлять в города Советского Союза гуманитарную помощь, в том числе просроченные армейские пайки[1481].

На следующий день Ельцин позвонил Бушу и доложил, как продвигаются дела. Россия договорилась с Казахстаном и еще четырьмя «странами» бывшего СССР о перезаключении соглашений об СНГ. К ним также решили присоединиться Молдова, Армения и Азербайджан. Документы предполагалось подписать 21 декабря. Ельцин сообщил, что встретился с Генеральным штабом армии и силами внутренней безопасности: «Все они поддерживают наше решение… В Москве все очень спокойно. Я каждый день говорю с Михаилом Сергеевичем Горбачевым, чтобы переходный период прошел спокойно, без потрясений». Он подчеркнул, что «всесоюзные советские органы будут перемещены в Россию… разведка, безопасность и прочее»[1482].

Бейкер снова вылетел в Москву. Когда 15 декабря американский госсекретарь и его команда прибыли в аэропорт Шереметьево, выяснилось, что им повезло вообще приземлиться. Большинство советских аэропортов и воздушные перевозки оказались парализованы из-за отсутствия авиационного топлива. В серой зоне распада государственности и анархии советская нефть перенаправлялась на экспорт независимо от наличия или отсутствия официальных лицензий. Пока миллиарды нефтедолларов утекали на офшорные счета, советским пилотам не на чем было летать, а большинство автозаправок по всему Советскому Союзу пустовали. Бейкеру пришлось звонить Козыреву, чтобы убедиться, что его самолет заправят для обратного перелета в США. Министр иностранных дел России заверил: ситуация с топливным кризисом «не настолько плоха» и пообещал решить проблему[1483].

Отдохнув пару часов в гостинице «Пента» на уютном Арбате, Бейкер и его команда отправились на встречу с Козыревым. Тот переехал в бывшее здание КПСС на Старой площади. Госсекретарь и его помощники засыпали министра иностранных дел России вопросами. Козырев был измотан — он вел многосторонние переговоры с Казахстаном, Узбекистаном, Украиной, Белоруссией и другими республиками. Изначально предполагалось, что Россия войдет в Содружество только с теми, кто придерживается пяти принципов Бейкера (см. главу 13), прежде всего таких, как приверженность демократическим ценностям и принципам, уважение существующих границ, соблюдение прав человека и защита меньшинств. Четыре государства Средней Азии не проходили по этим требованиям. Сегодня от этих требований решили оказаться, сказал Козырев. «Назарбаев приведет с собой [в СНГ] еще пятерых». Американцы спросили, кто вместо Горбачева и Шеварднадзе выступит партнером США в мирном процессе на Ближнем Востоке, а также на переговорах по СНВ, ДОВСЕ и других. Ответов у главы российского МИДа не было. Вмешался Колосовский: «Во многих республиках, — сказал он, — нет кадров для самостоятельных министерств иностранных дел. Это не проблема для России, она возьмет на себя функции советского МИДа». Бейкер и его команда также хотели знать, кто будет отвечать за прием гуманитарных воздушных грузов из США. Расходы по доставке зерновой помощи ложились на принимающую страну — кто теперь заплатит 60 миллионов долларов за фрахт уже загруженных судов? Кроме того, кредит США на 1 миллиард долларов выделялся под залог золотом. Сколько драгоценного металла имелось у России? «Очень большая неразбериха. Мы все на нервах. Вот почему мы стремимся распустить центральные органы власти… Мы не знаем ни размеров наших золотых запасов, мы не знаем ничего», — ответил Козырев. На вопрос, что произошло с советскими нефтегазовыми доходами, он смог сказать лишь, что большую их часть российская казна не получила. Также министр сообщил о банкротстве Внешэкономбанка СССР. Американцы ушли со встречи подавленные[1484].

Следующим утром Ельцин принял Бейкера в величественном Екатерининском зале Кремля. Раньше только Горбачев мог принимать здесь высокопоставленных зарубежных гостей. Теперь президент России приветствовал американцев «в российском помещении на российской земле». Маршал Шапошников и генерал Грачев, а также министр внутренних дел Виктор Баранников стояли рядом с Ельциным, демонстрируя его контроль над рычагами власти. На встрече также присутствовали Бурбулис, Козырев и Колосовский. После долгого объяснения по поводу событий 8 декабря Ельцин зачитал список своих пожеланий. Он хотел, чтобы Россию и две другие славянские республики включили в Совет сотрудничества НАТО (NACC), созданный для восточноевропейских государств. Ельцин призвал американцев убрать Россию «из списка коммунистических стран», а также предложил, чтобы «Соединенные Штаты первыми признали Российскую Федерацию» специальным договором[1485].

Бейкер поражался тому, как все власть предержащие в бывшей советской империи вдруг ощутили нужду в признании США. В требованиях Ельцина, однако, было нечто противоречивое. Он говорил о России как о стране с «тысячелетней историей», но при этом заявлял права на постоянное место СССР в Совете Безопасности ООН. Он хотел быть справедливым и действовать на равных с другими республиками, но в то же время объявил все советские посольства за рубежом достоянием Российской империи «до 1917 года». Он желал, чтобы каждая из республик вошла в Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе, но чтобы бывшие советские вооруженные силы, теперь под российским контролем, «влились в НАТО». Бейкер ответил, что США могли бы признать Россию государством-правопреемником СССР в качестве «символического жеста», но увязал это с «ключевыми вопросами по существу», прежде всего с контролем над ядерным оружием. Просияв, Ельцин отвел госсекретаря в другую комнату, где вместе с ними присутствовали только Шапошников и переводчик. Существуют две «горячие линии» для систем ядерного оружия, пояснил он. Первая представляла собой систему конференцсвязи для консультаций, которая включала лидеров России, Украины, Белоруссии и Казахстана. Другие республики «не имели права голоса», поскольку на их территории ядерного оружия не было. Из четырех «ядерных» республик только у России была возможность для запуска ядерных ракет. Украина не могла этого сделать, к тому же вывод тактического оружия с ее территории в РФ практически завершился. Руководители Украины, Белоруссии и Казахстана «не знают, как все устроено, поэтому говорю только вам. Они удовлетворятся наличием телефонов», — доверительно делился с Бейкером Ельцин. Когда ядерное оружие республик вывезут в Россию, телефоны тоже изымут. Вторая «горячая линия», для принятия решения о запуске ядерных ракет и других стратегических систем, связывала Горбачева, Ельцина и Шапошникова. Однако, по признанию Ельцина, «на сегодняшний день» только у него и Шапошникова имелись «чемоданчики с ядерной кнопкой», причем «Шапошников не мог активизировать ее один». Это значило, что «ядерный чемоданчик» Горбачева уже отключили. Телефон, по которому Горбачев мог давать команды, связанные с ядерным оружием, уберут «до конца декабря», подытожил Ельцин[1486]. Российский лидер оперативно выполнил главное условие США и был убежден, что путь к американскому признанию России расчищен.

Высокопарная речь Бейкера о демократической революции в России породили всплеск ожиданий в команде российских реформаторов. Козырев вспоминал свой разговор с Бейкером в августе, в момент провала путча: «Мы ждем, что либо Буш, либо ты… произнесет Фултонскую речь наоборот». По мнению министра, вместо крестового похода против коммунизма Белый дом теперь должен был возглавить кампанию помощи российским демократам: «К власти в России пришли нормальные ребята, хорошие, дураки, идиоты — кто угодно, но они хотят с вами просто быть в одном месте. Нужно их поддержать, нужен новый план Маршалла, нужно закрыть на все глаза и выделить деньги, оказать политическую, идеологическую поддержку, помогать на полную катушку». Козырев считал, что в своей речи в Принстоне госсекретарь «сказал ровно это, слово в слово». Министр иностранных дел России решил убедить Гайдара, что приезд Бейкера — подходящий момент, чтобы поставить этот вопрос перед американцами: «Мы с ним где-то на бегу переговорили насчет выступления Бейкера». Козырев предполагал, что Гайдар успеет обсудить это с Ельциным[1487].

Министр иностранных дел был плохо информирован. 6 декабря Гайдар уже направлял американцам просьбу о создании «стабилизационного фонда» для поддержки российских реформ на сумму от 4 до 5 миллиардов долларов. Он также передал правительству США подробный план этих реформ, который даже в правительстве России многие еще не видели. С пустой казной, без доходов от золота и нефти, с перекрытыми кредитными линиями, Гайдар остро нуждался в финансовой подушке. Он полагал, что правительству нельзя ждать и откладывать реформы, поскольку Ельцин мог очень скоро потерять мандат народного избранника и вождя. Он понимал, что мало кто из демократических стран был бы в состоянии пережить столь сильные политические потрясения, какими грозили его преобразования для России. Суть послания Гайдара сводилась к следующему: мы можем погибнуть в любом случае, станем действовать или нет, но с западными деньгами есть шансы добиться успеха[1488]. 10 декабря представитель казначейства США Дэвид Малфорд в клочья разнес идею Гайдара в своей записке в Белый дом. Он утверждал, что макроэкономическая стабилизация в России в ближайшее время не произойдет: «Если Ельцин освободит цены без жесткой денежной и фискальной дисциплины, он непременно получит гиперинфляцию, которой опасается, с помощью Запада или без таковой». В мире финансовой глобализации спекулянты сокрушат рубль, писал Малфорд. При этом он полностью игнорировал сложное политическое положение Гайдара и вопрос выживания российских реформаторов у власти[1489].

Гайдар не знал об убийственном вердикте Малфорда. За два дня до визита Бейкера он провел переговоры с делегацией зарубежных экономистов, которую прислал МВФ. Среди приглашенных был всемирно известный Рудигер Дорнбуш, написавший о финансовой стабилизации после распада Австро-Венгерской империи. На встречу также пригласили Джона Одлинга-Сми и Ричарда Эрба из Международного валютного фонда. Они, однако, приехать не смогли. В группе прибывших были экономисты — сторонники Вашингтонского консенсуса — Джеффри Сакс из Гарвардского университета, швед Андерс Ослунд, чилиец Серхио де ла Куадра и другие. Михаил Бернштам отмечал, что Гайдар не нуждался в советах иностранцев, но хотел, чтобы они подтвердили Ельцину правильность выбранного пути. Президент России испытывал огромное давление со стороны людей в своем правительстве, включая друзей с промышленного Урала: они говорили Ельцину, что гайдаровские реформы — это чистое безумие[1490].

Козырев рассчитывал в присутствии Бейкера выступить в поддержку нового плана Маршалла для демократической России, но из этого ничего не вышло. По воспоминаниям Козырева, госсекретарь задержался на встрече с Горбачевым и прибыл поздно. Ельцин вел себя по-царски и «понес ерунду». В какой-то момент Бейкер прямо спросил, чем Соединенные Штаты могут помочь России прямо сейчас. Ельцин попросил «гуманитарную помощь», он даже забыл о стабилизационном фонде. Когда Козырев предложил дать слово Гайдару, Ельцин отмахнулся «царственным жестом». «Никто не говорил, когда он говорил», — пояснял Козырев. Он и Гайдар считали этот эпизод упущенной возможностью. По словам министра, «с Бушем и Бейкером можно было сделать гигантские вещи». Схожее мнение высказывал и Бурбулис. По его воспоминаниям, «у Бориса Николаевича была некая ложная гордость: великая Россия, огромные запасы, крупнейшая в мире по территории и так далее…». С точки зрения Бурбулиса, это была «абсолютно безнравственная позиция» — не просто с прагматической точки зрения. «Никогда нельзя это панславянское величие выставлять без учета реальности, трудностей и последствий»[1491]. Имелся ли вообще шанс получить американскую помощь? Бейкеру мешала позиция Минфина США, но он был готов содействовать выделению финансовой поддержи для российских реформаторов. Госдепартамент начал работать над такой программой в начале 1992 года[1492].

ЗАМЕЩЕНИЕ СВЕРХДЕРЖАВЫ

В своей «Принстонской речи» Бейкер назвал Горбачева и Шеварднадзе людьми, без которых завершение холодной войны было бы невозможно. Госсекретарь США и Шеварднадзе встретились в Москве за ужином в мастерской грузинского скульптора Зураба Церетели. Оба знали, что в каком-то смысле это их «прощальная встреча». Шеварднадзе признавался помощникам, что чувствует себя в ловушке. Во второй раз уйти в отставку из правительства Горбачева было бы «ребячеством». Внимание Шеварднадзе разрывалось между Москвой и Грузией. Поскольку бурная карьера его главного политического соперника Звиада Гамсахурдиа близилась к концу, главный советский дипломат начал задумываться о том, не принять ли предложение вернуться на родину и возглавить там новое правительство. Шеварднадзе поделился с Бейкером мыслями о том, что его терзало: почему перестройка провалилась? Они с Горбачевым действовали «без сроков и графиков», ошиблись с этапами и последовательностью реформ и «должны были сделать больше в экономической сфере». Бейкер утешил друга. Все произошедшее с Советским Союзом он считал абсолютно неизбежным. «Империя зла» должна была развалиться, стоило только «выпустить джинна свободы из бутылки». Горбачев и Шеварднадзе, по его словам, проявили беспримерное мужество, запустив процесс. «Судить об этом будет история, — уверял Бейкер. — Гораздо худшей альтернативой мог бы быть взрыв насилия, и у вас все равно могла бы разразиться гражданская война». Следующим утром Сергей Тарасенко рассказал Теймуразу Степанову, которого не было на встрече: «Бейкер дал ответ на вопрос, который мучает меня с вами. Он сказал, что все равно то, что происходит сейчас, должно было произойти, только с более ужасающими результатами. Вы имели мужество начать процесс, и я уверен, что через 50 лет на этом месте будет все хорошо, и люди вспомнят вас». После разговора по душам Шеварднадзе пригласил американцев к столу. Церетели даже в полуголодной Москве знал, как устроить чудесное грузинское застолье. Лилось грузинское вино и настоянная на эстрагоне водка «Тархуна» — зеленая, словно ее приготовил волшебник из страны Оз![1493]

В тот приезд Бейкер последний раз видел Горбачева на посту президента СССР. Буш беспокоился, как Ельцин поступит с советским лидером после его отставки. Канцлер Коль призвал американцев встать на защиту самого популярного в Германии русского. Буш позвонил Ельцину 13 декабря и «посоветовал» избегать неприглядных сцен при переходе власти. Ельцин несколько раз повторил, что он и лидеры других республик «относятся к Михаилу Сергеевичу Горбачеву тепло и с величайшим уважением… Мы не хотим форсировать этот вопрос и хотим, чтобы он принял собственное решение». Буш вежливо настаивал, и Ельцин добавил: «Я гарантирую, лично обещаю вам, господин президент, что все пройдет хорошо и достойно. Мы отнесемся к Горбачеву и Шеварднадзе с большим уважением»[1494]. Однако когда Бейкер прибыл в Москву, Строуб Тэлботт из журнала «Тайм» передал ему сообщение анонимного чиновника из окружения Горбачева: чрезмерно ретивые следователи Ельцина хотели отдать советского лидера под суд за его роль «в августовском перевороте». Переводчик Горбачева Павел Палажченко попросил Тэлботта передать записку американским властям[1495].

Бейкер нашел Горбачева в плачевном состоянии. Госсекретарь испытывал жалось к поверженному лидеру и считал, что тот должен уйти в отставку с достоинством ради своей великой исторической репутации. Вместо этого Горбачев тянул до 21 декабря, когда руководители уже 11 республик (всех, кроме стран Балтии и Грузии) приняли в Алма-Ате совместную декларацию по соглашениям об СНГ. Советского лидера на эту встречу никто не позвал. Горбачев не хотел, чтобы США сразу же признавали Россию и другие республики. Бейкеру не составляло труда это пообещать. «У нас имелась прямая заинтересованность в том, чтобы формировать мировоззрение и поведение… государств-преемников. Признание было нашим самым большим “пряником”, и, придерживая его, я хотел максимизировать наши рычаги влияния…» — вспоминал американский госсекретарь[1496].

Вскоре после отъезда Бейкера Галина Старовойтова попросила о встрече с Горбачевым. Среди демократов в российском парламенте она одна из немногих не поддержала Беловежских соглашений. Старовойтова считала создание нового Союза путем переговоров более предпочтительным вариантом, нежели поспешную ликвидацию СССР, хотя бы из соображений защиты этнических меньшинств, включая русских в Центральной Азии и на Кавказе. Кроме того, она опасалась подъема национализма и империализма в независимом российском государстве. Старовойтова сочувствовала Горбачеву, который начал перемены, но потом упустил столько возможностей. Они проговорили три часа, ведь других дел у «всеми забытого и покинутого» Горбачева не было, вспоминала Старовойтова. Она знала, что его отключили от каналов правительственной информации, в том числе КГБ: «У него уже была отключена часть правительственной связи — в частности, те кнопки, которые управляли ракетными войсками стратегического назначения. Этого он еще не знал». В беседе речь зашла о судьбе перестройки. Старовойтова не понимала, почему Горбачев медлил и впустую тратил столько времени на реформирование партии. «Михаил Сергеевич, почему вы не опирались на нас?.. — спросила она. — Ведь у нас была огромная поддержка народа, а у вас была власть. У вас был силовой аппарат и все государство в ваших руках. На вашей стороне были и Тэтчер, и Буш, и НАТО, и кто угодно пришел бы к вам на помощь из-за рубежа, стоило лишь позвать». Ответы Горбачева ее разочаровали. Советский лидер не признавал ошибок: «Он мыслил лишь в этих узких аппаратных рамках борьбы и никогда не мыслил терминами улицы, толпы, не опирался на широкую народную поддержку»[1497].

Там, где Старовойтова видела узость и тщету в действиях Горбачева, его биограф Таубман усматривал признаки трагической личности. Действительно ли Горбачев мог опереться на демократов в любой момент до августа 1991 года? Старовойтова хотела сокрушить советский Левиафан, но сильно переоценивала способность либеральной интеллигенции, даже совместно с Горбачевым, провести реформы и сохранить общественный порядок. И мог ли Горбачев, даже при полной поддержке российских либералов, действительно разогнать КПСС и распустить «империю», не столкнувшись с серьезным противодействием? Этот спор между последним советским правителем и либеральной женщиной-политиком оборвала смерть — в 1998 году в Санкт-Петербурге Старовойтову застрелит киллер, нанятый преступной группировкой. Ее семья и друзья обвинили в убийстве бывших сотрудников КГБ. Вспоминая Старовойтову, Горбачев сказал: «Она требовала от властей того, что мы тогда еще не могли сделать»[1498].

Ельцин и его министры приготовились к последнему акту драмы: ликвидации временного правительства и присвоению остатков советского госаппарата. Самым важным и символичным шагом был захват Министерства иностранных дел, которое все еще возглавлял Шеварднадзе. На выбор момента оказывал ключевое воздействие фактор международного признания и легитимности — но не только. Козырев рекомендовал дождаться, пока одиннадцать республик подпишут новое соглашение об СНГ в Алма-Ате. Он полагал, что в противном случае лидеры Украины, Белоруссии и Казахстана могли потребовать свою долю советских международных активов[1499].

Ельцин, однако, не стал ждать. Решающим толчком послужила его поездка в Италию, запланированная Козыревым по собственным каналам еще до встречи в «Вискулях». Советское посольство даже не проинформировали, Анатолий Адамишин узнал о визите Ельцина от своих итальянских коллег только 17 декабря, за два дня до его приезда. На встрече с представителями СМИ в Москве перед посадкой на рейс в Рим Ельцин объявил, что для Горбачева или Шеварднадзе должностей в структурах Содружества не предусмотрено. «Заканчивает сегодня-завтра свою жизнь мой славный МИД», — догадался посол. Он сказал итальянцам готовиться к государственному визиту. Те начали жаловаться, что у них нет даже российского флага, где его взять за два дня? Адамишин на это мрачно пошутил: «Мы в два дня страну разрушили и новую создали». Когда самолет Ельцина приземлился во Фьюмичино, персонал уже украсил и аэропорт, и советское посольство российскими флагами, которые из Москвы доставил ельцинский протоколист[1500]. Итальянцы, почитавшие Горбачева, теперь бросились угождать его сопернику-победителю. Президент Франческо Коссига устроил государственный прием для Ельцина во дворце Квиринале и вручил ему высший итальянский орден, — чтобы найти необходимые для награды камни, пришлось спешно обращаться к ближайшим ювелирам. Папа Иоанн Павел II принял российского лидера в Ватикане. Окрыленный вниманием и признанием итальянцев, Ельцин решил на месте подписать указ о присоединении союзного МИДа и передаче его имущества и полномочий Министерству иностранных дел России. С руководителями других республик он не советовался. Когда Козырев позвонил Шеварднадзе, чтобы сообщить новость, тот стоически ответил: «Завтра можете приехать и возглавить министерство». Гордый грузин сдержал свой гнев, но считал происходящее незаконным рейдерским захватом. В тот же день годом ранее Шеварднадзе сам решил уйти в отставку. Теперь его выгоняли. «Ты даже представить себе не можешь, как мне не по себе», — сказал он Теймуразу Степанову[1501].

Не желая встречаться с бывшим начальником, Козырев отправил своего заместителя Георгия Кунадзе выполнять неприятное задание. Эксперт по Японии из Института мировой экономики и международных отношений, Кунадзе вышел из партии в январе 1991 года, через несколько месяцев Козырев предложил ему должность в своей команде. Кунадзе позвонил Шеварднадзе, чтобы договориться о встрече, но министр сослался на сильную занятость. Тогда Кунадзе, тоже грузин по национальности, приехал в министерство на двух машинах в сопровождении помощников. «Вот группа захвата едет», — пошутил он. В кабинете Шеварднадзе на седьмом этаже штаб-квартиры МИДа Кунадзе вручил министру указ Ельцина: «Он его прочел, долго молчал, а потом сказал: “Почему он так со мной поступает?”» Шеварднадзе попросил сохранить коллектив, провел последнюю встречу с помощниками, собрал портфель и покинул здание. Это был единственный цивилизованный эпизод передачи полномочий в тот момент[1502].

В тот же день Ельцин подписал еще один указ — о роспуске экономического комитета Силаева-Явлинского. По возвращении из Рима российский президент встретился с Примаковым и руководящим составом советской внешней разведки. По косвенным свидетельствам, он пообещал разведчикам преемственность в их деятельности, Примаков оставался у руля. Ельцин также объединил центральный аппарат КГБ с аппаратом центрального министерства внутренней безопасности. Бакатин лишился должности — Ельцину не нужен был еще один амбициозный политик во главе ключевого ведомства. Другими указами Ельцин забрал себе Кремль, включая кабинет Горбачева и президентские помещения. Министерство обороны СССР и Генеральный штаб остались структурами Содружества, поскольку вопрос о контроле над ядерным оружием официально все еще не был разрешен[1503].

Эта череда объединений и присоединений стала головной болью для Козырева, под контролем которого оказалась теперь вся внешняя политика бывшего Союза. По его мнению, личные амбиции Ельцина перевешивали государственные интересы. «Ельцину, очевидно, не терпелось отобрать у Горбачева “ядерный чемоданчик” и шикарный президентский кабинет в Кремле. Он жаждал заполучить этот символ власти, почти как мальчик мечтает надеть галстук в знак своей взрослости», — написал Козырев в мемуарах. На самом деле Ельцин уже обладал полномочиями по ядерному оружию, но ему хотелось, чтобы об этом знал весь мир. Козырев беспокоился: примет ли международное сообщество Россию в качестве замены советской сверхдержавы? Получит ли Россия место СССР в ООН?[1504] За советом он обратился к коллегам в трех западных державах — Джеймсу Бейкеру, Дугласу Херду и Ролану Дюма. Британцы сомневались в правомерности ельцинских действий. «Переворот продолжается», — записал в дневнике британский посол Брейтвейт. Тем не менее Форин Офис Великобритании проявил удивительную открытость к сотрудничеству. По свидетельству Брейтвейта, Лондон «стремился, чтобы Россия заняла свое место с минимальной суетой и шумом, — полемика лишь поставит под вопрос, а имеем ли мы и французы право продолжать занимать свои места [в Совбезе ООН] в современном мире, где ни один из нас не может аргументированно утверждать, что стоит по рангу выше немцев, японцев и даже индийцев». Юристы британского внешнеполитического ведомства сформулировали довод о том, что Россия — государство-продолжатель, «Советский Союз, только под другим названием». Посол Великобритании сообщил об этом решении Кунадзе, временно занявшему кабинет Шеварднадзе. На следующий день посол России в США Виктор Комплектов передал Бренту Скоукрофту меморандум за подписью Ельцина, составленный в соответствии с рекомендациями британцев[1505].

Козырев опасался, что Украина и Белоруссия будут возражать против присвоения Россией активов сверхдержавы. К его большому облегчению, этого не произошло. В мемуарах он пояснил, что на встрече в Алма-Ате республиканских лидеров больше занимали мысли об ужасном положении в экономике. Действительно, республики оказались заложниками рублевой зоны и после 2 января 1992 года испытают на себе последствия экономической реформы в России. Аяз Муталибов из Азербайджана, Левон Тер-Петросян из Армении, Рахмон Набиев из Таджикистана и Мирча Снегур из Молдовы отчаянно пытались заручиться военной и финансовой поддержкой Ельцина — их страны находились в состоянии анархии и войны. Плюс для каждого участника подписание Алма-Атинского соглашения стало пропуском к международному признанию. Во время поездки в бывшие государства СССР Джеймс Бейкер отмечал «сильное желание потрафить Соединенным Штатам… потребность быть принятым, чуть ли не “одобренным” нами». Бейкер считал это результатом американского «морального авторитета»[1506]. Скорее уж речь шла об отчаянном положении: оставшись без прежнего центра, а порой отвергнув его, лидеры республик жаждали другого способа узаконить свой новоявленный суверенитет и получить внешнюю помощь. Чтобы поскорее получить признание США, Кравчук и остальные закрыли глаза на амбиции Москвы, по крайней мере, на время.

В Алма-Ате одиннадцать республик единогласно поддержали подготовленный российскими экспертами протокол, который подтверждал заявление «Беловежской тройки» и соглашение о создании СНГ от 8 декабря. В этот благоприятный момент Козырев попросил Ельцина поднять вопрос о постоянном месте в Совбезе ООН. Министерство иностранных дел подготовило соглашение на полстраницы о «продолжении» Россией советских функций. Ельцин выступил с предложением: поскольку Россия не член ООН, она может занять место СССР, взяв на себя связанные с этим финансовые тяготы и обязательства. Другие лидеры приветствовали инициативу. Козырев шепотом посоветовал Ельцину поставить вопрос на голосование. Уловка сработала — руководители республик «хотели закончить день позитивным шагом в международной сфере, тем более что их внутренние дела пребывали в плачевном состоянии», вспоминал Козырев. В результате все тут же единогласно проголосовали «за». Позже министр иностранных дел Украины Анатолий Зленко и представитель Белоруссии Петр Кравченко пытались пересмотреть решение, «но стол уже накрыли, и главы государств настроились праздновать, а не спорить»[1507].

Спустя два дня после Алма-Атинской встречи двенадцать стран ЕС приветствовали Россию как правопреемницу сверхдержавы. Китайская Народная Республика тоже одобрила российский шаг. Ранее КНР совершила аналогичный акт замещения в отношении «Китайской Республики» (Тайвань), заняв ее место в ООН. Правда, в отличие от России, у лидеров Пекина на достижение этой цели ушло более двадцати лет. Последнее, что оставалось — передача советского ядерного скипетра. В Алма-Ате Ельцин предложил создать Объединенное военное командование СНГ и оставить во главе стратегических ядерных сил маршала Шапошникова. Однако окончательное решение по этому вопросу отложили до следующего заседания Содружества 30 декабря[1508].

Все ждали официального признания России Соединенными Штатами, но Джордж Буш откладывал заявление по одной простой причине: он ждал ухода «своего друга Михаила». В Алма-Ате российский президент пообещал отправить Горбачева на пенсию «цивилизованно», а не так унизительно, как это сделали в Политбюро с Хрущевым после его смещения в 1964 году. Хотя Ельцин договорился с Горбачевым о крайнем сроке для отставки в конце года, он уже не мог больше ждать. А Горбачев все не спешил уходить[1509]. С каждым днем, пока Горбачев занимал кремлевский кабинет, Ельцин вел себя все бесцеремоннее. 23 декабря Ельцин без предупреждения явился к Горбачеву и вместо переговоров стал диктовать свои условия. Встреча длилась восемь или девять часов. Сначала лидеры говорили тет-а-тет, но не пришли к согласию. Один из вопросов касался личных гарантий отсутствия уголовного преследования, о которых просил Горбачев. Ельцин отказывался их предоставить. Тогда Горбачев пригласил Александра Яковлева в качестве посредника. В итоге сошлись на том, что Горбачев будет воздерживаться от публичных выступлений и критики в адрес Ельцина и российского правительства. Взамен он получит помещение в Москве для учреждения своего президентского фонда, а также сохранит огромный загородный дом на окраине Москвы со штатом из двадцати слуг, включая поваров, официантов и небольшой отряд телохранителей. У Горбачева также останутся два правительственных лимузина с водителями — для него самого и для жены. На встрече советский лидер передал Ельцину ключи от сейфов, где хранились важнейшие исторические документы, в том числе секретные протоколы пакта Молотова-Риббентропа 1939 года. Они договорились, что 25 декабря Ельцин и Шапошников приедут забрать у Горбачева «ядерный чемоданчик» — символический скипетр ядерной державы. Лидеры обсудили и другие деликатные темы, включая секретную программу бактериологического оружия, к прекращению которой западные державы долгое время тихо, но настойчиво призывали Горбачева[1510].

Позднее Ельцин вспоминал об «огромном» списке материальных требований Горбачева. В остальном его рассказ о тех событиях спутан и даже содержит ошибку в датировке. В мемуарах Горбачева об этой встрече всего две строчки — он явно хотел о ней позабыть. Впрочем, бывший советский глава упомянул о телефонном звонке Джона Мейджора, который прервал их разговор с Ельциным. Пока он общался с британским политиком, Ельцин стал уговаривать Яковлева бросить работать у Горбачева и перейти к нему[1511].

Ближе к концу долгой встречи у Горбачева начали сдавать нервы. Он выпил несколько рюмок коньяка, а затем сослался на неважное самочувствие и ушел — теперь уже в чужую комнату отдыха. Яковлев остался и беседовал с Ельциным еще с час. Поторговавшись с Горбачевым, российский лидер захотел продемонстрировать свою щедрость. Он сказал, что издаст специальный указ о предоставлении ему особого статуса и материального обеспечения с учетом «заслуг перед демократическим движением». Об этом обещании Ельцин позже забыл. Когда российский президент вышел из кабинета, Яковлев подумал про себя, глядя на его твердую поступь: «Шел победитель». Затем Яковлев вернулся в комнату к Горбачеву. Тот лежал на кушетке со слезами на глазах. «Вот видишь, Саш, вот так», — сказал он. У Яковлева сжалось горло, «душило чувство, что свершилось нечто несправедливое». Два человека, вместе начавшие огромные перемены, теперь подошли к концу своего пути. Горбачев попросил воды, а потом захотел остаться один. Позже, размышляя об этой сцене, Яковлев представил, что было бы, реши Горбачев уйти со сцены, громко хлопнув дверью. Он мог отказаться от встречи с Ельциным, потребовать нового созыва Съезда народных депутатов СССР и ждать, пока вместо него изберут другого президента. «Так могло быть! И можно представить себе ситуацию, которая сложилась бы в стране. Можно представить и положение правительств иностранных государств», — рассуждал Яковлев[1512]. Горбачев, вероятно, обдумывал эту идею, но от нее отказался.

Все оставшееся время в Кремле Горбачев посвятил подготовке прощальной речи. Теоретизирования в духе Ленина остались в прошлом, так же как «социалистический выбор» и реформированная в новом духе партия. Все международные амбиции, связанные с «новым мышлением» и совместным строительством новой Европы, оказались похоронены вместе с Советским Союзом. Россия, вспоминал Яковлев, вела себя словно «брыкастая, дуроломная» кобыла, сбросившая всадника, который хотел ввести ее в европейское «цивилизованное стойло»[1513]. Миллионы россиян думали иначе: горбачевская перестройка привела к инфляции обещаний, за которой последовали реальная инфляция и крах экономики. Люди потеряли веру в идеалистическую риторику и грандиозные замыслы — одним из итогов горбачевской перестройки была девальвация идеологии, причем всякой идеологии — гораздо больше, чем даже в годы брежневского «застоя». Если бы в декабре 1991-го в центре Москвы вдруг из машины времени появился настоящий Ленин, никто не обратил бы на него никакого внимания. Люди на улице были поглощены повседневными проблемами и поиском хлеба насущного.

Две недели Горбачев дорабатывал разные варианты своего прощального обращения. Версия Шахназарова показалась ему пресной, а текст Яковлева — «сопливо-обидчивым»; он выбрал вариант Черняева. Горбачев не признавал никаких ошибок в своем руководстве, не отвечал ни на какую критику. Вместо этого он перечислял достижения перестройки, либерализацию внутри страны и окончание холодной войны. Почему же тогда при таких успехах Союз распался, а он потерял власть? Горбачев винил в провале других — сопротивление со стороны партийной и хозяйственной бюрократии, инерцию и идеологическую косность. Он также говорил о «нетерпимости, низком уровне политической культуры, боязни перемен». «Вот почему мы потеряли много времени», — пояснил Горбачев. В обращении он вообще не упоминал Ельцина, тем самым отрицая легитимность его намерения захватить власть. Решение о роспуске СССР, по словам Горбачева, «должно было бы приниматься на основе народного волеизъявления»[1514].

Основными гарантами места Горбачева в истории выступили западные державы, мировые СМИ и глобальное общественное мнение. В день отставки Горбачеву позвонили Коссига, Малруни и Геншер, но при этом с ним не связался ни один из лидеров бывших советских республик. Последние дни и минуты пребывания Горбачева на посту президента СССР сохранили для истории снимавшие его американские телекомпании. Телевизионная сеть ABC договорилась с Горбачевым о съемках после августовских событий, и подготовка к ним шла до конца декабря. Съемочная группа под руководством Теда Коппела и Рика Каплана едва успела приехать в Москву под самый занавес правления Горбачева. Телевизионная команда еще одной компании, CNN, уже находилась в столице, дожидаясь возможности попасть в Кремль со своим оборудованием. Они получили эксклюзивные права на глобальную трансляцию ухода Горбачева — только они имели необходимую для этого спутниковую технологию. Ирландский журналист Конор О’Клери, который позже составил скрупулезную хронику событий в Кремле 25 декабря, поражался, что в конце карьеры Горбачева окружали в основном американцы. Советские телевизионщики с их старыми огромными камерами 1970-х годов казались бедными родственниками рядом с американскими телегигантами[1515].

Казалось, Соединенные Штаты в тот момент имеют абсолютный контроль над «картинкой» о том, как завершалась советская история. Американским журналистам было не до нюансов — они фиксировали «конец коммунизма», хотя КПСС уже давно потеряла власть и была запрещена. В американской интерпретации крушение государственности стало лишь фоном для феноменального обращения Горбачева в последнюю и истинную веру — либеральную демократию. Экономический и финансовый кризис, противостояние республик, демократов и центрального правительства, сепаратизм Ельцина, «поворот Горбачева вправо» и августовский путч — все эти малопонятные события преподносились миру как препятствия или вехи на политическом пути одного человека — Горбачева. Остальная часть международного сообщества, как правило, следовала этому сюжету.

Глядя на старомодно элегантного советского лидера в день его отставки, Коппел вспомнил своего отца из Канады — европейского иммигранта, который всегда надевал костюм перед визитом к нотариусу. Перспектива всемирного шоу добавляла Горбачеву адреналина. Он заявил журналисту, что отставка не означает его политическую смерть. Он осуществил мирную передачу власти, «вероятно, впервые в этой стране». Он горько пошутил: «Даже тут я оказался первопроходцем»[1516]. Глава центрального телевидения Егор Яковлев хотел, чтобы сцена подписания Горбачевым акта об отставке была записана на камеру перед церемонией, но тот отказался. Незадолго до начала трансляции он попробовал ручку советского производства, которой собирался подписать заявление. Она не писала. Тогда президент CNN Том Джонсон одолжил ему свою ручку «Монблан». Конор О’Клери, который описывал позже эти детали, не мог не съязвить: «В очередной раз представитель медиа предоставляет инструмент для ликвидации Советского Союза». Трансляция началась в 7 часов вечера и закончилась через 12 минут. Яковлев снова вмешался, ему не понравились некоторые моменты съемки. «Наверное, надо переснять», — предложил он. Горбачев посмотрел на него с недоумением: «Егор, нельзя повторить, все же подписано, это же исторический акт»[1517].

Советники Горбачева расценивали произошедшее как трагический провал их усилий сохранить сложную многонациональную страну с помощью мирных эволюционных реформ, а также как завершение тысячелетней государственности. Даже Черняев, который неизменно делал акцент на исторических достижениях Горбачева, назвал 1991 год «годом разложения государства, разрушения экономики, социального хаоса…»[1518] Шахназаров спустя несколько месяцев отмечал: «Непосредственные итоги… пока неприглядны. Страна развалена, народ обнищал, повсюду льется кровь». Он пытался придать словам оптимизма: «Но из этого хаоса должна родиться новая, преображенная Россия…» Помощник Шеварднадзе Мамаладзе-Степанов записал в дневнике: выступление Горбачева «скучное и невыразительное, как всегда, без нотки какого-либо покаяния». Большинство советских людей даже не потрудились посмотреть эту новость по телевизору. Страна, казалось, замерла в ожидании, и единственным занятием оставалось отчаянное хождение по магазинам. Даже женам Гайдара и ближайших помощников Ельцина приходилось стоять в продуктовых очередях. В ожидании либерализации цен компании-поставщики отказались от доставки продовольствия в Москву и Санкт-Петербург. В портах грузовые суда ждали оплаты, прежде чем начать разгрузку. Склады контролировались «мафиозными» перекупщиками, которые придерживали запасы до освобождения цен[1519].

Ельцина, главного зрителя обращения Горбачева, оно привело в ярость. Российский президент не поехал на ранее оговоренную церемонию с Горбачевым по передаче «ядерной кнопки». Вместо этого он велел Шапошникову встретиться с бывшим советским главой на «нейтральной территории», в огромном Екатерининском зале Кремля. Горбачев отказался. Шапошников пребывал в замешательстве: на документах о передаче требовались подписи обоих руководителей. Импровизируя, маршал пришел в кабинет Горбачева с двумя полковниками, чтобы убедить советского лидера проверить «ядерный чемоданчик» и подписать бумаги. Шапошников обещал вернуться с документом, подписанным Ельциным. Затем министр обороны ушел вместе с квартетом полковников, включая двух, что до этого момента сопровождали «ядерный чемоданчик» при Горбачеве. «Теперь Ельцин держит палец на ядерной кнопке», — сообщил Горбачев Коппелу из ABC. Ни у кого не хватило духу сказать ему, что так было уже несколько недель[1520].

Ельцин продемонстрировал свою власть еще одним способом. Через полчаса после выступления Горбачева двое рабочих спустили огромный флаг Советского Союза с освещенного флагштока на Сенатском дворце московского Кремля, который был виден с Красной площади. Вместо него подняли российский триколор. Смена флагов произошла незапланированно и преждевременно. Российский лидер изначально планировал сделать это в полночь 31 декабря, с фейерверком и при скоплении людей. Однако характер Ельцина снова перевесил все государственные церемониалы и обстоятельства. Спонтанные «загогулины» впоследствии еще не раз аукнутся Ельцину и осложнят многие начинания. Но его попытка в последний раз затмить шоу Горбачева провалилась. На фоне выверенной американцами драмы ухода советского лидера Ельцин со своими выходками и замашками выглядел хамоватым провинциальным актером.

Президент Буш наблюдал за отставкой друга по каналу CNN из своей резиденции в Кэмп-Дэвиде. «Финал пронял меня до слез, — записал он на диктофон. — Это было Рождество, праздник». Двумя часами ранее Буш получил личное письмо от Горбачева и поговорил с ним по телефону. Уходящий с поста глава СССР заверил, что передаст ядерные полномочия Ельцину под строгим контролем и без малейших заминок: «Никакого отключения не будет. Ты можешь проводить рождественский вечер спокойно». Горбачев призвал американского друга помогать согласию между бывшими советскими республиками и особо поддерживать Россию в ее реформаторских начинаниях. Буш ответил: «Мы по-прежнему друзья, и нашу дружбу ничто не нарушит». Он заверил Горбачева, что его огромный исторический вклад не будет забыт. После того как собеседник повесил трубку, Буш расчувствовался. Он ощущал: только что произошло нечто грандиозное — вторая сверхдержава, давний противник Соединенных Штатов, прекратила существование. Несмотря на все донесения ЦРУ, заверения Ельцина и российских либералов, несмотря на сенсационные результаты референдума на Украине, для лидера США советская империя продолжала существовать до самых последних дней декабря 1991 года, и вот с ней покончено простым «росчерком пера». Стать свидетелями такого события Буш и его администрация не рассчитывали никогда. «Это была и есть не имеющая аналогов ситуация в истории», — признал Скоукрофт. Завершив телефонный разговор с Горбачевым, Буш подумал: «Боже, сколько удачи выпало нашей стране, сколько благодати»[1521].

В канун Рождества сотрудники аппарата президента США по национальной безопасности Николас Бернс и Эдвард Хьюэтт продолжали сидеть на работе, даже когда все остальные разъехались по домам к семьям. От Скоукрофта поступали противоречивые предложения, как отметить конец СССР — то ли писать речь о вкладе Горбачева, то ли ограничиться простым заявлением о произошедшем. В конце концов пришло распоряжение составить специальное обращение. Среди профильных тем были: огромное облегчение от избавления от ядерного кошмара и торжество американских ценностей в Восточной Европе и на постсоветском пространстве как гарантия всеобщего мира. Признание заслуг Горбачева трансформировалось в приветствие Содружеству Независимых Государств. По воспоминаниям Бернса, несмотря на все дружеское отношение администрации США к Горбачеву и Шеварднадзе, «многие из нас считали» представляемое ими государство «империей зла, по выражению Рейгана»[1522].

С начала до конца Скоукрофт и другие члены администрации скептически относились к концепции Горбачева о демократическом Советском Союзе как евразийском партнере США. По мнению Скоукрофта, качества самого Горбачева как руководителя привели к распаду СССР. «При всем его блеске, у Горбачева, по-видимому, был один фатальный недостаток. Он оказался неспособен принимать трудные решения, а затем от них не отступать. Он довел до совершенства умение идти на компромисс, откладывать и лавировать», — размышлял Скоукрофт в позднейшем интервью. Этот недостаток «с нашей точки зрения… стал настоящим благословением…. Обладай Горбачев авторитарной политической волей, как у Сталина, и решимостью своих предшественников, мы, возможно, до сих пор имели бы дело с Советским Союзом»[1523].

Буш выступил с обращением к американской нации в 9 часов вечера на Рождество. Американский президент произнес речь, которую так долго ждали Ельцин и другие участники Алма-Атинской встречи. Соединенные Штаты, сказал Буш, «признают и приветствуют появление свободной, независимой и демократической России во главе с ее отважным президентом Борисом Ельциным. Посольство [США] в Москве останется и будет нашим посольством в России. Мы поддержим передачу России места СССР в качестве постоянного члена Совбеза ООН. Жду возможности тесной работы с президентом Ельциным в вопросе поддержки его усилий по проведению демократических и рыночных реформ в России». В следующем абзаце Буш признал международный суверенитет Украины, Армении, Казахстана, Белоруссии и республики Кыргызстан, чей президент Аскар Акаев произвел на госсекретаря США впечатление либерала. Трем другим среднеазиатским республикам, а также Азербайджану, Грузии и Молдове еще предстояло показать, что они соблюдают пять принципов Бейкера[1524].

Узнав об американском признании, Ельцин позвал Бурбулиса и других приближенных в свой кремлевский кабинет, откуда уже съехал Горбачев, чтобы отпраздновать победу. Они распили бутылку коньяка. Хватило ума не приглашать американское телевидение для съемок этой сцены. В тот же день российское Министерство иностранных дел, которое перебралось в здание советского МИДа на Смоленской-Сенной, направило письмо Генеральному секретарю ООН Хавьеру Пересу де Куэльяру. В нем говорилось, что участие СССР в ООН и вся его деятельность будут «продолжены» Россией. Учитывая это, табличку «Союз Советских Социалистических Республик» надлежало заменить на «Российская Федерация». Вечером 27 декабря советский посол в ООН Юлий Воронцов занял свое обычное место, но теперь уже как представитель другой страны — России. Его примеру последовали остальные советские послы и дипломаты по всему миру[1525].

С рекомендации и согласия Соединенных Штатов и других западных держав Российская Федерация стала «ядерной» преемницей Советского Союза. Пройдет несколько лет, прежде чем Ельцин начнет подозревать, что Запад на самом деле не рассматривает Россию как великую державу и равноправного партнера. В своих мемуарах Козырев дистанцировался от этих подозрений, но во многих конкретных случаях он признавал, что так оно и было. Восхищение «российской демократией» в США продолжалось недолго, а после того, как Буш проиграл президентские выборы Биллу Клинтону в ноябре 1992 года, исчезла и надежда на крупномасштабную американскую помощь российской экономике. Впрочем, это уже другая история.

Заключение

СССР пал жертвой «идеального шторма» и нерешительного капитана. В 1980-х, после пятнадцати лет страха перед какими-либо переменами, советское руководство во главе с Михаилом Горбачевым начало масштабные экономические и политические преобразования. Однако идеи и проекты в основе этих реформ оказались фатально устаревшими, ошибочными и привели к разрушению существующей экономики и политического устройства изнутри. Авторы реформ, в первую очередь Михаил Горбачев, оказались неспособны признать провал первоначальных замыслов и скорректировать свой курс. В то же время они создали условия для появления из обломков старой системы новых действующих лиц, которым предстояло унаследовать хаос.

Любого советского лидера, кто бы в 1985 году ни возглавил Советский Союз с его старой системой и ни стал бы править обществом, погрязшим в коррупции, бесправии и нищете, ожидали бы «подвиги Геракла» и полный бед «ящик Пандоры». Однако Михаил Горбачев отнюдь не был античным героем. Он желал освободить советских людей от наследия гнета и конформизма, но при этом не учел опыт великих российских реформаторов прошлого, таких как Александр II, Сергей Витте и Петр Столыпин. Вместо них примером для подражания Горбачев выбрал Владимира Ленина, великого разрушителя российской государственности. Свое предназначение Горбачев видел в том, чтобы шагнуть навстречу революционным переменам, как это в 1917–1922 годах сделал вождь большевиков. Подобно Ленину, он хотел открыть путь силам хаоса, чтобы из них возникло новое, невиданное общество. Это было опасное упражнение в идеологическом мессианстве. В то же время, и в этом главный парадокс советской истории, Горбачев неизменно отвергал методы и средства, которые лежали в основе революционного успеха Ленина. Он предпочитал слова действиям, парламентский консенсус — насилию, делегирование полномочий — диктатуре. Прекрасные намерения! Но в СССР конца 1980-х годов мессианская идея гуманного социалистического общества все сильнее отрывалась от реалий советской власти и экономики.

Те, кто изучал реформы Горбачева прежде, утверждают, что ему пришлось балансировать между необходимостью, с одной стороны, реализовать давно назревшие перемены, а с другой — компенсировать противодействие консерваторов. Ничего другого не оставалось — в противном случае его бы отстранили от власти, как Никиту Хрущева в 1964 году. Августовский путч 1991-го часто рассматривается как подтверждение правоты такого тезиса. Однако эта книга ставит под сомнение и уточняет такого рода предположения. Хотя тогда в партии все еще хватало упертых догматиков, в 1980-х советская бюрократия уже не была когортой «сталинистов», готовых сопротивляться любым переменам. Будь по-другому, Горбачева наверняка бы свергли, благо возможность для этого в период между 1988-м и 1990 годами предоставлялась не раз. Оппозиция Горбачеву внутри партии и государства всегда оставалась разрозненной, лишенной лидерства и четкой альтернативной стратегии. Трехдневный захват власти путчистами в августе 1991-го, продиктованный желанием сохранить унитарное государство, был безумием без четкого замысла и вариантов политики. Армия, службы безопасности и бюрократия это поняли и выжидали, кто выйдет победителем из схватки.

Лидерские качества, характер и убеждения Горбачева стали одним из основных факторов в процессе самоуничтожения Советского Союза. В нем идеологическое реформаторство сочеталось с политической нерешительностью, мессианская вера в общие принципы — с отстраненностью от практических нужд, потрясающая устои внешняя политика — с неспособностью провести ключевые экономические преобразования внутри страны. Эти черты сделали Горбачева уникальной фигурой в советской истории. Впрочем, свойственное ему неприятие силовых методов и крови было распространенным в его поколении — такой позиции придерживались многие, даже среди консерваторов. Это свидетельствует о глубокой культурной и социальной трансформации, произошедшей в советской элите со сталинских времен. Правители СССР оказались на удивление беспомощными перед лицом политической и экономической бури, которая охватила страну. Помощник Горбачева Георгий Шахназаров, наблюдавший коллективный паралич воли Политбюро, считал это вернейшим признаком кризиса системы[1526]. Никто в Политбюро не решался на проведение болезненных реформ или, в случае необходимости, на поддержание порядка силой. Политика Горбачева по умиротворению интеллигенции и передаче полномочий республиканским правящим лидерам проложила дорогу к хаосу, а не к более эффективным реформам. Она же поощрила и узаконила сепаратизм в Прибалтике и Закавказье, и в конечном счете в ядре СССР — славянских республиках.

Только закоренелый детерминист может верить в то, что политике Горбачева не было альтернатив. Для советской системы было бы гораздо логичнее продолжить авторитаризм в стиле Андропова. Такой авторитаризм пользовался бы массовой поддержкой, тем более в сочетании с радикальной либерализацией рынка, как это сделал когда-то Ленин. Даже в начале 90-х большинство россиян тосковало по сильному лидеру, улучшению условий жизни, стабильной экономике и консолидации страны, а отнюдь не по либеральной демократии, гражданским правам и национальному самоопределению. Горбачев этого обеспечить не смог, поэтому люди пошли за Ельциным.

В конце 1988 года некоторые коллеги Горбачева предлагали конституционно закрепить единое государство в виде сильной президентской федерации с централизованным контролем над налогами и финансами. Вместо этого Горбачев стал продвигать фатальную политику «сильный центр — сильные республики», несмотря на наглядно-негативный пример Югославии. Его реформа наделила громадными полномочиями такие институты, как Съезд народных депутатов и Верховный Совет — представительные органы, громоздкие и неспособные к управлению. Диктатура партии, по крайней мере, позволяла запустить болезненные и трудные реформы и контролировать их продвижение. Пришедший на смену «демократический социализм» означал выход из-под партийной опеки и либерализацию, но он же открыл ворота для агрессивного популизма и национального сепаратизма, в первую очередь в Российской Федерации, не обеспечив системы сдержек и противовесов. Параллельная катастрофа произошла в экономике. Реформы, подготовленные с самыми благими намерениями советскими экономистами и технократами, оказались дорогой к хаосу, позволили новым хозяйствующим субъектам наживаться на разрушении существующей экономики и присвоении государственных налогов и фондов, вместо того чтобы инвестировать в старые активы и создавать новые. Из-за этого в госбюджете образовалась постоянно растущая дыра. А продвижение «республиканского самофинансирования» только подогрело сепаратистские настроения и похоронило шанс на создание новой федеративной системы.

В начале 1990 года Горбачеву представился, пожалуй, последний случай выйти из тяжелой ситуации победителем. Его советник по экономике Николай Петраков разработал отличную и оригинальную программу радикальных экономических реформ. Советский лидер, недавно обретший президентские полномочия, все еще контролировал партию и госаппарат. Хотя Литва уже открыто восстала против Союза, славянское ядро страны по-прежнему подчинялось центру. Горбачев мог назначить новое правительство, ввести президентское правление, временно свернуть права республик и перейти к решительным рыночным реформам. Это было бы, несомненно, очень рискованное предприятие, но вполне осуществимое и способное изменить общественный и политический климат по всей стране. Однако вместо того, чтобы действовать, Горбачев колебался и ждал, а между тем окно возможностей захлопнулось: 1990-й прошел и стал годом упущенных шансов, когда всем открылась слабость союзного правительства. Главным бенефициантом этой неразберихи стал Ельцин. В то же время во внешней политике Горбачев умел поступать решительно, как в случае с объединением Германии и после вторжения Ирака в Кувейт. Если бы он также поступал во внутренних делах, будущее Советского Союза могло бы сложиться иначе. Но почитатель Ленина оказался учеником чародея, который не знал, как вернуть под контроль разбуженные им силы.

Колебания Горбачева и его децентрализация власти оттолкнули от него и разобщили региональную и республиканскую партийную номенклатуру. Расширение полномочий республиканских институтов и подъем националистических движений оставили советским функционерам только один выбор: «стать националистами» и отождествить себя с интересами их республик и регионов. То, что первые полностью свободные выборы в марте 1990-го прошли в РСФСР и других республиках, а не в общенациональном масштабе, способствовало расщеплению советских элит по национальному признаку. Это подтолкнуло политическую жизнь СССР на тот же катастрофический путь, по которому уже шла Югославия. Быстрый распад старого правящего класса означал гибель унитарной государственности. Огромным фактором также стало пробуждение спящего русского гиганта и появление в Москве «российской» контрэлиты, узаконенной свободным всенародным голосованием в крупнейшей республике Союза.

Пока советская партийно-государственная элита распадалась, в советской интеллигенции пошли бурные процессы. Ее представители, разочарованные и по-диссидентски настроенные инженерно-технические работники (ИТР), академические и творческие круги, оказались готовой базой для антисистемного протеста, электоратом для бунтаря Ельцина и массовым движением для «Демократической России». Сами по себе эти люди, несмотря на обилие среди них харизматических личностей, не могли захватить власть в крупнейшей советской республике. Возможности для этого им дали массовое недовольство советским правительством и руководством Горбачева, фрагментация партийной номенклатуры и КГБ. Выросшая на этой волне российская «контрэлита» была слишком разнородной силой — там были и искренние сторонники демократии, и амбициозные интеллектуалы, и провинциальные чиновники, и откровенные демагоги, и проходимцы. Роль консолидирующего лидера в итоге взял на себя Ельцин, вступивший в борьбу с центральными органами за власть и собственность. Ельцин и его окружение приобрели огромный политический капитал, сколоченный из ненависти к привилегиям партийной номенклатуры, неудовлетворенности экономическим положением, страха перед анархией и гражданской войной, из искренних либеральных чаяний московских интеллектуалов, а также из антиимперских и антимосковских настроений в регионах.

Впрочем, не сила «российской оппозиции», а слабость кремлевского руководства оставалась главным фактором системного кризиса, который раздирал страну на части. В марте 1991 года около 20 процентов жителей республик, составлявших ядро СССР, считали, что лучше жить по отдельности, а не в едином государстве. К августу меньшинство выросло, если не стало большинством, особенно на Украине, но также и в РФ. В основном это был не результат внезапного национального «пробуждения», а выбор в пользу закона и порядка, стремление дистанцироваться от гротескной некомпетентности союзных властей и вакуума центральной власти. Как писал один молодой западный исследователь, после августа 1991 года «не общий крах советской системы вызвал распад советской иерархии. Скорее именно распад иерархии и стал причиной коллапса системы»[1527]. Говоря попросту, к демонтажу и расчленению советской системы привела в основном ожесточенная тяжба внутри элит.

Завершиться консенсусом эта борьба не могла: предстояла либо решающая схватка, либо распад государственности. Горбачев стремился избежать и того и другого. Тем не менее Союзный договор, о котором он договорился с Ельциным в конце июля, стал последним актом умиротворения российского конкурента, он делал разрушение государства неизбежным, разве что чуть более постепенным, чем это произошло позже, после путча. Крючков и еще несколько человек из окружения Горбачева увидели эту неизбежность. Поэтому они решили действовать через его голову, чтобы остановить подписание нового Союзного договора, который аннулировал советскую конституцию и государство. Но и этих людей страшила угроза гражданской войны. К счастью для Ельцина и оппозиции, в руководстве Советской армии и КГБ не нашлось фигуры, подобной Дэну Сяопину или генералу Пиночету. Кроме того, путчистов ослабило отсутствие идейного единства: они не вдохновлялись какой-то конкретной идеологией, коммунистической или антикоммунистической. КПСС после 1989 года уже была лишь тенью прежней могучей силы; она больше не определяла направление развития советского государства, общества и экономики. Именно разложение партии сделало возможным августовский заговор под крышей КГБ. Лидеров хунты — Крючкова, Язова и Павлова — не связывала партийная иерархия, дисциплина и власть, они действовали сами по себе. Армия и силы безопасности выполняли приказы начальства, но им тоже не хватало единства командования и цели. Решительное применение силы могло бы скрепить и придать форму государственным структурам, но соответствующего приказа так и не последовало.

Идеология и идейные размежевания были важной частью последних лет советской истории. После смерти Сталина Хрущев и его соратники предложили людям обновленную утопию, менее жестокую форму социализма — с первым в мире спутником Земли, отсутствием голода, бесплатным жильем и чуть большей открытостью миру — в качестве компенсации за террор, войну и тяготы в прошлом. Горбачев попытался сделать то же самое в 1987–1989 годах, но быстро потерпел неудачу из-за неспособности подкрепить обещания ощутимыми экономическими достижениями. Главным стала гласность, которая камня на камне не оставила от социалистической утопии и ленинской мифологии. Она дала небывалое ощущение свободы — люди смогли впервые выражать свои мысли без оглядки на доносчиков, впервые читали газеты и журналы с неподдельным энтузиазмом, обрели свободу вероисповедания. Одновременно зияющий провал между идеалами и реальностью заполнили новые мощные мотивы и страсти — погоня за прибылью, болезненный национализм, антикоммунизм и популизм. Ельцин и многие представители «ДемРоссии» обратились в новую веру, стали страстными антикоммунистическими идеологами, приверженцами западной либеральной демократии. Те, кто считал, тогда и позже, что Ельцин и российские демократы лишь хотели власти и были неискренны, ошибаются: многие из них на самом деле стремились освободить «Россию», другие «народы» и весь мир от советской «тоталитарной империи», рассчитывая построить на ее обломках «нормальное» «цивилизованное» государство и общество[1528]. Мало кто из них учитывал огромные риски этого предприятия, включая раздел экономики и ядерного арсенала, а также этно-территориальные конфликты. Подобно большевикам в 1917 году они считали, что история на их стороне. Эта уверенность в своей правоте и игнорирование рисков дали им большое преимущество перед Горбачевым и его правительством. С потрясающей наивностью, которая многим в то время и позже казалась парадоксальной, российские лидеры хотели, чтобы Запад признал их «новую Россию», дал им международное признание и принял в свои ряды. Не беря в расчет этих ожиданий, сопоставимых с идеологической революцией, понять историю разрушения СССР изнутри просто невозможно.

Как и другие исторические драмы такого масштаба и скоротечности, разрушение Союза имело свои поворотные моменты, когда главные действующие лица имели возможность сделать выбор — и либо делали его, либо нет. Горбачев был гроссмейстером номенклатурной политики, но ключевые решения ему удавались плохо. По-настоящему он рискнул лишь однажды, когда запустил экономические и политические реформы в 1988–1989 годах; до и после этого Горбачев медлил, искал иллюзорный консенсус, поддавался давлению и часто перекладывал ответственность на других. Путь Ельцина к власти, напротив, — череда авантюр. В 1989 году он поставил на будущее России, а не Советского Союза; в 1991-м — неоднократно повышал ставки, рискуя всем. Осенью того же года, когда Егор Гайдар убедил Ельцина, что выбор стоит между сохранением Союза и «спасением России» через освобождение экономики по рецептам МВФ, российский лидер колебался недолго и выбрал второе. Бурбулис и другие из окружения Ельцина, убежденные, что старая система должна быть разрушена, и вооруженные новой верой в либеральное будущее, действовали решительно. Напротив, номенклатурные реформаторы, защитники существующих государственных институтов, были полны сомнений, не уверены в своем лидере и ввиду этого перестраховывались и выжидали.

То, как быстро и легко обрушился центр советской государственности, поразило даже самых опытных западных наблюдателей. Британский посол Родрик Брейтвейт в заключении своего ежегодного обзора писал: «В 1991-м… Горбачев начал год без друзей, а закончил без должности. Ельцин победил, но столкнулся с крахом экономики, способным привести к досрочному завершению и его правления»[1529]. В то же время сами основные институты советского государства, как показывает эта книга, оказались удивительно устойчивыми и просуществовали почти до самого конца СССР. Их не смог разрушить даже шквал демократической революции в августе 91-го. Государственный аппарат просто перешел к Российской Федерации — вместо того чтобы создавать все с нуля, она унаследовала большую часть союзного государственного устройства. Когда хаос 90-х завершился, эти структуры, включая бывший КГБ, были воссозданы и обновлены в период президентства Владимира Путина.

Запад играл на удивление важную роль в судьбе горбачевских реформ и крахе Союза, хотя зачастую эта роль понимается превратно. Вопреки тому, во что верят многие американцы, на путь преобразований советское руководство толкнули не «звездные войны» Рейгана, не бремя холодной войны и непосильные расходы на оборону, а осознание необходимости перемен, которое росло в советской элите с начала 1960-х. Но по мере того, как СССР скатывался в кризис и упадок, терпели неудачу советские реформы и слабел партийно-идеологический режим, влияние Запада на советскую внутреннюю и внешнюю политику возрастало. К исходу 1988-го Горбачев, Шеварднадзе и их окружение вернулись к российской исторической традиции — стали рассматривать Запад как важнейшего партнера в грандиозной модернизации, на этот раз модернизации Советского Союза. А в 1989 году рост внутренней нестабильности в СССР и внезапное исчезновение коммунистических режимов в Восточной Европе поставили Горбачева перед необходимостью участвовать в строительстве нового международного порядка и одновременно просить западных партнеров предоставить ему кредиты и помощь. В этом революционном году многие участники российской оппозиции стали считать Запад образцом «нормальности», во имя которой они хотели сокрушить советскую систему и государство. К концу 1990-го даже самые консервативные и изолированные от мира стеной секретности группы советской элиты обратились к Западу с просьбой помочь им реформироваться и выжить. Летом 1991 года ожидание нового плана Маршалла захватило почти всю советскую верхушку.

Если бы страны Запада во главе с США действительно хотели «сохранить» СССР, шанс на его выживание был бы велик. Но они не стали вкладываться в распадающуюся страну. В Вашингтоне было немало и тех, кто хотел ускорить распад из соображений американской безопасности. Власти, эксперты и лидеры мнений на Западе не понимали, как их советские противники могли вдруг так стремительно превратиться в жаждущих сотрудничества партнеров и даже просителей. После десятилетий соперничества в холодной войне американцы продолжали рассматривать борьбу внутри СССР через призму парных противоположностей: «коммунисты» против «демократов», «реформаторы» против «консерваторов» и так далее. Лишь немногим экспертам хватало знаний и терпения, чтобы разглядеть нюансы. Конгресс, аналитические центры и многие члены администрации Буша по-прежнему считали Советский Союз «империей зла», которую невозможно реформировать. Диаспоры в Восточной Европе и государствах Балтии, правые республиканцы и либеральные демократы помогали своим друзьям и единомышленникам в Союзе, сторонникам антикоммунистических идей и национального сепаратизма. Администрация Буша в силу неопределенности ситуации предпочитала не занимать однозначной позиции, она стремилась иметь дело с Горбачевым. Однако давление восточно-европейских диаспор, ставки на национальную безопасность и сама интенсивность революционных изменений вынуждали архитекторов американской политики поддерживать и другие, оппозиционные, силы.

Независимо от поведения Буша все участники советской драмы, от прибалтийских националистов до путчистов, видели в Америке ключевую силу, определяющую их поведение и выбор. Самое поразительное в этой истории — стремление как Горбачева, так и Ельцина опереться на США, следовать американским указаниям и советам в обмен на признание и принятие в свою орбиту.

На Западе распад Советского Союза стал синонимом удачного завершения холодной войны, победы над коммунизмом, торжества либеральных ценностей и ожидания вечного мира и процветания. Многие чувствовали огромное облегчение от того, что исчез геополитический соперник, нашпигованный ракетами и танками. Развал СССР «устранил последний пережиток холодной войны как международной системы», — написал много лет спустя историк Арне Вестад[1530]. И это после всех стараний Горбачева изменить имидж Советского Союза! У западных лидеров, несмотря на отдельные исключения, не хватило ни политической воли, ни воображения, чтобы воспользоваться беспрецедентной исторической возможностью — укрепить демократию в России. Многие сочли постсоветское пространство слишком огромным и непредсказуемым для его включения в западную орбиту. Более прагматичным и реалистичным казалось собрать легкие плоды победы в холодной войне, прежде всего в Восточной Европе и Прибалтике. И все же в 1992 году администрация Буша запросила у конгресса кредит на 24 миллиарда долларов на поддержку «свободы в России». Эта вселяющая надежду инициатива, к сожалению, быстро потерялась в предвыборной кампании Буша, баллотировавшегося президентом на второй срок. В итоге он проиграл молодому демократу Биллу Клинтону. Строуб Тэлботт, друг и помощник победившего, позже вспоминал, что Клинтон считал своей большой удачей провал августовского путча и исчезновение СССР с политической карты мира. По мнению Клинтона, в других обстоятельствах американское общество продолжило бы мыслить категориями холодной войны, и Буш победил бы. Клинтон восхищался предшественником за сыгранную им роль «доброжелательного, внимательного и компетентного авиадиспетчера, который направлял Горбачева, пока тот пилотировал Советский Союз для мягкой посадки на свалку истории». Клинтон и Тэлботт решили стать авиадиспетчерами Ельцина, пока для России не найдется место в новом мироустройстве во главе с США. Этот недостаточно проработанный проект успехом не увенчался[1531].

2 января 1992 года российское правительство Ельцина-Гайдара приступило к рыночным реформам, отпустило цены, а также начало лихорадочно приватизировать государственную собственность. «Постсоветские экономические преобразования, вероятно, стали величайшей по масштабу из когда-то предпринятых экономических реформ», — писала историк Кристина Шпор. Реформаторы по-прежнему тщетно ждали от Запада масштабного пакета экономической и финансовой помощи. Вместо России, однако, западные деньги пошли в Восточную Европу, а вскоре огромные западные вливания стали поступать и в коммунистический Китай, вновь открытый для бизнеса в 1992 году благодаря политике Дэна Сяопина[1532]. «Вашингтонский консенсус» и мировые кредитные рынки подвели не только Россию, но и Украину, и другие бывшие республики СССР, за исключением трех балтийских государств. Россия и Украина соперничали друг с другом, рассчитывая на щедрую поддержку «демократии» и геополитическую дальновидность Запада. На деле же им пришлось состязаться за благосклонность алчных инвесторов, и в этой игре с нулевым результатом обе страны оказались среди проигравших. Глобальные финансовые структуры превратили в посмешище национальный суверенитет и гордость. Элиты и народы бывшей сверхдержавы внезапно очутились на обочине глобального рынка[1533].

После объединения Италии в середине девятнадцатого века либеральный политик Массимо д’Адзельо произнес знаменитую фразу: «Италия создана. Осталось создать итальянцев»[1534]. В декабре 1991-го лидеры бывших советских республик могли бы сказать: «Советский Союз распущен. Осталось создать новые государства и их граждан». На постсоветском пространстве не существовало полностью суверенных, экономически жизнеспособных государств. Населению бывших союзных республик надо было усвоить свою новую идентичность. Общую советскую экономику ждали раздел по национальным «квартирам» и приватизация — ее разорванные и потрепанные останки должны были заново объединить прибыль и рынок. Процесс предстоял нерадостный. Бывшие советские элиты не дотягивали до масштабов стоящей перед ними задачи. Большей частью они имитировали и копировали экономические проекты Запада, а также перераспределяли государственную собственность между собой.

Без западного стабилизационного фонда, но с зияющей дырой в платежном балансе и пустым бюджетом, правительство Ельцина-Гайдара вскоре столкнулось с колоссальным недовольством внутри страны и нападками антилиберальных популистов и националистов вроде Владимира Жириновского. Российская экономика погрузилась в жесточайший кризис, самый серьезный со времен 1917–1921 годов и вторжения нацистской Германии летом 1941 года. Охваченная резким экономическим спадом, Россия испытала худшие последствия латиноамериканского капитализма 1980–1990-х годов, включая огромные социальные потрясения и имущественное неравенство. Вместо модернизации произошла массовая деиндустриализация — отчасти неизбежная, но во многом варварская и бессмысленная. Приватизация не повлекла за собой расцвет среднего класса, поскольку распределение государственных активов сопровождалось вопиющей несправедливостью и привело к появлению так называемых «олигархов». Приватизированные магазины постепенно заполнились продуктами и другими товарами, но большинство россиян этому не очень радовались. Еще долго после 91-го десятки миллионов людей будут с трудом обеспечивать себя даже базовыми продуктами. Если в 80-е годы в бедности жили около 30 процентов россиян, то в 90-е их доля выросла до 70–80 процентов. Пока существовал СССР, действовали и его социальные программы, а основные продукты питания продавались по искусственно заниженным фиксированным ценам. В новой России многие институты социального обеспечения и пособий оказались разрушены, старая система социальной защиты исчезла, а во многих городах и регионах царили разгул преступности и мафиозное правление. Средняя продолжительность жизни россиян упала с 69 лет в 1990 году до 64,5 лет в 1994-м, а у мужчин — с 64 до 58 лет. К концу 1990-х численность детей в России сократилась на 3,7 миллиона по сравнению с началом десятилетия. Также было зафиксировано 3,4 миллиона преждевременных смертей мужчин трудоспособного возраста. Многие молодые женщины не могли позволить себе иметь и воспитывать детей. От этой демографической катастрофы мирного времени Россия не оправилась до сих пор[1535]. Хотя в Советском Союзе жизнь не была легкой, после его крушения для большинства людей все стало намного хуже. Народ в России чувствовал себя обманутым дважды — сначала Горбачевым, а теперь Ельциным.

Обманутым ощущал себя и Ельцин. В глазах Запада российский президент не получил того статуса, которым обладал его предшественник Горбачев. «При всех разговорах о новой России Горбачев представлял признанную идеологическую систему и бесспорную сверхдержаву», — отмечал западный историк. Оставалось неясным, что представляла собой ельцинская Россия с ее разваливающейся экономикой, обнищавшим населением, этническими конфликтами в Чечне и других местах[1536]. Российская элита резко разделилась. Предприимчивое образованное меньшинство, особенно в Москве, наслаждалось новыми свободами и научилось извлекать из них выгоды, материальные и духовные. Многие, однако, начали переосмысливать свою проамериканскую и прозападную позицию. Антикоммунистическая мания 1991 года, разрушение прежних экономических и финансовых механизмов регулирования и прыжок в хаотический капитализм задним числом стали казаться идеологическим безумием. Казалось, торжествующий Запад оставил бедствующую Россию и другие постсоветские государства барахтаться вне зоны комфорта. А вскоре возникли подозрения, что Россию никогда не примут в западные структуры, НАТО и Европейский Союз[1537].

Уже ушедшие из политики Горбачев и Шахназаров видели, что некоторые их худшие опасения сбылись — распад Советского Союза не принес того, что ожидали и обещали Ельцин, Бурбулис, Козырев и другие российские лидеры. Содружество Независимых Государств послужило лишь прикрытием для распада Союза; внутренние и международные факторы, рыночная логика и геополитика толкали Россию и Украину к конкуренции, а не к интеграции. Латинское изречение Vae victis, дословно означающее «горе побежденным», оказалось пророчески верным. Судьба слабых, бедных и побежденных по-прежнему заключалась в том, чтобы бежать за колесницей сильных, богатых и победоносных — быть принятыми или отвергнутыми. Евросоюз и НАТО определили структуры власти, богатства и безопасности. Прибалты, с их твердой решимостью «вернуться в Европу», были единственным примером успеха среди постсоветских государств. У Украины, Белоруссии, Молдавии и Грузии, не говоря о Казахстане и республиках Средней Азии, заветная западная мечта так и не сбылась.

Противоречие между упором Ельцина на главенство России и национальной гордостью элит Украины и других республик никуда не делось и продолжало создавать напряженность. С одной стороны, нарастали российские притязания иметь «зону влияния» или «либеральную империю» в постсоветском пространстве. С другой стороны — желание Украины и Грузии встать на одной стороне с НАТО в сдерживании России. Это был порочный круг взаимной уязвимости и встречных обвинений. Если не считать армяно-азербайджанских столкновений, открытой войны между новыми государствами после 1991 года удалось избежать. Вместе с тем немедленное обострение спора с Украиной из-за Крыма, трения между Россией и Прибалтикой, конфликты в Приднестровье, Чечне, Грузии и Нагорном Карабахе указывали на то, что впереди крупные проблемы, а не вечный мир. Ельцин сам хотел, чтобы Россия присоединилась к НАТО. Он поддерживал идею общих структур безопасности для всех восточноевропейских и постсоветских государств, в которой Россия не была бы отделена или оставлена за бортом. Однако администрация Клинтона выбрала путь расширения НАТО и предложила России «партнерство» с альянсом. По сути, ту же идею Бурбулис слышал в Брюсселе в декабре 1991-го: Россия слишком велика, чтобы полностью войти в состав Атлантического блока. Вашингтон пригласил Ельцина в клуб мировых лидеров и не скупился на похвалы, лишь бы Кремль не выкидывал фокусов у себя по соседству или на международной арене. Большинство западных специалистов позднее сошлись во мнении, что давать России шанс на включение в клуб великих держав, одновременно сдерживая ее имперские поползновения, было наилучшим решением[1538].

История России приняла новый оборот в 1999 году, через восемь лет после распада СССР: Ельцин, чье здоровье и авторитет были полностью подорваны, выбрал преемника — Владимира Путина, молодого экс-офицера КГБ, который помог победить хунту в 1991-м. Всего за несколько лет у власти Путин получил большую поддержку среди тех, кто испытывал глубокое разочарование по поводу крушения Союза и ностальгию по его величию. Многие из тех, кто десять лет назад равнодушно или с участием наблюдал за демонтажом старого советского государства, теперь хотели строить сильную российскую державу как гарантию экономической и социальной стабильности. Путин выполнил ельцинское обещание 1991 года — «Россия поднимется с колен», но по-своему. Ельцин предупреждал, что расширение НАТО может привести к новому расколу в Европе, и Путин действовал в соответствии с этим предостережением. В 2008-м произошел военный конфликт с Грузией, а в 2014-м, после присоединения Крыма, Россия вступила в прямую конфронтацию с Украиной за Донбасс. В ответ президент США Барак Обама объявил путинскую Россию опасной и ревизионистской, но при этом слабеющей и региональной державой.

Западные комментаторы все чаще стали писать о «вечной России» — плоском образе страны, которая никогда не была европейской, не знала «настоящей» демократии, оставалась вечно погруженной в деспотизм и враждовала с соседями. Надеюсь, эта книга продемонстрирует ошибочность такого взгляда. Не вина многих россиян, что переход от коммунизма к капитализму заставил их тосковать по стабильной и сильной государственности и довольно скептически относиться к лозунгам свободы и либеральной демократии.

Экономическая катастрофа и социальные травмы, которыми сопровождался распад СССР, не объясняют и тем более не оправдывают произошедшего много лет спустя. Вместе с тем они указывают на возможность резких перемен и исторических неожиданностей в будущем. Есть поговорка: «История не терпит сослагательного наклонения». Верно — что случилось, то случилось. Но что, если бы Петр I не реформировал Россию в восемнадцатом веке? Или если бы Ленин и большевики не удержали власть в 1918–1921 годах? Без реформ Горбачева Советский Союз мог бы продержаться еще десятилетие, а затем бы рухнул с гораздо большим насилием и кровью. Но можно представить и иной сценарий, при котором СССР был бы реформирован более консервативным путем, как намечал Андропов. Внутри советских элит, включая даже партийную номенклатуру и представителей ВПК, существовал значительный потенциал для перемен. Власть денег была определяющей силой в поведении советских элит уже в последние годы существования Союза. Кремлевский правитель мог бы сделать и другой выбор — использовать эту силу, превратив бюрократов и партийных бонз в заинтересованных участников переходного процесса. В этом случае многие из них, и даже офицеры КГБ поддержали бы государственный капитализм и приватизацию, как это произошло при Ельцине и Путине. Методом проб и ошибок Советский Союз мог бы постепенно пробиться в мировую экономику с моделью государственного капитализма и с сохранением институтов власти. Разумеется, такой сценарий многим был бы не по вкусу, особенно националистам нерусских республик и российским либералам. Именно этого они боялись и с этим боролись в 1991 году. Нежелание Горбачева идти по пути номенклатурного капитализма, его тяга к компромиссам и нежелание применять силу помогли им победить.

Гораздо труднее представить, что горбачевская идея добровольного обновленного Союза могла бы воплотиться в жизнь. Те, кто критиковал этот вариант в 1990–1991 годах, попали в точку — бывшие коммунистические кланы в республиках воспользовались уникальной возможностью стать «суверенными нациями» и быстро заключили союз с внешними силами, которые придали им законность и защитили от мнимой или реальной «руки Москвы». Курс Горбачева на «демократический социализм», делегирование полномочий национальным республикам вкупе с его нерешительностью относительно полномасштабных рыночных реформ открыли ворота экономическому и политическому кризису единого государства. В конце правления Горбачева Советский Союз оказался на грани банкротства, старый правящий класс лишился легитимности, а государство лежало в руинах, как в 1917 году. Главными выгодоприобретателями этого стали не только обретшие независимость прибалты, но и рожденные в СССР элиты Украины, Казахстана и других республик.

Человеческий разум не может предвидеть на годы вперед. Кто мог представить в 1991-м, что коммунистический Китай, почти изолированный после жестокого разгона протестов на площади Тяньаньмэнь, станет второй, а в перспективе может быть и первой по величине экономикой мира? При этом вместо миллиардных инвестиций в постсоветское пространство и новых рабочих мест для американцев, как обещал президент Буш в пакете помощи для России, сотни миллиардов долларов ушли в развитие экономики КНР, а многие в Америке потеряли работу. Четверть века спустя тот самый Грэм Аллисон, который в 1991 году продвигал с Явлинским «большую сделку» по спасению Горбачева, уже писал о глобальном развороте мировых сил в сторону Поднебесной и о «неминуемом» китайско-американском соперничестве[1539]. Даже Вашингтонский консенсус пришлось корректировать, чтобы признать неоспоримые успехи китайской экономики[1540]. Кто мог предсказать в начале 1990-х, что три десятилетия спустя комментаторы будут обсуждать новый кризис глобального либерального порядка, упадок могущества США и распространение евроскептицизма? Сегодня уже мало кто сомневается, что эпоха повсеместной веры в несокрушимую либеральную демократию закончилась. В последнее десятилетие популизм снова поднял голову, чтобы бросить вызов старому порядку, на этот раз либеральному, в самом сердце Америки и в Восточной Европе[1541].

Большинство негодующе отвергнет любые параллели между распадом СССР и проблемами на Западе. И все же еще недавно некоторые выходцы из СССР ощутили внезапную дрожь узнавания. Во время экономического кризиса 2008 года западным правительствам пришлось спасать корпорации с помощью налогов, а порой и сбережений людей, аналогично губительной советской политике 1988–1991 годов. Когда нобелевский лауреат мира Барак Обама, избранный на волне больших ожиданий и либеральной фразеологии, так и не смог выпутаться из конфликтов в Афганистане и на Ближнем Востоке, некоторые сравнили его с Горбачевым. Результаты референдума о выходе Великобритании из ЕС в 2016 году кому-то напомнили горбачевский референдум марта 1991-го — то, что казалось ловким тактическим ходом, обернулось огромной проблемой[1542]. А Дональд Трамп с его лозунгом «Сделаем Америку снова великой» пробудил в памяти отголоски ельцинских высказываний о том, как простые люди в России страдают от «советской империи». Некоторые люди постарше, заставшие СССР, даже заподозрили, что западные элиты, столь здравомыслящие в эпоху холодной войны, теперь не ведают, что творят. Напоминание о временах Брежнева, Черненко и позднего Горбачева! Возможно, загадка самоубийства Советского Союза не потеряла своей актуальности. История никогда не была нравоучительной пьесой о неизбежной победе добра над злом, демократии над войной и тиранией. Напротив, мир остается тем, чем и всегда, — ареной борьбы между идеализмом и жаждой власти, реформизмом и коррупцией, свободой и необходимостью ее ограничить в условиях кризиса и при чрезвычайных ситуациях.

Призрак СССР не преследует Европу, Азию и остальной мир. Однако загадка его внезапного исчезновения до сих пор не дает покоя современникам, особенно теперь, когда они видят, как незыблемые основы ранее победившего западного либерального порядка ставятся под сомнение и уходят из-под ног. Конец Советского Союза — драма исторического масштаба, поставившая много вопросов. О ней нельзя упоминать вскользь и мелким шрифтом в глобальной эпопее о завершении холодной войны, деколонизации и торжестве либерального капитализма. Эта удивительная история учит нас не доверять кажущейся незыблемости всего существующего и помогает подготовиться к внезапным потрясениям в будущем.

Иллюстрации

Генеральный Секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев руководит похоронами своего предшественника К. У. Черненко 12 марта 1985 года. Накануне своего избрания главой партии и страны Горбачев сказал жене Раисе: «Так дальше жить нельзя». Фото Юрия Феклистова.

Горбачев в ноябре 1985 года на церемонии открытия памятника В. И. Ленину в Москве. Кремлевский лидер восхищался Лениным и следовал его революционному примеру в своем эксперименте строительства «демократического социализма». Фото Юрия Феклистова.

Андрей Дмитриевич Сахаров, лауреат Нобелевской премии мира и знаменитый советский диссидент, был весной 1989 года избран от Академии наук СССР на Съезде народных депутатов. Он стоял за демократию и права человека. Еще один либеральный депутат Галина Старовойтова (справа) считала, что это несовместимо с существованием Союза. Автор фото неизвестен / © Ельцин центр.

Национальные флаги в Эстонии, осень 1988 года. Одобренные Горбачевым в Прибалтике «народные фронты в поддержку перестройки» стали массовыми движениями за обретение независимости и выход из СССР. Они вдохновили «парад суверенитетов» в других республиках, прежде всего в Российской Федерации. Фото Юрия Феклистова.

Борис Николаевич Ельцин в ноябре 1987 года был исключен из Политбюро, а в марте 1989 года был избран на Съезде народных депутатов в Москве 9/10 всех голосов. Это были первые свободные конкурентные выборы в стране с момента прихода к власти коммунистов в 1917 году. Ельцин использовал огромную народную поддержку год спустя в борьбе за «возрождение России», имея в виду РСФСР, крупнейшую из пятнадцати советских республик. Фото Вячеслава Бакина / © Ельцин центр.

Горбачев на трибуне Мавзолея Ленина во время парада 9 мая 1990 года рядом с министром обороны маршалом Д. Т. Язовым и председателем Совета министров Н. И. Рыжковым. Президент СССР безуспешно пытался найти «консенсус» для дальнейших реформ, который не привел бы к конфликту в стране. Фото Дмитрия Донского / © Ельцин центр.

Ночная репетиция парада в мае 1990 года. В стране нарастали экономические трудности, радикальный национализм, сепаратизм, и межэтническая вражда. Многие ждали, кто со страхом, кто с надеждой, «твердой руки» и военного положения. Фото Юрия Феклистова.

В конце июля 1990 года молодой амбициозный экономист Григорий Явлинский предложил лидерам Российской Федерации Ельцину и Горбачеву программу трансформации плановой экономики СССР в рыночную «за 500 дней». Горбачев ухватился за программу, как за волшебную палочку, но ему не хватило решимости, чтобы ей воспользоваться. В результате эта «палочка» перешла к российскому бунтарю Ельцину. Фото Юрия Феклистова.

Борис Ельцин стал лидером, избранным всенародным голосованием Верховного Совета Российской Федерации, а 12 июня 1990 года республика провозгласила свой «суверенитет». В июле на съезде КПСС Ельцин заявил о выходе из партии. Он стал самым популярным политиком среди русских, но его борьба с Горбачевым за власть расколола страну и народ. Фото Анатолия Хрупова / © Ельцин центр.

Борис Ельцин и Леонид Кравчук в Киеве 19 ноября 1990 года подписывают Договор о взаимном признании и территориальной целостности России и Украины. Договор не имел юридической силы, поскольку обе республики не были фактически суверенными. Но он стал ключевым шагом в движении Украины к независимости. Автор фото неизвестен / © Ельцин центр.

Митинг «Демократической России» на Манежной площади в Москве. Ю. Н. Афанасьев (второй справа) и другие лидеры этого движения сыграли ключевую роль в мобилизации миллионов людей в России в 1990–1991 годах за Ельцина, против СССР и за независимость Прибалтики. Фото Юрия Феклистова.

После референдума о сохранении СССР в марте 1991 года Горбачев совершил новый политический маневр. В апреле, опасаясь гражданской войны, он делегировал часть властных полномочий Ельцину и лидерам союзных республик во имя учреждения нового «Союза суверенных государств». Встречи Президента СССР и республиканских лидеров девяти республик проходили в резиденции Ново-Огарево под Москвой. Фото Александра Чумичева / © Ельцин центр.

Горбачев явился на сессию российского Верховного Совета, чтобы предложить «союз с Россией». Вместо этого Ельцин заставил его распустить советский Кабинет министров и запретить коммунистическую партию. С этого момента никто уже не сомневался в том, кто хозяин в Москве. Фото Юрия Феклистова.

Геннадий Эдуардович Бурбулис взял на себя роль политического «стратега» в президентской кампании Ельцина. Он пришел к выводу, что Союз является «тоталитарной империей» и должен быть разрушен. Создание новой демократической России на обломках «империи», считал он, позволит закончить холодную войну и сделает русских частью свободного международного сообщества. Фото Дмитрия Донского / © Ельцин центр.

В июле 1991 года Ельцин встретился в Юрмале (Латвия) с лидерами балтийских республик (крайний слева литовец В. Ландсбергис, справа латыш А. Горбунов) и обещал, что Россия признает их независимость. После краха путча, 24 августа, он исполнил это обещание без каких-либо встречных условий. Фото Дмитрия Донского / © Ельцин центр.

Потеряв власть в августе, Горбачев еще пытался использовать свой статус мирового политика и получить западные кредиты для государства-банкрота. В этом он не преуспел. На фотографии рядом с ним переводчик П. Палажченко (слева) и советник по международным делам А. Черняев (справа). Фото Дмитрия Донского / © Ельцин центр.

В октябре-ноябре 1991 года экономист Егор Тимурович Гайдар убедил Ельцина, что для построения «великой России» нужно как можно быстрее распустить Советский Союз. Ельцин поддержал программу рыночных реформ Гайдара, но при условии, что Россия унаследует советский статус мировой державы. Фото Дмитрия Донского / © Ельцин центр.

Украинская Рада подписала «Акт провозглашения независимости Украины» 24 августа 1991 года, но окончательно этот вопрос должен был решиться на референдуме 1 декабря. Одновременно с этим происходили выборы первого украинского президента. Леонид Кравчук, еще недавно секретарь республиканской компартии по идеологии, убедил руководство регионов, включая Крым, что он сможет построить независимую и процветающую Украину без конфликта с Россией. Фото Юрия Феклистова.

Борис Ельцин, Леонид Кравчук и белорусский лидер Станислав Шушкевич декларировали конец Советского Союза в Вискулях (Беловежская Пуща) 8 декабря 1991 года. Вскоре после этого Ельцин поехал с официальным визитом в Рим. Эта поездка убедила его, что Запад признает Россию правопреемницей Советского Союза. Фото Дмитрия Донского / © Ельцин центр.

21 декабря Ельцин, Кравчук и лидеры еще семи бывших советских республик встретились в Алма-Ате (Казахстан) и подтвердили решение о конце СССР и образовании «Содружества независимых государств» (СНГ). Фото Дмитрия Соколова / © Ельцин центр.

Избранная библиография

АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ И ПЕРВОИСТОЧНИКИ

Российская Федерация

Архив Президентского Центра Б. Н. Ельцина (АЕ): https://yeltsin.ru/archive/

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ), Москва

• Материалы Президентского Совета СССР. Ф. 121. Оп. 3

• Материалы Государственного Совета СССР. Ф. 121. Оп. 3

• Материалы Совета Федерации СССР. Ф. 121. Оп. 3

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), Москва

• Совет Министров СССР. Ф. Р5446. Оп. 163

• Верховный Совет РСФСР. Ф. 10026. Оп. 4

• Верховный Совет СССР. Ф. 9654. Оп. 7, 10

Архив Александра Николаевича Яковлева: https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues/73229

Архив Горбачев-Фонда

Украина

Центральний державний архів громадських об’єднань України (Центральный государственный архив общественных объединений Украины), (ЦДАГО), Киев.

• Материалы Общего отдела Коммунистической партии Украины. Ф. 1 Оп. 32

Великобритания

Архивы колледжа Св. Антония, Оксфордский университет. St Anthony’s College, Oxford University

• Личный фонд Анатолия Черняева. Записи Политбюро

США

George H. W. Bush Presidential Library (GBPL)

• Brent Scowcroft Collection

• Council of Economic Advisors

• Michael Boskin Files

• Memcons and Telcons

• NSC Files

• Nicholas Burns Files

• Nicholas Burns and Ed Hewett Files

• Condoleezza Rice Papers

• WHORM Files

Hoover Institution Library & Archives (HIA), Stanford, CA

• Anatoly Adamishin Papers

• Democratic Russia (Demokraticheskaia Rossiia) Papers

• John Dunlop Papers

• Hoover Institution and Gorbachev Foundation Collection

• Vitaly Katayev Papers

• Michael McFaul Collection

• Russian Archives project, Fond 89

• Teimuraz Stepanov-Mamaladze Papers

• The Center for Democracy (Allen Weinstein) Papers

• Zelikow and Rice Papers

Mikhail S. Bernstam personal papers, Stanford University (now at the University of Notre Dame)

National Security Archive (NSA), George Washington University, Washington, DC

• Russian and East European Archival Documents Database (READD-RADD Collection)

Seeley G. Mudd Library (SML), Princeton University

• James A. Baker III Papers (JAB)

• Colby Papers

• Council of Foreign Relations meeting records

• Don Oberdorfer Papers

Опубликованные документы

Allison, Graham, and Yvlinsky, Grigory. Window of Opportunity: The Grand Bargain for Democracy in the Soviet Union. New York: Pantheon Books, 1991.

Gorbachev, Mikhail. Perestroika: New Thinking for Our Country and the World. New York: HarperCollins, 1987.

Материалы открытого пленума Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии КПСС. Москва: Издательство политической литературы, 1991.

Распад СССР: Документы и факты (1986–1992 гг.). Том 1 (Москва: Волтерс Клувер, 2009).

Румянцев, О. Г. Из истории создания Конституции Российской Федерации. Конституционная комиссия: стенограммы, материалы, документы (1990–1993). Москва: Волтерс Клувер, Фонд конституционных реформ, 2008–2010 гг.

Горбачев, М. С. Собрание сочинений в 28 томах. Москва: Весь мир, 2008–2018.

Supreme Soviet Investigation of the 1991 Coup: The Suppressed Transcripts, part I: Demokratizatsiya 3 no. 4 (Fall 1995): 411–50; (Winter 1996), 109–38; (Fall 1996), 603–22.

В Политбюро ЦК КПСС… По записям А. Черняева, В. Медведева, Г. Шахназарова. 1985–1991 гг. Москва: Горбачев-Фонд, 2010.

2-я сессия Верховного Совета РСФСР. Бюллетень № 1. Совместное заседание Совета Республики и Совета Национальностей. 3 сент. 1990. Стенографический отчет. Том. 1. Москва: Издание Верховного Совета СССР, 1991.

4-й съезд народных депутатов СССР. 17–27 дек. 1990. Стенографический отчет. Том. 1. Москва: Издание Верховного Совета СССР, 1991.

Мемуары и опубликованные дневники

Абалкин, Л. И. Неиспользованный шанс. Полтора года в правительстве. Москва: Издательство политической литературы, 1991.

Авен, Петр и Кох, Альфред. Революция Гайдара. История реформ 90-х из первых рук. Москва: Альпина, 2013.

Адамишин, А. Л. В разные годы. Внешнеполитические очерки. Москва: Весь мир, 2016.

Adamishin, Anatoly, and Schifter, Richard. Human Rights, Perestroika, and the End of the Cold War. Washington, DC: United States Institute of Peace Press, 2009.

Бакатин, В. В. Избавление от КГБ. Москва: Новости, 1992.

Baker, James A. The Politics of Diplomacy: Revolution, War, and Peace, 1989–1992. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1995.

Бакланов, О. Д. Космос — судьба моя. Записки из «Матросской тишины». Т. 1. Москва: Общество сохранения литературного наследия, 2014.

Болдин, В. И. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М. С. Горбачева. Москва: Республика, 1995.

Bush, George, and Scowcroft, Brent. A World Transformed. New York: Knopf, 1998.

Воротников, В. И. А было это так… Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. Москва: Совет ветеранов книгоиздания, 1995.

Gates, Robert M. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. New York: Simon & Schuster, 1996.

Горбачев, М. С. Жизнь и реформы. В двух томах. Москва: Новости, 1995.

Gorbacheva, Raisa. I Hope. New York: HarperCollins, 1991.

Гранин, Д. А. Причуды моей памяти. СПб: Центрполиграф, 2010.

Ельцин, Б. И. Президентский марафон. Размышления, воспоминания, впечатления. Москва: АСТ, 2000.

Yeltsin, Boris. The Struggle for Russia. New York: Crown Books, 1994.

Зотов, М. С. Я — банкир. От Сталина до Путина. Москва: РУСАКИ, 2004.

Исаков, В. Б. Председатель Совета Республики. Парламентские дневники 1990 года. Екатеринбург: Уральский рабочий, 1997.

Kalugin, Oleg. Spymaster: My Thirty-Two Years in Intelligence and Espionage against the West. New York: Basic Books, 2009.

Кожокин, Е. М. Мысли о Первом съезде народных депутатов РСФСР. // Из истории создания Конституции Российской Федерации / Под ред. О.Г Румянцева. Т 6. Москва: Волтерс Клувер, Фонд конституционных реформ, 2010. С. 820–823.

Kozyrev, Andrei. Firebird: The Elusive Fate of Russian Democracy. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2019.

Kokh, Alfred, and Svinarenko, Igor. A Crate of Vodka, trans. Antonina W. Bouis. New York: Enigma Books, 2009.

Крючков, В. А. Личное дело. В двух томах. Москва: Олимп, 1996.

Лебедь, А. И. За державу обидно. Москва: Московская правда, 1995.

Ливен, А., Коган-Ясный, В. В. Балтийское отражение. Воспоминания о некоторых событиях 1988–1993 гг. Москва: Гражданская преемственность, 2016.

Ligachev, Yegor. Inside Gorbachev’s Kremlin, introduction by Stephen F. Cohen. New York: Westview Press, 1996.

Matlock, Jack. Autopsy on an Empire. New York: Random House, 1995.

Оников, Л. А. КПСС: анатомия распада. Москва: Республика, 1996.

Павлов, В. С. Упущен ли шанс? Финансовый ключ к рынку. Москва: Терра, 1995.

Palazhchenko, Pavel. My Years with Gorbachev and Shevardnadze: The Memoir of a Soviet Interpreter. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1997.

Панкин, Б. Д. Сто оборванных дней. Москва: Совершенно секретно, 1993.

Петраков, Н. Я. Русская рулетка. Экономический эксперимент ценою 150 миллионов жизней. Москва: Экономика, 1998.

Прокофьев, Ю. А. До и после запрета КПСС. Первый секретарь МГК КПСС вспоминает. Москва: Алгоритм, Эксмо, 2005.

Рыжков, Н. И. Десять лет великих потрясений. Москва: Книга. Просвещение. Милосердие, 1996.

Рыжков, Н. И. Перестройка: История предательств. Москва: Новости, 1993.

Сахаров, А. Д. Тревога и надежда. Том. 2. Статьи, письма, выступления, интервью, 1986–1989 гг. Москва: Время, 2006.

Ситарян, С. А. Уроки будущего. Москва: Экономическая газета, 2010.

Суханов, Л. Е. Как Ельцин стал президентом. Записки первого помощника. Москва: Эксмо, 2011.

Sell, Louis. From Washington to Moscow: US-Soviet Relations and the Collapse of the USSR. Durham, NC: Duke University Press, 2016.

Федоров, Б. Г. 10 безумных лет. Почему в России не состоялись реформы. Москва: Коллекция Совершенно секретно, 1999.

Хасбулатов, Р. И. Полураспад СССР. Как развалили сверхдержаву. Москва: Яуза Пресс, 2011.

Chernyaev, Anatoly. My Six Years with Gorbachev. Moscow: Progress, 1993.

Черняев, А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. Москва: РОССПЭН, 2008.

Черняев, Анатолий. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. Москва: Прогресс-Культура, 1993.

Шахназаров, Г. Х. Цена свободы. Москва: Россия, Зевс, 1993.

Шебаршин, Л. В. Рука Москвы: записки начальника советской разведки. Москва: Центр100, 1992.

Яковлев, А. Н. Сумерки. Москва: Материк, 2005.

Неопубликованные мемуары и дневники

Адамишин, Анатолий, дневники.

Braithwaite, Rodric, diaries.

Степанов-Мамаладзе, Теймураз, дневник и заметки.

Интервью, беседы, переписка по электронной почте

Джеймс А. Бейкер III, Вашингтон, 2013.

Олег Бакланов, Москва, 1997.

Михаил Бернштам, Стэнфорд, 2013–2020.

Майкл Боскин, Стэнфорд, 2013.

Родрик Брейтвейт, Лондон, 2014–2021.

Геннадий Бурбулис, по телефону, 2020.

Михаил Горбачев, Москва, 1995.

Александр Дроздов, Москва, 2020.

Филип Зеликов, Шарлотсвилл, 2017.

Роберт Б. Зеллик, Вашингтон, 1998; Шарлотсвилл, 2017.

Андрей Б. Зубов, Москва, 2017.

Андрей Кокошин, Москва, 2019.

Евгений Кожокин, Москва, 2017.

Владимир Лукин, Москва, 2017.

Джек Мэтлок, Вашингтон, 2007–2014.

Майкл Макфол, Стэнфорд, 2013.

Уильям Одом, Вашингтон, 2000–2001.

Павел Палажченко, Москва, 2021.

Алексей Панкин, Москва, 2020.

Рудольф Пихоя, Москва, 2018.

Кондолиза Райс, Стэнфорд, 2013.

Анатолий Черняев, Москва, 1995–2001.

Джордж Шульц, Стэнфорд, 2013.

Георгий Шахназаров, Москва, Осло, Яхранка, 1995–2000.

Эдуард Шеварднадзе, Тбилиси, 1999.

Строуб Тэлботт, Шарлотсвилл, 2017.

Сергей Тарасенко, Москва, 1998–2001.

Фрэнсис Фукуяма, Стэнфорд, 2013.

Григорий Явлинский, Москва, 2016.

Неопубликованные и опубликованные интервью

Collection of interviews by Oleg Skvortsov, Institute of General History, Moscow.

Collection of interviews by the Gorbachev Foundation — Stanford University project, HIA.

Караулов, Андрей. Вокруг Кремля. Москва: Слово, 1993.

Рыжков, Николай. Если бы Андропов дольше прожил, у нас получился бы Китай. https://lenta.ru/articles/2020/04/23/35/?fbclid=IwAR00Uocg8CZYJyrQgxdnZo8jkbqY_t8dBXEAOX7IVM3JbvyuRXJ3VvHs2NQ

Вольский, Аркадий. Четыре генсека. Коммерсантъ, 12 сентября 2006, https://www.kommersant.ru/doc/704123.

ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Книги

Adomeit, Hannes. Imperial Overstretch: Germany in Soviet Policy from Stalin to Gorbachev. Baden-Baden: Nomos, 1998.

Albats, Yevgenia. The State within a State. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1999.

Андреев, Н. А. Жизнь Горбачева. Москва: Доброе дело, 2016.

Aron, Leon. Boris Yeltsin: A Revolutionary Life. New York: HarperCollins, 2000.

Бакатин, В. В. Избавление от КГБ. Москва: Новости, 1992.

Balzer, Harvey, ed. Five Years that Shook the World: Gorbachev’s Unfinished Revolution. Boulder, CO: Westview Press, 1991.

Beissinger, Mark R. Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Beschloss, Michael R., and Strobe Talbott. At the Highest Levels: The Inside Story of the End of the Cold War. Boston: Little, Brown, 1993.

Bozo, Frédéric. Mitterrand, the End of the Cold War, and German Unification. Oxford: Berghahn Books, 2010.

Breslauer, George W. Gorbachev and Yeltsin as Leaders. New York: Cambridge University Press, 2002.

Brown, Archie. The Gorbachev Factor. Oxford and New York: Oxford University Press, 1996.

Brown, Archie. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Brown, Archie. The Rise and Fall of Communism. New York: HarperCollins, 2009.

Brudny, Yitzhak M. Reinventing Russia: Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

Bunce, Valerie. Subversive Institutions: The Design and the Destruction of Socialism and the State. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Cohen, Stephen F., and Katrina van den Heuvel. Voices of Glasnost: Interviews with Gorbachev’s Reformers. New York: W. W. Norton, 1989.

Colton, Timothy J. Yeltsin: A Life. New York: Basic Books, 2011.

Cox, Michael, ed. Rethinking the Soviet Collapse: Sovietology, the Death of Communism and the New Russia. London: Pinter, 1998.

Crowley, Monica. Nixon in Winter. New York: Random House, 1998.

Daniels, Robert. The Rise and Fall of Communism in Russia. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Derluguian, Georgi M. Bourdieu’s Secret Admirer in the Caucasus: The World-System Biography. Chicago, IL: Chicago University Press, 2005.

Dobbs, Michael. Down with Big Brother: The Fall of the Soviet Empire. New York: Alfred A. Knopf, 1997.

Dunlop, John. The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

Ellman, Michael, and Vladimir Kontorovich. The Destruction of the Soviet Economic System: An Insider’s History. London: Routledge, 1998.

English, Robert D. Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals, and the End of the Cold War. New York: Columbia University Press, 2000.

Foglesong, David S. The American Mission and the Evil Empire. New York: Cambridge University Press, 2007.

Fowkes, Ben. The Disintegration of the Soviet Union: A Study in the Rise and Triumph of Nationalism. London: Macmillan, 1997.

Фурман, Д. Е. Наши десять лет. Политический процесс в России с 1991 по 2001 год. Москва-Санкт-Петербург: Летний сад, 2001

Gaidar, Yegor. Collapse of an Empire: Lessons for Modern Russia, trans. Antonina W. Bouis. Washington, DC: Brookings Institution, 2007.

Гайдар, Е. Т. Дни поражений и побед. Москва: Вагриус, 1996.

Garcelon, Marc. Revolutionary Passage: From Soviet to Post-Soviet Russia. Philadelphia, PA: Temple University Press, 2005.

Garthoff, Raymond L. Soviet Leaders and Intelligence: Assessing the American Adversary during the Cold War. Washington, DC: Georgetown University Press, 2015.

Goldgeier, James, and Michael McFaul. Power and Purpose: U.S. Policy Toward Russia after the Cold War. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2003.

Грачев, А. С. Горбачев. Москва: Вагриус, 2001.

Grachev, Andrei S. Gorbachev’s Gamble: Soviet Foreign Policy and the End of the Cold War. Cambridge: Polity, 2008.

Hahn, Gordon M. Russia’s Revolution from Above, 1985–2000: Reform, Transition and Revolution in the Fall of the Soviet Communist Regime. New Brunswick, NJ: Transaction, 2002.

Hoffman, David E. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. New York: Public Affairs, 2011.

Hoffman, David E. The Dead Hand: The Untold Story of the Cold War Arms Race and its Dangerous Legacy. New York: Anchor Books, 2010.

Johnson, Juliet. A Fistful of Rubles: The Rise and Fall of the Soviet Banking System. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000.

Kotkin, Stephen. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. New York: Oxford University Press, 2008 (updated edition).

Kotkin, Stephen, and Jan Tomasz Gross. Uncivil Society: 1989 and the Implosion of the Communist Establishment. New York: Modern Library, 2009.

Kotz, David M., and Fred Weir. Revolution from Above: The Demise of the Soviet System. New York: Routledge, 1997.

Кротов, Н. И. История советской банковской реформы 80-х гг. XX века. Книга 1. Спецбанки. Москва: Экономическая летопись, 2008.

Lévesque, Jacques. The Enigma of 1989: The USSR and the Liberation of Eastern Europe, trans. Keith Martin. Berkeley, CA: University of California Press, 1997.

Lewin, Moshe. The Soviet Century. London: Verso, 2005.

Lukin, Alexander. The Political Culture of Russian Democrats. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Marples, David R. The Collapse of the Soviet Union, 1985–1991. New York: Pearson Education Ltd, 2004.

Matthews, Arthur H. Agents of Influence: How the Krieble Institute Brought Democratic Capitalism to the Former Soviet Empire. Washington, DC: Krieble Institute of the Free Congress Foundation, 1995.

Медведев, Р. А. Борис Ельцин. Народ и власть в конце XX века. Из наблюдений историка. Москва: Время, 2011.

Медведев, В. А.. В команде Горбачева: взгляд изнутри. Москва: Былина, 1994.

Miller, Chris. The Struggle to Save the Soviet Economy: Mikhail Gorbachev and the Collapse of the USSR. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2016.

Млечин, Л. М. Юрий Андропов. Последняя надежда режима. Москва: Центрполиграф, 2008.

Morgan, Michael Cotey, The Final Act: The Helsinki Accords and the Transformation of the Cold War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018.

Oberdorfer, Don. From the Cold War to a New Era: The United States and the Soviet Union, 1983–1991. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998.

O’Clery, Conor. Moscow, December 25, 1991: The Last Day of the Soviet Union. New York: Random House, 2012.

O’Connor, Kevin. Intellectuals and Apparatchiks: Russian Nationalism and the Gorbachev Revolution. New York: Lexington Books, Rowman & Littlefield, 2006.

Odom, William. The Collapse of the Soviet Military. New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1998.

Островский, А. В. Глупость или измена? Расследование гибели СССР. Москва: Крымский мост, 2011.

Ostrovsky, Arkady. The Invention of Russia: The Rise of Putin and the Invention of Fake News. London: Penguin, 2017.

Park, Andrus. End of an Empire? A Conceptualization of the Soviet Disintegration Crisis, 1985–1991. Tartu, Estonia: University of Tartu Press, 2009.

Пихоя, Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991 гг. Москва: РАГС, 1998.

Pleshakov, Constantine. There Is No Freedom Without Bread! 1989 and the Civil War That Brought Down Communism. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2009.

Plokhy, Serhii. The Last Empire: The Final Days of the Soviet Union. New York: Basic Books, 2014.

Pryce-Jones, David. The War That Never Was: The Fall of the Soviet Empire, 1985–91. London: Weidenfeld and Nicolson, 1995.

Radchenko, Sergey. Unwanted Visionaries: The Soviet Failure in Asia at the End of the Cold War. New York: Oxford University Press, 2014.

Reddaway, Peter, and Dmitri Glinski. The Tragedy of Russia’s Reforms: Market Bolshevism against Democracy. Washington, DC: United States Institute of Peace, 2001.

Remnick, David. Lenin’s Tomb: The Last Days of the Soviet Empire. New York: Random House, 1993.

Sakwa, Richard. Gorbachev and his Reforms, 1985–1990. London: Philip Allan, 1990.

Savranskaya, Svetlana, Thomas Blanton, and Vladislav Zubok, eds. Masterpieces of History: The Peaceful End of the Cold War in Europe, 1989. Budapest: Central European University Press, 2010.

Savranskaya, Svetlana, and Thomas Blanton, eds. The Last Superpower Summits: Reagan, Gorbachev and Bush at the End of the Cold War. Budapest: Central European University Press, 2016.

Senn, Alfred. Gorbachev’s Failure in Lithuania. New York: St. Martin’s Press, 1995.

Service, Robert. The End of the Cold War, 1985–1991. London: Macmillan, 2015.

Шейнис, В. Л. Власть и закон. Политика и конституции в России в XX–XXI веках. Москва: Мысль, 2014.

Шейнис, В. Л. Взлет и падение парламента: Переломные годы в российской политике (1985–1991). Московский Центр Карнеги, Фонд ИНДЕМ, 2005.

Simes, Dimitri K. After Collapse: Russia Seeks Its Place as a Great Power. New York: Simon &Schuster, 1999.

Solnick, Steven. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

Spohr, Kristina. Post Wall, Post Square: Rebuilding the World After 1989. New York: William Collins, 2019.

Spohr, Kristina Readman. Germany and the Baltic Problem After the Cold War: The Development of a New Ostpolitik, 1989–2000. London: Routledge, 2004.

Степанков, В. Г. ГКЧП: 73 часа, которые изменили мир. Москва: Время, 2011.

Степанков В. Г., Лисов Е. К. Кремлевский заговор. Москва: Огонек, 1992.

Strayer, Robert. Why Did the Soviet Union Collapse? Understanding Historical Change. New York: M. E. Sharpe, Inc., 1998.

Suny, Ronald Grigor. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993.

Sutela, Pekka. Economic Thought and Economic Reform in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Talbott, Strobe. The Great Experiment: The Story of Ancient Empires, Modern States, and the Quest for a Global Nation. New York: Simon & Schuster, 2008.

Taubman, William. Gorbachev: His Life and Times. New York: Simon & Schuster, 2017.

Tinguy, Anne de, ed. The Fall of the Soviet Empire. New York: Columbia University Press, 1998.

Tolz, Vera, and Iain Elliot, eds. The Demise of the USSR: From Communism to Independence. London: Palgrave Macmillan, 1995.

Вахтер, Тармо. Эстония: Жаркое лето 91-го. Августовский путч и возрождение независимости. Таллин: Eesti Ekspress, 2012.

Volkov, Vadim. Violent Entrepreneurs: The Use of Force in the Making of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Walker, Edward W. Dissolution: Sovereignty and the Breakup of the Soviet Union. New York: Rowman & Littlefield, 2003.

Watson, William E. The Collapse of Communism in the Soviet Union. Westport, CT: Greenwood, 1998.

Westad, Odd Arne. The Cold War: A Global History. London: Allen Lane, 2017.

Wilson, James. The Triumph of Improvisation: Gorbachev’s Adaptability, Reagan’s Engagement, and the End of the Cold War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015.

Woodruff, David. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

Yurchak, Alexei. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Zaal, von, Yuliya. KSZE-Prozess und Perestroika in der Sowjetunion: Demokratisierung, Werteumbruch und Auflösung. Munich: Oldenburg Wissenschaftsverlag, 2014.

Zelikow, Philip, and Condoleezza Rice. Germany Unified and Europe Transformed: A Study in Statecraft. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Зезина М. Р., Малышева О. Г., Малхозова Ф. В., Пихоя Р. Г. Человек перемен. Исследование политической биографии Б. Н. Ельцина. Москва: Новый хронограф, 2011.

Zubok, Vladislav M. A Failed Empire: The Soviet Union in the Cold War from Stalin to Gorbachev. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2009.

Zubok, Vladislav M. Zhivago’s Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, MA: Belknap Press, 2009.

Zubok, Vladislav M. The Idea of Russia: The Life and Work of Dmitry Likhachev. London: I. B. Tauris, 2016.

Статьи

Bonnell, Victoria, and Freidin, Gregory. Televorot: The Role of Television Coverage in Russia’s August 1991 Coup, Slavic Review 52:4 (Winter 1993), pp. 810–838.

Brown, Archie. The National Question, the Coup, and the Collapse of the Soviet Union, in Alastair Kocho-Williams, ed., The Twentieth-Century Russia Reader. New York: Routledge, 2011, pp. 291–310.

Brubaker, R. Nationhood and the National Question in the Soviet Union and Post-Soviet Eurasia: An Institutionalist Account, Theory and Society 23 (1994), pp. 47–78.

Cohen, Stephen F. ‘Was the Soviet System Reformable?’ Slavic Review 63:3 (2004), pp. 459–488.

Dunlop, John B. The August 1991 Coup and its Impact on Soviet Politics, Journal of Cold War Studies 5:1 (2003), pp. 94–127.

Evangelista, Matthew. Norms, Heresthetics, and the End of the Cold War, Journal of Cold War Studies 3:1 (Winter 2001), pp. 5–35.

Geoghegan, Kate. A Policy in Tension: The National Endowment for Democracy and the U.S. Response to the Collapse of the Soviet Union, Diplomatic History 42:5 (2018), pp. 771–801.

Hanson, Stephen E. Gorbachev: The Last True Leninist Believer? in Daniel Chirot, ed., The Crisis of Leninism and the Decline of the Left: The Revolutions of 1989. Seattle, WA: University of Washington Press, 1991.

Kramer, Mark. The Reform of the Soviet System and the Demise of the Soviet State, Slavic Review 63:3 (2004), pp. 505–512.

Kramer, Mark. The Demise of the Soviet Bloc, Europe-Asia Studies 63:9 (November 2011), p. 1, 535–590.

Lieven, Dominic. Western Scholarship on the Soviet Regime, Journal of Contemporary History 29:2 (1994).

Muiznieks, Nils R. The Influence of the Baltic Popular Movements on the Process of Soviet Disintegration, Europe-Asia Studies 47:1 (1995), pp. 3–25.

Pravda, Alex. The Collapse of the Soviet Union 1990–1991, in The Cambridge History of the Cold War, vol. III. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Rey, Marie-Pierre. ‘Europe is our common home’: A Study of Gorbachev’s Diplomatic Concept, Cold War History 4:2 (2004), pp. 33–65.

Rowley, David. Interpretations of the End of the Soviet Union: Three Paradigms, Kritika 2:2 (2001), pp. 395–426.

Scarborough, Isaac. (Over)determining Social Disorder: Tajikistan and the Economic Collapse of Perestroika, Central Asian Survey 35:3 (2016), pp. 439–463.

Шлыков, В. В. Что погубило Советский Союз? Американская разведка о советских военных доходах, Военный вестник. 2001. № 8. С. 2–40.

Шлыков, В. В. Что погубило Советский Союз? Генштаб и экономика. Военный вестник. 2022. № 9. С. 5–191.

«Союз можно было сохранить: Белая книга: Документы и факты о политике М. С. Горбачева по реформированию и сохранению многонационального государства». Москва: АСТ, 2007. Электронная копия на сайте Горбачев-Фонда: https://www.gorby.ru/userfiles/union_could_be_saved.pdf.

Taylor, Brian D. The Soviet Military and the Disintegration of the USSR, Journal of Cold War Studies 5:1 (2003), pp. 17–66.

Tuminez, Astrid S. Nationalism, Ethnic Pressures, and the Breakup of the Soviet Union, Journal of Cold War Studies 5:4 (Fall 2003), pp. 81–136.

Wallander, Celeste A. Western Policy and the Demise of the Soviet Union, Journal of Cold War Studies 5:4 (2003), pp. 137–177.

Zlotnik, Marc. Yeltsin and Gorbachev: The Politics of Confrontation, Journal of Cold War Studies 5:1 (2003), pp. 128–164.

Zubok, Vladislav. With His Back Against the Wall: Gorbachev, Soviet Demise, and German Reunification, Cold War History 14:4 (2014), pp. 619–645.

Zubok, Vladislav. Gorbachev, German Reunification, and Soviet Demise, in Frederic Bozo, Andreas Roedder, and Mary Sarotte, eds., German Unification: A Multinational History. New York: Routledge, 2016, pp. 88–108.

Zubok, Vladislav. The Collapse of the Soviet Union, in Juliana Furst, Silvio Pons, and Mark Selden, eds., The Cambridge History of Communism, vol. III, Endgames? Late Communism in Global Perspective, 1968 to the Present. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Zubok, Vladislav. The Soviet Union and China in the 1980s: Reconciliation and Divorce, Cold War History 17:2 (Spring 2017), pp. 121–141.

Zubok, Vladislav. Intelligentsia as a Liberal Concept in Soviet History, 1945–1991, in Riccardo Cucciolla, ed., Dimensions and Challenges of Russian Liberalism: Historical Drama and New Prospects. Cham, Switzerland: Springer, 2019, pp. 45–62.

Zweynert, Joachim. Economic Ideas and Institutional Change: Evidence from Soviet Economic Discourse, 1987–1991, Europe-Asia Studies 58:2 (2006), pp. 169–192.

ДИССЕРТАЦИИ

Bergmane, Una. French and US Reactions Facing the Disintegration of the USSR: The Case of the Baltic States (1989–1991), Sciences Po, Paris, 2016.

Cucciolla, Riccardo. The Crisis of Soviet Power in Central Asia: The Uzbek ‘Cotton Affair’ (1975–1991), PhD Dissertation, IMT School for Advanced Studies, Lucca, 2017.

Geoghegan, Kate. The Specter of Anarchy, the Hope of Transformation: The Role of Non-State Actors in the U.S. Response to Soviet Reform and Disunion, 1981–1996, University of Virginia, Charlottesville, 2015.

Scarborough, Isaac. The Extremes it Takes to Survive: Tajikistan and the Collapse of the Soviet Union, 1985–1992, London School of Economics and Political Sciences, 2018.

Примечание

Ввиду того, что данная книга писалась в течение 5 лет (с 2017 по 2021 год), некоторые ссылки на данный момент могут не работать. Также в примечаниях есть ссылки на источники, включенные в реестр Министерства юстиции РФ как лица, выполняющие функции иностранного агента, и ресурсы, заблокированные Роскомнадзором. Все они помечены «звездочкой» (*). — Прим. ред.

Примечания

1

См. Stephen F. Cohen. Was the Soviet System Reformable? Slavic Review 63:3 (2004), pp. 459–488; Mark Kramer, The Reform of the Soviet System and the Demise of the Soviet State, Slavic Review 63:3 (2004), pp. 505–512.

2

Обращение Путина — http://kremlin.ru/events/president/transcripts/22931; Дональда Туска — https://www.rferl.org/a/eu-leader-to-putin-soviet-union-s-collapse-was-a-blessingnot-a-catastrophe/30049755.html *.

3

В тексте книги есть ссылки на источники, включенные в реестр Министерства юстиции РФ как лица, выполняющие функции иностранного агента, и ресурсы, заблокированные Роскомнадзором. Все они далее помечены «звездочкой» в примечаниях (*). — Прим. ред.

4

James Wilson. The Triumph of Improvisation: Gorbachev’s Adaptability, Reagan’s Engagement, and the End of the Cold War. (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015); Robert Service. The End of the Cold War, 1985–1991 (London: Macmillan, 2015).

5

Kate Geoghegan. A Policy in Tension: The National Endowment for Democracy and the U.S. Response to the Collapse of the Soviet Union, Diplomatic History 42:5 (2018), pp. 771–801.

6

Политика поощрения публичного обсуждения острых общественно-исторических проблем, ослабление государственной цензуры.

7

Об этой параллельной реальности и имитации риторики см., например, Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006).

8

Аспекты этой обширной темы были исследованы в следующих трудах: Michael Ellman and Vladimir Kontorovich (eds.). The Disintegration of the Soviet Economic System (New York: Routledge, 1992), а также в The Destruction of the Soviet Economic System: An Insider’s History (London: Routledge, 1998); Philip Hanson, From Stagnation to Catastroika: Commentaries on the Soviet Economy, 1983–1991 (Westport, CT: Praeger, 1992); David Woodruf. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999); Juliet Johnson. A Fistful of Rubles: The Rise and Fall of the Soviet Banking System (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000); Гайдар Е. Т. Гибель империи: Уроки для современной России (англ. Collapse of an Empire: Lessons for Modern Russia, trans. Antonina W. Bouis. (Washington, DC: Brookings Institution, 2007)).

9

Mark R. Beissinger. Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State (New York: Cambridge University Press, 2002). Роль Украины в распаде СССР преувеличена в книге Serhii Plokhy. The Last Empire: The Final Days of the Soviet Union (New York: Basic Books, 2014).

10

Первую и единственную попытку сделать это предпринял Джон Данлоп в John Dunlop. The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993). См. также Geoffrey Hosking. Rulers and Victims: Russians in the Soviet Union (Cambridge, MA: Belknap Press, 2005). Вопрос об «империи» поставлен в книге Edward W. Walker. Dissolution: Sovereignty and Breakup of the Soviet Union (New York: Rowman & Littlefield, 2003).

11

David M. Kotz and Fred Weir. Revolution from Above: The Demise of the Soviet System (New York: Routledge, 1997); Steven Solnick. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998); Stephen Kotkin and Jan Tomasz Gross. Uncivil Society: 1989 and the Implosion of the Communist Establishment (New York: Modern Library, 2009); Georgi M. Derluguian. Bourdieu’s Secret Admirer in the Caucasus: The World-System Biography (Chicago, IL: Chicago University Press, 2005).

12

Archie Brown. The Human Factor: Gorbachev, Reagan, and Thatcher, and the End of the Cold War (London: Oxford University Press, 2020). См. также его публикацию Did Gorbachev as General Secretary Become a Social Democrat? Europe-Asia Studies 65:2 (2013), pp. 198–220.

13

William Taubman. Gorbachev: His Life and Times (New York: Simon & Schuster, 2017), p. 688.

14

Odd Arne Westad. The Cold War: A Global History (London: Allen Lane, 2017), pp. 613–614.

15

Vladimir Kontorovich. The Economic Fallacy, The National Interest 31 (1993), p. 44.

16

Frank Costigliola (ed.). The Kennan Diaries (New York: W. W. Norton, 2014), p. 199.

17

См. материалы Стивена Ф. Коэна, Арчи Брауна, Марка Крамера и Стивена Э. Хансона в Slavic Review 63:3 (осень 2004), pp. 473–474, 483, 486, 493, 500, 503, 506–508, 512, 533.

18

https://liders.rusarchives.ru/andropov/docs/rech-yuv-andropova-na-plenume-tsk-kpss-15-iyunya-1983-g.html.

19

Млечин Л. М. Юрий Андропов. Последняя надежда режима. М., Центрполиграф, 2008. С. 2–18. Это первая биография руководителя КГБ, основанная на документальных свидетельствах из его личного дела.

20

Там же.

21

Интервью с Аркадием Вольским: «Четыре генсека» //Коммерсантъ, № 169, 12 сентября, 2006, https://www.kommersant.ru/doc/704123

22

Об этом см. Moshe Lewin. Kosygin and Andropov, в книге The Soviet Century. London: Verso, 2005.

23

Млечин Л. М. Юрий Андропов. С. 87–88.

24

Vladislav Zubok. Zhivago’s Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, MA: Belknap Press, 2009.

25

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. М.: Россика Зевс, 1993. С. 23.

26

Там же. С. 27–30.

27

Там же. С. 23.

28

Записка «Штази» о встрече главы организации Эриха Мильке с председателем КГБ Андроповым, 11 июля 1981 года, перевод. Бернд Шефер, http://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/115717.

29

Riccardo Cucciolla. The Crisis of Soviet Power in Central Asia: The Uzbek ‘Cotton Affair’ (1975–1991), докторская диссертация, IMT School for Advanced Studies, Lucca, 2017.

30

Интервью Майкла Макфола с Николаем Рыжковым, 25 августа 1992 года. The McFaul Collection, Hoover Institution Library & Archives [далее HIA].

31

В группу входили Степан Ситарян, Лев Белоусов, Николай Петраков, Абел Аганбегян, Татьяна Заславская, Георгий Арбатов, Леонид Абалкин и Валентин Павлов.

32

Рыжков Н. И. Перестройка: история предательств. М., Новости, 1993. С. 33–38; Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. М., Книга. Просвещение. Милосердие, 1996. С. 45–46.

33

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 32–33.

34

В дневнике Андропова зафиксированы его частые встречи с Рыжковым. РГАНИ. Ф. 82. Оп. 1. Д. 53–54. Воспоминания Николая Рыжкова в публикации https://lenta.ru/articles/2020/04/23/35/?fbclid=IwAR00Uocg8CZYJyrQgxdnZo8jkbqY_t8dBXEAOX7IVM3JbvyuRXJ3VvHs2NQ (доступ 26 апреля 2020 года).

35

Запись встречи министра Мильке с председателем КГБ Андроповым, 11 июля 1981 года, архив «Штази», перевод Бернда Шефера, http://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/115717.

36

Mark Harrison. Secrets, Lies, and Half Truths: The Decision to Disclose Soviet Defense Outlays. Исследования политической экономии в советских архивах, рабочий документ №. 55, сентябрь 2008 года, https://warwick.ac.uk/fac/soc/economics/staff/mharrison/archive/persa/055.pdf. / Харрисон сделал выводы на основании информации из документов Виталия Катаева, заместителя главы оборонного отдела в аппарате ЦК КПСС. Оригиналы документов доступны в Архиве Гуверовского института, Стэнфордский университет. Также о советских расходах на оборону см: Dmitri Steinberg. The Soviet Defence Burden: Estimating Hidden Defence Costs, Europe-Asia Studies 44:2 (1992), pp. 237–263; Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование военной промышленности в СССР // Советская военная мощь от Сталина до Горбачева /под ред. А. В. Минаева. М., Военный парад, 1999. С. 82–129.

37

Выступление Андропова на пленарном заседании ЦК КПСС, 22 ноября 1982 года. РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 614. Л. 32, 33, 34, как процитировано в книге Robert Service. The End of the Cold War, 1985–1991 (London: Macmillan, 2015), pp. 55–56.

38

Воротников В. И. А было это так… Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. М., Совет ветеранов книгоиздания, 1995. С. 24–26; Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. С. 50.

39

Ситарян С. А. Уроки будущего. М., Экономическая газета, 2010. С. 71–73.

40

Зотов М. С. Я — банкир. От Сталина до Путина. М., Русаки, 2004. С. 281–282.

41

Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. С. 48.

42

Лучший источник о биографии Горбачева — William Taubman. Gorbachev: His Life and Times. New York: Simon & Schuster, 2017, p. 76, 134. Воспоминания Горбачева о сне воспроизведены в: https://dzen.ru/media/tass/son-jeny-kotoryi-gorbachev-vspominaet-do-sih-por-5bd9ab255a16d500ab505b7b.

43

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. М., Новости, 1995. С. 265; Raisa Gorbacheva. I Hope (New York: HarperCollins, 1991), pp. 4–5; Taubman, Gorbachev, p. 209.

44

A. Ross Johnson. The Cold War and East-Central Europe, 1945–1989, Journal of Cold War Studies 19:2 (Spring 2017), p. 203.

45

Taubman, Gorbachev, p. 1, 5, 693; Андреев Н. А. Жизнь Горбачева. М., Доброе дело, 2016. С. 691.

46

Stephen E. Hanson. Gorbachev: The Last True Leninist Believer? в книге Daniel Chirot (ed.), The Crisis of Leninism and the Decline of the Left: The Revolutions of 1989 (Seattle, WA: University of Washington Press, 1991).

47

Подробнее об этом: Ludmilla Alexeyeva and Paul Goldberg. The Thaw Generation: Coming of Age in the Post-Stalin Era (Boston, MA: Little, Brown, 1990); Vladislav Zubok. Zhivago’s Children; Benjamin Tromly. Making the Soviet Intelligentsia: University and Intellectual Life under Stalin and Khrushchev (Cambridge: Cambridge University Press, 2014); Kathleen S. Smith. Moscow 1956: The Silenced Spring (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017).

48

Черняев А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох 1972–1991 годов. М., РОССПЭН, 2008, 23 апреля 1989 года. С. 790; Valery Boldin. Ten Years that Shook the World (New York: Basic Books, 1994), p. 95; Taubman. Gorbachev, pp. 215–216.

49

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 237–238; Выступление А. Н. Яковлева, 29 августа 1985 г. ГА РФ. Ф. 100063. ОП. 1, Д. 116, https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1023305.

50

Там же; Записка Яковлева Горбачеву, «Императив политического развития», конец декабря 1985 года, ГА РФ, Ф. 10063. Оп. 1. Д. 380 https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1023329.

51

Taubman, Gorbachev, pp. 230–231. XXXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 25 февраля — 6 марта 1986 года. Стенографический отчет. Т. 1. М., Издательство политической литературы, 1986. С. 121.

52

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 276.

53

Черняев А. С., Вебер А. Б., Медведев В. А. В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). / сост. В. Медведев. М., Альпина, 2006. С. 103.

54

Андреев Н. А. Жизнь Горбачева. С. 286–289.

55

Michael Ellman and Vladimir Kontorovich. The Destruction of the Soviet Economic System: An Insider’s History (London: Routledge, 1998), p. 122.

56

Воротников В. И. А было это так… С. 83–84. Об успешном примере строительства нового машиностроительного предприятия по западным образцам в конце 1960-х годов см: Журавлев С. В., Зезина М. Р., Пихоя Р. Г., Соколов А. К. АВТОВАЗ между прошлым и будущим. История Волжского автомобильного завода 1966–2005 гг. М., РАГС, 2006. Гл. 1; Valentina Fava. Between Business Interests and Ideological Marketing: The USSR and the Cold War in Fiat Corporate Strategy, 1957–1972, Journal of Cold War Studies 20:4 (Fall 2018), pp. 26–64.

57

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М., РАГС, 1998. С. 508–509.

58

Горбачев в Политбюро, записи Черняева, примерно конец мая — начало июня 1986 года (не публиковалось); В Политбюро ЦК КПСС… 3 июля 1986 года и 16 февраля 1989 года. С. 64–65, 445; Рыжков Н. И. Перестройка: история предательств. С. 145, 150; Serhii Plokhy. Chernobyl: The History of a Nuclear Catastrophe (New York: Basic Books, 2018); Taubman, Gorbachev, p. 241.

59

Bill Keller. Gorbachev, at Chernobyl, Urges Environment Plan, The New York Times, 24 February 1989. https://www.nytimes.com/1989/02/24/world/gorbachev-at-chernobyl-urges-environment-plan.html.

60

Протокол Политбюро от 3 июля 1986 г. В Политбюро ЦК КПСС. С. 65.

61

Запись Черняева в личном архиве автора; последнее замечание отсутствует в опубликованной версии записей В Политбюро ЦК КПСС…

62

Taubman. Gorbachev, p. 242.

63

Воротников В. И. А было это так… С. 118, 132.

64

Записи Черняева. В Политбюро ЦК КПСС, 20 июня 1986 г. Личный фонд Черняева, в архиве St Antony’s College, Oxford.

65

Там же. 25 сентября 1986 г.

66

Ellman and Vladimir Kontorovich. The Destruction of the Soviet Economic System, p. 142, 144. Среди фанатичных приверженцев были экономисты Лариса Пияшева и ее муж Борис Пинскер; см. Попкова Л. [псевдоним Пияшевой]. Где пышнее пироги?». Новый мир. 1987. № 5. С. 239–241.

67

Интервью Майкла Макфола с Николаем Рыжковым, 25 августа 1992 года. The McFaul Collection, HIA.

68

Протокол заседания Политбюро, 22 января 1987 года, В Политбюро ЦК КПСС. С. 134–135.

69

Протокол заседания Политбюро, 12 февраля 1987 года, Личный фонд Черняева, Колледж св. Антония, Оксфорд.

70

Протокол заседания Политбюро, 14 мая 1987 г., В Политбюро ЦК КПСС. С. 184. Дневник Черняева, 5 июля 1987 года. // А. С. Черняев. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. С. 313.

71

Протокол заседания Политбюро, 21–22 мая 1987 года, Личный фонд Черняева, Колледж св. Антония, Оксфорд; В Политбюро ЦК КПСС. С. 188–189.

72

Выступление Рыжкова в Политбюро 16 июля 1987 года. В Политбюро ЦК КПСС. С. 209.

73

Рабочие записи Черняева в Политбюро, 11 июня 1987 года. Личный фонд Черняева, Колледж св. Антония, Оксфорд; В Политбюро ЦК КПСС. С.196–197.

74

Пихоя Р. Г. Почему номенклатура не стала защищать Советский Союз. Запись лекции в YouTube https://www.youtube.com/watch?v=SLFov5A_bwc.

75

Анализ взят с сайта http://lexandbusiness.ru/view-article.php?id=4716; Михаил Бернштам в публикации «Могильщики Советского Союза» на сайте https://www.svoboda.org/a/usa-today-belovezhskiye-soglasheniya/28167677.html *.

76

Чуднов И. А. Денежная реформа 1947 года. М., РОССПЭН, 2018.

77

Протокол заседания Политбюро. 14 апреля 1988 года. С. 332; Интервью Макфола с Рыжковым, 30 сентября 1992 года. The McFaul Collection, HIA; Протокол заседания Политбюро. 14 апреля 1988 года // В Политбюро ЦК КПСС. С. 332. Согласно статистике Рыжкова, государственный бюджет недополучил 40 миллиардов рублей от продажи нефти и 34 миллиарда от сокращения продажи водки.

78

Протокол заседания Политбюро. 30 октября и 4 декабря 1986 года. // В Политбюро ЦК КПСС. С. 103, 116–117.

79

Павлов В. С. Упущен ли шанс? Финансовый ключ к рынку. М., ТЕРРА, 1995. С. 71–72, 79–80.

80

Yakov Feygin. Reforming the Cold War State: Economic Thought, Internationalization, and the Politics of Soviet Reform, 1955–1985, PhD University of Pennsylvania, 2017, p. 135, 150.

81

Зотов М. С. Я — банкир. С. 285–289, 290–291; Интервью Макфола с Николаем Рыжковым, 30 сентября 1992 года, The McFaul Collection, HIA.

82

Зотов М. С. Я — банкир. С. 296.

83

Taubman. Gorbachev, p. 3, 338.

84

Daniel Thomas. The Helsinki Effect: International Norms, Human Rights, and the Demise of Communism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001); Sarah Snyder. Human Rights Activism and the End of the Cold War: A Transnational Story of the Helsinki Network (Cambridge: Cambridge University Press, 2011); Richard Davy. Helsinki Myths: Setting the Record Straight on the Final Act of the CSCE, 1975. Cold War History 9:1 (2009), pp. 1-22; Michael C. Morgan. The Final Act: The Helsinki Accords and the Transformation of the Cold War. Princeton (NJ: Princeton University Press, 2018).

85

Прибыловский В. В. рецензия для самиздатского журнала «Варианты», датированная Радио Свобода до апреля 1982 г., 2, 4, 5. Open Society Archives, 300-80-1, box 880, 3. Цитируется в докторской диссертации Наташи Уилсон.

86

Дневник А. С. Черняева, 31 августа 1987 г. Совместный исход. С. 720.

87

Черняев А. С. Феномен Горбачева в контексте лидерства. Международная жизнь. 1993. № 7. С. 52–53.

88

Там же. С. 53.

89

Медведев В. А. В команде Горбачева: взгляд изнутри. М.: Былина, 1994. С. 74; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 73.

90

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 73–75.

91

Интервью Майкла Макфола с Николаем Рыжковым. 30 сентября 1992 г. The McFaul Collection, HIA. О конституционном кризисе см. William E. Pomeranz. Law and the Russian State: Russia’s Legal Evolution from Peter the Great to Vladimir Putin (London: Bloomsbury, 2018), pp. 108–122.

92

Воротников В. И. А было это так… С. 49.

93

Записи Черняева, 5 августа 1988 г. Личный фонд Черняева, Колледж св. Антония, Оксфорд.

94

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 78.

95

Интервью автора с Эдуардом Шеварднадзе, 20 августа 1999 года, Тбилиси.

96

Черняев А. С. Совместный исход. С. 758–759.

97

Timothy J. Colton. Yeltsin: A Life (New York: Basic Books, 2011), главы 5 и 6.

98

Taubman. Gorbachev, pp. 330–331.

99

Ельцин Б. Н. Автобиография на англ. Against the Grain, trans. Michael Glenny (New York: Summit Books, 1990), pp. 184–185; Colton. Yeltsin, pp. 147–148; Taubman. Gorbachev, pp. 322–336, 362–363. Беседа автора с Шахназаровым в Яхранке, Польша, 9 ноября 1997 года.

100

Письмо Черняева от 13 ноября 1987 года. Личный фонд Черняева, Колледж св. Антония, Оксфорд.

101

Taubman. Gorbachev, pp. 342–351.

102

Черняев А. С. Совместный исход. С. 761.

103

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 78–79, Taubman. Gorbachev. С. 371–372; Черняев А. С. Совместный исход. С. 761–767; Воротников В. И. А было это так… С. 259–260.

104

Горбачев М. С. Собрание сочинений (МСГ СС). Том 12. С. 37.

105

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 78–79, Воротников В. И. А было это так… С. 259–260.

106

В Политбюро ЦК КПСС. С. 419–420, 422; Черняев А. С. Совместный исход, 31 декабря 1988 г. С. 776.

107

О поколенческих и идеологических источниках нового мышления Горбачева см.: Robert English. Russia and the Idea of the West: Gorbachev. Intellectuals, and the End of the Cold War (New York: Columbia University Press, 2000); Andrei S. Grachev. Gorbachev’s Gamble: Soviet Foreign Policy and the End of the Cold War (Cambridge: Polity, 2008); Taubman. Gorbachev. С. 262–266.

108

О ядерном аспекте советско-американских отношений написано огромное количество литературы. Например, David Hoffman. The Dead Hand: The Untold Story of the Cold War Arms Race and its Dangerous Legacy (New York: Anchor Books, 2010); Велихов Е. П. Наука работать на безъядерный мир. Международная жизнь. 1988. № 10. С. 50–51; Roald Sagdeev. The Making of a Soviet Scientist: My Adventures in Nuclear Fusion and Space from Stalin to Star Wars (New York: John Wiley, 1994), pp. 261–262, 273.

109

Запись выступления. // Горбачев М. С. Годы трудных решений. М., АльфаПринт, 1993. С. 48, 50.

110

Zubok. Failed Empire, p. 287; более подробно см. Elizabeth C. Charles. The Game Changer: Reassessing the Impact of SDI on Gorbachev’s Foreign Policy, Arms Control, and US-Soviet Relations, PhD Dissertation, Columbia University, 2010.

111

См. статью On the impact of COCOM and the US oil embargoes of petroleum equipment petrols, at www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP83B00140R000100080019-7.pdf *; также https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP83M00914R000600020038-7.pdf *; о скандале с Toshiba см. Sergey Radchenko. Unwanted Visionaries: The Soviet Failure in Asia at the End of the Cold War (New York: Oxford University Press, 2014), pp. 79–85.

112

Фурман Дмитрий. Феномен Горбачева. «Свободная Мысль» № 11, М., 1995. С. 68, 70–71.

113

Медведев В. А. Распад: Как он назревал в «мировой системе социализма». М.: Международные отношения, 1994. С. 141–143; Jacques Lévesque. The Enigma of 1989: The USSR and the Liberation of Eastern Europe (Berkeley, CA: University of California Press, 1997), pp. 59–65.

114

Протокол заседания Политбюро/ 23 октября 1986 г. // В Политбюро ЦК КПСС. С. 93; записи Черняева об этой встрече, Личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford.

115

Протокол заседания Политбюро. 8 октября 1987 года. // В Политбюро ЦК КПСС. С. 242.

116

Понятия «обуза» и «ресурс» в отношении восточноевропейской «империи» использовала американский социолог Валери Банс (Valerie Bunce) в статье 1985 года The Empire Strikes Back: The Evolution of the Eastern Bloc from a Soviet Asset to a Soviet Liability. International Organization, 39:1 (зима 1985 г.), p. 23, 28.

117

Morgan. The Final Act, pp. 237–240; Marie-Pierre Rey. Europe is our common home: A Study of Gorbachev’s Diplomatic Concept, Cold War History 4:2 (2004), p. 39.

118

Обсуждение сокращения советских войск в Министерстве иностранных дел, 26 апреля 1988 года, личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 2, Envelope 7, HIA.

119

https://nsarchive2.gwu.edu//rus/text_files/Masterpiece/1988-10-06.pdf; запись в дневнике Черняева, 21 декабря 1988 г.; Черняев А. С. Совместный исход. С. 776.

120

https://nsarchive2.gwu.edu//rus/text_files/Masterpiece/1989-02-00.pdf.

121

В Политбюро ЦК КПСС. С. 436.

122

Robert M. Gates. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War (New York: Simon & Schuster, 1996), p. 265, 266; George P. Schulz. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York: Charles Scribner’s/Macmillan, 1993), p. 760, 765; Don Oberdorfer. From the Cold War to a New Era: The United States and the Soviet Union, 1983–1991 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998), p. 320; Taubman. Gorbachev, pp. 422–423.

123

Philip Zelikow and Ernest May. Interview with Brent Scowcroft, 12–13 November 1999, p. 16; Interview with Dick Cheney, 16–17 March 2000, p. 121. George H. W. Bush. Oral History Project, the Miller Center, University of Virginia [далее BOHP].

124

Taubman. Gorbachev, p. 400.

125

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 35, 61; Яковлев А. Н. Сумерки. М.: Материк, 2005. С. 35–66.

126

Geoffrey Hosking. Rulers and Victims: The Russians in the Soviet Union (Cambridge, MA: Belknap Press, 2001), pp. 72–73, 80.

127

Там же.

128

Miroslav Hroch. Social Preconditions of National Revival in Europe: A Comparative Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups among the Smaller European Nations (Cambridge: Cambridge University Press, 1985).

129

Mark R. Beissinger. Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State, p. 54, 55.

130

Четыре генсека: Интервью с Аркадием Вольским. Коммерсантъ. № 169, 12 сентября 2006 г. https://www.kommersant.ru/doc/704123.

131

Там же. К сожалению, автор не смог получить подтверждения этого эпизода у Велихова. В интервью по скайпу 85-летний ученый сказал, что он «не помнит».

132

Beissinger. Nationalist Mobilization, p. 74; В Политбюро ЦК КПСС. С. 197; заметки Черняева в Политбюро, 11 июня 1987 г. Личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford.

133

Alfred J. Rieber. Stalin, Man of the Borderlands, The American Historical Review 106:5 (December 2001), p. 1651–1691; также см. его же Stalin and the Struggle for Supremacy in Eurasia (Cambridge: Cambridge University Press, 2015); Jamil Hasanli. The Sovietization of Azerbaijan: The South Caucasus in the Triangle of Russia, Turkey, and Iran, 1920–1922 (Salt Lake City, UT: University of Utah Press, 2018).

134

О нагорнокарабахском конфликте см. Thomas de Waal. Black Garden: Armenia and Azerbaijan through Peace and War (New York: New York University Press, 2013), pp. 11–55, 83–93.

135

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 209.

136

Союз можно было сохранить: Белая книга: Документы и факты о политике М. С. Горбачева по реформированию и сохранению многонационального государства. М., АСТ, 2007. Электронную копию см. на сайте Горбачев-Фонда https://www.gorby.ru/userfiles/union_could_be_saved.pdf.

137

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 206–207, 209; Палажченко П. Р. Профессия и время. Записки переводчика-дипломата. Знамя. 2020. № 10. С. 33.

138

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 210.

139

В Политбюро ЦК КПСС, 3 марта 1988; Союз можно было сохранить. С. 26.

140

В Политбюро ЦК КПСС. С. 317; о кризисе югославского федерализма см. Sabrina P. Ramet. Balkan Babel: The Disintegration of Yugoslavia from the Death of Tito to the Fall of Milošević (Cambridge, MA: Westview Press, 2002), pp. 3–48, а также Вуячич Велько. Национализм, миф, и государство в России и Сербии. Предпосылки распада СССР и Югославии». СПб: Европейский университет, 2019.

141

Союз можно было сохранить. С. 38, 39, 43.

142

Записи в дневнике Черняева, 9 октября 1988 года; Черняев А. С. Совместный исход. С. 767.

143

Дневник Теймураза Степанова-Мамаладзе. 14, 17 и 23 ноября 1988 г. Box 5, Folder 4, HIA.

144

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 215–216.

145

Thomas de Waal. Black Garden, pp. 89–93.

146

Alfred Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania (New York: St Martin’s Press, 1995); Anatol Lieven. The Baltic Revolution: Estonia, Latvia, Lithuania and the Path to Independence (New Haven, CT: Yale University Press, 1993); Ronald Grigor Suny. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union (Stanford, CA: Stanford University Press, 1993); Nils R. Muiznieks. The Influence of the Baltic Popular Movements on the Process of Soviet Disintegration, Europe-Asia Studies 47:1(1995), pp. 3–25; Una Bergmane. French and US Reactions Facing the Disintegration of the USSR: The Case of the Baltic States (1989–1991), PhD Dissertation, Sciences Po,Paris, 2016.

147

Beissinger. Nationalist Mobilization, pp. 170–174.

148

Доводы Яковлева в Политбюро см. https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1023735. Об умиротворении Яковлевым прибалтов см.: Yegor Ligachev. Inside Gorbachev’s Kremlin, introduction by Stephen F. Cohen (New York: WestviewPress, 1996), pp. 137–140.

149

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, pp. 25–26; Beissinger. Nationalist Mobilization, pp. 174–175.

150

Болдин В. И. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М. С. Горбачева. М., Республика, 1995. С. 261–262; Bergmane. French and US Reactions Facing the Disintegration of the USSR, p. 118.

151

Подробнее об этом см. Muiznieks. The Influence of the Baltic Popular Movements, pp. 3–25.

152

Черняев А. С. Совместный исход. С. 773.

153

Заседание Политбюро 10 ноября 1988 года; Воротников В. И. А было это так… С. 265.

154

Зубов А. Б., Салмин А. М. Оптимизация национально-государственных отношений в условиях «национального возрождения» в СССР. Рабочий класс и современный мир. 1989. № 3. С. 62–84; Воспоминания Зубова в разговоре с автором, 13 сентября 2017 г., Москва; Сильный центр – сильные республики. Интервью с главой Госплана Юрием Маслюковым. Правда, 23 марта 1989 г.

155

Черняев А. С. Совместный исход. С. 773.

156

Протокол заседания Политбюро, 24 ноября 1988 г., Личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford; протокол заседания Политбюро, 16 февраля 1989 г. // Союз можно было сохранить. С. 58–60.

157

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 400–402; Pomeranz. Law and the Russian State, p. 109.

158

Таубман цитирует Эзру Фогеля – Ezra Vogel. Deng Xiaoping and the Transformation of China (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), p. 423.

159

Ezra Vogel. Deng Xiaoping and the Transformation of China, pp. 625–632; Kristina Spohr. Post Wall, Post Square: Rebuilding the World After 1989 (New York: William Collins, 2019), pp. 55–58.

160

Taubman. Gorbachev, p. 480.

161

Подробнее об этом см. Chris Miller. The Struggle to Save the Soviet Economy: Mikhail Gorbachev and the Collapse of the USSR (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2016), pp. 52–54, 180–181; Vladislav Zubok. The Soviet Union and China in the 1980s: Reconciliation and Divorce, Cold War History 17:2 (Spring 2017), pp. 131–133.

162

Горбачев – Черняеву 5 августа 1988 года. Документы Черняева, выдержки из которых приводятся в книге: Robert Service. The End of the Cold War…, p. 385.

163

Медведев Р. А. Визит М. С. Горбачева в Пекин в 1989 году. Новая и новейшая история. 2011. № 3. С. 93–101.

164

Горбачев на пресс-конференции в Пекине, 17 мая 1989 г. М. С. Горбачев. Собр. соч. Т. 1. С. 14, 23.

165

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 133.

166

В Политбюро ЦК КПСС. Стр. 412; William Moskoff. Perestroika in the Countryside: Agricultural Reform in the Gorbachev Era (New York: M. E. Sharp, 1990).

167

Рыжков в Политбюро, 28 марта 1989 г. М. С. Горбачев. Собр. соч. Т. 13. С. 481.

168

Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. Полтора года в правительстве. М.: Издательство политической литературы, 1991. С. 8–10; также интервью с ним, «Лунный ландшафт», в «Комсомольской правде», 8 февраля 1989 г. С. 2; оценка на сайте Абалкина, https://web.archive.org/web/20070927185048/; http://wwwbiographcomstarru/bank/abalkinhtm; Государственный бюджет СССР. 1989. Краткий статистический сборник М.: Финансы и статистика, 1989. С. 5.

169

Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. С. 15–17; Михаил Бернштам, информация автору от 16 апреля 2020 г.

170

Горбачев 29 октября 1988 г.; Горбачева Радживу Ганди, 18 ноября 1988 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 12. С. 291, 380.

171

Записи Адамишина на встрече между Рыжковым и Враницким 18 апреля 1989 г., Личный фонд Адамишина, HIA. Большинство экономистов, в том числе Абалкин и Аганбегян, думали так же. Аганбегян А. Г. Где взять миллиарды? Известия, 2 августа 1989 г.

172

См. Выступление Горбачева в Политбюро, 3 октября 1988 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Том 12. С. 143–144.

173

Черняев А. С. Совместный исход. 3 апреля 1989 г. С. 787–788.

174

Воротников В. И. А было это так… 15–16 марта 1989 г. С. 285.

175

Цифры по ВПК взяты из доклада Игоря Белоусова, председателя военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР, Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990 г. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Л. 4–5.

176

Clifford G. Gaddy. The Price of the Past: Russia’s Struggle with the Legacy of a Militarized Economy (Washington, DC: Brookings Institution Press, 1996), pp. 47–48.

177

Горбачев М. С. Собр. соч. Том 12. С. 381; Кадровая отправляющая. Огонек. 2020 г. № 2. С. 16.

178

Горбачев М. С. Собр. соч. Том 13. С 172–177; меморандум ЦРУ CIS Candidate Cities for Defense Industries Conversion, 5 February 1992. Scowcroft Collection: OA/ID CF01343-009, GBPL.

179

Записи Черняева, 21 декабря 1988 года. Личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford.

180

Черняев А. С. Совместный исход, 15 и 22 января 1989 г. С. 779, 783.

181

Об идеологической эволюции Горбачева см. Archie Brown. Did Gorbachev as General Secretary Become a Social Democrat? Europe-Asia Studies 65:2 (March 2013), pp. 198–220.

182

Черняев А. С. Совместный исход, 19 февраля 1989 г. С. 784.

183

Dominic Lieven. Western Scholarship on the Soviet Regime, Journal of Contemporary History 29:2 (1994), p. 217.

184

Tocqueville. The Ancien Régime and the French Revolution, trans. Arthur Goldhammer (New York: Cambridge University Press, 2011), p. 157.

185

Березкин А. В., Колосов В. А. География выборов народных депутатов СССР 1989 г. (предварительные итоги). Советская география. 30:8 (1989). С. 607–634.

186

На заседании Политбюро 28 марта 1989 года Лев Зайков заявил, что за Ельцина проголосовало 74 процента состава Верховного Совета и Совета Министров; также его поддержало подавляющее большинство в Высшей военной академии и 80 процентов в Высшей школе КГБ. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 13. С. 484–486; Докладная записка Шахназарова Горбачеву от 30 марта 1989 г. Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 465.

187

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 13. С. 486.

188

Там же. С. 486–487.

189

Полная стенограмма обсуждения была опубликована в «Правде» 27 апреля 1989 г.

190

Черняев А. С. Совместный исход, 30 апреля 1989 г… С. 790–791; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 14. С. 137–141. Воротников В. И. А было это так… С. 294; Matthew Evangelista. Norms, Heresthetics, and the End of the Cold War, Journal of Cold War Studies 3:1 (Winter 2001), p. 12.

191

Письмо Владимира Ленина Максиму Горькому, 15 сентября 1919 года. http://revolucia.ru/lenin51_47.html.

192

Медведев Р. А. Советский Союз. Последние годы жизни. М., АСТ, 2010. С. 256–257.

193

Benjamin Tromly. Making the Soviet Intelligentsia: Universities and Intellectual Life under Stalin and Khrushchev (New York: Cambridge University Press, 2013), p. 258.

194

Подробнее см. Zubok. Zhivago’s Children, особенно гл. 7.

195

Черняев А. С. Совместный исход, 15 января 1989. С. 780.

196

Там же, 13 мая 1989 г. С. 794; В Политбюро ЦК КПСС. С. 479–480, 482; Воротников В. И. А было это так… С. 301–302; Taubman, Gorbachev, pp. 435–436.

197

Кормер В. Ф. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура https://readli.net/chitat-online/?b=153810&pg=1.

198

Бобков Филипп. Интервью 22 февраля 1999 года для проекта об окончании холодной войны Горбачев-Фонда совместно с HIA; Derluguian, Bourdieu’s Secret Admirer in the Caucasus, глава 5.

199

Воспоминания Сергея Станкевича, «25 лет ЦРТ. Почему погиб СССР?» https://www.svoboda.org/a/25404259.html *.

200

Там же.

201

Черняев А. С. Совместный исход, 16 апреля, 2 мая 1989 г. С. 789, 792; Ligachev. Inside Gorbachev’s Kremlin, pp. 146–169.

202

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 91, 95; Taubman. Gorbachev, p. 428.

203

Taubman. Gorbachev, p. 441; Медведев В. А. Советский Союз.

204

На съезде царствует свобода. Учительская газета, 3 июня 1989 г.; Лихачев Д. С. К вопросу о власти. Смена, 20 июня 1989 г. С. 1.

205

Гдлян Т. Х., Иванов Н. В. Кремлевское дело. М., Грамота, 1996; Ligachev. Inside Gorbachev’s Kremlin, pp. 204–253; Leslie Holmes. The End of Communist Power: AntiCorruption Campaigns and the Legitimation Crisis (Oxford and New York: Oxford University Press, 1993); Cucciolla. The Crisis of Soviet Power in Central Asia.

206

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 77–78.

207

Рахваринне в Эстонии получила 29 из 36 мест от республики; Народный фронт Латвии делегировал 30 из 41 латышского депутата; «Саюдис» получил 36 мест из 42 в Литве; Bergmane. French and US Reactions, pp. 115–116. Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, p. 58.

208

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 98; Воротников В. И. А было это так… С. 309–311.

209

Медведев В. А. Советский Союз. С. 263–266, 268.

210

Виталий Коротич, главный редактор «Огонька», в журнале «Молодежь Эстонии», 18 февраля 1989 г.

211

Собчак А. А. Хождение во власть. Рассказ о рождении парламента. М., Новости, 1991. С. 43–48.

212

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т 1. С. 468.

213

Заседание Политбюро, 31 июля 1989 г. //Горбачев М. С. Собр. соч. Том 15. С. 501.

214

Воспоминания Виктора Геращенко в книге: Кротов Н. И. Очерки истории банка России. М., Экономическая летопись, 2011. С. 162–164.

215

Подробное описание рабочего движения см.: Медведев В. А. Советский Союз. С. 268–271.

216

Рыжков Н. И. Десять лет. С. 407–410; Обращение к Советскому народу. Известия, 27 июля 1989 г. С. 1; Закон о неотложных мерах по улучшению пенсионного обеспечения и социального обслуживания населения, Известия, 4 августа 1989 г.; данные о дефиците государственного бюджета взяты из отчета главы Госплана Юрия Маслюкова в Верховном Совете, Известия, 6 августа 1989 г. С. 3. Оценку стоимости забастовок привел Рыжков на заседании Политбюро, 12 октября 1989 года, личный фонд Черняева, St Antony’s College,Oxford.

217

Дневник Теймураза Степанова, конец июля 1989 г. Личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 7, HIA; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т 1. С. 461–462; Черняев А. С. Совместный исход, 28 мая 1989 г. С. 799–800.

218

О «повешении» кооператоров см. В Политбюро ЦК КПСС, 14 июля 1989 г. С. 496.

219

См. Eleonory Gilburd. To See Paris and Die: The Soviet Lives of Western Culture (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2018); Yurchak. Everything Was Forever, Until It Was No More; Sergey I. Zhuk. Rock and Roll in the Rocket City: The West, Identity, and Ideology in Soviet Dniepropetrovsk, 1960–1985 (Baltimore, MD, and Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press and Johns Hopkins University Press, 2010); Плисецкая М. М. Я, Майя Плисецкая. М., Новости, 1994.

220

«Поездка за границу. Новое в правилах въезда и выезда в СССР», Известия, 23 августа 1989 г. С. 6.

221

О «публичной дипломатии» первых лет Горбачева и ее советских участниках из элитных институтов см. David Foglesong. When the Russians Really Were Coming: Citizen Diplomacy and the End of the Cold War, Cold War History 20:4 (2020), pp. 419–440.

222

Taubman. Gorbachev, pp. 149–152.

223

Дневник Теймураза Степанова, 12 и 15 мая 1989 г. Личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 7, HIA.

224

О «нормальности» как о величайшем устремлении революции 1989 года см. Ivan Krastev and Stephen Holmes. The Light That Failed: Why the West Is losing the Fight for Democracy (New York: Pegasus, 2020).

225

Разговор автора с Геннадием Бурбулисом, 13 апреля 2020 года, по телефону.

226

Интервью Николая Травкина Андрею Караулову, 22 июня 1991 года в книге: Караулов А. В. Вокруг Кремля. М., Слово, 1993. С. 163–164.

227

Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. Записки политического проходимца. М., Алгоритм, 2017. С. 17–38; Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. Записки первого помощника. М., Эксмо, 2011. С. 47–52.

228

Jack Matlock. Autopsy on an Empire (New York: Random House, 1995), pp. 247–249; Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. С. 52–68.

229

Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. С.71.

230

Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 39–41; Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. С. 81–84.

231

Leon Aron. Boris Yeltsin: A Revolutionary Life (New York: HarperCollins, 2000), pp. 328–329; Colton. Yeltsin, pp. 172–173; Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. С. 84; Павел Вощанов в фильме Сергея Киселева «Президент Всея Руси», часть 1. видео по ссылке – https://ok.ru/video/1344800136

232

Jack Matlock. Autopsy on an Empire, pp. 227–232.

233

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, pp. 71–72; Frédéric Bozo. Mitterrand, the End of the Cold War, and German Unification (Oxford: Berghahn Books, 2010), p. 85; Bergmane, French and US Reactions, pp. 131–135.

234

Заседание Политбюро, 31 июля 1989 г. В Политбюро ЦК КПСС. С. 503–504.

235

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, pp. 74–77; Bergmane. French and US Reactions, pp. 120–121, 128.

236

Заседание Политбюро, 14 июля 1989 г., В Политбюро ЦК КПСС. С. 497–500; текст реального обсуждения на совещании отличается от опубликованной версии, см. записи Черняева, St Antony’s College, Oxford.

237

Beissinger. Nationalist Mobilization, pp. 192–193; Ярошинская Алла. Народный рух на службе КГБ, 9 октября 2010 г., https://www.rosbalt.ru/ukraina/2010/12/09/798964.html; опровержения см. http://khpg.org/index.php?id=1252007024 *; Родрик Брейтвейт, дневник, 4 ноября 1989 года.

238

См. https://lifestyle.segodnya.ua/lifestyle/fun/20-let-rukhu-shevchenko-konjak-i-ahent-khb-171273.html *; https://www.currenttime.tv/a/ussr-ukraine/31671631.html.

239

О проекте Сахарова см. материалы и обсуждения в Remembering A. D. Sakharov’s Constitutional Project 15 years, Ab Imperio 4 (2004), pp. 341–411; особенно см. Ethno-Territorial Federalism and A. D. Sakharov’s Constitutional Draft, Ab Imperio 4 (2004), pp. 387–391.

240

Интервью Галины Старовойтовой для украинского проекта «Розпад Радянского Союза». Усна истории незалежной Украины – 1988–1991 гг. http://oralhistory.org.ua/category/interview – ua/page/3/; Собеседник. 1989. № 36.

241

Известия, 28 августа 1989 г. С. 1. Черняев и Шахназаров работали над заявлением; Черняев А. С. Совместный исход, 11 сентября 1989 г. С. 800.

242

Черняев А. С. Совместный исход, 11 и 16 сентября 1989 г. С. 800–801.

243

Черняев А. С. Там же, 16 и 17 сентября, 5 октября 1989 г. С. 803, 805–806.

244

Черняев А. С. Там же, 15 октября 1989 г. С. 809–811; Vitaly Korotich. Zal Ozhidaniia (New York: Liberty Publishing House, 1991).

245

Заседание Политбюро, 8 сентября 1989 года. // Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 15. С. 482.

246

О Горбачеве и Крючкове см. Amy Knight. The KGB, Perestroika, and the Collapse of the Soviet Union, Journal of Cold War Studies 5:1 (2003), pp. 72–74; Taubman. Gorbachev, p. 227; Брейтвейт. Дневник, 4 ноября 1989 года.

247

Правда, 3 декабря 1989 г.

248

Записи Черняева о Политбюро, 12 октября 1989 г., личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford.

249

Разговор между Рыжковым и Враницким, 18 апреля 1989 г., Личный фонд Адамишина, HIA.

250

Пояснительная записка Анатолия Черняева Вадиму Загладину, 4 февраля 1989 г. См. в книге под редакцией Светланы Савранской, Томаса Блэнтона и Владислава Зубока Masterpieces of History: The Peaceful End of the Cold War in Europe, 1989 (Budapest: Central European University Press, 2010), p. 389; Kristina Spohr. Post Wall, Post Square, pp. 82–83.

251

Разговор Горбачева и Коля, 12 июня 1989 г., в книге: Михаил Горбачев и Германский вопрос. Сборник документов. 1986–1991 /под ред. Александра Галкина и Анатолия Черняева. М.: Весь мир, 2006. С. 161–162; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 15. С. 156–173, 178–181, 252–254; Malcolm Byrne and Vojtech Mastny, eds., A Cardboard Castle? The Inside Story of the Warsaw Pact (Budapest: Central European University Press, 2005), pp. 644–654.

252

Разговор 14 июня 1989 г. см.: Михаил Горбачев и Германский вопрос / под ред. А. Галкина и А. Черняева. С. 194–195.

253

Тезис о «негражданском обществе», ускорившем изменения сверху в Восточной Европе, представили Коткин и Гросс в Stephen Kotkin and Jan Tomasz Gross, Uncivil Society.

254

Лучшее изложение см. в Mary Sarotte. 1989: The Struggle to Create Post-Cold War Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011); Spohr. Post Wall, Post Square, глава 2.

255

Дневник Теймураза Степанова, 18 и 19 августа 1989 г. Личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 8, HIA.

256

Beissinger. Nationalist Mobilization, p. 18; Дневник Теймураза Степанова, 14–17 августа 1989 г. Личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 8, HIA.

257

Брейтвейт. Дневник, 6 октября 1989 г.; личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford, запись в Оксфорде от 5 октября 1989 г., С. 805–806.

258

George Bush and Brent Scowcroft. A World Transformed (New York: Knopf, 1998), p. 130; Russel Riley and Melvyn Leffler, интервью с Филипом Зеликовым, 28 июля 2010 г., BOHP, p. 16. О взглядах Скоукрофта на русско-советскую историю и экспансионизм см. интервью с ним 12–13 ноября 1999 года, BOHP, C. 8; Gates. From the Shadows, pp. 443–448; Jeffrey Engel. When the World Seemed New: George H. W. Bush and the End of the Cold War (New York: Houghton, Mifflin, Harcourt, 2017), pp. 137–138; Matlock. Autopsy, pp. 182–190, 195–197.

259

См., например, докладную записку СНБ Бренту Скоукрофту о межведомственном обсуждении от 28 июля 1989 г. в бумагах Кондолизы Райс; Subject Files, OA/ID CF00718-011, GBPL.

260

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 142–143; Colton. Yeltsin, p. 171–172. Из рукописных записей разговора с Ельциным в бумагах Кондолизы Райс: PA/ID CF 00717–021, GBPL.

261

Запись бесед см.: https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1989-09-21-Shevardnadze%20[2].pdf; https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1989-09-21-Shevardnadze%20[1].pdf; Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 144–145.

262

Литература по этому эпизоду слишком обширна, чтобы ее приводить. Хороший источник на английском языке см.: Mary Sarotte. The Collapse: The Accidental Opening of the Berlin Wall (New York: Basic Books, 2014).

263

Лучший анализ этого процесса приведен в Lévesque, The Enigma of 1989; Kotkin and Gross, Uncivil Society.

264

Sarotte. 1989, pp. 67–68; Emily S. Rosenberg. Consumer Capitalism and the End of the Cold War, in Malvyn Leffler and Odd Arne Westad, eds., The Cambridge History of the Cold War (New York: Cambridge University Press, 2010), v. III, p. 489.

265

Первые реакции ученых см. Daedalus 119:1 (Winter 1990). Более взвешенный подход см. M. Kramer and V. Smetana (eds.). Imposing, Maintaining, and Tearing Open the Iron Curtain: The Cold War and East-Central Europe (Lanham, MD: Lexington Books, 2014); Taubman. Gorbachev, p. 486.

266

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 17. С. 47, 52. 56. В записи Брейтвейта этих слов нет, дневник, 17 ноября 1989 года.

267

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 154–155.

268

Bergmane. French and US Reactions, pp. 138–141.

269

Черняев А. С. «Горбачев – Буш: встреча на Мальте в 1989 году», 7 июня 2001 г. https://www.gorby.ru/presscenter/publication/show_152/.

270

См. американскую стенограмму встречи: https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1989-12-02-Gorbachev%20Malta%20Luncheon%20Meeting.pdf; https://bush41librarytamuedu/files/memcons-telcons/1989-12-03-Gorbachev%20Malta%20Second%20Expanded%20Bilateralpdf Запись встречи с советской стороны см.: Горбачев М. С., «Жизнь и реформы». Т. 2. С. 143–144.

271

Американскую версию см. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1989-12-03-Gorbachev%20Malta%20Second%20Restricted%20Bilateral.pdf. О ключевом значении заявления Горбачева см.: Черняев А. С. Совместный исход, 2 января 1990 г. С. 833.

272

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 177.

273

Теймураз Степанов, дневник, 4 декабря 1989 г. Личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 8, HIA.

274

Там же, 4 декабря, с 10 по 16 декабря 1989 г.

275

Первый съезд народных депутатов СССР, 25 мая – 9 июня 1989 года. Стенографический отчет. Т. 2. М., Политиздат, 1989. С. 456–459; На съезде царствует свобода. Учительская газета, 3 июня 1989 г.

276

Заседание Политбюро, 14 июля 1989 г. // В Политбюро ЦК КПСС. С. 496–503; также см. неопубликованный оригинальный протокол Черняева в Личном фонде Черняева, St Antony’s College, Oxford.

277

Протокол Политбюро, 14 июля 1989 г., Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 15. С. 247–250; также см.: В Политбюро ЦК КПСС. С. 500–503.

278

Мясников Г. В. Душа моя спокойна…: Из дневников разных лет. / Публикация М. Г. Мясникова Наше наследие, 59–60 (2001), запись от 19 апреля 1980 года, http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6012.php.

279

Дневник Черняева, 15 января, 11 сентября 1989 года; Совместный исход. С. 779, 800–801; см. подробнее в книге: Зубок В.М, Лихачев Д. С. Жизнь и Век. СПб: Издательский дом Мир, 2021. Глава 8.

280

Воротников В. И. А было это так… Запись от 25–27 октября 1989 г. С. 353; Дневник Родрика Брейтвейта, 27 октября 1989 г.

281

Сахаров А. Д. Тревога и надежда. Том 2. Статьи, письма, выступления, интервью, 1986–1989. М.: Время, 2006. С. 591–592; материалы конституционного проекта А. Д. Сахарова Ab Imperio 4 (2004). С. 357–360.

282

Dunlop. The Rise of Russia, p. 93; интервью с Михаилом Афанасьевым в «Литературной России» № 4 (январь 1992 г.). Стр. 2; текст платформы воспроизведен в: Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Переломные годы в российской политике (1985–1991). Т. 1. М.: Московский Центр Карнеги, Фонд ИНДЕМ, 2005. С. 261.

283

Yeltsin. Against the Grain, pp. 258–261; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 48–52, 74–80; Воротников В. И. А было это так… Запись от 16 октября 1989 г. С. 351–352.

284

Ельцин Б. Н. Встречи с трудящимися г. Свердловска, 28 января – 2 февраля 1990 г., Архив Б. Н. Ельцина [далее АЕ] ф. 6, оп. 1, д. 8, л. 43–49 https://yeltsin.ru/archive/paperwork/8578/; Б. Н. Тезисы к выступлению «Вместе с Вами буду бороться за возрождение России!» https://yeltsin.ru/archive/paperwork/8581/.

285

Ельцин Б. Н. Исповедь» на заданную тему. Рига, 1990, р. 106, 123–135; Ельцин Б. Н. Встречи с трудящимися г. Свердловска, 28 января – 2 февраля 1990 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 8. Л. 43–49.

286

Перевод из газеты The Sunday Times, 11 февраля 1990 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 212. Л. 1–12; Черняев А. С. Совместный исход. Записи от 3 и 21 января 1990 г. С. 835, 838.

287

О взглядах и жизни Александра Зиновьева см.: Русская трагедия. М.: Алгоритм, 2007; также: Катастройка. Повесть о Перестройке в Партграде. М., ЭКСМО, Алгоритм, 2003; Philip Hanson. Homo Sovieticus among the Russia-watchers в Alexander Zinoviev as Writer and Thinker: An Assessment (New York: Macmillan Press, 1988), pp. 154–172.

288

Интервью Бориса Ельцина французскому ТВ-каналу Antenne-2, 9 марта 1990 г., http://zinoviev.info/wps/archives/518; видео интервью – https://youtu.be/S2BMP7TNUKM.

289

Черняев А. С. Совместный исход, 1 января 1990. С. 833.

290

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, p. 84.

291

См. аргументацию в Edward W. Walker. Dissolution: Sovereignty and the Breakup of the Soviet Union (New York: Rowman & Littlefield, 2003); а также на сайте https://sites.fas.harvard.edu/~hpcws/comment21.htm.

292

David Remnick. Lenin’s Tomb: The Last Days of the Soviet Empire (New York: Random House, 1993), p. 301; Taubman. Gorbachev, pp. 503–504; Союз можно было сохранить, запись о поездке Горбачева в январе 1990 года.

293

Союз можно было сохранить, записи за январь 1990 г.

294

Горбачева Р. М. Я надеюсь. https://www.gorby.ru/ru/gorbacheva/I_hope.

295

По поводу телевидения см. жалобы членов Политбюро, 22 февраля 1990 г. // В Политбюро ЦК КПСС. С. 565–566.

296

Встреча Горбачева с шахтерами, 2 февраля 1990 г. // Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 18. С. 221.

297

Воротников В. И. А было это так… С. 408.

298

Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 28 января 1990 г. С. 839.

299

Там же. Записи от 21, 28 января, 21 апреля 1990 г. С. 837, 838–389, 851.

300

Воротников В. И. А было это так… С. 392, 394; В Политбюро ЦК КПСС. С. 567–568; Черняев А. С. Совместный исход. С. 841.

301

Воротников В. И. А было это так… С. 402; В Политбюро ЦК КПСС. С. 562.

302

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 18. С. 621, 622.

303

Болдин В. И. Крушение пьедестала. С. 245–248.

304

Собчак А. А. Хождение во власть. С. 167–186.

305

Внеочередной Третий съезд народных депутатов СССР, 12–15 марта 1990. Стенографический отчет. Т. 2. М., Издание Верховного Совета СССР, 1990, стр. 30–31; Горбачев М. С. Собр. соч. Том 18. С. 515.

306

Воротников В. И. А было это так… С. 406, 409; Черняев А. С. Совместный исход. С. 844, 847; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 139–146.

307

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 140–141, 144–145; Taubman. Gorbachev, p. 512.

308

Воротников В. И. А было это так… Запись от 30 марта 1990 г. С. 413–414.

309

Галкин А. А. и Черняев А. С. Михаил Горбачев и Германский вопрос. С. 307–311. Подробнее об этом у Vladislav Zubok. With His Back Against the Wall: Gorbachev, Soviet Demise, and German Reunification, Cold War History 14:4 (2014), pp. 629–630.

310

Интервью с Брентом Скоукрофтом, 10–11 августа 2000 г. BOHP. С. 44, 45.

311

Запись беседы см. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1989-12-03-Kohl.pdf по состоянию на 31 марта 2020 г.; Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 197–199. Sarotte, 1989, p. 78–79; Spohr. Post Wall, глава 4.

312

Галкин А. А. и Черняев А. С. Михаил Горбачев и Германский вопрос. С. 334, 338.

313

Там же. С. 354; телефонный звонок Гельмута Коля Джорджу Бушу, 13 февраля 1990 года, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-02-13-Kohl%20[1].pdf; https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-02-13-Kohl%20[2].pdf.

314

Внешэкономбанк Совету Министров СССР (Юрий Московский), 16 июня 1990 г., Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5446. Оп. 162. Д. 1464, http://gaidar-arc.ru/file/bulletin-1/DEFAULT/org.stretto.plugins.bulletin.core.Article/file/2251 – дата обращения 1 апреля 2014 г.; Tuomas Forsberg. Economic Incentives, Ideas, and the End of the Cold War: Gorbachev and German Unification, Journal of Cold War Studies 7:2 (Spring 2005), pp. 142–164.

315

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 221–222; запись разговора Гельмут Коль, Буш, Бейкер и др. Кэмп-Дэвид, 24 и 25 февраля 1990 г., https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-02-24-Kohl.pdf; https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-02-25-Kohl.pdf. Адамишин Брейтвейту, 22 января 1990 г.; Черняев Брейтвейту, 24 февраля 1990 г., дневник Брейтвейта.

316

Записи Черняева с заседания Политбюро, 13 февраля 1990 г., Личный фонд Черняева, St Antony’s College, Oxford; Заседание Политбюро 2 марта 1990 г., Союз можно было сохранить; NSC Files 1989–1991, Baltics, from the American Embassy in Moscow to Secretary of State, Ambassadors Call on Yakovlev, 30 March 1990, GBPL.

317

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, pp. 90–97; Lieven. The Baltic Revolution, pp. 230–239. Декларация Съезда народных депутатов СССР от 15 марта 1990 г. в книге: Распад СССР: Документы и факты (1986–1992). Т. 1. М., Волтерс Клувер, 2009 г. С. 296–297.

318

Воротников В. И. А было это так… С. 408–409; В Политбюро ЦК КПСС. С. 581; Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 22 марта 1990 г. С. 846. О позиции Яковлева см. NSC Files 1989–1991, Baltics, from the American Embassy in Moscow to the Secretary of State, Ambassadors Call on Yakovlev, 30 March 1990, GBPL.

319

Распад СССР. Том 1. С. 172–173.

320

https://ru.wikisource.org/wiki/Закон_СССР_от_03.04.1990_№_1409-I.

321

Стенографическая запись № 2 Президентского Совета СССР. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 48. Л. 4–19, 30, 31–36.

322

Послания Президента СССР и представителей Совета Министров СССР. // Распад СССР. Том 1. С. 304–305.

323

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, pp. 101–104.

324

https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-04-06-Shevardnadze.pdf. Записи российской стороны см. дневник Теймураза Степанова, личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 8, HIA. С. 439–440.

325

Встреча с премьер-министром Канады Брайаном Малруни, 10 апреля 1990 г., https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-04-10-Mulroney.pdf. Для сравнения, совершенно другой тон в совместных мемуарах Буша и Скоукрофта A World Transformed, pp. 222–227, 228–229 и в интервью Скоукрофта no. 2, pp. 41–42, BOHP.

326

Bergmane. French and US Reactions, pp. 172–176, 179; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 216; интервью Скоукрофта no. 2, pp. 42–43, BOHP.

327

Встреча с министром иностранных дел Гансом-Дитрихом Геншером, 4 апреля 1990 г., https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-04-04-Genscher.pdf.

328

Встреча с президентом Миттераном, 19 апреля 1990 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-04-19-Mitterrand%20[1].pdf.

329

Bergmane. French and US Reactions, pp. 189–191, 202; дневник Брейтвейта, 21 марта 1990 г.

330

Шахназаров – Горбачеву, 5 мая 1990 г. // Цена свободы. С. 470.

331

Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 7 мая 1990 г. С. 855–856; дневник Брейтвейта, 18 мая 1990 г.; Встреча Горбачева с Бейкером, 17 мая 1990 г. // Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 19. С. 584–586. Том 20. С. 27–29, 135–144.

332

Remnick. Lenin’s Tomb, pp. 325–327. Черняев А. С. Совместный исход. С. 854; Воротников В. И. А было это так… С. 425; дневник Брейтвейта, 8 мая 1990 г.

333

Remnick. Lenin’s Tomb, p. 328; Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 5 мая 1990 г. С. 854.

334

Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 5 мая 1990 г. С. 854; Воротников В. И. А было это так… С. 426; В Политбюро ЦК КПСС. С. 494–495. Стенограмма обсуждения Политбюро по этому вопросу остается неопубликованной.

335

Письмо Черняева Горбачеву от 4 мая 1990 г. // Галкин А. А. и Черняев А. С. Михаил Горбачев и Германский вопрос. С. 425.

336

Подробнее об этом см. в главе 5.

337

Из беседы с Х. Тельчиком, 14 мая 1990 г. // Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 19. С. 522–546. Т. 20. С. 518; Taubman. Gorbachev, p. 549.

338

Было избрано 17 сотрудников милиции и 10 сотрудников КГБ. Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Т 1. С. 273–274.

339

Там же. С. 276, 281–282.

340

Елена Фанаилова, «Закон о печати», Радио Свобода, http://www.svoboda.org/a/27159049.html *, по состоянию на 24 марта 2020 г.

341

Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента, Т. 1. С. 264, 267–272.

342

О Политбюро 20 апреля 1990 г. в книге: Воротников В. И. А было это так… С. 423–424, 428–429.

343

Воротников В. И. А было это так… С. 432–435; Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Т 1. С. 302–303. О «поразительной беспечности» Горбачева см. запись в дневнике Брейтвейта от 29 мая 1990 г. Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 21 апреля 2020 г., по телефону.

344

Дневник Степанова-Мамаладзе, 29 мая 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 9, HIA. С. 99–100, 105.

345

Taubman. Gorbachev, p. 553; Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 282–283; Philip Zelikow and Condoleezza Rice. Germany Unified and Europe Transformed: A Study in Statecraft (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997), p. 278.

346

Дневник Степанова-Мамаладзе, 29 мая 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 9, HIA, C. 99–100, 105, 109, 120–121. Интервью с Сергеем Тарасенко, 19 марта 1999 г., Москва, предоставлено Олегом Скворцовым, руководителем проекта «Устная история завершения холодной войны» Института всеобщей истории РАН.

347

https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-05-31-Gorbachev.pdf.

348

Taubman. Gorbachev, pp. 554–555; дневник Степанова-Мамаладзе, 1 июня 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 9, HIA, стр. 127–128; первая встреча Горбачева и Буша один на один, запись беседы https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-05-31-Gorbachev.pdf.

349

См. Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 17 июня 1990 г. С. 858.

350

Горбачев высказался об этом подходе в интервью Би-би-си 8 июня 1990 г… См: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 20. С. 396–404.

351

Речь Ельцина 22 мая 1990 года, дневник Брейтвейта, 29 мая 1990 года.

352

Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Т. 1. С. 318–319.

353

Декларация Съезда народных депутатов РСФСР, 12 июня 1990 г., «О государственном суверенитете Российской Федеративной Социалистической Республики».// Распад СССР. Т. 1. С. 181–183. Интервью автора с Евгением Кожокиным, в 1990 г. – депутатом от «Демократической России», 15 сентября 2017, Москва.

354

Archie Brown. The End of the Soviet Union, Journal of Cold War Studies 17:4 (2015), p. 163.

355

Старовойтова в публикации «Комсомольской правды» от 7 июня 1991 года, цитируется по книге: Dunlop. The Rise of Russia, p. 24; интервью с Галиной Старовойтовой для украинского проекта «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/566

356

Справочную информацию см. Serhii Plokhy. The Gates of Europe: A History of Ukraine (New York: Basic Books, 2015); текст декларации Украины см.: Распад СССР. Т. 1. С. 191–195.

357

Встреча Буша и Коля в Белом доме 8 июня 1990 г., запись беседы https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-06-08-Kohl.pdf; записка Н. И. Рыжкова в ЦК КПСС, 29 июня 1990 г… Ф. 89. Пер. 8. Д. 77. Л. 4–10; Выписка из протокола № 178 заседания Политбюро от 10 мая 1990 г., РГАНИ. Ф. 89. Пер. 10. Док. 58, HIA, f. 89, Reel 1.990.

358

Интервью автора с Майклом Боскиным, HIA, 19 апреля 2013 г.; Michael J. Boskin. Capitalism and its Discontents: The Adam Smith Address (Hoover Institution: Stanford University, 1999), pp. 9–11; Brady to Bush, 24 May 1990, Michael Boskin Files, Folder OA/ID CF01113–43, GBPL. Bush and Scowcroft, A World Transformed, p. 277.

359

Запись телефонного разговора Буша – Горбачева 17 июля 1990 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-07-17-Gorbachev.pdf; О саммите в Хьюстоне см. Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton (eds.). The Last Superpower Summits: Reagan, Gorbachev and Bush at the End of the Cold War (Budapest: Central European University Press, 2016), pp. 584–585.

360

Bush and Scowcroft, A World Transformed, pp. 276–277. Встреча с канцлером Гельмутом Колем, 8 июня 1990 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-06-08-Kohl.pdf; Встреча с Брайаном Малруни, 8 июля 1990 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-07-08-Mulroney.pdf.

361

Zelikow and Rice, Germany Unified, pp. 277–278; Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 282–283.

362

Дневник Степанова-Мамаладзе, 11 июля 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 9, HIA, C. 170.

363

Воротников В. И. А было это так… С. 440–443; Черняев А. С., Совместный исход. Записи от 24 июня, 8 и 9 июля 1990 г. С. 861–862.

364

Дневник Степанова-Мамаладзе, 3 июля 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 10, HIA, C. 188–191; Речь Яковлева 2 июля 1990 г., Правда, 4 июля 1990 г.

365

Grachev. Gorbachev’s Gamble, pp. 189–190. Дневник Степанова-Мамаладзе, 12 июля 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 9, HIA, 12 июля 1990 г., C. 207, 212.

366

Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. С. 355–356. О рейтинге Ельцина см. данные ВЦИОМ (примерно октябрь 1990 г.) в АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 59. Л. 117–122.

367

Черняев А. С. Совместный исход. Записи от 11 и 14 июля 1990 г. С. 863, 864; Галкин А. А. и Черняев А. С. Горбачев и Германский вопрос. С. 492–503.

368

О подробностях переговоров в Архызе см. Hanns Jürgen Küsters and Daniel Hoffmann. Deutsche Einheit: Sonderedition aus den Akten des Bundeskanzleramtes 1989/90 (Munich: De Gruyter Oldenbourg, 1998), pp. 1357–1364; Spohr. Post Wall, Post Square, pp. 242–243.

369

Дневник Брейтвейта, 31 марта и 23 ноября 1989 г.

370

Михаил Бернштам – общение с автором 3 сентября 2020 г. Сравните с действиями Китая в то же время: Barry Naughton. Growing out of the Plan: Chinese Economic Reform, 1978–1993 (New York: Cambridge University Press, 1996).

371

Рыжков Н. И. Перестройка. С. 130; Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 94–97; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Том 1. С. 566; В. Павлов – Комиссии по экономической реформе Правительства СССР, 2 ноября 1989 г. ГАРФ. Ф. 544., Оп. 150. Д. 64. Л. 53–62; В. Г. Пансков – Совету Министров СССР, 11 ноября 1989 г. ГАРФ. Ф. 7733. Оп. 65. Д. 4847. Л. 35–41. Интервью Абалкина в «Правде», 16 декабря 1989 г. С. 1.

372

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 1, 567. См. экономическую программу правительства и ее обсуждение в «Правде», 11 и 14–15 ноября 1989 г.; Представление программы Рыжковым на II съезде народных депутатов, Правда, 15 декабря 1989 г.

373

Рыжков Н. И. Перестройка. С. 234–235, 254–255. Рыжков о «банкротстве»: реплика Шеварднадзе своим помощникам. Дневник Степанова-Мамаладзе, 16 июля 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 7, HIA. О спекулятивной внешней торговле см. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 13. Л. 13. Цены на нефть см. https://www.eia.gov/dnav/pet/hist/LeafHandler.ashx?n=-pet&s=f000000%203&f=m.

374

«Занять оборонку», Часть II. Новая газета, 11 февраля 2008 г. https://novayagazeta.ru/articles/2008/02/11/39365-zanyat-oboronku-chast-ii *.

375

Интервью Ряшенцева «Коммерсанту» от 5 марта 1990 г. https://www.kommersant.ru/doc/265944; Собчак А. А. Хождение во власть. С. 55–60; Рыжков Н. И. Перестройка. С. 259–266; более позднее журналистское расследование см. «Занять оборонку», части I–IV, «Новая газета» 9, 10, 11, 12 февраля 2008 г., https://novayagazeta.ru/articles/2008/02/11/39365-zanyat-oboronku-chast-ii *; https://novayagazeta.ru/articles/2008/02/14/39323-zanyat-oboronku-chast-iii *.

376

Дневник Брейтвейта, 14 и 23 марта; обвинения Собчака и эмоциональная защита Рыжкова см. https://www.youtube.com/watch?v=suFhs9CypMc.

377

О польской реформе см. Henryk Kierzkowski, Marek Okolski, and Stanislaw Wellisz (eds.). Stabilization and Structural Adjustment in Poland (New York: Routledge, 1993).

378

См. Yakov Feygin. Reforming the Cold War State: Economic Thought, Internationalization, and the Politics of Soviet Reform, 1955–1985, докторская диссертация, Пенсильванский университет, 2017, С. 91.

379

Петраков Н. Я. Русская рулетка. Экономический эксперимент ценою 150 миллионов жизней. М., Экономика, 199. С. 102, 104–105.

380

Петраков подготовил программу совместно с экономистом Борисом Федоровым; Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 109–116.

381

Арчи Браун, напротив, утверждал на основании интервью с Петраковым в 1991 году, что Горбачев усваивал многое из того, что объяснял экономист: Archie Brown. The Gorbachev Factor (Oxford: Oxford University Press, 1996), p. 149–50. Горбачев – Ярузельскому, 13 апреля 1990 г., Москва. // М. С. Горбачев. Собр. соч. Т. 19. С. 245, 248.

382

См. обсуждение на Президентском совете 18 апреля 1990 г.: Воротников В. И. А было это так… С. 420–421; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Том 1. С. 570.

383

Дневник Брейтвейта, 25 апреля 1990 г.

384

Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс, стр. 167–168.

385

См. ответы Горбачева 11 мая 1990 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Том 19. Стр. 458; «Правда», 14 мая 1990 г.

386

Стенографический отчет № 4 совместного заседания Президентского Совета и Совета Федерации, 22 мая 1990 г РГАНИ. Ф. 121 Оп. 3. Д. 56. Л. 29, 41–55, 67–70, 84, 96–97, 108–109, 130–131.

387

Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. С. 165–166; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 570; Рыжков Н. И. Перестройка. С. 310–311.

388

Воротников В. И. А было это так… С. 422; дневник Брейтвейта, записи от 22 и 23 мая 1990 г.; интервью Андрея Караулова со Станиславом Шаталиным, 28 июля 1991 г., опубликовано в «Независимой газете» 24 августа 1991 г., http://www.yavlinsky.ru/said/documents/index.phtml?id=2422; https://www.yavlinsky.ru/article/byli-lyudi/.

389

О российской декларации см. записку Шахназарова Горбачеву от 13 августа 1990 г. в его книге «Цена свободы», C. 486.

390

Интервью автора с Александром Дроздовым, ныне главой «Ельцин Центра», 31 марта 2020 г., по телефону.

391

ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 270. Л. 58–61; Геращенко, см в: Кротов Н. И. Очерки истории банка России. С. 172–173.

392

Воспоминания Владимира Рассказова см. в: Кротов Н. И. Очерки истории банка России. С. 246–250.

393

https://bio.yavlinsky.ru/#round-five.

394

Интервью Григория Явлинского PBS, 9 октября 2000 г., https://www.pbs.org/wgbh/commandingheights/shared/minitext/int_grigoriiyavlinsky.html, дата просмотра 17 января 2016 года.

395

Явлинский Г. А., Михайлов А. Ю., Задорнов М. М. «400 дней доверия», Москва, 1990, https://www.yabloko.ru/Publ/500/400-days.pdf, дата просмотра 26 апреля 2020 г. Интервью Явлинского 4 марта 2010 г., https://www.forbes.ru/interview/45575-reformatory-prihodyat-k-vlasti-grigorii-yavlinskii, дата просмотра – 16 апреля 2020 года.

396

Рыжков Н. И. Перестройка. С. 320–321; Интервью Явлинского от 4 марта 2010 года.

397

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 133–134.

398

Борис Ельцин в австрийской газете «Курьер», перевод ТАСС, 25 июля 1990 г… АЕ. Ф. 6. Оп.1. Д. 36. Л. 22–28; пресс-конференция Ельцина 26 июня 1990 г., АЕ. Д. 37. Л. 125–154, https://yeltsin.ru/archive/paperwork/9433.

399

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 135.

400

Taubman. Gorbachev, p. 528.

401

РГАНИ. Ф. 121. Оп. 33. Д. 59. Л. 104; другой, более ориентированный на экономику взгляд см. в Taubman. Gorbachev, p. 522–523; Распад СССР. Том 1. С. 191–19, Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 21. С. 288–289.

402

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 136–138. О политико-правовых суждениях Шаталина, Явлинского, Петракова и их команды https://www.yabloko.ru/Publ/500/500-3.html, дата просмотра – 20 апреля 2020 г.

403

Петраков Н. Я., Русская рулетка. С. 138; Рыжков Н. И. Перестройка. С. 322–324; Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. С. 197.

404

Интервью Би-би-си с Шаталиным для документального фильма The Second Russian Revolution. Расшифровка беседы цитируется в: Taubman. Gorbachev, p. 523; Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 139.

405

Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. С. 201–203, Рыжков Н. И. Перестройка. С. 329.

406

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 139–142; «500 дней. Концепция программы перехода на рыночную экономику как основа экономического союза суверенных республик», https://www.yabloko.ru/Publ/500/500-days.html, дата просмотра – 20 апреля 2020 г. Версию, представленную Горбачеву 29 августа, см. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 60. Л. 97–116.

407

Селюнин В. И. Уроки польского, Огонек. № 33 (11–18 августа 1990 г.). С. 3–5; Клямкин И. М. Октябрьский выбор президента, Огонек. № 47 (11–24 ноября 1990 г.). С. 4–5; Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 150–152.

408

Информация о политических настроениях москвичей в августе 1990, АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 59. Л. 94–107.

409

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым, М., Прогресс, 1993. С. 284–286; Черняев А. С. Совместный исход. 21 августа 1990 г. С. 866.

410

Советская Татария, 12 августа 1990 г.; Советская Башкирия, 14 августа 1990 г.; цитируется в: Союз можно было сохранить. С. 185–186.

411

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 6 мая 2020 г., по телефону.

412

Черняев А. С. Совместный исход 21 августа 1990 г. С. 867–868.

413

Рыжков Н. И. Перестройка. С. 328; Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. С. 200, 206–207; Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 142–143. Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 6 мая 2020 г., по телефону.

414

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 152–153; Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 868.

415

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 153–154; интервью Шаталина, процитированное в: Taubman. Gorbachev, p. 527 – частично сверено по рус. переводу Таубмана «Горбачев – его жизнь и время».

416

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 155–156.

417

Тезисы и записи Ельцина по итогам встречи с Горбачевым, 29 августа 1990 г. А. Е. Ф. 6. Оп. 1. Д. 31. Л. 16–26.

418

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 286; Черняев А. С. Совместный исход. 27 августа 1990 г. С. 870.

419

Письмо с информацией о медицинском заключении состояния здоровья Ельцина Б. Н. и письмо на имя Болдина В. И. с размышлениями о негативном влиянии болезни на личность Ельцина Б. Н., 15 и 29 августа. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 20. Л. 11–13, 14–17. Также см. дневник Адамишина, 14 сентября 1990 г., Adamishin Papers, HIA.

420

Данные ВЦИОМ (примерно октябрь 1990 г.) в АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 59. Л. 117–22.

421

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 6 мая 2020 г., по телефону.

422

Записи Ельцина по итогам встречи с Горбачевым, 29 августа 1990 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 31. Л. 22–26.

423

Распад СССР. Документы и факты. Т. 2. М., Кучково поле, 2016. С. 366–373.

424

Протокол собрания от 30 августа 1990 г. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 67. Л. 1–5, 24–32, 34–43.

425

РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 67. Л. 147–15. Частично сверено по: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 21. Приложение 5.

426

Там же. Л. 234–235. – частично сверено по: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 21 (Выступления на совещании в узком составе по окончании первого заседания 30 августа 1990 года).

427

Там же. Л. 188–192 – сверено по: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 21. Приложение 5.

428

РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 68. Л. 110–112.

429

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 578; Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс. С. 216.

430

Дневник Адамишина, 7 сентября 1990 г., Adamishin Papers, HIA.

431

Remnick. Lenin’s Tomb, pp. 358–359; дневник Брейтвейта, запись от 15 сентября 1990 г.

432

Remnick. Lenin’s Tomb, pp. 359–367.

433

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 601–602. Пихоя Р. Г. Никто не хотел уступить, Огонек № 37 (2010), опубликовано онлайн 20 сентября 2010 г., https://www.kommersant.ru/doc/1503613 дата доступа 2 мая 2020 г.

434

Ярошенко В. Энергия распада, Новый мир (март 1991 г.). С. 171.

435

Дневник Адамишина, записи от 9 и 10 сентября 1990 г., Adamishin Papers, HIA.

436

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 27–28.

437

Taubman. Gorbachev, p. 529.

438

Цифры взяты из документов Виталия Катаева, Box 12, Folder 27, HIA.

439

Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, pp. 709–710, Pavel Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze: The Memoir of a Soviet Interpreter (University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1997), p. 209; дневник Степанова-Мамаладзе, 3 августа 1990 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 5, Folder 9, HIA, C. 286–287.

440

James A. Baker. The Politics of Diplomacy: Revolution, War, and Peace, 1989–1992 (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1995), p. 1; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 326; информация Джима Коллинза Владимиру Печатнову (переданная Печатновым автору), 29 апреля 2020 года; Сергей Тарасенко, интервью (без даты), The Hoover Institution and Gorbachev Foundation Collection, Box 3, Folder 2, HIA, pp. 68–69. Об американской точке зрения и намерениях см. Baker, The Politics of Diplomacy, pp. 10–15, а также Dennis Ross. Statecraft (New York: Farrar, Straus, Giroux, 2008), ch. 4; интервью № 2 с Брентом Скоукрофтом, 10–11 августа 2000 года, BOHP, C. 78–84.

441

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 358–563; Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, p. 713, 730; Soviet Economic Reform at a Crossroads, 3 August 1990, Directorate of Intelligence, Michael Boskin Files, Folder OA/ID CF01113–43, GBPL.

442

Черняев А. С. Совместный исход. 13 сентября 1990 г. С. 872; Горбачев М. С. Собр. соч. Том 22. С. 45–56; Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, p. 714, 734. В американской записи переговоров отсутствует это заявление Буша https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-09-09-Gorbachev%20[1].pdf.

443

Эту формулу Сергей Тарасенко неоднократно вспоминал в беседах с автором в 1998 г. Цитата из Savranskaya and Blanton, The Last Superpower Summits, C. 716. Также см. интервью Тарасенко в The Hoover Institution and Gorbachev Foundation Collection, Box 3, Folder 2 HIA, C. 64–67, особенно C. 66; Scowcroft, BOHP, C. 84.

444

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 368, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1990-09-09-Gorbachev%20[2].pdf.

445

Черняев А. С. Совместный исход. 13 сентября 1990 г. С. 872.

446

Sarotte. 1989, pp. 192–193; Галкин А. А. и Черняев А. С. Горбачев и Германский вопрос. С. 554–559, 563–566.

447

Черняев А. С. Совместный исход. 14 и 15 сентября, 31 октября 1990 г. С. 872–883, 884.

448

В Политбюро ЦК КПСС. С. 610–611; Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 166–167; Дневник Брейтвейта, 24 сентября 1990 г.

449

Ярошенко В. Энергия распада. С. 181–185.

450

Правда, 26 сентября 1990 г.; Ярошенко В. Энергия распада. С. 180–181.

451

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 533.

452

«Время совместных действий. Встреча М. С. Горбачева с деятелями советской культуры». Правда, 3 октября 1990 г. С. 2.

453

Peter Reddaway and Dmitri Glinski. The Tragedy of Russia’s Reforms: Market Bolshevism against Democracy (Washington, DC: United States Institute of Peace, 2001), p. 176.

454

Письмо Явлинского Ельцину от 5 ноября 1990 г., АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 41. Л. 132–133. Интервью автора с Григорием Явлинским, 24 декабря 2016, Москва.

455

Петраков Н. Я. Русская рулетка. С. 167–170.

456

Черняев А. С. Совместный исход. 14 и 23 октября 1990 г. С. 879, 883–884.

457

Известия, 16 октября 1990 г.

458

В Политбюро ЦК КПСС. С. 617–621; Черняев А. С. Совместный исход. 17 октября 1990 г. С. 880–881.

459

Дневник Брейтвейта, запись от 13 сентября 1990 г.

460

Записи Ельцина о встрече с Крючковым, 18 сентября 1990 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 60. Л 92–95; Хасбулатов Р. И. Полураспад СССР. Как развалили сверхдержаву. М., Яуза, 2011. С. 187–188.

461

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 21 и 28 апреля 2020 г., по телефону; Геннадий Бурбулис, интервью Дэвиду С. Спиди, 8 февраля 2011 г. Конец холодной войны: серия интервью о международном сотрудничестве США, по адресу: https://www.carnegiecouncil.org/studio/multimedia/20110208c/index.html, дата доступа 21 мая 2016 г.

462

Протоколы совета от 18 и 24 октября 1990 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 1–2, 8–11, https://yeltsin.ru/archive/paperwork/9315.

463

Протоколы совета от 18 и 24 октября 1990 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 8–11. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/9315.

464

Солженицын А. И. Как нам обустроить Россию. Комсомольская правда, 18 сентября 1990 г.

465

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 21 и 28 апреля 2020 г., по телефону.

466

Dunlop. The Rise of Russia, pp. 102–103.

467

Доклад ЦК КПСС о съезде, 24 октября 1990 г. Ф. 89 (составлен из материалов, собранных для процесса над КПСС). Оп. 12. Д. 2. Копии в HIA; Ярошенко В. Энергия распада. С. 178–179; Огонек. № 44 (октябрь 1990 г.). С. 2–3 – сверено по цитате Эдмунда Иодковского на сайте https://magazines.gorky.media/nlo/2007/2/oktyabr.html.

468

Протокол Президентского Совета, 31 октября 1990 г. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 78. Л. 137, 170, 207–209.

469

Там же. Л. 209.

470

Там же. Л. 93–94, 97, 102–216, 133–134; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 583–584.

471

РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 78. Л. 244–245.

472

Там же. Л. 246–249.

473

Там же. Л. 250–257, 268.

474

Шеварднадзе обсуждал это со своими помощниками 24 августа 1991 г., после провала переворота. Личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 28, HIA.

475

Попытка покушения на президента СССР Михаила Горбачева 7 ноября 1990 г. https://ria.ru/20151107/1314380162.html; https://www.youtube.com/watch?v=I0wPTEc4NA.

476

https://ria.ru/20151107/1314380162.html; https://www.youtube.com/watch?v=I0wPTEc4NA.

477

https://www.youtube.com/watch?v=711ZgWTIm4g; дневник Брейтвейта, 7 ноября, 1990 г.

478

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 23. С. 43, 52.

479

The Ukrainian Weekly, 11 ноября 1990 г., С. 1; https://www.youtube.com/watch?v=I0wPTEc4NA.

480

Протокол Совета при Президенте, 5 ноября 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 81. Л.71, 81.

481

Медведев Р. А. Борис Ельцин. Народ и власть в конце XX века. Из наблюдений историка. М., Время, 2011. С. 48; Воротников В. И. А было это так… С. 452.

482

Стенограмма совещания секретарей ЦК КПСС, 19 июля 1990. РГАНИ. Ф.121. Оп. 103. Д. 178. Л. 2.

483

Там же. Л.2, 20.

484

Черняев А. С. Совместный исход. Записи от 8 и 9 июля 1990. С. 861–862.

485

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 544.

486

Один, довольно предвзятый источник этой цитаты: Прокофьев Ю. А. До и после запрета КПСС. Первый секретарь МГК КПСС вспоминает. М, Алгоритм, Эксмо, 2005, http://www.velykoross.ru/1189.

487

Данные ВЦИОМ (ок. октября 1990) в АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 59. Лит. 123–125.

488

Олег Шенин, интервью Олега Скворцова, 14 декабря 1998. С. 14. Проект «Устная история» Института всеобщей истории (Москва) и Архива национальной безопасности (Вашингтон, США). Стенограмма в личном архиве автора.

489

Пихоя Р. Г. Почему номенклатура не стала защищать Советский Союз. Лекция от 24 февраля 2012, http://www.russ.ru/Мировая-повестка/Рудольф-Пихоя-Почему-номенклатура-не-стала-защищать-Советский-Союз, доступ 13 марта 2016.

490

Черномырдин В. С. Красный директор. 1938–1990 (мемуары). Москва, Музей Черномырдина, 2013. С. 195–197.

491

Andrew Barnes. Owning Russia: The Struggle over Factories, Farms, and Power (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006), pp. 53–61.

492

Об оценке стоимости партийной собственности см. записку М. Бочарова к Р. Хасбулатову «Об имуществе КПСС», июль 1991. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 10. Д. 3. Л. 209–210. См. также дискуссию о коммерческих активах партии и партийного секретариата от 19 июля 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 103. Д. 178. Paul Khlebnikov. Godfather of the Kremlin: The Decline of Russia in the Age of Gangster Capitalism (New York: Harcourt, Inc., 2000), pp. 56–9; David Hoffman. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia (New York: Public Affairs, 2011), p. 125.

493

Ярошенко В. Энергия распада. С. 173. Kotkin and Gross. Uncivil Society.

494

Оников Л. А. КПСС: анатомия распада. М., Республика, 1996. С. 10; похожий взгляд – Медведев Р. А. Борис Ельцин, С. 48.

495

Doug McAdam, Sidney Tarrow, and Charles Tilly. Dynamics of Contention (NY: Cambridge University Press, 2004). p. 250; Derluguian. Bourdieu’s Secret Admirer.

496

Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование. С. 121; Шлыков В. В. Что погубило Советский Союз? Американская разведка о советских военных расходах. Военный вестник. 2001. № 8. С. 13.

497

Интервью с генералом Эдуардом Воробьевым, зам. Комитета по обороне РФ в 2000–2003, http://ru-90.ru/content/трудности-становления-российских-вооруженных – сил-интервью-с-эа-воробьевым

498

Ярошенко В. Энергия распада. С. 166.

499

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., Центрполиграф, 2014; Ахромеев С. Ф. и Корниенко Г. М. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М., Международные отношения, 1992.

500

О конфликте между военными и Шеварднадзе см.: Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits. pp. 260–261. Об Ахромееве см. Воспоминания Виталия Катаева, IA. С. 196–199.

501

Интервью автора с Джорджем Шульцем, 10 апреля 2013, Stanford, CA.

502

Брейтвейт отмечал у Язова «глубоко укоренившееся беспокойство о Германии». Дневник Брейтвейта, запись от 12 ноября 1990; Andrei Grachev, Gorbachev’s Gamble. p. 191; интервью с Моисеевым в 2011, http://www.gzt-sv.ru/articles/3252-general-moiseev-detstve-gk-chp-zhurnalistah. Блокноты Теймураза Степанова-Мамаладзе, запись 6 апреля 1990 года, Box 3, Folder 11, HIA.

503

William Odom. The Collapse of the Soviet Military (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1998), pp. 272–280; документы Катаева, Box3, Folder 1, HIA. О протоколах обсуждения Варшавского пакта, переговоры в Вене и т. д., HIA.

504

Дневник Брейтвейта, запись от 11 ноября и 9 и 10 декабря 1990.

505

Текст этого письма в документах Катаева, Box 8, Folder 22, HIA. С. 6–8.

506

Дневник Брейтвейта, запись от 11 ноября 1990; ремарки Шеварднадзе на заседании от 5 ноября 1990, документы Катаева, Box 3, Folder 1, HIA

507

Замечания Язова из записей Виталия Катаева 24 августа и 5 ноября 1990, документы Катаева, Box 3, Folder 1, HIA; Черняев А. С., Совместный исход. Запись от 20 октября 1990. С. 882.

508

William Odom. The Collapse of the Soviet Military, p. 259.

509

Стенограмма заседания Президентского Совета, 28 сентября 1990, РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Лит. 176, 177–178.

510

Цифры обсуждались на заседании военной комиссии ЦК КПСС 28 октября 1990. Документы Катаева, Box 2, Folder 4, HIA; William Odom. The Collapse of the Soviet Military. pp. 292–297.

511

Заметки Катаева на заседании военной комиссии в Министерстве обороны ЦК КПСС, 28 октября 1990. Документы Катаева, Box 2, Folder 4, HIA.

512

Лебедь. А. И. За державу обидно. М., Московская Правда, 1995. С. 260–261; https://www.youtube.com/watch?v=IOwPT-Ec4NA.

513

Сокращенный текст, только с выступлением Горбачева и ответами на вопросы, опубликован: Правда, 16 октября 1990, перепечатан в Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 23. С. 8–95.

514

Andrei Grachev. Gorbachev’s Gamble. p. 274.

515

См. Amy Knight. The KGB, Perestroika, and the Collapse of the Soviet Union, pp. 67–93.

516

Меморандум о переговорах, Роберт М. Гейтс и В. И. Крючков, 9 февраля 1990, архив КГБ, Москва, Scowcroft Collection, ячейка 21, OA/ID 91128-001, GBPL. Интервью Крючкова 19 мая 1999. Собрание интервью Института Гувера и Фонда Горбачева о конце холодной войны, Box 2, Folder 7, с. 26, HIA.

517

Меморандум о переговорах, Роберт М.Гейтс и В. И. Крючков, 9 февраля 1990, архив КГБ, Москва, Scowcroft Collection, Box 21, OA/ID 91128-001, GBPL. Интервью Крючкова 19 мая 1999.

518

Там же.

519

В своих мемуарах Гейтс утверждал, что Крючков на встрече с ним откровенно критиковал Горбачева. В его записи беседы этого нет. Gates. From the Shadow, p. 491.

520

Шебаршин Л. В. Рука Москвы: записки начальника советской разведки. М., Центр-100, 1992. С. 271–274.

521

Дневник Брейтвейта, запись от 14 декабря 1990.

522

Данные социолога Ольги Крыштановской. Смена вех или смена стиля. Московские Новости (21 апреля 1991).

523

Шебаршин Л. В. Рука Москвы. С. 269.

524

Oleg Kalugin, Spymaster: My Thirty-two Years in Intelligence and Espionage Against the West (NY, Basic Books, 2009).

525

Интервью Шербаршина в «Правде», 22 апреля 1990, воспроизведено в: Шебаршин Л. В. Рука Москвы. С. 316.

526

Там же. С.272; Крючков В. Личное дело. Т. 1 и 2. М., Олимп, 1996. С. 87–88.

527

Черняев А. С. Совместный исход. 19 февраля и 17 марта 1990. С. 919, 929.

528

См. об этом: Raymond L. Garthoff. Soviet Leaders and Intelligence: Assessing the American Adversary during the Cold War (Washington, DC, Georgetown University Press, 2015).

529

Крючков В. Личное дело. Т. 2. С. 41.

530

По информации Геннадия Бурбулиса, 6 мая 2020, из телефонного разговора.

531

Дневник Брейтвейта, 11, 22 и 25 декабря 1990.

532

О расходах ВПК см.: Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование. С. 105–120; Заседание плановой и бюджетно-финансовой комиссии, 29 ноября 1990. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 881. Лит. 63, 84–87. Также см. Julian Cooper. The Soviet Defence Industry: Conversion and Reform, Chatam House Papers (London: Bloomsbury Academic, 2000).

533

Лучшие книги об этой программе см. Hoffman. The Dead Hand и Milton Leitenberg, The Soviet Biological Weapons Program: A History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012).

534

Роберт Мосбахер – Джорджу Бушу, 19 сентября 1990. Scowcroft Collection, OA-ID 91119-003, GBPL.

535

Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990. РГАНИ. Ф.121. О.3. Д.71. Л. 3–14. Документы Катаева, Box 12, Folder 13, HIA. Andrei Kokoshin. Defense Industry Conversion in the Russian Federation, p. 48; Gaddy. The Price of the Past, p. 66.

536

Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Л. 50–52; Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование.

537

Там же. Л. 82–89; Велихов Е. П. Мой путь. Я на валенках поеду в 35-й год. М., Соцпроект, 2009, https://biography.wikireading.ru/201606.

538

Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Л. 105–106; Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование. Л. 105–106; об инициативе по плутонию см. записку от 15 октября 1990 в Burns and Hewett Files: USSR, Chronology Files, OA-ID CF01407-013-40, GBPL.

539

Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Л.57–64; Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование. Л.57–64. О личности и взглядах Бакланова см.: Бакланов О. Д. Космос – судьба моя. Записки из Матросской тишины. Т. 1. М., Общество сохранения литературного наследия, 2014. С. 8–9, 12–14, 24, 221; интервью О. Скворцова с О. Баклановым из личного архива автора.

540

Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Л. 116–118; Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование. Л. 116–118.

541

См. Примаков Е. М. Встречи на перекрестках. М., Центрполиграф, 2015. С. 8–24.

542

Стенограмма заседания президентского совета, 28 сентября 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 71. Л. 130; Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование. Л. 130.

543

См. американский репортаж о событии: Soviet Conversion 1991. Report and Recommendations of an International Working Group on Economic Demilitarization and Adjustment, ed. John Tepper Marlin, PhD, and Paul Grenier. Collby Papers, MC 113, Box 15, Folder 3. The Seely Mudd Library, Princeton University.

544

Soviet Conversion 1991, pp. 52–53, 55–56.

545

Там же, p. 57

546

Там же, pp. 11–12, 24.

547

Велихов Е. П. Мой путь.

548

Первая редакция, подготовленная Владимиром Кудрявцевым и его коллегами из Института государства и права в Москве, датированная 15 июня 1990. ГАРФ. Ф. 10026. Оп.3. Д. 411. Л. 1–12; редакция от 22 ноября 1990, представленная Горбачевым на Съезде народных депутатов. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 3. Д. 411. Л. 33а–33е.

549

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 23. С. 486–487.

550

Московские Новости, 6 января 1991. С. 6; Медведев Р. А. Борис Ельцин, С. 406–408.

551

Remnick. Lenin’s Tomb, pp. 386–387.

552

Dunlop. The Rise of Russia, p. 149.

553

Протокол заседания Политбюро, 16 ноября 1990. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 23. С. 426–446.

554

Черняев А. С. Совместный исход. 15 ноября 1990. С. 886–887; Горбачев М. С. Собр. соч. Т.23. С. 141–142.

555

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 23. С.176–177; Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 28.

556

Об угрозе срыва ратификации договора об объединении Германии см. Заседание военной комиссии ЦК КПСС, 29 октября 1990; заметки Виталия Катаева, документы Катаева. Box 2, Folder 4, HIA.

557

Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, pp. 775–776.

558

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 2. С. 176–177; Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, pp. 773–780.

559

Черняев А. С. Совместный исход. 24 ноября 1990. С. 887–888.

560

Записанный Шахназаровым разговор с Горбачевым 5 декабря 1990, В Политбюро ЦК КПСС. С. 658–659.

561

Информация получена автором от Одда Арне Вестада, который в то время работал в Нобелевском институте Норвегии, email от 25 апреля 2021.

562

Записка к Ельцину о ситуации на Украине, подготовленная к его визиту (без указания авторства и даты). АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 57. Л. 64–73.

563

Текст речи Ельцина в Верховном Совете УССР и другие материалы, 18–19 ноября 1990. АЕ. Ф. 6. Оп. 1, Д. 57. Д. 110–151; Д. 216. Л. 11–45.

564

Солженицын А. И. Как нам обустроить Россию. Комсомольская правда, 18 сентября 1990; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020, по телефону.

565

Евгений Кожокин, заместитель Владимира Лукина, Андрею Козыреву (октябрь 1990). ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 2700. Л. 33–34.

566

Протокол консультационного совета Ельцина, 24 октября 1990. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 1–2, 8–11, https://yeltsin.ru/archive/paperwork/9315; Комсомольское знамя, 21 ноября 1990. АЕ. Ф. 6. оп. 1. Д. 57. Д. 11–151.

567

Дневник Брейтвейта, 20 марта 1991.

568

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 57. Л. 152–160.

569

Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 5 декабря 1990. С. 890.

570

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 23. С. 288; АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 216. Л. 33–36.

571

Протокол президентского Совета, 22 мая 1990. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 56. Л. 67, 70; 30 августа 1990. Там же. Д. 67. Л. 198–199; Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 4.

572

Записка Горбачеву, 9 декабря 1990. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 16, Л. 5 56.

573

Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. С. 417.

574

Дневник Брейтвейта, 17 декабря 1990.

575

Четвертый съезд народных депутатов СССР, 17–27 декабря 1990. Стенографический отчет. Т. 1. М., 1991. С. 13.

576

Интервью Олега Скворцова с Сажи Умалатовой, 15 октября 1998.

577

Воротников В. И. А было это так… С. 464–465; Медведев Р. А. Борис Ельцин, С. 410.

578

Записки Теймураза Степанова-Мамаладзе, 21 декабря 1990. Документы Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 20, HIA; размышления Шеварднадзе об «империи» см.: Палажченко П. Р. Профессия время. Записки переводчика-дипломата, Знамя. 2020. № 10, https://znamlit.ru/publication.php?id=7755.

579

Телерепортаж об этом событии см. https://youtube.com/watch?v=WnThxagvlPI.

580

Записки Теймураза Степанова-Мамаладзе, 21 и 22 декабря 1990. Документы Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 20, HIA.

581

Известия, 23 декабря 1990; Дневник Брейтвейта, запись от 22 декабря 1991.

582

Гранин Д. А. Причуды моей памяти. СПб, Центрполиграф, 2010. С. 134–135.

583

Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 21 и 23 декабря 1990. С. 891–893.

584

Thomas Carlyle, The French Revolution: A History (London: Modern Library, 2002), p. 537.

585

Интервью автора с Кондолизой Райс, Стэнфорд, 23 февраля 2013; Kirsten Lindberg. CIA and the Fall of the Soviet Empire: the politics of Getting it Right; тематическое исследование Эрнеста Мэя и Филипа Зеликова в правительственной школе Кеннеди, Гарвардский университет, см. https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/DOC_0005302423.pdf *.

586

Кондолиза Райс – Роберту Гейтсу, 18 декабря 1990. Совещание старшей малой группы по чрезвычайным ситуациям в СССР. File: USSR Collapse, OA/ID 91119003, Scowcroft Collection, Box13, GBPL.

587

Гейтс – Кондолизе Райс, Меморандум для президента, 12 июня 1990. OA/ID CF00721, Condoleezza Rice Papers, 1989–1990 Subject Files, Box 2, GBPL.

588

Скоукрофт – президенту (без даты, вероятно, январь 1991). OA/ID CF00719-010, Scowcroft Collection, Box 13, GBPL.

589

Интервью с Джеймсом Бейкером, 11 марта 2011. BOHP. p. 29.

590

Оригинал и английский перевод этого письма находятся в библиотеке Буша. College Station, OA/ID 91128-005, GBPL. Идея этого письма принадлежит пресс-секретарю Горбачева Виталию Игнатенко, и оно было составлено Анатолием Черняевым; Черняев А. С. Совместный исход. 24 декабря 1990. С. 893.

591

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, p. 119.

592

Senn. Gorbachev’s Failure in Lithuania, p. 127–136.

593

Интервью с полковником КГБ Михаилом Головановым 13 января 2019. https://www.rubaltic.ru/article/kultura-i-istoriya/21032019-mikhail-golovatov-u-vilnyusskoy-telebashni-predali-i-nas-i-litovtsev/.

594

https://baltnews.lt/vilnius_news/20160408/1015277883.html.

595

Крючков В. Личное дело. Т. 2. С. 30; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 506; Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 13 января 1991; Стенограмма встречи Шеварднадзе с послом Джоном Мэтлоком, 7 января 1991. Katayev Papers, Box 4, Folder 55, HIA.

596

Записки Степанова-Мамаладзе, 27 августа 1991.Stepanov-Mamaladze Papers, Box 3, Folder 28, HIA; там же, 3 января 1991, Box 3, Folder 20.

597

Письмо Буша – Горбачеву, 11 января 1991. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-01-11-Gorbachev.pdf.

598

См. хороший обзор прессы в: Bergmane. French and US Reactions, pp. 258–259; также ее статья This is the End of Perestroika? International Reactions to the Soviet Use of Force in the Baltic Republics in January 1991, Journal of Cold War Studies 22:2 (весна 2020), pp. 26–57.

599

Черняев А. С. Совместный исход. Записи 13 и 15 января 1991. С. 900–902, 903–906; Галина Старовойтова в программе ВВС «Панорама», 13 января 1991. Из архивов ВВС, предоставлено Анной Кан.

600

Краткое изложение реакций в Москве см. Bergmane. French and US Reactions, pp. 245–247.

601

Knight. The KGB, Perestroika, and the Collapse of the Soviet Union, pp. 67–93; Черняев А. С. Совместный исход. Запись 15 января 1991. С. 903–906.

602

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С.510, 511.

603

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 22 января 1991. С. 909; дневник Брейтвейта, 22 и 23 января 1991.

604

Материалы объединенного пленума Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии КПСС, 31 января 1991. М, Издательство политической литературы, 1991. С. 83–84.

605

Исполняющий обязанности генерального секретаря ЦК КПСС В. Ивашко, письмо «К партийным организациям, всем коммунистам Вооруженных сил СССР, войск КГБ, внутренних войск МВД и железнодорожных войск», 5 февраля 1991. Ф. 89. Оп. 20. Д. 32. HIA.

606

Текст см.: Распад СССР. Т. 1–2; интервью с Ельциным 13 января 1991.

607

АЕ. Ф. 20. Н. ф. 020.24. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 5. Л. 62–63; Д. 59. Л. 16–19; интервью автора с Геннадием Бурбулисом 24 мая 2020. Н. ф. 020.

608

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 112–113, 115–119, 135–139, 156–159.

609

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 171–172.

610

Письмо к соотечественникам, 25 декабря 1990. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 59. Л. 1–10.

611

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 171–172.

612

Обращение Ельцина к Верховному Совету РСФСР с его пометками и редактурой. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 19. Л. 213–256.

613

Отрывки этой записки процитированы в: Yevgenia Albats. The State Within a State: The KGB and its Hold on Russia – Past, Present and Future (New York, Farrar, Straus, Giroux, 1991), pp. 223–224; записка также процитирована в: Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 622.

614

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 3–8.

615

Там же. С. 154, 182.

616

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 19 февраля 1991. С. 918–919.

617

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 106.

618

Воспоминания о Руслане Хасбулатове см.: Кротов Н. И. История советской банковской реформы 80-х годов XX в. Т.1. Спецбанки. М., Экономическая летопись, 2008. С. 423; Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 130–132.

619

Дискуссия о Государственном банке и банковском законодательстве 5 октября 1990. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 302. Л. 61–64, 84–87, 100, 104, 123.

620

Воспоминания о Геннадии Матюхине см.: Кротов Н. И. История советской банковской реформы 80-х годов XX в. С. 206.

621

О неудавшихся переговорах по налогам между Павловым и Российским правительством см.: АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 16. Л. 54–70; Д. 173. Л. 61.

622

Документы Кабинета министров УССР. ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 163. Д. 32. Л. 146; Д. 35. Л. 116–154.

623

Коммерсант-Власть. № 5 (28 января 1991), https://www.kommersant.ru/doc/265657. Дневник Брейтвейта, 25 января 1991.

624

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 220–226, 239–240; Известия, 31 января 1991. С. 1; из сообщения Петракова британскому послу, дневник Брейтвейта, 24 января 1991.

625

О роли КГБ в этой афере см. статью генерал-майора МВД Владимира Овчинского в газете «День» № 2 (февраль 1991). С. 2.

626

Дневник Брейтвейта, запись от 13 февраля 1991.

627

Протокол координационного консультативного совета, 26 декабря 1991. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 22. Л. 165–166.

628

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 517.

629

Протокол совещания Политбюро, 22 марта 1990 и записка Шахназарова после встречи с Горбачевым 17 мая 1990. В Политбюро ЦК КПСС. С. 581, 595; Черняев А. С. Совместный исход. Записи от 1 сентября 1990 и 10 марта 1991. С. 870–871, 927.

630

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 619–620.

631

Крючков В. Личное дело. Т. 2. С. 33.

632

Из телефонного интервью автора с Геннадием Бурбулисом 6 мая 2020.

633

Протокол координационно-консультативного совета 6 февраля 1991 и проект заявления в четырех частях. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д.23. Л. 7–10; Д. 57. Л. 174–175.

634

АЕ. Ф.6. Оп. 1. Д. 23. Л. 21–22, 23–24, 29, 110–111.

635

Дневник Брейтвейта, 14 февраля 1998; телефонное интервью автора с Геннадием Бурбулисом 6 мая 2020.

636

Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. С. 190; информация, полученная от Рудольфа Германовича Пихоя, из личной беседы с автором в Москве 10 июня 2016.

637

Интервью с Борисом Ельциным журналистов Сергея Ломакина и Олега Попцова, 19 февраля 1991, в 18:50, материалы Радио Свобода.

638

Опрос 22 февраля 1991. Документы Демократической России, ячейка 2, полка 10, АГИ.

639

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 518, 520–525; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 24. С. 299–339.

640

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 625–626.

641

Болдин В. И. Крушение пьедестала. С. 391–392. Исправление страниц мое. – ВЗ.

642

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 2 марта 1991. С. 923–925.

643

Хасбулатов Р. И. Полураспад СССР. С. 124–125. 355; Исаков В. Председатель совета республики. Парламентские дневники 1990 года. Екатеринбург, Уральский рабочий, 1997. С. 241–242.

644

Закопавшие СССР. См. на https://lenta.ru/articles/2016/03/27/miners. О Голикове см. https://newtimes.ru/articles/detail/4491 *; https://vkrizis.ru/obschestvo/ne-stalo-shahtyorskogo-vozhaka-vyacheslava-golikova/.

645

Цитируется по анонимной расшифровке, опубликованной в газете «Русская мысль» (Париж) 15 марта 1991; Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 10 марта 1991. С. 927.

646

Протокол координационно-консультативного совета, 14 марта 1991. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 24. Л. 3–11, 55–56.

647

Там же. Л. 59–64.

648

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 24. Л. 1–2, 12–13, 29, 40, 42.

649

Запись беседы с Б. Н. Ельциным четырех экономистов из Института Гувера, 19 марта 1991. Из документов Михаила Бернштама, почетного профессора Стэнфордского университета.

650

По поводу аргументов СНБ см. Rice. Responding to Moscow, 21 января 1991, досье СНБ, документы Кондолизы Райс, досье по вопросу СССР/УССР, Прибалтики, GBPL, цитируется в Bergmane French and US Reactions, p. 263.

651

Черняев А. С. Мои шесть лет с Горбачевым; Matlock. Autopsy, pp. 469–472.

652

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 22 февраля 1991. С. 919–921; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 24. С. 258–264; https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-02-22-Gorbachev.pdf

653

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 24. С. 265–298.

654

The New York Times, 2 марта 1991, https://www.nytimes.com/1991/03/02/world/after-the-war-the-battleground-death-stalks-desert-despite-cease-fire.html.

655

Flashback: 1991 Gulf War, 20 марта 2003, https://news.bbc.co.uk/2/hi/middle_east/2754103.stm *.

656

Записки А. С. Черняева, 11 февраля 1991, Фонд Горбачева. Ф. 2. Оп. 3 (документы Черняева). Точной датой этого разговора может быть 9 февраля, когда Горбачев, согласно Черняеву, говорил в Ореховой комнате о войне в заливе и Варшавском пакте. Черняев А. С. Совместный исход. С. 915–916.

657

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 25 февраля 1991. С. 921–922.

658

https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-02-23-Kohl.pdf.

659

Интервью автора с Кондолизой Райс, Стэнфордский университет, 23 февраля 2013.

660

Скоукрофт – Бушу (конец февраля 1991). Coping with the Soviet Union’s Internal Turmoil, из документов Архива Национальной безопасности.

661

Там же.

662

Белый дом, Вашингтон ОК, 10 марта 1991, из документов Архива Национальной безопасности.

663

Matlock. Autopsy, pp. 487–488.

664

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 14 марта 1991. С. 928. О растущем пессимизме по поводу намерений американцев после их победы в Заливе см. также Pavel Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 270.

665

Matlock. Autopsy, p. 489. Версию Бейкера об этом инциденте см. в его книге The Politics of Diplomacy, pp. 476–477.

666

Записи переговоров Горбачева с Джеймсом Бейкером, 15 марта 1991. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 25. С. 40–43, 563–564; Baker. The Politics of Diplomacy, p. 476; Pavel Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 271.

667

Записи переговоров Горбачева с Джеймсом Бейкером, 15 марта 1991. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 25. С. 564.

668

Там же. С.565; Baker. The Politics of Diplomacy, p. 476; Pavel Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 271.

669

Matlock. Autopsy, pp. 489–492; Черняев А. С. Совместный исход. С. 931.

670

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 477; Предлагаемая повестка дня для встречи с президентом, 20 марта 1991, 2:00. Документы Джеймса А. Бейкера III, Box 115, Folder 8. Библиотека Сили Мадда, Принстонский университет; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 500.

671

Крючков В. Личное дело. Т. 2. С. 34.

672

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 631.

673

Bergmane. French and US Reactions, p. 287; Beissinger. Nationalist Mobilization, p. 387.

674

Matlock. Autopsy, p. 477; дневник Брейтвейта, 20 марта 1991.

675

АЕ. Ф.6. Оп. 1. Д. 61. Л. 1–11; ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 8. Д. 184 и 191.

676

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 629; также об этих опасениях см. Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 271.

677

Документы Демократической России. Box 2, Folder 10 and 11, HIA.

678

Встреча с ведущими экономистами страны, 16 марта 1991. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 25. С. 60–64, 429–465, 567.

679

Репортаж «Радио Россия» в 17.40 22 марта 1991, Служба иностранной радиовещательной информации (FBIS).

680

Дневник Брейтвейта, запись 14 марта 1991. NDI, The Commonwealth of Independent States: Democratic Developments, Issues, and Options (Washington DC, январь 1992); James Goldeier and Michael McFaul. Power and Purpose: U.S. Policy Toward Russia after the Cold War (Washington DC, Brookings Institution Press, 2003), p. 29–30.

681

Черняев А. С. Совместный исход. Запись 20 и 25 марта 1991. Стр. 929–930, 931.

682

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 161–163, 175–177.

683

Об этом «плане» см.: Хасбулатов Р. И. Полураспад. С. 123, 128.

684

Лукин – Ельцину. 26 марта 1991. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 13. Л. 240–241.

685

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 25. С. 129–143; Независимая газета, 28 марта 1991. С. 1.

686

Черняев А. С. Совместный исход. 29 марта 1991. С. 932.

687

Там же.

688

Записки Теймураза Степанова, 18 марта 1991. Документы Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 25, HIA.

689

Эта фраза была сформулирована консультативным советом Ельцина до референдума и подтверждена после него. См.: АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 13. Л. 1–20. Полный текст доклада Ельцина см.: Российская газета. 31 марта 1991. С. 1–3.

690

Стенограмму съезда см.: Российская газета 30 марта 1991. С. 2–5; Воротников В. И. А было это так… С. 478–479.

691

Alan Cooperman. Thousands Gather for Manned Rally in Moscow, 8 марта 1991, FBIS-Soviet Politics. Dunlop Papers, HIA.

692

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 421–422; A Day of Tension in Moscow, 28 марта 1991, FBIS AM-Soviet Politics, Dunlop Papers, HIA; Remnik. Lenin’s Tomb, pp. 421–422,

693

Дневник Брейтвейта, 28 марта 1991.

694

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 513, 514, 523.

695

Галина Старовойтова, см. https://youtu.bee/06jiDhmekwl

696

Исаков В. Б. Мятеж против Ельцина. Команда по спасению СССР. М., Алгоритм ЭКСМО, 2011. С. 110–111; Воротников В. И. А было это так… С. 479; Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 634–635; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 520.

697

АЕ. Ф.6. Оп. 1. Д. 14. Л. 175–196.

698

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 41. Л. 169.

699

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 224.

700

Доклад начальника планово-финансово-бюджетной комиссии Минфина и Госбанка Горбачеву, 21 марта 1991 г. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 42. Л. 41–46.

701

РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 42.

702

Дневник Вадима Медведева, запись от 23 апреля 1991 г., цитируется в: Союз можно было сохранить. С. 259.

703

Горбачев обсуждал эти требования с Шахназаровым и другими советниками 8 апреля 1991 г.: В Политбюро ЦК КПСС. Стр. 657; Докладная записка Шахназарова Горбачеву в тот же день: Цена свободы. С. 522.

704

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 529.

705

Записка Черняева Горбачеву от 28 марта 1991 г. Горбачев-Фонд. Ф. 2. Оп. 3; Арбатов Г. А. Записка с анализом обстановки в стране от 12 апреля 1991 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 41. Л. 165–168.

706

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 528.

707

Ельцин Б. Н. Записки президента. М., Огонёк, 1994. С. 40; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. Стр. 236–399; Colton. Yeltsin, p. 189, 515.

708

Хасбулатов Р. И. Записка на имя Б. Н. Ельцина, 22 апреля 1991 г. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 41. Л. 170–177. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/9488.

709

О замыслах Горбачева – Геннадий Бурбулис автору в телефонном разговоре 6 и 24 мая; замечания Шаймиева на заседании подготовительной комиссии по Союзному договору 24 мая 1991 г.; В Политбюро ЦК КПСС. С. 671–722.

710

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 224–225; текст совместного заявления 23 апреля воспроизведен в сборнике «Союз можно было сохранить».

711

Бурбулис для украинского проекта устной истории http://oralhistory.org.ua/interviewua/445 (последний доступ в январе 2021 года).

712

Пихоя Р. Г., Советский Союз. С. 637.

713

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 532; Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 9 апреля 1991 г. С. 935; см. также дневник Брейтвейта от 17 и 21 апреля 1991 г.

714

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 536–538; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 225.

715

О мотивах партийной верхушки на Пленуме см. Пученков А. С. Августовский путч 1991 г.: Взгляд на события из здания ЦК (по показаниям очевидцев). Новая история России. 9:2 (2019). С. 462–463; Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 27 апреля 1991 г. С. 937; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 538–539, 540.

716

Дневник Брейтвейта, 29 апреля 1991 года.

717

Хасбулатов Р. И. Полураспад СССР. С. 156, 157; записка Шахназарова Горбачеву от 8 апреля 1991 года в: Цена свободы. С. 520.

718

Вишневский А. Г. Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М., ОГИ, 1998. С. 343–353; Henry Hale. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective (New York: Cambridge University Press, Nothing was further from the truth 2014), pp. 54–55.

719

Лукин – Ельцину, 31 мая 1991 года, ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 2684. Л. 6–7. О дебатах между Горбачевым и Ельциным по вопросу федерального налога см.: В Политбюро ЦК КПСС. С. 672; Батурин Ю. М. и др. Очерки политической истории. М., Вагриус, 2001. С. 135, 137.

720

Marc Garcelon. Revolutionary Passage: From Soviet to Post-Soviet Russia (Philadelphia, PA: Temple University Press, 2005), p. 4, 69, 127–128.

721

Там же, p. 138; Боксер В. Незабываемый 1990-й, или мы из Кронштадта. 26 октября 2005 года, https://polit.ru/article/2005/10/26/demross.

722

Протокол Пленума Совета представителей движения «Демократическая Россия». 13 апреля 1991 г.; стенограмма Всероссийского совещания демократических сил, 14 апреля 1991 г. Документы «Демократической России», Box 2, Folder 14, HIA.

723

Заявление координационного совета движения «Демократическая Россия». Проект. Черновики Шнейдера от 8 и 11 апреля 1991 г. Документы «Демократической России», Box 5, Folder 11, HIA.

724

Стенограмма Всероссийского совещания демократических сил, 14 апреля 1991 г., Материалы «Демократической России», Box 2, Folder 14, HIA.

725

Там же.

726

Пономарев Л. А. Позиция движения Демократическая Россия по вопросу национально-государственного устройства. Апрель 1991 г. Документы «Демократической России», Box 6, Folder 4, HIA.

727

Документы «Демократической России», Box 3, Folder 6, HIA. Протокол пленума «Демократической России». 27 апреля 1991 г. Документы «Демократической России», Box 6, Folder 8, HIA; Боксер В. Незабываемый 1990-й.

728

Протокол пленума «Демократической России». 27 апреля 1991 г. Документы «Демократической России», Box 6, Folder 8, HIA.

729

Geoghegan. A Policy in Tension, p. 787, 794.

730

Интервью Джона Экснисиоса, бывшего директора Института Крибла, Дэвиду С. Спиди, 14 декабря 2010 https://www.carnegiecouncil.org/media/series/718/20101214-john-exnicios-on-training-ussr-dissidents; интервью Геннадия Бурбулиса, 1 августа 2011 https://www.carnegiecouncil.org/studio/multimedia/20110208c/index.html, дата просмотра 21 мая 2016 г.; Arthur H. Matthews. Agents of Influence: How the Krieble Institute Brought Democratic Capitalism to the Former Soviet Empire (Washington, DC: Krieble Institute of the Free Congress Foundation, 1995).

731

Michael McFaul. From Cold War to Hot Peace: An American Ambassador in Putin’s Russia (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2018), p. 12. Издана книга интервью; см. Также: Sergey Markov and Michael McFaul. The Troubled Birth of Russian Democracy: Parties, Personalities, and Programs (Stanford, CA: Hoover Institution Press Publication, 1993).

732

Michael Beschloss and Strobe Talbott. At the Highest Levels: The Inside Story of the End of the Cold War (Boston, MA: Little, Brown, 1993), pp. 354–355; записи встречи Шеварднадзе и Никсона 25 марта 1991 г. приводятся в заметках Степанова, личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 23, HIA, С. 37–38.

733

Dimitri K. Simes. After Collapse: Russia Seeks Its Place as a Great Power (New York: Simon & Schuster, 1999), примечания, p. 256; телефонный разговор автора и Дмитрия Саймса, 23 мая 2016 г.

734

О встрече Никсона и Горбачева см. «Из беседы с бывшим президентом США Р. Никсоном», 2 апреля 1991 г.: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 25. С. 152, 587–588; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, pp. 274–278. Никаких записей о встрече Ельцина и Никсона нет ни у американской, ни у российской стороны. Телефонный разговор автора с Дмитрием К. Саймсом, 23 мая 2016 г.; Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p. 356; Serge Schmemann. Moscow Journal; In Gorbachev, Nixon Detects a Fellow Scrapper, The New York Times, 4 апреля 1991, https://www.nytimes.com/1991/04/04/world/moscow-journal-in-gorbachev-nixon-detects-a-fellow-scrapper.html, дата просмотра 20 мая 2016 г.

735

Richard Nixon. A Superpower at the Abyss, Time, 22 апреля 1991; Monica Crowley. Nixon in Winter (New York: Random House, 1998), p. 41, цитируется в: Colton. Yeltsin, pp. 190–191.

736

Запись беседы, встреча и ужин Дж. Буша с премьер-министром Италии Андреотти, 24 марта 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-03-24-Andreotti.pdf, дата просмотра 19 мая 2016 г.

737

Запись беседы Дж. Буша с президентом Эстонии Арнольдом Рюйтелем, Овальный кабинет, 29 марта 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-03-29-Ruutel.pdf, дата просмотра 19 мая 2016 г.; встреча Буша с премьер-министром Люксембурга Сантером и президентом ЕС Делором, 11 апреля 1991 г. GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-04-11-Santer.pdf.

738

David Gompert and Ed Hewett to John Helgerson, DDCI, 10 April 1991, Nicholas Burns and Ed Hewett Files, OA/ID CF01486-023, GBPL; ‘The Soviet Cauldron,’ 23 April 1991, https://www.cia.gov/static/760c725274a7f336963aec05af514ae4/At-Cold-Wars-End-US-Intelligence-on-the-Soviet-Union-and-Eastern-Europe-1989-1991.pdf *; о взглядах Эрмарта см. Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p. 349.

739

Directorate of Intelligence, 29 April 1991, The Gorbachev Succession, Burns and Hewett Files, OA/ID CF01486-023, GBPL.

740

Бернс – Хьюитту, 30 апреля 1991 г., Nicholas Burns and Ed Hewett Files, OA/ID CF01486-023, GBPL; Брент Скоукрофт – Уильяму Х. Вебстеру, 9 мая 1991 г., Scowcroft Collection, Box 13, Soviet collapse, OA/ID 91119-005, GBPL; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 502.

741

Хасбулатов Р. И. Полураспад СССР. С. 171–172.

742

Крючков В. Личное дело. Т. 2. С. 11–12.

743

Документы «Демократической России», Box 6, Folder 8, HIA; Суханов Л. Е. Как Ельцин стал президентом. С. 204–206.

744

Elizabeth Teague. Boris Yeltsin Introduces his Brain Trust, Report on the USSR, RFE-RL, 12 апреля 1991.

745

Боксер В. Незабываемый 1990-й.

746

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 642; интервью автора с Рудольфом Пихоей, входившим в ближайшее окружение Ельцина, 5 июня 2019 г., Москва; Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 46, 47. Предвыборные материалы в документах «Демократической России», Box 5, Folder 5, HIA; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 528.

747

Доклад Ельцина на Третьем (внеочередном) съезде народных депутатов РСФСР, 28 марта – 5 апреля 1991 года. Стенографический отчет. Т. 1. С. 1. М., Республика, 1992. С. 115–127; Тезисы программы Б. Н. Ельцина на пост Президента РСФСР. «Выход из кризиса и обновление России». Документы «Демократической России», Box 5, Folder 11, HIA.

748

Заседание Верховного Совета РСФСР. Стенограмма. Цитируется в: Из истории создания Конституции Российской Федерации / ред. О. Г. Румянцев. М., 2010. Том 6. С. 357–369.

749

Ельцин в программе «Кто есть кто», FBIS, Russian service, Dunlop Papers, Box 9, HIA; Игорь Фисуненко. «Конъюнктурность не мое амплуа», Программа телевидения и радио, 28, 14–18 июля 1991.

750

Круглый стол кандидатов в президенты на советском телевидении, 10 и 11 июня 1991 г., FBIS.

751

Matlock. Autopsy, pp. 510–511.

752

Предварительный проект программы визита Ельцина в США (без даты) еще не предусматривал встречи с Бушем. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 2794.

753

Интервью с Геннадием Бурбулисом, 8 февраля 2011 г., https://www.carnegiecouncil.org/studio/multimedia/20110208c/index.html, дата просмотра 21 мая 2016 г.; Matthews. Agents of Influence, p. 62, 118. Matlock. Autopsy, pp. 509–510.

754

Владимир Лукин в The New Times 23 (1991), p. 6; Сараскина Л. И. Солженицын. М., Молодая гвардия, 2008. С. 804.

755

Скоукрофт – Бушу, незадолго до 20 июня 1991 г. NSC Files, USSR Chronological Files, June 1991, CF01407-005, GBPL, Box 1, Folder CF01407-005, pp. 1–2.

756

Запись разговора, встреча Дж. Буша с президентом Российской Республики Борисом Ельциным, 20 июня 1991 г., GBPL at: https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-06-20-Yeltsin.pdf.

757

Там же.

758

Там же.

759

Bush and Scowcroft, A World Transformed, p. 504.

760

Запись телефонного разговора Буша с президентом СССР Михаилом Горбачевым, 21 июня 1991 г., 10:00–10:38, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-06-21-Gorbachev.pdf. По какой-то причине Буш упомянул имя Попова в разговоре, к большому неудовольствию Мэтлока; Matlock. Autopsy, pp. 541–543, 545.

761

Америка второй раз признала Ельцина. Новое время. 1991. № 26.

762

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 21 апреля 2020 г., по телефону; Российское телевидение «Вести», 22 июня 1991 г., 23:00, ТАСС по итогам визита Ельцина, 22 июня 1991 г. RFE/RL Research Institute, Dunlop Papers, Box 9, HIA.

763

План мероприятия и брошюру со стенограммой всех выступлений на торжественном заседании Съезда народных депутатов РСФСР, посвященного вступлению в должность первого Президента РСФСР Ельцина Б. Н. см.: АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 84. Л. 1–40, https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10377.

764

Инаугурация Ельцина Б. Н. 10.07.1991 г., https://www.youtube.com/watch?v=KApj6-RkLz4, дата доступа 28 мая 2017 г.

765

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 84. Л. 21–26.

766

В Кремле одним президентом больше. Независимая газета 11 июля 1991. С. 1, 2; Colton. Yeltsin, p. 194.

767

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 168–169.

768

Черняев А. С. Совместный исход 23 июня и 11 июля 1991 г. С. 954, 961; Шахназаров – Горбачеву, 19 июня 1991 г., в: Цена свободы. С. 539–540.

769

«Аналитический материал о политических итогах выборов Президента РСФСР», 1 июля 1991 г… АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 166. Л. 27–28, http://yeltsin.ru/archive/paperwork/18222/, дата доступа 28 мая 2017 г.

770

Записи Степанова, 21 июня, 18–21 июля 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 27, HIA.

771

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 256; Черняев А. С. Совместный исход. 11 июля 1991. С. 961.

772

Встреча Горбачева с Гонсалесом, 8 июля 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 26; Черняев А. С. Совместный исход. 9 июля 1991. С. 961.

773

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 109–110.

774

О Матюхине см.: Кротов Н. И. История советской банковской реформы, С. 212.

775

Интервью с Виктором Иваненко http://ru-90.ru/node/1134.

776

Интервью Майкла Макфола с Геннадием Бурбулисом, 30 июня 1995 года, Michael McFaul Collection, Box 3, HIA; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020 года, по телефону.

777

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 163. Л. 67–75; Иваненко В. Они мне не до конца доверяли. Огонек № 12–13 (24 марта – 2 апреля 1992 г.); Тезисы (выступление Б. Н. Ельцина); Материал к выступлению Президента РСФСР Б. Н. Ельцина на совещании руководящего состава органов КГБ РСФСР (без даты, 1991). ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 3411. Л. 64–73; Пржездомский А. С. За кулисами путча. Российские чекисты против развала органов КГБ в 1991 году. М., Вече, 2011. С. 59.

778

Шебаршин Л. В. …И жизни мелочные сны. М., Международные отношения, 2000. С. 81–92.

779

Такие «ячейки» были почти во всех институтах, государственных учреждениях, предприятиях и других организациях. Указ Президента РСФСР № 14 (20 июля 1991 г.). «О прекращении деятельности организационных структур политических партий и массовых общественных движений в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР». Российская газета, 21 июля 1991 г. С. 1.

780

Известия, 31 июля 1991 г. С. 2.

781

Об истоках «Вашингтонского консенсуса» см. Philip Arestis. Washington Consensus and Financial Liberalization; John Williamson. The Strange History of the Washington Consensus Journal of Post Keynesian Economics 27:2 (Winter 2004–2005), pp. 195–206, 251–271; Giovanni Arrighi and Lu Zhang. Beyond the Washington Consensus: A New Bandung? https://www.researchgate.net/publication/252076182_BEYOND_THE_WASHINGTON_CONSENSUS_A_NEW_BANDUNG.

782

О влиянии неолиберализма в Восточной Европе см. Ivan Krastev and Stephen Holmes. The Light That Failed (New York: Pegasus Books, 2020).

783

Reddaway and Glinski. The Tragedy of Russia’s Reforms, p. 176.

784

Tobias Rupprecht. Formula Pinochet: Chilean Lessons for Russian Liberal Reformers during the Soviet Collapse, 1970–2000, Journal of Contemporary History 5:1 (2016), pp. 165–168; интервью с Виталием Найшулем 14 февраля 2011 года http://polit.ru/article/2011/02/14/nayshul; воспоминания Альфреда Коха в книге Alfred Kokh and Igor Svinarenko. A Crate of Vodka, trans. Antonina W. Bouis (New York: Enigma Books, 2009), pp. 282–284.

785

Гайдар Е. Т. Откуда пошли реформаторы, интервью с Виталием Лейбиным, 6 сентября 2006 года http://polit.ru/article/2006/09/06/gaidar; Найшуль В. А. Откуда суть пошли реформаторы, 21 апреля 2004 г., http://polit.ru/article/2004/04/21/vaucher.

786

Ясин Е. Г. Реформаторский приход к власти, интервью с Альфредом Кохом и Петром Авеном https://www.forbes.ru/interview/46156-reformatory-prihodyat-k-vlasti-evgenii-yasin. Доклады семинара в Шопроне опубликованы в: Merton J. Peck and Thomas J. Richardson (eds.). What Is to Be Done? Proposals for the Soviet Transition to the Market (New Haven, CT: Yale University Press, 1991).

787

Разговор Михаила Бернштама с автором, 28 января 2013 г. в Стэнфорде, Калифорния. Бернштам был «опекуном» Гайдара, когда тот приехал в Гуверовский институт в Стэнфорде.

788

Гайдар Е. Т. Две программы. Правда, 13 сентября 1990 г.

789

The Economy of the USSR: Summary and Recommendations, The IMF, The World Bank, OECD, and EBRD (Washington, DC: The World Bank, December 1990); A Study of the Soviet Economy, vols. 1–3 (Paris: February 1991).

790

Информация представлена автору участницей исследовательской группы Пирошкой Надь-Мохачи, см. также ее книгу The Meltdown of the Russian State: The Deformation and Collapse of the State in Russia (Cheltenham, UK: Edward Elgar Publishing, 2000), и ее доклад на международном семинаре «Разрушение советской экономики» в Лондонской Школе Экономики 23 марта 2018 г.

791

«Заключение ИМЭМО по докладу МВФ, Всемирного банка, ОЭСР и ЕБРР о состоянии экономики СССР», 29 января 1991 г. ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 163. Д. 1290. Л. 9–19; Гайдар Е. Т. Время неприятных истин. Московские новости, 3 (20 января 1991 г.). С. 12; Михаил Бернштам – автору о беседе с Гайдаром в Москве в марте 1991 г., интервью 29 января 2013 г., в Гуверовском институте, Стэнфордский университет; также электронное письмо автору от Михаила Бернштама от 25 декабря 2013 г.

792

В группу входили эксперт по налогообложению Эдвард Лейзир, бывший заместитель министра финансов Чарльз Э. Маклюр и теоретик теории рациональных ожиданий Томас Сарджент. Интервью автора с Михаилом Бернштамом, 29 января 2013 г., в Гуверовском институте, Стэнфордский университет; личные документы из архива Бернштама.

793

Переписка с Бернштамом, 23 мая 2016 г.

794

Заметки Бернштама о встрече, его личный архив. Анализ неолиберальной экономической доктрины как «импорта», принятого посткоммунистическими элитами в Польше, см.: Peter Zeniewski. Neoliberalism, Exogenous Elites and the Transformation of Solidarity, Europe-Asia Studies 63:6 (August 2011), pp. 983–988.

795

Телеграмма Джека Мэтлока генералу Скоукрофту, 071515z, 7 мая 1991 г., Scowcroft Collection, Box 22, OA/ID 91129-002, GBPL.

796

George H. W. Bush. All the Best: My Life in Letters and Other Writings (New York: Scribner, 2014), p. 517.

797

Запись телефонного разговора президента Дж. Буша с Михаилом Горбачевым 11 мая 1991 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-05-11-Gorbachev.pdf.

798

Там же.

799

Доклад В. Павлова на заседании Верховного Совета СССР 22 апреля 1991 г, Известия, 23 апреля 1991 г. С. 2–3; Независимая газета, (31 августа 1991 г. С. 2.

800

Доклад В. Павлова на заседании Верховного Совета СССР 22 апреля 1991 г. Известия, 23 апреля 1991 г. С. 3; Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 286, 296.

801

Брейтвейт о своем обеде с Явлинским 13 мая 1991 года, запись в дневнике. Window of Opportunity: Joint Program for Western Cooperation in the Soviet Transformation to Democracy and the Market Economy, 17 June 1991, folder USSR Chron File; June 1991 [1], OA/ID CF01407, NSC Files, Burns and Hewett Files, USSR Chronological Files, OA/ID CF01407, GBPL

802

Примаков Е. М. Встречи на перекрестках. С. 89–90; интервью автора с Григорием Явлинским, 24 декабря 2016 г., Москва.

803

Jeffrey J. Sachs. 5 May 1991, Promoting Economic Reform in the Soviet Union; Jeffrey Sachs to Ed Hewett, 6 May 1991. OA/ID CF01486–029, NSC Files, Burns and Hewett Files, Subject Files, Box 2, OA/ID CF01486–029, GBPL.

804

Черняев А. С. Совместный исход. 17 мая 1991 г. С. 942.

805

Там же. 18 мая 1991 года; Заседание Совета безопасности, 18 мая 1991 года. В кн.: В Политбюро ЦК КПСС. С. 668–669.

806

О Блэквилле и Зеллике см. Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p. 385; Goldgeier and McFaul. Power and Purpose, pp. 63–64; также переписку автора по электронной почте с Деннисом Россом, 15 декабря 2015 года; интервью Роберта Зеллика http://oralhistory.org.ua/interview-ua/341.

807

О Щербакове см., напр., Федоров Б. Г. 10 безумных лет. Почему в России не состоялись реформы. М., Коллекция «Совершенно секретно», 1999. С. 64.

808

Интервью автора с Майклом Боскиным, 30–31 июля 2001 г., Стэнфордский университет, BOHP; рукописные записи со встречи «группы Боскина» с Примаковым и Щербаковым, 30 мая 1991 г., Council of Economic Advisors: Boskin Files, OA/ID CF00756-015,GBPL.

809

Запись беседы. Встреча за обедом между президентом Бушем и Евгением Примаковым, 21 мая 1991 года; Scowcroft Collection: Special Separate USSR Notes Files, Box. 22, OA/ID 91129-001, стр. 1–3, GBPL; Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p 387, 390.

810

Пояснительная записка Скоукрофта для кабинета министров: The U.S. Economic Relationship with the Soviet Union, 31 May 1991. Council of Economic Advisors: Boskin Files: OA-ID CF01113-051, p. 2, GBPL; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 503; Bush. All the Best, pp. 521–522; Примаков Е. М. Встречи на перекрестках. С. 90.

811

Распад СССР. Т. 1. С. 997–998.

812

Черняев А. С. Совместный исход. 5 июня 1991. С 946; «Нобелевская лекция», 5 июня 1991 г., в кн.: Горбачев М. С. Годы трудных решений. С. 268–281.

813

Черняев А. С. Совместный исход. 5 июня 1991. С. 947.

814

Дневник Брейтвейта, 6 и 8 мая 1991 года.

815

Подробно об этом см. Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, pp. 362–370; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 286; Комитет по вопросам обороны и государственной безопасности 23 мая 1991 г. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 216, Л. 7–61.

816

Материалы советского Генштаба, использованные для этого абзаца см. Katayev Papers, Box 5, Folders 8–16, HIA; Черняев А. С. Совместный исход. 18 мая 1991 года. С 943.

817

William Safire. The Grand-Bargain Hunters, The New York Times (3 June 1991).

818

Пресс-релиз, Hoover Scholars: Soviet Economic Reform Lies with Individual Republics, Stanford News Service, 20 June 1991; Beschloss and Talbott, At the Highest Levels, p. 376.

819

Matlock. Autopsy, pp. 537–539; Дневник Брейтвейта, 28 мая 1991 года.

820

Пояснительная записка Брента Скоукрофта государственным секретарям, министрам финансов, обороны, сельского хозяйства, торговли, OMB и CEA.The U.S. Economic Relationship with the Soviet Union, 31 May 1991; Michael Boskin Files, NSC Meeting Files, CF01113-051, GBPL.

821

Совет национальной безопасности. Совещание по американо-советским отношениям, 3 июня 1991 года, White House Situation Room. NSC Files, Burns Files, Box 2, OA/ID CF01308-005, GBPL.

822

NSC Files, Burns Files, Box 2, OA/ID CF01308-005, GBPL.

823

Там же, pp. 5–8.

824

Русский перевод письма Буша Горбачеву, 5 июня 1991 года, в документах Виталия Катаева, Katayev Papers, Box 4, Folder 58, HIA, pp. 1–8.

825

Дневник Брейтвейта, 7 июня 1991 года; Примаков Е. М. Встречи на перекрестках. С. 90–91.

826

Интервью автора с Григорием Явлинским, 24 декабря 2016 года, Москва.

827

Graham Allison and Robert Blackwill. America’s Stake in the Soviet Future, Foreign Affairs (Summer 1991), pp. 77–97.

828

Burns and Hewett Files: Subject Files, Box 2, OA/ID CF-1486-019, GBPL. Сопроводительное письмо и копия программы в АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 160. Л. 10–62, https://yeltsin.ru/archive/paperwork/13129.

829

Известия, 19 июня 1991 г. С 1; Burns and Hewett Files: Subject Files, Box 2, OA/ID CF1486-019, GBPL; Beschloss and Talbott, At the Highest Levels, p. 401.

830

Стенограмма речи Павлова см.: ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1334; Независимая газета, 18 июня 1991 г.; Геращенко В. С. Павлову и А. И. Лукьянову, 12 июля 1991 г… РГАЭ. Ф. 2224. Оп. 32. Д. 4006. Л. 28–32 http://gaidar-arc.ru/file/bulletin-1/DEFAULT/org.stretto.plugins.bulletin.core.Article/file/2571.

831

ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1334. Л. 77–89, 113–121.

832

Полная стенограмма выступления Крючкова см.: ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1334. Л. 90–110; также см.: Крючков В. А. Личное дело. Т. 2. С. 388–391; Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 648.

833

Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, pp. 394–395.

834

Запись телефонного разговора Дж. Буша с Михаилом Горбачевым, 21 июня 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-06-21-Gorbachev.pdf. О том, чем была продиктована политическая уверенность Горбачева, см.: Черняев А. С. Совместный исход. 23 июня 1991. С. 954.

835

Выступление Бориса Ельцина в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне 20 июня 1991 г., трансляция C-SPAN https://www.c-span.org/video/?18520-1/president-russian-republic. Запись беседы, встреча Дж. Буша с Борисом Ельциным 20 июня 1991 года. С. 5; https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-06-20-Yeltsin.pdf.

836

Сообщение Тимоти Колтона автору, 25 апреля 2021 г.; Arnold L. Horelick. The Future of the Soviet Union: What is in the Western Interest, 16–18 июня 1991, p. 20, https://www.rand.org/pubs/occasional_papers-soviet/OPS022.html. Среди других участников были Стивен Сестанович, Стивен Мейер, Фредерик Старр и Роберт Легволд. Заключение см.: Opening Session of the London Economic Summit, Monday, 15 July 1991, p. 3, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-15-Mitterrand.pdf.

837

Michael Boskin. 30–31 July 2001, Stanford University, BOHP, p. 20.

838

Запись телефонного разговора Дж. Буша с канцлером Германии Гельмутом Колем, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-06-24-Kohl.pdf.

839

Предложенная повестка дня для встречи с президентом, 26 июня 1991 года, 13:30, James A. Baker III Papers (MC 197), Box 115, Folder 8 (White House Meeting Agendas, 1991), Seeley Mudd Library, Princeton University.

840

О поездке Явлинского-Аллисона см. интервью автора с Явлинским, 24 декабря 2016 года, Москва; недатированный проект письма Дж. Буша Джону Мейджору см. в: Burns and Hewett Files: Chronological File, Box 1, OA/ID CF1407-006, GBPL.

841

Интервью с Робертом Гейтсом, BOHP, p. 91.

842

Дневник Брейтвейта, 19 июля 1991 года.

843

Jack Matlock. Gorbachev’s Draft Economic Package for G-7, 3 July 1991, Burns and Hewett Files: Subject Files, Box 2, OA/ID CF01486-026, GBPL.

844

Черняев А. С. Совместный исход. 3 и 7 июля 1991 г. С. 957, 959. В группу Павлова входили Л. Абалкин, А. Аганбегян, Ю. Яременко, В. Мартынов, О. Ожерельев, которые придерживались различных, даже противоположных взглядов на реформы. Текст «письма», подготовленного этой группой, был отправлен 11 июля лидерам «Большой семерки». См.: В Политбюро ЦК КПСС. С. 680–692.

845

Matlock. Gorbachev’s Draft Economic Package for G-7.

846

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 163. Д. 47.

847

Документы от 25 июня и 6 июля 1991 года см.: В Политбюро ЦК КПСС». С. 678–679; Черняев А. С. Совместный исход. 7 июля 1991 года. С. 959.

848

Комиссия Зайкова на политическом совещании участников Варшавского договора, 6 июня 1990 г., Katayev Papers, Box 3, Folder 1, HIA; воспоминания Владимира Лобова. Коммерсантъ Власть, 4 апреля 2005 г., https://www.kommersant.ru/doc/560143; Квицинский Ю. А. Время и случай. Заметки профессионала. М., Олма-пресс, 1999. С. 146, 147. Лучшее документированное исследование восточноевропейских подходов к НАТО в то время см.: Mary Sarotte. Not One Inch: America, Russia, and the Making of Post-Cold War Stalemate (New Haven, CT: Yale University Press, 2021), chapter 4.

849

Черняев А. С. Совместный исход. 6 июля 1991. С. 958; Разговор Горбачева и Коля (один на один), 5 июля 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 26. С. 371.

850

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. (М., Прогресс-Культура, 1993. С. 467; Черняев А. С. Совместный исход. 6 июля 1991 г. С. 958. Ремарка Горбачева о «Коста-Рике» опущена в советской записи беседы. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 26. С. 374–375.

851

Черняев А. С. Совместный исход. 6 июля 1991 г. С. 958.

852

Запись телефонного разговора Дж. Буша с канцлером Германии Гельмутом Колем, 8 июля 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-08-Kohl.pdf.

853

John Lloyds. Grigory Yavlinsky Tries to Warn Off the West, The Financial Times (23 July 1991), p. 2; Явлинский Г. А. Согласие на шанс; Черняев А. С. Совместный исход. 11 июля 1991 г. С. 962.

854

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т 2. С. 292–294.

855

Письмо-заявка Горбачева, 15 июля 1991 г., Scowcroft Collection, Box 22, OA/ID 91129-001, GBPL.

856

Эллисон – Бушу (через Скоукрофта), 12 июля 1991 г., Burns and Hewett Files: Chronological Files, Box 1, OA/ID CF-01407-006, GBPL.

857

Встреча Дж. Буша с генеральным секретарем НАТО Манфредом Вернером, 25 июня 1991 г., Овальный кабинет. GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-06-25-Woerner.pdf.

858

Встреча Дж. Буша с премьер-министром Италии Джулио Андреотти, 15 июля 1991 г., встреча с канцлером Германии Гельмутом Колем, 15 июля 1991 г.; встреча с премьер-министром Любберсом и президентом ЕС Делором, 15 июля 1991 г. Записи переговоров и телефонных разговоров, GBPL.

859

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 506, 507.

860

Встреча с премьер-министром Японии Кайфу, 11 июля 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-11-Kaifu.pdf.

861

Открытие сессии Лондонского экономического саммита, понедельник, 15 июля 1991 года, GBPL, p. 3, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-15-Mitterrand.pdf.

862

Там же.

863

Второе пленарное заседание, Лондонский экономический саммит, 16 июля 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-16-Mitterrand%20[1].pdf.

864

Малруни вспомнил этот эпизод во время разговора с Бушем в день путча в Москве, см. запись телефонного разговора с премьер-министром Канады Брайаном Малруни, 19 августа 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Mulroney.pdf.

865

Дневник Брейтвейта, 14 и 16 июля 1991 года; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 296.

866

Владимир Уткин («Южмаш») в Верховном Совете СССР, 23 мая 1991 г. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 216. Л. 20–1; выступление Язова в Верховном Совете 17 июня 1991 г. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1334. Л. 76–77; «К вопросу о ратификации договора между СССР и США о сокращении и ограничении СНВ» (без даты), Katayev Papers, Box 6, Folder 22, HIA; Beschloss and Talbott, At the Highest Levels, р. 403.

867

Черняев А. С. Совместный исход. 7 июля 1991. С. 960; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 291; Beschloss and Talbott, At the Highest Levels, p. 406.

868

Из беседы с Президентом Франции Ф. Миттераном, 17 июля 1991 г.; Из беседы с президентом Европейского банка реконструкции и развития Жаком Аттали, 17 июля 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 29, 31, 33–36.

869

В основе абзаца – несколько минут этого разговора: Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, pp. 852–853; В Политбюро ЦК КПСС. С. 693–694; Черняев А. С. Совместный исход. 23 июля 1991 г. С. 966.

870

Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, p. 853.

871

Там же. Фразы о «распаде Советского Союза» нет в американской записи разговора. Черняев А. С. Совместный исход. 23 июля 1991. С. 966. Черняев уточнил эту фразу у Палажченко, советского переводчика на той встрече. Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 293.

872

Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, p. 852; В Политбюро ЦК КПСС. С. 695.

873

Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p. 407; Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 457; Черняев А. С. Совместный исход. С. 966; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 292.

874

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 296–297.

875

Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p. 407.

876

Беседа с М. Тэтчер, 19 июля 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 89–90; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 299; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, pp. 296–297.

877

Воспоминания Андрея Кокошина, в то время – заместителя директора Института США и Канады АН СССР. Личное общение с автором, Москва, 25 марта 2019 г.

878

Выступление М. С. Горбачева по телевидению, Известия, 2 августа 1991 г. С. 1.

879

См. протоколы Пленума ЦК КПСС, 26 июля 1991 г. ГАРФ. Ф. P9654. Оп. 17. Д. 1357. Л. 18–25.

880

Лацис О. Р. Тщательно спланированное самоубийство. М., Московская школа политических исследований, 2001 г. С. 365. См. также протоколы Пленума ЦК КПСС от 25 июля 1991 г. ГАРФ. Ф. Р9654. Оп. 17. Д. 1356. Л. 57.

881

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 537–539, 542–543; Записка Шахназарова Горбачеву от 27 июля 1991 г., цитируется в Geoghegan, Kate. A Policy in Tension, p. 792.

882

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2933; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 542; Независимая газета, 20 июня 1991 г. С. 3.

883

Воспоминания Юрия Батурина, Demokratizatsia: The Journal of Post-Soviet Democratization II:2 (Spring 1994), p. 212–221; Союз можно было сохранить. С. 289–301 https://www.gorby.ru/userfiles/union_could_be_saved.pdf.

884

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 552, 556. Наиболее подробно это соглашение анализируется в книге: Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. Как это было. М., РОССПЭН, 201. С. 80–94.

885

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 556.

886

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 544–545.

887

«Примерная процедура подписания Союзного договора», черновик из архива Горбачев-Фонда, в кн.: Союз можно было сохранить. С. 302–305, https://www.gorby.ru/userfiles/union_could_be_saved.pdf.

888

Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 298.

889

Дневник Брейтвейта, 21 июня 1991 года.

890

Встреча Бейкера – Шеварднадзе, 29 июля 1991 года, записи Степанова-Мамаладзе, личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 27, HIA.

891

Интервью Би-би-си с Геннадием Янаевым, июль 1991 года [без даты]. Любезно предоставлено Анной Кан. См. также Bush. All the Best, p. 530.

892

Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 299; Savranskaya and Blanton. The Last Superpower Summits, p. 804.

893

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 509–510.

894

Беседа с Дж. Бушем (один на один), 30 июля 1991 года, в: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 156, 159, 164–167; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 511; Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 461.

895

Расширенная двусторонняя встреча с Михаилом Горбачевым, СССР, 30 июля 1991 года, в Memcons-Moscow Summit-7/91, OA/ID CF01756-025, Burns and Hewett Files: Subject Files, Box 1, GBPL.

896

Там же.

897

См. Robert A. Pollard. Economic Security, and the Origins of the Cold War: Bretton Woods, the Marshall Plan, and American Rearmament, 1944–1950, Diplomatic History 9:3 (1985), pp. 274–275.

898

Запись беседы. Встреча Дж. Буша с Борисом Ельциным 30 июля 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-30-Yeltsin.pdf; Известия, 31 июля 1991 г. С. 2.

899

Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, pp. 412–413.

900

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 308.

901

Там же. С. 301–304; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 305; о советско-американском «кондоминиуме» см.: Plokhy. The Last Empire, p. 22.

902

Встреча Дж. Буша и Михаила Горбачева в формате «три-на-три», 31 июля 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-31-Gorbachev%20[1].pdf.

903

Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, p. 304; Тармо Вахтер. Эстония: Жаркое лето 91-го. Августовский путч и возрождение независимости. Таллин, Eesti Ekspress, 2012. С. 188–191.

904

Встреча Дж. Буша и Михаила Горбачева в формате «три-на-три», 31 июля 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-31-Gorbachev%20[1].pdf.

905

Bush. All the Best, pp. 529–530.

906

Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, p. 415.

907

Язов Д. Т. Это сбалансированный договор. Известия, 1 августа 1991 г. С. 2.

908

Matlock. Autopsy, pp. 564–565; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Том 2. С. 304.

909

Matlock. Autopsy, pp. 566–567; «Выступление перед Верховным Советом Республики Украина в Киеве, Советский Союз», 1 августа 1991 г., https://bush41library.tamu.edu/archives/public-papers/3267.

910

Запись телефонного разговора Дж. Буша с Гельмутом Колем, 8 июля 1991 года, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-07-08-Kohl.pdf.

911

Документы ЦРУ, Gorbachev’s Future, 28 мая 1991 г., p. 8, GBPL.

912

Економічні розрахунки та правові висновки щодо входження України до Союзу на умовах, визначених проектом договору про Союз суверенних держав (експертні висновки), 25 июня 1991 г., ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2901. Л. 55–56.

913

Встреча Дж. Буша с Председателем Верховного Совета Украины Леонидом Кравчуком, 1 августа 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-01-Kravchuk.pdf.

914

Matlock. Autopsy, pp. 570–571.

915

Черняев А. С. Совместный исход. Запись от 3 августа 1991 года. С. 969.

916

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 208–210; Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 74, 83.

917

Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 32.

918

О президентской вилле и ее строительстве см. https://www.youtube.com/watch?v=pvtLHIxcrOA, дата просмотра 26 апреля 2021 года.

919

Эти дни были ужасны. Форос: 73 часа под арестом. Из дневника жены президента, 3 и 4 августа 1991 г. В кн: Раиса. Памяти Раисы Максимовны Горбачевой. М., Вагриус, 2000 г. С. 117–118; Павлов В. С. Август изнутри: Горбачев-путч. М, Деловой мир, 1993 г. С. 96.

920

Эти дни были ужасны. 4 августа 1991 г. С. 118.

921

Там же. 5 и 7 августа 1991 г. С. 118–119; Taubman. Gorbachev, p. 606.

922

Эти дни были ужасны. 6 августа 1991 г. С. 119. Черновик этой статьи опубликован в: Горбачев М. С. Августовский путч. Причины и следствия. М., Новости, 1991. С. 64–90.

923

Эти дни были ужасны. 8 и 10 августа 1991 г. С. 119–120; интервью с Леонидом Кравчуком для проекта «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/510.

924

Эти дни были ужасны. 18 августа 1991 г. С. 121.

925

Обращение к президенту России Б. Н. Ельцину (подписано 5 августа 1991 г.). Независимая газета, 8 августа 1991 г.

926

Борис Ельцин: подписание нового союзного договора не ставит под сомнение суверенитет республики. Независимая газета, 13 августа 1991 г. С. 1.

927

Слово к народу. Советская Россия, 23 июля 1991 г.

928

Remnick. Lenin’s Tomb, p. 376, 439; Грачев А. С. Гибель советского «Титаника»: Судовой журнал. М., 2015 г. С. 203–204.

929

Этот вариант был согласован в Ново-Огарево 23 июля. Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 74, 78. Позднее в интервью Олег Шенин заявил, что утечку допустил Павлов, который передал текст договора другу-журналисту. См. интервью Олега Шенина Олегу Скворцову, 14 декабря 1998 года, с. 18, личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова.

930

См. один из экземпляров в ГАРФ. Ф. 10036. Оп. 3. Д. 412. Л. 132; другой – в архиве Коммунистической партии Украины. ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2901. Л. 4–20.

931

Вебер А. В. Подготовка и провал августовского путча». В: Два путча и распад СССР. / Под ред. А. С. Черняева. М., Горбачев-фонд, 2011. С. 54.

932

Болдин В. И. Крушение пьедестала. С. 13–14; Встреча президентов пяти республик. Известия, 14 августа 1991 г. С. 1.

933

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 553.

934

Дневник Анатолия Адамишина, 24 июля 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

935

Письмо А. Н. Яковлева М. С. Горбачеву об опасности консервативного реванша, 30 апреля 1991 г., https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1024404; Открытое письмо А. Н. Яковлева коммунистам об опасности реваншизма, 16 августа 1991 г., https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1024446, дата просмотра 17 июня 2017 г.

936

Порядок подписания союзного договора, датированный 13 августа 1991 г., см. в: ЦДАГО, Ф. 1. Оп. 32. Д. 2901. Л. 23.

937

Статья, написанная в Форосе. Горбачев М. С. Августовский путч. С. 65, 71–81.

938

Supreme Soviet Investigation of the 1991 Coup [the commission headed by Lev Ponomarev, conclusions of hearings on 4 February 1992]. The Suppressed Transcripts: Part 1. Demokratizatsiya 3:4 (Fall 1995), pp. 422–424.

939

Крючков В. А. Личное дело. Т. 2. С. 132–147; Болдин В. И. Крушение пьедестала. С. 12; о мотивах Крючкова см. Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 159.

940

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 72–73; информация КГБ от 20 июня 1991 года; Крючков В. А. Личное дело. Т. 2. С. 153–154.

941

Интервью Олега Скворцова с Валерием Болдиным, 23 апреля 1999 года, личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова.

942

Интервью Олега Скворцова с Олегом Баклановым (без даты, 1999 год), личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова; интервью автора с Олегом Баклановым, 16 апреля 1997 года, Москва.

943

Протокол допроса Олега Бакланова, 9 сентября 1991 года, в книге: Степанков В. Г. ГКЧП. 73 часа, которые изменили мир. М., Время, 2011. С. 36, 37, 39. Интервью Олега Скворцова с Владимиром Крючковым, 7 декабря 1998 года, личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова.

944

Шенин не упоминается в книге Степанкова, но документы, опубликованные «Новой газетой» в 2001 году, указывают, что он присутствовал на секретном совещании 5 августа. См.: Новая газета», № 51, 23 июля 2001 г.; Яковлев А. Н. Сумерки. С. 614. Интервью Олега Скворцова с Олегом Шениным, 14 декабря 1998 г., личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова.

945

Степанков В. Г. ГКЧП, С. 29–30.

946

Этими аналитиками были заместитель начальника Первого главного управления КГБ (внешняя разведка) генерал-майор Владимир Жижин и полковник Алексей Егоров. Позже Язов приказал генералу Павлу Грачеву, командовавшему советскими воздушно-десантными войсками, присоединиться к ним для координации действий между КГБ и армией.

947

Степанков В. Г. ГКЧП, С. 31, 32–33.

948

Интервью с Валентином Варенниковым, 3 октября 2000 г. Hoover Institution and Gorbachev Foundation Oral History Project, HIA, Box 3, Folder 4, p. 36; Варенников В. А. Неповторимое. Т. 6. М., Советский писатель, 2001 г. С. 178.

949

О мотивах Павлова и его открытой критике Союзного договора см.: Павлов В. С. Август изнутри. С. 97–98; Павлов В. С. Упущен ли шанс? С. 16, 34, 237.

950

Интервью Олега Скворцова с Геннадием Янаевым, 25 марта 1999 г. Личный архив автора.

951

Интервью Олега Скворцова с Валерием Болдиным, 23 апреля 1999 г. С. 13, 42–43; ГКЧП: процесс, который не пошел. Новая газета, № 53, 30 июля 2001 г.

952

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 43–44, 52–53.

953

Там же. С. 53.

954

Воспоминания Раисы см.: Эти дни были ужасны. 15 августа 1991 г. С. 121; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 263; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 64; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 557.

955

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 557–558; Эти дни были ужасны. 18 августа 1991 г. С. 122.

956

Болдин В. И. Крушение пьедестала. С. 16–17; Варенников В. И. Неповторимое. Т. 6. С. 206–212; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 258–259; Горбачев М. С. Августовский путч. С. 10–13; Степанков. ГКЧП. С. 58–60; Taubman. Gorbachev, pp. 608–609.

957

Об отношении офицеров КГБ из личной охраны Горбачева см. https://www.youtube.com/watch?v=c1AytxDkErw&t=1205s; Эти дни были ужасны. 18 августа 1991 г.

958

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 54; Черняев А. С. Совместный исход. С. 975.

959

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 72–73, 169–175.

960

Интервью Олега Скворцова с Геннадием Янаевым, 25 марта 1999 г.

961

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 184–187, 197.

962

О Бессмертных см.: Степанков В. Г. ГКЧП. С. 85.

963

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 83–85, 91–97; Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 437. О причинах невключения Шенина в Чрезвычайный комитет см.: Бакланов в интервью с О. Скворцовым, без даты, начало 1999 года. Тексты см. в: ГКЧП СССР. Сборник опубликованных документов» (август 1991 г.). М., Самиздат, 2011. С. 4–8, 14–15.

964

Интервью Олега Скворцова с Олегом Баклановым (без даты), 1999 год. В личном архиве автора, с любезного согласия О. Скворцова.

965

Текст письма Янаева Бушу в OA-ID 9113, Scowcroft Collection, Dobrynin (Gorbachev) files, GBPL. ГКЧП СССР, C. 8–9.

966

Копия приказа в пакете документов Минобороны и Генштаба, предоставленных для парламентской комиссии по расследованию деятельности ГКЧП. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1360. Л. 48; по поводу нежелания кровопролития см. показания Шапошникова парламентской комиссии Верховного Совета России, The Suppressed Transcripts, Part. 4, Demokratizatsiya (Summer 1996). С. 605.

967

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 102: Шапошников Е. И. Выбор. Записки Главнокомандующего. М., 1993. С. 19.

968

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 135. Л. 95–99.

969

Дневник Адамишина, 18 августа 1991 года, Adamishin Papers, HIA.

970

Там же. 18 и 20 августа 1991 года, Adamishin Papers, HIA.

971

Интервью с Еленой Боннэр на «Радио Свобода», 15 августа 2001 года https://www.svoboda.org/a/24199593.html *.

972

Записи Степанова-Мамаладзе, 19 августа 1991 года, личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 28, HIA.

973

Masha Lipman. Life Without Lies: One Year after the Death of Fear, Washington Post, 16 August 1992.

974

Victoria Bonnell, Ann Cooper and Grigory Freidin (eds.). Russia at the Barricades: Eyewitness Accounts of the August 1991 Coup (Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1994), p. 93.

975

Интервью с Еленой Боннэр на «Радио Свобода», 15 августа 2001 года, https://www.svoboda.org/a/24199593.html *.

976

О Лукине см.: Сын комиссара. Итоги. 2011 г. № 13; интервью автора с Владимиром Лукиным, 30 июня 2017, Москва.

977

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 67, 70; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 259–261.

978

Ельцина Н. И. Личная жизнь (отрывки из воспоминаний), https://www.business-gazeta.ru/article/348365; Геннадий Бурбулис, интервью журналисту Андрею Караулову, 23 августа 1991 г. в кн.: Караулов А. В. Вокруг Кремля. С. 303–304.

979

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 106–107; Хасбулатов Р. И. Полураспад СССР. С. 290; Бурбулис в книге Караулова «Вокруг Кремля».

980

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года, C. 202–203; воспоминания Геннадия Бурбулиса в Meltdown, Foreign Affairs, 20 June 2011, http://foreignpolicy.com/2011/06/20/meltdown; Ruslan Khasbulatov, Richard Sakwa (ed.). The Struggle for Russia: Power and Change in the Democratic Revolution (London: Routledge, 1993), pp. 141–142; интервью автора с Владимиром Лукиным, Москва, 30 июня 2017 года.

981

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 207. Видеозапись речи Ельцина на танке https://www.youtube.com/watch?v=-zXChf5tEMI&t=336s.

982

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 87. О Гамсахурдиа см.: ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7 Д. 1360 (материалы Минобороны СССР). Л. 118–21. О Литве и Молдове см.: ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1360. Л. 83–84, 99–100.

983

Ядов В. А. О некоторых причинах путча и его поражениях с точки зрения массового сознания и общественного мнения. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1363; обращение Ельцина к патриарху 19 августа 1991 г., архив «Демократической России», Box 2, Folder 21, HIA.

984

Коллинз из посольства США в Москве государственному секретарю, шифрованная телеграмма от 19 августа 1991 года, 16:32Z, NSC Files; White House Situation Room cables during the coup, GBPL.

985

Американское посольство 21 августа 1991 г., 18:57Z, NSC Files; White House Situation Room, GBPL.

986

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 518–519; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 514–516; интервью с Робертом Гейтсом, BOHP, p. 85; Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, pp. 429–430.

987

Bush. All the Best, p. 533.

988

Запись телефонного разговора Дж. Буша и президента Франции Миттерана, 19 августа 1991 года. Беседа состоялась в 6.50 утра. GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Mitterrand.pdf, дата просмотра 15 января 2018 г.; отредактированную версию записи разговора Буша и Коля см. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Kohl.pdf.

989

Дж. Буш «Первое заявление о советском госперевороте», 19 августа 1991 г., http://www.c-spanvideo.org/program/20705-1. Запись телефонного разговора Дж. Буша с премьер-министром Японии Тосики Кайфу, 19 августа 1991 г., https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Kaifu.pdf.

990

Запись телефонных разговоров с Джоном Мейджором и премьер-министром Нидерландов Руудом Любберсом, 19 августа 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Major%20[1].pdf и https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Lubbers.pdf.

991

Запись телефонных разговоров с премьер-министром Канады Брайаном Малруни, 19 августа 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Mulroney.pdf.

992

Крючков В. А. Личное дело. С. 53–57.

993

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 74, 76–78, 88.

994

Шебаршин Л. В. Рука Москвы. С. 279–280; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 129.

995

Версию Кравчука об этом эпизоде см. в Plokhy. The Last Empire, pp. 143–156, 158; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 119–121. Выступление Кравчука в вечернем выпуске программы «Время» 19 августа 1991 г. в 21.00 см. https://youtu.be/63zYtDAjraI?t=2121.

996

Об этих планах см.: Степанков В. Г. ГКЧП. С. 113–116; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 254.

997

Шебаршин Л. В. Рука Москвы. С. 280; Янаев Г. И., интервью О. Скворцову, 25 марта 1999 г.; Бакланов О. Д. Интервью О. Скворцову (без даты). С. 41. Личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова.

998

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 116–117.

999

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 485.

1000

Комментарии Невзорова от 21 августа 1991 г. https://youtu.be/fCKsubRuHxI. Воспоминания Проханова об августовских событиях см. http://izborskiy-club.livejournal.com/552743.html, дата просмотра 12 августа 2017 г.

1001

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 127–130; Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 280–282.

1002

Разговор Е. Гайдара со его другом, журналистом Виктором Ярошенко (расшифровка с магнитофонной записи), 22 августа 1991 года, Вестник Европы 46 (2016); Остапчук А. Политическая элита в момент переворота. Интервью с Б. Грушиным. Независимая газета, 31 августа 1991 г. С. 2; Victoria Bonnell and Gregory Freidin. Televorot: The Role of Television Coverage in Russia’s August 1991 Coup, Slavic Review 52:4 (Winter 1993), pp. 810–838.

1003

Шебаршин Л. В. Рука Москвы. С. 256; Интервью Лозо с Шебаршиным в книге: Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 289. О роли СМИ во время путча см.: Бергер М. Факт, который нашел Интерфакс. Известия, 31 августа 1991 г.; Как пресса победила ГКЧП. Ч. 2, https://www.svoboda.org/a/27926336.html *.

1004

Степанков В. Г. ГКЧП С. 154–155; Boris Yeltsin. The Struggle for Russia (New York: Crown, 1994), p. 75.

1005

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 93–94; описание московских улиц взято из дневника Адамишина, 20 августа 1991 г., Adamishin Papers, HIA; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 144.

1006

Bonnell, Cooper and Freidin. Russia at the Barricades, p. 74, 87. О прогнозах КГБ относительно последствий переворота см.: Степанков В. Г. ГКЧП. С. 31–32; интервью с Боннэр на «Радио Свобода», 15 августа 2001 года, https://www.svoboda.org/a/24199593.html *.

1007

Копия телеграммы Родрика Брейтвейта в Форин-офис, из файлов Архива национальной безопасности – National Security Archive, Washington, DC. Любезно предоставлена сэром Родриком Брейтвейтом и Светланой Савранской.

1008

Файлы СНБ США, телеграммы из посольства США, 19 августа 1991 года, 1914Z, 1120Z, 18:01 EDT. NSC Files; White House Situation Room, GBPL. Выводы Коллинза см. 1914Z, OA-ID, CF01723-011-4; интервью с Джеймсом Коллинзом в The Ambassadorial Series, compiled and edited by the Monterey Initiative in Russian Studies. Middlebury Institute of International Studies, 10 мая 2021 г., p. 28, https://www.middlebury.edu/institute/sites/www.middlebury.edu.institute/files/2021-05/Ambassadorial%20Series%20Transcripts_0.pdf?fv=lToKNLlx.

1009

Об обращении Шеварднадзе см. телеграмму посольства США от 19 августа 1991 года, 1930Z, 17223-007-16; о Собчаке см. телеграмму посольства США от 19 августа 1991 года, 1852Z, 1991, CF01723-007-7. Файлы СНБ США, NSC Files; White House Situation Room, GBPL.

1010

Интервью с В. Н. Самсоновым, 18 августа 2011 года, http://www.online812.ru/2011/08/22/004.

1011

Владимир Путин в фильме Ксении Собчак «Дело Собчака» (2018 г.), https://www.ivi.ru/watch/214771.

1012

Галина Старовойтова о своей деятельности во время путча в августе 1991 года, https://www.youtube.com/watch?v=S30wA6JWVCU; воспоминания сына Старовойтовой Платона Борщевского, Хоув, Великобритания, 16 марта 2017 г.

1013

Галина Старовойтова, интервью с Андреем Карауловым, 22 мая 1991 г. в кн.: Караулов А. В. Вокруг Кремля. С. 97–98; Старовойтова на Би-би-си, 19 и 20 августа 1991 г. Любезно предоставлено Анной Кан и архивом Би-би-си.

1014

Телеграмма Коллинза госсекретарю от 19 августа 1991 г., 1642Z, 1991 г., OA-ID CF01723-001-5-7. NSC Files; White House Situation Room, GBPL.

1015

Трансляция Би-би-си, 20 августа 1991 года. Предоставлено Анной Кан.

1016

Геннадий Бурбулис, интервью с Андреем Карауловым, 18 августа 1991 года, в кн.: Караулов А. В. Вокруг Кремля. С. 294.

1017

Margaret Thatcher. The Downing Street Years (New York: HarperCollins, 1993), p. 513. Старовойтова https://www.youtube.com/watch?v=S30wA6JWVCU; также съемка Би-би-си 19 августа 1991 года. Предоставлено Анной Кан. Галина Старовойтова о ГКЧП, https://www.bbc.com/russian/media-37145656 *.

1018

Пол Натансон. Центр за демократию, о деятельности Центра во время переворота, 27 августа 1991 года, The Center for Democracy records, Box 15, Folder SU: coup articles, 1 of 2, HIA; Andrei Kozyrev, Stand by Us! The Washington Post, 21 August 1991, p. A21.

1019

Файлы СНБ США, NSC Files, the White House Situation Room Files, CIA intelligence support cable for Monday, 19 August 1991, 1005Z, 1991, OA-ID CF01723-01-0028-29, GBPL.

1020

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 519.

1021

Gates. From the Shadows, p. 521–522; Beschloss and Talbott, At the Highest Levels, p. 432; Plokhy. The Last Empire, p. 105.

1022

Запись телефонного разговора Дж. Буша с Борисом Ельциным, 20 августа 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Yeltsin.pdf; Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 527–528.

1023

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 93–94.

1024

О Горбачеве и его семье во время переворота см. Дневник Раисы в книге: Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 563–568; Эти дни были ужасны. С. 124–128; Черняев А. С. Совместный исход. С. 978–979; Taubman. Gorbachev, pp. 610–611.

1025

Книгу Курцио Малапарте в переводе на английский см.: Curzio Malaparte. Coup d’Etat: The Technique of Revolution (New York: E. P. Dutton, 1932). Подготовленный КГБ документ «О некоторых аксиомах чрезвычайного положения» был обнаружен следствием в сейфе Янаева, см. The Suppressed Transcripts: Part 1, Demokratizatsiya 3:4 (Fall 1995), p. 438.

1026

Остапчук А. Политическая элита в момент переворота. С. 2; ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1363.

1027

Запись телефонного разговора Дж. Буша-старшего и президента Турции Тургута Озала, 19 августа 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-19-Ozal.pdf.

1028

Переворот. Беседа Е. Гайдара и В. Ярошенко 22 августа 1991 г., журнал «Вестник Европы», 2016 г. № 46, http://magazines.russ.ru/vestnik/2016/46-47/perevorot.html.

1029

ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1359. Л. 10–15. Различные и противоречивые записи об этом заседании в материалах следствия ГКЧП см.: Степанков В. Г. ГКЧП. С. 140–141.

1030

Пояснительная записка В. Щербакова депутатам Верховного Совета СССР (копию которой он также направил Горбачеву 22 августа 1991 г.); см.: ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1359. Л. 10–19.

1031

Переворот. Беседа Е. Гайдара и В. Ярошенко 22 августа 1991 г.; Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. М., Вагриус, 1996. С. 72–73; текст «анализа-прокламации» Института Гайдара, опубликованный 20 августа 1991 г. см. http://gaidar-arc.ru/file/bulletin-1/DEFAULT/org.stretto.plugins.bulletin.core.Article/file/415565.

1032

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 203; ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1363. Л. 115.

1033

Грачев А. С. Гибель Советского «Титаника». Судовой журнал. М, Прозаик, 2018. С. 203.

1034

Кадры происходившего в Ленинграде, из документального фильма Сергея Лозницы «Событие», https://www.youtube.com/watch?v=VF4MJJm2bh0.

1035

Телеграмма Джека Госнелла Госепартаменту, 20 августа 1991 г., 1959Z, NSC Files, the White House Situation Room Files, GBPL.

1036

Воспоминания Проханова об августовских событиях см. http://izborskiy-club.livejournal.com/552743.html; Комсомольская правда, 3 сентября 1991 г. С. 4; Леонтьев М. В. Русский капитал: не на смерть а на жизнь. Независимая газета, 22 августа 1991 г. С. 4. Подробнее о роли женщин, афганцев и бизнесменов см.: Dunlop. The Rise of Russia, pp. 222–225. О Шеварднадзе см. телеграмму посольства США от 20 августа 1991 г., 1524Z, NSC Files, the White House Situation Room Files, GBPL; записи Степанова-Мамаладзе, 20 августа 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 28, HIA.

1037

Сводка МВД: «Об обстановке в стране за 20 августа 1991 года», ГАРФ. Ф. 9654. Оп.7. Д. 1345. Л. 114–116; Harvey Balzer. Ordinary Russians? Rethinking August 1991, Demokratizatsiya 13:2 (Spring 2005), pp. 193–218.

1038

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 196; Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 222–223.

1039

Показания Примакова цитируются по: Степанкову В. Г. ГКЧП. С. 191; Примаков Е. М. Встречи на перекрестках. С. 99; интервью Янаева О. Скворцову, 25 марта 1999 года, личный архив автора, с любезного согласия О. Скворцова. Телеграмма из посольства США Госдепартаменту, 20 августа 1991 г., 1158Z, NSC Files, the White House Situation Room Files, GBPL.

1040

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 207–208.

1041

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 242–245; Савостьянов Е. В. В августе 91-го; Музыкантский А. И., Савостьянов Е. В. (ред.). Август 1991. Конец КПСС: Воспоминания участников событий. М., Единая Книга, 2006 г. С. 10.

1042

Воспоминания Сергея Юшенкова, Музыкантский А. И., Савостьянов Е. В. и др. Август 1991. Конец КПСС. С. 61–67.

1043

Лебедь А. И. За державу обидно. С. 389–391, 396–397, 398–399; Коржаков А. В. Борис Ельцин – от рассвета до заката. М., Интербук, 1997. С. 53.

1044

Цитата из интервью в фильме Дэвида Саттера Age of Delirium https://www.youtube.com/watch?v=TOiW0EqU6yo; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 216–217, 225–296.

1045

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020 г., по телефону; интервью Иваненко http://ru-90.ru/content/кгб-и-радикальные-перемены-интервью-с-вв-иваненко; фильм Дэвида Саттера Age of Delirium https://www.youtube.com/watch?v=TOiW0EqU6yo. О сотрудниках КГБ России см. The Suppressed Transcripts: Part 1, Demokratizatsiya 3:4 (Fall 1995), p. 425.

1046

Yeltsin. The Struggle for Russia, p. 82, 85; Коржаков А. В. Борис Ельцин – от рассвета до заката. С. 56.

1047

Информация Родрика Брейтвейта автору, 20 апреля 2021 года; о Ростроповиче см.: Независимая газета, 22 августа 1991 года. С. 6; о Шеварднадзе см. записи Степанова-Мамаладзе, 21 августа 1991 года, личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 28, HIA.

1048

Интервью Егора Гайдара 22 августа 1991 года журналисту Виктору Ярошенко; см. «Переворот». Беседа Е. Гайдара и В. Ярошенко 22 августа 1991 г. Вестник Европы 46 (2016) http://magazines.russ.ru/vestnik/2016/46-47/perevorot.html. Информацию о времени штурма в фильме Age of Delirium подтвердил ветеран группы «Альфа» https://www.youtube.com/watch?v=TOiW0EqU6yo.

1049

Об ожиданиях и приготовлениях в посольстве США см. телеграмму Коллинза Госдепартаменту от 21 августа 1991 г., 0124Z, NSC Files, the White House Situation Room Files, GBPL; Baker. The Politics of Diplomacy, С. 521.

1050

Коржаков А. Борис Ельцин – от рассвета до заката. С. 54–55; Yeltsin. The Struggle for Russia, p. 84, 93.

1051

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 156.

1052

Этот эпизод см. в: Шапошников Е. И. Выбор. С. 34–35.

1053

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 223; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 238–239.

1054

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 231.

1055

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 210; Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 229.

1056

Бакатин В. В. Избавление от КГБ. М., Новости, 1992. С. 55; интервью О. Скворцова с Олегом Шениным, 14 декабря 1998 г.

1057

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 239–243.

1058

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 239; Гудков Г. В. КГБ против ГКЧП. http://echo.msk.ru/blog/gudkov/2040242-echo, дата просмотра 20 августа 2017 г.

1059

Интервью Гайдара в «Перевороте». Беседа Е. Гайдара и В. Ярошенко; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 28 апреля 2020 года, по телефону.

1060

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 255–257, 260.

1061

Yeltsin. The Struggle for Russia, p. 101.

1062

Ачалов В. А. Мера воздействия – расстрел. Книга вторая: Я скажу вам правду. М., Книжный мир, 2010. С. 44; Записку Пуго см. в кн.: Степанков В. Г. ГКЧП. С. 312.

1063

Шенин в интервью О. Скворцову, 14 декабря 1998 г., Москва.

1064

Письмо Щербакова Горбачеву от 21 августа 1991 г.; декларация Совета Министров СССР от 21 августа 1991 г.: ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1359. Л. 21–23, 140.

1065

ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 39.

1066

Там же. Л. 1–3; дневник Брейтвейта, 21 и 23 августа 1991 года. Шифрограммы польского посла Станислава Чосека http://www.gorby.ru/userfiles/shifrogrammy.pdf, дата просмотра 28 апреля 2018 г.

1067

Некорректированная стенограмма внеочередной сессии Верховного Совета РСФСР, 21 августа 1991 года. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 1–3.

1068

ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569 Л. 7; Ельцина Н. И. Личная жизнь. М., Синдбад, 2017. С. 212; Yeltsin. The Struggle for Russia, p. 103.

1069

Выступление Ельцина в Верховном Совете РСФСР 21 августа 1991 года. ГАРФ. Ф. 10023. Оп. 1. Д. 569. Л.7; «Русская православная церковь в советское время» / под ред. Герда Штриккера. Т. 1. М., Пропилеи, 1995.

1070

ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 7.

1071

ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 7–8.

1072

Бакатин В. В. Избавление от КГБ. С. 16.

1073

ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 8.

1074

Игнац Лозо. Августовский путч 1991 года. С. 250.

1075

Дневник Брейтвейта, 21 августа 1991 года; о приглашении CNN см. воспоминания Георгия Урушадзе https://www.bbc.com/russian/features-37119374?post_id=974438595911674_1168146229874242 *, дата просмотра 15 июля 2016 г.

1076

Запись телефонного разговора Дж. Буша с Борисом Ельциным, 21 августа 1991 г., 8:30 утра, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-21-Yeltsin%20[1].pdf.

1077

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 274, 276–279. Горбачев считал, что зачинщики приехали принудить его к подчинению, см.: Жизнь и реформы. Т. 2. С. 571. Записку от Лукьянова и Ивашко см. на сайте Горбачев-Фонда: http://www.gorby.ru/putsch/21_avgusta.

1078

Plokhy. The Last Empire, p. 125, 128.

1079

Дневник Раисы см.: Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 569, а также его собственные размышления на С. 571; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 270–271. Кроме того, гнев в отношении зачинщиков путча как основной мотив Горбачева упомянул его биограф Уильям Таубман в сообщении автору от 16 апреля 2018 года.

1080

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 275–276.

1081

Запись телефонного разговора Дж. Буша с Михаилом Горбачевым, 21 августа 1991 года, 12:19–12:31, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-21-Gorbachev.pdf.

1082

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т 2. С. 570; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 279–281; Taubman. Gorbachev, p. 613.

1083

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 489.

1084

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 281–283; см. также: Лукьянов А. И. Август 91-го. Был ли заговор? М., Алгоритм-Эксмо, 2010. С. 50–75.

1085

Из дневника Раисы см. в кн.: Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 573; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 285–287.

1086

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 232–233; Taubman. Gorbachev, pp. 614–16, 619.

1087

Taubman. Gorbachev, pp. 616–617, 619; интервью Старовойтовой http://oralhistory.org.ua/interview-ua/566; о Попове и реакции толпы см. телеграмму американского посольства от 22 августа 1991 года, 1509Z, NSC Files, the White House Situation Room Files, GBPL.

1088

Запись телефонного разговора Дж. Буша с Борисом Ельциным, 21 августа 1991 г., 21.20–21.31 (Восточное время, США), GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-21-Yeltsin%20[2].pdf.

1089

Файлы СНБ США, NSC Files; the White House Situation Room Files, 025-15, GBPL.

1090

По поводу ожиданий коммунистического реванша см. беседу автора с Рудольфом Пихоей, 15 сентября 2018 г., Москва.

1091

Указы Ельцина см. в: Распад СССР. Т. 1. С. 836–834.

1092

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 234–235. Шахназаров ошибочно утверждает, что эти назначения были произведены 24 августа 1991 года. См.: Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 279.

1093

Пресс-конференция Горбачева http://www.gorby.ru/putsch/22_avgusta; Черняев А.С, Шесть лет с Горбачевым. С. 488–489.

1094

Музыкантский А. И., Савостьянов Е. В. и др. Август 1991. С. 56; Дневник Брейтвейта, 22 августа 1991 г.

1095

Харичев И. А. События в темпе Allegro molto; Музыкантский А. И., Савостьянов Е. В. и др. Август 1991. С. 36.

1096

Стенограмма сессии Верховного Совета РСФСР, 22 и 23 августа 1991 года. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 114–118, 142, 156–157; беседа автора с Рудольфом Пихоей, 15 сентября 2018 года, Москва.

1097

Интервью автора с Владимиром Лукиным, 30 июня 2017 года, Москва.

1098

Там же; отрывок из записок Шебаршина от 22 августа 1991 года. Рука Москвы. С. 287–289.

1099

Yeltsin. The Struggle for Russia, p. 106.

1100

ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1360. Л. 50–54.

1101

Владимир Лукин поделился новостью о ядерном контроле с послом США Р. Страуссом 24 октября 1991 года. Телеграмма Страусса Бейкеру, 24 октября 1991 года, 1417Z, 1991. Любезно предоставлено Светланой Савранской, Архив национальной безопасности.

1102

Шапошников Е. И. Выбор. С. 65; Шебаршин А. В. Рука Москвы. С. 291–293.

1103

Эта записка приводится в книге: Музыкантский А.И, Савостьянов Е. В. и др. Август 1991. С. 98.

1104

Документ приводится там же. С. 89.

1105

Там же. С. 16–24, 90–92.

1106

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 492.

1107

Пученков А. С. Августовский путч 1991 г. С. 472–473; Оников Л. А. КПСС. С. 160; Гранин Д. А. Причуды моей памяти. С. 391–394.

1108

Стенограммы заседания Верховного Совета РСФСР 23 августа 1991 г., ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 156–157 и Д. 2919.

1109

О заседании Кабинета Министров в тот понедельник. Известия, 23 августа 1991 г. Неотредактированная копия записей, скрепленная подписями других свидетелей, ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1358. Л. 7–11. Встреча с депутатами российского парламента, 23 августа 1991 г. См.: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 264–270.

1110

Встреча с депутатами российского парламента. 23 августа 1991 г. См.: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 27. С. 273–274; Gorbachev’s Speech to Russians, The New York Times, 24 August 1991 г., pp. 6–7.

1111

Gorbachev’s Speech to Russians, p. 7; рабочие записи, личный фонд Степанова-Мамаладзе, 23 августа 1991 г., HIA.

1112

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 278–279; Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 492.

1113

Геннадий Бурбулис в кн.: Петр Авен и Альфред Кох. Революция Гайдара. История реформ 90-х годов из первых рук. М., Альпина, 2013. С. 50; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 1991 года, по телефону.

1114

Дневник Брейтвейта, 24 августа 1991 года; Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. Отечественная история. Январь-февраль 2001. С. 167.

1115

О Жириновском во время путча см.: https://www.youtube.com/watch?v=pUhuzD7WVQ8; Интервью Алексея Панкина с Жириновским в августе 2016 года https://www.nnov.kp.ru/radio/26570/3586043.

1116

Воспоминания Проханова об августовских событиях см. http://izborskiy-club.livejournal.com/552743.html. Комментарии Невзорова 21 августа 1991 г. https://youtu.be/fCKsubRuHxI.

1117

Степанков В. Г. ГКЧП. С. 306–307, 311.

1118

Bergmane. French and US Reactions, p. 326; Kristina Spohr Readman. Germany and the Baltic Problem After the Cold War: The Development of a New Ostpolitik, 1989–2000 (London: Routledge, 2004), pp. 30–31.

1119

Bergmane. French and US Reactions, p. 285; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 287–289.

1120

Vahter. Estonia, pp. 283–287, 196–198.

1121

Дневник Брейтвейта, 23 августа 1991 года.

1122

Распад СССР. Т. 1. С. 879, 880.

1123

Vahter. Estonia, p. 305; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 283–284.

1124

Vahter. Estonia, p. 305, 306–7.

1125

Spohr Readman. Germany and the Baltic Problem, p. 36; Bergmane. French and US Reactions, pp. 320–321; Дневник Брейтвейта, 23 и 26 августа 1991 года.

1126

Интервью с Владимиром Гриневым http://oralhistory.org.ua/interview-ua/239; интервью с Евгением Марчуком http://oralhistory.org.ua/interview-ua/428.

1127

Шифрованные телеграммы из Закарпатского военного округа в Министерство обороны, 20 августа 1991 года в 15.50 и 18.00, 21 августа 1991 года – в 01:45. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 1360. Л. 93, 109, 137; Левко Лукьяненко в проекте «Розпад Радянського Союзу. Усна історія незалежної України – 1988–1991» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/

1128

Интервью с Владимиром Гриневым http://oralhistory.org.ua/interview-ua/239; интервью с Евгением Марчуком http://oralhistory.org.ua/interview-ua/428.

1129

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020 г., по телефону.

1130

Интервью с Владимиром Гриневым http://oralhistory.org.ua/interview-ua/239, дата просмотра 10 октября 2019 г.; Plokhy. The Last Empire, p. 162, 164.

1131

Цыпко на политическом круглом столе Конгресса соотечественников в Москве, 28 августа 1991 г. ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 2756. Л. 87, 98, 122, 133.

1132

Гуренко в книге: Касьянов Г. В. Украина 1991–2007. Очерки новейшей истории. Киев, Наш Час, 2008. С. 35; интервью с Лукьяненко в проекте «Розпад Радянського Союзу».

1133

Интервью с Лукьяненко в проекте «Розпад Радянського Союзу»; Solchanyk. Kravchuk and the Coup; интервью с Джоном Степанчуком в «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/315; Plokhy. The Last Empire, pp. 165–167, http://static.rada.gov.ua/site/postanova_eng/Rres_Declaration_Independence_rev12.htm.

1134

Интервью с Леонидом Кравчуком в проекте «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/510; интервью с Владимиром Гриневым http://oralhistory.org.ua/interview-ua/239; Plokhy. The Last Empire, p. 168; Касьянов Г. В. Украина 1991–2007. С. 36–37.

1135

Иван Драч в статье: Кузнецова В. Россия: шаг к империи. Новые государства занимают место старых? Независимая газета, 27 августа 1991 г. С. 3; Plokhy. The Last Empire, p. 169.

1136

Интервью с Леонидом Кравчуком в «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/510; интервью с Николаем Багровым http://oralhistory.org.ua/interview-ua/372.

1137

Верховный Совет СССР. Внеочередная сессия, Бюллетень 2 совместного заседания (Совета Союза и Совета Национальностей), 26 августа 1991 г. С. 31–41, 63–64, http://sten.vs.sssr.su/12/6/2.pdf.

1138

Там же. С. 69–71, http://sten.vs.sssr.su/12/6/2.pdf.

1139

Собчак А. А. Хождение во власть. О Прибалтике: американский консул в Ленинграде – Госдепартаменту, 22 августа 1991 г., 1616Z, GBPL.

1140

Верховный Совет СССР. Внеочередная сессия. Бюллетень 2, 26 августа 1991 г. С. 81–84 http://sten.vs.sssr.su/12/6/2.pdf; Bill Keller. Collapse of an Empire, The New York Times, 27 August 1991, http://www.nytimes.com/1991/08/27/world/soviet-turmoil-collapse-empire-soviet-politicians-agree-union-dying-but-there-no.html?pagewanted=all&mcubz=1

1141

Пресс-секретарь президента официально заявляе. Российская газета, 27 августа 1991 г.

1142

Солженицын А. И. Как нам обустроить Россию, http://www.lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/s_kak_1990.txt.

1143

См. переписку Лукина с Александром Солженицыным от 20 марта 1992 года https://rg.ru/2017/07/13/rossijskomu-politiku-vladimiru-lukinu-ispolnilos-80-let.html.

1144

ГАРФ. Ф. 9654. Оп. 7. Д. 2756. Л. 87, 98, 119–160.

1145

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 21 апреля и 24 мая 2020 г. Александр Дроздов, друг Бурбулиса, назвал декларацию «пробным шаром». Интервью автора с Дроздовым, 24 марта 2020 г.

1146

Вощанов П. И. Как я объявил войну Украине. Новая газета, 23 октября 2003 г.; также см.: Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 290.

1147

«Кризис может стать непереносимым». Заявление политсовета движения демократических реформ. Известия, 29 августа 1991 г.; Кузнецова В. Метаморфозы ельцинской национал-политики. На обломках рухнувших структур власти. Независимая газета, 31 августа 1991 г.; Вощанов П. И. Ельцин как наваждение. С. 293–294.

1148

Интервью с Леонидом Кравчуком http://oralhistory.org.ua/interview-ua/510.

1149

Коваленко В. Головокружение России от успехов. Независимая газета, 3 сентября 1991 г. С. 5.; беседа автора с Рудольфом Пихоей, Москва, 15 сентября 2018 г.

1150

Россия и Украина договорились. Известия, 29 августа 1991 г. С. 2; интервью автора с Лукиным, 30 июля 1991 г., Москва; «Верховный Совет СССР». Бюллетень 9. 29 августа 1991 г. С. 6; Plokhy. The Last Empire, pp. 180–181.

1151

Станкевич об Украине Брейтвейту, дневник Брейтвейта, 27 июня 1991 года; интервью автора с Лукиным, 30 июня 2017 года, Москва; Вощанов П. И. Как я объявил войну Украине; Дневник Адамишина, 22, 23, 24 сентября 1991 года, HIA; Duygu Bazoglu Sezer. Balance of Power in the Black Sea in the Post-Cold War Era: Russia, Turkey, and Ukraine, in Crimea: Dynamics, Challenges, and Prospects, ed. Maria Drohobycky (London: Rowman & Little Brown, 1995), p. 167.

1152

Горбачев о Кручине в кн.: Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 228; Степанков В. Г. ГКЧП. С. 300–304.

1153

Paul Khlebnikov. Godfather of the Kremlin, pp. 60–66.

1154

О плане Бочарова см. его докладную записку от 26 августа 1991 г./ ГАРФ. Ф. 10036. Оп. 10. Д. 3. Л. 5–6. Он подал в отставку 1 октября 1991 г. См.: Российская газета», 2 октября 1991 г. С. 1; Бочаров М. А. Время всеобщего очарования и разочарования. См.: Кротов Н. И. Очерки истории Банка России. С. 482–483.

1155

Справка в комитет по иностранным делам и международной торговле, 1 сентября 1991 г. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 2687. Л. 24–6; министр финансов В. А. Раевский – Юрию Лужкову, 15 октября 1991 г.; Иван Силаев о состоянии денежного обращения, середина октября. ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 63. Д. 41. Л. 40, 43–45.

1156

Paul Khlebnikov. Godfather of the Kremlin, p. 58, 75.

1157

Разговор с сыном. Московские новости,8 сентября 1991 г.; Arkady Ostrovsky. The Invention of Russia: The Journey from Gorbachev’s Freedom to Putin’s War (London: Atlantic Books, 2015), pp. 136–138.

1158

Леонтьев М. В. Русский капитал. Не на смерть, а на жизнь. Независимая газета, 22 августа 1991 г. С. 4; Gaddy. The Price of the Past, p. 87; также интервью Борового на «Радио Маяк» 25 августа 1991 г., RFE/RL Research Institute; последняя экспроприация. Литературная газета, 2 октября 1991 г. С. 5, Dunlop Papers, Box 2, Folder Post-Coup (5), HIA.

1159

Дневник Адамишина, 7 и 9 октября 1991 г.; Gaddy. The Price of the Past, р. 87.

1160

Биография Михаила Ходорковского https://khodorkovsky.ru/bio; см. также: Ходорковский М. Б., Невзлин Л. Б. Человек с рублем. М., МЕНАТЕП-информ, 1992.

1161

Ходорковский М. Б. Бунт Банкиров. Независимая газета, 14 сентября 1991 г.; Матюхин см. в кн.: Кротов Н. И. Очерки истории Банка России. С. 213–214, 230–231.

1162

Дневник Адамишина, 14 октября 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1163

Там же. 31 октября 1991 г.

1164

Derluguian. Bourdieu’s Secret Admirer, p. 304; Vadim Volkov. Violent Entrepreneurs: The Use of Force in the Making of Russian Capitalism (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002).

1165

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 281.

1166

Распад СССР. Т. 1. С. 859.

1167

Воспоминания о Геращенко и о сменившем его Андрее Звереве см. в кн.: Кротов Н. И. Очерки истории Банка России. С. 178, 181–182, 193; Леонтьев М. В. Русский капитал. Не на смерть, а на жизнь. Независимая газета, 22 августа 1991 г. С. 4; Леонтьев М. В. Путчисты возвращаются. Независимая газета, 31 августа 1991 г. С. 3; Кризис может стать непереносимым. Известия, 29 августа 1991 г. С. 3.

1168

Распоряжение Президента РСФСР, 28 и 31 августа 1991 г., в кн.: Распад ССС. Т. 1. С. 863, 876.

1169

Дневник Адамишина, 5 сентября 1991 г., Adamishin Papers, HIA; ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 2705 Л. 64.

1170

Дневник Адамишина, 5 сентября 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1171

Известия, 29 августа 1991 г. С. 2; «Основные положения стратегии внешнеэкономической политики в складывающейся экономической и политической ситуации», докладная записка в Комитет по внешним и экономическим связям Верховного Совета РСФСР, 29 августа 1991 г. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 2705 Л. 64.

1172

Интервью автора с Григорием Явлинским, 19 декабря 2016 г., Москва.

1173

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 11–12, 523.

1174

Там же. С. 12, 13, 15, 20, 22.

1175

Дневник Брейтвейта, 1 сентября 1991 г.; Дневник Адамишина, 31 августа 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1176

«Внеочередной Пятый съезд народных депутатов СССР». Бюллетень 1. С. 2.

1177

Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 141.

1178

Юрий Щербак на съезде, дневное заседание, 2 сентября 1991 г. Бюллетень 1. С. 7.

1179

Бюллетень 2. 2 сентября 1991 г. С. 13; Бюллетень 5. 4 сентября 1991 г. С. 9.

1180

Бюллетень 2. 2 сентября 1991 г. С. 6–7, 14; Бюллетень 3. 3 сентября 1991 г. С. 22. Текст декларации: Известия, 6 сентября 1991 г. С. 1.

1181

Бюллетень 3. 3 сентября 1991 г. С. 20; Бюллетень 4. 4 сентября 1991 г. С. 13–14.

1182

Дневник Брейтвейта, 10 сентября 1991 г.; Медведев В. А. В команде Горбачева. С. 141; Николай Рыжков в интервью Майклу Макфолу, 30 сентября 1992 г., McFaul Collection, HIA.

1183

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. М., Совершенно секретно, 1993. С. 238.

1184

Выступление Эдгара Сависаара на Госсовете. См. в: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 106–107; Vahter. Estonia, р. 352.

1185

Заседание Госсовета СССР, 6 сентября 1991 г. См. в: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. C. 109–110; Панкин Б. Д. О признании независимости Латвии, Литвы, и Эстонии. Известия, 7 сентября 1991 г. С. 4.

1186

Грачев А. С. Дальше без меня… Уход президента. М., Прогресс-Культура, 1994. С. 64.

1187

Дневник Брейтвейта, 23 августа 1991 года; дневник Адамишина, 26–28 августа 1991 г., особенно C. 16–17. Adamishin Papers, HIA.

1188

Записи Степанова-Мамаладзе, 28 августа 1991 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 28, HIA.

1189

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 17, 20–21; Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 138; Ельцин Б. Н. Борьба за Россию. С. 107.

1190

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 20–21, 31–39.

1191

Там же. С. 36–41; интервью Бориса Панкина в «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/557.

1192

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 43–45.

1193

Там же. С. 60–63; дневник Брейтвейта, 1 сентября 1991 г.

1194

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 15, 48.

1195

Выступления И. Силаева; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 487–489.

1196

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 112–116, 117, 119.

1197

Бакатин В. В. Избавление от КГБ. М., Новости, 1992. С. 116.

1198

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 48–49, 72–73; Дневник Брейтвейта, 30 августа 1991 г.

1199

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 49, 71.

1200

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 78; Известия, 10 сентября 1991 г. С. 1.

1201

Дневник Брейтвейта, 10 сентября 1991 г., Записи Степанова-Мамаладзе, 10–11 сентября 1991 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 29, HIA.

1202

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 142–145, 147; Baker. The Politics of Diplomacy, p. 529.

1203

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 130–137, 176–179, 554–555, 567.

1204

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28, C. 219

1205

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28, C. 151, 170.

1206

Беседа Горбачева с Хорстом Кёлером, 12 сентября 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28, C. 226–227.

1207

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 536–537.

1208

Там же, pp. 536–238; Beschloss and Talbott. At the Highest Levels, pр. 440–441. Разговоры Буша с Колем 26 и 27 августа 1991 г., Scowcroft Collection, Presidential Telcons and Memcons, OA-ID 91113-001, GBPL.

1209

William Safire. After the Fall, The New York Times, 29 августа 1991 г.

1210

https://www.armscontrol.org/factsheets/Ukraine-Nuclear-Weapons.

1211

Разговор Буша с Ландсбергисом, 31 августа 1991 г., GBPL https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-08-31-Landsbergis.pdf.

1212

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 538–539.

1213

Kate Geoghegan. The Specter of Anarchy, the Hope of Transformation: The Role of Non-State Actors in the U.S. Response to Soviet Reform and Disunion, 1981–1996, PhD Thesis, University of Virginia, Декабрь 2015 г., p. 257.

1214

Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 524–525.

1215

Записи Степанова-Мамаладзе, 28 августа 1991 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 28, HIA; Baker, The Politics of Diplomacy, C. 525.

1216

https://www.c-span.org/video/?21026-1/state-department-news-briefing. Diana Villiers. Negroponte, Master Negotiator: The Role of James A. Baker III at the End of the Cold War (New York: Archway Publications, 2020), p. 198.

1217

Graham Allison and Robert Blackwill. On with the Grand Bargain, The Washington Post, 27 августа 1991.

1218

Телеграмма Мейджора Бушу от 22 августа 1991 г.; черновик ответа Буша Мейджору, составленный Скоукрофтом, 22 августа 1991 г., the Bush Library, the NSC Files: Burns and Hewett Files, USSR Chron Files, OA-ID CF01407, GBPL.

1219

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 540; Baker. The Politics of Diplomacy, p. 526.

1220

Меморандум Брента Скоукрофта президенту США, Developments in the USSR, 5 сентября 1991 г. NSC Files, Burns and Hewett Files, GBPL.

1221

Цитируется в: Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 541.

1222

Там же, p. 542, интервью с Брентом Скоукрофтом, 10–11 августа 2000 г., BOHP, pp. 51–52.

1223

Key points in Secretary Baker’s meetings in the USSR and the Baltics, September 11–16, 1991, NSC Files, Burns and Hewett Files, USSR Chron Files, OA-ID C1407-009-22, GBPL.

1224

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 85–87, 91–92.

1225

Горбачев М. С. Собр. соч. Том 28. С. 201–202; Key points in Secretary Baker’s meetings, C1407-009-23; Baker, The Politics of Diplomacy, pp. 527–528.

1226

The Center for Democracy Papers, Box 15, folder: SU: Cuba, HIA. Key points in Secretary Baker’s meetings; беседа с госсекретарем Дж. Бейкером, 11 сентября 1991 г.; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 192–199; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 527–528.

1227

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 93–95. Реконструкция событий основана на: Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 528–529; Key points in Secretary Baker’s meetings; Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 94; Plokhy. The Last Empire, pp. 203–204.

1228

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 528.

1229

Key points in Secretary Baker’s meetings; Baker. The Politics of Diplomacy, p. 528.

1230

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 534.

1231

Бакатин В. В. Избавление от КГБ. С. 105. Key points in Secretary Baker’s meetings, p. 3, 4; Baker. The Politics of Diplomacy, p. 530.

1232

Key points in Secretary Baker’s meetings, p. 9; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 530–531.

1233

Интервью с Робертом Зелликом, Box 173, Series 12, Folder 8, JAB, Seeley Mudd Library, Princeton, NJ. Записи Степанова-Мамаладзе, 12 сентября 1991 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 29, HIA.

1234

Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 535–536.

1235

Key points in Secretary Baker’s meetings, pp. 10–11; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 536–538.

1236

Меморандум от 18 февраля 1992 г. в СНБ от ЦРУ и Государственного департамента «Определение американских интересов в Казахстане». Документ из Архива национальной безопасности, предоставлен Светланой Савранской.

1237

Key points in Secretary Baker’s meetings, p. 12; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 536–539.

1238

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 932.

1239

Протокол заседания Координационного совета движения «Демократическая Россия», 5 сентября 1991 г., документы «Демократической России», Box 6, Folder 5, HIA.

1240

По поводу этого см.; Александр Яковлев, запись беседы с Бейкером, 13 сентября 1991 г., http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1024458, дата доступа 20 августа 2018 г.; Пастухов В. Российское демократическое движение: путь к власти, Полис, 1992. № 1–2. С. 8–16.

1241

Протокол заседания Совета представителей движения «Демократическая Россия», 14 сентября 1991 г., документы «Демократической России», Box 3, Folder 5, HIA. С. 1–2.

1242

Там же. С. 20–26.

1243

Там же. С. 28, 32–33.

1244

Документы «Демократической России», Box 3, Folder 6, HIA. С. 145–146.

1245

Там же. С. 115–125.

1246

Документы «Демократической России», Box 3, Folder 5, HIA. Стр. 68, 81, 83, 108–112.

1247

«Заявление Демократического Конгресса и Межпарламентской конференции демократических фракций», 7 сентября 1991 г., Бишкек. Box 6, Folder 5, документы «Демократической России», HIA. С. 87, 88.

1248

Фурман Д. Е. Перестройка глазами московского гуманитария. http://dmitriyfurman.ru/?page_id=3657.

1249

Протоколы. С. 94–95, 97–98.

1250

Там же. С. 160–162.

1251

Протокол Госсовета 16 сентября 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 251, 270–271, 491–494.

1252

Там же. С. 265.

1253

Там же. С. 263.

1254

Там же. С. 264–265, 278, 494–502.

1255

Там же. С. 269–271, 279, 320.

1256

АЕ, Ф. 6. Оп. 1. Д. 163. Л. 77 https://yeltsin.ru/archive/paperwork/18109/.

1257

Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 321–322.

1258

Там же. С. 323; http://oralhistory.org.ua/interview-ua/455.

1259

Там же. С. 262, 245.

1260

Там же. С. 272, 311–312; Шушкевич в «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/455; Бакатин В. В. Избавление от КГБ. С. 117.

1261

Беседа с министром финансов США Н. Брейди, 19 сентября 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 357–366.

1262

Nicholas F. Brady. Memorandum to the President, 21 September 1991, Burns and Hewett Files; USSR Chron Files, OA-ID, CF01407-009-76/79, GBPL.

1263

Интервью Олега Мороза с Г. Э. Бурбулисом, Литературная газета. 1991. № 45; http://www.ru-90.ru/content/переломный-момент-истории-интервью-с-гэ-бурбулисом; воспоминания Александра Шохина в книге: Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 119, 120.

1264

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020 г., по телефону.

1265

Там же.

1266

Интервью Андрея Караулова с Геннадием Бурбулисом. Независимая газета, 5 сентября 1991. С. 7; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020 г., по телефону.

1267

Биография Игоря Нита и суть его теории http://realism2002.narod.ru/biography.html. Yakov Feygin. Reforming the Cold War State: Economic Thought, Internationalization, and the Politics of Soviet Reform, 1955–1985, PhD Dissertation, University of Pennsylvania, 2017.

1268

К тому времени в группу входили Эдвард Лазир, Чарльз Маклюр, Томас Сарджент, Аннелиз Андерсон и Джуди Шелтон. Михаил Логинов, «В наибольшей степени готова к реформам…», интервью с Михаилом Бернштамом. Российская газета, 9 мая 1991 г. С. 1, 2; Реформа без шока. Выбор социально-приемлемых решений. Высший Экономический Совет при Президиуме Верховного Совета России. (Москва-Сан-Франциско. «За экономическую грамотность», 1992 г.); интервью автора с Михаилом Бернштамом, Стэнфорд, 21 декабря 2012 г.

1269

Пенская Е. Память Евгения Сабурова, Русский журнал, 23 июня 1991 г., стр. http://www.litkarta.ru/dossier/penskaya-saburov.

1270

Сабуров опубликовал первый вариант своей программы в соавторстве с Александром Гранбергом в «Коммерсанте», 9 сентября 1991 г., С. 9.

1271

«Переломный момент истории», интервью с Г. Э. Бурбулисом http://www.ru-90.ru/content/переломный-момент-истории-интервью-с-гэ-бурбулисом; воспоминания Александра Шохина в книге: Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 119, 120; Дневник Брейтвейта, 16 октября 1991 г.

1272

Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. М, Вагриус, 1996. С. 263.

1273

Владимир Машиц в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 183.

1274

Гайдар Е. Т. Дни поражений. С. 264–266.

1275

В команду Гайдара входили Владимир Машиц, Андрей Нечаев, Алексей Головков, Константин Кагаловский и Андрей Вавилов.

1276

Явлинский также присоединился к гонке, консультируя Горбачева по вопросам экономической реформы: Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 366; Гайдар Е. Т. Дни поражений. С. 275.

1277

Гайдар Е. Т. Дни поражений. С. 249–250, 261; Михаил Бернштам тоже признает, что в этом у Гайдара было большое преимущество перед другими конкурентами. Письмо Бернштама автору по электронной почте от 25 декабря 2013 г.

1278

Гайдар Е. Т. Дни поражений. С. 253.

1279

Шанс для России – шанс для всех. Независимая газета, 28 сентября 1991 г. С. 4; Rudiger Dornbusch. Monetary Problems of Post-Communism: Lessons from the End of the Austro – Hungarian Empire, Weltwirtschaftliches Archiv, 1992, Bd. 128, H. 3.

1280

Гайдар Е. Т. Дни поражений. С. 267–274. Об этом убеждении Бурбулиса см. «Записки о новой России. Три консенсуса. Геннадий Бурбулис вспоминает, Вестник Европы 46–7 (2016).

1281

Полный текст «меморандума» остается неопубликованным. Цитаты из него заимствованы у журналиста Олега Мороза, который, по-видимому, имел доступ к документу, работая с бумагами Егора Гайдара (личное общение с Морозом, 28–30 сентября 2019 г.); http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=5130&level1=main&level2=articles.

1282

«Переломный момент истории», интервью с Г. Э. Бурбулисом http://www.ru-90.ru/content/переломный-момент-истории-интервью-с-гэ-бурбулисом.

1283

«Совещание в Ореховой комнате по проблемам Союзного договора», 20 сентября 1991 г. Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 375–376.

1284

Цитаты из: Мороз О. П. Ельцин выбирает направление движения. https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9C/moroz-oleg-pavlovich/eljcin-protiv-gorbacheva-gorbachev-protiv-eljcina#sec_8.

1285

Бурбулис в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 54.

1286

Бурбулис в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 54, 55; Записки о новой России. Три консенсуса. Геннадий Бурбулис вспоминает, Вестник Европы 46–7 (2016).

1287

Plokhy. The Last Empire, p. 279.

1288

Правда Украины, 2, 3 и 4 октября 1991 г.

1289

Полный текст обращения Кравчука в «Правде Украины», 3 октября 1991 г.

1290

Встреча с Леонидом Кравчуком, Председателем Верховного Совета Украины, 25 сентября 1991 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-09-25-Kravchuk.pdf. Скоукрофт http://oralhistory.org.ua/interview-ua/352.

1291

Скоукрофт – Бушу, Пояснительная записка о встрече с Леонидом Кравчуком, 25 сентября 1991 г., pp. 1–2, 4–5, Scowcroft Сollection, GBPL.

1292

«Встреча с Леонидом Кравчуком, Председателем Верховного Совета Украины, 25 сентября 1991 г., https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-09-25-Kravchuk.pdf.

1293

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 543.

1294

Там же, p. 542; интервью 2 с Брентом Скоукрофтом, 10–11 августа 2000 г., BOHP, p. 54.

1295

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 545.

1296

Diana Negroponte. Master Negotiator, p. 201; Беседа Буша с генеральным секретарем НАТО Манфредом Вернером, 27 сентября 1991 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-09-27-Woerner.pdf.

1297

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 545.

1298

Черняев А. С. Совместный исход. 27 сентября 1991 г. С. 989–991.

1299

Горбачев М. С. Собр. соч. Т 28. С. 420–432; Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 193.

1300

Черняев А. С. Совместный исход. 27 сентября 1991 г. С. 989–991; «Юлий Цезарь», Большая советская энциклопедия, http://bse.sci-lib.com/article120367.html.

1301

«Гарвардская дискуссия с Кравчуком о ядерном оружии», записка Филипа Зеликова в адрес Грэма Аллисона, Роберта Блэквилла, Эла Карнесейла, Эштона Картера и Билла Хогана, 27 сентября 1991 г. Предоставлено Светланой Савранской, Архив национальной безопасности.

1302

Plokhy. The Last Empire, pp. 208–209.

1303

См аналитический отчет об украинском ядерном потенциале и проблемах, подготовленный украинскими экспертами 2 февраля 1993 г. https://nsarchive2.gwu.edu/Nuclear-Weapons-and-Ukraine/Doc-32-Ukraine-Foreign-Ministry-report-nuclear-policy-alternatives-1993-02-02.pdf.

1304

Пресс-конференция Кравчука 4 октября 1991 г. Правда Украины, 8 октября 1991 г.

1305

Запись беседы, встреча Дж. Буша с Александром Яковлевым, 10 ноября 1991 г., Burns and Hewett files; USSR: Chronology Files, OA-ID CF01407-14-35, GBPL.

1306

Дата встречи приводится в кн.: Союз можно было сохранить. С. 362.

1307

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 284–285.

1308

Шахназаров на внеочередной сессии Верховного Совета РСФСР. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 1. Д. 569. Л. 19; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 285.

1309

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 285.

1310

Ельцин Б. Н. Президентский марафон. М., РОССПЭН, 2008. С. 180–181.

1311

Известия, 2 октября 1991. С. 1; Российская газета, 2 октября 1991 г.; Кто правопреемник бывшего СССР? Известия, 3 октября 1991 г. С. 1; Горбачев М. С. Собр. соч. Т. 28. С. 589.

1312

Независимая газета, 12 октября 1991 г. С. 3.

1313

Цыпко А. С. Драма российского выбора. Известия, 1 октября 1991. С. 5.

1314

Портников В. Независимость РСФСР. Мираж или политическая авантюра. Независимая газета, 12 октября 1991 г. С. 3.

1315

Дневник Адамишина, 6 октября 1991 г., Adamishin Papers, HIA; Портников В. Леонид Кравчук: Россия хочет стать Советским Союзом. Независимая газета, 9 октября, 1991. С. 3.

1316

Черняев А. С. Совместный исход. 7 октября 1991 г. С. 996. Солдатенко В. Ф. Россия-Крым-Украина. Опыт взаимоотношений в годы революции и гражданской войны. М., РОССПЭН, 2018. С. 78–80.

1317

Бурбулис в интервью «Новому Времени» № 45 (1991); также его интервью «Минное поле власти», Известия, 26 октября, 1991.

1318

Независимая газета, 1 октября 1991. С. 1.

1319

Дневник Адамишина, 30 сентября, 2 и 3 октября 1991 г., Adamishin Papers, HIA. Независимая газета, 10 октября 1991 г. С. 1, 2.

1320

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 287–289; Горбачев М. С. Собр. соч. Том 28. С. 436–438.

1321

Черняев А. С. Совместный исход. 6 октября 1991. С. 994; Дневник Брейтвейта, 7 октября 1991 г.

1322

Запись беседы, разговор Буша и Горбачева, 6 октября 1991 г., Burns and Hewett Files, CFO-1407-10-20, GBPL; Черняев А. С. Совместный исход. 6 октября 1991 г. С. 995–96.

1323

Gates. From the Shadows, p. 530.

1324

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 547; запись телефонного разговора с Борисом Ельциным, 8 октября 1991 года – https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-10-08-Yeltsin.pdf.

1325

Запись телефонного разговора с Борисом Ельциным, 8 октября 1991 года https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-10-08-Yeltsin.pdf.

1326

Записи, сделанные Б. Н. Ельциным на встрече с Дж. Бушем 8 октября 1991 года, АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 163. Л. 46. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/18099/, дата доступа к документу 5 июля 2020 года.

1327

Грачев А. С. Дальше без меня. С. 48–49. Стенограмма заседания Госсовета от 11 октября 1991 г. РГАНИ. Ф. 121. Д. 103. Л. 2–11; Независимая газета, 9 октября 1991 г. С 3.

1328

РГАНИ. Ф. 121. Д. 103. Л. 12–20, 21–28.

1329

Там же. Л. 44, 47–48.

1330

Там же.

1331

Там же. Л. 48–49, 95–96.

1332

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 91. Л. 39–63 https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10434.

1333

Черняев А. С. Совместный исход. 12 октября 1991 г. С. 997–999.

1334

Дневник Адамишина, 19 октября 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1335

АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 91. Л. 39–42; 104. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10434; Независимая газета, 15 октября 1991 г. С. 1; дневник Брейтвейта, 16 октября 1991 г.

1336

Бурбулис и Владимир Лопухин в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 56, 183; Ельцина Н. И. Личная жизнь. С. 215.

1337

Бурбулис в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 56; О корнях семьи Гайдар см. интервью с его матерью Ариадной Бажовой-Гайдар https://www.womanhit.ru/psychology/family/655439-ariadna-bazhovagaydar-tri-izvestnyih-familii-soshlis-vodnom-klubke.html.

1338

По поводу дела чести см. воспоминания Бернштама о Гайдаре, 12 марта 2013 года, Stanford, CA; Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. С. 277.

1339

Бурбулис в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 57.

1340

Михаил Бернштам, «Пролегомены, часть 4», комментарии к личным документам. Предоставлено Михаилом Бернштамом.

1341

Дневник Брейтвейта, 16 октября 1991 года.

1342

Запись телефонного разговора с Борисом Ельциным, 25 октября 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-10-25-Yeltsin.pdf.

1343

Стенограмма выступления Ельцина с его правками, 28 октября 1991 г., АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 84. Л. 41–133; 134–5. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10378.

1344

Пятый (внеочередной) съезд народных депутатов РСФСР. Октябрь 1991. Бюллетень № 13. С. 24; Бюллетень № 14. С. 8, 14–15 (Москва, 1991); http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&prevDoc=102016271&backlink=1&&nd=102012920 и http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&prevDoc=102017933&backlink=1&&nd=102012915.

1345

Дневник Брейтвейта, 19 ноября 1991 года.

1346

Интервью автора с Михаилом Бернштамом, 6 февраля 2013 года, Стэнфордский университет; The Financial Times, 21 октября 1991 года, C. 7.

1347

Интервью автора с Михаилом Бернштамом, 6 февраля 2013 года.

1348

Копия документа находится в личной коллекции Михаила Бернштама. Предоставлено Михаилом Бернштамом. Интервью автора с Михаилом Бернштамом, 6 февраля 2013 г., Стэнфордский университет.

1349

Сценарий событий основан на комментариях Михаила Бернштама в его личной коллекции документов. Предоставлено Бернштамом; интервью автора с Михаилом Бернштамом, 6 февраля 2013 г., Стэнфордский университет.

1350

Портников В. Ельцин обсуждал с военными возможность ядерного удара по Украине. Независимая газета, 24 октября 1991 г.; Kozyrev. Firebird: The Elusive Fate of Russian Democracy (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2019), p. 77; Гайдар Е. Т. Анатомия путча. http://ru-90.ru/content/гайдар-ет-крах#_ftn74.

1351

Интервью автора с Михаилом Бернштамом 6 февраля 2013 г.

1352

Александр Шохин в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 121.

1353

Указ Президента РСФСР о либерализации внешнеэкономической деятельности на территории РСФСР. 213, http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_143; Стенограмма заседаний правительства РСФСР, 28 ноября 1991 г., http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1354

Стенограмма заседания правительства России, 15 ноября 1991 г., http://ru-90.ru/content/заседания-правительства-рсфср-15-ноября-1991-года-0.

1355

Интервью автора с Михаилом Бернштамом, 6 февраля 2013 г.

1356

«Экономическая ситуация в России – 1991 год». Материалы к президентскому консультативному совету Ельцина, 22 октября 1991 г., https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10590; http://ru-90.ru/content/заседания-правительства-рсфср-15-ноября-1991-года-0.

1357

Шохин в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 121; интервью автора с Александром Дроздовым, 24 апреля 2020 г.

1358

Gathering Storm, NSC Files, Burns Files: the USSR Chron Files, OA-ID CF01498-008, GBPL.

1359

Там же; также телеграмма посольства США 221538Z, NSC Files, Burns Files: the USSR Chron Files, OA-ID CF01498-008, GBPL.

1360

Интервью с Брентом Скоукрофтом, 10–11 августа 2000 г., BOHP, p. 50, 53.

1361

Телеграмма посольства США 221538Z, NSC Files, Burns Files: the USSR Chron Files, OA-ID CF01498-008, GBPL. О «предательстве» интеллигенции см. Зубок В. М. Лихачев Д. Жизнь и век. СПб., Вита-Нова, 2016. С. 457–458.

1362

«Михаил Горбачев: нужна революция умов», интервью Лена Карпинского с Горбачевым, Московские новости, 3 ноября 1991 г. С. 4; докладная записка Шахназарова Горбачеву от 29 октября 1991 г. Цена свободы. С. 296, 565–566.

1363

Из дневника В. А. Медведева, 21 октября 1991 г.; Союз можно было сохранить. С. 383–384.

1364

Известия, 21 октября 1991 г. С. 1.

1365

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 200–202, 211–213. Points for Pankin: Middle East, 22 October 1991, James A. Baker III Papers, Box 176, Folder 27, Seeley Mudd Library, Princeton University.

1366

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 410, 548.

1367

Mary Dejevsky. Yeltsin Moves to Wrest Power from Gorbachev, The London Times, 29 октября 1991 г.; Кондрашов C. Землетрясение на Смоленской площади. Известия, 2 ноября 1991 г. С. 1, 12; Судьба сотрудников МИДа решается в эти дни. Известия, 3 ноября 1991 г. С. 1; Дневник Адамишина, 14 ноября 1991 г., Adamishin Papers HIA; Андрей Козырев Ельцину и Бурбулису, «Об имуществе МИД СССР», 13 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 10026. Оп. 4. Д. 1277. Л. 175–176.

1368

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 233. Встреча за обедом с президентом Горбачевым, 29 октября 1991 г., 12.30–13.15, GBPL https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-10-29-Gorbachev%20[1].pdf.

1369

Plokhy. The Last Empire, p. 237; совещание по советскому долгу, 5 ноября 1991 г., WHORM, CO165, 306788 Russia, GBPL.

1370

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 234–236.

1371

Запись Шахназарова разговора Горбачева с Ельциным, 2 ноября 1991 г., В Политбюро ЦК КПСС. С. 713–714.

1372

Стенограмма Госсовета, 4 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 107. Л. 254–288; запись беседы Горбачева с заместителем министра обороны США Дональдом Этвудом, 5 ноября 1991 г., CF01407–012, GBPL.

1373

Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 240, 245–246; ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 107. Л. 282.

1374

Записи Теймураза Степанова, 5 ноября 1991 г., личный фонд Теймураза Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 30, HIA.

1375

Стенограмма Госсовета, 4 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 107. Л. 121–131.

1376

ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 107. Л. 141–206; стенограмма Госсовета, 14 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 114. Л. 184–199.

1377

Ельцин раскрыл этот факт 11 декабря 1991 г. на встрече с российскими парламентариями. АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 104. Л. 97. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10637.

1378

Бакатин В. В. Избавление от КГБ. С. 62–63; интервью с Виктором Иваненко http://ru-90.ru/content/кгб-и-радикальные-перемены-интервью-с-вв-иваненко.

1379

Интервью с Виктором Иваненко http://ru-90.ru/content/кгб-и-радикальные-перемены-интервью-с-вв-иваненко.

1380

В Политбюро ЦК КПСС. С. 722; Грачев А. С. Дальше без меня. С. 144–146.

1381

Черняев А. С. Совместный исход. 17 ноября 1991 г. С. 1021–1023; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 169, 176; Панкин Б. Д. Сто оборванных дней. С. 251; Грачев А. С. Дальше без меня. С. 149–151.

1382

В Политбюро ЦК КПСС. С. 723; стенограмма Госсовета, 14 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 114. Л. 132–135.

1383

Распад СССР. Т. 1. С. 965–966.

1384

«О формировании системы госрезервов РСФСР», 25 ноября 1991 г., https://yeltsin.ru/archive/act/33772/; В Политбюро ЦК КПСС. С. 717; постановление Госсовета от 14 ноября 1991 г., Распад СССР. Т. 1. С. 966–970.

1385

http://ru-90.ru/content/заседания-правительства-рсфср-15-ноября-1991-года-0; Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. С. 314.

1386

Plokhy. The Last Empire, p. 230; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 24 мая 2020 г., по телефону. Для предыстории см. Solchanyk. Ukraine and Russia: The Post-Soviet Transition (New York: Roman and Littlefield, 2001); Plokhy. The Lost Kingdom: The Quest for Empire and the Making of the Russian Nation (New York: BasicBooks, 2017).

1387

Об украинском регионализме см. Nataliya Kibita. Soviet Economic Management under Khrushchev. The Sovnarkhoz Reform (London: Routledge, 2015); Why Isn’t Ukraine Authoritarian? 11 июля 2019 https://huri.harvard.edu/news/why-isnt-ukraine-authoritarian-asks-nataliya-kibita.

1388

Шахназаров – Горбачеву 8 октября 1991 г.; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 560–561; Гайдар Е. Т. Крах – http://ru-90.ru/content/гайдар-ет-крах.

1389

Михальченко Н., Андрущенко В. Беловежье; Л. Кравчук. Украина. Киев, Украинский центр духовной культуры, 1996. С. 73–75.

1390

Записка Филипа Зеликова от 5 ноября 1991 г., OA-ID CF1407-013, GBPL.

1391

Andrew Wilson. Ukrainian Nationalism in the 1990s: A Minority Faith (Cambridge: Cambridge University Press, 1997); Paul Stepan Pirie. History, Politics, and National Identity in Southern and Eastern Ukraine, PhD thesis, School of Slavonic and East European Studies, University of London, 1998.

1392

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 561.

1393

Предысторию см. Gwendolyn Sasse. The Crimea Question: Identity, Transition, and Conflict (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), pp. 159–164.

1394

Правда Украины, 12 октября 1991 г.; об обращении Кравчука см. Крымская правда, 26 октября 1991 г.

1395

Интервью с Николаем Багровым, Крымская правда, 30 октября 1991 г. О заинтересованности Багрова в поддержке Кравчука см. Галина Старовойтова http://oralhistory.org.ua/interview-ua/566; также см. интервью с Николаем Багровым http://oralhistory.org.ua/interview-ua/372.

1396

Крымская правда, 13 и 16 ноября 1991 г.

1397

Интервью с Галиной Старовойтовой доступно на: http://www.vestnik-evropy.ru/continuous-magazine/interview-with-galina-starovoitova-how-did-the-collapse-of-the-soviet-union-russia-and-ukraine.html.

1398

Дневник Брейтвейта, 17 ноября 1991 г.; Дневник Адамишина, 3 декабря 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1399

Дневник Брейтвейта, 6 ноября 1991 года.

1400

Стенограмма Госсовета, 25 ноября 1991 г. РГАНИ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 122. Л. 6–7, 16, 21–34; Черняев А. С. Совместный исход. 26 ноября 1991. С. 1027; Грачев А. С. Дальше без меня. С. 165.

1401

Стенограмма Госсовета, 14 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 114. Л. 105–108; постановление Госсовета от 27 ноября 1991 г. в: Распад СССР. Т 1. С. 986.

1402

Стенограмма Госсовета, 25 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. 121. Оп. 3. Д. 121. Л. 46–59.

1403

Там же. Л. 48–51.

1404

Постановление Совета Республик Верховного Совета СССР от 28 ноября 1991 г. Распад СССР. Т. 1. С. 997–998; стенограмма заседания Правительства РФ 28 ноября 1991 г. ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 1. Д. 5284. Л. 63, http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1405

https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-11-30-Yeltsin.pdf.

1406

Стенограмма заседания Правительства РФ 28 ноября 1991 г. http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1407

Там же.

1408

http://ru-90.ru/content/заседания-правительства-рсфср-15-ноября-1991-года-0; http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1409

http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1410

О предыстории чечено-российского конфликта см. John B. Dunlop. Russia Confronts Chechnya: Roots of a Separatist Conflict (Cambridge, 1998); Carlotta Gall and Thomas de Waal. Chechnya: Calamity in the Caucasus (New York: New York University Press, 1998); Gail Lapidus. Contested Sovereignty: The Tragedy of Chechnya, International Security 23:3 (Summer 1998), pp. 5–49.

1411

Подробнее см. Plokhy. The Last Empire, pp. 246–248; Дневник Адамишина, 22 ноября 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1412

http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1413

Встреча по советскому долгу, 5 ноября 1991 г., WHORM, CO165, 306788 Russia, GBPL; Goldgeier and McFaul, Power and Purpose, pp. 68–69; интервью автора с Григорием Явлинским, 25 декабря 2016, Москва.

1414

Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. С. 318.

1415

Goldgeier and McFaul. Power and Purpose, p. 71; Дневник Брейтвейта, 16 ноября 1991 г.; Goldgeier and McFaul, Power and Purpose, p. 70; http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1416

http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года; См. аналогичный совет Георгия Арбатова Ельцину АЕ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 160. Л. 98.

1417

Черняев А. С. Совместный исход. 3 декабря 1991 г. С. 1030–1031.

1418

Записка Филипа Зеликова, 4 ноября 1991 г., Burns and Hewett Files; Эд Хьюитт – Бренту Скоукрофту, 8 ноября 1991 г., Chron USSR files, OA-ID CF1407-013 and CF1407-012, GBPL.

1419

Goldgeier and McFaul. Power and Purpose, p. 47; Николас Бернс – Эду Хьюитту и Дэвиду Гомперту 22 ноября 1991 г., Burns and Hewett Files. Chron USSR files. OA-ID CF 01407-012-37, GBPL.

1420

Интервью с Брентом Скоукрофтом, 10–11 августа 2000 года, Washington DC, BOHP, p. 52. Резюме из служебной записки Николаса Бернса Эду Хьюэтту и Дэвиду Гомперту, 22 ноября 1991 г., Burns and Hewett Files. Chron USSR files. OA-ID CF 01407-012-37, GBPL; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 560–561.

1421

Goldgeier and McFaul. Power and Purpose, p. 35.

1422

Plokhy. The Last Empire, p. 284; Касьянов Г. Украина 1991–2007. С. 37; Правда Украины, 30 ноября 1991 г.

1423

Встреча с Александром Яковлевым, 19 ноября 1991 г., Burns and Hewett Files; USSR: Chronology Files, OA-ID CF01407-14-35, 36, GBPL.

1424

Правда Украины, 30 ноября 1991 г.; Михальченко Н., Андрущенко В. Беловежье. С. 89; Независимая газета, 28 ноября 1991 г. С. 4; Плотицын А. Посмотрим правде в глаза. Там же. С. 5; Портников В. Конец империи. 30 ноября 1991 г. С. 1.

1425

Горбачев М. С. Декабрь-91: Моя позиция. М., Новости, 1992. С. 57.

1426

Беседа с Президентом СССР Михаилом Горбачевым, 30 ноября 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-11-30-Gorbachev.pdf.

1427

Телеграмма Роберта Страусса президенту Бушу от 20 октября 1991 г., хранится в Архиве национальной безопасности, любезно предоставлена Светланой Савранской; Беседа Буша с премьер-министром Канады Брайаном Малруни, 30 ноября 1991 г. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-11-30—Mulroney.pdf.

1428

Телефонный разговор с Борисом Ельциным, 30 ноября 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-11-30-Yeltsin.pdf.

1429

Михальченко Н., Андрущенко В. Беловежье. С. 89–90; Леонид Кравчук в проекте «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/interview-ua/510.

1430

Черняев А. С. Совместный исход. С. 1030–1031; телефонный разговор с Президентом Украины Леонидом Кравчуком, 3 декабря 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-12-03-Kravchuk.pdf.

1431

Интервью с Галиной Старовойтовой для проекта Розпад Радянського Союзу – http://www.vestnik-evropy.ru/continuous-magazine/interview-with-galina-starovoitova-how-did-the-collapse-of-the-soviet-union-russia-and-ukraine.html.

1432

Леонид Кравчук, цитата по Михальченко Н., Андрущенко В. Беловежье. С. 91; также см. Plokhy. The Last Empire, pp. 401–402.

1433

Раевский В. А. Госсовету, 18 ноября 1991 г./ Архив ЦБ http://gaidar-arc.ru/file/bulletin-1/DEFAULT/org.stretto.plugins.bulletin.core.Article/file/757

1434

Интервью Галины Старовойтовой для украинского проекта «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/category/interview-ua/page/3.

1435

Интервью автора с Лукиным, 30 июня 2017 г.; интервью Старовойтовой для украинского проекта «Розпад Радянського Союзу»; Гайдар Е. Т. За рюмкой ключевые вопросы не решались https://www.svoboda.org/a/3547434.html *.

1436

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 6 мая 2020 г., по телефону.

1437

Гайдар Е. Т. За рюмкой ключевые вопросы не решались.

1438

https://yeltsin.ru/archive/act/33830/.

1439

Шушкевич С. С. Моя жизнь, крушение и воскрешение СССР. М., РОССПЭН, 2012. С. 192–193; Кебич В. Ф. Искушение властью. Из жизни премьер-министра. Минск, Парадокс, 2008. С. 187–188.

1440

Шушкевич С. С. Моя жизнь. С. 12–13, 70–71.

1441

Там же. С. 199–200.

1442

Там же. С. 200; Кравчук Л. М. Маємо те, що маємо: Спогади і роздуми. Київ, Століття, 2002. С. 129–30; Plokhy. The Last Empire, pp. 303–305.

1443

Шушкевич С. С. Моя жизнь. С. 199–200; интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 6 мая 2020 г., по телефону.

1444

Кебич В. Ф. Искушение властью. Стр. 199–200; Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. С. 324–325; Гайдар Е. Т. За рюмкой ключевые вопросы не решались, https://www.svoboda.org/a/3547434.html *. Козырев опустил этот эпизод в своих мемуарах Firebird, C. 47–48.

1445

Шушкевич С. С. Моя жизнь. С. 200; Кебич В. Ф. Искушение властью. С. 200.

1446

Кравчук Л. М. Да Украину просто принудили взять Крым. 9 сентября 2016 г., https://republic.ru/posts/73137.

1447

Интервью Старовойтовой для украинского проекта «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/category/interview-ua/page/3; Кравчук Л. М. Да Украину просто принудили взять Крым.

1448

Воспоминания журналистов цитируются в: Союз можно было сохранить. С. 503–504.

1449

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 143–144, 146, 147.

1450

Kozyrev. Firebird, pp. 128–129.

1451

Кравчук Л. М. Останні дні імперії. Киев, Довіра, 1994. С. 17, 20; Кебич В. Ф. Искушение властью. С. 202–203; Plokhy. The Last Empire, pp. 310–312, 315.

1452

Коржаков А. В. Борис Ельцин – от рассвета до заката. С. 128; Гайдар Е. Т. Власть и собственность. Смуты и институты. Государство и эволюция. СПб., Норма, 2009. С. 123–124.

1453

Кебич В. Ф. Искушение властью. С. 206.

1454

Kozyrev. Firebird, pp. 49–50.

1455

Телефонный разговор Дж. Буша с Борисом Ельциным, 8 декабря 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-12-08-Yeltsin.pdf.

1456

Там же; Шапошников Е. И. Выбор. С. 125–127.

1457

Аллен Вайнштейн – Полу Натансону, 9 декабря 1991 г., The Center for Democracy Papers, Box 18, HIA.

1458

Копия полного текста меморандума об экономической координации с подписями находится в The Center for Democracy Papers, Box 18, HIA. Сокращенный вариант документа опубликован в «Российской газете» 10 декабря 1991 г., https://yeltsin.ru/archive/periodic/54205/; Кравчук Л. М. Останнi днi iмперii… С. 33; Гайдар Е. Т. Дни поражений. С. 321, 327.

1459

Гайдар Е. Т. За рюмкой ключевые вопросы не решались. Это же мнение разделяли Шахрай и Бурбулис. Интервью Бурбулиса автору, 28 апреля 2020 г., по телефону; Кравчук Л. М. Да Украину просто принудили взять Крым.

1460

Заявление Комитета конституционного надзора СССР от 11 декабря 1991 г. Распад СССР. Т. 1. С. 1033–1034; Записи Степанова-Мамаладзе, 8, 9, 10 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 31, HIA.

1461

Гайдар Е. Т. За рюмкой ключевые вопросы не решались; Taubman. Gorbachev. p. 635.

1462

Taubman. Gorbachev, p. 634; Воспоминания Назарбаева в кн. «Союз можно было сохранить». С. 507–508; Шахназаров Г. Х. В Политбюро ЦК КПСС. С. 732; Кравчук Л. М. Останнi днi iмперii… С. 29.

1463

Черняев А. С. Совместный исход. 10 и 11 декабря 1991 г. С. 1034–1036; Записи Степанова-Мамаладзе, 4 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 31, HIA.

1464

Бакатин В. В. Избавление от КГБ. С. 133.

1465

Kozyrev. Firebird, p. 51; Шапошников Е. И. Выбор. Записки Главнокомандующего. С. 128, 137; Записка генерал-полковника Волкогонова Ельцину, 10 декабря 1991 г. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10464; Тезисы выступления Б. Н. Ельцина на встрече с руководящим составом Вооруженных Сил, 11 декабря 1991 г. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10462.

1466

Шапошников Е. И. Выбор. С. 137; Черняев А. С. Совместный исход. 11 декабря 1991 г. С. 1035–1036.

1467

Воспоминания Назарбаева в «Союз можно было сохранить». С. 507.

1468

Записи Степанова-Мамаладзе, 4 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 31, HIA.

1469

Kozyrev. Firebird, p. 56; Старовойтова – http://oralhistory.org.ua/category/interview-ua/page/3.

1470

Стенограмма встречи Президента РСФСР Б. Н. Ельцина с координаторами парламентских фракций 11.12.1991 г. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10637/; Текст выступления Б. Н. Ельцина на сессии Верховного Совета РСФСР 12 декабря 1991 г. https://yeltsin.ru/archive/paperwork/10401/.

1471

Указ Ельцина о назначении Шахрая, 12 декабря 1991 года https://yeltsin.ru/archive/act/33804/; Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 283.

1472

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 6 мая 2020 г., по телефону.

1473

Известия, 12 декабря 1991 г. С. 2.

1474

Черняев А. С. Совместный исход. 12 декабря 1991. С. 1036; Интервью Виталия Третьякова с Михаилом Горбачевым, Независимая газета, 14 декабря 1991 г. С. 5.

1475

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом, 21 апреля 2020 г., по телефону.

1476

Там же.

1477

Интервью автора с Фрэнсисом Фукуямой, 19 февраля 2013 г., Стэнфорд, Калифорния; слова Бернса цитируются в книге Plokhy. The Last Empire. С. 323.

1478

Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 556–557.

1479

Предлагаемая повестка встречи с президентом, 4 и 10 декабря 1991 г., James A. Baker III Papers, Box 115, Folder 8, Seeley Mudd Library, Princeton, NJ.

1480

Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 562–563; Villiers Negroponte, Master Negotiator, pp. 206–207.

1481

America and the Post-Coup Soviet Union, https://www.c-span.org/video/?23366-1/post-coup-soviet-union.

1482

Телефонный разговор Дж. Буша с Борисом Ельциным, 13 декабря 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-12-13-Yeltsin.pdf.

1483

Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 564–565.

1484

Краткое содержание беседы Бейкера и Козырева; рукописные записи, сделанные 16 декабря 1991 г. на встрече с министром иностранных дел Козыревым в Москве. NSC Files, Burns and Hewett Files, USSR Chronological File, 16 December 1991, OA/ID CFO 1407-016. GBPL; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 565–567.

1485

Краткое изложение переговоров Бейкера и Ельцина. NSC Files, Burns-Hewett Files, USSR Chronological File, 16 December 1991, OA/ID CFO 1407-016, GBPL; Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 569–571.

1486

Рукописные записи Бейкера от 16 декабря 1991 г. Встреча с Ельциным. James A. Baker III Papers, Box 176, Folder 28, Seeley Mudd Library, Princeton, NJ. Бейкер немного изменил содержание записей в своих мемуарах и умолчал, что Горбачев больше не командовал ядерным оружием. Baker. The Politics of Diplomacy, p. 572.

1487

Козырев в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 273.

1488

Джим Коллинз из посольства США в Москве в СНБ, 6 декабря 1991 г., NSC Files, Burns and Hewett Files; USSR: Chronological Files, OA-ID CF01407-16, pp. 11–17, GBPL.

1489

Записка Дэвида Малфорда Майклу Боскину, Роберту Зеллику, Эду Хьюитту и др., 10 декабря 1991 г., NSC Files, Burns and Hewett Files; USSR: Chronological Files, OA-ID CF01407-16, pp. 2–5, GBPL.

1490

Российские документы о встрече с международной делегацией экономистов 12–13 декабря 1991 года https://yeltsin.ru/archive/paperwork/13145/; перечень экономических аспектов для Ельцина, 15 декабря 1991 г., James A. Baker III Papers, Box 176, Folder 28, Seeley Mudd Library, Princeton University; Михаил Бернштам, письмо автору, 9 августа 2020 г.

1491

Интервью с Андреем Козыревым в книге Авен П. О., Кох А. Р. Революция Гайдара. С. 274; разговор Бурбулиса с автором, 24 мая 2021 г., по телефону.

1492

Подробнее об этой программе см. Spohr. Post Wall, Post Square, pp. 471–477.

1493

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 567, 577; Записи Степанова-Мамаладзе, 17 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 32, HIA.

1494

Телефонный разговор Дж. Буша с президентом России Борисом Ельциным, 13 декабря 1991 года, GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-12-13-Yeltsin.pdf; Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 557.

1495

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 565; Палажченко П. Р. Профессия и время. С. 359; общение автора с Павлом Палажченко, 21 марта 2021 г.

1496

Baker. The Politics of Diplomacy, pp. 573–574.

1497

Интервью Галины Старовойтовой для украинского проекта «Розпад Радянського Союзу» http://oralhistory.org.ua/category/interview-ua/page/3. По поводу даты разговора ведутся споры. Старовойтова указала, что это было 19 декабря 1991 года. Черняев датировал встречу 15 декабря 1991 года, см. Совместный исход, стр. 1037; переписка автора и телефонные разговоры с сыном Платоном и сестрой Ольгой, 19 мая 2021 г.

1498

Горбачев о Старовойтовой http://starovoitova.ru/?p=62.

1499

http://ru-90.ru/content/стенограмма-заседания-правительства-рсфср-28-ноября-1991-года.

1500

Дневник Адамишина, 10, 12, 13, 19, 20, 22 декабря 1991 г., Adamishin Papers, HIA.

1501

Там же, 22 декабря 1991 г.; Kozyrev, Firebird, p. 61–2; Записи Степанова-Мамаладзе, 18 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 32, HIA; Указ Ельцина «О внешнеполитической службе РСФСР» от 18.12.1991 г. https://yeltsin.ru/archive/act/33824/.

1502

Интервью с Георгием Кунадзе, 2 декабря 2017 г., https://www.svoboda.org/a/28886758.html *; Записи Степанова-Мамаладзе, 19 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе; Box 3, Folder 32, HIA.

1503

Указы доступны по ссылкам https://yeltsin.ru/archive/act/33826/; https://yeltsin.ru/archive/act/33832/; https://yeltsin.ru/archive/act/33823/; https://yeltsin.ru/archive/акт/33822/; https://yeltsin.ru/archive/act/33825/; Распад СССР. Т. 1. С. 1064–1067; Kozyrev. Firebird, p. 56; Яковлев А. Н. Сумерки. С. 507.

1504

Дневник Брейтвейта, 19 декабря 1991 г.; Kozyrev. Firebird, p. 57.

1505

Дневник Брейтвейта, 20 декабря 1991 г.; Kozyrev. Firebird, pp. 57–58; письмо Ельцина об ООН правительству США, 20 декабря 1991 г., WHORM, CO 165, 320925, GBPL; Независимая газета, 19 декабря 1991 г. С. 3.

1506

Baker. The Politics of Diplomacy, p. 583.

1507

Kozyrev. Firebird, pp. 59–61; Распад СССР. Т. 1. С. 1049.

1508

Kozyrev. Firebird, pp. 60–61.

1509

Очень подробное описание последних дней Горбачева у власти см. Conor O’Clery. Moscow, December 25, 1991: The Last Day of the Soviet Union (Dublin: Transworld, 2011).

1510

Яковлев А. Н. Сумерки. С. 506.

1511

Ельцин Б. Н. Записки президента. С. 151; Яковлев А. Н. Сумерки, C. 507.

1512

Яковлев А. Н. Сумерки. С. 517–519.

1513

Там же. С. 519.

1514

Текст выступления см.: Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 6–7; Черняев А. С. Совместный исход. С. 1040.

1515

O’Clery. Moscow, December 25, 1991, pp. 76–77, 133–135, 201–202.

1516

Там же, pp. 26–27.

1517

Там же, pp. 203–204; текст прощального обращения Горбачева см. http://www.nytimes.com/1991/12/26/world/end-of-the-soviet-union-text-of-gorbachev-s-farewell-address.html?pagewanted=all; интервью Игоря Малашенко, 28 февраля 2018 https://thebell.io/mozhno-lyubit-mozhno-nenavidet-no-smeyatsya-nad-tsarem-neslyhanno-the-bell-publikuet-ne-vyhodivshee-ranshe-intervyu-igorya-malashenko *.

1518

Черняев А. С. Совместный исход. С. 1045.

1519

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 350; Записи Степанова-Мамаладзе, 25 декабря 1991 г., личный фонд Степанова-Мамаладзе, Box 3, Folder 32, HIA. Шапошников Е. И. Выбор. Запись в дневнике от 25 декабря 1991 г.

1520

O’Clery. Moscow, December 25, 1991, pp. 231–234.

1521

Bush. All the Best, p. 543; Bush and Scowcroft. A World Transformed, pp. 559–562, 564; Palazhchenko. My Years with Gorbachev and Shevardnadze, pp. 364–366; телефонный разговор президента США с Михаилом Горбачевым, 25 декабря 1991 г., GBPL, https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/1991-12-25-Gorbachev.pdf; О «росчерке пера» см. Colin L. Powell. My American Journey (New York: Ballantine Books, 2003), p. 546.

1522

Plokhy. The Last Empire, pp. 381–382.

1523

Bush and Scowcroft. A World Transformed, p. 563.

1524

Обращение президента США к народу о Содружестве Независимых Государств, Address to the Nation on the Commonwealth of Independent States 25 декабря 1991 г. https://bush41library.tamu.edu/archives/public-papers/3791.

1525

Kozyrev. Firebird, p. 58.

1526

Шахназаров Г. Х. Цена свободы. С. 212.

1527

Steven Solnick. Stealing the State (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), p. 4.

1528

См. Противопоставление российской и восточноевропейской элиты в Krastev and Holmes. The Light That Failed.

1529

Дневник Брейтвейта, 1 января 1992 г.

1530

Westad. The Cold War: A Global History (London: Allen Lane, 2017), p. 616.

1531

Strobe Talbott. The Great Experiment: The Story of Ancient Empires, Modern States, and the Quest for a Global Nation (New York: Simon & Schuster, 2008), p. 275. Комментарии Тэлботта на конференции U.S. Presidents Confront Russia: A Century of Challenge, 1917–2017, Miller Center for Public Affairs, University of Virginia, 10 декабря 2017 года (примечания автора).

1532

Spohr. Post Wall, Post Square, pp. 467–470.

1533

Adam Tooze. Crashed: How a Decade of Financial Crises Changed the World (London: Viking, 2018).

1534

Цитата взята из мемуаров Массимо д’Азелио, I miei ricordi (Florence: Barbera, 1898), p. 5.

1535

https://data.worldbank.org/indicator/SP.DYN.LE00.IN?locations=RU; Nataliya Romashevskaya. Poverty Trends in Russia: A Russian Perspective, in Jeni Klugman, ed., Poverty in Russia: Public Policy and Private Responses (Washington, DC: The World Bank, 1997), pp. 119–121.

1536

Spohr. Post Wall, Post Square, p. 481.

1537

О переосмысливании отношения см. в Eric Shiraev and Vladislav Zubok. Anti-Americanism in Russia: From Stalin to Putin (New York: Palgrave Press, 2000); а также в Vladislav Zubok. Russia and the West: Twenty Difficult Years, in Geir Lundestad (ed.), International Relations Since the End of the Cold War: New and Old Dimensions (London: Oxford University Press, 2013), pp. 209–228. См. также рассекреченные беседы между Ельциным и президентом Клинтоном https://clinton.presidentiallibraries.us/items/show/57569.

1538

По поводу этой горячо обсуждаемой темы см. Mary Elise Sarotte. A Broken Promise? What the West Really Told Moscow about NATO Expansion, Foreign Affairs 93:5 (September/October 2014); https://networks.h-net.org/node/28443/discussions/6590537/h-diploissf-policy-roundtablexii-1-nato-expansion-retrospect.

1539

Graham Allison. Destined for War: Can America and China Escape Thucydides’s Trap? (Boston, MA: Mariner Books, 2017).

1540

https://www.nytimes.com/interactive/2018/11/18/world/asia/china-rules.html; https://www.nytimes.com/interactive/2018/11/25/world/asia/china-economy-strategyhtml

1541

Об этих и других вопросах см. Krastev and Holmes. The Light That Failed.

1542

Artemy Kalinovsky. The Gorbachev Predicament: How Obama’s Political Challenges Resemble Gorbachev’s, Foreign Affairs, 19 января 2011 г., https://www.foreignaffairs.com/articles/2011-01-19/gorbachev-predicament.

Content

Владислав Зубок
Коллапс
Гибель Советского Союза

Русскому читателю

Список действующих лиц

Благодарности автора

Вступление Головоломка

Часть I Надежды и амбиции 1983–1990

Глава 1 Перестройка

Глава 2 Освобождение

Глава 3 Революции

Глава 4 Сепаратизм

Глава 5 Перепутье

Глава 6 Левиафан

Часть II Упадок и крушение 1991

Глава 7 Противостояние

Глава 8 Деволюция

Глава 9 Консенсус

Глава 10 Заговор

Глава 11 Хунта

Глава 12 Развал

Глава 13 Какофония

Глава 14 Независимость

Глава 15 Ликвидация

Заключение

Иллюстрации

Избранная библиография

Примечание

Примечания