Энди Дэвидсон

В долине солнца

Посвящается Кристал

Господи, не дай мне уснуть. Господи, там в моем саду что-то ужасное, и мне бы уберечь от этого своих ягнят. Господи, не дай мне уснуть.

«Ночь охотника»

Andy Davidson

IN THE VALLEY OF THE SUN

By arrangement with Maria Carvainis Agency,

Inc. and P. & R. Permissions & Rights Ltd.

Translated from the English

IN THE VALLEY OF THE SUN

Copyright © 2017 by Andy Davidson

First published in the United States of America by Skyhorse Publishing

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

© А. Агеев, перевод на русский язык, 2023

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Техас, 1980 год

Он сидел с черной соломенной шляпой на коленях в тесной и безмолвной темноте спальни. На кровати в голубом свете ночи лежала женщина. Обнаженная, хрупкая, бледная и миловидная. Взгляд ее широко раскрытых глаз, красных от лопнувших капилляров, был сосредоточен на потолке, где давно выцвело пятно от дождевой воды. Кожа у нее под челюстью побагровела. Снаружи пробивался рассеянный свет, а ветер царапал листьями юкки по металлическому корпусу трейлера. Он поднялся со стула, поднял плюшевого медведя с единственным блестящим глазом, которого прежде отставил в сторону. Где-то в глухой тишине Эльконы раздавалось тиканье часов. Он посадил медведя обратно в кресло, надел шляпу и оставил женщину в ее трейлере, припаркованном в сладко пахнущей можжевеловой роще.

Он проехал из Фредериксберга на пикапе с кемпером триста миль без остановок. Солнце поднималось над пологими холмами и густыми рощами узловатых дубов, окутанных туманом. Пикап свернул на узкую асфальтированную дорогу на Рокспрингс, а затем на юг, пока не добрался до обширного зеленого водоема, за которым лежала Мексика. Отсюда он снова устремился на север, пронизывая простор пикапом, точно жалом. Он ехал наобум, не стремясь к конкретному пункту назначения. Дель-Рио, Комсток, Лангтри – к западу от реки Пекос, где шоссе выходило на необъятное, поросшее кустарником поле, простиралась подлинная пустыня. Сухие овраги змеились здесь, соединенные мостами, а внутри тлели на солнце звериные кости. Он ехал почти на предельной скорости, а когда мимо проносились большие фуры, держался обочины. По радио заливался Эрнест Табб[1].

Когда наступили сумерки, он заехал на заправку в заброшенном городе, где только ветер непрестанно стучал по металлу. Он стоял у насосов и курил, пока мальчишка в комбинезоне наполнял бак его пикапа. Солнце тускнело, отливая оранжевыми и розовыми оттенками, и он вытер выступившие на ветру слезы. Мальчишка был метисом, поджарым и мускулистым. При ходьбе хромал, хмурил лицо и общался без намека на хоть какую-то приветливость.

– Propano? – спросил он мальчишку. – Para mi caravana[2].

Мальчик покачал головой и сплюнул по ветру.

– Próxima ciudad[3]. Возможно.

Он дал мальчику три доллара, раздавил окурок ботинком и поехал дальше в сгущающуюся темноту.

В следующий раз он остановился ночью в придорожном баре к западу от города под названием Сьело-Рохо. Вывеска заведения, «Калхунс», светила над крыльцом красным неоном, и в этом состояла единственная вычурность сего места, в остальном состоящего из шлакоблоков и жести, с облупившейся белой краской поверх выцветшей голубой. Выглядело оно довольно уныло, будто цеплялось за жизнь на этой опушке сухой мескитовой рощицы. Через дорогу от бара из одного конца ночи в другой тянулось множество железнодорожных путей.

Он припарковал пикап в луже света от дуговой натриевой лампы.

Мимо пронесся поезд – а он стоял и наблюдал, наслаждаясь его размеренным ритмом. Будто нож, этот поезд проделывал дыры в этой одинокой ночи.

Он вошел в бар выпить пива и обнаружил у задней стены, рядом с туалетами, подключенный музыкальный автомат «Вурлитцер», где рядом у переключателя была приклеена скотчем записка:

Рабочий. Выпуск 1963. Адм.

Хром уже облезал, в коробке зияла трещина.

Он огляделся вокруг.

Единственный, не считая его самого, посетитель сидел в углу. Это была старая abuela[4] с сухим каменным лицом. На ней – тонкая шелковая блузка с бантом у горла. Она потянулась дрожащей рукой к стоящему перед ней стакану виски. Барменом был крупный белый мужчина с посеребренными волосами, он скучал за стойкой, разгадывая кроссворд погрызенным карандашом.

Здесь было прохладно, тускло и приятно.

Он заказал «Пёрл»[5] за последние два доллара и бросил четвертак в «Вурлитцер». Набрал номер песни и уютно устроился в зале, прислонив стул к стене и положив ноги на стол. Опустил шляпу на лицо и растворился в наступившей темноте и умиротворении после долгой дороги.

Мужчина в коробке запел.

Музыка нарастала и затихала.

В темноте послышался запах лимона и ванили, возник изгиб белой икры под бледным хлопчатобумажным платьем, ее фигура – песочные часы. Казалось, само время ускользало прочь. Она перед панорамным окном, откуда открывался вид на мимозу, роняющую розовые лепестки на траву. Ее улыбка, медленно расплывающаяся ниже кобальтово-голубых глаз. Вода, застилающая окно и отбрасывающая тень на стену, точно воспоминание. Ее маленький красный проигрыватель под окном выцарапывает свою песню, а он, еще мальчишка, танцует с ней под крутящуюся пластинку, стоя босиком у нее на ступнях, она держит его за руки.

Их личная мелодия грустно разливается в его сердце.

Песня закончилась спустя три минуты.

Когда наступила тишина, у него в голове раздался голос.

Женский, мягкий и чистый. Она произнесла его имя.

«Тревис».

Он услышал, как звякнул четвертак, и открыл глаза, вернул шляпу на макушку и увидел женщину – но не ту, которую представлял. Ни одна не была той, но все подвергались сравнению с мечтой, с воспоминанием, и пока все оставляли желать лучшего. Эта стояла перед «Вурлитцером» в белом летнем платье в красный цветочек. Кожа у нее была белая, как кость, а волосы – рыжими, как благословение небес. Она нажала на кнопку выбора песни, обернулась и посмотрела на него большими зелеными глазами – и он увидел, что это была скорее девочка, чем женщина, лет семнадцати-восемнадцати. Но по осанке, по тому, как она, стоя перед автоматом, выглядела каким-то образом отрешенной от всего остального мира, она казалась много старше.

– Мне нравится эта песня, – сказала она голосом, который звучал у него в голове.

Мужчина снова запел из коробки ту же грустную трель.

Тревис убрал ноги со стола и опустил свой стул на все четыре ножки.

Она зажала подол платья между пальцами и начала раскачиваться. Затем закрыла глаза и запрокинула голову, обнажив длинную белую шею. Старая песня пронизывает ее, подумал Тревис, медленно, будто раскаленный провод. Он заметил у нее белый шрам, тонкий как лезвие, в том месте, где шея соединялась с плечом. На ней висел золотой медальон с овальной застежкой, из тех, в которые вставляются фото. Он сверкал в скудном свете бара. Темно-красные цветы на ее платье ниспадали с талии, будто…

красная, на рубашке старика, красная, на сиденье

…кровь.

Ее губы, легчайшего розового оттенка, шевелились, произнося слова песни, но никаких звуков она не издавала.

Какая у нее бледная кожа.

Его сердце забилось быстрее.

Она, покачиваясь, двинулась к нему. Ее красные кожаные ковбойки скребли по бетону.

Он скользнул правой рукой к пряжке кожаного ремня, провел большим пальцем по орлу – сначала по расправленным крыльям, потом по острым кривым когтям.

«Тревис».

Она распростерла руки, будто изображая распустившийся цветок, и скользнула ему на колено. Она устроилась на нем и дотронулась кончиками пальцев до его щеки прежде, чем он успел понять, что происходит, а почувствовав ее прикосновение – вздрогнул от холода ее пальцев.

Он потянулся рукой к ножу, который носил на бедре. Тот был боевой, в кожаных ножнах и с грубой рукоятью из железного дерева в форме орлиной головы, вырезанной под стать пряжке.

Она улыбнулась и сдвинула его черную шляпу повыше на макушку. Провела пальцами вниз от линии волос и вдоль кривого носа, задержалась на губах. Чувство от ее прикосновения было как от пробующего добычу змеиного языка.

Он сжал нож чуть сильнее.

Она обхватила его руку ладонью и надавила ему на запястье, будто меряя пульс, и слегка покрутила пальцы, будто подбирая шифр.

Разряд пронзил его, словно он тронул рукой электрическое ограждение. Он дернулся и опрокинул пиво – оно вылилось и растеклось по полу. Зрение застлали красные пятна, как если бы он посмотрел на солнце. Затем все побелело. Точно упал занавес, тонкая оболочка, сквозь которую мир выглядел тусклым, как пар после дождя, поднимающийся над горячей дорогой, или как его собственное дыхание, от которого запотевает лобовое стекло. Но в следующий миг все вернулось – так же резко, как исчезло. Только теперь он чувствовал себя медлительным и отупелым, будто не был больше собой.

Она приблизилась губами к его уху и прошептала:

– Я знаю, как тебя зовут, мальчик.

Ее дыхание было отвратительным, будто что-то в нем было не так, испортилось где-то в глубине.

С ним что-то происходило, что-то…

чудовищное

…переломное.

Не выпуская его руки, продолжая улыбаться, она подняла его со стула, и вот он уже выходил из-за стола, спотыкаясь, за ней вслед, не в силах противиться тому, как она вытащила его из бара в темноту. Старуха тем временем так и не отвлеклась от своего виски, а бармен не оторвал взгляда от кроссворда.

Мужчина в коробке все пел и пел.

Оказавшись снаружи, они плыли, взявшись за руки, будто подростки в каком-то фильме. За гравийной стоянкой бесконечно тянулось пустынное шоссе вдоль потемневших полей. Для него весь мир превратился в одну искаженную картину. Он едва чувствовал землю под ногами, а звезды на небе мерцали и расплывались, становясь длинными и прямыми линиями света, будто само время вытягивалось до предела. Она рассмеялась и сжала его руку. Он медленно перевел взгляд на свой «Форд», припаркованный в луже оранжевого света рядом с кустами на краю парковки. На кузов, нагруженный его «Роудраннером». На свой крошечный жалкий…

дом

…кемпер.

Она взяла его под руку.

– Покажешь мне?

Каждое ее слово загибалось, будто краешек горящей бумаги, и улетало в ночь, становясь звездой на небе.

– Покажи мне то, чего не видели другие.

– Другие, – повторил он. Слово прозвучало будто из глубокого пустого колодца.

Она сжала его руку сильнее, и он почувствовал в ней неожиданную силу.

«Не девочка, – подумал он. – Что-то другое».

– Покажи мне, убийца, – сказала она, снова приблизившись к его уху, и на этот раз он узнал запах – красный металлический запах, который он чувствовал еще мальчиком, когда его отец наклонялся над его кроватью, чтобы пожелать ему спокойной ночи после смены на скотном дворе.

Она села на металлическое крыльцо кемпера, раздвинула ноги и легонько провела пальцами по бедрам, задирая подол платья. Он увидел голубую паутинку вен на мягкой бледной плоти.

Услышал, как в них пульсирует кровь.

– Я хочу посмотреть, – сказала она. – Где ты спишь. Где ешь.

Она разгладила платье – он удивился тому, как ее руки не покрылись кровью от прикосновения ко всем этим цветам, – и поднялась. Она медленно, лениво обошла его кругом, а он поворачивался за ней, но никак не мог догнать. Затем пошатнулся. Посмеялся над собой. Она ускорила шаг, сделала еще круг. И еще. Он старался не выпускать ее из виду, она оставалась на краю поля зрения, но все время ускользала. Гравий хрустел у нее под ботинками, точно крошечные кости. Его ноги слабели. Голова кружилась. Еще круг. И еще. Пока она не превратилась лишь в проблеск, напомнив ему старомодную машину, которую он ребенком видел на ярмарке, где сквозь проем в форме скачущей лошади сверкала молния. Он опять пошатнулся, опустился на колено и завалился назад. Все вокруг исчезло, а когда вернулось – ее лицо заполняло весь его обзор. Она наклонилась над ним, упершись руками себе в колени и быстро, неглубоко дыша, словно ребенок, запыхавшийся от веселой игры. Звезды за ее спиной продолжали вращаться.

Она оглянулась через плечо на его кемпер.

– Вынь ключ и открой дверь, – проговорила она между вдохами, смахнув волосы с лица.

Он сунул руку в карман под собой и нащупал брелок в виде кроличьей лапки и два ключа. Черный клочок пуха и металл – брелок напомнил ему, что он по-прежнему часть реального мира. Она протянула руку. Он принял ее и в следующий миг уже стоял на ногах, будто его подняло сильным порывом ветра. Он сделал шаг в сторону, с трудом сохранил равновесие.

– Черт, – проговорил он. Затем почувствовал, как ее пальцы переплелись с его, и вот уже он мог стоять, не боясь упасть. Их руки слились в одну.

«Ну давай, вперед», – сказала она.

Только она не произнесла этого вслух, так ведь?

Он достал ключи, и вместе они преодолели небольшое расстояние до кемпера, затем ключ отыскал замок и плавно вошел.

Дверь открылась наружу.

Он отступил назад, и ее руки в его вдруг не оказалось.

Тревис осмотрелся по сторонам.

Он стоял один.

Ее нигде не было.

Воздух на миг похолодел, и он увидел пар от своего дыхания.

Пришлось ухватиться за ручку двери, чтобы устоять на ногах.

Он услышал смех – будто перезвон музыкальной подвески в летний день.

Справа он увидел фигуру.

Она стояла в дюжине футов, на границе света лампы, чопорно сцепив руки за спиной. Она словно была там всегда, изгибая губы в легкой холодной улыбке, в белом платье, всем в…

крови

…цветах.

В темноте пронесся сдавленный вой молодого койота.

Ему ответил другой.

– Кто ты? – спросил он у нее.

Она подошла поближе, покрыв расстояние между ними одним шагом. Он знал, это произошло на самом деле, хотя и не имело никакого смысла, а напоминало больше потерянный отрывок записи на пластинке, когда игла перескочила канавку: это было неважно, песня продолжалась все равно. Она протянула руку ему за спину. Провела указательным пальцем по ярлыку с буквами на задней части его ремня. Прошептала каждую букву: Т-Р-Е-В-И-С. Но ее губы не шевелились – только расплывались в ухмылке все сильнее. Затем она вскинула острый подбородок к ночному небу, к тонкому серебряному месяцу, и он на секунду подумал, что она сейчас завоет. Но она только сказала:

– Меня зовут Рю.

– Рю, – повторил он низким голосом. – Откуда у тебя такие зубы, Рю? У тебя их, наверное, тысяча…

Она поцеловала его. Когда их губы соприкоснулись, он вмиг почувствовал, будто прикоснулся языком к батарее или к ледяному кубику, или к влажному комку вонючей земли.

Она легко поднялась на металлическое крыльцо и вошла в тесное пространство кемпера, все время улыбаясь, и он в последний раз взглянул на нее оттуда, где стоял, под звездным небом. Она же обернулась и исчезла в темноте кемпера. Мелькнула только белая ножка и изгиб икры, острой, как коса, и уходящей в красный пенек ботинка.

Он посмотрел на звезды.

– Тревис, – позвала она нежно, невидимая в черной пасти кемпера. – Иди ко мне. Прошу тебя.

«На этот раз, – подумал он, – на этот раз все, может, будет по-другому. Она не та, но я это знаю. Я это знаю, и поэтому все будет по-другому».

Он поднялся по ступенькам и закрыл дверь.

И снова остался один.

Оранжевый свет лампы сочился сквозь крошечные окна. Тени выливались из всех углов и шкафов из ламината. Воздух стоял спертый. Он услышал звон пустого стакана в раковине – кемпер застонал и смолк. Он не шевелился. Прислушался. Повисла тишина, как в бамбуковом лесу, подумал он, высоком и густом, где не видно неба, и только тяжелая артиллерия сотрясает землю где-то далеко, и звуки боя затухают, а слышно лишь птиц и его собственное колотящееся сердце. Однажды он, инстинктивно бросившись бежать, попал в подобное место, и с тех пор этот инстинкт распространяется по его телу, будто разливающееся чернильное пятно.

В красном неоне, разлитом по алюминиевому обеденному уголку, из теней возникли две бледные руки и подтянулись к столику. Тогда он увидел и ее всю – она уселась в темном углу. Он вдруг вспомнил, как в детстве ездил в зоопарк Форт-Уорт, где был белый тигр, который смотрел на них с отцом со своего лежбища в тени, положив одну свою белоснежную лапищу на другую. «Я могу тебя съесть, если захочу, – говорил тот взгляд. – В любой момент».

Когда Рю заговорила из темноты, ее голос как-то изменился.

Он стал ниже, злее.

В нем ощущался голод.

– Я знаю тебя, Тревис. Я за тобой следила. За тобой и твоими милыми девчонками, а все девчонки следили за тобой. Ты показывал им, что они хотели увидеть, а они хотели тебя. Впускали тебя в свои постели. Но не в сердца.

У него закружилась голова, будто она ковырялась у него в мозгах пальцами, выискивая его тайны.

– Разве тебя они хотели на самом деле? – продолжила она. – Его. Незнакомца, который крадет твое лицо.

У него подкосились ноги. Он прислонился к шкафу и соскользнул на пол, вытянул одну руку и ухватился за ручку шкафа. Увидел, как ее бледные пальцы скрываются в тени, и в наступившей тишине ему показалось – он был готов поклясться, что это произошло на самом деле, – что он услышал влажное чмоканье тигриных челюстей. Собственное сердцебиение отдавалось у него в голове, подобно барабану. Потом донесся слабый, далекий отрывок песни из «Вурлитцера» в баре: дуэт мужчины и женщины, интенсивный звон ксилофона.

– Печальная улиточка. Ты носишь свой дом на спине.

Теперь она склонилась над ним, обхватив его руками и подняв с пола, будто он был ребенком. Медальон у нее на шее коснулся его щеки.

Он почувствовал, как к горлу подступил крик. Этот крик нарастал в нем годами, всю его жизнь, с тех пор, как он мальчишкой увидел пятно крови у отца на майке, наутро после того, как его мать ушла навсегда – и вся ее музыка сгорела, превратилась в кучу расплавленного пластика, – но то, что вырвалось из него, когда он раскрыл рот, боясь, что его связки не выдержат силы такого крика, явилось лишь жалким, едва различимым стоном.

– Знаю, – прошептала она. – Знаю. Но теперь тебе нечего бояться. Ты же такой особенный. Такой важный.

Она крепко прижала его к себе и каким-то образом подняла на узкую спальную полку, уложив в его же постель, где сняла с него шляпу и легла рядом, баюкая. Когда она мягко прижала его щекой к груди через легкое платье, ему вспомнились все старые песни – что она играла, что любила, и как он танцевал с ней, встав своими босыми ступнями на ее.

– Ни одна другая женщина не знала столько ни о мужчине, ни о ребенке, ни о незнакомце по имени Тревис Стиллуэлл, – сказала Рю, приглаживая рукой его волосы. – Мы родственные души.

Его трясло так, как он не чувствовал уже очень давно.

– Мы родня.

Она скользнула рукой к его ножу, сомкнула пальцы вокруг орлиной головы, а когда вытащила лезвие из ножен, он увидел его блеск в оранжевом свете, просочившемся из треснувшего окна над его спальным местом.

– О, Тревис, – сказала она. – Мы найдем все, что потеряли.

Он закрыл глаза, предавшись ее последнему обещанию.

I. «Сандонер Инн»

Воскресенье

5 октября

Мальчик сидел в церковном костюме на ступеньках фермерского дома с белым кроликом на коленях. Он крутил зверька в руках, прижимал к себе, то и дело выглядывая из широкой утренней тени крыльца на травянистый холм, где теперь стояла его мать, спиной к нему, ветер теребил подол и рукава ее воскресного платья с желтыми птичками и синим кружевным воротником. Она стояла прямо, напоминая стальной стержень, неподвижный и несгибаемый.

Чуть ранее женщина с мальчиком вместе выглядывали из дома, из-за закрытой сетчатой двери. Пристально всматривались. На пикап, припаркованный на гравийном участке за мотелем. С кемпером на кузове. Кемпер был покрыт оранжевой дорожной пылью, по окошку тянулась длинная трещина, заклеенная изолентой. За мотелем, «Сандонером», стояло еще шесть зарядных пунктов для трейлеров, и все, как и сам мотель, были пусты.

Женщина приобняла мальчика.

– Оставайся тут, – сказала она ему. – И не спускайся, пока не позову. – Она значительно посмотрела на сына, и он кивнул. В руке он держал красный пристежной галстук, воротник его рубашки был туго застегнут. Затем мать чмокнула его в макушку и, толкнув дверь, вышла. Спустилась по холму решительными, широкими шагами.

Мальчик пробежал через весь дом и выскочил на задний двор, миновал бельевую веревку, старую мельницу и бак с водой, после чего очутился в темном сарайчике с жестяной крышей, где в клетках на столе, который его отец сделал своими руками, сидели два белых нидерландских карликовых кролика. Оба грызли стебли свежей капусты. Мальчик достал из клетки самочку – теплую, размером с ладонь – и прошел за угол дома, а когда увидел мать у подножия холма, то уселся на крыльцо и стал ждать, держа кролика поближе к себе.

«Почему именно сегодня? – подумал мальчик и провел по кроличьей шерстке. – Ей лучше не принимать ничего на веру. Там может оказаться любой подонок».

Мать вернулась из редкой бурой травы и, увидев мальчика с кроликом на ступеньках, помахала рукой.

Мальчик помахал в ответ.

Аннабель Гаскин стояла в шалфее у мотеля, одной рукой прикрывая глаза от утреннего солнца, а второй сжимая и разжимая складку платья у себя на боку. Ветер гонял по шоссе и равнинам перекати-поле и собирал их, будто заблудших кур, под кирпичным козырьком старой заправки, которая использовалась как офис мотеля и кафе. Фермерский кот – рыжий, полосатый, с обрубленным хвостом и слезящимися глазами – сидел на бетонном островке перед насосом и вылизывал себе лапу. На крыше заправки возвышалось то, что сохранилось от крылатого коня – белого бетонного пегаса; на правой задней ноге чуть выше копыта осталась почти одна арматура. В длинной утренней тени – только стоянка для фургонов и пикап с кемпером.

Аннабель отвернулась от пикапа на запад, где плыло над низкими сухими холмами облако, цветом напоминающее синяк. Дождя в долине не было уже целую вечность: огромные грозовые тучи каждый раз рассеивались на западе и на юге, так и не добираясь сюда. Как там сказал старый пастор три недели назад, взяв дрожащую руку Аннабель в свою?

«Не бойся, pobrecita[6]. Все обновится. Все смоет водой».

Аннабель снова посмотрела на пикап. Стиснула ткань платья, прикусила губу и с досадой подумала, что вся ее жизнь состоит из череды каких-то забот. В основном связанных с глупостью мужчин. Тех, кто обещал ей покой, точно его можно было достать с неба, а не создать своими руками, своим сердцем. Она отпустила платье и разгладила ткань. Обернулась на сына через плечо. Аннабель увидела, что мальчик держит кролика, и поняла, что он встревожен, и хотя она помахала ему с улыбкой, а он помахал в ответ, она чувствовала: беспокойство сына холодком окутывало ее саму. Но ей некого было прижать к груди, чтобы согреться, пока она пересекала поляну. Она постучала в дверь кемпера.

Тревис Стиллуэлл очнулся от сна о пустых комнатах в ветхом доме, где открытые двери вели лишь во тьму, а в коридоре пахло свежей землей и керосином. Не вставая со своей узкой полки, он приподнялся на локте и вытянул ноги в носках за край матраца, легонько коснувшись макушкой металлического потолка. Все вокруг выглядело тусклым, размытым. У него стучало в висках, будто от похмелья. Закашлявшись, он ощутил во рту неприятный привкус, точно от мелочи, и сплюнул на линолеум сгусток красной мокроты размером с четвертак. На пару мгновений присмотрелся к нему, после чего достал пачку сигарет, которую носил в правом нагрудном кармане своей фланелевой рубашки. Кроме рубашки и носков, на нем ничего не было. Джинсы висели на открытой дверце шкафчика. Он вытряхнул сигарету и взял ее губами, вслед за тем потянулся к джинсам, где в переднем кармане держал пластиковую зажигалку.

Тревис увидел размазанное красное пятно от костяшек пальцев его правой руки к сгибу большого и указательного пальцев. Он бросил пачку сигарет и повернул кисть ладонью к себе.

Та, как и нижняя сторона пальцев, оказалась вся липкая от крови. Под каждым пальцем темнел полумесяц ржавчины.

«Кровь».

Он пошарил рукой в тусклом свете. Казалось, он пребывал в кошмаре человека, совершившего что-то страшное. «Это был не сон», – понял Тревис. Текстуры были слишком резкими, слишком грубыми. В горле же будто ощущалась мелкозернистая наждачная бумага.

Воздух в кемпере был разреженный, затхлый. Тревис слышал собственный запах – застарелого пота, спиртного, сигарет и…

смерти

…крови.

«Господи», – промелькнуло у него в голове.

В груди поднялась паника: что случилось прошлой ночью?

«Прошлой ночью, прошлой ночью».

Он лихорадочно размышлял, сжимая и разжимая ладони.

Он не помнил. Прошлая ночь зияла у него в памяти черной дырой.

С незажженной сигаретой между губами, забыв о зажигалке, он скатился с койки и спрыгнул на пол.

В ноге выстрелила яркая, пронзительная боль.

Тревис закричал, пошатнулся – пикап с кемпером тоже закачались.

С крючка над плитой свалился металлический котелок.

Пришлось выставить руку, чтобы не упасть, оставив красный отпечаток на белом виниле обеденного сиденья. Здесь, у окна буфета, свет был ярче – хотя сквозь тонкие шторы он видел лишь бетонное строение выцветшего розового цвета. Все еще сжимая во рту сигарету, он поставил ногу на сиденье и осмотрел ее. У него резко выступил пот, когда он увидел, что внутренняя сторона бедра до самого колена была ржавая, будто в его собственной засохшей крови. Между ногой и пахом плоть распухла и покраснела, на коже стояло шесть проколов, выстроившихся красным полумесяцем, все неглубокие и затянутые коркой. Под ними – один грубый разрез дюймов двух в длину.

Улыбающиеся розовые губы.

Тревис надавил на рану пальцами. Плоть горячо пульсировала.

Он огляделся вокруг. Кроме него, в кемпере никого не было. Что бы ни оставило этот след, что бы ни привело его сюда – где бы он ни находился, – оно ушло вместе с утренним сном, поглощенное нарастающей волной света снаружи кемпера.

Он вытер пот со лба тыльной стороной руки.

Согнулся, упершись в колени.

Почувствовал, как колотится сердце.

Тревис вынул сигарету изо рта, встал и два раза плюнул в раковину – тоже красным. Опять опустился на сиденье. Взял сигарету в рот, потом снова вынул, рассмотрел – и увидел на ней кровь, заметил на фильтре отпечатки пальцев. Разломал сигарету и выбросил прочь.

Уставился на порез у себя на ноге.

Снова к нему прикоснулся.

Сказал вслух:

– Все, что я когда-либо потерял.

Он понятия не имел, что означали эти слова, но за ними он ощущал некую пустоту.

В тесном туалете в задней части кемпера он достал из чемоданчика флакончик с антисептиком. Поставив ногу на унитаз, намазал рану красновато-бурой мазью. А когда закончил, уже не мог различить – где лекарство, а где кровь. Закрыв флакончик крышкой, хотел поставить его на край раковины, но руки дрожали так сильно, что бутылочка свалилась с унитаза и пролилась на пол. Он оставил ее на полу и попытался включить горячую воду. Ничего не вышло: не осталось ни зарядки, ни запаса воды. Он попытался вспомнить, что было до этого утреннего сна. Ночью накануне. До того, как он уснул. До…

нее

…того, как очутился здесь.

Она.

Кто?

Он поднял глаза и увидел свое отражение в зеркале над раковиной.

Тревис вскрикнул и отпрянул, глухо стукнувшись спиной о деревянную обшивку тесного туалета.

Зеркало было разбито, в трех местах зияли трещины, и в осколках он увидел то же лицо, что видел всегда – «того, кто крадет мое лицо». Острые скулы, квадратная челюсть, ввалившиеся глаза – тот самый незнакомец, который будто всегда смотрел на него в ответ, ища глазами Тревиса что-то утерянное, чего никогда не найти. Но сейчас, слава богу, он видел что-то новое, отвратительное, как кровь у него на руке и ноге, как металлический привкус во рту. Плоть была тонкая, как соскобленная краска. Отражение, казалось, то ли мерцало, то ли трепетало, будто на грани света. От его странности и неестественности Тревису стало не по себе. Он отвернулся, а когда посмотрел снова – понял, что оно было как бы прозрачным: он мог видеть сквозь это отражение обшивку «под дерево», к которой в ужасе прижимался спиной.

И свои глаза.

Господь всемогущий, что у него не так с глазами?

Он выскочил из туалета с колотящимся сердцем, вкус меди во рту вдруг стал нестерпим, захотелось вырвать. Тревис полез за кружкой дистиллированной воды, что держал под кухонной раковиной. Откинул голову назад, выпил и сплюнул, не глотая. Еще раз выпил, еще раз сплюнул. Желудок скрутило. Он вылил воду себе на лицо и постоял, пока она стекала, с закрытыми глазами. Кровь с его рук, побежав по пластиковой кружке, закапала на пол.

– Тс-с, – сказал он себе.

Тс-с. Тс-с. Тс-с.

Спустя некоторое время, когда дыхание выровнялось, а желудок больше не метался из стороны в сторону, он открыл глаза и оглянулся на свою спальную полку. В кемпер проник утренний свет, озарив арку металлических стенок, и на них Тревис наконец увидел кровь – пятна, высохшие в форме отпечатков растопыренных ладоней. Левая рука, крупная, мужская, его рука. Правая, меньше, с узкими заостренными пальцами, женская…

«Что ты наделал?»

Кровь на простыне, пятна на поролоновом матраце.

«Я не, я бы не…»

Кровь на сбившемся в изножье стеганом одеяле, старом и потертом. Лоскуты с изображением роз, кактусов и больших белых месяцев – все пропиталось красным.

«Только не так, нет. Столько крови, не так…»

Тревис отставил кружку воды и снял свои джинсы с дверцы шкафа рядом с койкой. Ножны были закреплены на поясе, однако ножа в них не оказалось…

«Тела нет. Два, три, сколько их, но только не так…»

Он натянул джинсы и, подняв глаза на полку, увидел: его боевой нож торчал из потолка над матрацем, рядом с открытым люком. Он поднялся на пару ступенек лестницы, осторожно, чтобы не нагружать раненую ногу, и выдернул нож из металла. Перевернул его в руке, наклонил, рассмотрел.

На лезвии – засохшая кровь.

Порез у него на бедре.

«Это разве я? Это все я?»

Он вставил нож в ножны и ухватился за лестницу обеими руками, так что костяшки пальцев побелели. Его колотило, будто в агонии. Он сунул правую руку в рот и прикусил, крепко вгрызся в мягкую плоть у основания большого пальца.

«Покажи мне, – словно услышал он. Женский голос. – Покажи мне, убийца».

В дверь постучали.

Он укусил сильнее, с трудом сумев не закричать.

Аннабель постучала три раза и осталась ждать. Ветер развевал ее платье и волосы. Тишина вокруг кемпера казалась ей неуютной. Будто из темных окон за ней следили. В сознании зазвучал голос, причем не ее. Он выпрыгнул, точно кошка, – голос пожилой женщины, огрубевший от сигарет, с затяжным предсмертным придыханием: Нинни. Это был голос ее матери, и за ним – череда резких хрипов, что она издавала вместо смеха в последние свои дни. За хрипами последовал прерывистый кашель и резкое шипение кислорода.

– Нинни, – пробормотала Аннабель сама себе, будто взвешивая это слово, оценивая его.

«Нет, – подумала она. – Не сегодня».

Она шагнула вперед и стукнула еще раз, громче, затем отступила на три шага назад.

Кемпер покачнулся.

Изнутри донесся скрип ботинок, лязг пряжки на ремне.

Ветер смахнул волосы Аннабель на лицо. Она собрала их в пучок сзади и выжидающе скрестила руки на груди.

Когда дверь открылась, за ней возник высокий худощавый мужчина с мутным взглядом. Моложавое лицо, высокие скулы. Запавшие глаза, трехдневная щетина и вихор с ручку сковородки. Она бы дала ему лет тридцать, плюс-минус. Он был в джинсах и плотно застегнутой джинсовой куртке с овечьим воротником. Под ногтями на левой руке запеклась темная грязь. Он стоял босиком.

Аннабель не стала дожидаться, пока он заговорит.

– Зарядка и электричество стоят десятку за ночь, – сообщила она. – Хотите остаться еще, платите наперед.

Он прикрылся рукой от утреннего солнца и, сощурившись, глянул на нее.

Она думала сказать что-нибудь еще, задать вопросы, потребовать ответов, но не стала. Вместо этого просто стояла и ждала. Позволила ветру заполнить тишину между ними.

Когда он наконец заговорил, его голос оказался на удивление низким, но при этом мягким, почти как детский лепет.

– Что это за место?

Она стала было отвечать, но умолкла. Мужчина начал отступать от порога в тень, будто стремился укрыться от света. Он обхватил себя руками, хотя и был в куртке. Глаз он не поднимал.

– Мой мотель, – ответила Аннабель.

Он взглянул на нее, встретил ее взгляд, затем двинулся мимо нее, к дому на вершине холма.

– Какой сегодня день? – спросил он.

«Алкаш, – подумала она. – Остановился где придется».

– Сегодня воскресенье, – сказала она.

– Сколько я уже тут?

– Баксов на десять простоял, – ответила она.

В эту минуту сильный порыв ветра подхватил застарелый запах пота и сигарет и выгнал его из кемпера, накрыв Аннабель будто одеялом, так что ей пришлось отвернуться и сглотнуть ком в горле. Когда она повернулась обратно, мужчина уже совсем отступил во мрак кемпера. Она наблюдала через открытую дверь, как он роется в шкафчике у себя над головой. В этом кемпере, похоже, было совсем тесно. Она увидела грязную посуду в раковине и одежду, развешанную на открытых дверцах шкафов. Учуяла плесень. Различила занавеску, отделяющую спальное место, из голубой простыни и бечевки, натянутой между двумя шкафами. Ткань была тонкой и видавшей виды. Наконец мужчина достал из шкафчика над раковиной банку из-под кофе. Открыл ее и высыпал содержимое на плиту: там оказалась пара банкнот и горсть монет, большинство из которых очутилось на полу или под плитой.

«Не может быть, чтобы взрослый мужчина на это жил».

Мужчина несколько мгновений пристально смотрел на мелочь. Затем поводил их пальцем и сообщил Аннабель:

– Мне не хватит заплатить.

Мальчик вернулся из сарая за фермерским домом, стряхивая с брюк белый мех. Он увидел, как его мать с мужчиной из кемпера проходили перед мотелем, из тени крылатого коня на свет, согнав рыжего кота с его места на солнце возле насосов под дощатым настилом. Она помахала ему еще раз, так что крольчиху пришлось вернуть обратно в клетку. Он скормил обоим зверькам еще капусты и еще по половине стебля сельдерея через лючок с боковой стороны клетки. Теперь он прислонился к заднему бамперу маминого фургона, припаркованного на дорожке у дома. Он наблюдал, беспокоясь о том, что происходило в мотеле без него.

Мама с мужчиной из кемпера остановились у бассейна – или того, что когда-то было бассейном, пока несколько месяцев назад, когда она с Диего, поваром из кафе, не заполнили его ржавыми качелями, сломанными кондиционерами и кучей снесенных бурей водосточных желобов.

Мужчина из кемпера был похож на ковбоя. В черной шляпе и черных ботинках, он стоял рядом с Аннабель у бассейна. Высокого роста, он смотрел вниз, слушая Аннабель. Они стояли почти в самой тени большого указателя мотеля на шоссе. Незнакомец выглядел как человек, который странствовал по пустыне без лошади, зарыл сокровища где-нибудь на сухом пыльном кладбище, где на надгробиях сидели вороны, а в петлях на длинных кривых ветвях висели скелеты. «Как в тех фильмах, – подумал мальчик, – где все говорят по-английски итальянскими губами».

Мальчик пришел в немалое волнение, когда увидел у незнакомца на бедре длинный нож.

– За ночь-другую как раз расплатитесь, – сказала Аннабель. – Металлолом можете свалить вот в тот контейнер возле офиса. Один парень из города мне за него заплатит. А просто мусор – бросайте на помойку.

– Откуда мне знать, что тут мусор, а что нет? – спросил мужчина.

– Все, что не из металла, – мусор, – ответила она. – Там за мотелем есть туалет, если понадобится метла или что-то такое. На двери замок, но он сломан.

– Насосы еще работают? – спросил он, указывая на заправочный островок сразу за козырьком офиса.

Она покачала головой.

– В какую сторону тот город? – спросил он.

Она указала на запад.

– Минут десять.

Оба посмотрели в том направлении.

– И никакой выпивки. Надеюсь, это понятно, – заявила она. – У меня маленький сын.

Мужчина кивнул, посмотрев на солнце, поднимающееся в ярком октябрьском небе.

Аннабель проследила за его взглядом и увидела, что темные облака на западе уходили прочь.

С холма донесся сигнал ее фургона. Мальчик выглядывал из окна со стороны водителя и стучал рукой по крыше.

– Мам, опоздаем!

Аннабель подняла руку, показывая, что слышит его.

– Меня зовут Аннабель Гаскин, – сказала она мужчине. – Это Сэнди. Ему десять.

– Тревис Стиллуэлл, – представился мужчина. Затем, не предложив рукопожатия, отступил от нее к краю бассейна. Он уселся на корточки в тени ржавой металлической вывески с названием мотеля, «Сандонер Инн». Неоновые трубки ее потемнели.

«МОТЕЛЬ. КАФЕ. КЕМПИНГ. БАССЕЙН, – сообщала вывеска. – ВАШ ДОМ ВДАЛИ ОТ ДОМА».

– До города я потом подброшу, – сказала Аннабель Тревису в спину. Когда он не ответил, она повернулась и пошла к дому, где мальчик уже завел фургон и бросил расстегнутую сумочку матери на сиденье. Она открыла водительскую дверцу и уже хотела залезть в салон, когда решила обернуться на склон. И увидела, что мужчина, не вставая с корточек, ухватился за ржавую пружину от матраца. Он тянул за нее, но та не поддавалась. Он отпустил.

– Кто это, мам? – Сэнди высунулся из водительского окна и оперся локтями о подоконник. Утренний ветер трепал кончик его галстука.

Аннабель занесла руку за голову и развязала пучок. Волосы упали ей на плечи, и их тут же разметал ветер.

– Просто какой-то мужчина, который не может заплатить за заправку.

– И ты заставила его чистить бассейн? Будем опять его наполнять?

Аннабель не ответила.

– А этот нож ему нужен, чтобы очистить бассейн?

– Не знаю, – ответила она и отбросила волосы с лица, серьезного и красивого, но не лишенного морщин от той жизни, что вела в этой пустыне. – Мужчины иногда носят ножи.

Когда женщина с мальчиком уехали на фургоне, Тревис вернулся в кемпер. Он закрыл за собой дверь и встал перед раковиной, уставившись на простыню, которую набросил на бечевку, чтобы скрыть свою койку. Затем снял джинсовую куртку, оставшись с голым торсом, и бросил ее на обеденное сиденье. Запах в кемпере стоял металлический, было пыльно. Утренний свет донимал его, точно застрявшая в глазнице стрела. В горле пересохло. Было жарко. Бедро горело, нога немела. И, несмотря на застарелый металлический привкус во рту и накатывающую тошноту, он испытывал голод. И сильный.

Тревис подошел к столу, где держал банку арахисового масла и пачку соленых крекеров. Он открыл пачку и макнул один в масло. Крекер сломался, он вытащил его и высыпал крошки в рот, пережевал, а потом облизал…

голод, какой голод

…пальцы дочиста.

Взял еще крекер и тоже сунул его в банку…

голод, что за голод, огромный, как пустыня, как небо

…и съел его. Пожевал, проглотил. Бросил крекеры на пол и залез пальцами прямо в масло, зачерпнул немного и сунул в рот.

У голода, казалось, не было ни конца, ни края.

Пожевал, проглотил.

Насытиться было невозможно.

С подбородка стекла струйка коричневой слюны.

Он поднял глаза и увидел собственный кровавый отпечаток…

красный язык облизывал разрезанную грудь

…на подушке кухонного сиденья.

Его свело чудовищной судорогой.

Банка арахисового масла упала на линолеум.

Тревис прислонился к столу, сполз на пол и свернулся калачиком, а потом его вырвало. Он перекатился на спину и лег, не шевелясь. Вскоре судороги прошли, но он все равно оставался на полу и дрожал, совершенно потерявшись во времени.

«Что со мной происходит? – снова и снова спрашивал он сам себя. – Что, Господи Боже?»

Тревис лежал рядом со своим спальным местом, которое располагалось над шкафом, таким же длинным и широким, как сама полка. Его дверца – из прессованного картона с ламинированной древесиной и пластиковой ручкой – криво висела на уровне пола. Что-то в шкафчике глухо стукнуло, и дверца приоткрылась.

Весь в собственной слюне, Тревис перекатился и, перенеся вес тела на правый локоть, уставился на дверцу.

Стук раздался еще раз.

Гаечный ключ в ящике с инструментами?

«Или, – подумал он, – это голод рвется наружу?»

Он закрыл глаза.

В голове у него вновь послышался женский голос, который он слышал до этого утром, – он раздался шелестом шелка о кожу: «Что ты видишь, Тревис, когда остаешься один в темноте? Что ждет тебя в шкафах твоих пустующих, гниющих комнат? В тех местах, которых не помнишь, в тех снах, которые хочешь забыть…»

Теперь, по-прежнему не открывая глаз, он увидел клетку со стальными прутьями – и что-то большое и страшное в самом дальнем и темном углу. Что-то…

мимолетное

…чудовищное. Он слышал, как оно дышит, низко, глубоко, и он знал, что если откроет глаза – то увидит его, там, в шкафу. Оно выползет на свет.

«Не буду смотреть», – решил он.

«Посмотришь, – произнес женский голос. – Посмотришь, и тебе это понравится. Т-Р-Е-В-И-С».

Он пнул дверь – та захлопнулась.

После этого встал и, убрав простыни с матраца, завернул их в одеяло. Намочил тряпку и вытер кровь со стенок и потолка спальной полки – точно так же, как вымыл руки, когда к нему постучалась женщина, с жидким мылом и водой из канистры, которая хранилась под раковиной. Тряпки, вместе с одеялом, простынями и бумажными полотенцами, которые он использовал, чтобы вытереть рвоту, он засунул в черный полиэтиленовый мешок и завязал его. Потом выбросил мешок на помойку.

Позднее, надев чистую белую футболку, джинсы и шляпу, вышел в тень кирпичного козырька перед офисом мотеля, где стояла и ржавела пара неработающих насосов. Он прятался от солнца, наблюдая за тем, как оно поднимается по небу. Выглянул в бассейн, забитый перекати-полем и выброшенными обломками чьей-то жизни. «Некоторые пространства следует опустошить», – подумал он. Извлечь из них вещи, как воспоминания. И если они не нужны – выбросить.

Вниз по дощатому настилу, где начинался ряд из шести домиков мотеля, откуда-то явился рыжий кот без хвоста и сел, с прищуром уставившись на него.

– Привет, котик, – сказал Тревис.

Кот отвернулся.

Он низко надвинул шляпу и, не обращая внимания на боль в бедре, на мигрень, на беспокойный желудок, думая, что больше всего ему сейчас требовалось лишь время – время извлечь из памяти последние свои двадцать четыре часа и, возможно, это место могло ему в этом помочь, Тревис вышел из тени козырька и принялся за работу в бассейне.

В десяти милях, в убежище Божьего домика Сэнди Гаскин стоял между поваром Диего и его женой Росендо. Мальчик держал псалтырь и пытался водить пальцем по строчкам, но стихи были на испанском, а он читал по-испански слишком медленно, поэтому старался поспевать как мог, проигрывая у себя в голове припев старого гимна на английском. Он посмотрел на Росендо и увидел, что та пела, не заглядывая в псалтырь, сосредоточив карие глаза на грязном окне над купелью, где на стекле сверкало цветное изображение Иисуса, идущего рядом с агнцем. Росендо держалась за разбухший живот. Она ждала своего первого ребенка, и Сэнди знал, что Росендо скоро придется уйти из кафе, чтобы заботиться о малыше, и мог только гадать, вернется она или нет.

Диего заметил, что Сэнди смотрит на Росендо, и подмигнул ему.

Сэнди поправил на себе воротник.

Когда песня закончилась, прихожане уселись и зашевелились так плавно, что их тела, казалось, трепетали, как крылья. За кафедрой, под витражом, открылся занавес, и за ним в небольшой крестильне стояла мать Сэнди в белом халате, а рядом – старый пастор. Сэнди слышал слабое журчание купели и видел солнце, сияющее сквозь окно над ним. Свет падал на поверхность воды, а та отбрасывала на лицо его матери цветное отражение.

– Братья и сестры, – возвестил пастор, – сегодня мы приветствуем новую жизнь с нашим спасителем, встречаем нашу сестру, Аннабель, в исцеляющей купели Христовой крови. Ибо его кровью мы все очищены.

Старик взял Аннабель за руку и, улыбнувшись, произнес нараспев:

– Annabelle Gaskin, debido a su profesión personal de fé en nuestro Señor Jesucristo, está bautizada en el nombre del Padre, del Hijo y del Espíritu Santo[7].

И с изящностью танцора старый пастор опустил мать Сэнди в воду, а потом она воспрянула, вся мокрая и обновленная.

В дубовой роще за церковью стояли металлические складные столы и морозильные лари. Аннабель, все еще с влажными волосами, Диего, Росендо и женщины, работавшие в церкви, подавали прихожанам фриджоле и свинину в зеленом соусе на горячих сковородах. Люди проходили мимо, держа бумажные тарелки, с литаниями теплых пожеланий. Аннабель улыбалась им в ответ, благодарила каждого за их доброту и дрожащими руками накладывала еду им в тарелки. Время от времени ей приходилось убирать с лица прядь влажных волос. При этом она следила за мальчиком, который сидел один на погосте за церковью, где колючая трава сменялась юккой и красным мескитом. Мальчик сидел на могиле отца и наблюдал за кучкой старших мальчиков, которые гоняли мяч поодаль.

Она взяла тарелку для сына и села рядом с ним. Мальчик обхватил одной рукой подбородок, а второй срывал бурую траву, поднимал ее к лицу и сдувал прочь. Аннабель сунула палец в правое ухо и пошевелила им. Получился влажный звук. Она ожидала, что мальчик улыбнется, но он не стал.

Сэнди держал на коленях бумажную тарелку с фасолью и свининой.

– Почему ты никогда не поешь в церкви? – спросил он.

– Потому что мне не нравится петь.

– Почему?

– Не нравится мой голос.

– А что с ним не так?

– Он звучит так, будто я не верю в то, что пою, поэтому лучше мне не петь.

– Это правда, что поется в песне? – спросил мальчик.

– В какой песне?

– Которую они пели перед тем, как тебя крестили. Что однажды мы все окажемся на небесах у реки.

Она задумалась над ответом.

– Надеюсь, – сказала она.

Мальчишки, игравшие на поле, вдруг закричали и рассмеялись, и Сэнди сказал:

– Иногда я это себе так представляю, но когда я здесь, у его могилы, то я думаю о его теле, которое лежит под нами, в том ящике, и тогда мне в это не верится. Я уже не представляю этого, как бы ни старался. Но дома или в школе легче. Или в церкви, когда все вокруг поют. Просто закрываешь глаза и видишь. Но здесь, где его имя написано на камне, это больше кажется сказкой на ночь.

Аннабель перевела взгляд с сына на надгробие мужа, где в граните было высечено имя: «ТОМ ГАСКИН». Так неопровержимо. Она посмотрела мимо старших мальчиков с мячом, мимо низких холмов, усеянных выжженным кустарником, и вдруг ощутила, как тепло и надежда на спасение ее бессмертной души сходят на нет, словно последние отблески света – с наступлением ночи. «Все смывает», – подумала она и почувствовала, как на глаза навернулись теплые слезы.

Она прижала сына к себе и поцеловала его в макушку.

– Может, я тоже не всегда могу так это все представить, – сказала она, – но сегодня особый случай, и я вижу, как твой папа стоит на берегу той реки, точно как в песне. И он ждет нас. Он выбрал для нас всех хорошее место, чтобы прийти посидеть и устроить пикник. Только мы втроем. Он улыбается. И знаешь…

Она закрыла глаза, чтобы не заплакать, и в наступившей на мгновение тьме увидела реку, о которой говорила, и вода там выявилась непрозрачной. Она не сверкала в кристальном свете солнца, и ее мужа было не увидеть на ее опустошенных берегах. Река, по сути, была вялой лентой крови, и, чего Аннабель не могла рассказать ни пастору, ни Диего или Росендо, ни даже собственному сыну, было то, что она никогда по-настоящему не верила, что подобная река сможет спасти ее саму. Сегодня она окунулась в это обещание, чтобы дать сыну надежду, которая была ему так нужна, надежду на то, что в этой эфемерной жизни существует такое место, где мальчик снова увидит отца и болезнь не разлучает сыновей и отцов, и жен и мужей. Но на самом деле, она считала все это жестокой ложью и знала, что легко может утонуть в этой реке, но она не могла позволить ее водам себя увлечь.

Смыть.

– Знаешь, что он говорит? – закончила Аннабель.

– Что он говорит, мама?

Она вытерла щеки и улыбнулась.

– Он спрашивает, почему мы так долго?

Ко второй половине дня, когда Аннабель и Сэнди вернулись из церкви, Стиллуэлл расчистил уже половину бассейна и заполнил помойку. У края стоянки, где грязь сменялась травой, теперь возвышалось две груды металлолома. Аннабель повернула фургон на грунтовую дорогу к дому и увидела, как мужчина снимает свою футболку с сетчатого забора и надевает обратно на свою порозовевшую на солнце кожу. «А мускулы у него, как у мальчишки», – заметила она.

– Переоденься, прежде чем пойдешь играть, – наставила она Сэнди, когда они выбрались из машины. – И не лезь к этому мужчине. Слышишь меня?

Сэнди, в старой паре джинсов и выцветшей синей футболке, вышел в сарай за домом. Достал из кармана стебелек сельдерея и, разломив его пополам, сунул по кусочку каждому кролику. Затем достал обоих из клеток и уселся на прохладный грязный пол. Он позволил им скакать вокруг, пока сам рассказывал историю о техасском рейнджере, который носил в своей скатке ружье «Скофилд». Он рассказывал кроликам о том времени, когда рейнджер посмотрел вниз на разыскиваемого преступника, который стоял в тысяче ярдов от него, на дне ветреной долины, направив дуло пистолета на несчастную вдову и ее дочь. Он рассказывал кроликам о том, как «Скофилд» в руке рейнджера прогремел в тот солнечный день и как облачко дыма взметнулось над высоким хребтом, а преступник упал к пыльным сапогам вдовы.

Кролики носились кругами.

Сэнди схватил одного и поднес к шее, ощутив его мягкую шерстку.

– Помнишь ферму? – прошептал он ему на ухо. – То место, где ты родился? Папа возил меня туда. Мы ездили аж в Корсикану, мы с ним вдвоем. Он сказал мне, что знает, где продаются хорошие крольчата. Сказал, мы возьмем парочку и будем выставлять их на окружной ярмарке. Сказал, будем их разводить, и у нас появится своя кроличья ферма. Хотел бы такое? Хотел бы выиграть ленточку?

Сэнди посадил кроликов обратно и запер в клетках, после чего направился к бассейну.

Он открыл сетчатую калитку и медленно прошелся вдоль края, оглядывая груды мусора, которые собрал на бетонном дворике мужчина в ковбойской шляпе. Старый алюминиевый шезлонг с гнутой рамой. Пружина от матраца. Помятый металлический шкаф для документов. Сам ковбой находился на глубоком конце бассейна и отделял пустые банки из-под краски от тех, в которых еще что-то плескалось. Высохшая краска вокруг краев банок имела ярко-розовый цвет – куда ярче того выцветшего оттенка, который приобрел мотель со временем.

Сэнди взял из мусора свою старую игрушку – пластикового водителя-каскадера в комбинезоне с блестящими звездочками, чье лицо расплавилось на гриле, и он очутился в итоге на дне бассейна. Сэнди бросил игрушку в ржавый мелкоячеистый забор. У мелкого края бассейна подобрал несколько осколков глиняного горшка и побросал их, один за другим, на дно, где каждый разбивался о бетон.

– Не мешайся мне тут, – сказал ковбой с дальнего конца бассейна. На Сэнди он даже не смотрел.

– Вам нравятся кролики? – сказал Сэнди.

Ковбой снял свою черную шляпу и вытер пот со лба, после чего быстро надел шляпу обратно. И надвинул ее пониже.

– У меня есть два нидерландских карликовых кролика, которых мне подарил папа, когда был живой, чтобы я мог показать их на выставке. Она будет уже через несколько недель. Хотите посмотреть?

– Нет, спасибо, – ответил ковбой.

Сэнди посмотрел на тугие мышцы ковбоя, раскрасневшиеся, как клеймо, от кистей до рукавов футболки. И еще Сэнди увидел татуировку – странное, сморщенное животное, то ли собака, то ли волк. Издалека было не разобрать.

– Похоже, вы сильно обгорели на солнце, мистер.

– Похоже, тебе лучше оставить меня в покое.

Сэнди взял в руку еще один горшечный осколок. Затем огляделся и увидел большого рыжего кота – тот сидел в тени под бетонной скамейкой и наблюдал за ним. Сэнди пристально посмотрел в ответ. Кот зевнул. Сэнди отвернулся и швырнул осколок в сторону шоссе, где тот снова раскололся об асфальт. Оставив ковбоя одного, мальчик отряхнул пыльные руки о джинсы.

Аннабель и Сэнди сидели за пластмассовым столом на кухне фермерского дома, склонив головы над мясным рулетом и картофельным пюре. Аннабель помолилась, как учил ее мальчик и как она помнила по молитвам Тома:

– Благослови этот дом, Господи, и благослови эту пищу, чтобы напитала она наши тела для служения Тебе. Аминь.

Сэнди тоже сказал «Аминь», и они принялись за еду.

– Каково тебе было, когда опустилась под воду? – спросил Сэнди через некоторое время. – Холодно?

– Нет. Вода была теплая. А у тебя была теплая, когда тебя крестили?

Он кивнул, не отрываясь от рулета.

– Я только до пояса заходила, – сказала Аннабель. – Там был бетонный блок для детей и низкорослых людей, как ты и сказал. Но мне не пришлось на него становиться.

– Ты была выше проповедника.

– Да.

– Как думаешь, проповедник там купается, когда никого нет?

– Вряд ли.

– А я бы купался, если бы был проповедником. Надеюсь, мы свой бассейн еще наполним.

– Может, к твоему дню рождения, – сказала Аннабель. – Если наш бассейнщик справится с уборкой.

– Он похож на ковбоя, – сказал Сэнди.

– Это же Техас, малыш. Тут все похожи на ковбоев.

– Папа не был похож на ковбоя.

– Нет. Не очень. Он был просто твоим папой.

– Роско Дженкинс из школы сказал, что мой папа убивал детей.

Аннабель положила вилку. Проглотила еду.

– Ну и дерьмо говорит этот Роско Дженкинс, – сказала она.

Последовала тишина, и она снова взяла вилку.

– Это правда? – спросил мальчик, выдержав паузу.

– Конечно, нет. Твой папа был солдатом на войне. А солдаты на войне, может, и делают плохие вещи, но твой папа их никогда не делал.

– А они правда убивали там детей?

– Это так говорят. Но твой папа был хорошим солдатом, который спасал людям жизни, и он вернулся к нам, он любил нас и заботился, пока мог.

– Знаю, – сказал мальчик. – Если наполним бассейн, это значит, мы опять откроем мотель?

– Мы его никогда не закрывали, Сэнди. Люди до сих пор приезжают в кафе.

– Но уже не остаются ночевать, – сказал Сэнди. – Как раньше.

После этого они ели молча.

Аннабель стояла у раковины и мыла посуду под шум телевизора, доносящийся из гостиной, где мальчик сидел на полу и смотрел шоу про погоню. Ветерок играл занавесками над раковиной. С намыленными по локоть руками, она выглянула из окна на склон холма и увидела единственный огонек, горевший в «Роудраннере».

Она подумала о Томе, вспомнила день, когда забирала его из аэропорта в Эль-Пасо. 22 декабря 1968 года. Он ждал ее в терминале, его армейский бушлат был застегнут на молнию, сумка перекинута через плечо. Она обняла его, и он отстранился. В шести милях от города они остановились съесть по омлету. Она помнила, как улыбалась за кофе, удивляясь тому, что его руки не искали ее талии, ее щек. Он даже говорил как-то растерянно. Он насыпал в кофе сахар, размешал его и ел, будто заводная игрушка, опустив глаза; каждый кусочек яйца с ветчиной четко перелетал с его вилки в рот. «Мы стали как незнакомцы», – подумала она, наблюдая за ним.

Свет из ковбойского кемпера стелился по земле и поднимался по стене мотеля. Аннабель увидела, как по ней, точно призрак, проплыла тень мужчины. Она аж вздрогнула.

Оттирая тарелки в раковине, двигая руками под теплой водой, она вспомнила, как Том положил вилку и уставился в окно закусочной, мимо машин, грузовиков и гор, словно видел что-то незримое для других. В его глазах стояли слезы, и в следующие недели и месяцы она не могла этого забыть. Много позже она поняла, что взгляд на его лице в тот вечер был лишь первым признаком той печали, что приехала с ним домой, что уже затмила его сердце. Ужасная черная фигура, от которой он никак не мог отделаться, которая никак не позволяла ему выбраться из тени на свет.

Он вернулся домой будто без компаса.

Позднее той ночью снаружи пошел снежок, и в дровяной печи, что стояла в гостиной, затрещал огонь, расстояние между ними утончилось, и на диване, под одеялом, они вместе нашли свой новый ритм, а потом, когда она обняла его, он рассказал о мотеле, который хотел построить. Кафе. Горячий кофе, гамбургеры. Она слушала, поглаживая его волосы, изумленно, боясь всего, о чем еще не знала. О том, сколько это будет стоить. Заправка и магазин едва позволяли сводить концы с концами. Она помнила, как отец заправлял бизнесменов на «Бьюиках», утирая пот с загорелого лба грязной тряпкой, а потом они уезжали на запад. И он, сощурив глаза, смотрел им вслед. Сутулый в своем комбинезоне, висевшем на нем, словно вторая кожа.

«И все равно, – думала она, – мой мужчина вернулся ко мне из края ужасов и крови, тогда как множество других погибло. Он вернулся, чтобы устроить здесь жизнь, насколько сумеет». Его мечта давала хрупкую надежду, и она словно вертела ее в руках, осторожно, боясь сломать. Перед тем как уснуть в ту ночь, она услышала голос матери – те слова, что она произнесла в день, когда Аннабель Грин вышла замуж за Тома Гаскина: «Женское сердце, Аннабель, не знает границ, кроме стен и заборов, которые она строит в нем сама. Будь осторожна и не выдавай своего замысла, не то он все присвоит себе. Все до последнего клочка».

«Может, даже бассейн сделаем», – подумала она тогда перед сном.

И вот сейчас, когда в кемпере под холмом еще горел свет, а на стойке сохла вымытая посуда, она знала правду: мечта Тома умерла гораздо раньше его самого, а ее жизнь, последние десять лет, казалась такой же случайной, как тот мусор, которым она заполнила бассейн после того, как его не стало. Ей ничуть не хотелось разбирать эти вещи, смотреть, что ценно, а что нет, она просто сбрасывала их на дно. Только кафе в старом гараже ее отца продолжало процветать, и это, как оказалось, и было ее задумкой, которую она не выдала. Она покрасила стены и вкрутила крепления в бетон, чтобы повесить фотографии своих родителей, восстановила заправку и закусочную, которую они держали, а потом добавила изображения техасских рассветов и закатов, картинок, вырванных из календарей и купленных на дворовых распродажах, а также фото, которые сняла сама, просыпаясь затемно, когда вокруг было тихо и спокойно, и выбираясь, чтобы встать перед шоссе, настроить объектив дешевого аппарата, – и все они стояли в скрепленных скобами деревянных рамках. И каждый вечер, кроме воскресенья, на протяжении десяти лет, Аннабель поднимала на столы красные виниловые стулья и наполняла сахарницы, солонки, перечницы, бутылочки для кепчупа, а потом запирала двойные двери гаража. Она работала за стойкой и вела учет, даже когда Том, омраченный тенью своей великой печали, стал пропивать свои скудные прибыли в «Калхунс».

«Жизнь состоит из того, что мы сами выбираем, Энни, – говаривал ее отец. – Я выбрал быть заправщиком. Ты можешь выбрать все, что захочешь».

«Я выбрала Тома, – подумала она. – И вот где я теперь».

Когда она уже осушала раковину, свет в кемпере заморгал и погас.

Тревис стоял голый посреди кемпера и разглядывал свое тело. В тусклом свете над раковиной было видно, что кожа у него на груди отслаивалась. Впервые он заметил это еще утром – когда от тыльной стороны его левой руки оторвался треугольный лоскут. Стоя в бассейне посреди мусора, он зажал его уголок большим и указательным пальцами и потянул – кожа отошла тонкими завитками, напоминающими мыльную стружку, а плоть под ней оказалась не розовой и обновленной, как следовало ожидать, но белой и гладкой, как сомье брюхо. Когда он к ней прикоснулся – то почувствовал холод.

В то утро было жарко, поэтому он снял футболку и повесил ее на сетчатый забор. Солнце полыхало все время, пока он разбирал груды мусора на дне бассейна. Он нашел сломанную печатную машинку, старый телевизор с разбитым кинескопом, металлический шкаф для документов с поврежденными замками. Вытащил качели и старую морозильную камеру без крышки. Целые мешки одежды, настольную лампу с протертым шнуром, пустой кислородный баллон на колесиках. Эта женщина будто выбросила в бассейн всю свою жизнь, и он не понимал, на что она при этом надеялась. Может, на то, что все это затопит дождь. Когда в середине утра он вытащил несколько длинных секций ржавого водосточного желоба, на бетон вывалилось скорпионье гнездо. Он выругался и задавил их ботинком.

Незадолго до того, как солнце вошло в зенит, он сделал перерыв, чтобы выпить воды из галлоновой бутылки, которую захватил из кемпера. Он боролся с медленно нарастающим онемением в руках и спине, пока в суставах не появились новые боли, возникающие, когда натягивались связки. Почувствовав жажду, он сел на краю бассейна с бутылкой в руке, ожидая, что прохладная вода окажет приятное действие. Но этого не случилось. Когда вода упала в желудок, его тело пронзила судорога – чуть слабее той утренней, от которой его согнуло пополам в кемпере. Рана на ноге при этом воспылала жаром. Он бросил бутылку, не закручивая крышку, в бассейн, и вода полилась наружу: бульк-бульк-бульк.

Скорпионы на бетоне теперь выглядели красно-бурыми пятнами и кишели муравьями.

Позднее, после того, как мальчик приходил болтать про кроликов, Тревис вернулся в кемпер и посидел немного в прохладной темноте. Сидел, слушая, как бурчит собственный желудок – точно трубы в старом здании.

Затем, раздевшись, он насчитал на себе девять лоскутов шелушащейся кожи, все разных форм и размеров. Он оторвал некоторые из них – те, до каких сумел дотянуться, – и под каждым оказывалась влажная бледная плоть. Отрывались они без боли, как после рыбалки со своим стариком на водохранилище Грандвью, когда Тревис обгорел и потом у него облезала омертвевшая кожа. Он взялся за отслоившийся кончик на кисти и потянул – вдоль запястья, к предплечью, где много лет назад в джунглях его рассекло горячее лезвие, оставив след в виде косматой волчьей головы. Он продолжал срывать кожу, она завивалась, будто пепел, и опадала. Старые шрамы исчезали.

«Сбрасываю кожу», – подумал он.

сбрасывай

Это слово всколыхнуло в нем воспоминание, которое ему не понравилось: сарай, куда сбрасывали всякий хлам и где он как-то раз спрятался в детстве.

«Сбрасывай, как свое прошлое, любовь моя».

Этот голос – точно шепот в полости его черепа.

Но прошлое было не сбросить, подумал он. Нет, от себя не уйти, так ведь? Вся его жизнь будто отражалась в зеркале заднего вида – семья из трех человек, застрявшая на обочине, какая-то непонятная мертвая фигура на асфальте перед ними. Что это за фигура, что это значит – он не понимал, но все это было там всегда – расплывчатое, далекое, но было. Мужчина, женщина, мальчик… мальчик, глядящий на то, как его повзрослевшее «я» безвозвратно уносится прочь. Он вспомнил того мальчика, которым был, – маленького и жилистого. Вспомнил, как в свои десять держал на ладони птицу с перебитым крылом. Смотрел, как она трепыхается, как на клюве у нее алеет кровь. Она врезалась в окно на задней стороне их дома. Он вспомнил, как во имя милосердия сжал кулак. Вспомнил отца – высокого и страшного, в соломенной шляпе с широкими полями. Запах бойни. Войну. Госпиталь в Уичито-Фолс, в окружении странных, неполноценных мужчин, некоторые со шрамами, которые были незаметны, пока они не начинали говорить, если говорили вообще. Жизни, так же лишенные смысла и цели, как помехи в телевизоре. Он чувствовал себя так, словно его вытолкнули из утробы одновременно слишком рано и слишком поздно, и его появление вышло не более чем сном несформировавшегося разума. И никакие теплые объятия не приветствовали его в этом новом пугающем месте. Ничто не защищало от этой боли.

Он вспомнил женщин.

Всех трех.

Одна в Фредериксберге. Другая, до нее, в Остине.

Еще одна в Грандвью, его первая.

Он опустил глаза на свой ремень, провел пальцами по пряжке.

Ни к одной из них он не применял нож.

Он вспомнил кровь на сиденье отцовского пикапа, давным-давно, когда ему было шестнадцать. Всего лишь пятнышко, но этого хватило, чтобы ему устроили разнос. Хотя оно было не его.

Но нет, он не пролил ни капли.

«Значит, кровь таки была моя», – подумал он.

Но кто его порезал? Из-за кого – или чего – у него теперь шла кровь, шелушилась кожа, а лицо стало тусклое, как у призрака?

Он потянул за еще один кусочек кожи – тот, что был ближе всех к сердцу, – и оторвал с неким восхищенным оцепенением, думая о человеке, которого знал в Уичито-Фолс. Тот мог часами сидеть, скрестив ноги, и разрывать листы бумаги на длинные тонкие полоски, пока не оказывался наполовину погребенным в бумажном гнезде собственного изготовления.

Тревис уставился на упавший в раковину кусочек кожи и подумал: «Ты не тот, кем себя считал. Ты становишься чем-то другим».

Снова ее голос, тихий, но настойчивый: «Ты боишься?»

Да. Кем бы ты ни была – да.

«Хорошо», – ответила она.

Тревис, прихрамывая, подошел к дверце шкафчика, которую пинком захлопнул утром. Присел перед ней на корточки, голый. Обрел равновесие, упершись одной ладонью в пол, а потом потянулся к ручке.

Осторожно открыл дверцу.

Внутри было темно. Два запасных баллона с пропаном откатились в дальний угол, к красному металлическому ящику с инструментами. Было там и три пустых галлоновых бутылки из-под молока, одна без синей крышечки, и сломанная вертушка в виде кукушки-подорожника. Пыль и паутина.

И платье, увидел он. Белое и смятое, оно виднелось за бутылками.

Он вытащил его и встал, развернув во всю длину. На пол выпало что-то маленькое и твердое. Старомодный медальон. Он открыл его. Внутри оказались две крошечные фотографии – девочки и мальчика, оба совсем юные. Они выглядели похожими, как брат с сестрой, – сильные скулы, длинные белые шеи. Россыпь веснушек у мальчика на носу и щеках. Девочка – худенькая, миловидная, с острым, будто лезвие, взглядом. Неужели он забрал медальон у одной из тех женщин? Наверное, у той из Грандвью, с куклами? Но он никогда ничего себе не брал. Что это значило? Тревис закрыл медальон и повесил его на ручку дверцы. Затем приподнял платье и рассмотрел рисунок розовых лепестков, а когда поднес ткань к носу – учуял что-то знакомое, что-то между теплом надушенной женской груди и холодным, влажным запахом гниения. Он вспомнил о скорпионах, которых раздавил на бетоне, и его охватила дрожь, когда ему явился этот образ: то ли девочка, то ли женщина, то ли какая-то тварь с рыжими волосами и в кровавом платье.

«Господи, – подумал он. – Как же я голоден. Ужасно голоден».

Понедельник

6 октября

Вертолет «Белл 47» с крейсерской скоростью промчался над пологими холмами, поросшими дубами и тополями, согнувшимися от ветра и времени. Двое рейнджеров, сидевшие в застекленной кабине в наушниках под «Стетсонами»[8], общались при помощи жестов и кивков. Ридер толкнул рычаг и засмотрелся на змеящиеся зеленые реки и сотни пыльных дорог, которые тянулись внизу. Сесил, видел он, вжался в сиденье, побледнев. Галстук младшего рейнджера буйно развевался на ветру. Галстук Ридера был аккуратно зажат между пуговицами рубашки. За Фредериксбергом он повернул на север, навстречу зеленой полосе, где на поле взбиралось шоссе I-10. Когда «Белл» резко пошел на снижение, Сесил зажмурился. Вскоре вертолет приземлился на открытый участок в трейлерном парке, взметнув облако пыли.

Неподалеку, придерживая шляпы от ветра, сгрудились заместители шерифа. Ридер свою тоже придерживал, когда выходил из кабины. Он был таким высоким, что при этом ему пришлось наклониться вперед из опасения, что затухающие винты лишат его «Стетсона». Сесил проследовал за ним на дрожащих ногах, неся зеленый металлический чемоданчик с инструментами.

Шериф округа Гиллеспи, широкоплечий толстяк, приблизился к Ридеру и, пойдя с ним в ногу, поблагодарил его за прибытие. Ридер пригладил галстук и дал шерифу говорить, пока они поднимались по бетонным ступенькам и входили в переднюю дверь трейлера. Сесил привычно держался на шаг позади. Копы в гостиной – все с современными пистолетами – расступились перед рейнджерами. Ридер и Сесил с шерифом прошли через кухню в узкий коридор, где была закрытая дверь в девичью спальню.

– Мы возьмем у вас все, что вы собрали, – сообщил Ридер шерифу. – Но как только сами посмотрим.

Шериф подтянул ремень на пояснице.

– Как скажете, парни, – сказал он, заполняя собой коридор, пока поворачивал обратно на кухню. – Мы в любом случае благодарны.

Ридер посмотрел на Сесила – тот закатил глаза. Ридер улыбнулся.

– Готов увидеть кое-что дурное?

– Как всегда, – ответил Сесил.

Ридер открыл дверь.

Девушка лежала на кровати обнаженная.

Ридер сразу заметил, что окно было поднято.

Над трупом жужжали три мухи.

– Закрой это чертово окно, – приказал Ридер.

Сесил закрыл сначала дверь, потом окно. Поставил свой зеленый чемоданчик на туалетный столик мертвой девушки рядом с флаконом духов и фарфоровой лягушкой, на чьей шее висело серебро и пластиковые браслеты. Сесил открыл чемоданчик и достал баночку с ментоловой мазью. Помазал ею себе под носом и бросил баночку Ридеру. Тот сделал то же самое и передал мазь обратно. Сесил вынул из чемоданчика пару резиновых перчаток и натянул – те резко щелкнули в безмолвной спальне.

– Босс, – сказал он и вручил перчатки Ридеру.

Ридер также надел перчатки и осмотрел мертвую девушку. Возраст – под тридцать. Черные волосы – густые, длинные. Туловище раздулось и приобрело сине-зеленый оттенок многобородника. Глаза и рот были открыты. На шее – фиолетовый синяк.

Сесил доставал вещи из чемоданчика: увеличительное стекло, бумажные пакеты для улик, щипчики, полиэтиленовые пакетики, ватные тампоны, щетку, дактилоскопический порошок. Он разложил все это подобно хирургическим инструментам.

Ридер коснулся девичьего горла. На мягкой плоти ниже подбородка он увидел фиолетовые отпечатки – три буквы, перевернутые: Т-Р-Е.

– Взгляни-ка сюда, Сесил, – сказал он.

Сесил наклонился над плечом Ридера, держа фотоаппарат «Никон» в одной руке и фонарик в другой.

– Так. Это что-то новенькое, да? – Он приложил фонарик к «Никону».

Ридер сел на край кровати. Оглядел комнату, но не заметил никаких фотографий родителей или подруг, которые были бы просунуты под рамку по краю зеркала. Только удостоверение местной швейной фабрики и связка ключей на столике. Одноглазый плюшевый медведь в кресле-качалке – из тех, какие можно выиграть в кольцебросе или в тире.

Сесил попросил Ридера держать линейку у следа на девичьей шее, пока фотографировал. Оба рейнджера обливались потом в теплом трейлере, а тело источало дурной запах, несмотря на ментол.

Сесил взял мазки – вагинальный и оральный. Работали они медленно, аккуратно, крепко сжав губы.

– Заканчивай тут, – сказал Ридер. – А я пока вокруг осмотрюсь.

Он вышел из комнаты и остановился в дверях ванной. Стены и унитаз внутри были кремового цвета, душ – в виде кабинки. Над раковиной висела одинокая лампочка со шнурком. Зеркало над раковиной было разбито: паутина трещин расходилась от вмятины по центру. Кто-то ударил кулаком. Ридер почувствовал, что за ним кто-то стоит, и увидел в коридоре толстяка-шерифа, который жевал кусок какого-то корня.

– Я слыхал про еще двух. Хреновое дело. Думаете, это все он?

Ридер увидел, что крышка унитаза была поднята.

– Здесь кто-нибудь ходил в туалет? – спросил он.

– За кого вы нас принимаете, рейнджер?

Ридер поднял глаза на потолок. Потом опустил на пол.

– Говорите, ее утром нашли какие-то дети?

– Сосед только вернулся со смены на кладбище, – сообщил шериф. – Его разбудил сын, сказал, что они с братом увидели «красивую тетю» в открытое окно.

– Его можно было и закрыть, – заметил Ридер. – Окно.

Шериф вынул изо рта корень и сплюнул в раковину коричневым соком.

– Я прослежу, чтобы вас обеспечили всем необходимым. Еще раз большое вам спасибо. – Он повернулся и пошел прочь по коридору.

Ридер включил в раковине воду.

Затем просунул голову в спальню и сказал:

– Не знаю как ты, Сесил, но я бы напоил себя кофе и накормил яичницей.

– Полагаю, сперва мы должны пообщаться с тем соседом.

– Полагаю, должны, – ответил Ридер.

Позже Ридер вел «Белл» обратно в штаб компании F[9] в Уэйко, откуда они с Сесилом поехали в центр города позавтракать яичницей в кофейне на углу Пятой и Остин-стрит. День был ясный и солнечный. Многие заведения были закрыты, в потрескавшихся витринах виднелись таблички с надписью «СДАЕТСЯ».

Они сидели за столиком у тротуара, в длинной утренней тени здания «Алико»[10]. На западе, за пустующей стоянкой, где когда-то находился магазин хозтоваров, возвышалось огромное здание суда из белого мрамора. Ридер заказал яйца с чоризо и черный кофе. Сесил съел тако и кусочек лимонного пирога с безе. За едой они наблюдали за редким дорожным движением и людьми, которые входили и выходили из «Алико».

– Говорят, оно и ураган выдержит, – заметил Сесил, указывая на здание. Затем скомкал бумажную салфетку и бросил ее на тарелку.

– Таких в округе Мак-Леннан не так уж много, – сказал Ридер.

– Там в стекле каждого окна есть проволочная сетка. – Молодой рейнджер сощурился, глядя на верх здания, где в полвысоты этажа были установлены красные буквы: А-Л-И-К-О. – В городе было торнадо в пятьдесят третьем. Весь центр с землей сровнялся. И все это он пережил.

– Значит, и не такое выдержит, наверное, – сказал Ридер.

– Видел Мэри сегодня утром. Она сказала, что из округа Коул пришла коробка.

– Только одна?

– Только одна. – Сесил помешал сахар в кофе. – Мы с тобой в квартире той девчонки собрали сколько – три, четыре коробки? И это спустя… четыре, пять дней после происшествия?

– Ага.

Сесил постучал ложечкой по чашке и покачал головой.

– Ставлю свою звезду, что стоит нам порыться в том ящике, найдем какой-нибудь огроменный косяк у полицейских.

– Лучше на свою звезду не спорь, Сесил.

– И вообще они не торопились помогать. Как по мне, это просто непрофессионально.

– Так и есть.

– Что, черт возьми, не так с Техасом? – сказал Сесил.

– Это не Техас, – ответил Ридер.

Коробка из округа Коул стояла и ждала посреди стола Ридера. Он разрезал ее перочинным ножом и порылся внутри, пока Сесил проявлял утренние фотографии в темной комнатке дальше по коридору. Ридер достал из коробки несколько изображений мертвой женщины, которая лежала обнаженной на кровати. Он прикрепил фотографии к доске в углу – и те выстроились в отвратительный ряд из обнаженной плоти, скрученных простыней и покрасневших глаз. Ридер достал из ящика стола каталожную карточку и подписал: Барбара Лидс/Грандвью/25.09. Затем прикрепил ее под рядом фото.

Он заглянул в ящик. Внутри остался только пластиковый пакет для улик и четыре бумажные папки, содержащие отпечатанную стенограмму, рукописное заявление, два полицейских отчета и толстенный архив на главного подозреваемого, по мнению шерифа округа Коул.

Ридер хмыкнул и сдвинул коробку в сторону.

– Премного благодарен, – пробормотал он.

Затем принялся рыться в стопке папок на своем столе – среди своих и Сесила бумаг, – пока на дне одной из них не нашел шесть фотографий другой погибшей. Она лежала голая на ковре в гостиной в жилом вагончике, ее рот был раскрыт в немом крике. Тело – бесцеремонно распростерто на ковре, одна нога закинута на диванную подушку с витиеватым узором. Это было первое место преступления, которое Ридер с Сесилом посетили менее чем через сутки после того, как его обработала полиция округа Хейс. На кухне Ридер видел фотографию женщины на ее холодильнике: она сидела за столом с подругой, обе в сомбреро, обе улыбались, стол был заставлен бутылками из-под пива и бокалами «Маргариты», и перед этими женщинами будто лежал целый мир, а сами они показались рейнджеру будто экзотическими птицами в гнезде из перьев.

Этот ряд он подписал: Таня Уилсон /к югу от Остина/ 28.09.

Он взял со стола карту заправок Техаса, развернул ее и прикрепил к правой половине доски. Взял три новые карточки из стопки в ящике и написал на каждой имя: Барбара Лидс, Таня Уилсон, Айрис Грей. Прикрепил их поверх трех мест на карте. Первым был Грандвью, что на берегу реки Бразос, в тридцати милях к юго-западу от Форт-Уорта. Вторым – точка к югу от Остина, маленький захолустный городишко, где жили поденщики и белая шваль. Третьим был Фредериксберг.

Он провел взглядом вдоль маршрута между этими местами.

– На запад, молодой человек, – проговорил Ридер сам себе. – На запад.

Затем посмотрел на коробку из округа Коул и, вздохнув, передвинул ее обратно к себе. В одиноком пакете для улик лежала фотография Барбары Лидс в белой майке и розовой ковбойской шляпе. Ридер взял пакет в руку и рассмотрел фото сквозь него. Судя по всему, ее сделал кто-то, сидящий рядом с девушкой на заднем борту кузова голубого пикапа. На обороте фотографии стояла рукописная заметка: Это сфотографировал Дейл 3 марта.

Ридер вынул из коробки две из четырех папок. Свидетельские показания были краткими, их дал бармен. Вторая папка содержала стенограмму из четырнадцати машинописных страниц под двумя медными скрепками. Подпись на папке гласила: Допрос Дейла Фриландера, 27.09.80.

Ридер уселся за стол и, положив на него ноги, принялся читать.

Когда Сесил вернулся с утренними фотографиями в руке, Ридер, не глядя на него, сказал:

– Сделай из них третий ряд.

Сесил повиновался.

– Айрис Грей, – проговорил младший рейнджер, отступая от доски. – Двадцать восемь лет. Парня не было. Работала на швейной фабрике во Фредериксберге, округ Гиллеспи. Жертва номер три.

Ридер оторвался от стенограммы и посмотрел на фотографии, прикрепленные к карте: три удушенных трупа с одинаково широкими синими полосами на горле, только у Айрис Грей были эти перевернутые буквы: Т-Р-Е. Ридер снова уткнулся в стенограмму, перелистнул страницу, затем перевел взгляд обратно на фотографии. Закрыл папку и швырнул ее Сесилу, который только что убрал стопку папок со своего стула, чтобы сесть.

Сесил едва сумел поймать бумаги. Затем сел и стал читать.

– Дейл Фриландер, – проговорил он.

Ридер подошел к доске, пригляделся к крупным планам горла Айрис Грей, особенное внимание уделив перевернутым буквам. Посмотрел на линейки, приложенные к горлу каждой девушки.

– Полтора дюйма, – буркнул он себе под нос.

– На старину Дейла хорошенько надавили, да? – сказал Сесил.

Ридер повернулся к Сесилу.

– Дай-ка мне свой ремень, – попросил он.

– Мой ремень? – Сесил оторвался от стенограммы.

– Твой ремень, парень, да-да.

Сесил отложил бумаги и встал. Расстегнул ремень и вынул из брюк. Револьвер при этом выпал из кобуры и упал на пол. Сесил, залившись краской, быстро нагнулся, чтобы его подобрать.

– Сесил, – проговорил Ридер уравновешенно, принимая у него ремень, – отстрелишь себе член в штабе – никогда не станешь лейтенантом.

Младший рейнджер осторожно положил пистолет на стол Ридера вместе с кобурой и ключами.

Ридер изучил ремень. Кожаный, с надписью СЕСИЛ. С рельефными орлами и оленями по краям. Сесил наблюдал за тем, как Ридер изобразил, будто стягивает ремень со своей талии, переворачивает и набрасывает на воображаемую шею. Он проделал это дважды, прежде чем удовлетворился его правильной координацией. Усевшись на угол своего стола, он закатал рукав. Обернул ремень вокруг предплечья и ухватился за один конец зубами. Отвел голову назад, туго натянув ремень. Затем выплюнул его и покачал головой.

– В чем дело, босс?

– Подойди-ка, – подозвал Ридер Сесила. – Возьми оба конца здесь и тяни его, на хрен, со всей силы.

Сесил послушался.

Ридер поморщился, когда ремень крепко сжал его руку.

– Сильнее, парень, за меня не бойся.

Сесил сделал глубокий вдох и потянул.

Губы Ридера сжались в тонкую прямую линию.

– Ладно, – сказал он наконец.

Сесил надел на ремень кобуру и вернул его себе на талию.

Ридер поднял руку и осмотрел вмятину, оставленную буквами и орлами с утками. Подобно следу на горле Айрис Грей, виднелись буквы: С-Е-С-И.

– Так, поглядите-ка, – сказал Сесил. – Думаете, Т-Р-Е – это имя или фамилия?

– Скажем пока, что одно из двух. – Ридер опустил рукав и уставился на доску. – Что думаешь насчет этого допроса? – спросил он.

– Фарс какой-то.

– Думаю, вернее сказать: оказание давления, – поправил Ридер. Затем, потянувшись вглубь стола, вытащил из коробки последнюю папку – толстое и увесистое досье Фриландера – и передал Сесилу. – Познакомься с Дейлом.

– Черт. А старина Дейл времени даром не терял, да?

– Он не очень дружит с законом.

Сесил пролистнул страницы.

Ридер оттолкнулся от края стола и подошел к доске поближе, водя глазами по изображениям, по карте. Обрабатывая информацию.

– Ни в одном из трех случаев соседи не сообщили ничего полезного, – заметил он. – Никто не назвал нам ни марку, ни модель машины. Три мертвые девицы, одного возраста, одной расы. Все бедные. Из тех, кто проводит выходные в закусочных. В последний раз их видели в кабаках на трех разных шоссе, и каждый раз юго-западнее предыдущего.

– Если он проехал из Остина во Фредериксберг, – сказал Сесил, – значит, рано или поздно окажется в Эль-Пасо.

– Может быть. Если не где-нибудь поближе. Он верен своему интервалу: одна девушка каждые несколько дней, так что следующее тело может появиться в любой момент. Конечно, лучший выбор на вот этих дорогах. – Ридер взял красный фломастер из пустой банки из-под кофе и обвел три основные магистрали. – Самые людные, хотя это мало о чем говорит. Он подбирает ее в кабаке, они едут к ней, и он ее душит. Ни жидкостей, ни отпечатков, ни каких-либо следов сексуального контакта с жертвами. По крайней мере, с мисс Уилсон и с мисс Лидс, но я не сомневаюсь, что по мисс Грей придет такое же заключение. Нет, он просто душит ремнем, наш мистер Т-Р-Е. Зачем?

– Ради ощущений?

– Сесил, какие могут быть ощущения, если у тебя нет секса?

– Согласен, – сказал Сесил.

– Ни секса, ни крови. Ни демонстративного гротеска. Черт возьми, это даже почти скромно.

– По зеркалу что-нибудь придумали?

Сесил закрыл записи о Фриландере и просмотрел показания единственного свидетеля, которого удосужились опросить в округе Коул.

– Тот бармен в «Каупанчерз» сказал, что мисс Лидс ушла с, цитирую, «высоким ковбоем, который не смог бы поднять руку, даже чтобы защитить себя». – Он перелистнул страницу. – Значит, то, что округ Коул пытается повесить тело на этого парня, Фриландера, из-за его истории с первой девушкой, – он покачал головой, – это из пальца высосано.

– Даже более чем, – сказал Ридер.

– Ну, я уверен, в округе Коул не происходило никаких других преступлений, чтобы провести какие-то параллели, но от этой коробки несет цыплячьим дерьмом, босс. Думаю, нам самим следует заняться стариной Дейлом, да?

– Сынок, – сказал Ридер, – тебе следует вступить в Техасские рейнджеры. – Он обошел свой стол и открыл жалюзи. На стоянке снаружи два рейнджера выводили группу шестиклассников из желтого школьного автобуса и выстраивали в шеренгу для экскурсии по штабу компании и соседнему музею. – Одна коробка, – пробормотал он.

– Говорю же, – ответил Сесил, – дерьмо цыплячье.

– Видишь, вот так я и понял, что ты из Арканзаса, – заметил Ридер.

– Это как? – Сесил склонил голову набок.

– В Техасе говорят: лошадиное.

Выглядывая сквозь жалюзи, Ридер наблюдал, как один из рейнджеров надел свой «Стетсон» на голову девочке с косичками.

– Эти деревенщины даже окно не закрыли, – сказал он.

В обед было много людей, и Аннабель позвонил первый из нескольких клиентов, желавших расплатиться, когда вошел Билли Калхун. Звякнул звоночек над дверью, и когда Аннабель, подняв глаза, увидела седовласого бармена, ей пришлось напомнить себе, что нужно разменять деньги для пообедавшего фермера. Калхун подошел к кабинке у стены и сел. Затем взглянул на Аннабель и увидел, что она смотрит на него. Поднял руку – Аннабель закрыла кассовый аппарат и продолжила заниматься своими делами. Росендо приняла у Калхуна заказ – глазунью из двух яиц, бекон, кофе. Через десять минут, когда Росендо уже собиралась забрать его тарелку из окна за стойкой, Аннабель коснулась ее руки и сказала:

– Давай я. – И принесла тарелку со свежим графином к кабинке Калхуна. Тот сидел над кроссвордом, с очками на носу и сломанным, но замотанным изолентой карандашом в руке. Когда она поставила тарелку ему на столик, он поднял глаза и, сняв очки, улыбнулся. Целых пятнадцать лет будто исчезли с его грубого морщинистого лица.

– Террариум, – подсказала Аннабель, наливая свежий кофе.

Он снова надел очки и провел пальцем по рядку квадратиков. Затем вписал слово, покачав головой.

– Ты в этом всегда была лучше меня, – признал он.

– Но ты не отчаивайся, – сказала она.

– Да я же деревянный, – сказал он и постучал костяшками пальцев себе по голове. Затем взял со столика сахарницу и насыпал порошка себе в кофе.

– Нечасто я тебя тут вижу, – сказала Аннабель.

– Я прихожу и ухожу. В баре теперь занят частично. Нанял нового парня. Он смышленый, так что я дня три в неделю провожу на реке. Ни черта не ловится, зато хоть рыба чувствует себя в безопасности.

– Я бы и сама не прочь почувствовать себя в безопасности, – сказала Аннабель с видом женщины, которая сделала себе маникюр просто чтобы взбодрить себя на недельку.

Калхун снял очки, сложил их и убрал в нагрудный карман.

– Аннабель Гаскин, я никогда бы не подумал, что тебе нужно чувствовать себя в безопасности.

– Ты первый мужчина, кто мне это говорит, – сказала она. – И так многословно. Приму это за комплимент.

– А кто у тебя в бассейне работает? – спросил Калхун.

Она проследила за его взглядом, когда он кивнул через стеклянную гаражную дверь, и увидела черную шляпу Стиллуэлла, который двигался вдали спиной к кафе. Он орудовал шваброй, натирая пол гаража мыльной водой с отбеливателем из пятигаллонного ведра.

– Просто ковбой какой-то, – сказала она, сама гадая: почему сегодня Стиллуэлл выглядел как-то иначе? Даже его шляпа казалась теснее и ниже сидела на голове.

– А то смотрю, взялся тут из ниоткуда, – сказал Калхун.

– Я думаю наполнить бассейн, – сказала она, переводя взгляд на Калхуна. – Для Сэнди. Химия обойдется недешево, но у него в этом месяце день рождения.

– Спит он уже нормально?

– Более-менее. Уже лучше.

– Если могу помочь с бассейном, – предложил Калхун, – финансово…

Аннабель быстро продолжила:

– И он скоро выставляет своих кроликов на окружной ярмарке…

Их взгляды встретились. Они рассмеялись, и каждый отвел глаза.

– Ты счастлива? – спросил Калхун.

– Кому нужно это счастье, – ответила она и коснулась своего сердца. – Главное, я все искупила.

Он рассмеялся.

Аннабель оторвала его чек из блокнота и положила на край столика.

– Тут будешь?

– Назови меня «сахарком», и я вообще останусь, – сказал он.

Но она не назвала. Вместо этого задержалась, наблюдая, как он принялся резать свою яичницу и желток стал растекаться по его тарелке. При этом она чувствовала взгляды покупателей, устремившиеся ей в спину.

– Мне надо возвращаться за стойку, – сказала она. Это было не то, что она хотела сказать, но получилось именно это. Она подумала, что ее мать, наверное, сочла бы, что это даже к лучшему. По крайней мере, в этих словах не было ничего такого, о чем пришлось бы пожалеть.

– Спасибо за харч, – сказал он.

Аннабель обслужила двух ожидавших посетителей, затем вошла в узкую кухню и вышла через сетчатую дверь на дощатый настил за мотелем, где был слышен только гул кондиционера в гараже и дующий над полями ветер. Она вытащила из стены незакрепленный кирпич и достала из дыры смятую пачку «Мальборо» и черную пластиковую зажигалку. Зажгла сигарету и вернула пачку с зажигалкой на место, снова прикрыв кирпичом.

Она курила, стоя в тени крылатого коня.

В траве Аннабель увидела крадущегося кота – тот охотился то ли за мышами, то ли за кузнечиками.

Она подумала о Билли Калхуне. Он не заходил уже больше года. С похорон Тома. И она не курила с того дня.

«Интересно, курение – это грех?» – задумалась она.

Она всегда хранила это в тайне от мужа и сына, ей нравилось занимать этим руки, особенно когда Том был мобилизован, между тем как выдавать сдачу посетителям и складывать постельное белье. Сигареты помогли ей открыть немало писем со станции в Ку Чи. Их она читала на заднем крыльце фермерского дома по утрам, когда солнце лишь поднималось над восточными холмами. Там она сидела и курила, читала и плакала.

В день, когда он вернулся, она купила жвачку на заправке рядом с аэропортом, уверенная, что больше курить не будет.

Она снова подумала о Калхуне.

«Тайны, – подумала она, – они почти всегда грешны. Иначе зачем их хранить?»

В залитых солнцем кустах прошмыгнул кот, и что-то маленькое издало писк.

За спиной Аннабель скрипнул дощатый настил.

На углу прохода от мотеля, рядом с торговыми автоматами, стоял Стиллуэлл, держа в руках метлу. Он был в своей черной соломенной шляпе, из-под которой виднелись полоски белой ткани, которой он обернул голову, оставив открытыми только глаза и губы. Ткань, похоже, была вырезана из старой хлопчатобумажной футболки. Полоски прилегали неплотно и местами провисали.

– Ты меня напугал, – сказала она. Ей хотелось, чтобы это прозвучало, насколько возможно, спокойно, хотя руки у нее покрылись мурашками. «Как прокаженный из лепрозория», – подумала она и попыталась улыбнуться. Сигарету она ровно держала в одной руке, а второй подпирала локоть.

– Мэм, – сказал он. Губы у него растрескались и покраснели.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Солнцу я сегодня не нравлюсь, – сказал он. – Прошу прощения. – Он прошел мимо нее к открытой уборной сразу за настилом. – С бассейном надо было управиться до вечера.

Чувствуя себя глупой и грубой, она проговорила ему вслед:

– Тебе необязательно звать меня «мэм».

Он ничего не ответил, а только спрятал швабру с тряпкой в уборной, поставил отбеливатель на полку и, закрыв за собой дверь, вернулся к своему кемперу. Он шел, наклонившись вперед, будто солнце стегало его кнутом по спине.

«Может, у него тоже есть тайны», – подумала Аннабель.

Она взглянула на сигарету в своей руке. Затем швырнула ее на доски и направилась обратно в кафе. Калхун оставил на столике две банкноты: пятерку за завтрак и еще двадцатку. А еще нацарапал записку на обрывке страницы из своей книжечки с кроссвордами. Ее он сложил, придавив сахарницей. «Это на химию».

Аннабель положила в кассу пять долларов.

Двадцатку с запиской сунула себе в карман передника.

В половину шестого она перевернула табличку на окне кафе с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и пожелала спокойной ночи Диего с Росендо, которые сели в его «Эль Камино»[11] – Диего открыл Росендо дверь и помог ей забраться в салон, затем подложив подушку ей за спину, – и поехали на запад, в сторону города. В гараже, пока Аннабель переворачивала стулья и меняла приборы к следующему утру, Сэнди сидел в кабинке над задачками по математике. Перед закатом Аннабель выглянула из окна кафе и увидела, как Стиллуэлл, все еще обернутый в свой странный покров, поднимается по ступенькам с мелкого края бассейна. В руках у него было по пустой бутылке из-под отбеливателя. Аннабель вышла через дверь, примыкавшую к офису мотеля – представлявшему собой застекленное пространство, где на настенных панелях когда-то висели вентиляторные ремни и освежители воздуха, – и включила указатель, стоявший у шоссе. Это получилось по наитию – ведь она не включала его уже несколько месяцев. Вернувшись снова к окну, Аннабель увидела, что Стиллуэлл стоит возле бассейна, уставившись на мерцающее вольфрамовое солнце, садящееся за неоновыми горами.

Она открыла дверь кафе и позвала его.

Стиллуэлл поднял руку.

– Голодный?

Мужчина в ковбойской шляпе опустил глаза на свои грязные джинсы и рубашку с длинными рукавами.

– Я не в том виде, чтоб заходить внутрь, – ответил он.

– Я сделаю тебе бургер, – отозвалась Аннабель и скрылась прежде, чем он успел возразить.

Стиллуэлл вошел в кафе. Он замешкался, едва войдя в дверь, будто не зная, куда ему сесть, когда все стулья были подняты на столики. Он снял шляпу – вся его голова была обернута в тканевые полоски. Затем он снял и их – одну за другой.

Сэнди, позабыв о своей задачке, уставился на мужчину.

Аннабель тоже следила за процессом через окошко с кухни, где на гриле шипело мясо.

Сняв свои повязки, Стиллуэлл сложил их в свою шляпу. Он выбрал столик у одной из дверей гаража и уселся на стул. Положил шляпу на столик и снял кожаные перчатки.

Что-то в его лице изменилось, подумала Аннабель. Оно было не таким, как накануне утром. Он стал бледнее, стал как зубная паста, словно дневной свет отбелил его так же, как сам он отбелил бассейн. На щеках и на лбу у него были пепельные пятна. «Прокаженный», – подумала она и тихонько рассмеялась.

До того как основать мотель, она некоторое время работала медсестрой. И там, в Форт-Стоктоне, где она дежурила по ночам в неотложке, был мужчина со светочувствительной кожей. Он ходил на прием к врачу по ночам, в темных очках, шляпе и шарфе. Девчонки шептались, обсуждая его, и называли Человеком-невидимкой.

Почуяв запах горелого мяса, она вспомнила, что нужно перевернуть бургер на гриле.

Стиллуэлл уже собирался сесть, но увидел в глубине кафе музыкальный автомат.

Сэнди увидел, на что смотрит ковбой, и сказал:

– Он сломанный.

Но ковбой подошел к автомату все равно. Это был «Зеебург Селект-О-Матик», с деревянным корпусом, хромированными и небесно-голубыми пластиковыми панелями. За рычагом селектора и кареткой располагалось зеркальное стекло с ромбовидным рисунком. Он пробежался по списку песен, одними губами произнося имена исполнителей.

– Если бы он работал, я бы его вообще не выключал, – заметил Сэнди. – А вы любите музыку?

– Люблю хорошие автоматы, – ответил Стиллуэлл.

– А мне нравится Джордж Джонс[12], – сказал Сэнди. – «Кареглазый симпатяга». Вы умеете решать дроби?

Стиллуэлл отвернулся от автомата и покачал головой.

– Вас в школе этому не учили?

– Я ее не закончил. – Он вернулся к своему столу.

– Как так? – спросил Сэнди.

– У меня там никогда не ладилось.

– Ну, у меня нормально, но дроби я не понимаю. – Мальчик снова склонился над своей задачей.

Стиллуэлл сел за столик, и Аннабель вынесла ему бургер с чашкой кофе и бутылочкой кетчупа. Когда она поставила все перед ним, он произнес слова благодарности, не подняв глаза, и она учуяла за запахом отбеливателя и пота что-то одновременно знакомое и неизвестное. Какой-то дурной запах. Подошла к кабинке и села рядом с Сэнди, чтобы помочь мальчику с заданием, но все равно приглядывала за ковбоем. Он взял кетчуп и наклонил бутылочку, вытряхнув немного, после чего закрыл крышкой. Затем взял нож из ножен, что были у него на поясе, и разрезал бургер пополам. Аннабель, наблюдая за ним, поняла, что и Сэнди бросил писать и тоже пялился на ковбоя, вернувшего свой ножище на место. Затем мужчина обмакнул половину бургера в кетчуп и собирался уже его укусить, но не стал. Он долго смотрел на еду, пока кетчуп не начал капать на тарелку. У него заурчал желудок. Слышно было через все помещение.

– Мистер, – сказал Сэнди, – вам лучше поесть, пока ваш желудок сам вас не съел.

Аннабель резко одернула сына по имени.

– Не будь грубым, – сказала она.

Стиллуэлл улыбнулся, медленно, но искренне. И укусил бургер.

– Мы очень рады тому, что там получается с бассейном, – сообщила Аннабель. – Правда, Сэнди? – Она приобняла сына за плечи и погладила его ладонью по волосам.

– Может, вы сможете починить и этот автомат? – спросил мальчик.

Стиллуэлл перестал жевать. Затем проглотил еду с громким и влажным звуком. Положил гамбургер на тарелку и вытер руки о джинсы. Перевел глаза с автомата в глубине кафе на женщину с мальчиком, которые сидели в кабинке. Мальчик ждал его ответа, крутя карандаш между пальцев. Наконец Стиллуэлл покачал головой.

– Если бы, – проговорил он. А когда они ответили лишь молчанием, добавил: – Я не очень разбираюсь во всяких механизмах.

Аннабель улыбнулась.

– Вы и так много уже сделали.

– Там было много работы, – сказал ковбой. – У вас в бассейне.

– Было, – сказала Аннабель.

Сэнди вернулся к математике, зацарапав карандашом по бумаге.

Стиллуэлл снова взялся за бургер, и вдруг у него задрожали руки. Кусочек салата с огурцом и колечко лука вывалились и упали на тарелку. Он положил бургер и отодвинулся от стола, резко скребанув ножками стула по бетонному полу. Затем схватил перчатки, шляпу и заявил:

– Прошу извинить, но я болен.

– Ты бледный, как при смерти, – сказала Аннабель. Она встала и сделала несколько шагов ему навстречу, но он быстро повернулся к двери.

– Это от солнца, – сказал он. – Слишком много на нем пробыл, вот и все.

– Может, тебе хоть аспирина дать? – спросила она. Аннабель обхватила себя руками и обернулась через плечо на Сэнди, который озабоченно глядел на ковбоя.

Стиллуэлл держал шляпу за поля – перчатки и повязки находились внутри.

– Нет, – отказался он. – Но спасибо. – Он положил руку на дверь и на несколько мгновений замер на месте.

Снаружи было видно, что наступила ночь, и только неоновая вывеска светилась у дороги, отчего отражение самого ковбоя на стеклянной двери меркло.

Пока он разглядывал стекло, Аннабель успела задуматься: что он видел в нем такого, незримого для нее?

– У вас тут хорошее место, мисс Гаскин, – проговорил он наконец. – Спасибо вам за еду. И за вашу доброту.

И вышел из кафе.

– Всегда пожалуйста, – ответила Аннабель.

Она вернулась к кабинке и подсела к Сэнди. Когда мальчик, почесав голову, снова принялся за дроби, Аннабель представила, как они вдвоем, она и Сэнди, наверное, выглядели откуда-нибудь из темноты снаружи, с другой стороны шоссе, с широкого поля, что восходило к горам. Каким, должно быть, казался незримому наблюдателю их свет – маленький огонек в кафе, где мать с сыном тихо сидели в кабинке и не могли включить себе музыкальный автомат.

Тревис успел обогнуть угол мотеля, прежде чем гамбургер попросился обратно. Ковбой согнулся пополам и вырвал в траву между дощатым настилом и офисом. Затем уперся одной рукой в бетонную стену, чтобы не потерять равновесие, и вырвал еще раз – теперь сгустком крови, который выплеснулся из него, будто кто-то запустил ему в кишки насос. У него задрожали колени, и он опустился на настил, чтобы его стошнило в третий раз. Затем подождал, пока слабость пройдет, а когда почувствовал озноб – встал и прикопал рвоту землей, точно собака, и поплелся к своему кемперу. Открыв дверь, он почувствовал движение за спиной и обернулся. Рыжий кот стоял над его рвотой. Понюхал землю и поморщился, после чего скрылся под настилом.

Тревис почти упал на мягкий обеденный уголок, положил руки на стол, а на них – голову. Его всего трясло: дрожь, впервые охватившая его в кафе, теперь усилилась до бушующего ветра. Что-то теплое разлилось по его паху. Просочилось сквозь джинсы. Рана на бедре вдруг вскрылась. Накатил новый приступ тошноты, и что-то горячее и густое брызнуло из горла и потекло по подбородку. Он издал грубый, прерывистый звук, нечто среднее между речью и выдохом.

За спиной у него что-то затрещало – будто дерево, и из темноты послышался мягкий женский голос.

Посмотри сюда, Тревис.

Он повернул голову.

Что ты сейчас видишь?

Он видел длинное костлявое существо, выползающее на четвереньках из-под шкафчика под спальной полкой. Глаза мерцали в свете, который падал в кемпер со столба снаружи. Тощее, бледное и голое, с клочками волос, липнущих к шишковатому черепу, оно обогнуло лесенку на полку и взобралось по ней, медленно, подобно насекомому, остановившись на полпути, чтобы обернуться через плечо и уставиться на Тревиса, и его глаза внезапно вспыхнули и засияли красным, прежде чем снова почернеть. И Тревису показалось, будто он увидел внизу твари покачивающиеся груди, изогнутые и острые, как серпы. Белое платье, которое Тревис находил в шкафчике, зацепилось, будто сброшенная кожа, за ноготь ноги и тянулось за тварью. Оказавшись на узкой полке, она повернулась на четвереньках.

Тебе нравится то, что видишь?

Оно говорило, не шевеля ни челюстями, ни губами.

Воспоминания, чудовища, они в твоей крови, а их лица мы видим, когда смотримся в разбитые зеркала. Иди ко мне, Тревис, любовь моя. Иди ко мне, давай посмотрим друг на друга.

Голос, такой живой, такой чувственный, такой несоответствующий виду твари, которая его издавала. Тревис поднялся над собственной липкой кровью…

не твоей кровью, нет, нашей кровью, Тревис

…и снова пошатнулся.

Подойди.

Женоподобная тварь звала его к себе. Она подалась вперед, очутившись в голубом луче света, и он увидел ее лицо: серое, иссохшее, рассыпающееся, а потом язык вывалился из пасти и непристойно прокатился по губам.

Подойди, кровь моя, жизнь моя, родня.

Тревис взобрался по лестнице и рухнул на постель, весь мокрый от пота и крови, и женоподобная тварь скользнула к нему, чтобы оказаться сверху, и, проведя хрупкими руками по его плечам, обняла за голову. Поласкала его щеку, поцеловала. От нее пахло алкоголем, сигаретами и гнилым мясом, и Тревис почувствовал, как шелушащаяся кожа твари прижалась к его собственной, и как руки нащупали ремень, расстегнули пряжку, потянули за нее.

Т-Р-Е-В-И-С.

Она рассмеялась, и все тело нависшей над ним твари было грязным и гнилым, а когда она открыла рот шире, он увидел старые неровные зубы, ряд за рядом – точно у акулы. Глаза у нее горели.

Кого ты сейчас видишь, Тревис? Кого?

Его голос переменился – это была та, кого он слышал раньше…

Тревис? Так тебя зовут?

…за мгновение до того, как он обхватил ее горло ремнем. Женщина с темными волосами и шрамом над губой, где ее порезал бывший, и глазами, сверкающими, как у зверя перед несущимся на него грузовиком, но голос твари снова стал другим, как у той, темноволосой, и как у последней…

Мне нравится это имя, Тревис

…милые красные губки, а потом как у третьей…

О Тревис, пожалуйста, да, Тревис

…а эта была так похожа на девушку, которая купила ему ремень на ярмарке, когда ему было шестнадцать, и он взял ее за грудь, а она запачкала кровью сиденье в грузовике его отца…

Давай, давай, неужели не помнишь, как меня зовут, назови же мое имя, Тревис, скажи, скажи

– Рю, – выдохнул он. – Рю.

Тварь улыбнулась, и он услышал звук, похожий на копошение жирных бурых червей в сырой земле, и наконец вспомнил.

Звезды на небе.

Ее руки, сложенные на столике, остальное тело – в тени.

Ремень был затянут вокруг его ноги, чуть выше колена.

И она, тварь по имени Рю, скользнула вдоль его тела, взяла его нож и рассекла плоть его бедра, а он закричал…

в темноте, на пропитанных его кровью простынях, умирая, чувствуя, как жизнь покидает твое тело, ты и сможешь увидеть свое истинное лицо, не незнакомца, не вора, а свое, и обретешь все, что когда-либо терял

…и теперь он проснулся с ощущением крови во рту.

По-прежнему сидя за столом, положив голову себе на руки, он почувствовал запахи отбеливателя, гамбургера, желчи, крови и чего-то еще – гнилого фрукта? Поднял голову и увидел, что его щека была испачкана в крови, которой его стошнило. Стол стал липким. Часть крови попала ему на футболку и засохла на груди. Он кое-как поднялся и, зайдя в туалет, посмотрел на себя в разбитое зеркало. На него уставилось испачканное существо, разбитое на три осколка, призрак с крошечными черными глазками с желтыми зрачками. Впалые щеки потрескались, как засохшая грязь. Зубы неправильной формы, выпирающие десны.

«Мое истинное лицо», – подумал Тревис.

Он издал хриплый крик и врезал кулаком по последним остаткам стекла – те засыпали раковину и пол, на костяшках пальцев у него выступила кровь. Выскочил из уборной и ударил по двери шкафчика – дешевое дерево разбилось в щепки. Тревис рухнул на колени и пожелал, чтобы вся его ужасная жизнь оказалась лишь дурным сном, от которого он вот-вот проснется, и все его существование окажется слабым огоньком, который можно погасить одним щелчком. И чтобы в этот момент пробуждения его щеки коснулись теплые, живые, настоящие губы, и голос матери позвал его:

– Хочешь потанцевать с мамочкой? Идем, малыш. Идем потанцуем.

Тело – твердое, резкое – вдруг прижалось к его спине, мягкое дыхание коснулось обнаженной плоти на его шее.

Теперь ты мой, Тревис. А я твоя.

Она запустила ему в волосы свои пальцы – не мягкие, а иссохшие, костлявые и твердые, как выделанная кожа.

«На этот раз, – вспомнил он свою мысль, – на этот раз все будет по-другому».

Так и вышло.

Его трясло так, что он не мог встать на ноги.

Она помогла ему. Он почувствовал, как ее руки поднимают его, как прежде, и крепко зажмурился, пока не оказался на спальной полке. Она, перенеся его, помогла раздеться, медленно, любя, и касавшиеся его пальцы были мягкими и нежными, пока он не открывал глаза. Они лежали бок о бок в тесной темноте, и она рассказывала ему всякое – то, что ему требовалось знать и что требовалось сделать. Она объяснила ему, что все стало по-другому, что потерянное было найдено, что рассвет – это ложь, а ночь – благо, и все, что она говорила, прежде казалось ему невозможным в этом мире, даже при всех его кошмарах, что являлись ему во сне. Но не успела пройти ночь, существо по имени Рю его покинуло, и он лежал, дрожа и думая о тех одиноких часах, когда перед ним был выбор, ни один из вариантов которого уже не будет ему доступен.

Вторник

7 октября

В предрассветном сумраке Аннабель увидела его в поле по другую сторону шоссе, когда взглянула на солнце, поднимающееся над горами на востоке. Ковбой стоял в свежей джинсовой рубашке с закатанными рукавами и плотно застегнутыми пуговицами. Руки он засунул в карманы, скрыв из виду, но повязок на лице у него не было. Поверх рубашки на нем была джинсовая куртка. На голове сидела черная шляпа.

Тонкая золотая полоса протянулась вдоль холмов, вся долина впереди залилась серостью. Аннабель, попивая кофе, наблюдала за ним с крыльца фермерского дома. Спустя некоторое время ушла на кухню, где взяла с полки керамическую сахарницу своей матери. Поставила ее на стол и достала двадцатидолларовую банкноту Билли Калхуна. Положила в карман халата. Вернула сахарницу на место и направилась в поле.

Тревис смотрел на небо. Солнечный свет просачивался, будто кровь сквозь ткань, и оставалось недолго до того, как он запятнает все вокруг. Тревис оглядывался по сторонам, смотрел вдоль шоссе, через поля юкки и мескита. На голую долину, протянувшуюся между гор.

«Идти некуда», – подумал он.

Он пролежал всю ночь без сна, прислушиваясь к тому, как его внутренности издают шумы, будто меняющие свое положение бревна нового дома.

«Ты не умираешь, – прошептало ему существо по имени Рю, перед тем как померкнуть, как избавить его тело от своего веса и исчезнуть. – Ты уже мертв».

– Привет, – поздоровалась женщина у него за спиной.

Она стояла в считаных футах, подойдя бесшумно в голубом халате и держа в руке оранжевую кружку кофе. Кружка была фирмы «Фаеркинг» – он помнил ее с детства.

– Красиво, да, – сказала женщина, указывая на небо цвета спелой сливы. – Как ты?

– Лучше, – солгал он.

– А вид такой, будто с ума вот-вот сойдешь.

Он не ответил.

– Куда поедешь?

Он посмотрел в ту сторону, где было все еще темно.

– Думаю, дальше на запад.

Она молчала, будто желая что-то сказать, но не знала как. Тишина повисла между ними, и только ветер дул над равнинами да слышался слабый шум грузовика, переключающего передачи где-то вдали.

Наконец она решилась:

– Здесь еще много работы. Тому мало что удалось сделать после того, как заболел. – Она сделала паузу, подбирая слова, но не смогла, поэтому просто отпила кофе.

Тревис посмотрел на нее. Ветер прижимал халат к ее телу, обводя изящную фигуру. Она красивая, подумал он, но худая. Он чувствовал тревогу в груди – чувство, которому не знал названия и которого не испытывал к женщине очень давно. Испугавшись этого, он отвернулся обратно к рассвету.

– Что с ним случилось? – спросил он.

– Рак.

Тревис кивнул.

Женщина залезла в карман халата и, достав сложенную купюру, протянула ему.

– Здесь немного, – сказала она, – но может тебе помочь.

Он не взял.

– Пожалуйста, – сказала она.

Он даже не двинулся в сторону денег. Лишь смотрел себе на запад, в ночь. На немногие оставшиеся на виду звезды.

Она продержала купюру еще несколько мгновений, после чего сунула ее обратно в карман.

– Я не хочу тебя обидеть, – сказала она.

– Я и не обижаюсь, – ответил он.

Снова молчание, а потом она заговорила, и Тревису показалось, что она говорит, как женщина, пережившая большое горе. Слова ее звучали ровно, медленно, размеренно.

– После того как я постучалась к тебе тогда в воскресенье, – сказала женщина, – меня крестили. Говорят, будто я впустила Иисуса в свое сердце. Хотя мне кажется, он скорее вошел туда по своей воле. – Она сделала еще глоток кофе.

Тревису отчего-то подумалось о мужчине по имени Карсон, о котором он не вспоминал много лет. Тот поджег целые джунгли факелом, который нес на спине. Там не было хороших людей. Нет, ни одного.

– Я не крещеный, – сказал он. – Хотя сейчас, может, мне этого и хотелось бы.

– Придите ко Мне все страждущие и обремененные, и Я успокою вас[13], – проговорила женщина с улыбкой. – И накормлю в кафе. – А потом добавила: – И буду платить что-нибудь раз в неделю. Если захочешь остаться.

– В кафе, – повторил он, после чего уселся на корточки и поковырялся в камнях под ногами, подняв останки костей какого-то зверька. Спустя мгновение встал и отшвырнул их, потом отряхнул руки. Между камней пробежала сороконожка и исчезла в траве. – Вы не знаете, о чем просите, – сказал он ей.

– Думаю, знаю, – ответила она.

И, сказав это, ушла и оставила его одного.

Тревис беспомощно наблюдал за тем, как с востока хлынуло солнце, окатив своим ужасным светом равнины, арройо и сухие ручьи. В этом золотом потоке он увидел собственную мрачную судьбу, понимая, что ничего хорошего впереди его уже не ждет.

II. Рю

Борго, Оклахома

Весна 1935 г.

– Ветра нет, – говорит ей брат Джон, стоя на крыльце рядом с ней в предвечернем свете. Колокольчики из жестяных банок, висящие на карнизах, не шевелятся, а верхушка бурого дуба топорщится, как соломенный веник. Мельница на краю участка тоже неподвижна.

– Когда еще было так тихо? Руби?

Она не отвечает. Вместо этого кладет руку на округлое плечо мальчика и сжимает его, не сводя глаз с горизонта, где по стелющимся равнинам тянется двухполосная грунтовка, чтобы слиться с темнеющим небом. Она наблюдает за северным пригорком, из-за которого в ближайший час, мерцая заходящему солнцу треснутым стеклом, должен появиться грузовик.

– Как думаешь, па успеет, пока не начнется? – спрашивает мальчик.

– Может быть. Но нам лучше быть готовыми к тому, что не успеет. Выйди в амбар и помоги Мэттью со ставнями.

– Есть. – Мальчик спрыгивает с крыльца и рысью устремляется через двор.

Она касается медальона у себя на шее – медальона своей матери, подаренного ей отцом после того, как матери не стало прошлой зимой. Внутри него фотографии ее самой и старшего брата, Мэттью. Вдалеке, на фоне пурпурного неба, она видит мужчину, бредущего вдоль дороги в их сторону. Еще один голодный рот из Шони или Форт-Смит. Еще одна душа, ищущая работу и кров, полагаясь на слухи. Кто-то высокий и худой, в цилиндре. Силуэтом напоминающий Авраама Линкольна.

«Да поможет вам Господь, – думает она, – не угодить в ловушку того, что грядет».

Она обходит дощатый дом снаружи, закрывая ставни и запирая их, думая про себя, что если ветер подует так сильно, как говорят в Бивере, то никакой крюк или засов их не сдержит. Дом, как и земля, на которой он стоит, видал и лучшие времена. Доски давно утратили свою краску, лишь несколько пятен сохранилось на карнизах и по углам, под подоконниками. Остальное стерло время. Даже раствор между кирпичами, из которых сложен дымоход, обратился в пыль.

Закрыв ставни, она возвращается на кухню и помешивает в кастрюле тушеную говядину, которая кипела на плите. Вскоре входят Мэттью с Джоном: старший – высокий, стройный и поджарый, под поношенным комбинезоном видны мускулы, младший – руки в карманы, на одном из его чрезмерно больших полусапог развязан шнурок.

– Все сделали, – сообщает Мэттью. – Сегодня он не вернется. Из-за бури не поедет.

– Если он ее слышал, – говорит она.

– Слышал. И наверняка уже видел.

– Может, пригонит ее домой, – говорит Джон.

Руби протягивает дымящийся ковш с тушеным мясом.

– Хлебни-ка.

Джон берет ковш обеими руками и отпивает. Она опускается на колено и завязывает ему шнурок.

– Не стоит тебе разносить эту грязь по дому, Джон Гудвин, – говорит она.

Мэттью засовывает руки в карманы комбинезона и выглядывает в окно. Всматривается между ставнями.

– У па нет шансов. Он не дурак. Придется им спрятать того теленка и закрыться. Брат Джордж не позволит ему ехать в бурю.

– Ты и сам, братик, не глупый, Мэттью Гудвин, – говорит она, подходит к нему сзади и касается его густых темных волос над загривком, вплетает в них пальцы.

– Пока па нет, хочешь поиграть во взрослых? – спрашивает он. Он не улыбается, но в его голосе слышна веселая нотка. Он говорит так тихо, что их брат, продолжающий пить бульон из ковша, этого не слышит.

– Почему тебе нравится говорить так грубо? – говорит она.

– Давайте уже есть, – зовет Джон, стоя у плиты.

– Разбуди своего младшего брата, и пусть тоже идет, – указывает она.

Мальчик кладет ковш рядом с плитой и входит в спальню, которую делят трое братьев.

– Руби, – зовет Мэттью тихо.

Она берет его за предплечье, чуть выше локтя, и чувствует его теплую и твердую плоть.

– Грех, – говорит он, – как он есть. Если па когда-нибудь узнает, не знаю, что он сделает.

– У меня ребенок, – говорит она.

В другом конце комнаты, на сосновой полке над камином, отсчитывают секунды фамильные часы. Из спальни слышно, как Джон разговаривает с Люком, младшим братом, как он говорит ему надеть рубашку, а Люк бормочет свои вопросы, некоторые – связные, другие – совсем бессмысленные. Не считая этого, в их фермерском домике стоит самая оглушительная тишина за все времена – даже считая день, когда их мать лежала перед очагом в сосновом гробу.

Мэттью – с обмякшим, побелевшим от страха лицом – открывает рот, намереваясь заговорить, но прежде чем он успевает что-то сказать, раздается стук – будто сердцевина сосны затрещала на костре.

У Руби на глаза навернулись слезы, она отняла руку от брата.

Оба смотрят на дверь.

– Все-таки вернулся, – говорит она, вытирая глаза.

Еще стук, три уверенных удара.

– Возьми себя в руки, – указывает Мэттью. – Потом поговорим. – Он направляется, чтобы ответить на стук, но останавливается. Оборачивается и касается ее щеки – она запомнит это на долгие годы, его последний жест, самый нежный и заботливый из всех. Он проходит кухню и – ровно в момент, когда раздается еще три стука, крепкими костяшками по мягкой сосне, – открывает дверь.

Она вытирает глаза передником и видит, через сетчатую дверь, мужчину, но это не ее отец. Это тот бродяга с дороги, с черным цилиндром в руке и сверкающей лысой макушкой. Он тихо обращается к Мэттью, но Мэттью ничего не отвечает, а стоит, выпрямившись и держа руку на двери, не открывает сетку. Она сразу понимает, что это за человек, бледный и изможденный, не похожий на остальных, кто пересекал этот порог ради супа и воды. Этот другой. Худой и потрепанный, верхняя пуговица на рубашке расстегнута. На цилиндре с одной стороны разошелся шов, и он зияет, будто отвисший рот. Она входит в проем кухни и опирается на раму, скрестив руки, и видит, что мужчина стоит в потрепанном пиджаке, носки его ботинок отклеились от подошв, но ухмылка на вытянутом, узком лице будто намекает: это все какая-то затейливая маскировка, какая-то шутка. Он смотрит поверх плеча Мэттью и, продолжая говорить с мальчиком, подмигивает ей. Улыбка его отвратительна.

– Кто это? – спрашивает Джон из-за ее спины. Он стоит за ней и держит Люка за руку. Люк, ему всего четыре, наблюдает, засунув в рот большой палец.

– Идите в спальню, – приказывает она. – Уходите, закройте дверь и не выходите, пока сама вас не позову. Слышите?

Джон кивает и увлекает малыша за собой.

Снаружи поднимается ветер, распахивая ставни на окне в гостиной. За ним, на горизонте, она видит что-то похожее на огромное темное облако. Низкое и беспокойное, оно быстро приближается.

– Тут сейчас все разнесет, – замечает мужчина из-за сетчатой двери, говоря это Мэттью за плечо, с неподвижной улыбкой. – Там у вас супом пахнет?

Мэттью поворачивается и смотрит на нее, взгляд у него странный и отрешенный. Он, будто лунатик во сне, тянется к крюку, отпирающему сетку.

– Нет, – возражает она, желая закричать, но выходит лишь шепот.

Крючок выскальзывает из защелки.

Бледный человек открывает дверь и входит в кухню, мимо Мэттью, который закрывает за ним дверь.

– Спасибо, сэр, – говорит он, не сводя глаз с Руби.

Ей не нравится, как звучит голос этого незнакомца. Он высокий и тонкий, и хотя улыбка его дружелюбна, в глазах стоит холодный блеск.

«Он сам дьявол, – думает она. – И он пришел за наши грехи».

Улыбка незнакомца становится шире, и Руби слышит голос у себя в голове – мужской голос, его голос, догадывается она, хотя его губы остаются неподвижны.

Да, маленькая. Сладкие грехи.

Застыв на кухне, она вздрагивает от воспоминания, которое незнакомец будто вынимает из ее разума и сердца, – о ее величайшем стыде, о той ночи, когда они с Мэттью принимали роды у собаки в амбаре, а потом лежали на чердаке, любуясь звездами и стараясь забыть о тяготах наступающего дня. О том, как она читала любовные стихи в книжке из библиотеки, весь этот вздор. «Я тут не все понимаю, – призналась она, листая книгу, – хотя другие понимают. Что-то я просто чувствую. Вот тут». Она взяла руку Мэттью и прижала к своему сердцу. «И тут, – сказала она и сдвинула его руку ниже, к своему животу. – И тут». Еще ниже. Это казалось таким естественным и таким скорым после ухода матери, при щенятах, сосущих свою мать на нижнем уровне амбара, – перекатиться в его объятия…

На дом обрушивается грохот, и окно гостиной взрывается.

Руби кричит, и Джон в спальне тоже.

Мэттью выкрикивает имя Руби.

Дом погружается во тьму.

Она чувствует, как земля с песком впивается в ее голые руки и лицо, пока она идет по коридору к гостиной. Двигаясь на ощупь, она ударяется голенью о швейный стол матери – за которым та шила себе одежду на лето, платья из лоскутков ткани, дешево купленной в городской лавке. Она достигает ставен, надеясь закрыть их от бури, и тогда слышит крик Мэттью. Пронзительный, полный ужаса. Она зовет его по имени, перекрикивая рев, словно товарный поезд, сотрясающий стены и половицы. Она прощупывает в темноте стену, пока ее кулак не смыкается на дверной ручке – чулана у передней двери, где, помнит она, ее отец хранит дробовик, которым отпугивает людей из банка, только он не держит его заряженным. Как только она оказывается внутри, дверь захлопывается в кромешной тьме, и она не видит даже полок, пусть на них все равно лежит только каменная соль. Она шарит по полке над головой в поисках керосиновой лампы и коробка спичек. Она знает, где те хранятся, всегда рядом, всегда поближе к стене. Присев на стопку запасных дров, ожидая, пока привыкнут глаза, она чиркает спичкой и зажигает фитиль – и в разлившемся маслянистом свете накрывает фитиль колпачком, чтобы сбавить пламя.

Чулан распахивается настежь.

Она держит лампу, и свет отбрасывает огромную и скрюченную тень бледного незнакомца на потолок. Он ухмыляется ей, зубы у него такие белые, каких она в жизни не видела. Он стирает красноту с лица тыльной стороной ладони, пока в комнате позади него бушует пыль с песком.

– У тебя и твоего брата просто восхитительные тайны, – говорит он.

Он протягивает руку и хватает ее за запястье, у нее учащается пульс. Он рывком поднимает ее на ноги и тянет к себе. От него неприятно пахнет, когда он вытаскивает ее из чулана, отнимает лампу, а дом трещит и стонет под весом темного облака, грохочущего над ним.

Незнакомец ведет ее в коридор, воздух здесь такой плотный, удушающий. Она краешком глаза замечает тело на полу кухни, ноги в комбинезоне…

Мэттью, о, Мэттью, нет

…и вот он тащит ее в спальню, где Джон с Люком ютятся в кроватке, старший брат обхватывает руками младшего.

Бледный, не выпуская ее запястья, улыбается кровавой улыбкой, его рот выглядит щелью с зубами на лице, которое в свете фонаря напоминает гниющий череп, обтянутый кожей. Она стоит, застыв от ужаса. От прикосновения бледного. И от его голоса.

– Позволь мне кое в чем тебе признаться, дитя, в том, о чем твое неопытное сердечко уже догадалось, – говорит он. – Я призрак в этом старом мире. Мой якорь здесь – это кровь. – Он проводит ногтем указательного пальца правой руки поперек ее горла, и ноготь у него длинный, желтый, испачканный чем-то черным и плохим.

– Смотри на меня, Руби Гудвин. Смотри на меня, прелестное, потерянное дитя. И знай радость моего вида.

Он ставит фонарь на ближайший комод и шагает к мальчикам, сжавшимся на соломенном матраце. Люк начинает плакать. Джон кричит сестрино имя, и последнее, что она видит перед тем, как фигура бледного заслоняет его, это глаза брата – широко распахнутые, исполненные ужаса.

Ей самой хочется закрыть глаза, но она не может. Она должна подчиниться негласному приказу незнакомца – и смотреть.

Она видит, как в руке бледного появляется лезвие – короткое и кривое.

Видит, как дергается нога брата.

Рука Джона стучит незнакомца по плечу.

И кровь. Кровь обильно хлещет на простыни.

Затем он приближается к ней, и его лезвие касается ее кожи – там, где плечо соединяется с шеей, – и рассекает плоть. Она чувствует боль, стоя там и глядя на все, что осталось от Джона, на кровати, и на Люка, который плачет на груди мертвого. Кровь струится из ее шеи, течет по ключице, попадает под платье, в ложбинку между грудей. Она не шевелится, когда бледный прикасается губами к ее коже и нашептывает свои обещания: что страха, который рос внутри нее с того дня, когда они совокупились с Мэттью в амбаре, больше не будет, и что поцелуй бессмертия не закончится никогда…

ложь, все ложь, он лжец

…а единственной радостью, что будет ей нужна, станет горячая, чистая кровь.

Она закрывает глаза – ей кажется, будто она на краю пропасти, – а он вскрывает ножом себе левую руку. Его холодная кожа касается ее губ, словно огонь, когда он грубо прижимает свою рану к ее лицу. Он смеется, и его смех сливается с ревом ветра. Она возвращается в этот мир и понимает, что должна сделать, и что он ей велит, и хватает его руку и впивается в нее, будто странница в пустыне, вдруг нашедшая реку.

Буря снаружи бушует над дощатым домиком, а песок собирается у стен и окон удушающими наносами. С двери амбара слетают крупицы краски, а лошади за ней ржут в тесной темноте.

Она просыпается в затхлом, пахнущем маслом углу. Тусклый свет. Ритмичное покачивание. Гром и молния снаружи. Ужасный высокий скрежет, металла по металлу. Вагон. Ее глаза привыкают к темноте. «Я на поезде. Давно ли? – гадает она на тяжелую голову. – Как я сюда попала?» В эту минуту она не помнит ничего.

Она видит его: бледного, в потрепанном пиджаке, он сидит в дальнем конце вагона на перевернутом ящике из-под яблок, он сгорбился и дрожит. Она вспоминает почти все.

Мэттью и Джон. Мертвые.

Улыбка в свете лампы. Отвратительная, тошнотворная ухмылка.

Нож.

Кровь.

Бледный сидит, у него в ногах стоит лампа, в руках он держит колоду карт. Он поочередно бросает карты в свой перевернутый цилиндр. Каждая третья или четвертая аккуратно попадает в шляпу. Остальные собираются на соломе вокруг. Сам он – живой труп. Белки его глаз пронизаны красными прожилками, темные зрачки – молочного цвета. Вены пульсируют, будто на висках у него под кожей копошатся черви.

Она садится, прямо, прислонившись к стене вагона.

Но Люк, маленький Люк. Он не мертв. Па вернется и найдет малыша. Откопает крыльцо от наносов после бури и найдет плачущего, голодного малыша. Потеряно еще не все.

Думая об этом, она прикасается к своему животу и чувствует что-то липкое между бедрами…

нет, о нет, нет, нет

…и понимает: жизнь внутри нее пропала, будто случившееся задушило ее, точно как сама буря обошлась с их домом.

Она издает низкий скорбный звук, и тот затухает в тишине.

Бледный несколько мгновений смотрит на нее, затем встает с ящика и исчезает в тени, пошатываясь от качания вагона на рельсах. Она слышит какую-то возню, и вскоре бледный возвращается в круг света рядом с ящиком. Он неуклюже приближается к ней, волоча за собой ее живого братика. Мальчик одет только в нижнее белье, его лицо грязное, все в разводах от выплаканных за ночь слез, к пухлым босым ножкам липнет сено. Бледный приподнимает мальчика на сгибе локтя. Он забирается рукой в свой поношенный пиджак, достает короткий кривой нож и – прежде чем Руби удается обрести голос, чтобы вымолвить имя брата, – перерезает ему горло. Тельце мальчика падает на доски, но ножки еще дергаются.

Она знает, что ей следует кричать. Вопить во весь голос. Что это должно каким-то образом ее сломить. Но она лишь смотрит на перевернутое личико брата, круглое, булькающее, и чем дольше она смотрит в его угасающие глаза, тем менее человечной себя чувствует. Сама ее душа вытекает из ее тела, точно как жизнь мальчика уходит из его. И что-то другое, осознает она, заполняет пустоту.

– Ешь, – приказывает бледный. Затем возвращается к своему ящику и, усевшись на него, смотрит на нее. Странный выжидающий взгляд на землистом лице. Будто она – бродячее животное, которое нужно приручить.

Она не шевелится. Приникает к щеке брата, кладет ладонь ему на грудь – поднимающуюся и опускающуюся, но медленно, очень медленно. Она убирает руку и видит кровь у себя на кончиках пальцев. Ярко-красную, теплую.

– Ешь, – повторяет бледный. – За нас обоих. Верни мне мою силу, дитя.

А потом это случается – так же внезапно, как день обращается в ночь: в ней пробуждается голод. Он стряхивает с нее сон и выбирается из своей пещеры в ночь, новый, кипящий, и поднимается к звездам с холодным безразличием, ведомый лишь одной убийственной целью.

Она прикасается пальцем к губам.

«Что я такое? – задумывается она. – Что я за зло?»

И она ест.

Новый Орлеан

19 сентября 1980 г.

Лишь кровь делает нас настоящими.

Мысль является ей во сне, как последнее видение, вспыхнувшее посреди тьмы. Она просыпается, свернувшись под грубым одеялом в узком гравийном проходе между двумя могилами. Вдали на шоссе I-10 грохочут машины, пурпурное сумеречное небо дугой протягивается над кладбищем. Тот же сон, что вчера ночью, и позавчера тоже: она стоит на крыльце фермерского дома, где ветры носятся над равнинами и сотрясают стены. Одну руку она прижимает ко лбу, щурясь от безжалостного солнца на простирающиеся вдаль посевы, которые погибают из-за нехватки воды и денег. Вскоре на поля, заслонив дневной свет, хлынуло большое черное облако, состоящее из верхнего слоя почвы и похоронившее тракторы, амбары, дома и людей. На дворе 1935 год, она – девочка по имени Руби, и тем летом не выпадает дождь. Только ветер, солнце и пыль. И высокий худой незнакомец, бредущий издалека по дороге, с бурей за спиной. Ее бледный.

«Теперь его нет», – думает Руби. Он исчез менее чем через год после Борго. Она тогда проснулась на закате одна в номере дорогого отеля в горах Озарк. А рядом на подушке – завернутый в белую простыню жестокий подарок на прощание – труп мальчика, лет пяти-шести, не более, с перерезанным горлом. Обескровленный, похолодевший. Прощальная насмешка.

Лишь кровь делает нас настоящими.

Она сбрасывает одеяло – найденное в мусорном баке накануне – и бредет среди осыпающихся могил в густеющей тьме. В ее теле нет тепла, несмотря на вечерний зной, и она идет в куртке, сунув руки в карманы. Стряхивает с себя остатки дневного сна. Перед склепами горят поминальные свечи, капая воском на выцветший мрамор. Она представляет себе лежащие внутри кости – мирно покоящиеся на полках, где о них заботятся. Где-то на этом кладбище, знает она, находится могила человека, который фотографировал проституток и выцарапывал им лица. Она не помнит его имени. Она опускает глаза на свои руки и видит первые слабые трещины у себя на перепонках между пальцами: ее уже царапала собственная чудовищная кровь. Она не кормилась с тех пор, как покинула Миссисипи. После того дальнобойщика. На вкус он оказался противный. С тех пор она не была…

настоящей

…голодной.

Она огибает угол и видит группу ребятишек – двух мальчиков и девочку. У мальчиков – длинные неопрятные волосы и бороды, девочка – полуголая и вся в синяках. Они теснятся на узкой тропинке между двумя склепами. Они связывают друг другу руки резиновыми трубками и втыкают в кожу иголки. Над ними высится огромный ангел из белого мрамора, расправив крылья и скрывая их в своей вытянутой тени. Головы у ангела нет.

Она отводит глаза, испытывая отвращение от их запаха – от вони нужды.

Она перелезает через стену и идет по Эрсулайнс-авеню, потом по Шартр. Медленно обходит по кругу Джексон-сквер, где медиумы разбили палатки со своими столами, хрустальными шарами и картами Таро. Она задерживается там, где белобородый старик играет на стеклянных чашах с водой. На его столе горят свечи, озаряя чаши медово-золотистым сиянием. Ей нравится его музыка – высокая, изящная. Ее звучание напоминает ей о чем-то неопределимом – о женском голосе, возможно, принадлежавшем ее матери. Как бы то ни было, это человеческое ощущение, а большинство всего человеческого ее покинуло.

Как и он.

Хотя он человеком не был, ее бледный, но да – он тоже ее покинул.

Она поворачивается спиной к сердцу Французского квартала и замечает дверь лавки. У нее в руках сигарета, на ней – грязные, потрепанные джинсы и футболка Led Zeppelin под джинсовой курткой. Здесь не потребуется много времени, чтобы кто-то – какой-нибудь студент, бармен, уличный музыкант с трубой – предложил ей закурить. Сегодня это пианист в фетровой шляпе, который собирался на концерт в баре, где он играет где-то в углу, пока посетители ждут своих столиков. От него пахнет дешевым одеколоном. Когда он предлагает ей огонь, она берется пальцами за его запястье. Ее желудок качается, как барка в беспокойном море. Кровь приливает. Сердце колотится. Но она все же мешкает.

«Я брожу по городу, как крыса в стенах, – думает она. – Как паук в самом темном углу».

Души странствующих по барам и кабакам перед рассветом – потеряны и забыты. Никто по ним не скучает.

«Я съела однажды священника в Саванне, Джорджия, – вспоминает она. – На Рождество 1954 года. Заманила его к реке, подальше от его Библии и Бога. Прикоснулась к нему, и он узрел во мне вечную истину».

Теперь она смотрит в тусклые карие глаза пианиста, на его светлый загривок, откуда она будет пить, на горящую спичку у него между пальцев. Вспоминает лицо мальчика, которого ее бледный оставил на подушке в горном отеле, и остекленевшие глаза того же цвета, что и у пианиста, и такие же рассеянные. Так странно вспоминать это сейчас – ведь с тех пор минуло столько лет. Она слышит голос бледного – «Любовь не наш удел, Руби, только кровь» – и позволяет пианисту убрать руку. Он отступает, но не достает пяткой черной туфли до края тротуара и заваливается назад. Роняет горящую спичку и, шикнув от боли, облизывает большой палец, после чего уходит по улице, медленно вспоминая, что у него выступление в каком-то ресторане и ему необходимо туда явиться.

Она прислоняется к кованому забору, ограждающему задний двор собора Святого Людовика – там, где возвышается высокая статуя Христа с распростертыми объятиями, – когда мимо проносятся парень с девушкой. Девушка бежит быстрее, стараясь оставаться впереди. Рю чует мускусный запах, который они оставляют после себя. Он – солдат в военной форме, девушка – в короткой синей юбке. Без сомнения, он пишет ей письма, а она на них не отвечает. Девушке лет восемнадцать-девятнадцать. В полуквартале, на углу Сент-Энн-стрит, девушка оборачивается и кладет ладонь ему на грудь, останавливая его. Там, на потрескавшемся тротуаре, разыгрывается ссора. По брусчатке тянутся их длинные тени.

Час уже поздний, и Французский квартал опустел – только несколько полуночников бродят по улицам в теплых кругах света фонарей.

Ссора становится все громче.

Девушка выплескивает оскорбление.

Затем раздается треск пощечины, когда рука солдата ударяется о мягкую плоть.

Рю чувствует, как у нее самой учащается пульс, глубоко внутри пробуждается инстинкт. Охотника. Убийцы. Ужаса. Она чувствует боль в зубах и в носовых пазухах – почти как чувствовала ниже живота, когда была человеком и ей было семнадцать, боль и жажду чего-то глубинного. Она начинает разом воспринимать все вокруг. Чувствует землю между кусками брусчатки, зеленую траву, прорастающую из трещин, соленую примесь в воздухе, запах болот и рептильную вонь склизких аллигаторов на расстоянии во множество миль.

Девушка бежит. Спотыкается о брусчатку, затем наклоняется и сбрасывает каблуки – сначала один, потом второй. Бежит дальше, прижимая туфли к груди. Неровно, неуверенно, сама не зная, куда, лишь бы прочь от того, что сзади. Под железными балконами, мимо темных галерей с закрытыми ставнями.

Сперва солдат не гонится за ней, а становится вполоборота и чешет голову, будто не зная, что делать. Затем вдруг пробивает ботинком хрупкую стеклянную дверь какой-то лавки. И только потом – устремляется вслед.

Рю считает до десяти, после чего отступает от забора и направляется за ним.

Боль распространяется на челюсти и десны, спускается по шее, проникает в живот. Сердце же теперь стучит в груди, точно трепещущая крыльями бешеная птица. Она идет быстро, нервы напряжены. Слышит шаги солдата, девичий голос. Слышит отдаленный грохот мусоровоза на улице, легкий стук лошадиных копыт. И все еще чувствует их дух – точно соленой пуповиной протянувшийся между парнем и девушкой, – но он слабеет, смешивается со множеством мерзких запахов города. Плесени, мочи, дерьма, выпивки и блевотины. Лошадей, жира, уксуса и ресторанных отходов. Влажных камней. Розмарина. Машинного масла. Но их запах слабеет. Она сворачивает на боковую улицу и быстро минует двор с высокими стенами, где за железными шипами и разбитыми панелями из цветного стекла видны верхушки бананов. Она сворачивает на Дофин-стрит, откуда – влево до Канал-стрит и вправо к Эспланейд – тянутся искривленные домишки, стоявшие до того, как появилась сама страна. Они безмолвны и погружены в темноту. А парня с девушкой уже не слышно.

Она чувствует: горячая волна накатывает, готовая прорваться наружу.

Она их теряет.

Посреди улицы закрывает глаза и делает глубокий вдох.

Один раз, два, три.

Из переулка между белым решетчатым забором и ближайшим домом по асфальту выкатывается стеклянная бутылка.

Она оглядывается вокруг. Широкая улица влажная и пустая.

Снова звук: тихий, мягкий вздох удовольствия, и что-то шуршит за забором. Она медленно подходит. Всматривается за угол.

Солдат прижимает девушку к грубой кирпичной стене дома, его форменные брюки спущены до лодыжек, ее ноги обвивают его талию. Он держит ее за зад и тихо входит в нее, а ее лицо тесно прижимается к его плечу с пылким наслаждением. Она тяжело дышит, обвивая руками его шею. Ее пальцы выгибаются, впиваясь в оливковую ткань его воротника, в его загорелую кожу. Рю замечает, что ее босые подошвы черны от пробежки по грязным улицам. Туфли девушки лежат на брусчатке.

Рю отдаляется от них и смотрит на свою потрескавшуюся кожу тыльной стороны ладоней. Касается медальона у себя на шее – того, о котором иногда забывает, что он на ней. Того, в одной половинке которого ее фотография, а в другой – мальчика. Она забывает, что носит его, хотя он состоит из холодного металла, ее кожа еще холоднее. Она скользит рукой вдоль цепочки, касается маленького белого шрама в основании горла, и ее поражает боль такая, какой не испытывала много лет, – волна, вымывающая голод из ее крови и оставляющая чувство более глубокое и более человеческое.

«Я могла дотянуться до полуночного неба, усыпанного жемчугом проклятого Млечного Пути, – думает она, – но здесь, на этой улице, посреди этих кирпичей и двух глупых детей, трахающихся в проулке, я… такая маленькая. Я ничто. Мне так ни до чего не дотянуться».

Она отпускает медальон на ее шее.

Лишь кровь делает нас настоящими.

Парень издает стон, и девушка прижимается лицом к его уху и шепчет имя Господа.

Рю уходит прочь.

Форт-Уорт

22 сентября

Рю выбирается из автобуса перед рассветом. Ее долгий путь через весь Юг наконец подходит к концу. Она переезжала в промежутках между последними длинными летними деньками, время и свет всегда были ей помехой. Днями она спала в заплесневелых мотелях, дренажных трубах и на остановках. До Нового Орлеана в ее распоряжении была узкая койка в кабине грузовика, где рядом с ней остывал красный, влажный дальнобойщик, пока грузовик стоял на холостом ходу у обочины трассы между Паскагулой и Галфпортом. Теперь, чувствуя, как ее желудок ворочается, будто двигатель, который не знает, что заглох, она направляется к Девятой улице. Воздух в этом городе – сухой, горячий, жесткий, он торопит ее под унылым оранжевым небом. Она обхватывает себя руками поверх джинсовой куртки, длинные рукава закрывают ее потрескавшуюся, шелушащуюся кожу. Солнцезащитные очки защищают капилляры в глазах – те, что проявляются, когда кровь больше не выносит голода и наливает их краской, будто она какой-то бешеный зверь, а тело рассыпается в пыль и погибает. Уже четыре дня без свежей крови. Без еды, она только движется вперед, как только заходит солнце. Длинной дорогой на юг. Свернувшись в тугой комок боли в задней части автобуса, прижавшись головой к стеклу, скрестив руки на животе, чтобы скрыть звуки, которые тот издает. Волосы у нее спутаны, колени на джинсах почти черные от грязи.

Она поворачивает направо и оказывается на Трокмортон-стрит. Через два квартала – налево на Седьмую улицу, на запад, прочь от восходящего солнца, к своей единственной цели – убежищу.

Она добирается до парка, за парком была река, за рекой – мост, а под мостом – тесная, густая тьма. Она съезжает по травянистой насыпи, тянущейся вдоль разбитого тротуара к мосту, где видит, как на фоне теплеющего неба трепещут крошечные черные точки. Она слышит, как они возвращаются на свои насесты среди железа и бетона и как хор высоких голосов сплетается в единое одеяло ночи. Здесь она перебирается через металлическое ограждение и спускается в полую гофрированную трубу, выступающую над рекой.

В темноте, в сырости, на четвереньках, она ждет, прислушиваясь, и по трубе до нее слабо доносится чье-то сопение. Она отползает далеко назад, где в едва шевелящейся груде тряпья ее ждет зловоние, и когда отделяет ткань от плоти спящего под нею – ее пальцы натыкаются на жесткую бороду, и, несмотря на ужасный смрад, поднимает обломок банки из-под кофе, валяющейся среди мусора, и пронзает спящему шею. По бороде струится кровь – горячая и сухая, как техасский ветер, и тело под тряпьем начинает дергаться и брыкаться. Звуки отдаются эхом по трубе и над рекой – но их заглушает писк летучих мышей.

Сидя в трубе, Рю пьет, пока у нее не заполняется желудок, а человек в тряпье не перестает шевелиться. Затем, в этой сырости, она сворачивается калачиком, кладет голову на сгиб руки, и здесь, куда не достигает солнце, ее голод утихает, а летнее путешествие завершается, и она устраивается на ночлег. Ей снятся мрачные сны.

Три дня спустя.

Грузовик марки «Питербилт» сильно дергается, высаживая ее, и укатывается дальше по шоссе. Далекие огни Форт-Уорта тянутся узкой лентой вдоль восточного горизонта. На западе, куда направилась громадина, разливается солнце. Она смотрит, как меркнет свет задних фар и небо теряет последние цвета. Она слышит резкие звуки скрипки. Поворачивает и направляется на поросшую сорняками стоянку перед длинным приземистым зданием. На красном фасаде большими белыми буквами написано «ПОГОНЩИК». Когда-то это мог быть продуктовый магазин или что-то промышленное, но теперь он восстановлен и переделан под какой-то огромный металлический сарай на краю прерии. Стоянка заставлена «Фордами» и «Шевроле», новыми и старыми. Причем старые – это в основном фермерские грузовики с необъятными пятнами ржавчины и цепями или веревками на задних дверцах и бортах. У входа, опираясь на решетки и бамперы, курят и плюются длинноногие силуэты в шляпах. Она – в новой джинсовой куртке, красных сапогах и розовой кофте на пуговицах. Цвет кожи у нее уже не землистый – тепло к ней вернулось. Взлохмаченные рыжие кудри блестят почти неестественно, и, проходя мимо мужчин в тусклом голубом свете, она чувствует на себе их взгляды.

Двое мужчин присвистывают.

Сегодня она более чем голодна.

Она словно помолодела, посвежела, взбодрилась.

Сегодня она настроена на охоту.

На бочке перед входом сидит толстяк. Он смотрит на нее с видом человека, немало повидавшего на своем веку. Под его седыми моржовыми усами возникает улыбка, и он любезно открывает дверь.

– Мэм, – произносит он.

Внутри танцпол заполнен телами – и молодыми, и старыми. Он простирается вдоль всей длины ангароподобного здания. Доски, замечает Рю, некогда бывшие цвета морской волны, давно истерты подошвами и каблуками. Стоит запах пива, дыма, духов и пота. Квадратные столики и стулья с соломенными днищами расставлены по периметру помещения, так что обстановка напоминает арену, где мужчины и женщины берут друг друга за руки, будто одна скотина выводит другую из загона. Рю прокладывает себе путь сквозь тела – мимо качающихся ковбойских шляп с перьями, клетчатых рубашек, кожаных жилетов и платков – и занимает свободный столик у задней стены, откуда виден весь танцпол. В дальнем конце помещения расположена дощатая сцена, где группа в желтых футболках и черных ботинках играет на фоне техасского флага, одинокой звезды. В их звучании – сталь и струны, сладкие аккорды и гармонии. Она не знает этой песни, но, похоже, это что-то старое и простое, и ей нравится. Она всегда любила скрипку – та напоминает ей о человеке, которого когда-то она звала отцом, когда еще была человеком. Это был фермер с сильными узловатыми руками, который брал по праздникам скрипку и играл у камина.

Она садится и некоторое время слушает музыку, закрывает глаза и постепенно расслабляется.

Вокруг – приливы и отливы, течения среди течений.

Когда музыка смолкает, она открывает глаза. Она держится за свой медальон – нежно потирает большим пальцем его и цепочку над белым шрамом в том месте, где короткое лезвие бледного рассекло ее плоть десятилетия назад.

Мужчины и женщины на танцполе меняются, и группа заводит новую песню – на сей раз медленную, с первой грустной ноты, на электрогитаре.

У нее начинают зудеть моляры.

«Что-то здесь не так, – думает она. – Что-то изменилось».

Она ощущает это, точно как хищник, пришедший на водопой, может почуять другого на противоположном берегу ручья.

Она поднимается со стула, выпрямляется, вытягивает шею, будто выискивая что-то, сама не зная что – след, лицо, тень. Боль из зубов поднимается в носовые пазухи, разливается по грудине, и ее сердце качает свежую кровь, в пальцах рук и ног ощущается пощипывание. Не отдавая себе отчета, она встает на набитое соломой сиденье стула, и хотя тот покачивается, он ее выдерживает – ведь она легкая, такая легкая, – и где-то рядом дурацкий ковбой начинает хлопать в ладоши и кричать. Она не обращает на него внимания, она видит весь танцпол и каждого, кто здесь присутствует. Но здесь нет никого особенного, ни следов, ни теней, но все же что-то не так, что-то здесь лучше, что-то, с чем она ни разу не сталкивалась в своих странствиях…

кто-то, как я?

…нет, не совсем.

Не как она.

И вот она видит его: он стоит, прислонившись к дальней стене, упершись черным ботинком в дешевую деревянную обшивку, зацепив большой палец левой руки за карман джинсов, а в правой держа банку пива. На нем голубая джинсовая куртка с двумя розами, нашитыми на каждое плечо. На шее выступает кадык, лицо покрыто щетиной, глаза близко посажены. На голове черная шляпа. Она следит за его взглядом: женщина, лет под тридцать, сидит в другой части помещения, откинув соломенную шляпку, и встречает его взгляд с улыбкой – уже не в первый раз за вечер. Старый шрам на верхней губе – тонкая белая полоска.

Рю понимает: «Он не как я, но он такой же. Потому что он убийца. Не просто тот, кто убил когда-то, а именно тот, кто убивает».

Она чувствует, как эта истина пересекает пространство между ними и электризуется, и ее остывшее нутро начинает сиять, нагревается и излучает тепло. Рю чувствует, что стул под ней качается сильнее, и понимает: это потому, что у нее дрожат ноги. Она кладет руку на спинку, затем садится на него. Опрокидывает солонку на столике, зацепив ее рукой. Делает глубокий вдох, желая, чтобы эта волна, чего бы то ни было – не голода, но чего-то еще, чего-то другого, – миновала, и когда ее руки почти перестают дрожать, поднимается и пересекает танцпол. Сначала протискиваясь между телами, но уже вскоре расталкивая всех перед собой. Она теряет его из поля зрения, а когда наконец выходит из толпы – на его месте под неоновой вывеской пива «Мишлоб» никого нет. Она замечает, что он направляется через танцпол навстречу девушке. Она берет пиво, которое он оставил на столе, нюхает крышку банки. Прикасается к металлу языком.

На танцполе раздается короткий крик, бьется стекло.

Группа на сцене продолжает играть, но несколько танцующих пар сбавили обороты и взволнованно вцепились друг в друга.

Ковбой – «мой ковбой» – сопротивляется в хватке мужчины намного крупнее его, мускулистого, в тесной синей футболке с пуговицами из искусственного жемчуга.

Она вместе с кучкой других выходит на стоянку, где здоровяк наносит два-три удара ковбою – будто вбивает кувалдой столбики забора. Девушка в соломенной шляпке вылетает из зала и, будто кошка, запрыгивает здоровяку на спину, визжа. Ковбой в куртке с розами выкарабкивается из-под них, и затем все трое сливаются в вихре пыли и криков.

Рю придерживается края толпы. Большинство здесь – мужчины, некоторые – те же, кто курил и плевался, опершись на бамперы и наблюдая за ней, пока она проходила здесь меньше часа назад. Но сейчас они ее не замечали.

Девушка в соломенной шляпке со шрамом на губе лежит на земле, юбка у нее высоко задралась. Здоровяк уходит прочь, сплевывая кровью и вытирая красные полосы на щеке.

– Чокнутая сучка, – слышит Рю его слова. Он забирается в свой пикап и с ревом двигателя взметает шинами гравий, а когда пыль оседает, девушка со шрамом подползает к ковбою в куртке с розами, и толпа, смеясь, разбредается.

Рю протягивает руку, почти бездумно, и хватает за запястье проходящего мимо курильщика-плевальщика. Он поворачивается и смотрит на нее, и удивление на его лице меркнет, а глаза тускнеют. Рю говорит ему:

– Мы пойдем за ними, – и он просто кивает с приоткрытым ртом. Затем бросает сигарету и достает из кармана связку ключей.

– Мой там, – говорит он, указывая на пикап, который, на ее взгляд, ничем не отличается от любого другого пикапа на свете.

Девушка со шрамом помогает ковбою встать, и они, смеясь, уходят в темноту.

Рю уже долго сидит в кабине курильщика-плевальщика, наблюдая за окном квартиры, за чьими занавесками некоторое время назад слились тени ковбоя и девушки. Пикап стоит в темном углу парковки жилого комплекса, закрытый соснами от тусклого прохода, где не горело ни одной флуоресцентной лампы.

За домом простираются темные равнины к западу от Бразоса. Курильщик-плевальщик обмяк на руле, из горла у него торчит плоская отвертка. После того как выключил фары и заглушил двигатель, он поднял отвертку с грязного пола и, по требованию Рю, всадил ее себе в шею. Она прижала его к себе, пока он дергался и брыкался, и аккуратно сдвинула деревянную ручку инструмента, чтобы приникнуть губами к ране и пить, мягко причмокивая и нежно поглаживая его щеку. Спустя некоторое время его жизнь оборвалась, и Рю столкнула его с руля и вытерла рот синей банданой, которую нашла у него в заднем кармане, и лишь тогда переключила внимание на дом.

Ковбойский пикап припаркован у обочины. С кемпером на кузове, старый, потрепанный. Избитый временем. Красный «Роудраннер» с нарисованной на боку стрелой.

Проходит час.

Проходит другой.

Она сидит и наблюдает.

Ждет.

Он выходит из квартиры под свет убывающей луны, отмахивается от мотыльков, летающих вокруг него. Низко надвинув шляпу, он быстро спускается по лестнице и садится в свой грузовик, заводит его и уезжает, завизжав ремнем вентилятора, точно как летучие мыши под мостом, где она убила бродягу.

Она ждет, считая до десяти, а потом выходит.

Тихо поднимается по ступенькам, подходит к двери.

Та не заперта.

Она тихо входит, закрывая дверь за собой.

Здесь тесно и некрасиво, но гостиная с кухней по-своему бодрят. На стенах – ярко-желтые в цветочек обои, а в углу гостиной, на карточном столе, рядом со швейной машинкой, где свалены в кучу пластиковые куклы с обрывками ткани, стоит деревянная копия старого колеса обозрения с гондолами.

Рю подходит к колесу, будто ребенок, и оглядывает его сверху донизу. «Какое старое», – первая ее мысль. «И красивое», – вторая. В каждой гондоле сидят две крошечные деревянные куколки, каждая в уникальном платье из дешевой ткани – из выброшенных лоскутов, судя по груде на столе, – но сшитых очень искусно.

Рю находит девушку в ее спальне – та лежит голая, как пластиковая кукла на швейном столике. Ее тело поверх покрывал – ровненьких, приготовленных для нее. Руки вдоль тела, бледная, как слоновая кость, – вся, за исключением горла, которое было пурпурным, как апрельское небо.

Рю стоит в проеме, уставившись на нее. Сцена вызывает у нее странное восхищение: такой смерти она не видела уже давно. Такой, где она наблюдатель – но не виновник. Она будто вошла в комнату по ошибке и стала свидетелем чего-то личного, деликатного. Она задерживается, чтобы осмотреть куколок на комоде, что стоит вдоль стены напротив кровати убитой. Они все фарфоровые – ребенок, девушка, женщина. Ребенок в шляпке. Остальные – наполовину одетые в лоскутные наряды, с завитыми волосами. У ребенка – большая голова, один глаз полуприкрыт, нет туфельки. Все еще не закончены – какой, должно быть, выглядела сама убитая при жизни.

«Но он ее прикончил, – думает она, – мой ковбой».

К платью одной из кукол, приставленных к зеркалу, булавкой прикреплен пластиковый бейдж – вроде тех, что носят продавцы в продуктовых магазинах.

БАРБАРА.

Рю смотрит мимо бейджа на собственное отражение в зеркале.

Пристально смотрит.

То, что она видит, совсем не похоже на румяную красавицу, которой присвистывали мужчины возле «Погонщика». То, что она видит, несмотря на два недавних кормления, и есть истина, которую всегда отражает стекло, какая бы свежая кровь ни бежала по ее венам: тощий призрак, с глазами, как два красных уголька, и кожей, как старая выделанная шкура. Зеркала, окна, полированное серебро – это все правда. Она не знает почему, но так и есть.

«Я вообще еще существую?»

Ее пронзает новая пугающая мысль: «Кем я вообще была когда-либо?»

Она отводит взгляд.

Затем идет по сохранившемуся запаху мужчины – с примесями дыма, кожи, пота и металла – в туалет, где на линолеуме бросается в глаза единственная яркая капля крови. Она поднимает глаза на плетеную корзину для мусора, где поверх катушек зубной нити и использованных тампонов лежит какая-то тряпка. Ткань смята, внутри – что-то сочащееся кровью. Она опускается на колено и касается тряпки кончиком пальца, затем подносит палец к языку и чувствует…

ты не она, ты не она, ты не она

его – вдруг – внутри себя. Он в бешенстве, в ужасе. Сердце колотится. Он сидит на крышке унитаза, пока девушка, Барбара, прижимаясь грудью к его плечу, наклоняется над ним и касается салфеткой его рассеченной, кровоточащей губы. Ничто ниже пояса не реагирует на ее прикосновения, ничуть. Он уже думает, что зря пришел и ему лучше уйти. Что бы он ни искал…

ты не она, ты не она, не вся она

…здесь этого нет. Но вместо того чтобы уйти, когда она поднимает его подбородок и целует в губы, мягко, нежно, он открывает рот и отвечает на поцелуй. Вскоре они вдвоем направляются в сторону спальни, сбрасывая одежду, а когда он кладет ее на кровать и возвышается над ней, а она начинает расстегивать на нем ремень, Рю понимает, что сделать то, ради чего он пришел, желал не он, а некто другой. Это был поступок человека, которого он знает лишь как «того, кто крадет мое лицо». Того, что берет его ремень в руку и велит девушке повернуться кругом, и она – улыбаясь, уверенная, что ее ждет что-то новенькое, захватывающее, греховное, – поворачивается. И тогда кожаный ремень обхватывает ее горло.

Выходит не очень гладко.

Несколько позже Рю открывает глаза и понимает, что стоит на коленях в туалете, закрыв ладонью рот. Крови на пальце больше нет, и на полу тоже. Ее вкус остался только на языке. Ее дыхание учащается. Она подтягивается к раковине и брызгает водой себе на лицо, делает несколько длинных, глубоких вдохов.

Чувствует, как ее сердце перестает колотиться.

Смотрит на свое отражение – и увиденная перемена заставляет ее ахнуть.

Кожа на щеках затвердела, зрачки утратили свой желтоватый блеск. Они зеленые – какими она их и помнит. Ее собственные зеленые глаза, ясные и влажные. Лицо круглое и красивое, изящное. В правом глазу собирается слеза и стекает по щеке, но оставляет прозрачный, а не алый след. Вместе с этим приходит поток воспоминаний, чистых, как небо в Оклахоме ее юности. Ее подруга детства, полненькая девочка по имени Луиза, над которой издевался ее старший брат, Мэттью. Брат, которого она любила. Родная кровь и затхлый запах сена в амбаре той ночью, когда они совокупились. Ее отец держит своими ручищами рождающегося теленка, вытаскивает его, огромного, красного и скользкого, из материнской утробы. Прикосновение отца, когда он нежно кладет ладонь ей на макушку. Куриная голова на разделочном пне. Она вытирает слезы, опускает голову и видит, что вода теперь стала кровью, а когда поднимает – то уже начинает исчезать, чудовище со страшным белым черепом, всклокоченными волосами и вновь красными бездушными глазами.

– Нет, – шепчет она, – прошу, нет.

Она сжимает кулак и вонзает его в стекло, раскалывая и образуя на нем спиральную галактику.

Возвращается в гостиную и переворачивает швейный столик, с силой швыряет кукол и колесо обозрения в стену. Стеклянная лампа разбивается, колесо – старое и хрупкое – рассыпается на куски. Кукол и деревянные гондолы она растаптывает ботинками. И только потом, наконец, падает на колени и садится, понурив голову.

– Лишь кровь делает нас настоящими.

Голос ее бледного – дразнит ее старой присказкой.

Она усаживается на корточки на ковре.

«Всего от одной капли крови, – думает она. – А если все тело?»

– Да, – говорит ее бледный, улыбаясь. – Да, что тогда? Это что-то значит, так ведь, рубиновая моя? Но что? Что это значит, дитя?

«Ясные зеленые глаза, – думает она. – Мои глаза».

Она возвращается в туалет и берет окровавленную тряпку из мусорной корзины. Кладет ее в карман и в последний раз заглядывает в спальню, на труп девушки, которую он убил. «Я должна его защитить, – думает она, – ему же цены нет». Затем тихо выходит в переднюю дверь, спускается по лестнице, возвращается в пикап, где плевальщик-курильщик уже окоченел над рулем. Она сдвигает его на пассажирское сиденье и забирается в кабину сама, заводит двигатель и едет на запад, подсознательно понимая, что за магия ею руководит – магия крови, ковбоя и ее собственной, которые смешивались внутри нее. И что ее ковбой, как и она, бежит от восходящего солнца.

«Он не просто родственная душа, – думает она. – Он – родня».

К югу от Остина

1 октября

Рю шагает на юг, потом на запад, потом опять на юг, в дневные часы теряя его след. Но по ночам чувствует размеренное биение его сердца, когда он спит в своем грузовике на стоянке возле продуктового магазина, в переулках между маленькими кирпичными домами в маленьких кирпичных городах, у русел ручьев, под мостами. Его боли и ночные всхлипы слышатся ей, будто призрачный зов, несущийся через ширь темных равнин. Он ищет что-то – медленно, осторожно. Иногда ездит кругами по округе, на север, на юг и обратно, всегда заходит в бары и кабаки. На исходе дня всегда оказывается в каком-нибудь городе, сверкающем своими огнями, и там, часто думает она, ищет его. Там. Она закрывает глаза в одном из множества темных мест, где обитает, и кровь еще недавно живых созданий льется в ней – бродяги, мальчишки на скейтборде, темнокожего повара из забегаловки, который курил в круге света у помойки. Кровная связь, она знает, не продлится вечно, ведь крови ковбоя в ней совсем чуть-чуть. Когда наконец находит его – она слышит: что-то в нем плачет во сне, как ребенок. И ее сердце подскакивает в темноте – и она тотчас, будто со взмахом крыльев, переносится.

В Остин. В трейлерный парк на холме, где склон заполонен автодомами и фургонами, напоминающими надгробия, торчащие из земли под разными углами. Она понимает почти мгновенно: его здесь нет. Его отсутствие она чувствует так же резко, будто врывается через дверь и обнаруживает лишь пустую комнату. Но она стоит на песчаном тротуаре вдоль участка сломанного штакетника и смотрит на трейлеры, тополя и пучки сорняков, растущие среди корней, и именно здесь – кровь, что привела ее сюда. И осознает кое-что еще: боль у нее в груди. У него в груди. «Еще одна женщина, – думает Рю, – она закрывает глаза. Я ее вижу». Как и первая, она молодая, симпатичная и грустная, того типа женщин, за которых мужчины дерутся только ради того, чтобы их похоронить. С этой ремень соскользнул, и женщина пнула его в грудину. Рю кладет руку на сердце и потирает плоть, чувствуя боль от удара, и быстрыми шагами подходит к передвижному дому белесого цвета.

К этой.

Входную дверь крест-накрест пересекает желтая полицейская лента, и Рю обходит кемпер сзади, становится на ящик из-под молока и разбивает окно. Просовывает руку в проем, отпирает замочек и осторожно, чтобы не порезаться о стекло, залезает на подоконник.

Она видит место в гостиной, где было найдено тело, – но теперь там только голый ковер. Однако она все равно каким-то образом видит женщину, распростертую на полу, закинув одну ногу на диван. И голую, точно как та из Грандвью. На задней стороне левой икры у нее есть родимое пятно – винного цвета, размером с почтовую марку.

Рю моргает.

Тела нет.

Она медленно пробирается по кемперу, находит в письмах на кухне свидетельство того, что женщина, Таня Уилсон, работала в местном энергетическом кооперативе. Рю перебирает счета, выписки по картам, рекламные буклеты местного автосалона и продуктовых магазинов. Почта собрана в высокую и непрочную стопку, опрокидывающуюся на пол. Как средоточие пренебрежения, нарастающий прилив мирских забот.

Стены в спальне голые, на полу беспорядок. В углу комнаты валяется грудой нижнее белье, на железную койку навалены бюстгалтеры.

«Она была той не полностью, – думает Рю, – а только отчасти. Как и другая, из Форт-Уорта».

Той, которую он потерял.

Ею.

Она закрывает глаза и протягивает руку, снова пытаясь его найти. Прислушивается к шороху шин по асфальту, к скрипу металлического кемпера, раскачивающегося на шоссе. Визжит ремень вентилятора, его голос тихонько подпевает радио.

Но теперь – ничего.

Его нет.

Она всегда будет на шаг позади, всегда будет идти по его следам, а он уже не оставит после себя крови. Он теперь аккуратен, потому что Таня Уилсон не умерла, хотя он думал, что да, и когда ремень ослаб, она со всей силы его лягнула, как разъяренная лошадь. А поскольку у Рю нет возможности вновь попробовать его кровь на вкус, связь между ними обречена зачахнуть и превратиться в непостижимый белый шум. И ее глаза больше никогда не загорятся зеленым.

Рю достает из кармана тряпку и касается засохшей крови языком. Хотя запах слабый и черствый – она чувствует его, ковбоя. Слышит, как стучит его сердце. Слышит звуки шин, радио и музыку его голоса, она знает, что если покормится сейчас, причем плотно, она станет сильнее, чем когда-либо прежде, она сможет закрыть глаза и пересечь долины и горы, которые их разделяют. И не только мысленно, потому что когда она откроет глаза – то окажется рядом с ним.

Она садится на край продавленного дивана в гостиной Тани Уилсон и смотрит на голый ковер, вспоминая ясные зеленые глаза, которые смотрели на нее из зеркала в квартире убитой.

«Я его найду», – думает она.

Снаружи поднимается солнце, и она уходит в коридор между кухней и спальней, чтобы свернуться там на потрепанном ковре и уснуть.

По шоссе 90

4 октября

Кровь.

Темная волна хлынула на нее.

В нее.

Сквозь нее.

Наполнила ее.

Затопила ее.

Мама.

Она выпивает ковбоя до того, что тот остается едва жив.

Мама, не надо.

Его медленное, ритмичное пульсирование у нее в висках.

Пожалуйста.

Вены у нее на горле, груди и руках расширяются, кровь бежит по артериям.

Прости я люблю тебя люблю тебя.

Ее лицо уткнулось в его бедро, язык исследует мягкие ткани в его ране.

Мамочка.

Она закрывает глаза, проглатывает кусок плоти, с кроваво-красным наслаждением. Вонзается в него, будто нож.

Женщина – видение из его разума, сливается с ее сознанием и возникает из него, а кровь, его и ее, смешиваются вместе. Женщина в белом летнем платье. Мамочка. На платье – желтые цветы. Пальцы на ногах – с красным лаком, маленькие белые ступни тонут в ковре. Последняя мысль ковбоя перед смертью: он – мальчик, который стоит на этих ступнях, его ручки тесно обнимают стройную талию, он танцует с матерью в серой гостиной серым днем, и его мать улыбается, и ее улыбка – ложь. Рю чувствует это, как и то, что он тоже знает про эту ложь. Как и то, что течение крови замедляется, будто кто-то закрутил краник, она знает вместе с ним: улыбка и любовь – все ложь, но не с намерением проткнуть его сердце острым ножом, что он носит в кожаных ножнах. Эта ложь – небрежная, обыденная, из тех, в которые сам лжец верит, пока – теперь это просто его воспоминание – «мамочка сидит и плачет на улице пыльного города, и мужчина, с которым она сбежала, бросил нас». Теперь Рю чувствует боль ковбоя, его печаль, такую сладкую и противную, как перезрелый инжир, который разбивается о землю и привлекает мошек.

Ее пульс тоже замедляется, входя в ритм с его.

Его сердце выплевывает последнюю горячую порцию крови и замолкает.

Все чернеет.

Мамочка?

Она нежно проводит пальцами по ране. В долгой печали ковбоя, в его тоскливых блужданиях, в желании его личности-незнакомца – найти мать, которую он потерял, и как-то извращенно ей отомстить, любить ее так, как она никогда не любила его, причинить ей боль, какую она никогда не причиняла ему, во всех этих злостных противоречиях – он, и его кровь наполняется сочным, бархатным наркотиком, жидким пламенем. После Остина Рю выпила крови побольше и пересекла ночь и время, чтобы сделать его своим, он – ее утешение. Она поднимает голову и вытирает губы тыльной стороной руки.

«Теперь там останется шрам, – думает она, как у нее на горле, где ее порезал человек в цилиндре. – И он будет всегда напоминать ему, как мой напоминает мне. Мы – существа нуждающиеся».

Она протягивает другую руку к потолку над спальным местом, где торчит нож ковбоя. Вытягивает его из жести. Он, голый, истекает кровью на простыне. Теперь его совсем нет в этом мире. Его член, маленький и вялый, жмется к бедру. Самый чистый запах, думает она, каким когда-либо пах мужчина.

– Я хочу тебя, Тревис. Я хочу тебя, мой милый Тревис. Мой убийца. Моя родня.

Она смотрит на свое отражение на лезвии ножа: чистое, настоящее. «Я переродилась», – думает она. В ней рассветает обещание всего когда-то утраченного – красоты, любви, полного желудка и тепла новой жизни под сердцем. Она вспоминает брата, Мэттью, как он неуклюже держал новорожденных щенят, влажных и облепленных сеном. И как щенята искали материнские соски.

– О, Тревис, – произносит она. И, держа нож в правой руке, прикладывает к его щеке ладонь, проводит по скуле подушечками пальцев.

– Я так сильно тебя люблю, – шепчет она.

Проведя лезвием по своему соску, она вскрывает плоть ареолы.

Вонзает нож обратно в потолок, пробивая лезвием жесть.

Она устраивается рядом с ним и, нежно взяв его за подбородок, подводит его губы к своей кровоточащей груди. Держа его так, она прижимается щекой к его макушке, пока не раздается одинокий стук сердца: двигатель его жизни вновь заработал, смерть потянулась к крови Рю, будто растение к свету.

Он сжимает губы вокруг ее соска.

И начинает сосать.

Вслед за губами – он подключает руки. Они смыкаются вокруг нее в яростном объятии. Он стонет, и вскоре она ощущает бедром твердое прикосновение. Опускает руку и трогает, вспоминая, как когда-то над ней сверху оказался ее брат, затем направляет его в себя, в то место, где очень давно не было тепла. Он приникает к ее груди, когда она жмется к нему, и она знает: он, как и она, занимался этим всего раз. В кабине пикапа на стоянке сельской ярмарки, но тогда все было неправильно: девушка просила его делать то, чего ему не хотелось, хотела использовать ремень. Рю двигается не спеша, нежно, любя его своим телом и кровью так, как никто не любил ни до, ни после. Он заканчивает быстро, но его тепло, его последняя частичка людского тепла покидает ее, отдавая дрожью, пока он слабеет внутри нее.

Все это время он пьет из нее, и даже закончив – еще продолжает пить.

– Теперь ты мой, – шепчет она, проводя рукой по его волосам. – Я забрала тебя, и ты стал моим.

Пламя внутри начинает меркнуть, и то, что осталось в ней от крови, холодеет. Она отводит его голову от своей груди, прежде чем он успевает выпить все, – она и так отдала уже слишком много, а ей в будущем понадобится запас, который ее тело не сумеет восполнить. Его лицо в оранжевом свете, пробивающемся сквозь треснутое окно над койкой, – как лицо младенца в утробе, пульсирующего в материнской жидкости. Его глаза наполнены кровью, губы измазаны красным. Она вытирает лицо тыльной стороной запястья и улыбается.

– Ты переходишь, – говорит она, – и завтра будешь как новый. Теперь ты в моей крови. Я тебя опустошила. Ты забудешь меня к утру. Но уже скоро вспомнишь. Когда проголодаешься. И я буду рядом. А ты будешь со мной.

Он закрывает глаза.

Она нежно кладет его на простыню.

– Лишь кровь делает нас настоящими, – говорит она. – Лишь кровь.

Через несколько часов она просыпается в темноте рядом с ним, от настойчивого давления холодных пальцев на окна грузовика. Новый странный зуд в костях и суставах, острая боль в самой глубине ее естества, будто в ней проворачивали тупое лезвие. Она слезает со спального места и идет в туалет посмотреться в зеркало – но видит там не более чем призрачное мерцание. Слабая тень движения – когда она взмахивает рукой перед стеклом. В остальном – ее больше нет. Она поднимает руку над раковиной и изучает ее. Кожа такая сухая, что когда она трет пальцы друг о дружку, плоть отслаивается, точно старый клей. Горло пересохло, будто она не ела несколько недель. Она чувствует наступление рассвета суставами, как старуха – приближение зимы. Поэтому взбирается по лестнице узкой полки и достает из кармана джинсов ковбоя связку ключей с кроличьей лапкой. Потом вяло спускается, ощущая боль в коленях и позвоночнике. Натягивает свое смятое платье, выходит из кемпера и проходит босиком к кабине пикапа. Ее тень в оранжевом свете – длинная и тонкая. Она открывает кабину и забирается внутрь, дрожа, хотя ночной воздух уже достаточно нагрелся в предвкушении наступающего дня. Она заводит пикап.

Она обескровлена досуха. Вся ее кровь – в нем. Она смотрит в зеркало заднего вида и видит слабое, далекое подобие себя, с совершенно бесцветными глазами. Она превратилась в шелуху, в пустую оболочку. Она шипит на зеркало и ударяет по нему.

«Жертвенная болезнь, – думает она. – Это то, что я должна за его переход. Но когда он покормится, силы ко мне вернутся».

Точно как ее бледный – в то утро после бури. Он нашел ей пустой сосуд для любви и дал свою кровь, а когда она покормилась в первый раз, то и он восстановился.

«Это единственный акт самопожертвования, известный нашему виду».

Она едет на запад, закрывшись от восходящего солнца кемпером на кузове «Форда». Она видит приближение солнца в боковом зеркале. Оно будто гонится за ней. Рю опускает окно и отворачивает зеркало.

Шесть миль спустя ее зрение застилает краснота. Она останавливается у пустого мотеля, на парковке для кемперов, где пикап с кемпером не будут бросаться в глаза. Где хозяин мотеля сможет прийти и постучать в дверь, а ковбой Рю, ее убийца, сможет покормиться, и тогда они оба снова станут сильными, кровь их восстановит.

Над белым фермерским домом, что стоит на холме, возвышающемся над мотелем, пробивается свет. «Да, – думает она, возвращаясь в кемпер. – Он проснется, покормится, и я покормлюсь, и мы вместе станем сильными и настоящими. И он тоже меня полюбит, потому что я люблю его».

Оказавшись в кемпере, она мешкает, еще раз смотрится в зеркало в ванной, но теперь не видит ничего, кроме тусклых стен и унитаза. Она опирается руками о край раковины и врезается макушкой в стекло.

– Я еще здесь, – говорит она вслух. Слизывает драгоценную кровь, стекающую у нее по лицу.

«А если он тебя не полюбит?» – спрашивает пустое зеркало.

Она возвращается к полке – теперь волоча одну ногу – и смотрит на воткнутый наверху нож.

«Он меня полюбит, – думает она. – Иначе быть не может. Мы же родня».

Она опускает глаза на широкий шкаф под койкой – довольно большой и темный. Заползает внутрь, устраивается среди бутылок и инструментов и закрывает за собой дверцу.

III. Два белых кролика

Среда

8 октября

В полдень Гаскин принесла Тревису тридцать долларов и назвала это первым авансом. Он спустился с лестницы, с которой красил карнизы – это было одно из дюжины заданий, которые она выписала на бумажке и прикрепила над ночным депозитным сейфом перед офисом. Она ждала в тени. Он поставил банку с краской на землю, а кисточку положил сверху, вытер руки о рубашку и взял у нее деньги.

Она указала на повязку, в которой он все еще был, и сказала:

– Можешь работать ночью, если хочешь. Я не возражаю. Лучше уж так, чем страдать на солнце.

– Могу, – ответил он.

– До конца дня можешь отдохнуть. Поезжай в город, купишь себе что-нибудь.

– Благодарю, – сказал он, сунув деньги в карман рубашки.

Она стояла, будто ожидая, что что-то произойдет, но когда этого не случилось – ушла.

Убрав краску в шкафчик, он опустил стальные стойки кемпера и сдвинул бетонные блоки, которые их удерживали. И хотя все это было для него рутиной, он ощущал слабость, а из-за повязок было трудно дышать, ведь ему приходилось постоянно ощущать собственное зловонное дыхание со сладким химическим привкусом. Нашарив домкрат, он едва его не выронил. С четвертой попытки все-таки сумел его установить и поднял кемпер с уровня земли. Затем медленно выкатил пикап из-под кемпера и сделал широкий круг по стоянке, взметнув камни шинами, после чего выехал на шоссе.

Ему не было жаль оставлять свой автодом. Тот стал ему противен из-за непроходящего запаха крови и гниения.

Прошлой ночью он спал урывками, ему снилось, будто что-то неведомое следит за ним из густой рощицы. Он был с отцом, и они шли с охотничьими винтовками, оба в камуфляже. Тревису было четырнадцать, но лес был не тот, что на северо-западе округа Коул, куда отец однажды его взял, намереваясь преподать ему урок о том, каким должен быть мужчина. Нет, этот лес был жаркий, влажный, в Северном Вьетнаме, где ползали жирные пятнистые змеи, застилая дневной свет, с огромных пальмовых листьев капала вода и незримо присутствовали твари с ядовитыми зубами. Они с отцом продвигались тихо, наклонив винтовки к земле, и Тревис знал: за ними по пятам следует длинная темная фигура. Он улавливал ее краешком глаза – черную бесформенную тварь, пробиравшуюся между деревьями. У него под ботинком хрустнула ветка, и вот они очутились в роще дубов, кленов и акаций с множеством колючек. Здесь они наткнулись на крупного серебристого волка, скулившего в капкане. Зверь пытался отгрызть себе заднюю лапу, и вся его морда была в крови. Отец поднял винтовку. Тревис тоже попытался было вскинуть ствол, но тот вдруг вывернулся в его сторону и выстрелил. Он проснулся. У него болела челюсть, а рана на ноге кровоточила.

После этого о том, чтобы уснуть, не было и речи, поэтому он встал и плеснул себе в лицо водой перед раковиной на кухне и вышел на свежий воздух, чтобы сесть на крыльце кемпера, среди ночи и звуков пустыни: переклички койотов, шелест крыльев, шорохи мышей в полях… Он слышал это и многое другое. Слышал стук гравия на стоянке, когда там задул ветер, шум телевизионных помех в фермерском доме, после того как ночное вещание завершилось государственным гимном. Скрип половиц в доме под ногами Гаскин, чью фигуру он время от времени наблюдал за жалюзи. Когда он ее видел, кровь в его венах начинала бежать быстрее, а в зубах нарастал новый, голодный зуд.

Он чувствовал голод постоянно, но есть не мог. Тогда утром он пытался подкрепиться полоской вяленой говядины, которую достал из консервной банки у себя в кемпере, и от одного только запаха у него к горлу подступила тошнота. Он убрал мясо в карман, чтобы потом бросить рыжему коту, когда его увидит. У него болели мышцы, их сводило судорогой, а рана на бедре никак не затягивалась, хотя и кровоточила не всегда. Она скорее сочилась неожиданно, будто кровь в его теле теперь следовала своему таинственному плану, в котором биология больше не играла никакой роли.

Ехать в город было недалеко, но он получал удовольствие от самой поездки, несмотря на солнце. Сам шорох шин придавал ему бодрости, пока он пересекал поле, где зеленела трава, а в искусственном озере с фонтаном бурлила вода неестественно голубого оттенка. Протяженные металлические здания на дальней стороне озера стояли пустые, с вывесками вроде: «СВИНЬИ, СКОТ, ПТИЦА». «Ярмарка», – подумал он, еще прежде чем увидел знак на съезде. Через несколько миль он проехал церковь с белым шпилем и вывеской на испанском языке, затем огороженный двор бутановой компании и наконец – городскую черту Сьело-Рохо.

Городок был совсем невелик. Шоссе рассекало его надвое, будто шрам. Первым, что здесь ему попалось, оказался «Тейсти Фриз», ресторан для автомобилистов, а за ним – длинное кирпичное здание с плоской крышей и шестью желтыми школьными автобусами, припаркованными снаружи. Потом – дети на игровой площадке. Парикмахерская. Заправка. Отделение почты из шлакоблоков. По улицам сновали старые уродливые машины, точно существа, одрябшие от воздействия солнца. Тревис завел свой «Форд» на стоянке перед продуктовым магазином «Бережливый Дэн». Посидел немного в кабине с работающим двигателем, наблюдая за входящими и выходящими покупателями и прикидывая, как чудно́ он, наверное, выглядит со своими повязками и в шляпе. Он положил руку на карман рубашки, в котором лежало тридцать долларов. Снял правую перчатку – на солнечном свете его новая бледная плоть стала покрываться красными волдырями. И еще он был уверен, что услышал шипение. Поэтому надел перчатку обратно.

Войдя в магазин, он взял тележку – скорее, чтобы опираться на нее при ходьбе, чем чтобы наполнить продуктами. У тележки было расшатанное колесо, и она так пронзительно скрипела, что несколько женщин в рядах с овощами, хлопьями и консервированными помидорами косо на него посмотрели, когда он прошел мимо них со своим завернутым лицом. Он положил в свою тележку коробку моющего порошка и три бутыли дистиллированной воды. Потом уставился на воду на несколько секунд и поставил ее обратно. Нашел бинты, марлевые прокладки. Крем с алоэ вера. Прокатил тележку в глубину магазина и увидел девушку в джинсах и переднике, которая устанавливала ценники на кукурузу со сливками в конце ряда. За ней располагался мясной прилавок. Тревис толкнул тележку в этот ряд. Девушка встала из-за своей пирамиды банок, опустила этикет-пистолет и проследила за ним взглядом, пока он проходил мимо. Потом спросила ему вслед:

– Вам нужна помощь, сэр?

Но Тревис не отозвался.

Он встал перед мясным прилавком и уставился на свежие шматы красной мраморной говядины. Почувствовал тот же зуд в зубах, что и при виде Гаскин, когда она ходила у себя по дому. Нервы, связывавшие зубы с челюстью, стало покалывать.

За прилавком стояло двое мужчин – один постарше, другой помоложе. Оба в белых фартуках и белых же бумажных колпаках с названием магазина. Младший был латиноамериканцем, с глазами размером с блюдца. На бейдже у него было написано: «ДЖИММИ». Старшего – он был крупный и полный, с дружелюбным, мудрым лицом – звали Рон.

– Я могу вам помочь, сэр? – спросил он.

У Тревиса потекли слюнки. Он чувствовал, что на ткани, где полоска от его рубашки закрывала рот, расползалось темное влажное пятно.

– Господи, – проговорил Джимми.

– Не будь так груб, сынок.

– Я тебе не сынок, Рональд, – ответил Джимми.

Тревис закачался, совсем слегка, но теперь сквозь джинсы у него на бедре просачивалась кровь: следы от укусов снова вскрылись и стали кровоточить.

– Сэр, похоже, у вас неприятности, – спросил Рон, на этот раз громче.

Но Тревис оторвал взгляд от мяса только тогда, когда пожилой мужчина обошел прилавок и, осторожно взяв его за руку, сказал:

– Сэр, у вас кровь идет.

Тревис перевел взгляд со старика на свое бедро, затем на Джимми, который с отвисшей от ужаса челюстью пялился на него из-за прилавка. Тревис отдернул руку и сделал шаг назад, развернулся, но, споткнувшись о собственные ботинки, рухнул в пирамиду из кукурузы со сливками.

Банки разлетелись по проходу.

Девушка с пистолетом ахнула и прижалась спиной к полке с сушеными бобами и рисом.

Тревис выбежал из магазина, оставив тележку с продуктами.

Той ночью Ридер сидел на складном алюминиевом стуле в задней части дома, сразу за тем местом, где каменное патио встречалось с газоном, поросшим эремохлоей. Он сидел и крутил сигареты из небольшого кожаного кисета и курил, посылая серебристые кольца к оранжевому небу. Кольца эти растворялись, и на их место тут же следовали новые. Сверху тянулись электрические провода. Временами Ридер, как ему чудилось, слышал, будто они что-то себе напевают. В нескольких кварталах к югу, далеко за сосновым забором, что ограждал его участок в этом уютном районе обсаженных вязами и кленами газонов, медленно, с низким грохотом, проехал поезд. Ридер курил и слушал его. Он думал о мертвых девушках и о мужчине, который их убил. Думал о буквах: Т, Р, Е.

Он услышал, как мягко открылась и закрылась сетчатая дверь, как зашипела пивная банка. Улыбнулся, когда холодная жесть коснулась его плеча. Он дотронулся до нее – и до руки, которая ее держала.

– Какой-то ты потасканный, – сказала ему жена и уселась на стул рядом с ним и открыла себе пиво. Она была в длинной красной юбке и такой же кофте, босые темные ступни касались камней патио. Красивые ступни его жены, его любимой Константины.

– Я всегда потасканный, Конни, милая, – отозвался он. – Разве ты не замечала?

– Но в последнее время особенно, – сказала она.

Он отпил из своей банки. Когда оторвал ее от губ, там уже не осталось и половины.

– Хорошее, да? – спросила она, отпивая свое.

– Мой отец, – сказал он, – думал, что пиво и задний двор, где можно его выпить, две из трех лучших вещей, на которые только может надеяться мужчина.

– А что третье? – спросила она.

– Чтобы этот задний двор был в Техасе.

– Ты делаешь меня счастливой, старичок. После всех этих лет все еще делаешь меня счастливой.

– И я этому рад, – сказал он.

– Мой отец хотел, чтобы я вышла за хозяина ранчо, как ты знаешь.

– Знаю.

– За богатого гринго. Terrateniente[14].

– А ты не хотела? – улыбнулся Ридер. Он указал рукой с банкой пива на небольшую лужайку за их похожим на ранчо домом, на дуб в дальнем углу. – Все это было бы твоим, сеньорита. Eres una mujer rica y hermosa. ¿Qué más se puede desear?[15]

– Nada[16]. – Она улыбнулась.

Он почувствовал, как у него полегчало на душе, пусть и немного.

– Nada más del mundo[17], – сказала она.

Он дождался, пока ее улыбка сойдет с губ и она почти допьет свое пиво, а потом сказал:

– Нас кое к чему подвязали. Кое-чему… – он замешкал, – что меня печалит, – проговорил он наконец. Прислушался к молчанию жены и пожалел, что выбрал именно это слово – «печалит». Лучше бы вообще ничего не говорил, лучше бы молчал, и тогда ему не пришлось бы рассказывать что-либо еще.

– Там девушка, – вздохнул он. – Вернее, три девушки. Третью мы нашли позавчера.

– Они мертвы? – спросила она.

– Как Цезарь.

– Сколько им?

– Под тридцать, – сказал он. – Я все думаю…

Он снова отпил – наконец его банка опустела.

– Еще одну? – спросил он.

Она пристально на него посмотрела, будто искала взглядом остатки силы воли, которые в нем еще сохранились. «Что-то слишком тихо», – подумал он. Спустя мгновение она встала и сходила за пивом.

– Спасибо.

Он смотрел ей вслед, думая о том, какими они еще были детьми, когда поженились. Ему было восемнадцать, ей – семнадцать. Она метиска, он белый техасский парень. Их роман, как всегда считал Ридер, соответствовал романтике самого этого края: широкие просторы и далекие горизонты, молодые сердца, большие и зеленые, как бесконечные луга на востоке, и жизнь в этом краю протекала совершенно непредсказуемым образом, будто ее обдавало дыхание великанов, которые придавали ей форму и меняли ее ход.

Ридер вырос в Кантоне. Его отец был человеком спокойным, работал плотником и бо́льшую часть жизни Ридера казался старым и уставшим. Мать его умерла вскоре после его рождения, и Ридера воспитывал мягкий и терпеливый отец. Они жили на небольшой ферме у шоссе, на земле, унаследованной от какого-то дядюшки или тетушки, умершей задолго до рождения Ридера. Его отец пытался обучить его своему ремеслу, это была долгая и обескураживающая битва.

«Углы тебе никак не дадутся», – заключил наконец его отец и дал Ридеру другую работу – красить, наносить трафареты на мебель и игрушки. Потом они вместе продавали свои изделия на местной ярмарке.

Здесь-то Ридер впервые увидел ее в тени брезентовой палатки ее отца: светлокожая, наполовину мексиканка, в голубом платье, рассматривала сломанные на солнце карманные часы в лотке старьевщика через дорогу. Он проследил за ней, пока его отец торговался с мужчиной из-за цены на скамеечку для ног. Она улыбнулась, прежде чем тронуться с места, сложив часы, и эта ее улыбка показалась ему воронкой в воде, которая затягивала его, беспомощного, через пыльные лотки, через закуток, где бородатые мужчины продавали со своих пикапов ржавое фермерское оборудование и глиняную посуду. Ее длинные загорелые ноги были все в солнечных пятнышках под кедровыми деревьями. Она пересекла шоссе и исчезла среди пыльных палаток и клеток с животными на продажу – утками, кроликами, овцами, собаками и лошадьми, среди горячего воздуха, наполненного неприятными запахами зверей и навоза.

На следующий месяц они с отцом вернулись, поставили свои столы и разложили эскадрилью своих садовых вертушек – в виде пересмешников, ящериц, кукушек, шмелей. Ридер сидел на деревянном складном стуле с кисточкой и банкой белой эмалевой краски. Он рисовал глаза пчеле, когда вдруг поднял взгляд и увидел ее: она стояла за тем же столом, где он впервые заметил ее месяц назад.

Она держала голубое мороженое в бумажном рожке и смотрела на него, улыбаясь.

Они пошли прогуляться.

Ее отец, сказала она, в этом месяце приехал продавать свиней. А в прошлом покупал коз. Она сказала ему, как ее зовут. Он сказал, как зовут его. На следующий месяц они снова встретились на ярмарке и гуляли по рядам темными вечерами, держась за руки, ели мороженое и то и дело останавливались, чтобы послушать ковбоев с гитарами, которые пели всякие гимны. Спустя несколько месяцев Ридер купил ей кольцо в лотке с дешевыми украшениями, которые сверкали на солнце, будто выброшенные на берег жемчужины.

Между их родителями не было ни ссор, ни неприязни. У Ридера не было своего ранчо, но он был хорошим мужчиной, а ее отцу с матерью больше ничего и не требовалось. В их паре царила лишь любовь, и он всегда благодарил за это судьбу.

Она вернулась к нему из дома и поставила холодную банку «Лоун Стар» ему на сгиб руки. Он открыл ее и сделал глоток. Затем принялся рассказывать, а она сидела и слушала, как всегда, как всю жизнь.

– Завтра, – сказал он наконец, – мы пойдем поговорить с некоторыми ребятами. Посмотрим, что получится.

– Поймаешь его? – проговорила она.

Это был вопрос, но Ридер уже пьянел и услышал в нем лишь утверждение, поэтому ответил:

– В кратчайшие сроки. – Хотя никакой уверенности в этом у него не было.

Прошло несколько долгих вдохов, прежде чем она сказала:

– Завтра ей исполнилось бы двадцать семь. Представляешь себе? Двадцать семь лет.

– Ты всегда знала, что это девочка, – ответил он.

– О да, – сказала она.

– Она тебе еще снится? – спросил он.

– Не особо, – сказала она. – Это было уже давно.

Он задумался на секунду, не врет ли она.

– А мне – да, – сказал он.

– Как снится? – спросила она. – Приятно или грустно?

Помолчав, он сказал:

– А разве не может быть то и другое сразу?

Она не ответила, а только нашла рукой его руку, и он почувствовал в ней силу.

Ридер допил свое пиво.

На юг помчался очередной поезд.

Четверг

9 октября

Тревис торчал на крыше мотеля, с замотанным лицом, в шляпе, и прибивал черепицу – это было единственное задание на этот день, которое женщина написала ему на бумажке, прилепленной у офиса. Он глянул на дорогу, услышав визг тормозов, и увидел, как школьный автобус завернул на стоянку и выпустил мальчика. Сэнди, с металлической коробкой для обеда в руках, стоял на гравии и изучал свои джинсы в том месте, где у него порвалась шлевка. Тревис прочитал по его губам: «Сукин сын». Сэнди поднял глаза и увидел, что Тревис смотрит на него. Тревис помахал рукой.

Лестница, прислоненная к крыше, сотряслась, когда мальчик стал по ней подниматься. Голова Сэнди появилась над краем крыши, и ветер взъерошил ему волосы.

– Что вы делаете там наверху? – спросил он.

– Крышу чиню, – ответил Тревис приглушенным повязками голосом.

– Мама сказала, вы работаете по ночам.

– В основном да. Но крышу ночью не могу починить.

– Что у вас с лицом, раз вы носите эти штуки?

– Осторожней на лестнице, – сказал Тревис.

Сэнди ухмыльнулся и оторвал руки от лестницы.

– Не дури.

– Боитесь высоты? – спросил мальчик.

– Не то чтобы сильно любил, – отозвался Тревис.

– А я не боюсь, – похвастался мальчик. Затем взобрался на крышу и устроился рядом с Тревисом. Сэнди указал на крылатого коня над офисом с кафе. – Вам бы коня тоже поправить. У него нога сломалась.

– Мой старик говорил, что для коня со сломанной ногой есть только одно лекарство.

– Да, и какое?

Тревис не ответил.

– А-а, я понял, что вы имеете в виду. Так почему вы не можете работать днем? Мама говорит, это потому, что у вас аллергия.

– И на что у меня аллергия? – спросил Тревис.

Сэнди пожал плечами.

– Тебе, наверное, кажется смешным, что я похож на мумию.

Мальчик только посмотрел на Тревиса со своего места в длинной тени крылатого коня, и Тревис отвернулся, ничуть не смутившись его пристального взгляда.

– Вижу, у тебя со штанами проблемка, – заметил Тревис.

Мальчик подцепил пальцем шлевку.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал он.

Они немного посидели в молчании. Сэнди ссутулился, глядя на горы, пока ветер трепал его волосы. Тревис следил за ним краешком глаза. В позе мальчика, в его отстраненном выражении лица он видел себя в детстве, когда мать усаживала его перед окном, выходившим на бескрайний простор залитого солнцем мира. Каким маленьким он тогда себя чувствовал, каким одиноким…

Тревис протянул молоток и гвоздь.

– Знаешь, как это делается?

Мальчик взял молоток в одну руку, гвоздь во вторую.

– Думаю, это не сложно, – сказал он.

– Вот так поставь, – сказал Тревис. Сэнди послушался. – Потом забиваешь. Сначала аккуратно. Потом бей хорошенько, один раз. Резко и крепко. Видишь?

Сэнди ударил. Гвоздь вошел в крышу.

– Давай еще один, – сказал Тревис.

– Почему вы их носите? – снова спросил Сэнди.

– Будь внимательнее.

Сэнди вбил еще гвоздь.

– Вы хотите надолго остаться, да? – сказал он.

– Много же у тебя вопросов.

– А у вас ответов не очень, – заметил мальчик. – Как мы друг другу подходим, да? – Мальчик взмахнул молотком и ударил себя по большому пальцу. – Сукин сын! – Он бросил молоток, тот шумно сполз по крыше и перелетел через край.

Под ногтем у Сэнди показалась кровь.

Пока Тревис молча наблюдал за этим, его желудок вдруг будто бы обтянули колючей проволокой.

Существо по имени Рю будто бы страстно простонало возле его уха.

– Черт, болит ублюдски!

– Все будет с тобой нормально, – сказал Тревис. Затем перегнулся через край крыши и увидел молоток на дощатом настиле внизу. Он приземлился рядом с коробкой для обеда, которую мальчик оставил, прежде чем взобраться по лестнице. Затем встал и, медленно переставляя ноги, подошел к краю, но ступил мимо перекладины и едва не соскользнул. Когда он вновь обрел равновесие, поднялся ветер и сорвал лоскут ткани с его подбородка, обнажив участок бледной кожи. Тревис почувствовал, как тот нагрелся и покраснел. Прикоснулся к коже, и пальцы его рабочих перчаток пропитались кровью.

Тревис глянул на мальчика, который сидел, сунув ушибленный палец в рот.

«Это легко, – нашептывало существо по имени Рю. – Так легко».

Тревис поправил повязку, ухватился за лестницу и принялся по ней спускаться. Затем отошел от лестницы на несколько шагов, в тень навеса, и присел на корточки. Подбородок еще немного покровоточил, но затем прекратил.

Тревис нагнулся и взял молоток, затем поднял глаза и увидел, что мальчик смотрит на него с крыши.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – проговорил он. – Лучше тебе спуститься, пока твоя мама тебя здесь не увидела и я не потерял работу.

– Вы в порядке? – спросил мальчик.

– Жарко просто, вот и все.

– Хотите посмотреть кроликов? В сарае прохладно и темно.

«Тебе нужно уехать из этого места, – подумал Тревис. – Сесть в машину и уехать. Прямо сейчас».

Но вслух сказал:

– Ладно. – И проглотил ком в горле.

Мальчик достал одного кролика из клетки и дал Тревису, сидевшему, как индус, на холодном полу сарая. Здесь, во мраке Тревису впервые за весь день, проведенный под палящим солнцем, было приятно находиться. Впрочем, ему это казалось слабым утешением из-за голода, что грыз его изнутри. Он снял повязки с лица и взял у Сэнди карликового кролика дрожащими руками. Зверек странным образом страшил его, будто ему передали новорожденного ребенка. Ушки у кролика были маленькие, розовые, с извилистыми, как речные притоки на карте, прожилками. Животное заворочалось у него в руках.

– Не бойтесь, она любит, когда ее берут, – сказал мальчик. – Вот так. – И, взяв из клетки второго кролика, поднес его к груди и провел ладонью по его ушам.

Тревис повторил за мальчиком, но его животное все равно пыталось вырваться.

– Когда мне плохо, я прихожу сюда, беру ее, и мне становится легче, – сказал мальчик. – Когда-нибудь я очень сильно разозлюсь на Роско Дженкинса, так что даже кролики мне не помогут. Думаю, однажды я убью этого сукина сына.

– Это кто, друг твой? – сказал Тревис, стараясь удержать кролика. Он слышал, как быстро у кролика стучит сердце.

– Черт, – сказал мальчик. – Вы вообще знаете, кто такие друзья? Разве друзья делают такое друг другу? – Он подвинулся и указал на свою шлевку.

– Я же не знал, – сказал Тревис.

– А у вас нет друзей?

Он покачал головой, подумав о ребятах, которых знал с войны, об их именах, их взглядах. Друзьями они не были. Он подумал о девушке, с которой однажды катался на колесе обозрения. Она сказала, что они друзья, но он не поверил.

– В общем, Роско Дженкинс мне не друг. Он меня задирает.

– Меня в школе тоже мальчишки донимали, – сказал Тревис.

– И как вы это уладили?

– Мой старик сказал, я должен сам постоять за себя. Он считал, что так почти все можно решить. Но я не мог с ними справиться. Поэтому ушел из школы.

– Мне десять лет, – сказал мальчик. – Как мне уйти из школы, на хрен?

– А ты много ругаешься, – сказал Тревис.

– Ваш папа хороший человек?

– Был хороший, – ответил Тревис. – Не лучше и не хуже других.

– Мой папа убивал людей во Вьетнаме, – сказал мальчик. – Хотя те и не были хорошими. Просто были врагами. А вы были на войне?

– Был.

– И как там?

– Громко, – ответил Тревис и провел рукой по кроличьему меху.

– Вы кого-нибудь убивали?

У Тревиса в руках было теплое живое существо, размером не больше женской груди.

– Не думаю, что Бог наказал бы папу за то, что убивал людей, которые этого заслуживали, а вы?

– Не знаю.

– Мама недавно обрела спасение. Я чуть раньше. Священник рассказал ту историю про человека по имени Закхей. Сказал, что он взобрался на дерево, чтобы увидеть Иисуса, и Иисус сказал: «Я ужинаю у тебя дома». Если бы Иисус ужинал у меня, я бы, наверное, обосрался. В общем, так я и обрел спасение. А вы обрели?

Тревис проглотил ком в горле.

– Пока нет, – сказал он.

– Что у вас с лицом? – предпринял мальчик последнюю попытку.

– У меня аллергия, – сказал Тревис. – Все так, как говорит твоя мама.

– На что аллергия?

Но он не ответил. Вместо этого выпустил кролика и посмотрел, как тот ускакал в угол и, присев за лопатой, наложил кучку круглых экскрементов.

– Забавно, – проговорил мальчик. – Обычно она не такая пугливая.

С воздуха буровые вышки к северо-западу от Абилина напоминали Ридеру поле, усеянное падалью. Они занимали три квадратные мили[18], и новые установки впивались в скважины, будто стервятники в землю. Ридер описал два круга, прежде чем посадить вертолет примерно в десятой части мили от вышек. Когда пыль осела и лопасти затихли, они с Сесилом наконец выбрались. Сесил нес толстое дело Дейла Фриландера из округа Коул. На полпути к офису их встретил мужчина в ветровке и каске, который представился как Лиланд, старший техник. Лиланд привел двух рейнджеров к кругу столиков для пикника на краю бескрайнего поля скважин.

– Мы называем это кафетерием, – сказал техник и, рассмеявшись, указал на сделанную от руки надпись на столбе, где было указано именно это слово.

– Ну надо же, – ответил Ридер без особой радости.

Лиланд ушел, чтобы забрать Фриландера с северной вышки.

Прошло пятнадцать минут, на протяжении которых Ридер стоял и курил, а Сесил листал папку.

– Три обвинения в нападении при отягчающих, – прочитал он. – Два преступления против несовершеннолетних. Третье было против мисс Лидс. Он порезал ей губу опасной бритвой.

Ридер глянул в поле и увидел, что Лиланд приближался к ним с мужчиной в замасленном комбинезоне. Последний – он был крупный и мускулистый – уселся за стол напротив Сесила и, открыв металлическую коробку для обеда, разбил вареное яйцо о столешницу. Покатал яйцо, прижав ладонью. Когда оно рассыпалось, съел его, держа пальцами. Одно его веко свисало, как наполовину спущенное жалюзи.

– Оставлю вас, ребята, наедине, – сказал Лиланд, прежде чем удалиться.

Некоторое время никто ничего не говорил. Рейнджеры просто смотрели за тем, как Дейл Фриландер обедал.

– Что с глазом? – спросил наконец Ридер.

– Раньше кулачными боями баловался. Как в том фильме с Клинтом Иствудом. Ну помните, где еще обезьяна была?[19] Вы двое, кстати, мне их напоминаете.

– Не глаз, а оптический коррелятор! – сказал Сесил.

Фриландер дожевал последний кусок яйца и пристально посмотрел на Сесила. Проглотил, вытер руки о комбинезон и спросил:

– Вы пришли из-за Барб или просто надо мной поиздеваться?

– Как хорошо ты ее знал? – спросил Ридер.

Фриландер перевел взгляд с Сесила на Ридера.

– Достаточно хорошо.

– Достаточно хорошо, чтобы порезать ей лицо, – заметил Сесил.

– Это не секрет. За это я свое уже отбыл.

– Полгода в рабочей бригаде в Гори? – Сесил рассмеялся. – Что ты там делал, помидоры выращивал? Там в камерах, наверное, вам каждый день свежие цветы ставили.

– А вы вообще ни хрена не знаете, да? – сказал Фриландер.

– Про тебя мы знаем достаточно, – заверил Ридер. – Знаем про твое рукоприкладство в отношении мисс Лидс еще до той истории с ковбоем.

Фриландер рассмеялся.

– Мисс Лидс? – переспросил он. – Я бы не назвал это рукоприкладством. Просто люблю распускать руки. Некоторым бабам это нравится.

– А я бы сказал, она это не слишком оценила, – заметил Сесил. – Ведь она от тебя ушла, так ведь?

Фриландер улыбнулся и покачал головой. Затем положил на стол большую широкую руку и смахнул с него скорлупу.

– Если говорить про Барб, то ей нравилось пожестче. Такие, как она, не связываются с парнями с лицом вроде моего, если только не хотят неприятностей. Ей нравились ее куклы и всякая милая хрень, как любой другой. Но то был не первый раз, когда она меня бросила. – Он посмотрел на горизонт, где в землю вонзались железные вышки. – Клянусь Богом, я не думал, что это будет последний.

– Долго ребята из округа Коул тебя мучили? – спросил Ридер.

– Часов шесть-семь.

– А насчет того парня, с которым ты поцапался?

– Как я сказал тем парням из округа, он был ни хрена не боец. У него на рубашке везде розочки были. Он был похож на гомика, не знаю. Выглядел крутым, как чертова курица. Возможно, просто не хотел себя особо проявлять.

– Много тебя про него расспрашивали?

Фриландер покачал головой:

– Им не было до него дела. Только до меня.

– Что ты такого сделал, что они тебя так полюбили, Дейл? – спросил Сесил.

– Много чего. – Он ухмыльнулся. – Последней каплей, наверное, стало то, что я трахнул падчерицу шерифа месяцев девять назад. Понимаете, о чем я?

– Ты сказал, он не хотел себя проявлять, – сказал Ридер. – Это как?

– Если мужик во что-то ввязывается, у него же обычно есть причина, так? Особенно если он решает надрать кому-то задницу.

– И что? – сказал Сесил.

– И то, что ввязался, но причины для этого я не заметил. Я хочу сказать, он не знал Барбару. Никто его не оскорблял, никто не задирал. Он просто подошел ко мне, когда мы с Барб танцевали, схватил меня за руку и потащил от нее прочь. Полагаю, причина у него должна была быть.

– Так думаешь, это все было представление? – спросил Ридер. – Его бьют, красотка его жалеет и забирает к себе, как какого-нибудь бродягу?

– Это вы, ребята, звезды носите, а не я.

– В общем, ты его отделал, – сказал Сесил. – Потом что?

– Потом та сучка вцепилась ногтями мне в лицо. Так что я сказал, что они оба долбаные психи, сел в свой пикап и свалил. Вот и все. Я пытался говорить придуркам в полиции. Они сказали, что займутся, но были одержимы идеей, что это я ее задушил. Часами пытались заставить меня, чтоб это сказал. А я ни хрена не сказал, хотя раз десять хотел придушить эту сучку, но так и не смог.

– Какой он был из себя? – спросил Ридер.

Сесил достал из кармана брюк маленький блокнот, открыл и уже приложил к бумаге карандаш.

– Я уже рассказал заместителям шерифа.

Ридер и Сесил переглянулись.

– Видать, они не включили это в свой отчет, – понял Фриландер.

– Опиши его, – сказал Ридер.

Пока Фриландер говорил, Сесил записывал, и лицо постепенно обретало форму: молодое, худое, темные круги под глазами. Короткие темные волосы. Длинная шея. Крючковатый нос. Ридер заглянул в блокнот через плечо Сесила.

– Еще какие-нибудь приметы запомнил? – спросил Сесил. – Шрамы? Может, татуировки?

– Ага. Была у него татуировка.

– Помнишь, какая? – спросил Ридер.

– Забудешь ее. Я ее увидел, когда он схватил меня на танцполе. А потом опять, когда мы вышли и я усадил его на задницу. Она была вот тут, на правой руке. По виду как те, что набивают во всяких притонах. Металлом выжигают. Не настоящая татуировка. Там был крест типа такого. – Фриландер скрестил руки. – А перед ним, – добавил он, – типа волчьей головы.

– Волчьей? – Ридер выхватил у Сесила блокнот с карандашом. Перелистнул страницу, набросал что-то. Показал. – Так?

– Точно.

– И ребятам шерифа ты ничего из этого не рассказывал?

– Черт, – выругался Фриландер. – Они даже не спрашивали.

Ридер кивнул и посмотрел на горизонт, где в окутавшей землю пелене тумана работали вышки.

– Он бывший военный, – сказал Ридер Сесилу, когда они направлялись через поле к вертолету. Сесил шел чуть позади. Ридер был выше ростом, и Сесилу приходилось шагать шире, чтобы не отставать. – Я слыхал про ребят с подобными приметами.

– В смысле, с нашивкой?

– Нет. Не с нашивкой. Мне надо кое-что покопать.

– Стоит нам пройтись по делу округа Коулс мелкозубой расческой, – сказал Сесил. – Проверить и перепроверить. Небрежность – это одно, но злоупотребление положением? Это уже другого цвета лошадь.

Они сели в вертолет.

Стеклянная кабина нагрелась.

Ридер снял шляпу и помахал ею перед собой.

– Скажем, нашему парню около тридцати, – проговорил Сесил, – а значит, учитывая возраст этих девушек, к шестьдесят шестому – шестьдесят седьмому его уже призвали. Стандартная подготовка, базовая пехота, это двенадцать месяцев, потом три-четыре срока максимум, значит, он вернулся когда? К семидесятому, семьдесят первому?

Ридер втянул воздух сквозь зубы.

– Возможно.

– В чем дело, босс?

Ридер надел шляпу.

– Думаю, мне надо купить себе удочку, Сесил.

– Удочку? – повторил Сесил. Затем надел наушники и надвинул шляпу. Пристегнулся и выглянул через стекло кабины на нефтяные поля. – Ладно уж, – проговорил он наконец.

Ридер запустил лопасти, и вертолет поднялся, взметнув ветер и развеяв траву, и повернул на юго-восток, назад в сторону Уэйко.

Пятница

10 октября

Вечерняя звезда неподвижно сияла на небе. Тревис, с замотанным под шляпой лицом, сидел на шлакоблоке между мотелем и своим пикапом и возился с вертушкой, которую достал из шкафа под своей спальной полкой. В игрушке не хватало шайбы, а одно из крыльев кукушки-подорожника было сломано. Тревис провернул лезвие ножа в головке шурупа, который соединял крыло, и подумал о твари по имени Рю в своем кемпере – о том, как она равнодушно наблюдала за ним из-под копны растрепанных волос, когда он полез в шкаф за вертушкой. Глаза у нее были темные и ввалившиеся, их красный блеск исчез. Дышала медленно и хрипло. Она отстранилась от него, будто больное животное, поэтому он просто закрыл дверцу шкафа.

Он попытался раскрутить игрушечную птицу. Мышцы у него болели, одежда висела на нем, как на вешалке. Он поймал себя на мысли, что так недолго и с голода умереть. И кто тогда умрет первым – он или она? Иногда мысли метались у него в голове, а иногда его посещали ужасные видения того, что он мог сделать с Гаскин и мальчиком. Он уверял себя, что этот поток черных мыслей принадлежит не ему – а ей. И все же с каждым днем, что он оставался здесь, опасность для мальчика и его матери возрастала. Он страдал той же болезнью, что и Рю, поэтому его потребности и путь к их удовлетворению были столь же прямы и бесхитростны, что и дорога, по которой он попал сюда.

Рыжий кот сидел, выпрямив спину, на капоте его пикапа, и кончик его хвоста подергивался, когда он смотрел в треснутое окно.

– Видишь что-нибудь, котик? – сказал Тревис, снимая кукушкино крыло с его оси.

Кот сощурил глаза, а потом перевел взгляд обратно на окно.

На крыльце фермерского дома хлопнула сетчатая дверь, и во двор выбежал мальчик.

Кот спрыгнул на землю и скрылся под машиной.

Гаскин вышла вслед за мальчиком и остановилась на ступеньках крыльца, где прислонилась к столбику и скрестила руки на груди.

– Куда так торопишься? – спросил Тревис у мальчика, когда тот подбежал к нему, едва не задыхаясь.

Мальчик взял палку и пару камней и занес их в воздухе с таким видом, будто это была бейсбольная бита и мечи.

– Я с мамой поругался, – сказал мальчик.

Его мать ходила взад-вперед по крыльцу босиком. Ее волосы были повязаны красной тряпкой.

Желудок Тревиса низко и протяжно заурчал.

– Черт, – сказал мальчик и рассмеялся.

Тревис держал в одной руке нож, в другой – вертушку.

– Из-за чего поругались?

– Я не хотел горох, – ответил мальчик.

– А что ты имеешь против гороха?

– Ничего.

– Тогда в чем дело?

– Мама разозлилась, потому что меня исключили из школы. Она кормила меня им три раза с тех пор, как меня отправили домой, и я сказал ей: еще один раз – и я не буду есть, а она будто пытается добиться того, чтобы меня стошнило.

– Тебе не следует так с ней разговаривать, – упрекнул его Тревис.

Мальчик просто подбросил камень в воздух и ударил его палкой. Удар получился что надо, и камень угодил в большой металлический холодильник за кафе.

– А за что тебя исключили? – спросил Тревис.

– За драку, – ответил мальчик и кивнул на вертушку. – А это что?

– Очередная старая штуковина, которую я не могу починить, – сказал Тревис.

– Я такую уже видел. Папа брал меня как-то на ярмарку в Кантоне, и там такие были.

– Не знаю, откуда эта взялась, – сказал Тревис.

– Похоже, крыло сломано.

– Похоже, – согласился Тревис и поставил деревянную игрушку на землю. В животе у него пылал огонь. – Сломано, как я сам.

Небо потемнело, налившись темной синевой. Тревис встал и убрал нож в ножны. Поднял взгляд на мать мальчика, которая все еще стояла на крыльце и наблюдала за ними. Мальчик же, не обращая на нее внимания, размахивал палкой в воздухе.

– Ты в драке-то победил? – спросил он мальчика.

– Мисс Лопес, директор, говорит, что в драках победителей не бывает.

– Значит, мисс Лопес сама никогда не дралась, – сказал он и помахал матери мальчика.

Та ему не ответила. Только уселась на ступеньки.

– А вы, наверное, много раз бывали в драках, – сказал Сэнди.

– Немало.

– Наверняка всегда побеждали.

– Да и проигрывать приходилось. Ты дрался с тем мальчиком, Роско?

– Ага.

– Но не убил же его, как говорил?

– Нет. Хотя думал об этом. Будь у меня нож вроде вашего, может, и убил бы.

– Думаю, теперь тебе стоит потискать своих кроликов, да?

– Нахер кроликов, – отрезал мальчик и ударил по следующему камню. Тот попал в стену мотеля совсем рядом с окном.

Тревис отвел от него взгляд и подумал: «Он совсем один. Мать у него, конечно, есть, но она там, а он здесь, здесь, совсем один». Тревис коснулся рукоятки ножа. Вынул его из ножен, повернул в руке. Было в мальчике что-то темное, рожденное в темноте сарая, печаль, слишком великая для такого мальца. Тревис вспомнил затхлый запах холста в сарае собственного отца. Запах бензина и жира. Задумался, не доведется ли мальчику однажды взглянуть в зеркало и увидеть в нем незнакомца.

Сэнди опустил палку и уставился на Тревиса, который в последний раз взглянул на крыльцо и увидел следящую за ними обоими Аннабель Гаскин. И пристально их изучающую, подумал Тревис.

Он спрятал нож.

– Думаю, нож тебе не понадобится, чтобы сделать что нужно. Хочешь, покажу тебе, как уложить его на землю, чтобы он не встал?

– Разве это лучше, чем убить его?

– Если убить, он не почувствует боли.

Сэнди задумался на несколько мгновений, а потом спросил:

– Что мне для этого нужно?

Тревис отстегнул ножны и положил их на капот своего пикапа. Затем расставил в стороны ноги, развел руки, согнул колени и наклонился вперед, поморщившись от боли, которая прошла по телу. Сдвинулся в сторону.

– Ладно, давай, – сказал он. – Просто представь, что я – это ты, а ты – Роско, и ты нападаешь на меня. Просто попробуй меня ударить.

Сэнди переминался с ноги на ногу.

– Это будет больно?

Тревис опустил руки.

– Да не будет, – заверил он.

По всему двору замигали многочисленные натриевые лампы.

Сэнди ринулся на Тревиса, и Тревис нашел в руках и ногах последний остаток силы, будто извлеченный из какого-то далекого, забытого уголка, куда проникал лишь тусклый свет и куда никто никогда не забредал.

Суббота

11 октября

Ридер проснулся до рассвета. В душ он не пошел, а только натянул клетчатую рубашку поверх своей ночной и влез в старые хлопчатобумажные брюки и кеды. Вышел, стараясь не разбудить Конни. Спустившись, пожарил себе хлеб и съел его у раковины, наблюдая за тем, как дуб на заднем дворе раскачивался на ветру. Затем поставил тарелку в раковину. Взял со стола фотокопию наброска, который Сесил сделал в штабе накануне. Он сложил лист и сунул его в карман. В гараже он достал из шкафа старую тяжелую коробку для снастей и убедился, что взял все необходимое на день. Поставил коробку на пол своего «Шевроле», а новенькое спиннинговое удилище положил в кузов машины. Ридер медленно сдал назад по подъездной дорожке и направился по темным пустым улицам, чувствуя – как и всегда, когда рано вставал, – что мир не принадлежал людям, а каким-то образом был хранителем самому себе, а Ридер в нем – лишь малой частью некой великой тайны, и безмолвие всего сущего служило лишь торжественной тишиной перед ней.

Он ехал по шестому шоссе на юг в сторону Хьюстона, потом на восток по I-10. Ехал, пока всходило солнце, пока не свернул к рыбацкой деревушке Анауак. Миновав нефтяные месторождения и заказник, он направился вдоль залива Галвестон, откуда съехал на Пончо-стрит, где дорога оканчивалась травянистым участком, на котором росли пальмы и дубы. У кромки воды стоял дом на сваях, где старик, похожий на самого Ридера – высокий, седой и тоже представитель закона – сидел и ждал на крытом крыльце в шортах и шелковой рубашке. Перед ним на столе из ротанга стоял бокал «Кровавой Мэри». Когда Ридер вылез из машины и потянулся, старик вскинул руку.

– Выпить хочешь? – прокричал он.

– Я рыбачить приехал, – прокричал в ответ Ридер.

– Ладно, – ответил мужчина. Выловил из бокала оливку и съел ее. – Давай за дело.

Как судья Фуллер все правильно себе устроил, подумал Ридер, когда они спускались к причалу, где была пришвартована шлюпка перед бурым пространством залива Галвестон, источающего запахи рыбы, соли и грязи. Они сели в шлюпку и вышли в залив, где встали на якорь и ловили хека на спиннинговые удилища, чьи ушки словно подмигивали на утреннем солнце. Сначала они просто рыскали по палубе на противоположных концах лодки, не разговаривая, принимая старинные позы, которые выучили еще до войны, хотя теперь время разделяло их больше, чем расстояние.

К обеду они наловили совсем немного.

Они сидели на холодильных ларях со льдом в тени навеса на ходовом мостике и ели мясные консервы с солеными крекерами и пили дешевое техасское пиво из бутылок.

– Классная лодка, – заметил Ридер.

– Лодка – это дыра, в которую мужик бросает деньги, чтобы просто смотреть, как они исчезают, – сказал Фуллер. – Если бы я потратил хоть половину тех денег, что вложил в нее, на женщину, сейчас был бы куда богаче.

– Все ты сделал правильно.

– Я и не говорю, что нет. Но всегда можно сделать лучше.

– Ты с кем-нибудь, кроме меня, еще общаешься?

– Из кого, из морпехов?

– Из морпехов, из дивизии. С ребятами из ВЮС[20].

– Мало с кем. – Фуллер запечатал свой обед в пластиковом пакете и убрал его в холодильник, на котором сидел. Затем наклонился вперед и, упершись локтями в колени, поднял бровь.

– Вот о каком одолжении ты говорил, когда звонил мне?

Ридер намазал остатки консервов на крекер плоским армейским ножом.

– Ты же знал одного-двух судей, которые были на тех трибуналах, да?

– Ты имеешь в виду Милай[21], это шоу ужасов?

– Нет.

Фуллер на мгновение пристально уставился на Ридера.

– А-а, – сказал он и выглянул из тени на солнце, затем встал с бутылкой пива в руке. – Ты про то дерьмо, – проговорил Фуллер и сделал длинный глоток. – То дерьмо так и не дошло до суда. К чему оно сейчас, Джон?

Ридер пожевал мясо, проглотил.

– Те ребята пробыли там почти два года, так?

– Год и семь.

– Как они себя называли? – спросил Ридер, хотя вроде бы, знал ответ. Он помнил свой давнишний разговор с Фуллером, много лет назад, когда они рыбачили, почти как сейчас, только чуть дальше от океана, возле байу, где за их лодкой следили аллигаторы, держа головы низко над поверхностью, будто морские мины. Они оба тогда были пьяны, и Фуллер разговорился. Он рассказал много такого, чего не должен был, и Ридер видел это, но не остановил его, потому что давно не понимал своего богатого друга-юриста, с тех самых пор, как они ступили на землю в Британии, Франции и Алжире, где они были товарищами и действовали сообща, стремясь выжить. Ридер полагал, что он хотел поделиться неким тайным знанием, как если бы друг просто открывал правду другу, вот и все. Они ночевали на байу, и в свете костра Фуллер, после нескольких глотков «Олд Форестера», нарисовал палкой на влажной земле то, что показал ему как-то один из друзей-судей. То, что было выжжено и вырезано на руках у солдат в 1968 году.

– Волчья голова, – сказал Фуллер теперь, когда они сидели в качающейся шлюпке. Он почесал загривок, который вовсю опаляло солнце. – Да, я знавал несколько ребят, которые это расследовали. А почему спрашиваешь?

– У меня парень, который убивает женщин, – сказал Ридер. – И у него знак Волчьей головы.

Фуллер перегнулся через корму и перенес вес на костяшки пальцев.

– Иисусе, – сказал он. Спустя мгновение снова выпрямился.

– Сколько там было таких ребят? Тридцать, сорок?

– Если бы. В живых осталось всего с дюжину.

– Им когда-нибудь выдвигали обвинения?

– Черт. Думаешь, они это признали бы по своей воле?

Ридер ничего не ответил.

– Год и семь без всякого командования. Только чокнутый поджигатель и идиоты, которые за ним последовали. – Фуллер покачал головой. – Я тебе так скажу: после того как я об этом услышал, во мне не осталось воли выступать в их защиту. Их можно было только судить. – Он швырнул бутылку в холодильник. – Еще хочешь?

– Да можно.

– Конни тебе пить особо не дает?

– Насколько это возможно. – Ридер взял пиво и сделал глоток.

Фуллер снова уселся в тени навеса.

Откуда-то с залива донесся шум мотора, смех.

Ридер потянулся в карман брюк и, достав фотокопию наброска Сесила, вручил ее Фуллеру. Тот сел и присмотрелся к рисунку.

– У твоих друзей есть доступ к опечатанным записям, – сказал Ридер. – К таким вещам, которые, если о них спросить, вероятно, сгорели в том пожаре в Сент-Луисе еще в семьдесят третьем.

– Тебе нужно имя, – сказал Фуллер.

– Нужно. У меня есть только три буквы. Т, Р, Е. Скорее всего, начало имени.

Фуллер вздохнул. Затем провел рукой по седым волосам, которые слиплись во влажном воздухе.

– Они неспроста это все опечатали, Джон. Это из того ряда, что я никогда не скажу жене, что спал с той девахой постарше в Темпе, Аризона. Помнишь ее?

– Помню.

– Секреты не выдают, потому что они делают людям больно.

– Той девахе, с которой ты согрешил, было сколько? Двадцать семь, двадцать восемь?

– И что?

– Этим девушкам примерно столько же. Примерно столько же, сколько могло быть моей дочери, если бы она родилась.

– Вы с Конни так от этого и не оправились, правда? – спросил Фуллер.

– Не уходи от темы, – сказал Ридер. – К тому же подобная потеря не калечит. Она становится частью того, кто ты есть. – Он отпил пива. – И делает тебя сильнее, – добавил он. Потом помедлил и глотнул еще.

– Прости, Джон, я не хотел…

Ридер отмахнулся.

– Правда в том, друг мой, что я был бы только рад иметь роскошь настолько разочароваться, чтобы вывезти жену из залива Галвестон и выйти из борьбы, предоставив ее другим. Чаще всего я просыпаюсь с мыслью, будто когда-нибудь случится нечто, чему я не смогу противостоять, и думаю: может, этот день настал?

Фуллер минуту пристально смотрел на Ридера. Затем взял удилище и вышел к корме, где забросил его в воду. Вскоре смотал его и, обернувшись через плечо, переспросил:

– Т-Р-Е?

– Либо фамилия, либо имя.

– Только имя?

– Только имя.

Фуллер снова забросил удилище.

Ридер наблюдал за тем, как тонкая леска сверкает на солнце, будто паутинка.

– Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть, дружище, – сказал Фуллер. – Правда.

Время заката. Работу Тревис еще не начинал. Он сидел в кафе, перед ним остывали две куриные ножки и порция картофельного пюре. Ножки истекали жиром, а на пюре затягивалась белая подливка. Тревис ковырял все это вилкой, думая о том, что в нем уже не осталось крови, которая сочилась бы из раны. Он сидел без своих повязок, как и в прошлые две ночи. Лоскуты его футболки были выстираны и сохли на веревочках в кемпере, как вяленое мясо. Руки, ноги, голова и спина одеревенели, все тело ослабло от голода. Ремень на нем был затянут на два отверстия туже, а шляпа сидела на голове, будто ведро. Сухая кожа шелушилась, нижняя губа растрескалась. Все тело чесалось. Он проспал целый день и проснулся изможденным. Он не видел мальчика весь вечер и подозревал, по молчанию женщины, что они с Сэнди все еще были в ссоре.

Закончив переворачивать стулья, Гаскин подошла и подсела к нему за стол.

– У вас болезненный вид, – заявила она ему. – Как у человека, который потерян, и уже не первую неделю. – Она кивнула на дверь гаража, за которой простиралась пустынная ночь.

Тревис подумал, что она сегодня выглядела на десятки лет старше, чем была на самом деле. Она напоминала ему женщин с обложек пыльных журналов.

– Мой сын вчера набедокурил, – сказала она. Она говорила твердо, смотря ему в глаза, отчего ему пришлось опустить глаза в тарелку, к которой он не притронулся. – Он говорит, вы показали ему, как сделать так, чтобы тому мальчику хотелось умереть. Это правда?

От ее тона Тревис сам почувствовал себя ребенком.

– У вашего мальчика трудный период, – только и ответил он.

– Трудный. У нас обоих. Но сделав другим больно, нам самим легче не станет. Что это вообще такое – учить мальчика, как сделать, чтобы другому захотелось умереть?

– Нам всем приходится этого хотеть, так или иначе.

У нее заблестели глаза, и она их вытерла.

Тревис положил вилку и встал, громко и небрежно царапнув ножкой стула по полу. Взяв в руку шляпу, сказал:

– Мой старик никогда не давал мне советов. Зря я подумал, что мог дать их вашему сыну.

Гаскин тоже встала из-за стола и, оказавшись к Тревису лицом к лицу, ответила:

– Я понимаю, чего вы хотели добиться. Но это не наш метод.

Унесла его тарелку с вилкой на кухню, и он услышал, как она выбросила его еду в мусор.

Тревис на миг представил, как идет туда к ней. Прикасается к ней. Хватает ее за плечо прямо на месте, яростно царапает, чувствуя мягкую ткань ее платья, с рисунком крошечных гроздей сиреневых цветов, давно выцветшим от стирки и солнечного света. Это как дотронуться до гладкого камня в реке, подумал он. Приятно и жестко. Но когда он представил, как его пальцы смыкаются вокруг нежного тепла ее сердца, проникающего сквозь ткань, подобно тому приятному теплу, что исходит от летней травы, он почувствовал, что его рот наполнился слюной, и он вспомнил ощущение, как у него под ладонью стучало кроличье сердечко. Тревис увидел то, что он…

мы

…сделал бы с этой женщиной, это был целый поток ужасов.

Тревис прижал руку к животу и отступил на шаг, затем отвернулся и быстро вышел из кафе в темноту.

Он выхватил из зажима список заданий на вечер и спустился по настилу к самому дальнему сараю, вошел с помощью мастер-ключа и сел на кровати. Первым на клочке бумаги был указан туалет в этой комнате, в котором уже много лет не работает смыв.

Тревис смял бумагу и швырнул ее на пол.

Затем поднял глаза и увидел свое отражение в зеркале над комодом.

В темноте комнаты на него пристально смотрело существо с желтыми глазами.

– Не бойся, – сказала Рю. Сегодня ее голос не был мягким и приятным, больше напоминая шуршание трущихся друг о друга камней.

Ее отражение он тоже увидел. Будто темное существо, расправляющее бесформенные крылья, она села позади него на колени и обняла. Тревис знал, конечно, что на самом деле ее рядом не было. Все эти долгие дни и голодные ночи Рю лежала, сжавшись, в шкафчике под спальной полкой. Следила за ним, будто зверь, из теней, умоляющими кукольными глазами. Вся ее кровь влилась в него, точно рой пчел, выкуренный из улья в банку без воздуха, и теперь эта кровь вновь умирала в нем от желания получить еще. Она медленно, вяло текла по его венам. Он это чувствовал.

– Ты знаешь, как быть тем, кто ты есть.

Он подумал о мясе на прилавке в магазине. Он облизнул губы сухим, распухшим языком. Почувствовал, как зубы шатались в своих гнездах.

– Скоро будешь, любимый.

Он сунул два пальца в рот и, ухватившись за зуб, вытащил его из десны. Он вышел легко, как выкрученный шуруп.

– Да, – сказала она.

Он поднес зуб к свету натриевой лампы, который лился сквозь окно. Вспомнил, как мальчишкой плавал в реке Бразос и потерял зуб тогда в отцовской лодке – просто вытащил его изо рта после того, как откусил яблоко. Тот зуб, который он держал сейчас, вырос на его месте. Вместо воды в Бразосе, в его воспоминании, текла кровь, и на поверхности плавала мертвая серебристая рыба. Он спрыгнул за борт и нырнул на глубину. Вода была черная, густая. Он открыл рот в темноте и стал ее глотать. И глотал, пока кровь не заполнила все легкие.

– Да, – сказала Рю. – О, да.

Аннабель смотрела на дверь еще долго после того, как стих звон висевшего над ней колокольчика. Она смотрела в ночь и чувствовала, будто за стеклом, снаружи кафе, присутствует некая зловещая тайна. Волна обрушилась на ее берег, а она стояла почти у самого предела, докуда достигали ее всплески.

Воскресенье

12 октября

Мальчик зашел в сарай после церкви и обнаружил, что обе кроличьи клетки открыты и пусты. Маленькие деревянные колышки, служившие их замками, были отломаны и валялись на земляном полу. Сэнди обыскал сарай внутри и снаружи. Затем побежал в фермерский дом и сказал матери, после чего они вместе вышли в мескитовые поля и, оба еще в церковных нарядах, поискали кроликов там.

Сэнди обыскал все, что мог, но нашел лишь кота, который сидел на капоте ковбойского пикапа и смотрел в его окошко. Мальчик понаблюдал за ним, а потом вернулся в поле, где его мать шуршала палкой по кустам.

Но они не нашли никаких следов.

Кролики пропали.

Вторник

14 октября

Фуллер позвонил Ридеру утром и назвал имя. Ридер его поблагодарил.

– За что? – спросил Фуллер и повесил трубку. Ридер сидел, слушая тишину, пока на линии не раздались гудки. Затем все же повесил трубку и позвонил Мэри, попросив ее пробить имя по базам ДОБ и НЦИП[22].

– Нужен последний известный адрес, водительское удостоверение – все, что сможешь найти.

Он уже собирался закончить разговор, когда услышал вопрос Мэри:

– Дорогой? Как там его зовут?

– Я разве не сказал?

– Нет, не сказал.

По тону ее голоса он слышал, что ее терпение было на пределе.

– Прости. Фамилия – Стиллуэлл. Имя – Тревис.

– Тебя что, там в Галвестоне на солнце разморило?

– Вроде того, – ответил он, но она уже отключилась.

Рейнджеры пересекли Бразос и въехали в Грандвью. На первый взгляд городок этот был по-техасски симпатичен: всего одна полоса магазинов и кирпичных зданий, выступавших из углов, будто носы древних кораблей, отчего становилось легко представить пыль и лошадей с экипажами, что ездили здесь в прежние времена. И вместе со всем этим – и прежний уклад жизни. Не всегда легкой. И не всегда справедливой.

Сесил, вытягивая шею, дважды обошел здание суда округа Коул.

– Красота, да?

Ридер видел перед собой лишь три этажа сверкающего известняка, увенчанного башней с часами, в которой была еще пара этажей.

– Воплощение справедливости, если на то пошло, – сказал он. – Жаль только, о людях, которые там работают, этого не скажешь.

С городской площади они направились на юг через кварталы деревянных домиков, заправок, киосков с гамбургерами и автокинотеатров. За всем этим тянулась, извиваясь яркой зеленью, река. Они ехали по узкому шоссе на юго-запад, и дома быстро исчезали, оставляя за собой только раскинувшиеся травянистые поля, прошитые железнодорожными путями. Под усеянным облаками небом простирались низкие рощицы. Сесил посигналил прямо на узкую мощеную дорогу, и вскоре деревья уступили трейлерам и хибарам, которые тянулись теперь по обе стороны.

– Здесь, – сказал Ридер.

– Вижу почтовый ящик, – сказал Сесил. – Н. Стиллуэлл. Это отец?

– Полагаю, что так.

Они подъехали и припарковались у обочины.

Дом, в котором Тревис Стиллуэлл провел свое детство, представлял собой невысокое ранчо, чуть в стороне от дороги, окруженное колючим плетнем, взбирающимся по кирпичным стенам. На переднем дворе разрослась большая дикая мимоза.

Рейнджеры вышли из машины и огляделись вокруг. Единственный дом по соседству располагался на другой стороне улицы, на краю леса. Дом с просевшим крыльцом. Там стоял мужчина в пожелтевшей майке и следил за ними. Он поднял руку, явив сморщенную кожу в области подмышек.

Сесил помахал в ответ.

– Я, пожалуй, пройдусь туда, – сказал он. – Поспрашиваю его.

– Давай, вперед, – сказал Ридер.

Он проследил за тем, как Сесил ушел, услышал, как тот поздоровался со стариком через улицу, после чего отвернулся и подошел к пыльной подъездной дорожке и обошел дом Стиллуэлла. Задний двор со всех сторон был окружен густым лесом. В дальнем конце участка возвышался дуб, в который когда-то попала молния. На самой низкой его ветви висели качели из покрышки. За деревом располагался старый сарай, а за ним – заросший двор, который спускался к железнодорожным путям. Ридер видел, как над рельсами мерцал горячий воздух.

Он миновал угол дома и услышал, как за ним что-то прошаркало. Ридер учуял внезапную вонь немытого тела и мочи, обернулся – и увидел бродягу, привалившегося к стене дома, а рядом с ним, будто грязная тряпка, – маленькую белую дворняжку. Мужчина был пожилой, в армейском пальто на два размера больше. К себе он прижимал бутылку чего-то дешевого. Зубы у него отсутствовали, а нос, пронизанный сетью лопнувших капилляров, был размером с кочан цветной капусты. Собака изобиловала блохами – Ридер видел, как они скакали по спутанной шерсти. Животное с влажными, слезящимися глазами лежало у ног старика на куче тряпья.

– Мы тут продаем дом, – сказал бродяга, прижав бутылку и собаку поближе к себе. Руки у него дрожали. – Слишком много латиносов. Латиносов и нигеров.

Ридер сунул руку в бумажник, насколько мог, уверенным движением, и достал десятидолларовую банкноту.

– Пожалуй, мне сперва следует осмотреться, – сказал он. А потом указал на пса: – Он же не будет против, да?

Старик выхватил банкноту.

Ридер вошел в дом через заднюю дверь, которая явно была когда-то взломана. Внутри невыносимо воняло мусором. Ридер прикрыл нос запястьем и двинулся во мрак. Задержался в проеме, некогда служившем детской спальней. Там еще стояли кровать, комод и прикроватная тумбочка, а вдоль стен было развешано несколько постеров с выцветшими динозаврами. Кто-то пририсовал одному из тираннозавров ярко-зеленый член такой величины, что тянулся по всей стене. Крыша в дальнем углу протекала, а потолок, обшитый сосновыми панелями, почти весь почернел от плесени.

На детском матраце по центру комнаты возвышалась почти аккуратная кучка человеческого дерьма.

В спальне напротив на полу валялись пустые баллончики и использованные презервативы. Большой матрац был задвинут в угол и разорван по центру. Ридер заглянул в шкаф, который стоял в этой комнате. Там на вешалке висел черный кожаный ремень. Он протянул руку и коснулся пряжки.

– Проник в частную собственность, – прошипел кто-то у него за спиной.

Он обернулся, положив руку на пояс.

Старый бродяга стоял и зыркал на Ридера из проема спальни, но тут же прошаркал по коридору в туалет и захлопнул за собой дверь.

– Чертов нарушитель, – сказал он сдавленным голосом. Ридер услышал, как старик стал мочиться.

Он вышел из дома на солнечный свет, из-под полей его шляпы струился пот. Он снял ее, вытерся. Затем надел обратно и плюнул на землю. Достал табак с бумагой. Лизнул бумагу, чтобы свернуть самокрутку, и в этот момент увидел, как собачка прорысила через двор и исчезла в дыре под стеной сарая для инструментов.

Ридер зажег сигарету и, закурив, принялся наблюдать.

Вскоре собачка вылезла из сарая. Повернулась назад, сунула голову обратно в дыру и достала большую кость. Принесла ее Ридеру и, виляя хвостом, бросила к его ботинкам.

Кость превосходила длиной саму собаку, один ее конец был обглодан. Без сомнения, это была человеческая бедренная кость.

По ней ползали муравьи.

Когда Ридер открыл дверь сарая, его поразила резкая вонь.

Собака за его спиной подняла лай.

Труп был наполовину закопан в землю. Собака откопала почти всю голову, туловище и ноги. На том, что осталось от пальцев, как и на сгнившей челюсти, выросла зеленая плесень. По всему телу виднелись дырки от зубов – следы собачьей работы.

Ридер вышел на залитую солнцем траву.

Собака тем временем все лаяла, не замолкая.

К тому времени, как рейнджеры вместе с полицией штата опечатали место преступления, уже наступила ночь. Судмедэксперты работали с Сесилом в сарае в освещении тысячеваттных лампочек, развешанных по периметру двора. Красные и синие вспышки освещали леса, придавая деревьям странные очертания. Ридер стоял у заднего крыльца дома, глядя на заместителей шерифа округа Коул, которые сновали вокруг, будто пирующие стервятники. Все они были широкоплечие лоси с низко натянутыми ковбойскими шляпами. Шериф тоже был среди них – кривоногий мужчина в коричневом костюме и галстуке боло. С жвачкой за щекой. Он сплюнул в траву и уставился на Ридера, но тот взгляда не отвел. Сесил появился из сарая с белым респиратором на лице и зеленым ящиком с инструментами в руке. На шее у него висел фотоаппарат. Он снял респиратор, затем резиновые перчатки и выбросил их в мешок для мусора, который протянул ему полицейский. Затем подошел к заднему крыльцу, где находился Ридер.

– Явно мужчина, – сказал он. – Возможно, бродяга. Какое-то странное совпадение.

– Ты в это веришь? – спросил Ридер.

– Нет. Нет, думаю, нет. Ты ел когда-нибудь горшечный сыр?

– Не знаю.

– Ну, в общем, там так же пахнет.

– Сейчас бы я такого не ел, – сказал Ридер. – По времени что скажешь?

– Умер больше месяца назад. Не слишком свеж, но черви еще ползают.

– Я поговорил с Мэри, пока ты был там, – сказал Ридер, кивая на сарай. – Похоже, в деле Тревиса Стиллуэлла в ДОБ сохранилось письмо с одобрением продления его водительских прав, датировано июлем. Обратный адрес на письме – психлечебница в Уичито-Фолс.

– Он пациент?

– Похоже на то. Информации там немного. Мэри прочитала мне это все по рации. Транспортных средств на него не зарегистрировано. Больше известных адресов нет. В НЦИП никаких записей.

– Кто написал то письмо?

– Мозгоправ.

– Думаю, с ним мы пообщаемся следующим.

– От соседа был толк?

– Старик сказал, что не видел Стиллуэлла-старшего несколько лет. Сказал, две недели назад в дом залезла кучка подростков и все там разгромила. Сказал, что звонил тогда этим ребятам. – Сесил ткнул большим пальцем в сторону заместителей. – Сказал, они так и не появились.

– Могу себе представить. Еще что-нибудь? Машин он не замечал?

– Нет, но сказал, что какое-то время лежал в больнице с воспалением толстой кишки.

– Когда?

Сесил вздохнул.

– Чуть больше месяца назад.

– Ладно, – сказал Ридер и втянул воздух сквозь зубы. – Он знает что-нибудь про его семью?

– Сказал, в детстве знал, Стиллуэлла-старшего и его жену, когда они здесь жили. Сказал, жена сбежала лет тридцать назад. Они много ссорились, судя по всему.

– Сосед именно видел, как жена уезжает?

– Он не сказал. Сказал, однажды ее просто уже не было.

– Значит, ее тоже могли здесь закопать, – сказал Ридер. – А может, она просто черт знает где. Лучше пробить ее имя, которое у нас есть в свидетельстве о рождении нашего парня. Мы можем немного задержаться в этом месте, если ее не найдем. Может, даже весь двор придется раскопать.

– Так думаешь, это тоже наш парень постарался?

– Вообще это не то чтобы его modus operandi[23].

– Все они с чего-то начинают, – сказал Ридер.

– Ну вы, ребята, конечно, цирк устроили, – прогремел шериф округа Коул. Он стоял в нескольких метрах со своими людьми, держа руки на поясе. – Такой переполох.

Ридер почувствовал, как у него стискиваются зубы. Затем услышал голос бродяги. Обернулся и увидел, как полицейский штата пытается набросить одеяло ему на плечи. Бродяга шатался между фонарей.

– Куда забрали мою собаку? – кричал он. – Где моя собака, ублюдки вы бессердечные?

– Эти обдолбыши – настоящая угроза, – заметил шериф и сплюнул коричневой жидкостью. – На поездах сюда приезжают. – И сказал своим заместителям: – Наш бич, да, ребята?

Заместители мрачно и грозно глядели на Ридера и Сесила.

Ридер и Сесил глядели на них в ответ.

Шериф опустил голову. Покачал ею, усмехнулся сам себе. Залез себе в рот, вытащил табачную жвачку и бросил рейнджеру на ботинок, когда тот проходил мимо.

– Ладно, ребята, – сказал он своим заместителям. – Оставляем все им.

Ридер и Сесил проследили за тем, как они уходят.

Старый бродяга сбросил с себя одеяло и, упав на колени, завыл.

Среда

15 октября

Аннабель мало разговаривала со Стиллуэллом в последние три дня и мало его видела, пока не спустилась к его кемперу на закате и не постучалась в дверь. Он вышел без рубашки, ботинок и шляпы, в одних только джинсах. Вид у него был уже менее изможденный. Рассеченная губа затянулась, а грубые красные пятна на лбу и подбородке уже почти зажили. Она была рада это заметить. На воскресной церемонии в Божьем домике говорилось о малых милостях к другим, и, несмотря на собственные сомнения в искупительной силе крови агнца, в словах старого пастора о смирении и доброй воле присутствовала истина. Так что Аннабель чувствовала себя неловко от своих упреков, высказанных Стиллуэллу в субботу. Сейчас она быстро все это ему вывалила. Слова сами вырвались из нее наружу, когда он стоял в дверях, а потом она умолкла, и пауза продлилась достаточно долго, чтобы ветер, который сдувал ее волосы, заполнил тишину между ними.

– Я хотела прийти и сказать об этом скорее, – сказала она, – но нужно было побыть с Сэнди, после того как он потерял своих кроликов.

Стиллуэлл посмотрел на фермерский дом. Почесал руку и, спустившись с крыльца, закрыл за собой дверь, затем ступил на пожухлую траву. Указал на дом и на поле за ним:

– Я видел, вы с сыном на днях обыскивали кусты.

– Полагаю, здесь ты никаких следов не находил.

Он покачал головой и опустил взгляд на землю. Он коснулся рукой своих длинных спутанных волос, потянул за прядь, но затем резко отпустил руку, будто осознав, что совершил нечто такое, чего нельзя было делать на глазах у женщины. Аннабель скрестила руки и посмотрела туда, где горы очерчивали линию на фоне неба, и переступила с ноги на ногу. Стиллуэлл заметил это и огляделся в поисках чего-то, а потом нагнулся и, подтащив поближе шлакоблок, указал на него с таким видом, будто пододвинул для нее стул. Сам расположился на ступеньке своего автодома. Она села на шлакоблок.

– Я не хочу, чтобы что-то отняло его у меня, – сказала она. – Но иногда боюсь этого. Не знаю почему.

По галерее мотеля пронесся стон ветра.

Выше по холму скрипела мельница.

– Это очень одинокий мир, – заметил Стиллуэлл. – Он отбирает все направо и налево.

Аннабель откинула волосы с лица, подняла глаза и увидела рыжего кота, который крепко спал, свернувшись на капоте его пикапа.

– Ну ты только посмотри, а, – сказала она.

Стиллуэлл мягко рассмеялся. Эта веселость тотчас придала ему обаяния, но быстро померкла.

– Ко мне этот чертов кот даже не подходит.

– Ко мне тоже, – сказал Стиллуэлл. – Я завожу мотор, когда солнце начинает клониться к закату. Даю ему немного поработать, а потом отключаю. А ему нравится тепло.

– Однажды он просто появился здесь из ниоткуда, – сказала Аннабель. – А мы его прикормили.

Стиллуэлл не смотрел на нее, но видел улыбку, проступавшую на ее губах.

– Наверное, поэтому я ему и нравлюсь, – сказал он.

Аннабель рассмеялась.

Между ними вновь повисло молчание, и когда оно затянулось настолько, что Аннабель больше не могла его игнорировать, она встала, отряхнула пыль с джинсов и сказала, что они с сыном, если ужинают в доме, то обычно это происходит после заката.

– Можешь присоединиться к нам завтра вечером, если хочешь, – сказала она.

Он встал и поблагодарил ее. И сказал, что придет.

Аннабель вернулась к дому. На вершине холма она обернулась и увидела, что он еще стоит и смотрит на нее. Она скрылась внутри.

Четверг

16 октября

Ридер вышел из кабинета психиатра, чтобы свернуть самокрутку. В тусклом коридоре стояла прохлада. Он выходил в вестибюль, вымощенный грязной и потрескавшейся испанской плиткой. Парадные двери, с их массивными панелями из дуба и железа, были распахнуты, и в проеме Ридер видел лысого мужчину в халате, который шагал по лужайке в тени проплывающих облаков. Мужчина опирался на металлические ходунки, при этом отмахиваясь от мух. День выдался жаркий, и мухи были голодны. Ридер лизнул бумагу и склеил обертку. Через дверь кабинета он слышал, как Сесил уже прощался с толстым потеющим доктором, который не слишком стремился показывать свои записи по делу после того, как рейнджеры показали ему фотографию, которую обнаружили в сарае в Грандвью.

Ридер прошаркал по коридору и остановился перед голубой доской объявлений, где вырезанные из оранжевой бумаги буквы наверху гласили: «ВСЕ ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО КОНЧАЕТСЯ!» Он изучил доску и увидел полароидные снимки выписанных пациентов, каждый из которых фотографировался в одном и том же месте – на гравийной дорожке перед главным зданием, где прямо сейчас лысый мужчина в халате, поймав муху, тряс сжатым кулаком у себя возле уха.

Ридер присмотрелся к снимку в правом верхнем углу. На фотографии был изображен мужчина в джинсах, фланелевой рубашке и ковбойской шляпе, стоящий у переднего левого крыла «Форда F-150» с кемпером «Роудраннер». Молодой человек смотрел с серьезным выражением лица, а само оно, без сомнения, было вытянутым, загадочным лицом Тревиса Стиллуэлла.

Ридер сунул сигарету в карман рубашки и снял фотографию с доски.

– В чем дело, сынок? – спросил он, мягко обращаясь к фото. – Что они видят, когда смотрят на тебя?

Мимо прошла медсестра – грузная, с седыми волосами. За стеклами очков «кошачий глаз» проступал кислый взгляд. Она несла поднос с розовыми и голубыми таблетками в белых бумажных стаканчиках.

Он позволил ей пройти мимо.

Из-за угла с планшетом в руках вынырнула другая медсестра – симпатичная молодая брюнетка, весьма похожая на тех женщин, чьи фото были прикреплены к доске в рейнджерском офисе.

– Мисс, – окликнул он.

Она сбавила темп.

– Да, офицер?

– Вы знаете этого человека?

– Если он был здесь пациентом, то наверняка знала лучше многих, – ответила она с улыбкой. И взяла у него фотографию. – Ну конечно, – подтвердила она. – Это Тревис. Он выписался с месяц назад, кажется. Вы это взяли с доски?

– Что вы можете о нем рассказать?

– Немногое, – ответила она, – но вам на самом деле нужно поговорить с доктором.

– Я с ним уже говорил. – Ридер улыбнулся. – И хотел бы получить второе мнение.

– Ну, – протянула она с закрадывающимся в ее голос сомнением. – Он был тихий, замкнутый в себе. Но всегда милый. Он был как бродячий пес, понимаете? Будто ему нужен был кто-то, кто приютит его и накормит. И просто полюбит.

– Это его машина?

– Полагаю, что да. Мне кажется, его продал ему кто-то из наших охранников.

– Вы знаете, как зовут этого человека? Я хотел бы с ним поговорить.

– О, не знаю. Я не знаю толком, кто это был. А разве что-то случилось?

– Спасибо, мэм, – сказал Ридер. Затем коснулся пальцами шляпы и вышел на улицу покурить под портиком. Полароидный снимок он взял с собой.

Когда к Ридеру в тени присоединился Сесил, в руках у него была толстая папка.

– Материалы его дела и психиатрические оценки с февраля по август. Все, что есть по этому парню.

Ридер взял папку и быстро пролистал несколько страниц. Затем поднял глаза и увидел толстого доктора в белом халате и галстуке, который пристально глядел на них из полумрака вестибюля. Молодая медсестра, с которой разговаривал Ридер, остановилась рядом с ним, и они тихо разговаривали, косясь на рейнджеров.

– Не могу сказать, что верю в его диагноз, – заявил Сесил. – Любой, кто бывал на войне, делал такое, чего человек делать не должен. Но это не значит, что мы все возвращаемся убийцами и извращенцами.

– Сесил, ты сам когда-нибудь проверялся в государственной психушке?

– Нет, сэр. Не проверялся.

– Ну, Тревис Стиллуэлл находился здесь почти полгода по собственной воле. И я бы не стал относиться к этому легкомысленно.

Сесил сплюнул.

– Как по мне, некоторые люди просто рождаются неправильными.

Лысый мужчина в халате шлепнул себя по шее и выругался:

– Долбаные слепни!

Ридер закрыл папку и бросил свой окурок на гравий.

– Мы все рождаемся неправильными, Сесил. Некоторые из нас просто этого не знают. А места вроде этого… – Он махнул рукой на лечебницу. – Здесь это называется сумасшествием. – Он вышел из-под портика на солнце и направился к патрульной машине, припаркованной боком к лужайке.

Ридер открыл дверь с пассажирской стороны.

– У нас, кстати, теперь есть преимущество, – сказал он и взмахнул полароидным снимком. – Только это ненадолго. – Он залез в машину и захлопнул дверцу.

– Ладно, – сказал Сесил. – Пожалуй, я поведу.

– Спасибо, Иисусе, за эту пищу, – сказал мальчик. – Смотри за нами и оберегай нас. Аминь.

– Аминь, – сказала мать.

Тревис почувствовал, как теплые руки Аннабель и Сэнди скользнули в его, и открыв глаза, увидел, как Аннабель сжала руку мальчика, а потом отпустила. Затем все трое взяли вилки и принялись молча есть.

В середине ужина он извинился и вышел в туалет, где, заперев дверь, сел на колени перед унитазом и его бесшумно стошнило. Он смыл за собой, и пока ждал, чтобы все следы исчезли, посмотрелся в зеркало. От губ к подбородку тянулась струйка красной рвоты, капавшая на фарфоровую раковину. Существо ответило ему кривой могильной улыбкой. Тревис ему не улыбнулся. Вместо этого сунул руки под кран и умылся.

После ужина все сидели на крыльце с пластиковыми стаканчиками мороженого в руке и смотрели на бурю, которая приближалась с запада, на сверкающую за низкими холмами молнию. Внизу у мотеля скакала кукушка-подорожник, бросаясь на насекомых в синем флуоресцентном свете. Ветер шелестел колокольчиками, висевшими на карнизах крыши. Тревис и Аннабель сидели на качелях, а мальчик на ступеньках. Тревис посмотрел на свой стаканчик и подумал, что его может снова стошнить, если эта гадость коснется его губ.

Вскоре после того, как кукушка скрылась в темноте, мальчик попросил у него нож.

– А что это за птица?

Тревис провел пальцем по рукояти. Затем вынул нож и протянул мальчику.

– Американский белоголовый орлан, – сказал он.

Мальчик встал и взял нож.

Его мать тревожно дернулась на качелях, и в проушинах наверху звякнула цепь.

Нож поблескивал в свете висевшей на крыльце лампочки.

Прогремел гром.

– Время ложиться спать, мистер, – сказала Аннабель.

– Ну, мама, можно еще чуть-чуть посидеть?

– Нет, сэр, нельзя. А теперь верни мистеру Стиллуэллу его нож.

Мальчик посмотрел на лезвие, и на миг показалось, что он его не вернет. Тревис вспомнил, как Сэнди размахивал палкой, ударяя по камням за мотелем, и каждый летел все ближе и ближе к окну. Но Сэнди вернул нож и покорно поднялся на крыльцо, громко захлопнул за собой дверь.

Через некоторое время Аннабель тоже встала, подошла к сетчатой двери и тихо ее открыла. Из ванной послышалось, как мальчик чистит зубы. В доме прямо у двери стоял старинный стол, а на нем – светильник в форме шара. Аннабель открыла узкий выдвижной ящик и достала пачку сигарет с зажигалкой. Вынесла их на качели, где вынула сигарету и предложила Тревису.

Он достал сигарету из пачки и позволил ей для него прикурить. Он зажал ее шестью новыми зубами, которые выросли после кроликов. С тех пор он долгими часами спал на своей полке, приятным, мирным сном. Дни превращались в ночи, ночи – в дни. Голод отступал. Зубы росли. Лоскуты кожи затягивались. Проснувшись в первую ночь, он увидел, что Рю сидит на корточках на краю его полки и дрожит, на губах у нее чернеет кровь. Рана в бедре, где она порезала его ранее, снова стала влажной, а кожа вокруг нее посинела и была вся искусана.

«Я только струйку выпью», – проскулила она и зарылась ему между шеей и плечом, и он услышал ее голос, чистый, мягкий, тонкий, как пух, голос девушки, танцевавшей под звездами.

«Я взяла твою кровь, а потом ее вернула, и теперь ты должен взять достаточно, чтобы вернуть мне. Тогда я стану настоящей, а не этим призраком. Стану из настоящей плоти и крови, а мои глаза обретут оттенок теплого и манящего моря, а ты меня будешь любить».

Сейчас он затянулся дымом, набрав полную грудь, затем выдохнул. Подождал, думая, что его стошнит, но это не случилось.

– Я прячу по пачке у каждой двери в доме, – сообщила Аннабель.

Они наблюдали за тем, как на горизонте вспыхивали розовые молнии.

Тревис сидел и курил, а она была совсем рядом, и ему, казалось, расстояние между ними тоже электризовалось само по себе. Он задумался, чувствует ли она то же самое. Ему представлялось, что да, но он боялся, если нет. Не то чтобы он был к этому склонен, к такой близости, и от этого его объяла тревога, будто он случайно наткнулся на неизведанную пещеру, и это оказалось не темное место, где рыскают ужасные безглазые создания, а некая область с удивительным изобилием всевозможных мелких существ, отчаянно жаждущих солнечного света.

Но также он чувствовал – помимо того, что слышал шорохи ее джинсовой рубашки без рукавов или штанов о качели, слышал каждый скрип, каждое ее движение, каждый затяг, когда она вдыхала сигаретный дым, и как потом его выдыхала, – он чувствовал, как мягко пульсировала артерия у нее в шее, под откинутыми назад волосами, как слегка ускорялось течение крови, возможно, из-за возбуждения между ними.

Кровь ее была насыщенной, ярко-красной и могла бы брызнуть широкими горячими кляксами на побеленную стену дома, где порхали мотыльки.

Когда их сигареты сгорели почти до фильтров, он вдруг опустил глаза на треснутое окно своего кемпера и увидел за грязным стеклом лицо: оно, точно луна, резко белело между острых пальцев. А красные глаза походили на огоньки сигарет, что они докуривали. И оно ухмылялось, это лицо, и ухмылка его была похожа на борону с пружинными зубцами.

«Сейчас, – сказала тварь по имени Рю. – Бери ее сейчас».

Тревис перевел взгляд на Аннабель. Она сидела, обратив лицо во двор, на мотель. И смотрела на бурю.

Он поднял дрожащую руку и убрал с ее шеи прядь волос.

Она вздрогнула, лишь слегка, но этого хватило, чтобы электричество между ними сошло на нет.

Тревис резко замер и медленно отвел руку.

Затем встал с качелей.

Аннабель посмотрела на него. Ее лицо выражало вопрос, но не предлагало никаких ответов.

В небе вспыхнула полоса похожих на вены молний.

Тревис сбежал с крыльца, не оглядываясь.

Аннабель сидела на качелях.

Она смотрела вслед Стиллуэллу, пока тот не исчез в своем кемпере.

От раската грома по крыльцу пронеслась дрожь.

– Вот черт, – сказала она в пустоту.

Чуть позднее, когда буря подобралась ближе, она затушила третью сигарету о подошву ботинка, вернулась в прихожую и положила пачку обратно в ящик стола. Заглянула к Сэнди и увидела, что тот спит у себя в кровати в углу комнаты.

Снаружи молния бросала тень старой мельницы на сухую траву, и крылья вращались, скрипя на ветру. Аннабель закрыла окно над кроватью Сэнди и села рядом с ним и убрала волосы с его лба. Он забормотал во сне.

– Ч-ч-ч, – протянула она. – Ч-ч-ч.

Она вышла и села на ступеньки крыльца, откуда какое-то время наблюдала за ковбойским кемпером, где в пассажирском окне горел свет. Время от времени она видела, как вдоль этого прямоугольника света расхаживает его силуэт.

«Встань и иди туда, – сказала она себе. – Спустись и извинись, пусть даже не знаешь, почему и за что. Скажи ему, что не хочешь, чтобы он уезжал. Что ты рада, что он здесь. И что сын тоже рад».

Но она этого не сделала.

Она не была уверена, что вправду так считает.

Все-таки что-то в этом Стиллуэлле было совсем неправильное. Он сбросил фунтов десять-пятнадцать с того утра, как она увидела его впервые. И это был не рак – она знала, как выглядит рак, лучше, чем стоило знать кому-либо в ее возрасте, – но что-то болезненное, это она точно чувствовала. И еще этот нож, и то, как Сэнди смотрел на лезвие, когда держал его, с пугающим благоговением. Нож ведь был боевой. Она это знала, потому что находила похожий в одном из ящичков Тома через несколько месяцев после его смерти. Она сдала тот нож в комиссионный магазин в городе, вместе с вещмешком Тома, его флягой и шинелью.

Она подумала о Билли Калхуне, его седых волосах и кроссвордах. Вспомнила ту ночь десятилетней давности, очень похожую на нынешнюю: ранний вечер, гром, сотрясающий доски, стены и окна, дождь, падающий в темноте с черного неба. Она тогда стояла почти там же, где сидела сейчас. Тогда на ней был только развязанный халат поверх пижамы, и ее продувал прохладный ветер.

Она стояла и ждала.

Ждала Тома.

Ждала мужчин.

«В вечном ожидании», – подумала она, глядя на ковбойский кемпер.

По телевизору в тот вечер рассказывали о наводнении в Тайсоне, когда реки, спускающиеся по бахадам, размыли все дороги. Лило так, что она едва различала мотель под холмом. Постояльцев не было, и уже несколько недель. Том из-за рака стал спать еще хуже, его сон, без того эфемерный, будто бы растворялся в потоке голубого пара. Укрытие от бури для путников, которым не хватило ума сбежать от дождя. «Таких, как мой Том», – думала она, теснее кутаясь в свой халат.

Ушел в хозяйственный магазин и не возвращался уже несколько часов.

«Иисусе».

Она походила.

Почитала «Ридерз дайджест».

Закурила.

Наконец, перед самой полуночью, увидела фары пикапа на шоссе. Машина сбавила скорость и свернула на длинную подъездную дорожку к фермерскому дому, и сквозь серебристую завесу дождя пробился дальний свет. Это ехал не Том. Она сошла с перил и завязала махровый пояс у себя на халате. Из машины, прикрывая голову газетой, вылез высокий мужчина. В джинсах, белой футболке и поношенных броганах вроде тех, что носил ее отец. Он подбежал к пассажирской двери, и к тому времени, как та открылась, газета над его головой вся промокла. Он помог пассажиру выбраться из кабины, и когда они обогнули машину и вместе прошли мимо фар, она увидела, что тем, кому помогал водитель, оказался ее муж, и ее муж был пьян почти до беспамятства. Пока мужчины поднялись по ступенькам, водитель поддерживал Тома, обхватив его рукой, а Том волочил ноги, будто шаркающий монстр из фильма ужасов. Аннабель отступила назад, когда мужчины поднялись на крыльцо и выбрались на свет. Тогда она увидела, что водителем оказался бармен, Билли Калхун.

– Заводи его в дом, – сказала она, не зная, что еще сказать.

Калхун уложил Тома в кровать и вышел из спальни без единого слова.

Она уставилась на него, мокрого и пьяного.

«Церковь, – подумала она. – Мы пойдем в церковь в воскресенье».

Церковь всегда выводила Тома из тьмы – по крайней мере, на какое-то время. Это что-то из его детства, думала она, упрямо пустило в нем корни.

Она стянула с мужа ботинки, поставила их в шкафчик и закрыла дверь в спальню, оставив его там храпеть.

Вода капала с Калхуна на половицы гостиной, в руке он держал промокшую газету.

Аннабель достала полотенце из бельевого шкафа и дала его бармену.

Снаружи грянул гром, на окнах задребезжали стекла.

Она предложила Калхуну кофе.

– Освежиться не откажусь, – ответил он.

В теплом и мягком кухонном свете она увидела, что у Калхуна на макушке появлялась седина. Он почти все время молчал, а когда она принесла ему горячую кружку, он улыбнулся, и она нашла его улыбку такой же доброй, как и его глаза. Они молча сидели за столом, пока дождь стучал по жестяной крыше, заглушая похожий на шум лесопилки храп Тома. Они сидели в оазисе света – она и Билли Калхун.

– Ну и ливень, – проговорил наконец Калхун, когда буря и тиканье настенных часов сделали тишину между ними слишком оглушительной. – Сегодня в бар ввалились трое парней, и они сказали, что видели, как трое мексиканцев сплавлялись в каноэ по Мейн-стрит. И божились, что это правда.

Голос у него был ровный, приятный.

«Он не улыбается, когда шутит», – поняла она. Ей это нравилось.

– Ливень так ливень, – сказал он, держа кофе обеими руками. На кружке была напечатана картинка с Аламо и словами: «МОЖЕТЕ ВСЕ ОТПРАВИТЬСЯ В АД, А Я ПОЕДУ В ТЕХАС».

– Вы сегодня так помогли моему мужу, – сказала она.

– Помог, – согласился он.

– Но вы же и позволили этому случиться.

Калхун сделал глубокий вдох, будто слышал этот упрек не впервые.

– Некоторым мужчинам, – сказал он, – нужно просто залить свои проблемы, а до этого, думается, они сначала доходят до краев. А потом уже переливают за края.

– Я тону в его проблемах, – сказала Аннабель. – Он срывается, пару раз в месяц, и исчезает на целый день. Иногда на всю ночь. Уже месяцев шесть-семь так продолжается. У нас уже несколько недель в мотеле никто не останавливается. Если бы не кафе… – Она умолкла. – Ну, в общем, так.

– Мужчине это тяжело перенести, – заметил Калхун. – То, как увядают его мечты.

– Женщине тоже тяжело перенести мечты мужчины, мистер Калхун.

На лице бармена отразилось сочувствие, подобно тени облака, упавшей на землю.

Когда она посмотрела на него, за раскатом грома последовала молния, и во внезапной ее вспышке Аннабель увидела свое будущее – точно рисунок теней на голой стене кухни у Калхуна за спиной.

– Курите? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Само собой.

– Покурите со мной, – сказала она.

Она подошла к антикварному столу рядом с дверью гостиной, откуда взяла свою пачку, коробок спичек и пепельницу из янтарного стекла с выгравированной на донышке надписью «УИНСТОН». Все это она поставила на стол между ними. Вытряхнула ему из пачки сигарету – он взял. Предложила спички, но он покачал головой и залез в карман футболки, откуда вынул бирюзового цвета спички-книжки с выведенным черным курсивом названием его бара – «Калхунс». Чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и прикурил ловким движением, которое, подозревала она, проделывал тысячи раз.

– У мужчин мечты, – сказала она, стряхивая в уинстонскую пепельницу. – А у женщин секреты. Обычно я курю на заднем дворе или на крыльце, где ветер уносит дым. Но сегодня мне просто все равно. – Затем она несколько мгновений разглядывала Калхуна, а он смотрел на нее в ответ, и молчание между ними не казалось ни холодным, ни натянутым. – Спасибо, что вернули мне мужа, – сказала она наконец и затушила сигарету в пепельнице. – Мне кажется, вам пора, мистер Калхун.

– Билли, – сказал он.

– Билли, – исправилась она.

«Мне всего двадцать четыре года, – подумала она, наблюдая с крыльца за тем, как передние фары барменского пикапа прорезали себе путь сквозь дождь. – Всего двадцать четыре года».

Спустя некоторое время она увидела, как внизу в кемпере погас свет. Услышала, как открылась и закрылась задняя дверь, увидела, как Тревис обошел кемпер, чтобы отсоединить шланги и провода и поднять стальные ножки. Он двигался быстро, понурив голову. Ни разу не подняв взгляд на дом. Его лица она не видела: его скрывала тень широких полей шляпы. Затем он залез в кабину «Форда». Зашумел, ожив, двигатель. Дальний свет фар пробежал по мотелю, когда он вывел машину на шоссе.

Когда разразилась буря, она поймала себя на мысли, что все это неважно, как бы то ни было.

Такова была ее жизнь.

Жизнь, что она выбрала.

Дождь застучал по крыше фермерского дома.

Дворники смахнули льющуюся воду. Тревис наклонился над рулем и вытер стекло, которое тут же снова запотело от его дыхания. Вдруг ожило радио, издав голос Джонни Хортона, который пел «Любителя кабаков». Он не оборачивался, не желая видеть сухую, мертвую руку, упавшую на пол, даже когда кабину наполнил спертый аромат лимона и ванили с затхлым запахом заплесневелого мяса. Он увидел ее краешком глаза: белое платье поверх иссохшего скелета, с золотым медальоном на горле и спутанными ветками вместо волос. Ее красные ботинки валялись на полу у босых ног, ее икры прижимались к виниловому сиденью, точно как у Аннабель, когда та сидела на качелях, только сейчас сквозь рваную плоть и увядшие мышцы Рю Тревис мог видеть ее кости.

– Мы могли бы недурно провести времечко в этом мотеле, – сказала она. – Очень даже недурно.

Он все-таки обернулся и увидел, что она улыбалась, показывая черные корни зубов.

Когда она залилась смехом, Тревис слышал жуткие звуки, исходившие из ее горла.

Он включил радио.

Он ехал на восток. Не сворачивая, под нескончаемым дождем. В начале одиннадцатого подъехал к дансингу. Это место находилось далеко от Сьело-Рохо и всего, где Тревис когда-либо бывал. За ним тянулись рельсы, а по форме его здания Тревис догадывался, что некогда оно служило железнодорожным депо какому-то давно исчезнувшему поселению. Оно стояло у самого шоссе на перекрестке двух дорог, каждая из которых, совершенно безлюдная в час бури, уходила в темноту. Тревис немного посидел на стоянке, наблюдая через лобовое стекло за тем, как неоновую ночь смывает водой и она растворяется во мраке. Голова Рю лежала у него на плече, касаясь его жесткой, как луковая шкурка, щекой. Стоянка пустела по мере того, как набирала силу буря, и когда на ней осталась лишь пара пикапов, он заглушил двигатель и вылез из машины, скрипнув дверью под проливным дождем. На крыльце придержал дверь для последней стайки ковбоев и девиц, которые выходили в закрытых целлофаном шляпах и в шарфах. Он обернулся на свой пикап. В кабине никого не было.

В любую другую ночь это место ничем не отличалось от других, что он знал. Оно вполне могло оказаться первым попавшимся дансингом, куда он бы заглянул. Теперь же казалось, этот зал был единственным во всем мире: среди других зданий, других городов, других дверей, которые открывались лишь в один вытянутый просторный зал с ярким светом и плотным задымленным воздухом, с жмущимися друг к другу телами на танцполе. Сегодня зал пустовал: буря выгнала людей, принудив их вернуться к своим заботам. Здесь было тихо, лишь несколько небольших компаний сидело за столиками и тихонько играл музыкальный автомат, но его звуки почти утопали в стуке дождя по жестяной крыше.

Он купил себе пива в баре, представлявшем собой чуть ли не U-образную стопку деревянных поддонов и досок, после чего нашел себе столик возле стены. Сел за него и сорвал с банки кольцо, но пить не стал. Вместо этого отодвинул банку и откинулся на стуле, позволив музыке из автомата унести себя, будто у него выросли крылья и он вознесся над пустыми столами и клубами дыма, к сосновым стропилам, откуда вся комната казалась перед ним как на ладони.

В дальнем конце танцпола четверо мужчин на сцене в ботинках и жилетах собирали свои инструменты – электрогитару и три скрипки, ударную установку и бубен. Еще три столика были заняты: один – пожилой парой в одинаковых ковбойских шляпах, сидевшей держась за руки перед лесом из бутылок, а другой – одиноким дальнобойщиком в вельветовом пальто с несколькими банками пива и тарелкой еды. Рядом со сценой, откуда уже уходила группа, за столиком сидела троица юных девушек. Две из них были совсем пьяны и громко что-то голосили, одна смеялась, практически лежа на столе. Они были в блузках с открытыми плечами и висячих серьгах, волосы – пышные, растрепанные. Третья сидела смирно чуть в стороне от них. У нее были прямые волосы, зачесанные назад за уши, и россыпь веснушек на лице и ключицах. Она сидела в джинсовой куртке, кожаной юбке и в сережках из индейского бисера. Взгляд был прикован к полу. Она домучивала банку пива, и с каждый глотком все ниже сползала на стуле, тогда как ее подруги издавали все больше шума.

Так время и тянулось.

Дальнобойщик в вельветовом пальто расплатился по счету и вышел.

Пара в одинаковых шляпах тоже выбралась под дождь.

Вскоре после этого музыкальный автомат перестал играть, и единственными, кто еще издавал звук, остались смеющиеся девушки, грохочущий дождь и бармен, собиравший бокалы. Тревис обвел зал блуждающим взглядом, задержавшись на девушке в джинсовой куртке достаточно, чтобы та его заметила, после чего медленно отвел глаза. Поднес банку к губам, сделал вид, будто пьет. Он чувствовал, как в нем напрягаются нервы, от позвоночника до самых ступней.

Он поднялся и подошел к музыкальному автомату в задней части зала. Это был «Принцесс».

Бросил четвертак и нашел старую балладу, которую любила его мать.

Автомат заиграл, и музыка завела его, как это всегда и случалось. Красное свечение изнутри автомата придало адский оттенок его лицу, которое теперь не принадлежало ему: это было лицо незнакомца.

Шанс выпал ему прежде, чем закончилась песня.

Бармен объявил, что бар закрывается, и две пьяные девушки встали из-за стола и, прошатавшись через танцпол, исчезли за дверьми на петлях, как в салуне, где на дереве была выжжена буква «Ж».

Девочка в джинсовой куртке, заскучав в одиночестве, зевнула.

Тревис отошел от автомата с пивом в руке и подсел к ней за столик.

Она уставилась на него и тут же засмеялась, как бы приглашая его.

– Вы не можете просто так подойти и сесть тут, – заявила она.

Он выпустил незнакомца вперед, как поступал всегда, и незнакомец улыбнулся девушке самой обаятельно-лживой улыбкой, что он когда-либо знал. Он сказал ей, что она напомнила ему кого-то, понять бы еще кого. Девушка выпустила воздух сквозь губы и ответила, что сама понятия не имеет, где бы они могли пересечься.

– Ну, я тоже не знаю, но ты похожа на кого-то из моих знакомых.

Она снова рассмеялась и закатила глаза.

– Меня зовут Тревис, – представился он и с официозом протянул ей руку.

– Я Джоди, – сказала она.

«Дотронься до нее. Дотронься до нее там, где я трогала тебя».

Тревис отпустил ее руку и прижал большие пальцы к вискам, закрыв глаза, вдруг вспомнив, что сегодня его цель была иная. Сегодня он искал не ту, кого потерял. Сегодня его цель была проще, а потребности – более прямыми. Когда же он открыл глаза, девушка пристально смотрела на него и улыбка уже исчезала с ее лица.

«Скорее, Тревис, – настаивала Рю. – Давай же, сейчас».

Он резко протянул руку через стол и схватил ее за запястье.

– Эй! – вскрикнула она. – Ты чего, псих?

Он зажал пальцем ее пульс и почувствовал быстрое биение ее жизни. На какую-то секунду он даже увидел мир ее глазами. Он проник ей в голову и видел, как опускается занавес…

давай повеселись, мамина дочка, пофиг на дождь, просто напейся до одури, а он кто такой, о боже, о боже, о боже, что происходит, что это происходит

…пока не увидел собственную бледную гримасу из-под черной шляпы. Потом он снова смотрел своими глазами, и девушка казалась ему пустой, а когда она встала, Тревис тоже встал, она взяла его за руку и повела через лабиринт пустых столов и стульев, и они прошли незамеченными.

Он свернул с шоссе на узкую дорожку, где гравий превратился просто в грязь. Проехал по ней несколько миль, пока все фонари не скрылись из виду, а сама дорога не окончилась тупиком перед темным оврагом, набухшим от дождя. Он припарковался под рядком тополей и выключил двигатель. Фары светили на заросли кустарника, за которыми вздымалась черная лента воды. За оврагом стояло одинокое кривое дерево, похожее на кричащую женщину.

Девушка медленно, невнятно спросила у Тревиса:

– Чьи это там сапоги? – Прижимаясь головой к окну, она повернулась к Тревису, который сидел, сжимая руль и вглядываясь сквозь пелену серебристого дождя. – Эти сапоги на полу, – произнесла она неуверенно, спотыкаясь на каждом слове. – У меня дома тоже такие есть. Только у меня розовые, а эти красные. Мне нравятся розовые.

– Мне нравятся розовые, – сказал Тревис, вжимаясь пальцами в руль.

– На кого я похожа? – спросила девушка.

Он резко повернул к ней голову.

Она, скользнув по сиденью, придвинулась к нему ближе.

– Я ее вижу, прямо здесь, – сказала девушка, коснувшись пальцем лба. – Кто она? Это она и есть? Нет? – Вдруг ее губы оказались совсем рядом с его шеей, и он почувствовал ее теплое, пропитанное пивом дыхание. Она сбросила с себя куртку, дав той упасть назад на сиденье. Под курткой у нее оказалась черная футболка, и она взяла руку Тревиса, чтобы сунуть ее под ткань, коснуться ею своей груди. – Этого ты хочешь? – Она прижалась губами к его уху. – Я вижу ее, вижу, что́ она попросила тебя сделать и что ты сделал для нее.

Округлость, к которой он прикасался рукой, напомнила ему звук каллиопы, вкус сладкой ваты, поворот большого колеса обозрения…

туже, туже

…и она уже тянулась к его пряжке, снимала с него ремень.

Тревис нащупал дверцу и соскользнул назад. Когда та открылась, он чуть ли не вывалился в грязь, а когда снова посмотрел на девушку, та уже влезла на сиденье на четвереньках и смеялась над ним, будто сумасшедшая.

Он поднял с земли упавшую шляпу и вернул себе на голову.

– Стой, – сказал он, но его приказ затерялся то ли из-за дождя, то ли она теперь сидела в его голове так глубоко, что видела все, что произошло в ту ночь в фермерском доме и во все прежние ночи, начиная со времени, когда он был мальчишкой и музыка лилась из проигрывателя-чемодана, и все было слишком ужасно и слишком забавно, слишком жалко, чтобы оправдать чудовище, которым он стал, поэтому он сжал кулак и, шагнув вперед, схватил ее за волосы и, когда ее смех резко затих, отдернул ее голову назад и врезал раз, другой, третий по лицу.

Разбил ей нос.

Она заклокотала и обмякла.

Он стоял под дождем и наблюдал в свете кабины за тем, как вода смывает кровь с костяшек его пальцев.

«Занеси ее, Тревис. Занеси ее внутрь. О, занеси, сейчас же».

Он уставился сквозь воду, струящуюся с полей его шляпы, на потерявшую сознание окровавленную девушку. Услышал, как у него заурчал желудок, и этого оказалось достаточно, чтобы вырвать его из оцепенения. Он вынул ключи из замка зажигания и выволок девушку из салона, чтобы протащить ее по гравию к кемперу. Открыв дверцу, он поднял ее на крыльцо и бросил спиной на пол.

Дверь распахнулась, хлынул дождь и сверкнула молния, так что Тревису показалось, всего на мгновение, будто девичьи волосы теперь были темными, а не светлыми, и он мог поклясться, кто бы ни попытался выпытать у него сейчас правду: на полу перед ним лежала Аннабель Гаскин, и у нее носом шла кровь.

Он услышал, как со скрипом открылась дверь и как зашуршали по линолеуму иссохшие конечности. Почувствовал, как Рю встает за его спиной, как она холодно обвивает его туловище, вынимая его нож и вкладывая ему в руку.

Кожаная юбка задралась у девушки выше колен.

– Режь ее.

Тревис сомкнул пальцы вокруг рукоятки ножа и, перешагнув через девушку, опустился перед ней, затем раздвинул ей ноги. Задрал ей юбку еще выше, насколько смог, чтобы открыть мягкую белую кожу бедер. Она слабо заворочалась, когда он провел лезвием по ее плоти, точно над резинкой ее белых трусиков.

Кровь пролилась на линолеум. Красная, густая, шокирующая.

Тревис смотрел на это как завороженный.

– Ешь, – сказала Рю. Она стояла, горбясь у шкафчика, свесив руки. Скрюченная и голодная.

Девушка шевельнула головой. Простонала.

– ЕШЬ.

Тревис положил нож на пол и подполз на коленях поближе к девушке, будто мужчина, готовящийся исполнить нежный акт. Опустил лицо между ее белыми ногами и коснулся губами ее раны. Его рот мгновенно наполнился кровью, отчего ему пришлось все выплюнуть.

– ЕШЬ!

Но теперь здесь было что-то еще. Тепло. Жгучее.

Он снова приник губами к ране и на этот раз глотнул, когда его рот залило кровью. Но ужаса и отвращения, которого он ожидал, сейчас Тревис не испытал. Он ощутил лишь глубокое облегчение, когда кровь заструилась по его горлу и опустилась в желудок, разлившись там теплом. И прежде чем это случилось, он уже глотал снова, еще и еще.

Девушка, почти придя в себя, наконец издала протяжный низкий стон.

Перекатилась под ним, потянулась рукой, попыталась толкнуть его в плечо.

Тревис, не обращая на нее внимания, забылся в блаженстве совершаемого действия. Кровь возвращала его к жизни, смывала все странности и противоречия, что он испытывал в последние дни: кролики, женщины – ничто из этого теперь не имело значения.

– Пей все, – сказала Рю. – Пей все.

И хотя девушка теперь извивалась под ним, он, к своему великому удовольствию, думал, что да, он выпьет все, и он глотал, чавкал, причмокивал, обеими руками обхватывая ее бедро и сжимая его. Правая рука девушки тем временем нащупала лежащий на полу нож. Ее пальцы сомкнулись вокруг рукоятки, она подняла лезвие и, из последних остатков своих тающих сил, обрушила на него.

Лезвие воткнулось в мягкую плоть его левого бока, затем вышло наружу и вошло обратно.

С капающей с подбородка кровью, Тревис оторвал губы от девичьей ноги, боль от случившегося еще его не пронзила. Он увидел украшенную орлиной головой рукоятку, торчащую из его левого бедра. Увидел, как девичья рука соскользнула с ножа и с шумом упала на пол. Он попытался встать, но только завалился к шкафчикам кухонного уголка. Огляделся в поисках Рю, но увидел только ее красные глаза, которые медленно угасали за открытой дверцей под спальной полкой.

Девочка приподнялась на локтях и потянулась к краю стола. Кое-как поднялась на колени и проковыляла мимо Тревиса к выходу. Ей удалось сделать два полноценных шага, прежде чем раненая нога подогнулась, и она упала, врезавшись боком в стену.

Тревис сжал ладонь вокруг орлиной рукоятки ножа и вытащил его из своей плоти. Затем ухватился за край кухонной стойки и поднялся на ноги. Почувствовал, что рана у него в боку стала шире. Кровь тем временем пропитала его рубашку. Он ощущал, как она бежит по животу, и видел, как рана на бедре проглядывает сквозь джинсы ярко-красным языком.

«Это не моя кровь, – подумал он. – Я теряю ее впустую…»

Девушки нигде не было.

Он увидел, что дверь кемпера открыта нараспашку и в ночь тянутся красные полосы. Он взял с раковины полотенце и затянул рану на бедре. Выглянул из проема и, когда сверкнула молния, увидел неуклюжую фигуру на дороге, а за ней – черную гряду облаков и бескрайнюю пустынную равнину.

Тревис неуверенно спустился по ступенькам, прошел вдоль корпуса кемпера. Достиг кабины своего пикапа, вставил ключ в замок зажигания и уже собирался повернуть его, когда почувствовал, как все вокруг поплыло. Он закрыл глаза, и тьма хлынула на него толщей вздымающихся вод, объяв его…

НЕТ!

Он распахнул глаза.

Рю развалилась у него на коленях, уткнулась лицом ему в бок. Он опустил подол рубашки, оттолкнул Рю, но та не отстала: теперь она слизывала кровь с его подбородка, и ее мысли превратились в неуемный бредовый поток. Они наскакивали друг через друга, будто рыбешки, выпавшие из ведра на землю…

доведи до конца ее ты должен закончить что начал Тревис она теплая хорошая мой бледный никогда меня не любил но ты полюбишь теперь я люблю тебя прошу поспеши благодаря крови я вижу себя в зеркале и только это имеет значение поспеши чтоб тебя прошу тебя ЗАКАНЧИВАЙ!

…трепыхались и жадно хватали воздух. Тревис оттолкнул ее в угол кабины, она вытаращила глаза и высунула похожий на грязный корень язык. Он провернул ключ в замке зажигания, включил передачу, и «Форд» отъехал от грязи, чтобы выбраться на дорогу. Дверца кемпера захлопнулась на ходу.

Девушку высветили фары. Она упала посреди дороги и ползла на четвереньках. Ноги ее, перемазанные кровью, выглядели бледными и жалкими.

Тревис направил машину на нее, и когда она в последнее мгновение обернулась, ее лицо запечатлелось в его мозгу: распухший посиневший нос, длинные темные волосы, слипшиеся от грязи, глаза, сощуренные от яркого света.

Тревис зажмурился и нажал на газ.

Когда все закончилось, он потихоньку вывернул на дорогу и, включив дальний свет, увидел девушку: она лежала в грязи лицом вниз. Он посидел минуту, глядя на нее, пока двигатель работал на холостом ходу. Рю все еще оставалась на пассажирском сиденье, ее тонкие костлявые пальцы вцепились в приборную доску, а сама она подалась вперед, каждым своим вдохом напоминая сухой хрип змеи.

Тревис вылез из кабины, дверца скрипнула петлями.

Он проковылял к месту, где она лежала. Ее ноги подогнулись и скрутились, кожаная юбка порвалась.

Он опустился на корточки и продел руки под нее – ее тело перекатилось на спину.

Увидев лицо, он вскричал в ужасе. Упал на четвереньки, коснулся ее изуродованной щеки, прижался к ней своей, забыл и о голоде, и о Рю. Аннабель Гаскин, Сэнди, другие девушки, его отец, девочка с ярмарки, которая навечно изменила его в шестнадцать лет своей дурацкой просьбой, ибо девушка перед ним еще не была мертва: в ней теплилась жизнь, она брызгала кровавой слюной, и ее лицо, усыпанное кварцем и гравием – лицо, к которому он прижимался своим, – было прекраснейшим из всех. Это же лицо он впервые увидел у себя в детской спальне, его он не мог забыть, даже если все остальные исчезнут из его памяти.

Увиденное сломило его.

– Не надо, – сказал он. Затем откинулся назад и вытянул обе ноги, чтобы положить ее голову себе на бедра. – Не надо, не надо, не надо.

Ее единственный уцелевший глаз не мог сфокусироваться, взгляд был отстранен, она угасала.

Одной рукой он прижимал ее к себе. Другой – стягивал пропитанную кровью тряпку со своего бедра и вонзался пальцами глубоко в рану, чтобы обагрить их кровью и капнуть ее девушке в рот.

– Стой, – одернул его голос.

Подняв глаза, он увидел Рю. Та неуклюже стояла в свете фар, дождь смачивал ее белое платье на сморщенном теле, а волосы, влажные и редкие, липли к шее. Она стояла, ссутулившись, похожая на утопленницу. На ней были красные ботинки, иссохшие ноги в них казались все равно что спичками.

Тревис воткнул пальцы себе в бок через разрез в рваной рубашке, затем сунул их девушке в рот. Повторил это снова и снова.

– Нет, – сказала Рю, но ее голос заглушил ливень. Она тихонько отошла за пикап и исчезла в темноте.

Тревис держал пальцы у девушки во рту еще долго после того, как она умерла, и кровь стекала розовыми ручейками по ее подбородку с обоих уголков губ.

Он сидел в свете фар и плакал.

В конце концов дождь перестал, и буря устремилась дальше по равнине.

IV. Тревис

Раньше

Свет и крики.

Смех.

Запах жира для жарки.

Большой Карсон, Большой К., пылающей сверхновой разрывающий джунгли. Лес, кишащий светлячками. Трассирующие снаряды, пролетающие сквозь кроны деревьев, пробивая дыры в стволах и в телах людей. Клоун, жонглирующий огнем на ходулях, вываливается из зарослей.

Мужчина с зажигалкой, трескает пламя, расплывается дым. У него за ухом сигарета.

Сынуля.

Между красными губами его матери – сигарета.

Зажженная. Вишневый огонек.

Карусель.

Каллиопа.

Женская рука сжимает его.

Его потная ладонь.

Мятная вата. Красная и липкая, тягучая.

Ярмарка, колесо. Женская грудь у него в ладони, теплая, живая. Все – раньше.

Пока не стал кричать Большой Карсон.

И Сынуля.

И Мамочка.

Звуки, что она издает, не описать никаким словом.

Теперь – все вразброд.

– Тревис, милый? Проснись. Проснись, милый.

Она поднимает его, теснее прижимает к себе, выносит из его комнаты. Из его уютной постели, подальше от дружелюбных постеров на стене, от ковбоев и динозавров.

– Мамочка?

– Тс-с, не разговаривай, милый. Не разговаривай. Мамочка с тобой.

1951

Он просыпается на сиденье пикапа. Кусочек голубого неба обрамляет лицо его матери. Она накладывает макияж, в руках у нее кисточка. Щеки розовые, глаза голубые. «Привет, милый», – говорит она.

Он садится, на нем – пижама.

День такой яркий, что ему приходится щуриться, чтобы хоть что-то увидеть.

Здоровяк за рулем грузовика улыбается ему. Волосы у этого мужчины прилизаны, как утиный зад. Мальчик никогда его не видел. Мужчина в белой футболке в обтяжку и в джинсах, заправленных в ковбойские сапоги. За ухом у него сигарета.

– Посмотри-ка, – говорит его мать, пудря щеки. Она улыбается в свою пудреницу яркими и полными губами. – Я нашла свое лицо. Лицо найдено. Что думаешь, малыш? Что думаешь про мамочкино лицо?

– Я-то точно знаю, что про него думаю, – замечает здоровяк. Он протягивает руку и щипает женщину за щеку.

Она смеется.

– Ты только об этом и думаешь, да?

– А о чем еще стоит думать, а, кореш? – Мужчина подмигивает мальчику.

Мальчик босыми ногами задевал крышку материного проигрывателя-чемодана, который катался по половицам.

– Где папа?

– Так, не порти наше маленькое приключение, малыш. – Она убирает волосы с его лица, нежно поглаживает их пальцами. Ее прикосновения такие легкие. Такие любящие. – Все будет хорошо. Вот увидишь. Не беспокойся. Верно, Сынуля?

– Верно как дождь, дорогая, – говорит здоровяк. Затем включает радио, ищет станцию. – Верно как дождь. – Он останавливает выбор на чем-то резком и высоком, со скрипками, и мили сменяются милями.

Он сидит на полу под раковиной мотеля, в ковбойской шляпе с красным шнурком, полосатой рубашке и вельветовых брюках. Последние мать купила ему в дешевом магазине в Эль-Пасо. Рубашка и брюки слишком ему коротки. Шляпа досталась ему в упаковке из бумаги и пластмассы вместе с заводной лошадкой с наездником. Он играет с ними на ковре под раковиной. Заводит лошадь, ставит ее и смотрит, как она катится, а потом падает, вращая колесиками. Он знает, что мог бы поиграть в ванной на плитке, где лошадь лучше бы катилась, но ему нравится здесь, под раковиной. Здесь уютно и безопасно.

На полу у кровати стоит красный проигрыватель, распахнутый своей широкой пастью, и крутит пластинку на сорок пять оборотов с одной из любимых песен его матери – «Не грабь чужой замок». Он переслушивает песню снова и снова, переставляя иглу, как только смолкают последние аккорды. Слушает долго, пока его не клонит в сон. Тогда он перекатывается на бок, сворачивается калачиком и засыпает прямо посреди песни.

Позднее мальчик просыпается, когда чувствует, как мужчина, которого его мать зовет Сынулей, тычет в него ботинком. Он садится на полу перед раковиной, слышит ровный стук иглы проигрывателя. Дверь в наружный мир открывается, ослепляя дневным светом. Его мать сидит на краю кровати. Мальчик слышит, как большие грузовики грохочут по двухполосной дороге.

– Ты там живой? – интересуется здоровяк. Снова тычет носком ему в зад, потом разражается смехом.

– Конечно, живой, – доносится голос матери. Она встает с кровати и садится на корточки.

Сынуля отступает, садится на кровать, смотрит на что-то, чего мальчик не видит. С Сынулей что-то не так, думает он. Он какой-то неправильный, как бывает иногда у взрослых.

Мальчик слышит знакомые запахи матери: ваниль, лимон, сигареты. Раньше она курила, пока папа еще не ушел. В последние несколько дней она снова за это взялась, но мальчик не против. Ему нравится запах. Папа бы не одобрил, но его рядом нет. Мамочка каждый раз это повторяет, когда берет в руки зажигалку. «Папы рядом нет».

– Эй, милый, – говорит она, как раз перед тем, как опрокинуться назад и приземлиться на спину. Включает проигрыватель, устанавливает иглу на винил, раздается громкое, противное царапанье. Она смеется, но в ее смехе есть что-то, что мальчику не кажется смешным, поэтому он просто смотрит на нее, замечает у нее розовое белье и думает, что не должен туда пялиться.

Сынуля указывает на мать со своего места на краю кровати и смеется, хлопает себя по колену. Мальчику кажется, будто он только что пропустил самую смешную шутку в мире.

– Что? – спрашивает она, оборачиваясь через плечо на Сынулю и усмехаясь ему. – Ты надо мной смеешься? – Она подползает на четвереньках к краю кровати, где сидит Сынуля. Его смех смолкает, остается только улыбка, а взгляд мелких, близко посаженных глаз блуждает вверх-вниз, вверх-вниз. Она поднимается на колени и плавным движением оказывается между его колен. Он протягивает сильную татуированную руку и запускает свои огромные пальцы ей в волосы. – Не смейся надо мной, малыш, – говорит она. – Не смейся надо мной.

Он не смеется.

Маленький Тревис тоже не смеется. Не сейчас. Не когда его мать говорит ему, что ему нужно уйти в туалет и побыть там какое-то время.

– У нас тут взрослый разговор, – поясняет она.

– Большое дело, – говорит Сынуля с кровати, но мальчик понятия не имеет, о чем он.

Мать закрывает за ним дверь, и он садится на край ванны.

Он слышит треск иглы, затем раздаются первые аккорды песни.

Когда песня заканчивается, он вспоминает про свою игрушку: она осталась под раковиной. Он думает о том, как здорово она каталась бы здесь по плитке. Но он знает, что выходить ему нельзя. Просто знает. Там что-то происходит, как происходило и несколькими ночами ранее. Звуки, что он слышит, – запись слишком коротка, чтобы их заглушить, – теперь ему знакомы. Прошлой ночью, когда он лежал в своей кровати без сна, отвернувшись от матери и Сынули, они тоже шумели. Он лежал и смотрел на мерцание телевизора, показывавшего ночные новости, рекламу табака и телевикторину. Он знает, что выходить ему не стоит, пусть даже игрушка осталась там, и если быть до конца честным, то он бы признал: дело вовсе не в игрушке. Ему хочется посмотреть. На то, что происходит. Понять, что значит весь этот шум.

Он приоткрывает дверь.

В зеркале на стене напротив двери ванной видно, что мать сидит на коленях у края кровати, пальцы Сынули у нее в волосах, ее лицо – у его колен. Мальчик видит ее голые плечи, бретельки ее лифчика, ее блуза лежит на полу рядом с красным проигрывателем. На чулках у нее – стрелка. Она стонет и двигает головой перед его коленями. Сынуля оттягивает ее за волосы.

– Ах ты сучка, – произносит здоровяк.

Тук-тук-тук – стучит игла.

Мальчик завороженно наблюдает, пока Сынуля не поднимает глаза и не замечает его в зеркале.

Сынуля смотрит на него и улыбается.

Тук-тук-тук.

Мальчик сидит на крыльце, слушая кантри через двери, пока в дом входят и выходят люди. На коленях у него – жестяная лошадка с наездником, только механизм сломался, и она не работает уже несколько дней. Ее сломал Сынуля, когда разозлился и швырнул игрушку о стену мотеля. Мальчику пришлось пригнуться, иначе Сынуля и ему бы разбил лицо. Мать умоляла Сынулю остановиться, но тот только залепил ей пощечину, назвал ее плохим словом и послал на одно слово. Мальчик знает это слово, хотя сам никогда не произносил. Он знает: его говорят только взрослые, причем плохие взрослые. Это значит, что Сынуля – плохой взрослый.

Не успел он подумать об этом, как двери в дансинг – так называла это место его мать, дансинг, – распахиваются, и оттуда вываливаются двое мужчин. Они замахиваются друг на друга кулаками. Один в комбинезоне и с окровавленным лицом. Другой – Сынуля, и он бьет другого по лицу еще раз и еще.

– Не разговаривай с ней! – кричит он.

Другой мужчина, в шляпе и сапогах, выскакивает наружу и разбивает о Сынулину голову бутылку. Тот падает вязанкой дров, одной рукой хватаясь за окровавленную голову. Двое мужчин подскакивают к нему и начинают избивать ногами и кулаками. Из дансинга, шатаясь, выходит его мать, помада размазана у нее по лицу. Мужчины уходят, грубо смеясь. Сынуля выползает из грязи. Мать опускается на четвереньки и подбирается к Сынуле – кровь идет у него носом и из раны на голове.

Камешки и гравий впиваются его матери в ладони.

Мальчик дальше сидит на крыльце, в руке у него игрушка.

Теперь он где-то в другом месте.

Там, где пахнет моющим средством и чистым постельным бельем, отчего мальчика клонит в сон. Под потолком в углу комнаты телевизор показывает мультики, а он сидит со своим жестяным ковбоем с лошадкой в руке.

Пол бетонный.

В комнате незнакомые люди.

Стиральные машины, сушилки и старушки, складывающие полотенца.

Мальчик поворачивается на стуле – проигрыватель закрыт в ящике на соседнем с ним сиденье – и выглядывает в окно. На стекле голубыми буквами написано: «УОНДЕРМЕТ», и в букве «о» он видит, как его мать ругается с Сынулей на тротуаре. Они кричат друг другу всякие вещи, как плохие взрослые. Мать плачет и роется у себя в сумочке. Сынуля выхватывает у нее сумочку, вырывает оттуда какие-то деньги, швыряет сумочку на проезжую часть и уходит прочь по тротуару. Мать выходит на проезжую часть, чтобы подобрать сумочку. И пока мальчик смотрит на нее, ее сбивает машина, большой седан «Шевроле». Она падает, теряя туфли. Мальчик выбегает из Уондермета, припадает к земле рядом с матерью, зовет ее и пытается помочь ей встать. Она медленно садится, по ее лицу текут слезы. Она видит, что ее сумочку раздавило под колесами «Шевроле». Водитель, полный мужчина в деловом костюме, выбирается наружу и спешит к ней. Она опускает глаза на свои чулки, разорванные от колена вниз, на содранную кожу на икре, потом смотрит на сына: тот, весь в слезах, тянет ее за руку, пытаясь поднять. Она отталкивает его прочь. Он усаживается рядом с ней на дорогу и плачет, пока не приезжает полицейский.

Снова дома. Грандвью.

Открывается входная дверь, и в проеме оказывается его отец – мужчина с суровым продолговатым лицом и квадратной челюстью, грубым подбородком и жесткой, как наждачная бумага, щетиной. Он строго смотрит на мальчика и его мать.

Мальчик смотрит на нее. У нее растрепаны волосы. Она не накрашена, круги под глазами темные, будто синяки. По ее лицу он видит, что она растеряна. Между ними стоит открытый проигрыватель.

Отец смотрит мимо них на заместителя шерифа с бледным лицом, который стоит у подножия лестницы, перед еще одним заместителем, который прислонился к своей машине, скрестив руки на груди.

– Садитесь, – говорит его отец. – Оба.

Встревоженные, они садятся.

Дверь захлопывается перед лицом заместителя.

Мальчик сидит в позе лотоса перед телевизором и смотрит «Одинокого рейнджера». Одинокий рейнджер и Тонто дерутся в салуне с бандой Кавендиша. Тонто бьет одного так, что тот вылетает за двери салуна. Рейнджер бросает другого плашмя на стол. Третий идет на него, но рейнджер опрокидывает его головой вниз в окно, где на стекле написано: «САЛУН». Поначалу мальчик уверен, что звуки, которые он слышит, исходят из телевизора – бьющееся стекло, ругань. Но когда драка заканчивается и Одинокий рейнджер с Тонто переводят дыхание, он снова слышит шум.

Что-то гремит в спальне.

Он встает с кровати. На цыпочках подходит к двери.

Дверь распахивается, и из комнаты вываливается его мать. У нее порвана блузка, из носа идет кровь. Она в ярко-желтых бриджах, ноги босые. Она поправляет блузку и проходит мимо сына. За ней показывается отец, размахивая ремнем своих джинсов. Мальчик видит, что на макушке у него выступила кровь – она заливает глаза. Мальчик вжимается в стену и видит, как отец устремляется за матерью, которая уже на полпути к тротуару. Мальчик видит ее через проем входной двери, которую она оставила открытой, солнце снаружи заливает светом клумбу с бегониями, которые она высадила в этом году. Розовая мимоза вся в весеннем цвету. Она кричит на него, называет его плохими словами. Он хватает ее за запястье, выкручивает ей руку и толкает на траву. Она падает на бок. Отец тащит мать назад за волосы, она дергается, пытается вырваться. От ее сопротивлений он оборачивается и несколько раз оборачивает ремнем. Она виснет на нем и так оказывается в гостиной. Он бросает ее на ковер и ногой захлопывает дверь, затем ставит ее на четвереньки и загоняет обратно в спальню. Все это время она кричит и умоляет его перестать, а когда дверь спальни закрывается, мальчик слышит лишь еще более громкие удары ремнем по плоти и мольбы матери.

Спустя долгое время удары и крики стихают.

Затем вдруг раздается смех. Это смеется мать. Смех высокий, заливистый, будто птичье пение.

На следующее утро мальчик просыпается в пустом доме.

Долго лежит в постели, прислушивается.

По рельсам проносится поезд, стены содрогаются.

Когда грохот стихает, мальчик не слышит звуков с кухни: завтрак никто не готовит.

Никто не смывает в туалете.

В коридоре не скрипят половицы.

Он встает. Идет в туалет пописать. Резко хлопает крышкой унитаза.

Находит отца в утреннем сумраке гостиной: он сидит у себя в кресле. Взгляд усталый, под глазами огромные мешки. От него несет алкоголем. Он сидит в одних трусах и белой майке. В правой руке у него бокал, на дне немного дешевого виски.

– Садись, – говорит он мальчику, поднимая глаза и замечая, что сын выглядывает из-за абажура у двери в коридор. Мальчик садится на диван. На нем только нижнее белье, носки и футболка, до которой он еще не дорос. Он впервые замечает, что проигрыватель упал со стола под окном, и его крышка откинулась, будто сломанная челюсть.

– Твоя мама ушла, – говорит его отец. – Сбежала ночью. И не вернется.

Мальчик ничего не отвечает.

Отец смотрит на бокал у себя в руке.

Мальчик видит, куда уставился его старик: на кровь у себя на костяшках пальцев. На майке у него, над самым сердцем, тоже стояло пятно размером с четвертак.

– Оно тебя найдет, – говорит он мальчику и отпивает виски. – Полиэтиленовые фартуки, очки. Мы скребем и скребем, целыми днями, у нас даже щеточки для пальцев есть. Но они всегда тут. Эти красные цветочки, везде они распускаются. Вот и все. Ладно, не обращай внимания. Это ничего не значит.

– Да, сэр, – говорит мальчик.

– Голодный? – спрашивает его отец.

– Да, сэр.

На кухне старик ставит перед ним миску, насыпает туда хлопьев и поливает их молоком. Шаркает дальше по своим делам. Мальчик берет ложку и ест хлопья, прислушиваясь к оглушительной тишине утра.

Позднее, играя в подсобном сарае на заднем дворе со своей лошадкой с наездником, сидя на холодном грязном полу, он слышит, как громко распахивается задняя дверь дома. Всматривается в щель между досками и видит: его отец пересекает двор с кучей одежды в руках. Наблюдает, как отец бросает ее посреди двора и возвращается в дом. Потом выходит снова с одеждой и бросает ее туда же. «Мамина одежда», – догадывается мальчик. Ее платья, розовые и желтые бриджи, блузки, шарфы, кеды и сандалии, пара красных кожаных сапог. Потом выбрасывает целую охапку пластинок, и те скользят по собравшейся куче.

Затем его отец подходит к нему. К сараю.

Мальчик прячется под заплесневелым холстом, который прикрывает стопку банок с краской. Слышит, как отец входит, останавливается, а потом подходит к стене и берет инструменты и уходит, закрывая за собой дверь. Мальчик выбирается из-под холста и возвращается к доскам, откуда наблюдает, как отец выкапывает во дворе большую яму, сваливает туда мамины вещи, пластинки и красный проигрыватель. Затем отец выливает туда галлоновую металлическую канистру керосина и бросает спичку. Мальчик смотрит, как сгорают мамины вещи и как черный дым поднимается в небо, чью синеву пронизывает тонкая белая линия, увенчанная серебристым самолетом. В нем сидят люди, но не его мама, думает мальчик, они далеки от мест, подобных его дому.

1963

Он отрывает кусок сахарной ваты и смотрит на липкие красные прожилки между пальцами. Затем выбрасывает его за край кабинки. Тот парит, легкий как перышки, и приземляется на плечо полного работника, который управлял колесом обозрения.

– Разве не классно? – говорит девушка, сжимая рукой его колено, когда они мягко покачиваются примерно на полпути к вершине, а снизу доносится бодрая органная музыка. Она смотрит на затянутое облаками темно-фиолетовое небо. Солнце опускается на западе.

Кабинка то движется, то замирает, снова и снова.

Шестнадцатилетний Тревис, который ни разу до этого вечера не катался на колесе обозрения, сидит и жмурится. «Не так уж и классно, – думает он. – Не так уж». Кабинка снова качается. Он роняет сахарную вату на пол.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Он открывает глаза и видит ее. Ветер развевает ее длинные темные волосы. Ее щеки заливаются румянцем. Его губы превращаются в тонкую напряженную линию.

– В порядке, – говорит он.

– Ты не любишь высоту, – замечает она, усмехаясь. – Ничего страшного. Держись. – Она просовывает его липкую от сахарной ваты руку себе под свитер, на выпуклость своей правой груди, и его глаза расширяются от ощущения нежной плоти. Она снова смеется, будто все это шутка, но для него мир переменился, обрел смысл. «Грудь, – думает он, – она была специально создана для того, чтобы вот так ее держать». Она закрывает глаза и слегка приоткрывает рот, когда он сжимает грудь.

– М-м-м, – протягивает она.

Вдруг колесо приходит в движение, и она убирает его руку и аккуратно кладет ее ему на колено, прикрывая то, чего она будто бы не видит. Под ковбойским ремнем, который она купила ему ранее этим вечером, на джинсах появился бугорок.

Она смеется, а мир вокруг просто продолжает вращаться.

Позднее это происходит на стоянке в кабине отцовского пикапа. Их освещают только далекие огни ярмарки. Уже поздно, и на травянистом поле никого не осталось: последние пикапы и универсалы караваном тянутся к южным воротам, где движение регулирует полиция.

Окна запотевают от их дыхания, и вскоре они забываются в своем мирке. Она прислоняется спиной к пассажирской двери пикапа, одним черным ботинком упирается в пол, другой ставит ему на колено. Распускает свои угольно-черные волосы. Ее длинная юбка веером раскидывается вокруг нее.

По радио тихонько играет «Старинная Гранд-опера», в которой Пэтси Клайн исполняет что-то грустное и тоскливое. «У тебя на уме».

– Мы же друзья, да, Тревис? – спрашивает она.

Он сидит за ней на английском. Они вместе курят за автомастерской, где сложены стопки старых шин школьных автобусов, внутри которых проросли сорняки. Она носит мужские рубашки и обтягивающие юбки безопасной длины – чуть ниже колена, – потому что директор на переменах ходит с линейкой и вылавливает девочек. Но ткань тонкая и гладкая, а сама юбка – старая, с нитками по краям. Из косметики на ней лишь ярко-красная помада. Она рассказывает о том, как ненавидит мать, которая стрижет людей у них на кухне, и отца, который работает на свалке бумажной фабрики.

– Почему ты ненавидишь своего старика? – спрашивает он как-то утром.

– Потому что он хочет меня трахнуть, – отвечает она. – Но не может из-за мамы, она ему не дает.

Тревис ничего не отвечает. Она продолжает рассказывать о неизвестных ему певцах, про то, как хочет запрыгнуть в поезд на запад и уехать автостопом в Калифорнию. Они сидят и курят, а он слушает, думая про ее красивую большую грудь – какая и должна быть у девушки, обреченной на неприятности. Однажды осенью он пригласит ее на ярмарку. Она пожмет плечами и согласится.

– Мне понравилось кататься с тобой на колесе, – говорит он.

– Ага, – отвечает она. – Еще бы тебе не понравилось.

Она задирает юбку, и он видит, что у нее все колени исцарапаны и покрыты синяками, как у мальчишки.

– И мне нравится мой ремень, – говорит он.

– Он тебе идет. Может, когда-нибудь тоже сможешь прикупить себе здоровенную пряжку.

– Не знаю, – говорит он. – Может, мне и обычного хватит.

– Знаешь, я девственница.

Он кивает, хотя вовсе этого не знал. Больше того – подозревал противоположное.

– Я тоже девственник, – говорит он.

– Ну еще бы, – сказала она. – Когда мы это сделаем, у меня пойдет кровь.

– Знаю, – говорит он.

– Но прежде чем сделаем, нужно еще кое-что. Я про это читала в журналах, которые мой старик получает по почте. Их присылают в коричневой бумаге, чтобы не было видно, что там, но я знаю, где он держит их у себя в комоде. Там есть фотографии и все такое. Тебе для этого нужно снять ремень.

С колотящимся сердцем он расстегивает ремень. Вынимает его из джинсов. Кладет, точно подношение, на сиденье между ними. Она купила этот ремень в палатке неподалеку, где бородатый старик натянул его на большом плоском камне и поочередно проштамповал каждую букву имени Тревиса, а потом аккуратно покрыл их лаком. Она наблюдала за этим, не говоря ни слова и завороженно глядя широко раскрытыми глазами, в которых отражались бегающие огоньки соседнего тира и бассейна с уточками.

Она снимает свитер через голову, делает ловкое движение за спиной, и ее грудь тотчас свободно вываливается из расстегнутого лифчика, и есть в ней что-то одновременно нежное и нелепое. Под ключицей у нее – родинка. Она берет ремень с сиденья, вытягивает во всю длину и щелкает им – звук его оглушителен в тихом салоне, – и легонько обматывает вокруг своих плеч.

– Сделаешь, что скажу? – спрашивает она.

– Сделаю.

– И когда скажу.

Еще кивок.

– Иди сюда, – говорит она, – и узнаем, каково это.

Он подбирается к ней через сиденье.

В конце ремень затягивает ее горло на четвертом отверстии. Он возится с застежкой, пока она возится с его джинсами. Она берет его в рот, всего на секунду, а потом отстраняется, поворачивается на сиденье и задирает юбку выше бедер и предстает перед ним без трусиков – будто собака, которая хочет, чтобы ее трахнули. Он видит ее, чувствует ее запах и вскоре оказывается в ней, вонзается с силой, и она кричит, и у нее идет кровь.

– Ой, больно, – говорит она, – ох, туже. Туже…

Он стягивает ремень. На одно отверстие. И еще на одно.

– ТУЖЕ!

Уже туго, насколько возможно.

Он входит в нее, ее руки крепко прижимаются к оконному стеклу, ее тело сотрясается в судорогах, и он поначалу думает, что у девушек это происходит вот так, но когда он выходит и падает на рулевую колонку, скользкий после нее и поникший, она поворачивается в кресле, взмахивает руками. Лицо у нее разрумянилось, глаза выпучены. Он видит, что ей нехорошо, что она умирает, и смотрит на нее несколько секунд, пораженный тем, что натворил: его причиндал снова твердеет при виде ее – а потом она ослабляет ремень и падает на сиденье, резко втягивая ртом воздух, у нее выступают слезы.

Он пытается обнять ее, но она его отталкивает. Она пытается заговорить, но не может. Это и к лучшему, думает он. Наверняка она ничего приятного не сказала бы.

Они застегивают одежду, почти ничего не говоря. Они опускают окна, наполняя салон свежим воздухом. Он подвозит ее к трейлерному парку, где она живет, и они несмело прощаются, даже не поцеловав друг друга. Он подъезжает к своему дому с включенными фарами в начале первого, надеясь, что его старик не подстерегает его в комендантский час. Он входит в потемневший дом, свет нигде не горит, и он понимает, что ему повезло. Старик спит.

Он прокрадывается в свою спальню, стягивает с себя джинсы, рубашку и ботинки. Вынимает из джинсов ремень и сворачивает его в тугой клубок. Кладет на прикроватную тумбочку так, чтобы можно было прочесть первые буквы его имени: Т, Р и Е. Остальные не видны из-за изгиба ремня. Он думает о выражении ее лица, когда она в ужасе вытаращила глаза – в них каким-то образом стоял мудрый, знающий взгляд, – и вспоминает свою мать и ее неуемный смех, кровь, стекающую по ее лицу. «В смерти есть секрет», – понимает он и засыпает поверх одеяла на своей узкой кровати. Прохладный осенний ветерок шуршит шторами у открытого окна.

Перед рассветом отец врывается в его комнату, стаскивает его с кровати и швыряет в стену. Он едва успевает проснуться, когда стариковский кулак зажимает его левое ухо – ощущение такое, будто жалит оса. Зажимает локтем ему горло, выбивая весь воздух из легких.

– Ты во что вляпался? У меня кровь на сиденье пикапа. Кровь, Тревис. Что ты натворил?

– Это была девушка, пап, просто девушка.

– Натворил что?

– Ничего… мы просто… просто…

Но вдохнуть воздух не удалось.

– Просто девушка, – произносит отец.

Тревис моргает.

– Просто девушка.

Он убирает локоть, и Тревис съезжает по стенке, кашляя и отплевываясь. Отец отступает и садится на край кровати. Замечает на тумбочке ковбойский ремень, который девушка купила Тревису на ярмарке. Отец смотрит на ремень, на имя сына на нем. Берет его и скручивает у себя в руке.

– Ты был с девушкой, – говорит он. – В моей машине.

Тревис садится на пол, вытягивает ноги перед собой.

– Мы не собирались. Просто так получилось.

– Все всегда собираются, малой, – отвечает отец. – Ты собираешься. Она собирается.

Тревис знает, что будет дальше. Хорошо знает. Он подтягивает ноги к груди и отворачивает от отца голову.

Пружины кровати скрипят, когда старик встает, и ремень обрушивается на голые ноги раз, другой, третий.

После третьего остается рубец, и идет кровь.

– Иногда ты напоминаешь мне ее, знаешь ли, – говорит старик. – Напоминаешь что-то мерзкое, что было в ней. – Он бросает ремень на пол и выходит из комнаты.

Позднее, когда он уверен, что старик не вернется, Тревис перебирается с пола на кровать, горло распухает, ноги горят, в груди болит от слез. Он лежит на своей узкой кровати, на стенах развешаны постеры ковбоев, динозавров и фотографии планет, этой галактики и всех тех, что за нею, – крошечные, лишенные смысла бесконечные спирали.

1968

Дым расступается, и над хребтом вздымается утро. Они спускаются с гор и входят в брошенную деревню. Деревню-призрак. Они уже видали такие прежде, поэтому двигаются теперь не спеша, просчитывая каждый шаг, с пальцами на курках. Некоторые несут свои М-16, низко прижимая к бедрам, точно ковбои с винчестерами. У одного в самом деле при себе есть винчестер – присланный отцом из Северной Дакоты. Все называют этого парня Тексом, хотя вообще единственный здесь, кто родился и вырос в Техасе, это сам Тревис. Но Тревиса все зовут Тревисом. Он никогда не заслужит себе имя вроде Текса или Большого К. Он этого и не хочет.

Большой К. родом из Цинциннати. Огромный, черный, он аж блестит. «Этого негра из вулканического стекла вырезали», – говорит Большой К. обычно по утрам, когда бреется у ручья. Бритва царапает его подбородок так нехотя, будто лезвие пытается скользить по грубой скале. Он вырезал себе этим ножом всякие штуки на руках, перед тем раскаляя лезвие на углях. Всякие фигуры и символы, косматую волчью голову. Вырезал аккуратно, будто любя, долгими, тягучими часами. «Мы становимся бо́льшим, чем нам дано», – говорит он всем. Руки у него – будто колонны огромного каменного храма, где дикари приносят в жертву женщин и младенцев.

Большой К. всегда идет впереди, как запал, готовый воспламениться. Раньше у них был лейтенант – тихий малый в очках, который благоволил другим тихим малым, но теперь он пропал. Куда делся – никто не знал.

В любом случае, говорит Большой К., это было раньше – до того, как они отказались от приказов.

«Теперь – никаких приказов. Только порядок. Порядок, который мы создаем сами».

Некоторые позволили Большому К. тоже выжечь у себя на коже волчью голову, и Тревис беспокоится. Он опасается, что вскоре и на его руке появится ожог, иначе Большой К., может быть, вообще ее отсечет и поджарит. Спускаясь с гор и пересекая рисовые поля, они все отмахиваются от москитов и гнуса, проклиная день, когда Господь создал насекомых и эту чертову страну. Они двигаются медленно, в деревне впереди – тишина. Ни сигналов тревоги. Ни криков. Только они одни и шелест высокой рисовой травы да хлюпанье грязи под сапогами. Тревис обеими руками держит винтовку, слегка приподняв ствол над землей.

Они прошмыгивают по деревне безмолвно, будто косяк рыбы.

На костре возле хижины все еще варится котелок с рисом.

На столе разделанная свинья, готовая к жарке. Груда кишок валяется на земле, привлекая мух. Один из их взвода садится на корточки перед кровавым месивом и подносит к нему руку, будто это тлеющий огонь. Это Дженкинс из Бостона.

Они до сих пор зовут друг друга по именам. Но скоро перестанут.

Скоро имена перестанут иметь значение. Они все станут едины. Одно тело, одна голова.

Прогрызаясь сквозь землю.

– Еще теплая, – говорит Дженкинс. Подносит палец ближе к курку, оглядывает хижины и домики на сваях, и они еще сильнее сбавляют ход, еще сильнее замолкают.

По красной глине разбегаются куры.

Некоторые из них думают о том, как они далеки от дома. Как далеки от дома, где небо подсвечено огнями городов, где перед каждым поселением стоит знак, приветствующий всех и каждого, и где открытые поля сухи, а дождь идет, когда его предсказывает прогноз. Где жизнь идет размеренно, по порядку. Где соединяются шоссе и по горам взбираются ради развлечения, а татуировки делают не кончиками раскаленных ножей, а иголками и чернилами. Другие удивляются странной тишине вокруг. «Это засада», – думают они. Но Тревис ни о чем не думает. Тишина этого жаркого, влажного места не дает особо думать.

Впереди все резко останавливаются, когда Большой К. поднимает руку.

Из джунглей к дальнему краю деревни выходит девочка. Она становится ровно между двумя хижинами с соломенной крышей. Точно лань, выбравшаяся из леса, чтобы показаться охотнику. Молодая, лет четырнадцати, и полностью голая. Груди маленькие, соски – темные, как пенни. Тонкие подростковые волосики на лобке. Она стоит прямо, руки у нее дрожат. Лицо ничего не выражает. Волосы темные, длинные, ниже плеч. Ребра под грудью – точно стиральная доска.

– Что за черт, – произносит кто-то. Возможно, Дженкинс из Бостона.

– Никому не двигаться, на хрен, – приказывает Большой К.

– Срань господня, у меня стояк, – говорит кто-то другой.

– Заткнись, на хрен, Крюс, – отвечает Большой К.

Тишина нарастает еще сильнее, и уже каждый чувствует ее – точно электрический гул в воздухе, гул перед тем чем-то громким, оглушительным. Джунгли в горах, что их окружают, пульсируют тишиной, наполненной лишь стрекотом насекомых.

Девочка идет им навстречу.

Позади нее мерцает тепло.

Она вполне может быть просто миражом.

Сиреной.

Тревис не может двинуться с места. Никто из них не может. Они наблюдают, как с каждым ее шагом поднимаются и опускаются груди. Даже Большой К. не может вымолвить ни слова. «Как же давно, – думает каждый. – Господи, как давно». Тревис воображает, как ощущает тепло этой маленькой, птичьей груди своей щекой, как чувствует приятный липкий жар у нее между ног, который его целиком сожжет живьем, как огнемет Большого К. В другой груди, единственной, к которой он когда-либо прикасался, сейчас где-то бьется сердце, далеко отсюда, за океаном. Но в этой груди нет ничего нежного или нелепого. Эта – острая. Даже почему-то смертоносная.

Девочка идет ровным, размеренным шагом, слегка покачиваясь, нетвердо, будто младенец, едва научившийся ходить.

Он смотрит на нее со страхом и благоговением человека, столкнувшегося с чем-то лежащим за гранью его понимания.

Девочка подходит и оказывается среди них.

Они расступаются, делают несколько шагов назад, а она неумолимо надвигается на них.

Тревис вспоминает позднее, как она мягко тронула плечом его одежду.

На них снизошло величайшее в мире безмолвие.

Даже насекомые в горах затихают.

Она останавливается посреди взвода.

Ближе всех к ней стоит Текс. Он опускает свой винчестер, надвигает на нос свои очки в проволочной оправе и одаривает ее застенчивой улыбкой.

Она открывает рот и громко произносит что-то по-гуковски.

Большой К. открывает рот, чтобы поднять крик.

Девочка взрывается.

Кровь и части ее тела. Кровь и части их тел. Ухо на плече соседа. Рука плюхается в плетеную корзину, слишком большая и волосатая для девочки. Кровь и части всех. Тревис ничего не слышит. Все вокруг расплывется в дыму. Он видит людей с раскрытыми ртами, кричащих, произносящих имена друг друга одними губами. Качает головой, опускает глаза и видит на земле у своих ног грудь, маленькую, округлую и оторванную, напоминающую чем-то птенца, выпавшего из гнезда. Он кричит и даже не слышит своего голоса.

Они сжигают деревню дотла, сперва вывернув каждую хижину, где под соломой и половицами прятались гуки. Они выводят их в центр деревни, и Большой К. сжигает их заживо, а Текс палит из своего винчестера по тем, кто бросается в бегство. В основном здесь женщины и дети. Все мужчины ушли. Сбежали в горы, чтобы посылать оттуда девочек, нашпигованных взрывчаткой. Вместо растяжек.

Они убивают всех, даже кур.

Тревис бродит посреди всего этого с опущенной винтовкой. Когда дело сделано и в долине устанавливается новая, еще более безусловная тишина, его обойма остается полной. В итоге семеро из взвода мертвы: их разорвало на столько кусочков, что их никак нельзя собрать вместе. Никто теперь не знает, где теперь что.

– Кажется, это Крюса, – говорит кто-то, подняв с земли руку.

– Откуда знаешь? – говорит кто-то еще.

– Да палец пахнет мандой.

Смех. Кто-то хнычет в углу хижины. Кричит петух. Вызвать вертолет они не могут. У них уже несколько недель нет ни радио, ни радиста. А если бы и был, Большой К, наверное, его бы сжег, потому что теперь они недосягаемы для какого бы то ни было командования. Сегодняшний день их изменит, Тревис это знает. Скоро у каждого из них будет волк, как у Большого К, все они станут как один. Оно надвигается на них, это неизбежное безумие. Тогда Тревис решает, пока все ищут останки своих товарищей, что позволит Большому К сделать это, когда настанет время. Позволит Большому К порезать ему руку, потому что на самом деле неважно, какие на его теле символы. Он никогда таким не станет. Потому что он – уже кое-что другое.

«Я кое-что другое», – думает он.

Они перевязывают раненых, как могут. И уходят дальше перед закатом, оставляя лишь дымящуюся дыру. Большой К ведет за собой, освещая путь факелом.

Они разбивают лагерь на хребте, куда не достигают джунгли, и только ночное небо ярче окружающей их темноты. Они лежат на спине и с интересом глядят наверх. Текс раньше говорил, что мир – как сарай в ночи, где кто-то прострелил в крыше миллион дыр, а каждая звезда – это дыра, сквозь которую сочится свет. Тревису это всегда нравилось, потому что так появлялась надежда, что существует некий другой мир, помимо этого, где свет преобладал над тьмой. «Но теперь Текс мертв, – думает он, – взорван четырнадцатилетней девочкой с бомбой в щели». Они используют слова вроде «манда» или «щель», говоря о девочке, думая о ней, как о существе без сердца, разума и души, чтобы когда-нибудь снова иметь возможность быть с женщиной и доверять ей, не ожидая, что она убьет их, когда их тела соприкоснутся.

Тревис останавливается. «Слова – не оружие», – думает он. Его мать говорила так много слов, и среди них было даже слово «любовь». Но он чувствовал ее любовь лишь единственный раз, когда слова не имели значения, по крайней мере из ее уст. «Музыка», – думает он. Музыка – это все, что важно. Он закрывает глаза и пытается вспомнить музыку, ее мягкие ритмы и то, как они терялись в следах друг друга и в тенях, но слышит и видит только кричащую гуковскую девочку и внезапный взрыв, разрывающий ее, будто сладкую вату, красную и липкую, и последовавшее за этим безмолвие.

Большой К. встает. В свете костра он кажется еще выше и чернее. Он говорит всем, что нужно делать теперь, когда они, каждый из них, преодолели точку невозврата, что теперь они не просто воинское подразделение с каким-то номером. Он поднимает обрубок руки, которая некогда принадлежала Крюсу, и целует ее, а потом бросает в костер.

– Мы изменились, братья, – говорит он, и остальные соглашаются. – Время пришло, – говорит Большой К.

«Во множестве миров отсюда, – думает Тревис, глядя на звезды чуть позднее этим же вечером, после того, как горячий нож Большого К порезал его руку. – На той стороне неба, где вместо темноты свет. Вот где сейчас та музыка».

Утром они спускаются с хребта. Тревис оглядывается назад, где между деревьев проступает деревня, а над ней – столб черного дыма. Она напоминает ему что-то, но сейчас рано, а солнце уже палит, и он не может больше думать о том мире и каков тот из себя.

V. Путь крови

Пятница

17 октября

Он заблудился в пустыне, дорогу размыло дождями. Он трясся вдоль рельсов, которые упирались в оцинкованные ворота с колючей проволокой, оканчивались скалистыми тупиками и глубокими ущельями, заполненными дождевой водой. Буря бушевала далеко на востоке. Вода спугнула антилоп, зайцев и редких койотов – всех их мимолетно высвечивали его фары, и он видел их сияющие целеустремленностью глаза.

Кровь бежала из его ран и спускалась по ноге в левый ботинок, так что вскоре, когда он нажимал на сцепление, раздавалось влажное хлюпанье. Окна запотевали от его дыхания, и ему надоело их вытирать. В дальнем свете он видел заросли кактусов, кустарника по обе стороны от себя. Поняв же, что вновь едет по дороге – широкой и укатанной, – он стал вести свой дребезжащий пикап с кемпером на кузове как можно ровнее, пока наконец на горизонте не осталось никаких больше источников света и признаков людей. Тогда он позволил ботинку соскользнуть с педали газа на тормоз и съехал на обочину. Пикап остановился. Тревис заглушил двигатель и выключил фары. Потянулся, чтобы открыть дверь, думая перебраться в кемпер, но когда чуть поерзал на сиденье, боль пронзила его бедро и бок, перед глазами поплыло. Он повалился на бок, ночь окутала и кемпер, и водителя, словно огромными черными крыльями, и все вокруг исчезло.

Когда Тревис проснулся, сиденье под ним было липким от крови. Повернув голову, он увидел сквозь грязное стекло, как по полям к западу подкрадывался рассвет. Пикап стоял припаркованный наискось в тени низкого склона, среди кустов, розовеющих в утреннем свете. Тревис облизнул губы. У него болела голова. Он сонно моргнул и, почувствовав, как натянулись у него струпья на ране под рубашкой, все вспомнил.

Он выпрямился за рулем и поморщился от тупой боли в боку и в ноге. Последняя так онемела, что он едва мог поднять ее и надавить на педаль сцепления. Правой рукой он поправил шляпу на голове: она смялась с той стороны, которой он прижимался во сне.

Он смотрел, как свет ползет по полям, и понимал: скоро ему придется ехать туда по залитым им участкам. Под солнцем и голубым небом. Он посмотрел на кровь, скопившуюся и затвердевшую на полу, и подумал: «Я не хочу, чтобы все вот так закончилось».

Опасаясь, что ему не хватит сил достать свои вещи из кемпера, что он рухнет на крыльце и сжарится на солнце, он повернулся к соседнему сиденью, где лежала смятая джинсовая куртка мертвой девушки. Обернул ею голову и стал задыхаться от запаха ее духов. Затем завел свой «Форд» и выехал на гравийную дорогу, вскоре после чего добрался до асфальта, где остановился на холостом ходу. Он посмотрел направо, на запад. Затем налево, на восток. Повернул на запад и направился прочь от солнца. Вперед, подальше от своего дома.

Аннабель тем утром приготовила завтрак для Сэнди, после чего спустилась из мотеля, чтобы подождать вместе с ним автобуса. Они сидели в тени навеса старого заправочного островка.

– Что-то ты тихий, – заметила она.

Он надел рюкзак и потянул за нитку, которая выбилась из шва на лямке.

Она положила ладонь ему на волосы, провела по загривку. Коснулась его плеча.

– И поел плохо.

– Я в порядке. – Мальчик лишь пожал плечами.

– Еще злишься, что я отправила тебя спать?

Он еще раз пожал плечами.

– Так не злись, – сказала она. – Мы почти сразу разошлись, как ты ушел.

Вскоре автобус подкатил к стоянке, прошипев открывающейся дверью, и сын направился туда.

Она крикнула ему вслед:

– Я тебя люблю!

Он поднялся по ступенькам, и двери за ним закрылись.

В офисе она оторвала клочок бумаги и нацарапала на нем: «На вторник работы нет» и вышла, прикрепив его над ящиком для Стиллуэлла, чтобы тот прочитал, когда вернется. Накануне вечером он уехал так внезапно, и она думала, что это могло быть навсегда. И решила: будь как будет. Затем она сделала еще одну записку, покрупнее, на белом печатном листе. Написала фломастером заглавными буквами: «РЕСТОРАН И МОТЕЛЬ ЗАКРЫТЫ С ПН. ПО ПТ. ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ!» И когда повесила ее на окно кафе, на парковку заехал первый пикап завсегдатаев с шестью загорелыми мужчинами в джинсовых куртках и соломенных шляпах. Она вышла к ним и извинилась, пояснив, что у нее появились некоторые дела. Водитель кивнул, поблагодарил ее и уехал в направлении города, где, знала Аннабель, они могли найти печенье и картофель фри в «Тексако».

Сама она вернулась из города в полдень. Свернула с шоссе на свою подъездную дорожку и увидела, что перед домом стоит пикап с кемпером. Остановилась и посидела немного в своем работающем на холостом ходу универсале. На заднем сиденье стоял бумажный пакет из «Бережливого Дэна» со свечками, шариками, колпаками и тарелками. Под пакетом лежала бумажная коробка с праздничным тортом.

При виде кемпера ее охватил необъяснимый страх.

Она отпустила педаль тормоза, и фургон, завизжав, медленно покатился по гравию. Она припарковалась позади пикапа. Выбравшись наружу, увидела тянущийся кровавый след, и что-то дрогнуло у нее в груди. Она почувствовала, будто ей на грудь опустился тяжелый груз.

Кровь вела на крыльцо, поперек соломенного коврика, и уходила в дом.

Входная дверь была приоткрыта.

Аннабель поднялась на крыльцо и сквозь сетку увидела Стиллуэлла: он лежал на полу перед ванной.

Отринув все мысли, она вошла внутрь, дверь за ней захлопнулась.

Она упала перед ним на колени. Его лицо было белым как мел. Он смотрел на нее, будто раненое, загнанное животное. Шляпа его валялась рядом на полу в луже крови. Кровь заливалась между половицами. Она увидела, что из его джинсов был вырван лоскут, и еще один – из рубашки. Вокруг них ткань пропиталась кровью. Когда она потянулась, чтобы оттянуть его рубашку от раны, он выпростал руку и ухватил ее за запястье. Уставился ей в глаза и проглотил ком в горле: огромный кадык сработал, будто поршень, и страх, что она ощущала перед домом, внезапно обрел более определенную форму, когда его пальцы крепче сжались вокруг ее запястья.

– Мне лучше вызвать «Скорую», – сказала она.

Он грубо притянул ее поближе к себе.

– Не надо, – проговорил он.

И вдруг все вокруг померкло. Сгустилась тьма. Ее язык будто распух и не мог больше пошевелиться. Она почувствовала, будто стала вдруг не собой, а чьим-то расплывчатым представлением об Аннабель Гаскин. Чьей-то выдумкой. Она закрыла глаза и почувствовала, будто теряет равновесие. Словно услышала музыку из автомата и женский смех. Веяние ночи, врывающейся в открытое окно. Вспышку боли вноге, будто ей порезали ногу…

Что случилось? Что ты сделал?

…и Стиллуэлл заговорил, произнес всего три слова: «Не надо “Скорой”». Таким хриплым голосом, но был ли это он? Его губы вообще шевелились?

Аннабель вытащила запястье из хватки ковбоя и прижала его руку к себе. Снова закрыла глаза, на этот раз чтобы избавиться от головокружения.

Дыхание Стиллуэлла замедлилось. Затем выровнялось.

Аннабель взяла его под мышки и, сделав глубокий вдох, поставила на ноги. Подтащила его к краю своей кровати. Сняла с него рубашку, стараясь не отрывать ткань от засохшей кожи. Ахнула, увидев его торс. Его плоть была вся испещрена черными венами, по которым будто бы струился темный гной. Они выдавались, будто колючая проволока, обвивая участки омертвевшей кожи.

Стиллуэлл оторвал подбородок от груди.

– Жалюзи, – проговорил он.

На кровать упал косой солнечный луч, коснувшись его голого живота.

По животу расползлось красное пятнышко.

Его вены, казалось, нагревались, будто спирали на плите.

Аннабель быстро закрыла жалюзи.

Включила лампу у кровати и заметила рану у него в боку. Кровь на ней свернулась и засохла, и, возможно, уже не впервые. Аннабель вышла в ванную и набрала горячей воды в керамический кувшин для умывания. Затем вылила эту воду в таз, стоявший в углу спальни на старинной подставке. Смочила полотенце водой и прижала влажную ткань к ране.

Стиллуэлл закрыл глаза.

Она помогла ему улечься на спину, стянула с него сапоги и бросила их на пол. Один при этом опрокинулся, пролив кровь на половицы. Она сняла с него носки – левый дался легко, как шкура, толстая и липкая, – и принялась разрезать ножницами его джинсы. Когда же отвернула ткань, высохшая рана открылась заново и Аннабель увидела, что сквозь мясо его ноги проступила кость.

Все очистится, все обновится.

Аннабель вскочила с кровати, когда эти слова зазвенели колокольчиком у нее в голове.

И снова его рука сжала ее запястье, а мир померк, оставив лишь едва различимые полоски света вдоль краев жалюзи на окнах и под дверью.

В углу возле тумбочки шевельнулась фигура – женщина с широко раскрытым ртом и множеством острых зубов. Сам воздух наполнился ароматом старых духов, приторно сладким и слишком сильным, чтобы скрыть более глубинное зловоние. Когда фигура выбралась из угла, Аннабель открыла рот, чтобы закричать: «СТОЙ, НЕ НАДО!», но оказалась ни на что не способна, и уже была готова умереть, потому что не могла ни говорить, ни дышать.

Она издала только короткий хриплый крик, будто вырвалась из кошмара.

В комнате снова стало светло.

Ковбой лежал без сознания.

Больше рядом с Аннабель никого не было.

Она схватилась за грудь и отступила от кровати. Мокрая от пота, она вся дрожала. Аннабель взглянула на кровь на простынях, на самой себе, на полу. Уставилась на угол комнаты, где женоподобная тварь…

какая еще женоподобная тварь, ничего подобного там не было, ничего нет

…показалась тогда из тени.

Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула.

Все очистится.

Что это значит?

Очистить. Обновить.

Она мысленным взором увидела, как Стиллуэлл тянет за пружину, стоя в бассейне, – и вдруг все поняла. Он хотел, чтобы она сделала это для него. Чтобы очистила. Она не могла сказать, откуда это знала или почему это было так логично, но оно было. Пока она занималась своими обычными делами, ее разум переключился, ее мысли стали чужими, принадлежащими кому-то более смутному, чем была Аннабель Гаскин.

Она принесла марлевые прокладки и йод. Коснулась кончиком пальца раны у Стиллуэлла в ноге и увидела, что под эпидермальным слоем пролегал слой белой кожи.

Белой, как у женоподобной твари.

Она глянула в угол, где располагался умывальник. В нем стоял белый керамический кувшин, что она наполнила; на ручке виднелся ее кровавый отпечаток.

Аннабель промыла и продезинфицировала обе раны. Капнула спиртом на иголку из своего набора для штопки и продела в нее темно-синюю нитку, чтобы начать шов у него на ноге. Проткнуть кожу оказалось нелегко, но рука ее не дрожала. Она нажимала и протягивала, снова и снова. Она заметила более старую рану возле паха, ощупала ее и заглянула в разрез, где должны были располагаться слои розовой ткани, но увидела лишь пепельного цвета мясо, похожее на пожухлые страницы древней книги. Это ни о чем ей не сказало и ничего не вызвало в памяти. Она продолжила зашивать обе раны, и спроси ее кто-то, зачем она это делала, зачем заботилась о мужчине, который ворвался в ее дом и истекал кровью ей на половицы, – у нее бы нашелся только один ответ: «Потому что он мне велел».

Она вылила кувшин в ванну и включила душ, чтобы ополоснуть его сапоги. Вымыла его шляпу в раковине и повесила сушить вместе с сапогами на бельевой веревке, протянутой на заднем дворе. Вытерла кровь в прихожей полотенцами. Потом отнесла их в прачечную мотеля и запустила стирку. Опустилась на четвереньки и прошлась по кровавому следу на крыльце и полу в доме жесткой щеткой, смоченной теплой водой с мылом. Там, где кровь пролилась на гравий перед кабиной пикапа, она просто разметала камешки кедами. В самой кабине кровь собралась в углублении между сиденьем и его спинкой. Аннабель принесла еще несколько полотенец из дома и промокнула кровь ими. Остальное она вытерла с помощью тряпки и бутылочки с раствором для опрыскивания.

Ключи от машины она обнаружила в замке зажигания. Протерев и их, она перегнала машину с холма обратно на стоянку для фургонов за мотелем, где и оставила. Затем обошла пикап, оглядев со всех сторон, и увидела, что передний бампер и решетка радиатора были погнуты, будто во что-то врезались. И еще увидела кровь на ржавой стали. Аннабель притащила шланг из задней части кафе и промыла перед машины. Разгоряченная, испачканная в крови, она вытащила ключи пикапа из замка и подошла к задней части кемпера, где кровь просочилась сквозь щель в дверце.

К этой дверце подошел ключ на связке с кроличьей лапкой.

Внутри было темно.

Аннабель вошла.

Ветер захлопнул дверцу за ней.

В кемпере будто пахло смертью – резко, приторно и неприятно.

От запаха у нее навернулись слезы.

«Здесь будто животные жили», – подумалось ей.

Она вытерла лицо, подождала, пока привыкнут глаза.

Увидела кровь: целые лужи по всему линолеуму. В одной из них валялся нож Стиллуэлла. Она нагнулась, взяла его и…

очистить

…подняла. Почувствовала кровь между пальцев – липкую, холодную.

В другом конце узкого помещения, будто рваные куски плоти, висела истерзанная рубашка.

Аннабель сделала шаг, затем другой, стараясь не ступить в кровь. Нагнулась, чтобы взять рубашку. Впереди было спальное место ковбоя, с матрацем, сползающим с длинного ящика с единственной дверцей.

Что-то за этой дверцей глухо стукнуло.

Аннабель застыла.

– Тут кто-то есть? – спросила она.

Дверца снова скрипнула – в тишине кемпера звук показался громким и протяжным.

Она подалась вперед, опустилась на колено перед открытой дверцей и, наклонившись к шкафу, пошарила рукой по его темному пространству. Пальцы наткнулись на паутину, на что-то металлическое, деревянное и пластмассовое – набор инструментов, молоток, кувшин для воды, холодную сталь баллона с пропаном – и наконец что-то мягкое.

Что-то с шерстью.

«О Боже, – подумала Аннабель, когда ее пальцы сомкнулись вокруг лапки с когтями и мягкими подушечками.

«Ты!» – прошипел голос у нее в голове.

Она выдернула руку из шкафа и отпрянула, завалившись на пол так, что врезалась в шкаф плечом, и тогда увидела внутри ее – женоподобную тварь с красными глазами. Почуяла она и ее запах – застарелую вонь, будто от трупика сбитого на дороге животного. Тварь разглядывала Аннабель, склонив голову набок и щуря глаза. Аннабель сидела неподвижно под этим взглядом, который словно изучал ее, пронизывая насквозь и уходя в некую иную плоскость.

Спальное место сместилось под ее весом, когда тварь ящерицей поползла с лестницы головой вперед. Когда оказалась в считаных дюймах от лица Аннабель, принюхалась, натянув кожу вокруг ноздрей.

Аннабель крепко зажмурилась.

И крепче стиснула нож – резная рукоятка аж впилась ей в ладонь.

Она почувствовала, как нос женоподобной твари скользнул по ее щеке и как ее язык – шершавый, как наждачная бумага, – царапнул ее плоть в том месте, где у нее пульсировали артерии.

Потом чувства исчезли – и когда она открыла глаза, то увидела, что тварь пятилась от нее на четвереньках, повернулась, наполовину втиснулась в открытую дверцу шкафа. Платье, облегавшее ее бедра, было тонким, потрепанным, сгнившим. Когда тварь снова выползла от шкафа, в зубах у нее было два трупика, белых и окоченевших. Их она с усмешкой бросила Аннабель на колени.

– Ты и мальчик, – проговорила она неподвижными губами. Голос ее шипел, точно клубок змей.

Аннабель в ужасе опустила глаза.

На коленях у нее лежало два сморщенных, источающих вонь белых кролика. В глазах у них копошились черви.

Очисти.

Аннабель зажмурилась и выпустила крик, который слился с грубым, сухим смехом твари.

В измазанных кровью джинсах, она вышла из кемпера, придерживая подол блузки, где несла кроликов, и с ножом в руках. Все это она занесла в дом. Двигаясь медленно, механически, будто стремительно теряя силы. Вымыла нож в раковине на кухне и положила кроликов в пластиковый мусорный мешок и выбросила в ведро. Взяла из офиса полотенца и охапку чистящих средств для туалета и, вернувшись в кемпер, вымыла его. И за все время, пока опрыскивала, оттирала, задерживала дыхание и давилась от резкого запаха, больше ни разу не видела твари. Когда Аннабель в последний раз за этот день покинула кемпер, ее руки были заняты грязными полотенцами, которые она несла в прачечную мотеля.

На обратном пути в фермерский дом она остановилась у фургона и всмотрелась сквозь окно на пакет с продуктами и коробку для торта, которые стояли на пассажирском сиденье. Она смотрела долго, будто пыталась вспомнить их назначение. Каково бы то ни было, сейчас от одного вида этих предметов на нее накатила усталость. Она открыла дверцу, достала их и отнесла в дом. Поставила бумажный пакет на стойку на кухне и убрала торт в холодильник. Вымыла руки в раковине, смочила бумажное полотенце и вытерла с коробки из-под торта кровавые отпечатки. Достала все из пакета и выбросила его.

Наконец взяла нож Стиллуэлла из раковины и ушла в спальню.

Встала над кроватью и посмотрела на спящего ковбоя.

Приставила нож к его горлу.

Что ты сотворил, что сотворишь – все брошены в тот шкаф…

Рука ее дрожала.

Лезвие коснулось кожи.

В голове у Аннабель взорвался голос, который не принадлежал ей:

– НЕТ!

Женский…

женоподобной твари

Аннабель убрала лезвие.

«О боже», – подумала она, когда увидела нож у себя в руке.

Она сунула нож обратно в ножны на ремне Стиллуэлла.

Аннабель встала под почти обжигающий душ, чтобы смыть все до последней капельки крови, что забрались ей даже под ногти.

«Оно тебя найдет», – подумала она, не понимая, что это значит и почему она об этом подумала.

Вокруг поднимался пар, окутывая ее и заполняя комнату.

Она немного постояла под душем, опустив голову и наблюдая за тем, как кровь утекает в канализацию, подумала: «Это и со мной происходит. Я утекаю». Она вышла из-под струи и нарисовала на матовом стекле душевой двери кролика. И смотрела на него, пока вода не остыла. Затем наконец выключила и ступила на пол, чтобы вытереться. Ей пришлось также вытереть зеркало, чтобы разглядеть себя – дрожащую, похожую на утопленницу. С медленно нарастающим страхом, она подумала, что женщина, глядящая на нее в ответ, может быть и не ею.

Ей стало страшно.

Она уснула в кресле-качалке в ближайшем к окну углу комнаты, укутавшись в шерстяной плед своей бабушки. Когда же проснулась, тени за окном удлинились. Стиллуэлл все так же лежал под одеялом. Она глянула на настенные часы: была половина четвертого дня. Она проспала почти четыре часа. Услышала, как в коридоре скрипнули половицы, и повернулась туда. В проеме спальни стоял Сэнди, с коробкой для обеда и рюкзаком в руках. Вытаращив глаза, он смотрел на лежащего на кровати Стиллуэлла.

– Мама? – произнес мальчик.

Пока снаружи пестрели пурпурно-золотистые небеса, Сэнди сидел в пустом сарае. В клетках, где должны были находиться кролики, лишь чернела погрызенная морковка. Он вспоминал, как они с мамой все воскресенье искали их под домом и в полях. Сегодня мама усадила Сэнди на кухне и дала ему молока с булками. Усевшись с ним за стол с чашкой холодного кофе в руке, она объяснила, что мистер Стиллуэлл упал с лестницы и наткнулся на нож. Сэнди вспомнил день, когда они были в больнице и его мама сообщила ему новость о том, что умер отец. Тогда после ее слов где-то неподалеку из автомата с напитками выпала банка содовой.

– Тревис умер? – спросил он.

– Что? Нет. Нет, милый, он просто ранен.

Сэнди опустил глаза на тарелку и подумал о лестнице, крыше, ноже в ножнах. Потом снова посмотрел на маму и спросил:

– Но как он мог на него упасть, если он не держит его на виду?

На мамином лице отразилось странное раздражение, будто она знала ответ, но не могла его вспомнить. Или не могла сказать.

– Наверное, перед этим он его вынул, – сказала она, крепче сжав пальцами чашку. – Перед тем, как упал.

– Но… – сказал мальчик.

– Ешь уже свои булки, – ответила она, – а потом иди играть.

И вот теперь, тихонько сидя у себя в сарае, Сэнди разговаривал вслух, пусть даже кролики его больше не слушали.

– Тревис лежит у мамы на кровати, – сказал он.

А потом подумал: «Лежит раненый. Меня мама один раз отвезла в больницу, когда я наступил на гвоздь возле цистерны с водой, но почему тогда Тревис не в больнице?»

– И почему мама мне соврала? – спросил он, но ответом ему была лишь тишина в пустом сарае.

Но раздался другой голос, женский.

Матери всегда так делают.

Сэнди ахнул, почувствовав, как по телу у него забегали мурашки. Вскочил на ноги и выбежал из сарая в омут янтарного света, к солнцу, нависшему над далекими холмами. Он прислонился спиной к стене фермерского дома и уставился на покосившийся сарай, что построил его отец.

Тут, Сэнди.

Он повернулся в ту сторону, где у подножия холма стоял ковбойский кемпер с пикапом.

Да.

Рыжий кот сидел на капоте пикапа и глядел в окошко.

Сэнди.

По телу мальчика пробежала дрожь.

По долине прошелся ветер, заиграв колокольчиками на крыльце. Старая мельница повернулась, и бельевая веревка за домом затрепетала, будто большие крылья.

Солнце садилось.

Иди ко мне, Сэнди.

На мгновение показалось, будто гряда облаков пронеслась над холмами, чтобы заслонить последний дневной свет, и взгляд Сэнди помутнел, как стекло от дыхания. Но ничто из этого не происходило на самом деле – или же нет? – и когда он покачал головой, это ощущение исчезло.

Вдалеке под холмом, он увидел, как кот, прижав уши, спрыгнул с пикапа.

Сюда. Сейчас.

Кот зашипел и убежал под дощатый настил.

Мальчик сжал потные кулаки и проглотил ком в горле. Вспомнил храбрость мамы, то утро, когда они впервые увидели кемпер у себя на участке…

там может оказаться любой подонок

…и спустился с холма.

У него дрожали колени.

Солнце уходило за горизонт, напоминая полуприкрытый глаз.

Он залез на радиаторную решетку пикапа и заглянул в окошко. Увидел в нем свое отражение, несмотря на грязь, – искаженный образ светловолосого мальчика в вельветовых брюках и зеленой рубашке с длинными рукавами. Он опустил глаза на бампер. Со стороны водителя там была вмятина. Сэнди провел по ней пальцем. Затем подошел к задней части кемпера и встал на нижнюю ступеньку металлического крыльца. Прислушался: не хлопнет ли дверь в доме, не позовет ли его мама. Но нет: в спину ему только дул ветер. Он поднялся выше и потянул за щеколду.

Оказалось заперто.

Сэнди спустился. Задумался на минуту. Взял тяжелый шлакоблок из штабеля возле мотельной кладовки и подтащил его под окно у кухонного уголка кемпера. Встал на шлакоблок – точно как на баптистерий, подумал он, для детей и невысоких, – и стер с окна дорожную пыль. Всмотрелся в помещение. Увидел кран, плиту, стопку посуды в раковине. Деревянные шкафчики и шелушащийся линолеум, баночку арахисового масла рядом с открытой упаковкой соленых крекеров на обеденном столе.

Что-то щелкнуло у него над головой.

Сэнди, встрепенувшись, посмотрел вверх.

Включилась флуоресцентная лампа, что возвышалась над кемпером, и теперь во всех остальных фургонах на стоянке происходило то же самое. Лампы включались одна за другой.

Он вгляделся в окно кухонного уголка и краем глаза увидел: слева, где было спальное место, что-то шевельнулось. Мелькнуло что-то белое. Рука. Нога. Что-то отступило в тень, как тарантул из диафильма, который он смотрел в школе.

Сэнди поднялся на цыпочки и сощурил глаза.

Не сумев ничего разглядеть, слез со шлакоблока, обошел пикап спереди и пригляделся поверх кабины к окну перед спальным местом. По стеклу тянулась трещина, заклеенная скотчем.

Сэнди обернулся на дом – тот был залит золотистым светом.

От солнца теперь едва виднелась лишь четверть.

Поля и склоны за мотелем окрасились фиолетовым и пестрели последними отблесками падающего на них света.

Сэнди взобрался на капот пикапа. Перелез по металлической поверхности и, сложив ладони лодочками, прижался лицом к треснутому окошку.

Увидел ковбойское спальное место, где лежал голый матрац.

Дал глазам привыкнуть к тусклому свету, что проникал через тонированное стекло.

Прижался лицом еще сильнее.

Что-то стукнуло по окну изнутри.

Сэнди дернулся и упал плашмя на капот.

Металл под ним прогнулся.

Солнце исчезло, и единственный свет теперь пробивался сквозь облака над ним, а за ними густела лишь зловещая тьма.

Сэнди лежал и смотрел на женское лицо в окошке перед собой. Кожа у нее была белая, как шерстка его кроликов. Она наклонялась вбок, опершись на локоть и улыбаясь. Губы ее розовели. Одну руку она прижимала к стеклу, растопырив пальцы. Пошевелила губами, и хотя он не мог ее слышать, каждое слово было ему знакомо. Она назвала его по имени. Произнесла с таким влажным, сочным звуком, будто вгрызлась в спелое красное яблоко. Сэнди видел в тусклом свете язычок в глубине ее горла и ключицы с изгибом грудей под белым платьем. Он лежал неподвижно, распростершись на капоте пикапа и глядя на то, как женщина отняла руку от стекла и тонкая бретелька скользнула по плечу, отчего ткань платья оторвалась от левой груди, будто осенний листок. И он снова слышал, как она произносит его имя, только на этот раз ее улыбка стала шире, а лицо исказилось, и затем его словно парализовало, когда эта чудовищная женщина стала смеяться…

Я тебя вижу, Сэнди. А ты меня?

…он перекатился по капоту и упал, а потом вскочил и ринулся наутек что было мочи.

Он побежал к дому и не оглядывался. Боялся, что, обернувшись, увидит эту страшную, отвратительную тварь, глядящую на него с улыбкой, с ухмылкой. Зовущую его по имени. Ее круглое лицо посерело, ясные зеленые глаза почернели, как мраморные китайские шашки, а рот, который произносил его имя, будто пробуя его на вкус, заполнился чем-то белым, что корчилось между кривых зубов, подобных кровельным гвоздикам, слишком многочисленным, чтобы их сосчитать.

Вбежав в мамину спальню, он увидел, что она снова спала у себя в кресле-качалке, а Тревис по-прежнему лежал на кровати. Сэнди встал в проходе, учащенно дыша, весь мокрый, но маму он не стал будить. Вместо этого прислонился к дверному косяку и, закрыв глаза, заставил себя успокоиться, задышал ровнее, а когда открыл глаза, его взгляд был устремлен на ковбоя под маминым одеялом. На его голой груди, которая была наполовину не прикрыта, Сэнди заметил странные пятна на коже – сухой, шелушащейся. Очень напоминающей плоть того существа, которое он видел в кемпере.

В кемпере, где жил сам Тревис.

Он вспомнил о повязках, которые Тревис никогда не носил ночью.

У него аллергия.

Сэнди протянул руку и поднял одеяло. Тревис лежал в нижнем белье, простыни под ним были свежие и чистые. Поперек живота и ног тянулись еще более широкие пятна, чем на груди. Раны у него на бедре и в боку были перевязаны. Сэнди подумал убрать с них марлевые прокладки, но предпочел этого не делать, когда Тревис забормотал что-то неразборчивое. Сэнди увидел у него черные вены и следы укусов на внутренней стороне бедра. Вокруг раны плоть отслаивалась. Укус был как от очень острых…

кровельных гвоздей

…зубов.

Что-то здесь было не так, и Сэнди как никогда захотелось, чтобы его отец был жив. Мальчик опустил одеяло и попятился, пока не стукнулся о мамин комод из кленового дерева, на котором лежали ковбойский ремень с ножнами. Сэнди увидел рукоять с орлиной головой и, быстро вынув нож, скользнул за дверь спальни, сполз на пол, подтянул колени к груди и спрятался в узком треугольнике теней, где открытая дверь соединялась с внутренней стеной.

Там он решил ждать, наблюдать и прислушиваться. И если что-нибудь случится, он будет там.

Ради нее.

Снаружи уже загорались звезды.

В половине десятого Аннабель проснулась в своем кресле-качалке и увидела, что из-за двери спальни торчит правая нога ее сына. Ей как раз снился Сэнди, во сне с ним произошло что-то ужасное, но что именно – она забыла в момент пробуждения, и теперь у нее сердце подскочило в груди, когда она увидела его на полу. Она закрыла дверь и увидела, что он всего лишь спал, низко опустив подбородок. При виде его ярких гольфов, сползших к кроссовкам, у Аннабель на глаза навернулись слезы. Она посмотрела на часы с будильником, что стояли на столике у кровати. Она едва помнила, как мальчик вернулся из школы, не говоря уже о том, что сказала ему или куда он ушел и как очутился здесь. Она взяла его на руки и подняла – он пробормотал что-то и обнял за шею. Она хотела отнести мальчика в его комнату, но увидела, что на полу, где он лежал, валялся нож Стиллуэлла.

Аннабель уложила мальчика в постель и вернулась в собственную спальню. Подняла с пола нож и села в кресло-качалку. За окном на травянистый двор светила белая техасская луна. Простыни на бельевой веревке шептались, словно призраки, пока ковбойская шляпа с сапогами молча висели среди них. Она посмотрела на нож и провела пальцем по орлиной голове.

Луна уже поднялась высоко, когда Стиллуэлл проснулся.

Ковбой сел в кровати, неуклюже пошевелился. У него громко заурчало в животе.

Он увидел, что Аннабель смотрит на него. Увидел, что у нее в руке нож.

– Долго я был в отключке? – спросил он.

– С утра, – ответила она.

– Я занял твою кровать, – сказал он и попытался встать.

– Не двигайся.

Он поморщился, прислонившись к спинке кровати.

Она медленно покачивалась в своем кресле.

Он лежал и смотрел на нее, или в окно, или на свой ремень с ножнами и ключами на комоде у двери.

– Твоя шляпа на бельевой веревке, – сообщила она, – сушится. – И добавила, что помыла ее вместе с сапогами. В душе. – Я вымыла их мылом, вручную.

Он обратил на нее свои тяжелые карие глаза.

Аннабель посмотрела на нож у себя в руках и сказала:

– Мне нужно кое-что вам сказать, мистер Стиллуэлл. И нужно, чтобы вы меня услышали.

Он смотрел на нее, не моргая. Выжидая.

Аннабель набрала воздуха в грудь. Она решила не упоминать о том, что ее воспоминания застлал туман, который, знала она, навлек на нее он. Она читала о гипнозе, о месмеризме, играх разума, но тут дело было более темное, неправильное. От этого оставался след – как пятно, которое она никак не могла смыть. И не могла придумать названия. Нечего было и пытаться. Обо всем же остальном она ему рассказала. Рассказала, что ей было все равно, где он был и что делал, но он принес в ее дом насилие, и с этим она мириться не могла. Она рассказала ему о том, что проработала полгода на ночной смене в неотложке в Фрот-Стоктоне. И обо всех ковбоях, которых привозили туда с ножевыми ранениями. В ножевом ранении, сказала она, не было ничего особенного.

– Но такого, что у вас, я не видела ни у кого, – сказала она. Она рассказала ему о том, как ее отца за руку укусил паук-отшельник, и она видела, что с ним происходило, и это было отчасти схоже с тем, что сейчас случилось со Стилуэллом. Не слишком, но отчасти. – А в день, когда я видела вас без повязок, – продолжила она, – я могла бы подумать, что у вас проказа.

– У меня не проказа.

– Нет. Не она. Но все равно что-то в вас прогнило. – Аннабель немного покачалась в кресле, почти забыв о ноже, который держала в руке. – Может, это и не совсем по-христиански, – сказала она, – но видите ли, мистер Стиллуэлл, какую бы я ни испытывала жалость к человеку, которому где-то не повезло, или сколько бы мне ни требовалось сделать здесь работы со всяким хламом, сейчас это не имеет значения. Потому что сейчас, понимаете ли, мне следует подумать о сыне.

– Матери мальчика только о нем и стоит думать, – сказал Стиллуэлл.

– Легко сказать, когда вы не на моем месте. – Аннабель подошла к своему бюро и открыла ящичек, чтобы достать пару мужских джинсов и серую футболку. Положила их, не разворачивая, на кровать.

– Послезавтра я устраиваю Сэнди день рождения, – сказала она. – Мне нужно, чтобы до тех пор вы уехали.

Ковбой опустил глаза на покрывало.

Она оставила его одного, унеся нож с собой.

Облаченный в одежду Тома Гаскина, Тревис вышел в коридор, где стояли его еще не высохшие сапоги, приставленные каблуками к плинтусу. Шляпа была надета на них. Он поднял вещи и вышел в гостиную. Телевизор показывал одни помехи. Аннабель лежала на диване, свернувшись под самодельным одеялом. Она взглянула на него, но отвела глаза, ничего не сказав, просто уткнувшись в телевизор. Он подумал спросить ее про нож, но предпочел этого не делать и вышел в ночь, где увидел свой «Роудраннер», припаркованный на холме за мотелем. Он чувствовал слабость и голод, с каждым шагом его бедро и бок отчаянно пульсировали.

В кемпере он не увидел крови – только застарелые темные пятна на матраце.

Очищен. Обновлен.

Он сел в кухонном уголке и задумался о том, какие перед ним лежат пути.

«Никакие то не пути, – простонала Рю из тени его спального места. – Мы уже на грани, Тревис. Я не хочу быть такой медленной, не хочу быть вечно шаркающим созданием. Я не могу так жить. После того дара, что я тебе дала, вот так ты мне хочешь отплатить?»

Тревис не обращал на нее внимания. Его желудок болел сильнее, чем зашитые раны.

«Ты слабак, – прошипела Рю. – Из-за тебя мы оба ослабли».

Температура в кемпере стала падать, и вскоре с каждым его выдохом вырывалось облачно пара.

«Теперь я понимаю, Тревис, – продолжила Рю. Ее сухой надтреснутый голос был полон яда. – Теперь я понимаю, почему мамочка тебя бросила».

Луна низко висела в поздний час, когда Тревис вышел из своего кемпера. За исключением собственных ремня и сапог, на нем была только одежда, принадлежавшая мертвецу. Ветер развевал его длинные темные волосы. Он надел шляпу и зашагал медленно, сквозь боль. Взобрался на холм и встал перед крыльцом дома.

На ветру звенели колокольчики.

«Я никогда тебя не оставлю, Тревис. Никогда тебя не прогоню».

На востоке теплело утро – там словно разгорался новый огонь.

«Кто еще так тебя любил?»

Он сел на крыльцо и снял сапоги, сначала один, потом второй, и поставил их на верхнюю ступеньку. Затем поднялся и подошел к двери, медленно ее открыл, стараясь не скрипнуть старыми петлями. Ручка повернулась, и он бесшумно, в одних носках ступил на половицы и оказался в темной гостиной.

Увидел Аннабель. Она спала на диване, а телевизор все еще транслировал свой пустой шум.

Далее по коридору располагалась спальня мальчика. Тот спал с открытой дверью.

Аннабель заворочалась, перекатилась на другой бок, спиной к Тревису.

Он увидел, что из-под диванной подушки торчала рукоятка его ножа. Его было легко вынуть, если бы он ей понадобился. Он наклонился и забрал оружие.

Тихонько прошел в спальню, где спал мальчик. Встал в дверном проеме и посмотрел на узкую кровать в дальнем углу, где мальчик лежал на боку лицом к стене. Одеяло скрутилось у него в ногах, которые, голые и тонкие, оказались сверху, напоминая свежее необработанное дерево. На противоположной стороне комнаты располагался письменный стол с кучкой школьных учебников и книжной полкой над ним. На белых, обшитых рифлеными панелями стенах висели фотографии в рамках – на них был и мальчик, и его отец. Том Гаскин в джинсах и защитном кителе, с вещмешком через плечо. Том и Сэнди в бассейне, когда тот еще заполняла сверкающая голубая вода, а мальчик был совсем мал. И здесь, на ночном столике Сэнди, стояла фотография Аннабель: десятью годами моложе и беременная, она стояла на стремянке и вешала картины в кафе. Было что-то особенное в том, как свет на фото падал ей на волосы, и что-то в изгибе ее икры, видневшейся из-под зеленого платья; Тревис невольно замер. Он не знал, почему, сам не мог этого объяснить. Он думал обо всех голых поверхностях в доме собственного отца, где совсем не было фотографий в рамочках.

Все, что когда-либо терял Тревис, этот мальчик нашел.

«Но я нашла тебя», – вмешалась Рю.

«А я нашел их», – ответил Тревис.

Он прошел по коридору к входной двери. Посмотрел на спящую Аннабель. Сунул свой нож в ножны и взял пачку сигарет с зажигалкой из стола у двери, после чего покинул дом, чтобы сесть на качели на крыльце и закурить.

Сэнди проснулся.

Ему снилось, что он стоял один посреди поля за мотелем и оглядывался вокруг, ища своих кроликов. Он видел их где-то в кустах. И знал, что они еще там. Но с гор спустился волк. Он видел, как тот приближался: худой и голодный, с выпирающими ребрами. А Сэнди стоял и ничего не мог сделать от страха, и чем ближе подходил зверь, тем крупнее он казался, пока наконец не стал больше человека, с угловатыми ногами, слишком длинными для его косматого туловища, и шел он так неестественно, будто был то ли летучей мышью, то ли драконом, хотя крыльев у него не было. Мальчик увидел кроликов в последние мгновения перед тем, как чудовище его настигло. Они были далеко, возле сарая, и им ничего не грозило. В отличие от него.

Он полежал в кровати, прислушиваясь к царящей в доме тишине. На крыльце скрипнула половица, и он услышал, как заскрипели цепи, на которых висели качели.

В одной белой футболке и нижнем белье, он вышел по коридору в гостиную, где обнаружил маму спящей на диване при включенном телевизоре. Сквозь занавески он увидел на качелях очертания мужчины в ковбойской шляпе. Мальчик попятился и вышел из дома через заднюю дверь. Из-за угла со стороны сарая, он увидел, что в кемпере под холмом было темно. Он обогнул дом сзади, ступая босиком по бурой траве, и подобрался к Тревису сзади.

Ковбой наклонил голову в сторону Сэнди.

– Лучше к людям так не подкрадываться.

Сэнди поднялся на крыльцо и, перекинув ногу через перила, уселся на них. Увидел, что Тревис был без сапог и держал в руке сигарету. Нож лежал у него на коленях джинсов.

– Что вы тут делаете ночью? – спросил он, прижимаясь спиной к столбу.

– Тебя могу о том же спросить.

– Мама сказала, вы поранились. И еще сказала вам уезжать.

– Сказала.

– Сигареты ваши воняют.

– Это твоей мамы.

– Нет, не мамы.

– Сам у нее спроси.

Они посидели в тишине, не нарушаемой даже ветром, будто сама ночь прислушивалась к их разговору.

– Вы знаете, что у вас в кемпере что-то есть? – спросил Сэнди. – Я видел.

Тревис сделал затяг и взглянул на свой «Роудраннер».

– Оно забрало моих кроликов, – сказал Сэнди.

– Я думал, они просто сбежали, – ответил Тревис после небольшой паузы.

«Вы знаете, что никуда они не сбегали», – подумал Сэнди.

Ковбой внезапно зажал сигарету между губ и положил нож на качели. Встал и расстегнул ремень, вынул его из джинсов и снял ножны. Сунул в них нож и протянул Сэнди. Мальчик перекинул тонкую ногу через перила и, спрыгнув, пересек несколько футов, что отделяли его от ковбоя, и взял у него оружие.

– Он твой, – сказал Тревис и, надев ремень, уселся обратно на качели.

Сэнди пристально глядел на нож и ножны у себя в руках.

– Почему?

– Разве не у тебя скоро день рождения? – спросил Тревис.

Сэнди залился краской, затем высунул нож на несколько дюймов из ножен.

– Оставишь его, чтобы защитить себя и свою маму. Сделаешь?

Сэнди медленно кивнул.

– Ну что, будешь теперь помнить своего друга Тревиса?

– Я буду вас помнить.

– Говорят, что если тебе дарят нож, ты должен в ответ дать монетку. Если не дашь, то всей дружбе конец.

– У меня нет монеток, – сказал Сэнди. – Я и не одет.

– Ладно. Будешь мне должен.

Сэнди провел пальцем вдоль лезвия.

– Когда вы уедете, чудовище уйдет с вами? – спросил мальчик.

Тревис бросил окурок во двор, где тот на мгновение вспыхнул, как светлячок, а затем погас.

– О ней не беспокойся, – ответил он, глядя на кемпер. – Она моя забота.

«Она твой Роско Дженкинс», – подумал Сэнди, но вслух не сказал, потому что это, ему казалось, прозвучало бы глупо. Вместо этого он спрятал нож обратно в ножны и поднял глаза на Тревиса. Ковбой тем временем перевел взгляд на мотель, за которым все было объято тьмой, за исключением немногих теплых кружков, что отбрасывали натриевые лампы, рассеянные, будто звезды на небе.

– Когда уезжаете? – спросил Сэнди.

Тревис посмотрел на Сэнди, затем опустил глаза на свои сапоги, словно в этом его взгляде содержался ответ.

Сэнди спустился с крыльца и обогнул дом. Забежал в сарай и запер за собой дверь. Забрался под стол, на котором стояли пустые кроличьи клетки. Подтянул колени к груди и, вынув нож, принялся вонзать лезвие в землю. Он впивался им снова и снова, пока не услышал, как снаружи загрохотал «Форд», спускаясь по холму, и не увидел, как свет фар скользнул в трещину в стене сарая.

Он выбежал к углу дома и увидел, как задние фары пикапа уменьшались, удаляясь по шоссе. Он простоял так долго, пока прохладная ночь не загнала его обратно в дом.

Конни привезла их домой. Было поздно, почти полночь. Ридер был пьян.

Он не хотел напиваться, но долгий жаркий день в домике Сесила у озера сменился прохладными сумерками, а соседский разбрызгиватель так стучал по деревянному забору, что Ридеру пришли на ум летние воспоминания из детства, когда дождь барабанил по магазинчику его отца, что располагался в старом амбаре, и Ридер взял у подошедшего со стульчиком напарника свежую бутылку, а потом еще одну у его жены, и вскоре у его ног собралась гора стекла, а они с Сесилом просматривали бумаги, пока их жены сидели в прохладе крытого крыльца, которое окутывало дом спереди. Дело Стиллуэлла, собранное его доктором, двор в округе Коул, который они перекопали в поисках женщины, исчезнувшей с лица земли в 1951 году. Никакого тела там не нашли. Ридер не знал, радоваться этому или огорчаться. Наверное, и то и другое понемногу, подумал он. Они с Сесилом сидели в садовых креслах под широкими ветвями красного клена, и перед ними к небольшому причалу спускалась широкая травянистая лужайка, где на досках лежала перевернутая плоскодонка Сесила. Вдали рыбаки ловили окуня в лучах заходящего солнца.

– Кто такой Тревис Стиллуэлл? – спросил Сесил примерно за четвертой бутылкой.

– Одинокий, растерянный человек, – ответил Ридер. – Живущий призраком после того, как вернулся с войны. Во всяком случае, если основываться на том, что он рассказал мозгоправу в Уичито-Фолс.

Док все записал. Перед госпиталем Стиллуэлл четыре-пять лет слонялся по дневным работам вроде разгребания горячего асфальта на парковках рядом с мексиканцами, ночевал в съемных комнатах в Форт-Уорте, Далласе, кишащих тараканами, с потрепанной мебелью, ел хлопья с тостами, сгоревшими на вертелах из распрямленных проволочных вешалок, с подогретыми банками чили, купленными за наличные. Годами он словно пытался исчезнуть, пока от него не осталось практически пустое место. Он не водил машину, потому что столько прошагал сквозь ад войны, что доверял теперь только своим двоим. Когда он заговаривал с кем-то о войне, у него дрожали руки, поэтому говорил он редко.

«Он не говорил, – процитировал Ридер, – потому что не разговаривал».

– Вот же фигуристое дерьмо для потного старикашки с кетчупом на галстуке, – заметил Сесил.

Солнце село. В полях стрекотали сверчки, в камышах квакал хор лягушек.

Всюду вокруг озера загорелся свет.

В итоге – только пустота, сказал Ридер Сесилу. Какое-то дурное семя, посаженное глубоко в него, когда он был еще мальчишкой. И он всегда его чувствовал. Знал, что оно присутствует. Как дефект в древесине. Искривление, свищ. Изъян, который разрушал все целиком и от которого нельзя было никак избавиться.

– Фигуристое дерьмо, – повторил Сесил.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал, – спросил Ридер у Конни, очнувшись ото сна на пассажирском сиденье пикапа, когда за окном «Шевроле» мелькали огни Уэйко, – что я продал отцовские инструменты?

Конни покосилась на него из-за руля. Он подумал о том, как она была прекрасна, глядя на ее длинные темные руки, на изгиб грудей под платьем. Ее глаза были полны любви и жалости.

– Он хотел научить меня своему ремеслу, но у меня не ладилось…

– Это же было его ремесло, а не твое, – сказала Конни.

– У меня никак не получалось нормально работать на станке. Руки неловкие, не то что у него.

– Давно ты таким не был.

– Прости.

– Тебе незачем извиняться, любимый.

– Хочешь, я сам поведу? – спросил он, стараясь сесть ровнее.

Она рассмеялась.

Ридер закрыл глаза.

Его снова увлек сон об отце, который стоял в поле с молотком в одной руке и пилой в другой. Вокруг была одна трава, ни одного деревца.

– След остыл, – признал Ридер, когда сидел с Сесилом. Затем попытался встать, но завалился в кресло. К тому времени уже стемнело и были видны звезды.

– Может, оно и к лучшему, – сказал Сесил.

Ридер закрыл глаза, пытаясь вернуть равновесие. Затем открыл.

– Он не остановится, Сесил. Он ищет то, что потерял. Он не знает, что ему этого никогда не найти.

– Что он потерял, босс?

– То же, что теряем мы все, – ответил Ридер.

– Mi amor? – Конни потрясла его. – Мы дома.

Он открыл глаза. Пикап стоял припаркованный в гараже. За ветровым стеклом он видел знакомые очертания собственных инструментов, которые висели на стене. Они накапливались у него по мере необходимости. Был среди них и молоток с блестящей головкой, без единой царапинки. Он использовал его всего два раза. Инструмент был дешевый. К ручке все еще крепился ценник.

Суббота

18 октября

Солнце слабо светило, вырисовывая очертания темной пустыни. Где-то в Нью-Мексико, перед соляными равнинами, он свернул с шоссе и въехал в автокемпинг под названием «Голодный поворот». Заплатил толстому служащему со стеклянным взглядом пятнадцать долларов за зарядку. Служащий передал через стойку обрывок бумаги, приговорив: «Номер одиннадцать», и отвернулся на табуретке обратно к переносному двенадцатидюймовому телевизору, показывавшему рекламу мыла.

Тревис встал на крыльцо здания из необожженного кирпича, служившего здесь офисом, с бумажкой в руке. Его пикап стоял неподалеку от коновязи, к центру которой был привинчен коровий череп. Над головой у него висела тусклая лампочка, засиженная мотыльками. К востоку небо теплело, будто земля, что лежала за горизонтом, была объята огнем. Запад же выглядел темным и холодным. Тревис видел огоньки буровой установки на шоссе, примерно в четверти мили от островка света, в котором он находился.

«Теперь она – все, что у меня есть, – подумал он. – Но они останутся в безопасности».

Он закрыл глаза и, впервые за несколько недель, услышал музыку, попытался вызвать ее во тьме, не засовывая четвертак в автомат. Он слушал дождь, стучащий по стене гостиной, слушал приятное царапанье иглы в канавке. Но сейчас лишь стояла тишина – оглушительная, как ветер в пустом ущелье. Он подумал, что больше не услышит музыку и что теперь она тоже потеряна.

Как и все, что у него было.

До Гаскинов он даже не представлял, что способен потерять больше, чем потерял прежде.

«Ее обещания ничего не стоят, – подумал он. – Они лживы, все до единого».

Он почувствовал что-то влажное у себя в боку и, опустив глаза, увидел, что рана под рубашкой снова закровоточила. Шов разошелся – нити высвободились без видимых причин, будто сама кровь вытолкнула их в безумной злости, из мстительных побуждений. Теперь кровь пропитала серую футболку Тома Гаскина.

«Но я ей нужен. Так же, как и она мне. И, может, поэтому на этот раз будет по-другому», – подумал он. Потому что он тоже был нужен.

Солнце выползло из-за темных гор на горизонте.

Он залез в свой пикап и увел «Роудраннер» со стоянки офиса, сделал широкий круг по гравию у кемпинга, где среди кактусов и пустынных цветов белела деревянная беседка. Въехал на узкую стоянку, с обеих сторон окаймленную большими камнями с прожилками кварца. Его место было отмечено номером одиннадцать и ничем не отличалось от десятого или двенадцатого. Он заглушил двигатель и выбрался из кабины, чтобы прохромать к задней двери и, открыв ее, бросить последний, исполненный страхом взгляд через плечо на тот ужас, что нарастал на востоке.

Поднявшись внутрь, он тотчас запер дверь.

Она ждала его в прохладной темноте спального места, в тесном пространстве, что стало чем-то вроде полки в его сердце. Он стоял неподвижно в сумраке, глядя на нее. Она тоже не сводила с него глаз, то горевших красных огнем, то затухавших до черноты.

Тревис представлял, будто голый, разведя руки, идет по пустыне, будто кающийся грешник, пересекающий вброд реку Иордан. «Я это сделаю, – подумал он. – Вот увидишь. Буду сидеть, скрестив ноги, на песке среди камней и ящериц, как какой-нибудь мистик в духовных исканиях. Я буду ждать. И солнце взойдет и вскипятит ненавистную кровь в моих венах. Потом останется только сухое и пустое чучело, такое рыхлое, что оно сломится и его развеет ветер. И ты там тоже будешь».

Она зашевелилась, будто возбужденная змея, заизвивалась, вздыбилась. Луч солнца проник в щель над изголовьем спального места, осветив ее чудовищную голову огненной короной.

Тревис увидел завиток дыма у нее над макушкой, запахло чем-то, напомнившем ему о деревне на другом конце света, где трещали своими соломенными крышами горящие дома.

Она напряженно улыбнулась сквозь боль и, тлея, сдвинулась в тень. «Видишь, как я от тебя горю». Она рассмеялась.

У него заурчало в животе – протяжно, сердито. У него будто сжалось все внутри.

Он подумал о мальчике, о фермерском доме. Об Аннабель Гаскин и рыжем коте.

– Тревис, – выдохнула Рю. – О, Тревис, посмотри на меня теперь.

Он увидел, как она выступила из тени в серый утренний свет, и на лице, что он увидел, оказалась не чудовищная ухмыляющаяся гримаса – оно было белым, округлым и красивым, обрамленным нимбом из рыжих кудрей.

– Не оставляй меня, – сказала она. – Позволь мне тебя любить. И быть твоей семьей.

Рука, сжимавшая его руку, была как никогда теплой, и он чувствовал, как ее кровь стремится по его венам, спеша приветствовать ее ложное тепло, и как она шумит у него под кожей, будто жадный, голодный зверь. Она улыбалась, и он знал: она говорила одновременно и правду, и ложь. Он чувствовал, как последние силы покидают ее, пока она боролась за сохранение иллюзии, что была способна источать тепло. Ее фигура казалась такой знакомой, такой подобной музыке, и это была ложь, к какой она прибегла, чтобы привязать его к себе. Но правда была такова, что ей не нужна была его любовь.

– Мы вечны в своей нужде, Тревис. Какая может быть польза от женщины и мальчика, если не принять их в пищу?

Его тошнило, у него кружилась голова.

– Ты так устал, так ослаб, – сказала она. – Нам нужно поспать. Поспать, любовь моя.

Смутно осознавая, что с ним что-то начало происходить – то, что уже происходило раньше и что он сам сделал с Гаскин тем утром, – теперь казалось, это было целую вечность назад, – он вспоминал музыкальный автомат в «Калхунс» и звезды, что вращались на небе снаружи. Он взобрался на спальное место, устроившись на боку, чтобы не видеть ее, но чувствовал теперь все истинное давление, что она на него оказывала. Последним, что она прошептала, холодя ему шею своим дыханием, были слова развеянной иллюзии:

– Я люблю тебя, Тревис. Я люблю тебя.

«Я тебя ненавижу, – думал он, пока она спала. – Ты не то, чего я хочу. Не то, что потерял».

Но он устал.

Так устал.

Он уснул.

Аннабель поблагодарила девушку в окошке «Тейсти Фриз» и взяла два пропитанных жиром бумажных пакета и стаканчики из вощеной бумаги, чтобы отнести их к столику для пикника, где ее ждал Билли Калхун. Она была в джинсах и клетчатой блузке, а волосы собрала в голубой платок, который завязала на макушке. На блузке стояли пятна желтой краски после того раза, когда они с Сэнди красили кухню вскоре после того, как умер Том. «Не старайся хорошо выглядеть ради него, – сказала она себе этим утром, глядя на свой открытый гардероб. «Это не то, нет». Она надела рубашку и, отвернувшись от зеркала комода, увидела отброшенное покрывало на своей кровати и вмятину на простыне, оставшуюся от тела ковбоя после того, как он спал здесь накануне. «Это не то», – подумала она снова.

Калхун взял у Аннабель бургер, но не стал сразу его есть. Она села напротив него и убрала обертку со своего. Девушка из «Тейсти Фриз» наблюдала за ними, подперев руками подбородок.

– Завтра у него день рождения, – сообщила Аннабель.

– Я помню, – сказал Калхун.

– Джек Муни сказал, что приедет и наполнит бассейн, без дополнительной платы.

– Джек – хороший мужик.

– Я подумала, и ты мог бы прийти.

Калхун отпил содовой и посмотрел на шоссе, что тянулось вдоль всего города. Аннабель проследила за его взглядом и поняла, что он наблюдает за мамой с дочкой, которые усаживались в «Шевроле» на стоянке «Бережливого Дэна». Руки девочки были заняты бумажными пакетами размером почти с нее саму. Мать взяла пакеты и поместила их в багажник «Шевроле». Она поцеловала дочь в макушку и захлопнула багажник.

Калхун снял обертку с бургера и откусил. Затем вытер руки бумажной салфеткой.

– Мой жилец уехал, – сказала Аннабель. – Вчера ночью.

– Что-то случилось?

– Не знаю, – ответила она.

– Не знаешь?

– Он меня напугал.

– Это как? Он что-то сделал?

– Ничего он не делал. Не знаю. Все нормально, просто…

– Просто что?

Она покачала головой.

«Не помню, – подумала она. – Боже, почему я не помню?»

– Уехал. Я захотела, чтобы он уехал, и он уехал. Вот и все.

– Тогда оно и к лучшему, – сказал Калхун. – Вы с Сэнди в порядке?

Она кивнула и успокаивающе ему улыбнулась, после чего залезла в свой бумажный пакет и съела жареную картошку.

– В общем, – сказала она, – ты приглашен на вечеринку.

– Я могу прийти и быть собой? – спросил Калхун.

– Это не костюмированная вечеринка.

– Ты понимаешь, о чем я.

Она положила руки себе на колени, прижала большие пальцы друг к дружке, так что те стали похожи на бодающихся баранов.

– Он к этому не готов, – ответила она.

– Аннабель.

– Я к этому не готова.

– Ты просто тянешь время и не признаешь правду. Ты это понимаешь?

– Ты, кажется, мне уже пару раз это говорил.

– Тома нет уже год, – напомнил он.

Она съела еще картошку.

– Тебе нечего стыдиться, пойми. Мы сделали что сделали. Десять лет назад, и я не…

– Одиннадцать, – поправила она. – Сэнди будет одиннадцать. И я этого не стыжусь. – Она бросила хрустящий кусочек картошки одинокому скворцу, который прыгал по бетону. Тот схватил еду и улетел на ветку можжевелового дерева на стоянке неподалеку, где скакала и чирикала еще дюжина птиц. Аннабель опустила глаза на бургер Калхуна, с которого жир капал на бумажную обертку. На булку села муха и поползла по ней. Аннабель махнула рукой, прогнав ее. – Я хочу, чтобы ты пришел на праздник Сэнди, – сказала она. – Разве этого не может быть достаточно для меня, хотя бы сейчас?

Он положил бургер и сложил над ним руки домиком.

– В чем дело? – спросил он.

– Что именно?

– Каждый раз, когда мы встречаемся, у меня такое чувство, что я все больше от тебя отдаляюсь. – Он развел руками. – Как будто ты отсвечиваешь где-то на дороге, а я тебя никак не догоню. Бывает, я сам себя спрашиваю: может, это я где-то не туда свернул?

Помешкав, она подалась вперед и коснулась его руки.

Он будто бы этому удивился.

Она сжала его руку и, встретив его взгляд, произнесла:

– Иногда мне правда нужно, чтобы меня спасли. Но не как ты думаешь. Бывает, мне просто нужен друг, больше, чем кто бы то ни было. Больше, чем Иисус, муж или чем тот парень, который помогал мне с бассейном. Может, есть и еще что-то, что мне нужно, просто я об этом не знаю, но это не должно никак влиять на завтрашний день рождения Сэнди. Или на то, чего я испугалась, когда проснулась сегодня утром, и мне до сих пор страшно, сама не знаю почему. Но сейчас, когда я сижу тут с тобой, мне уже не так страшно. Так, может, это для тебя что-то да значит?

Он накрыл ее руку своей и, кивнув, ответил только:

– Мне жаль.

– Не жалей, – сказала Аннабель. – Просто будь моим другом.

Так они посидели некоторое время, пока солнце нагревало жестяной навес над ними, и из окошка, где девушка в бумажном колпаке подавала рожок обмакнутого в шоколад мороженого старику в комбинезоне, доносился запах готовящегося мяса. По дороге разъезжали машины, одни направлялись в город, другие на гравийную стоянку, где были припаркованы фургон и пикап Калхуна. Еще несколько скворцов скакали, клюя жучков, сверкая пурпурными головками на послеполуденном солнце.

Проспав всю субботу, вечером Тревис спустился к офису кемпинга и купил в автомате пачку сигарет. Затем сел на заднее крыльцо своего кемпера и закурил.

Голод съедал его, будто зубам не оставалось ничего иного, кроме как глодать собственный рот, или как если бы механизм какого-нибудь огромного двигателя вращался лишь чтобы просто шуметь. Голод сопровождался новыми болями в ноге и боку, уже знакомой скованностью в суставах и сухостью кожи. И еще зудом. Со стороны соседей по кемпингу доносились голоса людей, готовивших себе ужин. Тревис чувствовал запах бобов, бекона, хот-догов и видел маршмеллоу, загорающиеся на концах палочек. Он сидел и курил, наблюдая и прислушиваясь, и все это время его желудок не переставал урчать, но вовсе не из-за бобов с беконом.

«Нет, – подумал он. – Нет. Просто жди. Держись. Само пройдет, вот увидишь».

Но он, конечно, знал, что это не так. Зато это терзало Рю – то, что она слышала такие его мысли.

«Не пройдет, – предостерегла она. – Нет. Разве по мне этого не видишь? Я нужна тебе, Тревис. Я нужна тебе, чтобы ты был тем, кто ты есть. Тем, кем я тебя сделала».

Но Тревис не обращал на нее внимания. Он сидел и курил, трясясь от голода. Вскоре кемпинг затих, свет мало-помалу погас.

Он докурил последнюю сигарету и, поднявшись, побрел обратно.

В свою пещеру.

В свою гробницу.

Воскресенье

19 октября

После церкви Аннабель достала шесть разноцветных рождественских гирлянд из шкафа на чердаке фермерского дома и натянула их вдоль сетчатого забора перед бассейном. Сэнди ей помогал. Он держал гирлянду, будто патронташ, и отматывал матери необходимую длину, когда та его просила. Пока они таким образом двигались вдоль забора, Аннабель продевала шнур в звенья спокойно и терпеливо, как когда-то ее бабушка шила одеяло. Работали они в основном молча. Мальчик вообще помалкивал все утро. Он мало разговаривал за хлопьями и не пел гимны в церкви, что было странно. Аннабель, может, и ненавидела собственный голос, когда пела в церкви, но ей нравилось слушать Сэнди. Поэтому ее огорчило, что в это утро он не пел.

– О чем думаешь, именинничек? – спросила она.

Он ответил медленно и, как обычно, вопросом. Сэнди вообще предпочитал ответам вопросы. Она всегда считала это одним из его лучших качеств.

– Он не вернется, так ведь?

«Он. Ковбой». Но он же не был ковбоем, так ведь? Не настоящим. Как странно. Аннабель удивилась, что не могла вспомнить его имени. Оно вертелось у нее на кончике языка, и только теперь она осознала, что не вспоминала о Тревисе – Стиллуэлле, Тревисе Стиллуэлле – все утро. Ее сердце забилось быстрее, а когда она открыла рот, чтобы ответить сыну…

«Нет, потому что я сказала ему уехать. Потому что от него были проблемы. Большие проблемы».

…то обнаружила, что этого она тоже не помнила.

«Красное», – подумала она, но это ничего ей не говорило.

Кожа, доски, кемпер, пирожное.

Вдруг у нее под джинсовой блузкой выступил пот. В голове у нее было пусто, точно в отбеленном бассейне перед ней, и она опасалась в него свалиться. Она помнила одно: в то утро она видела, как Стиллуэлл стоял в поле и смотрел за тем, как восходит солнце. Продолжая заниматься гирляндами, она дала единственный ответ, в котором была уверена. И произнесла его так спокойно, как только могла:

– Вряд ли.

Мальчик, к ее удивлению, лишь отозвался:

– Может, и к лучшему.

Она опустила гирлянды.

– Почему ты так говоришь, милый?

Он ответил не сразу. Но выражение его лица – с легкой морщинкой на переносице, плотно сжатыми губами – указывало на то, что он принимал решение: какую часть правды ей рассказать? Она видела это выражение в день, когда ее вызвали в школу из-за его драки с Роско Дженкинсом.

– Там было что-то плохое, – сказал наконец мальчик. – В его кемпере.

Аннабель почувствовала, как у нее по рукам и шее побежали мурашки.

Сэнди продолжал развешивать гирлянды по забору.

– В каком смысле «что-то», милый?

– Ничего, – ответил он после небольшой паузы. – Может, мне просто дурной сон приснился.

«Что-то, – подумала она. – Что-то плохое». Но выпытывать не стала. Она рассудила, что лучше действительно считать это просто дурным сном.

– Ладно, – сказала она. – Он уехал. Но у нас тут вечеринка, так что нужно готовиться.

Мальчик кивнул, но даже не улыбнулся.

Когда они закончили с гирляндами, Аннабель протянула провод из бассейна к розетке в портике прачечной. Зажгла ее и обрадовалась тому, что хотя бы половина лампочек была в рабочем состоянии. Пока мальчик ходил от одной лампочки к следующей, шевеля ими, будто это были расшатанные зубы, Аннабель зашла за мотель и оглядела пустое пространство, где раньше стояли ковбойский пикап с кемпером. Позже Диего и Росендо привезут гриль на «Эль Камино». Диего предложил пожарить бургеры с сосисками. Джек Муни должен был приехать в два, наполнить бассейн, разобраться с насосом и сделать все как надо. Аннабель стояла на пустой стоянке для трейлеров и смотрела на пустынные просторы Техаса, где от холмов до грани выцветшего голубого неба простирался кустарник. Те, кто собирался приехать, будут здесь только через пару часов, но пока она была с сыном одна.

«А иногда, – подумала она, – быть одной хорошо».

И безопасно.

В смотровой было холодно даже в тяжелой дубленке, которую Ридер привез из Уэйко. Он снял шляпу и положил ее на ближайший табурет, когда судмедэксперт, мужчина по фамилии Альварес, поднял покрывало, явив мертвую девушку, лежавшую на столе. Ее лицо и часть шеи почернели и обуглились. Кожа на губах расплавилась на зубах. Один глаз отсутствовал: глазница была пуста.

– Мы, кажется, ищем ветер в поле, – заметил Ридер Сесилу в то утро, глядя на присланную по факсу фотографию мертвой девушки, отправленную рано утром.

– Она вроде подходит по всем параметрам, – отозвался Сесил. – В последний раз ее видели в баре.

– Слишком мерзко, – сказал Ридер. – Даже чудовищно.

Зернистая черно-белая фотография была взята из выпускного альбома. На ней изображалась улыбающаяся девушка, которая стояла, прислонившись к дереву.

– Не нужно нам обоим ехать, – решил Ридер. – В дивизии уже теряют терпение. Лучше начни разгребать завалы. К тому же тебя бы только зря укачало.

– Мне два раза повторять не надо, босс.

Альварес сдвинул покрывало до самых ступней девушки. Ее ноги от колен были также обожжены, мышцы, плоть и кость сплавились воедино. Выше колен проходила граница, за которой прекращались ожоги; она была резкая, как линия загара. «Примерно в том месте, докуда доставала юбка», – подумал Ридер.

– Родители опознали? – спросил он.

– За час до вашего прихода, – ответил Альварес. – Когда я откинул покрывало, мать… – Он покачал головой.

– В факсе, что вы отправили, указано, что она пропала в пятницу?

– В пятницу днем они заявили, – сказал Альварес. – Она пошла в бар в четверг вечером после того, как поссорилась с родителями. Пограничный патруль обнаружил ее вчера утром, на какой-то дороге к ранчо, почти на границе нашей юрисдикции. Ее канюки клевали. Так она из ваших?

– Не особо похоже, – ответил Ридер. Он наклонился и внимательно рассмотрел девичье горло. Там не было видно ни следов, ни букв, правда, над ключицей у нее почти не осталось кожи. Держа руки в карманах куртки, Ридер оглядел девушку целиком и заметил у нее в ноге ножевое ранение: артерия внутри него казалась почти что резиновой трубкой. Он указал на другую отметину, у колена.

– Это что, это канюк?

– Наверное. Там еще койоты ошивались, когда ее нашли.

– А это? – Ридер указал на маленькое кольцо проколов ниже ножевого ранения.

– Человеческие зубы.

– Причина смерти – разорванная бедренная кость?

– Не уверен, – ответил Альварес. – Хотите чаю или кофе? У меня без кофеина.

– Не, пасиба.

Альварес не улыбнулся. Только кивнул.

– Почему вы не уверены? – Ридер неторопливо обогнул стол.

– Ну, – Альварес прикусил губу, – тут у нас много чего творится, рейнджер.

Он взял пару резиновых перчаток из диспенсера на стене и надел. Затем взял мертвую девушку за руку и перевернул ее.

– Похоже, она ползла по пересеченной местности. Это видно по песку и кварцу, которые забились в порезы на ладонях и коленях. Это соответствует местности, где ее нашли. На спине у нее синяки, и я не сомневаюсь, это от шин, из чего следует, что ее переехали на месте происшествия. Раздробленные таз и позвоночник подтверждают эту теорию. Видите, здесь торчит кость…

– Одна ее сторона не похоже, чтобы обгорела, – заметил Ридер. Затем наклонился и осмотрел нижнюю часть ее левой ноги – та была гладкая, неповрежденная.

– Верно. Я предполагаю, что ожоги она получила после смерти.

Ридер встал.

– Есть химические следы, катализаторы?

Альварес покачал головой.

– Когда ее нашли, на ней была одежда. Так вот, одежда от огня не пострадала. Это, в принципе, ясно уже по такому адскому ожогу.

Ридер хмыкнул.

Несколько мгновений они молча смотрели на труп.

– По правде сказать, я не знаю, что ее убило, – сказал наконец Альварес. – Потеря крови из артерии должна была бы. Но не думаю, что она умерла от этого. Это чертовски странно, но кровь в ней до сих пор осталась. Не вся, но немного. Возможно, полноценное вскрытие как-нибудь это объяснит. – Альварес протянул руку и аккуратно взял мертвую девушку за руку, будто приглашая ее на танец. – У нее один ноготь расколот, – проговорил он тихо. – Я раньше не замечал.

Вода капала из крана в металлическую раковину.

– Вы в порядке, док?

– Простите. – Альварес покачал головой. – Я сегодня не выспался. – Он снова погрузился в молчание.

Ридер застыл в ожидании. Создавалось впечатление, будто у судмедэксперта в голове крутились большие древние шестерни. В его сознании, казалось, сражалось два мнения.

– Просто… – Альварес провел рукой по волосам, почесал затылок. – Ожог, разорванная артерия, след укуса на ноге, отсутствие кровопотери – это все довольно странно. Но если тело не двигается какое-то время, скажем, десять, двадцать часов, знаете, что происходит?

– Кровь собирается в самой низкой точке, – сказал Ридер.

– Да. Гравитация тянет ее вниз, и там она густеет. Превращается в желе. Когда это случается, кожа меняет цвет, синеет. Так вот, обратите внимание, ее обнаружили лежащей лицом вниз посреди дороги, так? – Альварес взял из диспенсера еще одну пару перчаток и вручил их Ридеру. – Посмотрите сами.

Ридер натянул перчатки и шагнул к столу. Положил правую руку на левое бедро девушки, пониже кончика белой кости, торчавшей из бледной кожи. Другую руку просунул справа под мышкой. Затем осторожно повернул девушку на бок. Сломанные кости внутри нее сдвинулись, и этот звук был похож на скрежет зубов, который его жена издавала по ночам. Ридер видел, что Альварес хотел, чтобы он сам во всем убедился. Кожа девичьей спины имела легкий красноватый оттенок, будто солнце, нагревавшее камни под ней, каким-то образом обожгло ее. При этом спину пересекали пурпурные следы от протекторов шин, искромсавших ей кожу, но никакого обесцвечивания там, где должна была бы собраться кровь, не оказалось.

– Трупных пятен нет, – сказал Ридер и осторожно положил труп обратно на спину.

– Да, они не проявились, – подтвердил Альварес. – Несмотря на то что перед тем, как ее нашли, она пролежала на дороге тридцать с лишним часов. – Он подошел к холодильнику в углу комнаты и открыл его. Внутри лежал сэндвич, завернутый в пищевую пленку, а рядом с ним – металлический штатив для пробирок. Альварес вынул одну и закрыл холодильник. Протянул пробирку Ридеру. – Это образец крови, который я взял у нее вчера, когда ее только привезли. Взял его из бедра, чуть ниже перерезанной артерии.

Ридер поднес пробирку к свету.

– Вы встряхните, – сказал Альварес.

Кровь всколыхнулась.

– Жидкая, как виноградный сок, – сказал Ридер.

– Она не свернулась. Разве не странно, да? – Альварес вернул пробирку в холодильник. – Но вот кое-что еще: пятна крови на юбке и пятна крови на бедре – это не человеческая кровь.

– Животного?

Альварес пожал плечами:

– Не человека.

– Вы определили тип крови, которую у нее взяли? – спросил Ридер.

– Нет, – ответил судмедэксперт. – Я не смог.

– Прошу прощения, док. Я, может, и не самый острый инструмент в сарае, но, насколько я понимаю, это не такой уж сложный тест.

Альварес улыбнулся.

– Я полагаю, вы немного острее, чем говорите, рейнджер. И вы правы. Тест-то несложный, но когда кровь, которую я собрал с ее одежды и кожи, оказалась не человеческой, я решил провести тот же преципитиновый тест на крови, которую взял у нее самой. Все-таки визуальные свидетельства указывали на то, что кровь у нее на ноге и на платье должна была принадлежать ей, или по крайней мере нападавшему. Ничто в ее состоянии не наводило на мысль о том, что в ней должна быть какая-либо другая кровь, но она должна принадлежать человеку. Поэтому, когда выяснилось, что это не так, мне стало любопытно. Антисыворотка, которая хранится у нас здесь на складе, вводится лабораторному животному с человеческими антигенами, потом животное создает антитела, и они объединяются с…

– С образцом крови, – сказал Ридер. – Я знаю, как проводятся тесты, док. И?

– Хорошо. Кровь, которую я извлек из трупа, также дала отрицательный результат.

Ридер пристально посмотрел на доктора.

– Кровь из этого тела? – проговорил он и указал большим пальцем через плечо. – Вот из этого тела?

– Не человеческая, – подтвердил Альварес.

Вдруг Ридер перестал ощущать холод в комнате. Он стянул перчатки и бросил их в мусорное ведро с надписью: «МЕДИЦИНСКИЕ ОТХОДЫ». Он снял пальто и перекинул его через руку.

– Имеем две вещи, – продолжил Альварес, – отсутствие свертываемости и непринадлежность человеку. Не знаю, что конкретно они значат, как они связаны, но я знаю, что есть животные, чья слюна содержит антикоагулянты, которые облегчают гематофагию…

– Так, док, погодите. Почему вы не допускаете, что это не был просто ошибочный тест?

Альварес снял маленькие очки в проволочной оправе и положил их на соседний стол. Затем прислонился к этому столу и потер глаза.

– Я провел его три раза. И каждый раз получалось одно и то же. Конечно, это возможно, да, произошла кое-какая ошибка. Антисыворотки, которые у нас здесь, не самые свежие. Мы не часто их используем. Я всю ночь не спал. Размышлял над этим.

Ридеру внезапно захотелось выбраться на свет, и он взял с табурета шляпу.

– Ладно. Как бы это ни было поразительно, вряд ли оно относится к моему делу. Не считая разве что бара.

– Вы религиозны? – спросил Альварес.

– Не особенно, нет, – ответил Ридер. – Я верю в силу науки.

– Некоторые сказали бы, и mia buelita[24] в их числе, что у нас тут случилось чудо. Вот у нас несчастная мертвая девушка, вся всмятку, сердце, легкие и мозг повреждены безвозвратно, от нее осталась просто оболочка, которая раньше была жива, но теперь нет, и все же кровь в ее венах до сих пор движется, как по собственной воле. Будто она хотела жить сама. Как это возможно? Моя бабушка сказала бы, что это моя работа, как человека науки, – объяснить это чудо, найти в нем Божий замысел, может, даже направленный на благо всего человечества.

Ридер посмотрел на мертвую девушку и покачал головой.

– Не хочу обидеть вас или вашу бабушку, док, но мне это никаким чудом не кажется.

– Нет, – сказал Альварес. – Нет, не кажется. Правда в том, сэр, что я не обладаю какой-то великой верой, и я, конечно, не серолог[25], но я, как и вы, разбираюсь в этом достаточно, чтобы понимать: в естественных обстоятельствах кровь себя так не ведет.

– Или, – сказал Ридер, – дело просто в неправильном тесте.

Альварес опустил глаза на водосток в центре бетонного пола. Затем, через мгновение, кивнул и вытер очки подолом лабораторного халата.

– А каких животных используют, чтобы сделать эту антисыворотку? – спросил Ридер.

Альварес снова надел очки, заправив за уши проволочные дужки, и ответил:

– Кроликов.

Альварес привел Ридера в свой кабинет, откуда Ридер позвонил в штаб и попросил Мэри, диспетчера, передать Сесилу, что след, по которому он здесь шел, выглядит еще холоднее, но все же придется задержаться еще на денек.

– Я поговорю с родителями, – сказал он. – Просто чтобы точно убедиться. – Он на секунду прислушался, после чего ответил: – Да. – И повесил трубку.

Альварес сидел у себя за столом и кипятил на горячей плите воду в лабораторном стакане. Ридер осмотрелся вокруг. Это был кабинет человека, которому не нравилась его работа. Металлический стол, картотечный шкаф, пишущая машинка, пустой лоток для бумаг, полный почтовый ящик. Ридер подумал о собственном кабинете и о том, как мало в нем от его личности. Кирпичи с раствором, карты и лампы. Вешалка для шляпы и ремня. Календарь на стене. И папки. Многочисленные стопки папок.

– Вам бы пойти домой, – сказал он доктору. – Отдохнуть немного.

– Мне нужно провести еще пару тестов, – сказал Альварес. – До полного вскрытия. – Он взял стакан черной силиконовой перчаткой и налил кипяток в керамическую кружку. Затем взял пакетик «Эрл Грея» из банки на столе и бросил в кружку.

– Где ее родители живут? – спросил Ридер.

– В маленьком городке часах в полутора на запад отсюда. Сьело-Рохо.

– Когда похороны?

– Послезавтра. Вскрытие сегодня проведу, скорее всего. Если вы не попросите отложить.

– Нет, я уже закончил. Как, вы говорите, назывался тот городок?

– Сьело-Рохо.

– Прекрасно, – сказал Ридер. – Еще раз спасибо, док. И поспите все-таки.

Он вышел из кабинета и посмотрел в сторону смотровой. Вдоль длинного тусклого коридора он увидел, что двойные двери были открыты, а стальной стол, где до этого лежал труп девушки, пустовал. Осталось только покрывало – оно валялось скомканное на полу.

– Послушайте, док, – сказал Ридер через плечо. – Кто-то забрал нашу девицу?

– В смысле «кто-то»? – спросил Альварес, выходя в коридор.

– Похоже, что нет, – сказал Ридер и указал на противоположный конец коридора, где двери вели в переулок.

Девушка шагала зигзагами, медленной, неровной походкой. Через каждые несколько мгновений она чуть не падала и выпрямлялась снова, лишь держась за стену. При деформированных бедрах и изборожденной спине ноги ее, казалось, вполне были способны ее удержать. Со спины у нее свисал лоскут кожи.

– Матерь Божья, – проговорил Альварес и перекрестился.

– Едва ли, – проговорил Ридер и двинулся вслед за девочкой. Та как раз вышла в двойные двери, и на нее упал свет солнца.

Девушка вышла из переулка, что тянулся вдоль больницы, и оказалась на тротуаре. Машины сбавили ход: их водители таращились на нее. Ридер и Альварес держались в полусотне шагов позади. Она прошла по тротуару к деревянной скамейке с рекламой местного ломбарда. На этой скамейке сидели пожилая женщина в черном платье и мальчик в шортах. Мальчик ел рожок мороженого.

– Вы же ее видели, – сказал Альварес. – Она была мертва.

– Видел, – подтвердил Ридер. – И сейчас тоже вижу.

– Мне нужно кому-то позвонить, – спохватился Альварес. – Кому мне звонить?

– Меня просто из колеи выбило, – признался Ридер.

Мальчик с рожком поднял глаза и увидел голую, ненормальную тетеньку. Пожилая женщина, его бабушка, тоже увидела и тотчас взялась за четки у себя на шее и заговорила что-то по-испански.

Мальчик смотрел, вытаращив глаза. Мороженое таяло у него в руке.

Мертвая девушка медленно шагала к нему.

– Уходите оттуда, – крикнул Ридер.

Пожилая женщина взяла мальчика за руку и потащила прочь.

Его рожок упал на тротуар.

Мертвая девушка остановилась и наступила одной ногой в мороженое. Ее качнуло, будто сносило мощным течением реки, и она сомкнула и разомкнула пальцы. Один раз, потом другой.

– Мисс? – позвал Альварес.

Она медленно обернулась.

Ридер находился достаточно близко, чтобы слышать, как кости хрустят у нее в бедрах. Они глухо скрежетали, как несмазанные шестеренки. Ее серая кожа, видел он, на солнце покрывалась волдырями. Крупные нарывы выпячивались, как сахар на сковороде. Когда они лопались, под ними оставалась черная кожа. Выражение лица у нее было вялым, челюсть вышла из сустава и висела под странным углом. Единственный целый глаз выглядел твердым кровавым шариком.

Ридер положил руку на пистолет.

Девушка медленно остановила свой нездоровый взгляд на Альваресе – тот сделал к ней шаг. Один, затем второй.

– Док, я бы этого не делал.

Альварес не обращал внимания.

– Док, остановитесь.

Он остановился, но лишь на расстоянии вытянутой руки от нее. Судмедэксперт открыл и закрыл рот, как человек, желавший что-то сказать – возможно, чтобы успокоить или подбодрить. Девушка серией отрывистых движений повернула обугленную, безволосую голову. Она смотрела вытаращенными глазами, кожа на щеках была вся черная, а руки и грудь сгорали на солнце. Альварес протянул руку. Девушка пристально уставилась на его руку: плоть запястья доктора едва виднелась из-под белого лабораторного халата. Затем потянулась к нему, взяла руку Альвареса в свою, будто медлительный глупый ребенок, изучающий игрушку.

– Док, – сказал Ридер и шагнул в сторону судмедэксперта.

Девушка резко двинулась. Вскинула руки к глазам Альвареса. Просунула большие пальцы под его очками и всадила в глазницы по самые фаланги. Альварес закричал. Ридер подбежал к девушке и оттащил ее назад. Он слышал, как ее пальцы влажно выскользнули из глазниц Альвареса. Она прохромала к скамейке. Там обрела равновесие и стала слизывать кровь с пальцев. Язык вываливался из открытого рта. Ридер вынул пистолет, и девушка бросилась на него с неимоверной скоростью. Ридер ударил ее по лицу деревянным прикладом. Ударил три раза, четыре. Ее челюсть раскрылась еще шире – теперь казалось, что она почти оторвалась.

Альварес, пошатываясь, отошел к зарослям мирта, где упал на колени.

Девушка бросилась на Ридера в третий раз, но он теперь повернул пистолет в руке и вдавил ствол ей в живот. Тот буквально погрузился в мертвую плоть.

Ридер выстрелил.

Взрыв вышел оглушительным, странным и неестественным, будто раскат грома в солнечный день.

Девушка отлетела на тротуар и затихла. Вокруг распространялась лишь вонь горелой мертвой плоти. Кровь, брызгавшая из-под нее на бетон, шипела и чернела.

Пациенты больницы выстроились в широкий круг на краю стоянки, скрытые от солнца тенью мирта. Один из зевак, тощий старик с трехдневной щетиной и в едва застегнутом больничном халате, вытянув шею, проговорил:

– Срань господня, на хрен.

Женщина в спортивных штанах ринулась к отделению неотложной помощи, взывая о помощи.

Ридер поднял руку перед толпой и направился к краю тротуара, где стоял на коленях Альварес.

– Не приближайтесь.

Зеваки даже не пытались его ослушаться.

Глаза доктора стекали по лицу.

Кто-то в толпе громко ахнул.

Девушка снова зашевелилась. Она пыталась перекатиться на спину, точно жук: влево, вправо, влево, вправо. Ридер подошел и, поставив ботинок ей на плечо, пригвоздил ее к земле. Затем наступил ей на шею и, приставив дуло пистолета прямо к ее левой груди, спустил курок.

Зеваки вскрикнули и бросились врассыпную.

Один мужчина обнял женщину, другого вырвало на асфальт.

Девушка снова лежала не шевелясь.

Ридер вытер кровавые брызги с щеки и посмотрел на руку.

– Черт возьми, – выругался он.

С наступлением сумерек почти все фейерверки, что принес Калхун, были выстреляны, за исключением лишь нескольких бутылок-ракет. Когда Аннабель стала собирать бумажные тарелки в мусорный мешок, во дворе стоял запах серы. Бассейн был объят синим дымом. Двое ребят из Божьего домика на парковке мотеля рисовали световые следы бенгальскими огнями. Сэнди сидел на алюминиевом шезлонге в одних плавках и, болтая ногами, попивал рутбир из бутылки, а вокруг него валялась куча подарков и использованной оберточной бумаги. Диего, в шортах и вьетнамках, с голым торсом, бренчал на гитаре, которую принес из дома. Его жена сидела рядом за столом в бетонном патио, оба под зонтом. Аннабель, убирая со стола, наблюдала за ними краешком глаза. Росендо была в ярком розовом платье и сандалиях и с красным шелковым гибискусом за ухом. Она сидела спиной к столу, одну руку положив на свой раздутый живот, а вторую запустив Диего в волосы. Калхун ходил вокруг с пивом в руке, пиная воздушные шарики в бассейн, где те темнели на поверхности среди огоньков гирлянды и отражения неоновой вывески мотеля.

Аннабель приглядывала и за Сэнди, который не сводил глаз с Калхуна, бродящего вокруг бассейна.

«Может, он знает? – гадала она. – Может, мальчик чувствует такие вещи?»

Калхун принес фейерверки в старом ковбойском сапоге, завернутом в целлофан: бутылки-ракеты, черные кошки, огненные змеи, свистящие охотники, римские свечи, дымные бомбы, парашютисты. Все в подарок Сэнди. В начале праздника Аннабель положила руки Сэнди на плечи и, поставив его перед Калхуном, спросила:

– Ты же помнишь мистера Калхуна, Сэнди?

Калхун перевел взгляд с мальчика на Аннабель и обратно на мальчика. Затем наклонился и протянул Сэнди руку.

– Сэндмен, – чинно проговорил он.

Сэнди выдержал паузу, достаточно долгую, чтобы Аннабель успела забеспокоиться, но затем пожал Калхуну руку, на что тот воскликнул:

– Вот это сила!

– Это мне? – спросил Сэнди, указывая на фейерверки.

– Если твоя мама не будет против.

Аннабель кивнула.

Мальчиков из Божьего домика на день рождения привезла бабушка. Они были братьями – Альфред и Малкольм. Младший, Альфред, постоянно что-то болтал и ковырялся в носу. После торта и подарков он подбежал к Аннабель, сидевшей у бассейна с Калхуном, закатав джинсы до колен и болтая ногами в прохладной голубой воде.

– Сэнди не делится фейерверками, – заявил мальчик. Его старший брат, Малкольм, был рослым, с холодным острым взглядом близко посаженных глаз. После того как мальчики какое-то время поплавали, Малкольм, стоя на мелководье, развлекался тем, что держал младших ребят под водой, пока те не начинали кричать и брыкаться.

Позже Аннабель, конечно, стала бы винить в этом себя. Это ей надо было все предусмотреть, ей обо всем подумать, прежде чем приглашать к Сэнди на день рождения странных ребят, с которыми он и не играл никогда и которые были старше его. Но они ведь вместе ходили в церковь, и она решила, что день рождения без детей, с одними лишь взрослыми, выйдет скучным и невеселым. Как-никак, Сэнди исполнялось всего одиннадцать. Позже Аннабель услышит голос матери, которая всегда ее успокаивала: «Ну, ты по крайней мере попыталась, так ведь?»

Малкольм с Альфредом открыли последнюю бутылку-ракету и запускали их по одной-две за раз из уже почерневшего кожаного сапога, чтобы, по совету Калхуна, стрелять как бы из двойной пушки. Они сидели на краю стоянки, сразу за забором бассейна, где гравий встречался с травой. Ракеты взлетали с таким звуком, будто расстегивали воздух, как молнию, и взрывались футах в пятидесяти над бассейном.

– Где, черт возьми, их бабушка? – спросила у Калхуна Аннабель.

– Этим двоим фейерверки понравились больше, чем Сэнди, это точно, – заметил Калхун.

– Ему тоже понравились, – сказала она, собирая в мешок еще три бумажных тарелки. – Это хороший подарок.

Еще один взрыв – резкий, как оружейный выстрел.

Затем раздался раскат смеха и гнусавый голос Альфреда:

– Смотрите! Смотрите, что Малкольм сделал!

Братья стояли на краю стоянки, рядом с канавой, тянувшейся вдоль шоссе. Альфред скакал и носился кругами. Малкольм не двигался, молча уставившись на что-то в бурой траве.

Сэнди сидел на шезлонге и переводил взгляд с Альфреда на маму, потом туда, над чем склонился, уперев руки в бока, Малкольм.

«О нет», – пронеслось в голове у Аннабель.

– В чем дело? – спросил Калхун.

Сэнди резко вскочил раньше всех.

Диего отставил гитару в сторону и помог встать Росендо.

Все выстроились в ряд и увидели в свете бенгальского огня Альфреда, что Малкольм убил коробчатую черепаху, вставив бутылку-ракету запалом наружу ей в панцирь. Он просунул фейерверк в мягкую щель между головой и плечом и поджег запал. Взрыв вывернул черепашью шею и голову наружу, как рукав пальто. Лапы еще пытались шевелиться, ощущение полета до сих пор воздействовало на нервы в последнем проблеске сознания, стремящегося лишь достичь травы или поверхности асфальта за ней. На лапах виднелись яркие пятна желтого пигмента.

Аннабель прикрыла рукой рот.

– Черт, – выругался Калхун.

Сэнди наклонился и коснулся панциря. Ничего не говоря. Не издавая ни звука. Просто сел перед черепахой и провел пальцами по грубой, бугристой поверхности.

Диего обнял жену.

Калхун сжал кулаки.

– Отдайте это мне, – приказала Аннабель.

Малкольм, завороженный содеянным, казалось, ее не слышал.

Аннабель схватила его запястье и сжала. Мальчик закричал и выронил последнюю бутылку-ракету. Она вырвала фейерверк, с сердитым видом направилась к бассейну и, безо всяких колебаний, швырнула бутылку в воду. Фейерверк всплыл среди шариков. Она смотрела на бассейн, пока не стемнело настолько, что поверхность было уже не разглядеть. Тогда она почувствовала руку Калхуна у себя на плече. Затем отстранилась от него и продолжила убирать посуду и оберточную бумагу, запихивая все в черные целлофановые мешки, чтобы выбросить их на помойку возле офиса.

После того как все ушли и гирлянда была выключена, Аннабель вышла из дома и обнаружила Калхуна в кафе, где тот стоял, склонившись над внутренностями «Селект-О-Матика». Он снял механизм каретки и положил его на стол. Автомат стоял перед ним голый, как пациент под наркозом, светясь изнутри мягким голубым светом. Калхун зажал в зубах ручной фонарик, сдвигая туда-сюда между контактами кусок газетной бумаги. Аннабель включила свет на кухне и приготовила кофе. Затем вынесла две чашки и поставила на стол перед Калхуном, сама устроившись спиной к стене. Они сидели в косых лучах света, что аккуратно обрамляли автомат. Калхун продолжал заниматься машиной, пока они разговаривали.

– Малой спит? – спросил он.

– Сразу уснул, – ответила Аннабель. Она разглядывала тени гаража с силуэтами перевернутых стульев на столах.

– Ты вымоталась, – сказал он.

– Просто устала, – сказала она. – Это большая разница.

– Как между проливным дождем и моросящим, – сказал он.

– Как в ночь нашего знакомства, – сказала Аннабель.

– Уж меня промочило, – поправил он.

Она улыбнулась. И вспомнила кое-что еще: как сидела в кабине его пикапа на стоянке «Сагуэро Армс» в Тайсоне, через округ отсюда, с ребенком в животе. В лобовое стекло можно было разглядеть розовую штукатурку «Сагуэро», голубой неон и старого команча, который сидел в металлическом кресле-качалке. Индеец был в чино[26], сандалиях и поношенной, в серых пятнах майке и курил сигару.

– Он думает, это его ребенок? – спросил тогда Калхун.

– Да, – сказала она. – Думает. – А сама подумала: «Я проклята. Обречена наблюдать за тем, как мужчины разбивают лагерь в долине моего сердца. Как ставят палатки, а потом строят дома…»

– Я бы ему сказал, знаешь, – заметил Калхун. – Он же заходит в бар, четыре раза в неделю. Я бы сам ему сказал…

– Я тогда с тобой никогда больше не заговорю.

Она вспомнила, что уже грозилась ему этим. Но говорила ли она это всерьез?

– Не надо было мне приносить эти фейерверки, – признал он теперь. – Мальчишки просто дурака валяли, и эта глупая жестокость…

– Билли, – сказала она.

Он посмотрел на нее, потом снова отвернулся к автомату.

– Билли, – повторила она.

Он перестал возиться.

– Ты был дождем, – сказала она.

Калхун посмотрел на нее в полумраке кафе, но ничего не ответил. Только слабо улыбнулся, той самой грустной улыбкой, в которую она влюбилась все эти годы назад, хотя и никогда не думала об этом до нынешнего момента. Он вернулся к «Селект-О-Матику».

– У меня когда-то был племянник примерно возраста Сэнди. Ему римская свеча влетела в лицо. С фейерверками всегда так.

– Ты заслуживаешь быть его отцом, – сказала Аннабель.

Калхун на этот раз улыбнулся сам себе – улыбкой мужчины, довольного собой, и вставил тяжелый механизм каретки обратно в автомат. Он закрутил шурупы, подсоединил провода и отошел, чтобы посветить фонариком в сторону Аннабель, и заявил:

– Ты поразительная женщина, Аннабель.

– А ты хороший мужчина, Билли Калхун, ты что надо, а мне следовало давно это увидеть. Давным-давно. – Она наклонилась к нему и вытерла что-то черное с его щеки. – Теперь я это вижу.

– Я всегда думал, это потому что я старый.

– Старый и хорош собой.

– Вы что, со мной флиртуете, мисс Гаскин?

– Ты починил?

– Почистил и подключил. В этой коробочке, оказывается, есть записи из…

– Есть четвертак? – спросила она.

Калхун улыбнулся и достал из кармана рубашки монетку, будто та была там всегда и только ждала этого случая. Аннабель не удивилась бы, если так оно и было. Она бросила монетку в прорезь и выбрала песню. Когда автомат заиграл, она повернулась к нему.

– Я мог бы и догадаться, что ты выберешь «Тэмми», – сказал он.

Женщина в автомате запела.

– Может, отодвинешь стул и потанцуешь со мной, Билли Калхун? – спросила она, начиная двигаться в такт музыке.

Он присоединился к ней.

Ридер провел ту ночь в Тайсоне, в небольшом мотеле под названием «Сагуэро Армс». Большую часть вечера он рассказывал о случившемся шерифу округа Крокетт и детективу из полиции штата. Шериф носил седые усы и ковбойскую шляпу со свободно завязанным галстуком, а взгляд его был тяжелый, но ясный, как у старого филина.

– Видит Бог, это совершенная бессмыслица, рейнджер, – сказал шериф.

– В этом, сэр, я всецело с вами согласен, – ответил Ридер.

Ридер взял свою дорожную сумку и портфель из вертолета, который в начале дня посадил на травянистом поле. Неподалеку оттуда в загоне паслось стадо верблюдов. Ридер остановился и понаблюдал немного за этим представлением какого-то ранчера о былом Западе.

Шериф, предложивший подвезти Ридера в мотель, подошел, встал рядом с ним и заявил:

– Здесь ни в какой правде утешения нет. Надеюсь, вы этого не забудете, когда будете писать отчет.

Ридер стоял на парковке мотеля и смотрел, как отъезжает патрульная машина. Он вспомнил шерифа из округа Коул и ту ложь, которую тот рассказывал только себе на пользу.

Сейчас было не так.

Совсем не так.

Он увидел небольшую кофейню и зашел туда, чтобы поработать с документами, пока впечатления были свежи, но всякий раз, когда он пытался придать им форму карандашом, он находил, что не способен связно выражать свои мысли. Любезная официантка, чувствуя его терзания, предложила ему вторую порцию пирога и кофе за счет заведения. Он согласился. Час спустя, все еще лишенный способностей к повествованию, он вернулся в свое саманное бунгало с оконным кондиционером, работающим на полную мощность. Через улицу находился магазин спиртного, где он немного постоял перед дверью, глядя на него в раздумьях, после чего повернулся и вошел, взял дисковый телефон и позвонил в больницу, чтобы справиться о состоянии судмедэксперта.

– Его отвезли вертолетом в Эль-Пасо, – ответила дежурная медсестра. – Разве могло случиться что-либо страшнее, ужаснее такого?

– Едва ли, – ответил Ридер.

– Пневматические винтовки, – сказала медсестра. – Я такое видела в «60 минут». Они глаза на раз выбивают.

– Спасибо за помощь, мэм, – поблагодарил Ридер и, повесив трубку, уселся на кровать с прохудившейся пружиной. Когда он закрывал глаза, перед мысленным взором возникала девушка на холодном лабораторном столе, еще не вскрытая для официальной экспертизы, но согнувшаяся, покореженная, как птица, врезавшаяся в стекло. И все же что-то было не так. Она не посинела. Кровь еще текла по ее венам? Неужели и вправду? Поэтому она казалась такой живой и мертвой одновременно? Ходила. Дышала. Слизывала кровь доктора с пальцев.

«Нечеловеческая», – сказал тогда Альварес.

Ридер быстро принял душ и лег в постель в нижнем белье. Он лежал поверх одеяла, глядя в потолок, где пятна своими очертаниями напоминали ему какие-то места на карте. Он изучал их, пока не пришел сон.

«Здесь ни в какой правде утешения нет», – сказал шериф округа Крокетт.

Ридер закрыл глаза.

Сон пришел, но приятного в нем оказалось мало.

Сэнди лежал на кровати на животе, приподнявшись на локтях, и смотрел на квадрат света, исходящего из кафе. Ночной бриз доносил через окно звуки музыкального автомата, и его занавески будто бы покачивались в такт песням. Гирлянда у бассейна была выключена, как и неоновая вывеска, поэтому желтый квадрат окна служил единственным источником света.

Аннабель и Калхун вышли из кафе, и Аннабель заперла за ними дверь. Она поцеловала здоровяка в губы. Он обнял ее. Прижал к себе. Поцеловал в ухо. Аннабель отстранилась от Калхуна, повернула голову – она улыбалась. Сэнди наблюдал, как его мама поднялась на холм с таким видом, будто где-то продолжала играть музыка, которую никто, кроме нее, не слышал. Она помахала Калхуну, когда его пикап проехал по шоссе, и вдруг остановилась, когда он скрылся из виду. Будто олениха, почуявшая беду, подумалось Сэнди. Она заломила руки и оглянулась на мотель, но затем расслабилась и коснулась уха с той стороны, где ее поцеловал Калхун, и в ту минуту она показалась Сэнди такой легкой, такой воздушной, как одуванчик, которому ветер грозил опасностью развеять по равнинам. Он отодвинулся от окна и, перекатившись, уставился на потолок, пока мама не вернулась домой. Он услышал, как она смыла в туалете. Включила душ. Закрыла дверь в спальню. Он досчитал до сотни и вылез из кровати.

Взял из-под матраца нож в ножнах и надел его на старый индейский ремень. Затем натянул футболку, пару джинсов и застегнул ремень у себя на талии, после чего выскользнул из комнаты в одних носках, с ботинками в руке. Нож тяжело ощущался на бедре. Сэнди нравился его вес и то, как он позволял чувствовать себя в безопасности. Мамина спальня была закрыта, но свет ее прикроватной лампы проникал через щель. Не издавая шума, он поставил ботинки и открыл шкаф для белья, откуда достал сложенную белую наволочку, которая пахла кондиционером для ткани. Затем поднял ботинки и выскользнул через заднюю дверь в конце коридора, после чего постарался бесшумно закрыть за собой. Выбравшись на крыльцо, он сел и обулся.

В лунном свете Сэнди спустился по холму и пересек стоянку, чтобы оказаться в канаве, где среди травы лежала черепаха. Он взял нож и, когда с его помощью перевернул черепаху, не удивился, увидев, что ее облепили муравьи-плотники. Держа черепаху за хвост, он поднес ее к голубому свету, где положил на землю и смахнул последних муравьев с ее лап и живота. На свету он рассмотрел то, что осталось от головы. Один глаз, точно золотая пуговица, казалось, испуганно смотрел на него. Он положил черепаху в наволочку и несколько раз обернул.

Затем, с черепахой в руках, поднялся по холму и зашел в сарай.

В сарае было темно, но он ориентировался здесь достаточно хорошо, чтобы передвигаться без света. Сэнди положил наволочку на земляной пол и, опустившись на колени, принялся копать ножом в углу, пока земля не стала настолько податлива, чтобы он мог зачерпывать ее руками, а когда ямка получилась достаточно глубокой, он вывернул наволочку и положил черепаху в яму. Мысленно произнес молитву за малых тварей, что мытарствовали под солнцем, включая себя и свою маму.

Засыпав ямку, Сэнди вернулся домой и положил наволочку в корзину для белья, вымыл руки, убрал нож и лег спать.

Тревис развел огонь в железном гриле в своем лагере и сел на камень перед ним. Он чувствовал тепло, но оно едва ли его согревало. На нем было тяжелое пальто на флисовой подкладке. Он всю ночь думал о своем отце, матери, Рю и Гаскин с ее мальчиком, о своей собственной боли и убийствах, потерях и желаниях, обо всем, что пронзало его сердце, будто индейская стрела.

В тот день, сидя в своем кемпере, Тревис то засыпал, то пробуждался, мучаясь голодом и тревогой. Когда он пробудился на рассвете, во рту у него стоял вкус грязи, он чувствовал скрип жучков между зубами, и целый улей каких-то существ жил у него в желудке, точно мыши в стенах. Сейчас же он сидел у огня, обхватив себя руками, и раскачивался взад-вперед, слушая, как ветер пустыни звенит бамбуковыми колокольчиками, висящими на дереве. Голод раздевал его донага, делая уязвимым перед голым фактом того, чем он стал, перед неизбежной правдой того, что он за существо. Его внутренности выворачивались наизнанку, как уже было прежде, а новые зубы снова шатались в деснах. Скоро повелевать им будет только эта дикая кошка в его кишках.

Он вспомнил сон о волке, попавшем в капкан, вспомнил его зубы, покрытые его собственной кровью. Тревис закатал рукав и посмотрел на запястье, где когда-то была татуировка, от которой теперь не осталось следа. Старая кожа слезла, на ее месте выросла новая. Что это означало?

Он взял палку и поворошил огонь – в темноте взметнулся сноп искр.

Он подумал об Аннабель и Сэнди, вспомнил сцену, которую видел через окно фермерского дома после того, как мальчик подрался с Роско Дженкинсом. Тогда, в сумерках, Тревис поднялся смазать лопасти мельницы за домом. Взобрался на пятнадцать футов, сделал свое дело, и, когда загорелись звезды, он побыл там, слушая сверчков в полях, пока ветер медленно вращал лопасти. Проходя потом мимо крыльца фермерского дома, он увидел, что Аннабель работала за швейной машинкой в углу гостиной, и остановился. Сэнди стоял рядом и гладил ее по спине, пока мать зашивала ему джинсы. Тревис сразу понял, что это означало, пусть и никогда не знавал подобного. Это было примирение. Они стояли к нему спиной. Их разделяло окно, крыльцо и целая вселенная. Он стоял и смотрел, пока мальчик не обернулся и не увидел его. Тогда Тревис быстро зашагал прочь.

Он подумал о Рю. О засохшей розе, роняющей хрупкие лепестки.

От нее не стоило ждать чего-то столь же нежного, великодушного, как это проявление любви, что он увидел в окне дома Гаскинов.

«Нам надо есть, – напомнила она. – Надо, глупыш мой».

Он ткнул палку в угли и принялся наблюдать, как она загорается.

Понедельник

20 октября

Утром Ридер вышел из вертолета на травянистое поле за офисом шерифа округа Крокетт, сел в патрульную машину без опознавательных знаков и поехал в Сьело-Рохо, по адресу, где жила семья умершей девушки. Припарковался у обочины и оставил двигатель на холостом ходу. Подъездная дорожка небольшого дома на ранчо была вся заставлена машинами. На клумбах с алоэ перед домом торчали пластиковые фламинго. С дубовых веток пели скворцы. Ридер сидел и наблюдал, как по мощеной дорожке приходили и уходили люди. Одетые в черное, они несли еду в крытых стеклянных контейнерах. Ридер сидел, крепко сжимая руль. Когда он положил руки на колени – они дрожали, как у немощного старика. Руки трупа. Ходячего мертвеца. Или сидячего.

Делать было нечего.

Шериф это повторил, когда они сидели в машине на стоянке «Сагуэро Армс», перед розовыми и голубыми неоновыми огнями.

– Парень из полиции штата сам так сказал, – сказал шериф, ковыряясь зубочисткой под усами. – А я говорю: просто оставьте родных с их горем. Им ничего этого не надо знать. Ее похоронят в закрытом гробу, и на этом все кончится. Потом поговорим с доком, когда он выкарабкается. Он поймет. Он хороший парень. Черт, я не думаю, что он захочет опять углубляться в эту ересь.

– Если он выкарабкается, – ответил ему Ридер.

– Будем об этом молиться.

– Но это случилось при свете дня.

– Да, люди ее видели. – Шериф пожал плечами. – Не ту девчонку, чье милое личико напечатают в некрологах, если это вообще попадет в газеты. Нет, они все скажут, что видели существо, которое больше всего теперь хотят забыть, я вас уверяю.

Люди приходили и уходили по двое – по трое. Мужья и жены. Друзья семьи. Молодые парни и девушки в школьных спортивных куртках поверх черных рубашек и платьев.

Ридер взял сложенную фотографию девушки, присланную по факсу, из кармана рубашки. Эту фотографию он получил в полиции для расследования. У девушки были темные волосы, убранные назад за маленькие уши, и ослепительная улыбка. Слушая, как кричат скворцы, он вновь почувствовал холодный щелчок своего револьвера, когда он взвел курок, и хруст ее шеи у него под ботинком, когда наступил на нее и продавил, будто это был не человек, а полое бревно.

Вдруг затрезвонил приемник.

Он ответил на сигнал, стараясь не выдать дрожь в голосе.

– Давай, Мэри.

– Твоя жена звонила, Джон. Прием.

Он помолчал.

– Она интересуется, вернешься ли ты домой или нашел кого-то помоложе и посимпатичнее.

Держа радио в руке, он наблюдал, как люди приходили и уходили по мощеной дорожке.

– Ты не отзванивался со вчера. Прием.

Он зажал кнопку передачи и ответил:

– Тут что-то не так, Мэри.

Он отпустил кнопку.

– Джон, в чем дело? Там все нормально? Прием.

Он открыл рот, чтобы ответить…

она мертва, мне пришлось ее убить, хотя я должен был ее защищать, всю жизнь я верил в закон и никогда не размышлял о Боге, по крайней мере после того, как Конни потеряла ребенка и все изменилось, но это было так давно, так чертовски давно, Мэри, и с тех пор я придерживался истины о том, что природа – единственный абсолют, и нет ни добра, ни зла, а только биологические потребности, которые нас портят, над которыми мы должны встать выше с помощью закона и цивилизации, сдержать хаос. Но вчера я увидел кое-что настолько ужасное, что прорвало дыру во всем сущем, и мир как прорвало, из него вывалились кишки, как из освежеванного зверя, потому что я выстрелил в труп девушки, чье право на жизнь присягнул защищать, и закон не может принять подобного, а шериф долбаного округа Крокетт прав – в такой правде утешения нет, ни сейчас, ни когда угодно, и нет, Мэри, нет, здесь не все нормально

…и, сказав все это, он посмотрел на свои стариковские дрожащие руки. Приемник лежал у него на коленях, и он даже не нажал на кнопку передачи.

– Джон? Прием?

Он зажал кнопку и отозвался:

– Скажи ей, я вернусь, когда вернусь, Мэри. И что симпатичнее ее никого нет. Конец связи.

Он отключил радио и поехал к магазину спиртного рядом с продуктовым, что он заметил по пути в город. Он снял жетон с пистолетом и оставил их в машине, зашел в магазин, где купил две бутылки виски, и, вернувшись, направился прочь из города. Он припомнил небольшой мотель рядом с трассой, примерно в десяти минутах к востоку. «Это будет что надо, – подумал он. – Место, чтобы поразмышлять. Чтобы собраться с мыслями. Мне нужно только время. Только время и все».

Вскоре он увидел перед собой вывеску.

САНДОНЕР.

ВАШ ДОМ ВДАЛИ ОТ ДОМА.

– Сойдет, – сказал он и сбавил скорость, чтобы свернуть.

Табличка на окне офиса сообщала, что мотель закрыт, и когда Ридер постучал, ему не ответили. Дверь была заперта. Небольшое кафе – судя по виду, переделанное из старого гаража – было погружено в темноту. Табличка под телефоном на наружной стене офиса указывала, куда звонить, чтобы заселиться в нерабочее время. Сейчас еще не было десяти, и на минуту Ридер серьезно подумал о том, чтобы оставить свои намерения и вернуться обратно в Тайсон, а потом сесть в «Белл» и улететь назад в Уэйко. Но он понятия не имел, что скажет Сесилу и своему начальству. И пустому отчетному листу, требовавшему от него лишь правды: что мертвая девушка встала и пошла. Мертвая девушка, в которую он дважды стрелял на глазах у толпы людей. Если он это расскажет, его вышестоящие позвонят шерифу округа Крокетт и ложь, которая затем выльется, будет противоречить правде, и капитан компании отправит Ридера в отпуск. «Иди домой, побудь с женой», – скажет он, и это едва ли окажется плохим советом.

Ридер позвонил по указанному на табличке телефону, затем повесил трубку и подождал. Пока он стоял здесь под голубым октябрьским небом, ему вдруг пришло в голову, что он не думал о Тревисе Стиллуэлле уже почти целые сутки.

Вскоре с холма, где стоял фермерский дом, спустилась женщина в джинсах, красной блузке и такой же косынке и открыла офис. Она извинилась за поздний приход.

– У нас вчера была вечеринка, – сказала она. – Решила взять выходной.

– Нам всем нужно немного отдыхать время от времени, – сказал Ридер.

Женщина отвела его в шестой номер.

Он ее поблагодарил. Когда она ушла, он вернулся к своей машине и взял из багажника дорожную сумку, коричневый бумажный пакет и две бутылки виски. Оказавшись в номере, он поставил сумку на комод и сел на край кровати, где открутил крышку с первой бутылки. Затем ослабил галстук и принялся пить прямо из горлышка. Заметил, что занавески открыты, а окно выходит на залитую солнцем гравийную стоянку. Он закрыл их и, сев обратно на кровать, залез в тумбочку, откуда вынул Библию Гедеона. Наскоро пролистал, но никаких ответов в ней не обнаружил.

Ридер отложил книгу и сделал обязательный звонок Конни, и та задавала ему вопросы, на которые у него также не было ответов. Он представлял, как она сидит в кресле в гостиной, подогнув одну ногу под себя и прижимая телефон к уху, представлял чистый запах ее кожи и волос. Он закрыл глаза и перестал понимать в темноте, что было на самом деле, а что нет. Когда он открыл их снова, лучше не стало.

– Просто поговори со мной, – попросил он Конни. – Я хочу слышать твой голос.

Наступила долгая пауза – он слышал, как она проглотила комок в горле, – и лишь затем продолжила. Она говорила по-английски и по-испански. Рассказала о том, как ездила утром в супермаркет за мясом, чтобы приготовить жаркое, когда он вернется. Рассказала о забавных проделках кота. Рассказала, что ни одна женщина в мире никогда не любила мужчину так сильно, как она его, даже Клеопатра не любила так Антония.

Потом он сказал, что любит ее, прежде чем попрощаться.

– Я тоже люблю тебя, – ответила она.

Он помедлил.

– Джон?

– Все нормально. – И повторил: – Я правда тебя люблю.

– И я тебя, старичок, – сказала она.

Он повесил трубку.

Солнце встало и плыло по небу на высоких белых облаках, а Тревису виделись сны. Не красные реки, не озера крови. Не мать или старые песни, не дождь, стучащий по стене, не мимоза во дворе. Не отец. Не сарай за домом и не самолеты, жужжавшие над головой, не жуки и не мухи или что-то в этом роде.

Вместо этого снились мальчик и женщина.

В этом сне они стояли, держась за руки, на буром травянистом склоне перед их домом. В пурпурном небе над ними мерцали звезды.

– Там свет, – сказала женщина, кивая на звезды. – Врата Света. Разве они не прекрасны? Разве не великолепны?

Стоя ниже склона и глядя на дом, женщину с мальчиком и на небо, он увидел, что звезды стали угасать, точно свежие раны, которые исцелялись на глазах. Врата смыкались, одни за другими. А затем увидел себя, высокого и одинокого Тревиса, увидел издалека, сверху, будто его взгляд был взглядом Бога, видевшим, как мал он был на самом деле, там, у подножия холма, где ждал, пока мальчик с матерью к нему присоединятся. Он знал, ему нужно было лишь протянуть руку, и они подойдут.

«Скорее, – думал он во сне, – пока ворота не закрылись, пока свет не погас».

Он протянул руку.

И проснулся.

В окно кемпера сочился слабый янтарный свет.

«Тс-с, – прошептала Рю, прижимавшаяся к нему телом. – Тс-с. Это просто дурной сон. Спи дальше».

На подушке, где она плакала, виднелись красные пятна.

Он закрыл лицо руками и подумал о матери, о своем видении, о мираже. О дымке, за которой все эти годы гнался от горизонта к горизонту. Проливал кровь, стремясь за нею. И все же сон этот казался таким же реальным, как сам мотель Гаскин, как их фермерский дом – место, где он мог найти убежище и цель. И, может быть, любовь? Что значила любовь для Тревиса, кроме резких раскатов смеха и взгляда ненависти над сигаретой в руке с острыми красными ногтями? Но он понимал: все это было не важно. Прошлое мертво. И настоящее – тоже. Важны только все эти бесконечные годы, что простирались перед ним, как мили шоссе, что он оставил позади. Он сам стал миражом.

Рука в его руке сомкнулась вокруг его пальцев. Вот что точно настоящее.

Рука мальчика. Рука Аннабель. Жизнь, которую ему никогда не было дано жить, обрела плоть в них.

Рю заворочалась рядом, застонала. Никак не могла успокоиться.

«Но их больше нет, – подумал он. – Я больше не могу быть с ними рядом».

Он протянул руку в пустоту кемпера, разомкнул пальцы.

И вспомнил свой сон.

Увидел, как мальчик тянет руку к нему.

«Нет, – решил он. – Нет. С этим покончено».

Проснувшись, Ридер с внезапным ужасом понял, что его жизнь превратилась в круглую черную дыру, уводящую в никуда. Он забыл, кем был, где и почему. Ему виделась лишь темная линия, что неровной нитью прошивала зашпаклеванный потолок. Линия одновременно двигалась и была неподвижна. Она начиналась у окна, тянулась по стене и, пересекая потолок, опускалась по противоположной стене, чтобы исчезнуть за дверью. Дверью спальни. Его спальни. Он слышал мягкий храп лежащей рядом жены и вспомнил. Все вспомнил. Черную волну потери, что его сломила и вынесла, хватавшего ртом воздух, на берег сознательности.

Ребенка больше не было.

Они его потеряли.

Быстрый взгляд на часы у кровати: три пополудни.

Нераспечатанный пузырек с выписанным транквилизатором, стакан воды у Конни на столе.

Он сел на край кровати и принялся наблюдать за черной линией, как она двигалась и не двигалась по потолку. Муравьи. Целый их караван. Массовый исход. Откуда-то из-за окон, они направлялись то ли в коридор за дверью спальни, то ли в какое-то теплое место на чердаке, а может, и к свежей воде в ванной.

Он встал, надел одежду, которую приготовил, чтобы пойти завтра на работу, и вышел в коридор. На работу он, конечно, не пошел. Он не ходил уже несколько дней. Он стоял в коридоре босиком и следил за муравьиной линией, которая тянулась грубой диагональю по стене и скрывалась за старым фамильным портретом. Его собственное лицо отразилось в стекле: он еще на двадцать лет моложе, и морщин не так много, первые только-только появляются. За стеклом, в выцветших тонах сепии – его мать и отец, и он сидит перед ними с двумя своими братьями, оба старшие, оба погибли на войне, и портрет висит на стене между ванной и…

комнатой Эми

…детской.

Он взял с высокой полки шкафа в коридоре баллончик с ядовитым аэрозолем. Затем, направившись к детской, заметил на стеклянной поверхности семейного портрета единственное черное пятнышко, которое ползло по щеке матери. Он поднял большой палец, чтобы раздавить нарушителя, но увидел, что на портрете на самом деле были не его мать с отцом, а он сам с женой и дочерью, которой не суждено было вырасти.

Эми.

На этой фотографии ей тринадцать, ее сделал…

должен был сделать

фотограф в магазине, годы спустя. Это была идея Конни. Семейный портрет на пестром синем фоне. Портрет, чтобы вставить в рамку и дарить друзьям на Рождество: отец в своем темно-синем костюме с галстуком и белой шляпе, мать в белой шелковой блузке и темной юбке-карандаш, дочь – в свитере с радугой и желтым пластмассовым обручем на волосах. Лицо все в веснушках.

Одинокий муравей пополз дальше, присоединившись к шеренге, следовавшей к двери в детскую, и теперь Ридер увидел, в косом послеполуденном свете, что улыбающиеся с портрета лица вновь принадлежали его отцу и матери, давным-давно умершим. Еще он увидел, что дверь в детскую, закрытая еще пару мгновений назад, теперь стояла распахнутая.

«К черту муравьев, – подумал он. – Моя жена спит в нашей кровати, а я не лежу рядом с ней, когда я ей нужен, и сама спальня теперь стала холодным, чуждым местом, и ничего утешительного в этой ужасной правде нет. Хотя он, конечно, вошел, не в силах удержаться, потому что, как он медленно теперь осознавал, это был сон, а сны всегда имеют собственные планы на истину и утешают тоже по-своему.

В ту зиму он целый месяц украшал детскую, выкрашивал желтыми и голубыми тонами. Милая кроватка из красного дерева, золотистое кресло-качалка в углу, мягкие голубые стены, отделанные белыми трафаретными облаками, теперь пылали медовым поздневечерним светом. Ридер видел, что муравьи ползли по абажуру с узором в виде пунктирного полета шмеля.

Муравьи странным образом следовали прямо по шмелиной траектории.

Ридер шагнул к лампе, держа палец на носике баллончика, и как раз в этот момент услышал мягкий стук откуда-то из коридора.

Затем еще один.

И еще.

Тишина.

Он замер, наклонив голову, слушал.

Наконец повернулся обратно к шеренге муравьев, но те все исчезли.

И опять услышал мягкий стук из коридора.

Он вышел из спальни и увидел в дальнем конце коридора, перед лестницей, темную неуклюжую фигуру. Это будто бы была девочка с кривыми, перекрученными ногами, и шла она медленно, с трудом. При каждом шаге она с мягким стуком упиралась согнутой правой рукой в стену, чтобы удержать равновесие. Она казалась немногим больше, чем тенью во мраке коридора, куда из открытых дверей спальни падали лучи солнца. Форма головы у девочки была странная. Челюсть напоминала ящик комода, который выдвинули так сильно, что он накренился, а волосы у нее были густые и жесткие – на них что-то высохло.

Ридер переложил баллончик из правой руки в левую и потянулся к бедру за пистолетом. Но того там не оказалось. Его ремень лежал внизу – обернутый вокруг стула, приставленного к кухонному столу. Он сделал глубокий вдох и, сам не зная почему, сжал посильнее баллончик. Когда же похожее на девочку существо ступило на свет, он увидел, что головой ей служила кишащая масса черных муравьев.

Он проснулся, почти на тридцать лет старше.

Солнце светило ему в глаза.

Сощурившись, посмотрел на завешенное окно в мотеле.

Сел, вышел в туалет, помочился, побрызгал водой себе в лицо.

Увидел на столе у окна две бутылки виски и вспомнил, почему оказался здесь, в «Сандонер Инн», Сьело-Рохо…

мило

…и, подойдя к столу, открутил крышку уже початой бутылки. Та была наполовину пуста. Он сделал глоток. А потом и еще.

Тревис вышел из кемпера под простор пурпурного неба. За далекими столовыми горами угасало солнце. Он услышал, как загудела, загоревшись, неоновая вывеска над розовым офисом. Через дорогу, за беседкой и кактусовым садом, на месте номер два, в алюминиевом шезлонге сидел старик в обрезанных джинсах и шлепанцах и пил «Миллер Хай Лайф». В трех местах далее двое мужчин моложе Тревиса ставили палатку, которую сняли с крыши зеленого, в ржавых пятнах «Фольксвагена». У них были длинные бороды и спутанные волосы, удерживаемые красной и синей банданами. В подковообразном изгибе дороги начиналась каменистая тропинка, которая вела от кемпинга к низкому флигелю с плоской крышей – там располагались мужской и женский туалеты. За поворотом находилось еще одно место, занятое длинным заплесневелым трейлером «Уиннебаго» с горящей внутри лампочкой.

И, наконец, на двенадцатом месте, рядом с пикапом и «Роудраннером», за столиком для пикника сидела семья из трех человек. В металлическом кострище перед ними горел огонь. У них была синяя брезентовая палатка с москитной сеткой на входе. Багаж лежал на крыше обшитого деревом универсала. Втроем они устроили за столом ранний завтрак жареной картошкой. Муж сидел в серой шляпе порк-пай и шортах цвета хаки, ему было не больше тридцати; жена – в белых брюках-капри, синей кофточке и розовом свитере, чтобы прикрыть руки от прохладных сумерек. И мальчик. Маленький, светловолосый, в красных шортах, голубой футболке и белых конверсах.

Тревис понаблюдал за ними, матерью и мальчиком: они были так похожи на Сэнди и Аннабель.

Если я не могу быть с ними…

«Да, – сказала Рю. – О, Тревис. Они идеальны».

Он сглотнул.

Солнце уходило, темным саваном опускалась ночь.

За ужином, который был из остатков мясного рулета, горошка и картофеля из кафе, Аннабель спросила Сэнди, хочет ли он еще поехать на ярмарку.

– Она завтра открывается, – сказала она.

Сэнди перестал возить горошек по своей тарелке. Спустя мгновение он кивнул.

– Ну да, давай, – сказал Калхун и сел напротив мальчика.

Потом, после обеда, Аннабель стояла перед раковиной и мыла посуду. Калхун, смотревший телевизор с Сэнди в гостиной, встал и, взяв со стойки тряпку, принялся вытирать тарелки, которые Аннабель выставляла на сушилку. Аннабель накрыла его руку своей. Потом, когда мальчик уснул перед телевизором, Аннабель доверила Калхуну отнести сына в его спальню и уложить в постель.

Аннабель отлучилась и закрылась в ванной. Включила душ и сняла с себя джинсы и блузку. Встала под воду, закрыла глаза и не видела очертаний кролика, которые появлялись на стекле, когда помещение наполнялось паром.

Тревис наблюдал со своего места у огня, шевеля в углях палкой. Все остальные костры догорели, еще когда мальчик с мамой вместе ушли в туалет. Отец копался в палатке, его увеличенный силуэт был виден на брезенте.

Тревис тихо направился вслед за ними, к одинокой пристройке, похожей на островок оранжевого света в океане ночи, а подгонявший его пустынный бриз напоминал морское течение. Мама с мальчиком поднялись по каменистой тропе, взошли по бетонным ступенькам и затем разделились у входа: женщина направилась в свой туалет, мальчик – в свой.

– Подожди меня здесь, – услышал он слова матери.

Свет, горевший в женском туалете, был болезненно-зеленого цвета. Здесь сильно пахло дерьмом и дешевым освежителем с ароматом клубники. Всего было три туалетные кабинки и три душевые; первая дверь в туалет была закрыта. Тревис слышал, как женщина монотонно писала внутри. Мягко ступая по песочного цвета плитке, он подошел и встал перед дверью. Заглянул в щель и увидел женщину в кабинке. Она спустила брюки до колен и завязала свитер вокруг плеч.

«Что я теперь такое?» – подумал он и закрыл глаза.

«Нет никакого незнакомца, никакого другого лица».

«Я волк. И всегда был волком».

Журчание прекратилось.

– Эй? – проговорила женщина. – Здесь кто-то есть?

Тревис сделал глубокий вдох и открыл дверь ногой. Она успела лишь коротко вскрикнуть, прежде чем камень размером с кулак, который он подобрал снаружи, треснул ее по левому виску. От силы удара ее отбросило на стену кабинки, и Тревис ударил ее еще раз. Кровь брызнула на кафельную стену за стульчаком. Он схватил женщину за волосы и потащил из кабинки. Та слабо попыталась сопротивляться, но потом у нее опустились руки: она потеряла сознание. Он взял камень и разбил зеркало над раковиной, а потом подобрал осколок подлиннее и всадил лежащей на полу женщине в шею. Затем отбросил стекло и, опустившись перед ней на колени, принялся пить струящуюся из нее кровь, открыв рот пошире и жадно ее глотая. Он пил и глотал, пил и глотал. Он почувствовал, как она стала водить руками по его плечам, пока ее тело не обмякло, а глаза не закатились. Тогда кровь просто полилась на грязный кафельный пол.

Он встал и увидел свое отражение в разбитом, расколовшемся на множество кусочков зеркале над раковиной, его шея и подбородок были ярко-красными от крови. Глаза горели. Он облизнул губы и стал ждать, пока пройдет отвращение, но ничего не происходило. Только его желудок ревел, будто разбуженный зверь.

Он вышел из женской уборной и обнаружил мальчика. Тот склонился над электрическим фонтаном в маленькой нише наверху лестницы, прижимаясь губами к кранику. Мальчик оторвался от фонтана и вытер подбородок тыльной стороной ладони. Его взгляд бегал между алыми пятнами на рубашке Тревиса и его подбородком, также липким от крови.

– Вы перепутали туалет, мистер, – сказал он.

Тревис собрал их обоих в кабинке: мать усадил на унитаз, а мальчика – устроил у нее на руках. Сплел их остывшие конечности. Женщина будто бы прижимала сына к груди, пытаясь защитить его даже после смерти, а мальчик уткнулся щекой ей в плечо. Тревис никогда не делал ничего подобного, да и сейчас сделал по причинам, которые сам не смог бы объяснить. Именно так он всегда представлял свое воссоединение: он ее найдет, и она прижмет его к себе. Мать и дитя, вместе навсегда. Но теперь он не думал о том, что потерял. Он думал о том, что нашел. Где оно – он знал: в Техасе, в «Сандонер Инн». Или, может быть, он думал обо всем сразу, и все это было каким-то образом связано с этим внезапным образом любви и смерти, что он здесь создал. Он встал перед ним и долго смотрел.

Вместе навсегда.

Он аккуратно закрыл дверь кабинки и снял рубашку, взял бумажные полотенца из диспенсера на стене и смыл кровь с лица, шеи и груди. Затем надел рубашку наизнанку, чтобы скрыть самые заметные пятна. Проходя мимо двенадцатого места, он увидел, что отец в своей шляпе порк-пай и шортах цвета хаки стоял над кострищем, ковыряя тлеющие угли, где до этого они все втроем жарили маршмеллоу. Отец помахал рукой и пожелал спокойной ночи. Тревис из вежливости тоже поднял руку.

В кемпере Рю приблизилась к нему в темноте и поблагодарила на ухо. Потом они лежали вместе, и он чувствовал, как она сосет мягкую плоть там, где у него старая рана на бедре. Оазис, который вновь наполнился водой. Он слышал, как она пьет, причмокивая, всасывая, лакая, и чувствовал, как ее холодный язык прикасается к его холодной коже. Единственное тепло между ними исходило от сочащейся из него крови – и из ненависти к ней, что горела у него в сердце. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Таким пустым. Пока Рю пила, он закрыл глаза и представлял мать и мальчика, которых убил, только их лица уже были другими. Теперь лицо женщины принадлежало Аннабель, а мальчика – Сэнди. И медленно, постепенно, пока издаваемые Рю звуки становились все более влажными и громкими, Тревис понял. Аннабель и Сэнди открыли глаза, там, в туалете, и протянули к нему руки, будто он стал чем-то новым – он больше не был потерянным ребенком, не был мужчиной в поисках миража на каком-то бесконечном горизонте. Тревис взял осколок стекла и перерезал себе запястье. Аннабель и Сэнди жадно, с любовью прильнули к его ране.

Когда Калхун захрапел, Аннабель тоже впала в глубокий сон. Ей снилось, будто она с Сэнди стоит ночью во дворе, они держатся за руки, а внизу, у подножия холма, стоит Том. Мотель светился за его спиной и выглядел намного больше и величественнее, чем когда-либо в жизни. Том лучезарно им улыбался, ждал с распростертыми объятиями. Он был в своем защитном кителе, а под ним – в футболке и джинсах, которые она дала Тревису Стиллуэллу. После того, как…

Как что?

После того, что он устроил…

Очистил.

Она не могла вспомнить.

– Папа! – Мальчик во сне выскользнул из ее руки, и Аннабель побежала с холма вслед за Сэнди. Она кричала его имя, просила подождать, «подожди меня, подожди мамочку», но он не слушал. Она слишком поздно вспомнила историю, которую рассказывала сыну о том, как у них был пикник возле реки и Том сказал ужасную вещь…

Почему вы так долго?

…и вот Сэнди уже был в объятиях отца, только эти руки принадлежали не Тому Гаскину, а Тревису Стиллуэллу в одежде Тома Гаскина. И было за этим Стиллуэллом что-то, выползавшее из-под настила, из самой земли. Кости и ошметки плоти, клочья рыжих волос, корни и камни, пустынные сорняки отпадали от черепа с зубастым ртом, и когда объятия Стиллуэлла сомкнулись вокруг сына, Аннабель проснулась.

Она села на край кровати и прижала руку к колотящемуся сердцу.

Калхун перекатился на живот, но не проснулся.

Она надела халат и тихонько вышла в спальню Сэнди, посмотрела на него. Мальчик крепко спал, свернувшись калачиком на боку и прижавшись спиной к стене. Она вышла на заднее крыльцо и достала из кармана халата почти опустевшую пачку сигарет. Когда она собиралась закурить, ее взгляд вдруг упал на сарай, где сын держал кроличьи клетки. По непонятной ей самой причине она заглянула на кухню за фонариком, после чего спустилась в тапочках по сухой траве к сараю и вошла в внутрь.

Медленно провела вокруг лучом света.

Задержала взгляд на чем-то в углу сарая.

Там было что-то закопано. Она положила фонарик на земляной пол и, опустившись на колени, принялась копаться руками в грязи. Некоторое время ничего найти не удавалось. Она закрыла глаза и почувствовала запах земли, старой краски и керосина. Тогда ее пальцы вдруг сомкнулись вокруг чего-то твердого, продолговатого и шершавого. Кость? Она нашла кость, закопанную в земле в сарае ее покойного мужа?

Она открыла глаза и увидела, что именно высветил луч фонарика.

Это была черепаха.

Рю притихла, пока Тревис ехал на запад, опустив стекло и впуская в кабину прохладный пустынный ветер. Ее рыжие волосы, зеленые глаза и мягкая белая плоть – ее молодость, изящность и красота – все восстановилось благодаря пище, что она приняла. Она родилась заново вместе с ним, своим ковбоем, своим убийцей, и он через нее, и время их совместного времяпрепровождения подошло к концу своего начала, а дальше следовала только середина – без конца. Она поправила боковое зеркало, чтобы посмотреть на свое отражение – испорченное только старым белым шрамом, что ее бледный оставил у нее на горле, – и не отводила глаз на протяжении всех черных миль между «Голодным поворотом» и этой пустынной тьмой.

Скоро взойдет солнце, и им нужно найти укрытие, им обоим. Теперь, когда они стали равны впервые с обращения ковбоя.

Она включила радио, и оттуда полилась, почти заглушаемая порывистым ветром, легкая грустная песня из его мира. Эта музыка была для него. Ей не нужно было на него смотреть, чтобы знать: ему неловко от своего удовольствия, от свежей крови в его венах, бурлящей впервые с его обращения. Теперь он был силен кровью, пусть и не волей. Он не знал мира непроходящей жажды. Он не знал, что можно быть одновременно живым и неживым, что исчезновение той или иной жажды может быть похоже на внезапную остановку кровотечения из фантомной конечности. То, к чему он всегда стремился, теперь осталось позади, а перед ним лежала долгая и блаженная тьма ее пути. Она подумала, что его беспокойство еще даст ему повод собой гордиться. Оно станет его силой, а сама Рю станет ему лучом света во тьме. Она думала обо всем этом, глядя на его лицо, что отражалось в зеркале. Лицо, которое она сочла потерянным еще в то утро, когда ее душа покинула тело. Тут она поняла, что и сама что-то искала, и в нем, в Тревисе, она променяла старое на новое.

Посмотрев на него, она увидела, что один ноготь у него был красный от крови либо женщины, либо мальчика, которого он убил. Она знала: этот красный полумесяц удивил его своим обаянием, когда его взгляд случайно упал на этот ноготь.

«У тебя может быть все, что ты захочешь, любовь моя. Наши страсти или сковывают нас, или освобождают».

Он отвернулся от крови и поехал дальше, молчаливый и непреклонный в мягком зеленом сиянии огней приборной панели.

Рю подумала о западном океане, о городах на его берегу, о прекрасных местах, где небеса сияли искусственным светом и где не были нужны ни солнце, ни звезды. О местах, где люди жили в темноте и им было так же хорошо, как при свете дня.

Она посмотрела в боковое зеркало, поверх своего прекрасного отражения, и увидела солнце, уже набирающее тепло на востоке. Она уже хотела сказать, что скоро им понадобится остановка, чтобы найти укрытие, спрятать кемпер под скалой, но почувствовала, что пикап стал сбрасывать скорость.

«Форд» вдруг свернул на обочину, захрустев по гравию.

Изумленная, она повернулась к Тревису и увидела, что он вдавил в пол педаль тормоза и смотрел прямо на нее, и взгляд его блестящих глаз был резким и жестким.

Они сидели при включенном двигателе, одни посреди пустыни. Солнце поднималось из-за горизонта.

– Я возвращаюсь, – сказал он наконец.

Она сидела, не шевелясь, прижавшись спиной к дверце.

– Гаскин и ее мальчик – это свет за пределами тьмы, – сказал он ей. – Звезды за пределами неба. Они – все, чего у меня никогда не было, а ты старая и сухая, но эта женщина и мальчик, они теплые и мягкие, и слово «любовь» – не из тех слов, что ты понимаешь, и не из тех, что я понимал, пока не узнал мальчика, потому мальчик – мой друг, и я еду к ним, они – мой пункт назначения. Если мне суждено быть тем, что я есть теперь, то они будут моей кровью и мы останемся вместе, потому что ночь и звезды – это не для тебя.

Он склонился над рулем. Его трясло, несмотря на его решимость, было видно: он боялся. Но даже в этот момент Рю не переставала его любить. Ее собственное выражение лица казалось ей странным, эта расслабленность, которой она не знала с того утра, много десятилетий назад, когда очнулась измененной и обнаружила у себя в кровати бескровное детское тельце, когда ее бледный ее покинул.

Предательство.

– Но, – сказала она, – солнце…

– Вылезай, – сказал он, скаля ей зубы. – Вылезай из моей машины, сука.

Он увидел, как все рушилось у нее перед глазами – все ее планы, все их совместное будущее. За мгновения до этого в ярко-зеленых шарах ее глаз вращались бесчисленные звезды, а теперь чернота посередине быстро расширялась, затмевая весь свет ее вселенной, целые ее галактики. Всевозможные ужасы закружились перед ней, мысли стали бессвязными, возникла невыразимая мешанина образов: лысеющее существо в рваном, поношенном костюме; цилиндр; семнадцатилетний мальчик, ласкающий ее сосок, пока она лежит на спине и смотрит на сосновые стропила сарая, с которых капает птичье дерьмо, и чувствует запах сена; парень с девушкой трахаются в переулке в городе, где он никогда не бывал; слова, нагромождение слов, которые могли бы сложиться в рассказ, стихотворение или ложь, которую она не сказала.

Ему как раз хватило времени, чтобы осознать масштаб причиненной им боли, после чего она бросилась на него и схватила его за горло.

Она прижала большие пальцы к его глазам и вдавила бы их в глазницы до самых костяшек, если бы он не ухватил ее за волосы и не оттащил от себя, услышав, как что-то хрустнуло у нее в шее.

Она плюхнулась на сиденье – он выскочил из кабины и, схватив ее за лодыжки, вытащил наружу. Новая горячая кровь придавала ему решимости, кричала в его венах. Рю ухватилась за руль, перевернулась на спину и испустила яростный вопль, от которого Тревис застыл на месте. Тогда она приподнялась и вцепилась во фланелевую ткань его рубашки. Затем прижалась к нему и вонзила зубы ему в шею. Укусила его так, что он чувствовал, насколько ее зубы остры и как их много, это были не зубы молодой симпатичной девушки, а зубы акулы, или тигра, или бешеного волка, или всех сразу, и их были тысячи, многие тысячи.

Он попятился назад, к шоссе.

Она обвивала его ногами, цеплялась пальцами за волосы.

Она глубоко зарылась ему в горло. Порвала плоть в месте, где правое плечо соединялось с шеей. Он взял ее обеими руками за бедра и ударил о кузов своего кемпера. Раз, другой – оба с боевым кличем, и оба она теряла хватку на его шее, но к третьему удару отпустила совсем и упала на обочину.

Он прислонился к кемперу и увидел, как она поползла от него на четвереньках.

На желтой линии, делившей шоссе пополам, она обернулась и легла на спину, глядя на него. Одна бретелька платья упала с ее плеча, бедро испачкалось в грязи, а кровь – его кровь – стекала по лицу и ниже, между грудей, пропитывала розовые лепестки на платье. Она легла и стала облизывать губы, почесала лицо тыльной стороной запястья, потом лизнула руку и рассмеялась. Указала на него и улеглась поудобнее, положив руки на живот, как ребенок.

Ее острые зубы ярко сверкали своей белизной.

Он сел в пикап и захлопнул дверь.

Тревис завел двигатель и повернул руль влево, зашуршав гравием, и как только пикап задним ходом выехал на дорогу, передом на восток, он затормозил.

Рю лежала на дороге и все еще смеялась, катаясь и держась за живот. Ее заливал свет фар.

Он нажал на педаль газа.

Она не пошевелилась, но он столкновения не ощутил.

Вместо этого ему показалось, будто он заметил, как мелькнули белые крылья, взмывая вверх и унесшись в ночь, а потом пикап резко остановился и встал на шоссе с работающим двигателем. Красный свет задних фар заливал участок асфальта, где она должна была находиться, и он был пуст. Тревис немного посидел неподвижно, после чего вдавил педаль в пол и поехал прочь, навстречу наступающему утру.

«Солнце взойдет. Рассвет заберет ее».

А он вскоре после этого будет уже на травянистом холме, и женщина с мальчиком будут ждать его на крыльце фермерского дома, протянув к нему руки. И они войдут вместе, втроем, держась за руки, в сияющие в небе Врата Света.

«Я волк, – подумал он. – Смотрите, что я сделал».

Он прижал ладонь к шее и почувствовал, что оттуда, заливая рваную плоть, сочилась кровь.

«Я свободен».

Где-то позади, в цепкой темноте, продолжала смеяться Рю.

Вторник

21 октября

Поздним утром шоссе мерцало впереди, где соединялось с небом.

Сотрудник полиции штата, на чьем бейдже стояло имя Кайо, сидел и наблюдал за пикапом с кемпером, считая до десяти. Он взглянул на ориентировку, прикрепленную к его приборной панели. «Форд» стоял на обочине с незаглушенным двигателем в двадцати футах от него. Подкрепление – через пятнадцать минут. Кайо прочитал молитву Деве Марии и отстегнул «Моссберг 590» от крепления на приборной панели. Затем вылез из машины и осторожно направился к пассажирской стороне кемпера. Гравий хрустел у него под ботинками. Кайо выкрикнул: «Полиция штата!» и вскинул «Моссберг» в боевое положение, прицелившись к пассажирскому окну, но кемпер оказался пуст. Кайо услышал шорох: по гравию шагал кто-то еще. Он уловил что-то слева, краешком глаза. Развернул дробовик, но запнулся: к нему приближался ковбой, высокий и худой, весь в крови, лицо его скрывалось под полями черной соломенной шляпы с белым шнурком.

«Господи Иисусе, что за…»

Эта мысль, промелькнувшая в голове у Кайо, оказалась последней.

Тревис ударил по стволу дробовика ломом, и тот отлетел вправо, разрядившись, изрешетив кемпер и разбив стекло. Тревис ударил полицейского дважды в голову, и его серая фетровая шляпа отлетела и приземлилась на асфальт. Дробовик грохнулся на обочину. Полицейский привалился к кемперу. Тревис пнул оружие в кусты и схватил противника за волосы, затем откинул голову назад и всадил плоский конец лома полицейскому в горло. Затем Тревис опустился на колено. Вытащил лом, снял с лица нижнюю повязку и присосался к кровоточащей ране. Хлещущая кровь пропитывала его одежду.

После этого Тревис оттащил тело в патрульную машину и усадил на пассажирское сиденье. Увидел на приборной панели ориентировку с фотографией, где он сам стоял перед своим пикапом с кемпером. Затем вернулся к «Роудраннеру», взял красную канистру с бензином, полил им труп и машину. Этот процесс всколыхнул в нем смутное воспоминание об огне и крупном мужчине, темном и страшном, который возвышался над пламенем, объявшим целую деревню. Тревис чиркнул спичкой, и машину охватил огонь.

Он сел в пикап, положив полицейский дробовик на соседнее сиденье, и двинулся на восток. В зеркало заднего вида он глянул всего раз – и увидел черную колонну дыма, гибельно вздымающуюся к ярко-голубому небу.

Проснулся Ридер поздно. Голова была тяжелая, как ведро мокрого песка. Он выбросил одну пустую бутылку из-под виски и долго смотрел на вторую, которую не открывал. Пописал ярко-желтой мочой и принял горячий душ. Потом, когда брился, вспомнил о кафе рядом с офисом и, одевшись, нацепив значок и кобуру, нахлобучив шляпу, вышел узнать, подают ли здесь завтраки.

Кафе и офис мотеля были закрыты. Над почтовым ящиком была записка: «Уехали на ярмарку. Гостя прошу оставить ключ в ящике».

Ридер огляделся на пустой стоянке: кроме его машины, не было видно ни одной.

– Похоже, это ко мне, – сказал он.

Ридер потянулся и направился к торговым автоматам. В кармане у него лежало пятьдесят центов. Он купил пачку крекеров с арахисовым маслом и проглотил один сразу целиком. Поднял взгляд на фермерский дом на холме, на скрипящую мельницу за ним, сияющую лопастями в золотистых лучах солнца. Сам дом был рубежа столетий – старый и потрепанный. На подъездной дорожке стоял припаркованный универсал. Ридер подумал о женщине, которая регистрировала его накануне. Она была молода и хороша собой. Он отвернулся.

На стоянке для трейлеров за мотелем, менее чем в пятидесяти ярдах от Ридера был припаркован порядочно побитый пикап «Форд» с кемпером «Роудраннер» на кузове.

Ридер не шевелился.

Он долго простоял так с набитым ртом, пережевывая крекер.

Ветер стучал по металлочерепице какого-то сарая.

Ридер спрятал остаток крекеров в карман рубашки и скрылся из поля зрения. Быстро прошагал по крытому переходу мотеля к патрульной машине, открыл дверь, наклонился в салон и схватил приемник. Затрещал голос молодого диспетчера.

– Машина три, десять-семьдесят-один, – сказал Ридер. – Офицеру нужна помощь. Прием.

– Вас понял, машина три. Каковы ваши координаты? Прием.

– Пятнадцать миль к востоку от Сьело-Рохо, «Сандонер Инн». Я опознал пикап «Форд» и кемпер по ориентировке. С кем я разговариваю, сынок? Прием.

– Барнс, сэр. Прием.

– Барнс, я хочу, чтобы ты позвонил в Уэйко и связался с Сесилом Каспером, Техасские рейнджеры, компания F. Скажи ему, что Джон Ридер его нашел. Скажи, что я сказал везти всё и всех сюда. Прием.

– Понял. Подмога уже в пути, сэр. Расчетное время – десять минут. Прием.

– Десять-четыре, Барнс. Благодарю. Конец связи.

Ридер повесил приемник и выпрямился у машины. Ветер разметал пыль по стоянке. Он подумал о том, что сейчас сказал бы делать своим рекрутам. Что сказала бы ему сделать Конни. «Жди. Жди, старик». Но потом вспомнил о женщине из офиса мотеля, о фермерском доме на вершине холма, о том, что офис мотеля и кафе закрыты, несмотря на рабочие часы, и записку, где было указано, что они уехали на ярмарку, хотя универсал по-прежнему стоял на подъездной дорожке. Поэтому он закрыл дверцу и, расстегнув кобуру, направился к дальнему концу мотеля, чтобы оказаться за кемпером. По пути вынул свой кольт и тихонько подкрался к фургону слева, держась ниже окон, и проверил кабину пикапа. Там оказалось пусто.

Ридер без лишнего шума вернулся к задней части кемпера и встал перед дверью.

Постучал. Легонько. Потом еще раз.

Когда никто не ответил, он потянулся к задвижке и поднял ее.

Дверь открылась.

Он распахнул ее, вскинув пистолет.

Тишина – было слышно только, как дул ветер.

Держа пистолет перед собой, он шагнул внутрь.

В кемпере царил мрак и затхлость, ощущался слабый запах плесени. Он осмотрелся и увидел, что сквозь дыры в кузове проникал дневной свет, а на линолеуме валялись осколки стекла из выбитого окна. Занавеска висела над спальным местом, куда вела самодельная лестница. Слева от входа располагался туалет, где Ридер видел сквозь сдвижную дверь осколки стекла на полу – эти были из разбитого зеркала над раковиной.

Он пробрался к передней двери кемпера, оказался у спального места и открыл дверь шкафа слева от лестницы. Там висели две фланелевые рубашки с пуговицами из искусственного жемчуга и несколько пар джинсов. Пара старых ковбойских сапог. Ридер перевел взгляд на занавеску, которая закрывала спальную полку. Он поставил на ступеньку один ботинок, потом левую руку, в правой крепко сжимая пистолет. Поднялся выше. Четыре ступеньки вверх, и он сдвинул занавеску левой рукой.

Койка была пуста – там оказался только запятнанный матрац.

И пятна, увидел Ридер, были темные.

И свежие.

Ридер понюхал матрац, дотронулся до пятна.

Он спустился обратно.

Заметил шкафчики под спальным местом.

Он шагнул в их сторону и наклонился, чтобы заглянуть под койку.

Снаружи что-то легонько стукнуло по металлу кузова.

Ридер застыл, инстинктивно переместив палец к курку пистолета.

Он тихо, осторожно развернулся и вышел из кемпера, медленно двигаясь, чтобы кемпер не качнулся от его веса. Он сместился влево, понимая, что никакая осторожность не помешает ему оказаться замеченным в боковом зеркале со стороны водителя, если он будет подходить к кабине. Держа пистолет стволом вверх, Ридер приблизился к ручке дверцы в кабину. Сделал глубокий вдох. Медленно ухватился за ручку и потянул дверцу на себя – та пронзительно скрипнула, и Ридер резко направил пистолет в кабину, но обнаружил, что она также пуста.

Он услышал еще один стук, и на этот раз краешком глаза уловил движение слева и увидел рыжего кота с обрубленным хвостом, который спрыгнул с капота и убегал прочь.

Ридер протянул руку и дотронулся до капота.

– Еще теплый, – сказал он себе и подумал о доме.

Ридер облизнул губы и оценил расстояние, которое ему требовалось пересечь, прежде чем кто-то сможет увидеть его с холма, но затем понял, что если там кто-то был, то его наверняка уже заметили. Поэтому он только поправил шляпу и рысцой направился к подножию холма, а оттуда вверх.

Он сбавил скорость, когда приметил что-то в траве. Огляделся вокруг и остановился, чтобы подобрать находку. Это оказалась вертушка в виде кукушки-подорожника. Серая деревянная птица с синим оперением. Одно крыло из папье-маше было сломано. Ридер вспомнил, что ему отец тоже когда-то мастерил такую же вертушку. Он видел, что птица вырезана по трафарету, видел глаза и клюв, точно как он сам рисовал в детстве, видел давно выцветшую эмаль. Он еще раз поднял глаза, вдруг внезапно ощутив вселенную вокруг, взгляд самого Бога на все нити, что образуют паутину. Одни были прямые, истинные, другие же – создавали узоры безо всякого намерения, будто ткач был пьян, слабоумен или просто сбит с толку. Ридер также сейчас осознал, что провел всю свою жизнь, гоняясь за неверными загадками. Он вспомнил, как отец учил его строгать дерево, как брал брусок и снимал с него полоску за полоской. «Найди форму, какой оно хочет стать, Джон. Она здесь, ждет тебя. Просто найди ее».

Но форма была не та, что он себе представлял.

Он услышал сухой щелчок «Моссберга».

Повернулся на звук, и раздался выстрел – его швырнуло вперед на бурую траву.

Когда рейнджер вышел из кемпера, Тревис выполз из-под шкафа под спальным местом. В руке у него был дробовик. Лицо его скрывали повязки, на которых, как и перед рубашки, засохла кровь – его самого и того полицейского.

Рю убила Тревиса, как понимал он теперь. Она разорвала его на части, и он не мог исцелиться. Он принял кровь полицейского, и вот что та ему дала, однако кровотечение из раны на шее лишь замедлилось, но не остановилась. Кровь хлестала. Лилась наружу. «Я как пробитое решето, – думал он. – Треснутая скорлупа, как этот чертов кемпер. Но они меня исцелят. Женщина и мальчик. Еще немного. Просто нужно держаться. И они меня исцелят».

Он вышел сзади, обогнул кемпер и увидел, что рейнджер стоял перед ним в траве и рассматривал что-то у себя в руках.

Тревис поднял оружие.

Когда дым рассеялся, он подошел к лежавшему ничком в траве рейнджеру.

Бедро у него было разорвано в клочья.

Тревис наклонился, перекатил его на спину.

Рейнджер одним быстрым движением поднял пистолет и выстрелил в упор. Пуля вошла Тревису в живот.

Ридер приподнялся на левом локте и, вскинув свой кольт, прицелился в ковбоя. Когда же убедился, что ковбой не шевельнется и останется лежать на траве, он опустил руку и посмотрел на то, что осталось от бедра его левой ноги. Рубашка с этой стороны оказалась изодрана и пропитана кровью, и ему показалось, будто он видит в своей ране что-то напоминающее внутренний орган. Какой именно – он не знал. Он оглянулся через плечо и увидел, что находился в десяти-пятнадцати ярдах от торговых автоматов и настила на углу мотеля. Ридер убрал пистолет в кобуру – это удалось сделать только с третьего раза – и перекатился на правый бок. Затем, с помощью здоровой руки и ноги, подтянулся по траве и выбрался на настил. За собой он оставлял тонкий красный след, и ко времени, когда он достиг навеса между мотелем и кафе, его белая рубашка покраснела почти вся, начиная от груди и ниже. Он отполз, чтобы его было не видно со стороны кемпера, и прислонился спиной к сложенной из шлакоблоков стене мотеля, чтобы истечь там кровью и умереть. К нему липли травинки и гравий. Он поднял глаза и увидел на крыше кафе распростертые крылья мифического создания – пегаса, который в момент полета встал на дыбы.

По настилу раздались шаги, и на Ридера упала тень.

Стиллуэлл навис над ним, одной рукой прижимая дыру, которую Ридер проделал у него в животе, а во второй держа окровавленный лом. Лицо его было обернуто рваными полосами белой ткани. Те, что были на подбородке, приклеились кровью, но одна-две полоски на скулах висели свободно, обнажая покрытую волдырями кожу. Между темными пальцами, прикрывавшими живот, сочилась черная кровь.

Ридер закашлялся, сплюнул кровью на землю. Затем пристально посмотрел в темные блестящие глаза. Остального лица человека, убившего его, он не видел.

– Это закончится быстро, – заверил Стиллуэлл низким надтреснутым голосом. Лом он держал в руке, опустив, и сам покачивался на месте. Рану в животе он то прижимал, то отпускал, снова и снова. Он сел на колени, почти рухнул перед Ридером.

Ридер подумал о своем пистолете, тот был совсем рядом, но руки его уже слишком отяжелели.

Стиллуэлл посмотрел на запад – солнце там уже садилось.

Ридер сглотнул кровь, поднявшуюся у него в горле.

– Моя жена, она… – Он судорожно глотнул воздух. – Ее зовут Конни. Кон… – Теперь крови у него во рту собралось слишком много, и она хлынула по подбородку.

– Мне нужно еще одно последнее место, – сказал Стиллуэлл, и Ридер увидел у него в руках смятую записку, которая прежде висела у входа в офис.

Уехали на ярмарку.

Стиллуэлл занес лом обеими руками и направил на Ридера, будто это был гарпун, а Ридер – огромная рыбина, которая никак не хотела умирать, но Ридер заговорил еще лишь раз, прежде чем уйти.

– Чудовища, – проговорил он. – Мир просто кишит чудовищами.

VI. Врата Света

Аннабель, Сэнди и Калхун ходили среди кроликов в восточном павильоне с животными. Кролики сидели по всей поверхности складного стола, накрытого клетчатой скатертью, они были всех размеров и пород. И их было еще больше за столом, где их выставляли на продажу. Эти сидели в деревянных ящиках или проволочных клетках, иногда стопками по шесть-семь – белые и бурые, черные и пятнистые, французские и английские, вислоухие и карликовые. Их владельцы гордо сидели среди них на шезлонгах. Жирный бурый кролик размером с маленького ребенка был посажен в корыто с древесной стружкой. К корыту была прилеплена табличка: «МОЖНО ГЛАДИТЬ».

– Мне этот нравится, – сказал Калхун, просовывая палец в клетку бельгийского великана.

– Лучше его не трогать, – сказал Сэнди.

Аннабель стояла за выставочным столом, разглядывая деревянный ящичек, где сидел крошечный, кремового цвета кролик. Его ящик стоял на стопке из нескольких других и доставал Аннабель до уровня груди. Она наклонилась к нему и задумалась, насколько обычным он выглядел среди остальных – почти как дикий кролик. В его темных глазках правда было что-то дикое, хотя она знала: он никогда не знал свободы лугов или угрозы кружащего над ними ястреба. «В клетке безопасно, – подумала она, – но эта безопасность – просто-напросто клетка».

Она задумалась о том, почему переспала с Билли Калхуном, после стольких лет, на той кровати, что делила со своим мужем, после того, как сделала свой выбор, который привел к последствиям и жизнь продолжилась. Была ли это любовь? Что оно теперь значило – это мимолетное утешение в объятиях мужчины? Может, это были лишь прутья клетки, в которой она была заключена. Может, она сама – смиренное кремовое существо с бегающими черными глазками и бешено колотящимся сердцем? Она вспомнила, как заходила в сарай накануне ночью, и вспомнила кость, которую там нашла – могла ли та быть ее костью? Вдруг, если бы она раскопала побольше, то нашла бы в земле весь собственный труп, мертвый, как та черепаха, и похороненный временем и мужчинами, и не было с ней ни Иисуса, ни всяких созданий света, и не было реки, где ее ждал покойный муж с сыном, и это, решила она, и есть суть бессмертия: земля и гниение.

Или яркая, мерцающая синева, переходящая в черноту.

Аннабель отступила от кроличьих клеток и дотронулась рукой до лба. Затем почувствовала, как присыпанный соломой пол рухнул у нее под ногами, и упала.

Вечернее небо заполоняли облака, и за ними садилось солнце. На его фоне четко вырисовывались очертания двух огромных колес обозрения. В вышине над карнавальным шумом, скрежетом металла и смехом, доносившимся от сцены, стоявшей где-то на ярмарке, раздавалась старая песня в стиле кантри – ее пела какая-то девушка, молодым и печальным красивым голосом.

Тревис встал перед воротами. Он был в тяжелой джинсовой куртке с флисовым воротником, поднятым, чтобы скрыть рваное горло. Куртка была также застегнута на раненом животе. Кровь на руках он спрятал под кожаными перчатками. Прежде чем выйти из мотеля, он снял повязки с лица и дважды обвязал ими горло, а остальные запихнул под рубашку, чтобы заткнуть дыру, которую проделал в нем рейнджер. Хотя теперь там уже все пропиталось кровью.

Ворота выгибались в дугу над толпой, светя яркими лампочками, и в стеклянном киоске под ними сидела женщина, продававшая билеты. Глаза ее блестели за линзами очков, будто монеты на глазах покойника. Тревис заплатил женщине пять долларов.

– Веселитесь, – пожелала она.

Тревис шагнул в ворота.

Одну руку он держал на изрешеченном животе. Какая-то смутная часть его сознания ощущала боль, которую, знал он, чувствовать он не должен. Но эта часть его находилась очень глубоко и относилась к нему самому, сломленному и разбитому. Кровь Рю, полицейского, рейнджера, матери с ребенком – вот что придавало ему сил каким-то образом, вот почему его конечности двигались, будто у чудовищной марионетки.

Он прошел мимо сцены шоу уродов, где толпа деревенщин собралась, чтобы поглазеть, как татуированная женщина пожирает огонь. Огненными стрелами, которые она спускала в свой пищевод, на деревянной сцене орудовал старый морщинистый карлик в клетчатой рубашке, грязных джинсах и оранжевой бейсболке. Сама женщина была в короткой черной юбке с блестками и черном трико без рукавов. Тревис примкнул к толпе, завороженный пламенем, что плясало на кончиках стрел, и мускулистыми руками темноволосой женщины, исписанными странными языческими символами. Он подумал о собственной татуировке, которой теперь не осталось. Как и его прошлого «я». Он наблюдал за выступлением, пока она не поглотила все пламя, не втянула его в себя, после чего отдала карлику почерневшие стрелы и толпа зааплодировала. Когда пожирательница огня поклонилась, карлик зажал одну из стрел зубами и протанцевал.

Тревис опустил глаза на свою рубашку под джинсовой курткой и подумал, что и сам проглотил огонь, только другой. Подобно тонущей лодке, он напился досыта, и теперь чувствовал, как у него горят внутренности, как отчаянно они пытаются воссоединиться.

Он вспомнил о мальчике и женщине и двинулся дальше, мимо представления с морскими котиками и шатра, где в стальных клетках сидели тигр и леопард. Тигр открыл пасть и зевнул – и это, точно как пожирательница огня, сбило его с пути. Когда он остановился, его охватило то же странное чувство, что и несколько мгновений назад: будто он возвращался во времени, будто он сам снова был мальчишкой. Тигр щелкнул пастью, закрыв ее.

Шатер, куда он вошел за животными, заплатив доллар, обещал встречу с живой русалкой. Оттуда с надтреснутым смехом выходили два парня-подростка. У Тревиса мелькнула мысль, что он мог бы схватить ближайшего и согнуть его шею так, чтобы кость в ней сломалась, проткнув кожу, и потом утащить его в сумрак шатра, как в свое логово, и там его съесть. Но Тревис этого не сделал, потому что силы уже покидали его, и он снова и снова забывал, зачем вообще явился на ярмарку. Поэтому он дал продавцу билетов в шатре окровавленный доллар и, шатаясь, ввалился в маленькую темную комнату.

«Зачем я здесь? Чего ищу?»

Перед ним находилось грязное стекло. За стеклом горел свет, заливая женщину на скамейке – хотя, возможно, это был опущенный задний борт чьего-то пикапа. Она не была ни толстой, ни худой. На ней были кокосовые скорлупки вместо бюстгальтера и трико телесного цвета. Плавник висел на скамейке и блестел бирюзовой чешуей.

– Привет, – поздоровалась русалка. – Как поживаешь?

Тревис не ответил. Он опустил глаза на расширяющееся красное пятно у себя на животе – от движения шея вновь закровоточила, – а потом опять посмотрел на русалку.

Она разгладила морщинки на своем плавнике и спросила жизнерадостно:

– Ты откуда?

Тревису хотелось ответить. Хотелось быть вежливым. Но он не помнил.

– Я потерялся, – сказал он наконец.

У русалки по уголкам губ скользнула улыбка.

– А ты откуда? – спросил Тревис.

– Из Висконсина, – ответила русалка.

Рю бродила среди толпы, дрейфовала, позволяя течению тел нести себя за собой. Солнца не было, и свет исходил только от вольфрамовых красных, золотистых и зеленых фонарей карнавала. Они вращались и крутились, мерцая на фоне сгущающейся тьмы, пока на небе не виднелось ни звезд, ни луны. Мимо Рю скользили руки, толстые и тонкие, они направляли ее, а она наслаждалась каждым ощущением плоти, каждым нежным трением людского безразличия, полумрака. Никто из них не знал, чего они касались, лишь немногие оглядывались, озадаченные холодом ее предплечий или локтей. Неуловимым холодом мимолетной смерти.

«Или, может быть, – думала она, – дело в моем платье, ведь оно в крови».

Она пробиралась сквозь тела, давая им нести себя, позволяя ритму толпы перемещать себя туда, где ей нужно было оказаться, точно так же, как позволила времени, собственной воле и родству между ее кровью и его привести себя сюда, из совсем недавней темной пустыни к нынешнему свету карнавала. Прошлой ночью она закрыла глаза, когда померк свет задних фар его кемпера, и позволила своему сознанию вклиниться в его, подавила ту незначительную сущность, коей был Тревис, и коснулась бесконечности, заглянула за границы дня и ночи. Настолько велика была ее потребность, ее воля. Она слышала его и видела свет, который сулил следующий закат, пусть сам Тревис ничего об этом не знал, и это дало ей понять, что во вселенной неуместна ни случайность, ни удача, что вселенная являет собою часы, отсчитывающие время до окончательного итога. Когда солнце поднималось над горизонтом, знаменуя приход утра, она стояла на обочине. И пока свет подкрадывался все ближе, ее подобрала проезжавшая мимо фура, в чьей кабине Рю нашла спасение от наступавшего дня. Дальнобойщик, в отличие от последнего, показался ей таким вкусным, таким сочным, теперь, при ее новообретенном знании о том, что все на свете следует своим собственным замыслам.

«Я сильнее тебя, Тревис Стиллуэлл, и я заставлю тебя расплатиться за то, что ты совершил».

Рю чувствовала его. Он был рядом. Истекал кровью. Угасал. Погибал смертью того, кто уже мертв. Еще и подстреленный, поняла она. Он отправился искать женщину с мальчиком, но уже про них забыл. Вовремя он их уже не найдет.

«А я найду».

Рю прислонилась к дереву на берегу озера и, закрыв глаза, почувствовала, как он движется сам по себе, услышала, как замедляется стук его сердца – в такт с ее. Крики детей и металлический скрежет затихли, и остались только они вдвоем – она и Тревис. Она была у искусственного озера, отражавшего ярмарочные огни, а он – в темном затхлом шатре, перед женщиной с бирюзовым плавником. Рю открыла глаза и рассмеялась. Прикрыв рот ладонью, как маленькая девочка. Затем оттолкнулась от дерева и подошла к кромке воды. Посмотрела на павильоны с животными, подвесную канатную дорогу и музыкальную сцену на другом берегу, и на нескончаемую толпу, которая стекала по дорожкам, точно медленная кровь в умирающем теле. «Висконсин», – подумала она и рассмеялась снова.

Она их увидела.

Мать с сыном – они сидели за столом для пикника меньше чем в пятнадцати футах от нее.

Они были к ней спиной.

С ними сидел мужчина.

Она рассмеялась в последний раз, взявшись за подол своего пропитанного кровью платья и прокрутившись в маленьком пируэте, который не предназначался ни для кого, кроме нее одной.

Найдя стол для пикника на берегу озера, они устроились за ним и наблюдали, как парочки и целые семьи катались на лодках у фонтана. Они ели корн-доги, жареные пироги с яблоками, а потом мальчику дали денег, чтобы он купил билеты на аттракцион. Аннабель велела ему оставаться на виду. Она следила за сыном, пока тот стоял в очереди перед киосками. Мальчик помахал рукой. Она помахала в ответ.

Калхун оседлал скамейку рядом с Аннабель, устроившись к ней лицом, но она сидела к столу спиной и смотрела на сына.

– Это меня чертовски пугает, – сказал он. – То, что ты так от меня отворачиваешься.

Она сказала ему, что все в порядке. Извинилась. Коснулась его руки и изобразила улыбку.

Он улыбнулся в ответ.

Она медленно перевела взгляд на дальний берег озера, где местный продавец трейлеров выставил их в ряд на траве. Среди машин пробиралась семья из трех человек. Молодой загорелый отец с брюшком. Плотного сложения мать. Мальчик примерно одного с Сэнди возраста в ковбойской шляпе и сапогах. Они были возле одного из небольших трейлеров, отец что-то рассказывал, мать слушала, мальчик носился вокруг. Аннабель взглянула на Калхуна и поняла, что тот тоже на них смотрел. В эту минуту она увидела на его лице все, чего он когда-либо хотел, все, из-за чего он остался в Сьело-Рохо. Она знала: все это подпитывалось его надеждой жениться на ней и начать жизнь с ней и с мальчиком, которого должен был растить по праву. С мальчиком, которого она у него отняла и отдала другому мужчине, чтобы скрыть величайшую ложь в своей жизни.

«Мы все хотим жить и умереть в просторной долине солнца, – подумала она, – где тайны никому не нужны, а источники надежды не иссякают и все растет и пышет. – Она сплела свои пальцы с его. – Вот где мой край». Он посмотрел на нее и улыбнулся, а она вспомнила будущее, которое видела в тенях на стене кухни много лет назад, во вспышке молнии. И теперь оно уже не представлялось таким плохим, это будущее, потому что у него не было ни формы, ни очертаний. Оно было просто надеждой, наконец явившейся на свет.

– Может, сводишь Сэнди в комнату смеха? – спросила она.

– Уверена? – переспросил Калхун.

Аннабель кивнула.

Он поднялся со скамейки и, нежно коснувшись ее плеча, поцеловал в макушку, прежде чем направиться к билетному киоску, где Сэнди только что заплатил за пачку билетов.

– Билли, – сказала она, но недостаточно громко.

Она смотрела ему вслед. Смотрела, как его уносит от нее, будто воздушный шарик, который она нечаянно выпустила из связки, что держала в руке. Причем этот шарик был ее любимого цвета.

Сэнди стоял с Калхуном перед комнатой смеха. Толпа ползла мимо, напоминая гигантскую змею. Глядя на металлический фасад с балконами, откуда им махали механические клоуны, ухмыляясь красными губами, мальчик подумал, что комната смеха – это правда смешно. Когда Сэнди стоял у киоска, Калхун положил руку ему на плечо и привел сюда, в этот лабиринт, где извивались тоннели и без конца тянулись зеркальные комнаты, и по этой нескончаемой, истеричной колее разносился смех.

Калхун попытался взять Сэнди за руку, но мальчик сказал:

– Для этого я уже большой. – И Калхун тотчас отпустил его руку.

– Прости, – ответил Калхун.

Сэнди изучил пачку билетов, за которые заплатил пять долларов.

– Сколько билетов на это нужно?

– Три, вроде бы, – сказал Калхун.

– Мама в порядке?

– Она в порядке, Сэндмен. Что скажешь?

Сэнди оторвал три билета за Калхуна и три за себя.

Они отдали билеты девушке с косичками, которая сидела на табуретке наверху лестницы, и, миновав занавес из бисера, вошли в первую комнату. Стены были металлические, окрашенные в черный цвет. Сэнди знал, что они оказались в одном из жилых трейлеров двойной ширины, которые на этом карнавале маскировались под что-то, чем на самом деле не являлись. Он представлял пространство под комнатой смеха, придавленную колесами траву, шипящую гидросистему, поршни и рычаги, которые вращали, качали и делали так, чтобы все работало. На полу виднелись следы клоунских ботинок, которые отчего-то казались мальчику кровавыми. Они с Калхуном проследовали по этим следам вдоль узкого коридора к двери, на которой было написано: «ВОЙДИТЕ». Эта дверь вела в комнату поменьше, где находилось еще две двери – желтые, расположенные рядом, каждая со своим номером.

– В которую? – спросил Сэнди.

– Сам выбирай, Сэндмен.

Мальчик задумался.

– Давайте разделимся. Если выберем не ту дверь, мы сможем, как вы говорите, запутать след.

– Может, они все ведут в одно место, – сказал Калхун.

Сэнди пожал плечами.

Каждый открыл свою дверь и вошел внутрь.

Дверь Сэнди вела в узкий коридор, в дальнем конце которого работал проектор, освещал его странным спиральным узором. Это создавало впечатление, будто Сэнди заходит во вращающийся тоннель, хотя сам пол при этом не шевелился. Впереди стояли две девочки, ненамного старше его. Одна была высокая и худая, с длинной косой, в джинсах с манжетами на лодыжках; она обернулась через плечо и увидела, что он вошел в коридор. Затем тронула другую девочку за плечо и что-то прошептала, после чего обе рассмеялись и исчезли за дверью в дальнем конце, под проектором. Когда дверь открылась, Сэнди уловил музыку и проблесковые огни. Когда дверь закрылась, он снова остался один, звуки снова приглушились. От движения спирали ему было не по себе, поэтому он зажмурился и направился по коридору на ощупь, вытянув руки в стороны так, чтобы кончики пальцев как раз касались стен.

Толкнув дверь в конце коридора, он обнаружил, что стоит в тесной комнате, где оглушительно громко играла музыка, беспокойно бегали огоньки и из стороны в сторону метались странные фигуры людей. Одна из этих фигур выскочила у Сэнди на пути так резко, что он едва не закричал. Это был силуэт клоуна, вырезанный из жести. Черты его лица искажал нелепый смех, а широко раскрытые глаза блестели, когда он покачивался в мерцающем свете.

Сэнди пробрался сквозь это безумие и оказался перед дверью, отмеченной ярко-красной стрелкой.

Когда он вошел, дверь с тяжелым металлическим лязгом захлопнулась у него за спиной.

Музыка смолкла.

Сэнди стоял в залитом флуоресцентным светом зеркальном лабиринте, где собственное отражение смотрело на него десятками разных искажений: удлиненное, утолщенное, суженное… Сдавленное, как какой-нибудь фрукт под ботинком. Он медленно шагал по этой комнате, осознавая, что бродит по лабиринту вроде того, из греческого мифа, который он читал в школе. Там еще, в самом его центре, обитало чудовище.

Осторожно ступая, он свернул за угол.

Там он нашел развилку: один путь вел налево, второй – направо, а между ними – стеклянная стена, в которой мальчик увидел себя не искаженным, но помноженным на бесконечность, на сотни, тысячи, миллионы Сэнди Гаскинов. Нескончаемая череда.

– Сэнди.

Он резко обернулся.

Голос – ее голос – исходил откуда-то сзади.

«Нет, только не она, нет, этого не может быть, он ведь ее увез…»

В коридоре никого не было – только его отражения в зеркалах.

– Билли? – позвал он.

Но не услышал ответа, кроме приглушенной музыки за дверью и шума ярмарочной толпы. Он повернулся к выходу из лабиринта.

Ему на плечо упала рука – маленькая, твердая и неприятная.

Он закричал и обернулся, чтобы увидеть бледное лицо миловидной женщины, пристально глядящей на него. Она была в белом платье, волосы висели багряными локонами, и взгляд – безумных зеленых глаз – встретился с его, и хотя она улыбалась, за ее улыбкой таилось что-то ужасное, чудовищное.

«Нет, нет, вы не можете быть здесь, вы же уехали с Тревисом в его машине, он так сказал…»

Ее рука скользнула с его плеча к горлу, и улыбка на ее лице превратилась в ровную жесткую линию.

– Милый Сэнди, – сказала она и принялась сжимать пальцы.

Сэнди выдохнул, воздух вырвался из его горла.

– Тс-с, – проговорила она, продолжая давить.

Цвета, контуры и формы, присутствовавшие в комнате, а с ними и лицо женщины и ее многочисленных отражений, стали вытягиваться, изгибаться и складываться. У Сэнди перед глазами встали ярко-фиолетовые пятна, застлав взор, и он зажмурился, чтобы не видеть твари, которая отражалась в зеркалах, это чудовищное женоподобное существо, которое он прежде видел в кемпере и которое теперь улыбалось ему в зеркалах.

«Мама, мамочка…»

Женщина отпустила его горло, так же внезапно, как и схватила.

Она упала на колени и взяла его руки в свои. Он при этом стоял и кашлял, с хрипами втягивая воздух.

Она провела пальцем по его горлу. Нашла его пульс и остановилась там, прижав артерию, вдавив в кожу острый ноготь. Второй рукой она повела от его предплечья и достигла груди мальчика, где колотилось его сердце. Так они и замерли – женоподобное чудище и мальчик.

– А теперь не шевелись, – прошептала она полными розовыми губами. – Тс-с, не шевелись.

Он не шевелился, хотя разум его лихорадочно соображал.

чего вы хотите чего вы хотите оставьте меня оставьте меня…

Она выпростала левую руку и ударила по зеркальной стене. По стеклу протянулись три длинные трещины.

Сэнди хотелось убежать, но он не мог ни пошевелиться, ни собрать волю в кулак. Он чувствовал себя так, словно какой-то смертоносный паук сперва укусил его, а теперь медленно заворачивал в свою паутину.

Женоподобная тварь схватила один из упавших на пол длинных осколков зеркала, и Сэнди ощутил, как его кончик прикасается к его горлу, уже красному и опухающему. Он чувствовал, как горячие слезы собираются у него в глазах и стекают по щекам. Ему хотелось умолять, позвать маму или хоть кого-нибудь на помощь, но он не мог выдохнуть. Его грудь так дергалась и вздымалась…

Другая ее рука змеей спустилась по переду рубашки Сэнди, по пуговицам его вельветовых брюк, вокруг бедра, вниз по ноге. Схватила его за штанину и залезла в ковбойский сапог, где нашла рукоятку длинного ножа в кожаных ножнах.

– До чего же непослушный молодой человек, – заметила она, изогнув губы в голодной, нетерпеливой ухмылке. – Что бы твоя мама сказала, если бы узнала, что ты прячешь это? – Она вытянула ножны из его сапога и шлепнула ими Сэнди в грудь.

Он ухватился за ножны обеими руками, инстинктивно, ухватился так же, как тогда, в ночь, когда Тревис подарил ему на крыльце фермерского дома.

– Вынимай, – сказала она.

Руки Сэнди задвигались, но медленно. На лбу выступил пот: он отчаянно пытался сопротивляться.

«Нет, нет, я не буду!»

– Вынимай, говнюк мелкий, – рявкнула она.

Он почувствовал, как кончик осколка ужалил его в горло, когда она прижала его крепче.

Его мочевой пузырь не выдержал.

Теплая моча потекла по ноге и залилась в сапог…

маленький мальчик обмочил штанишки, обмочил штанишки, обмочил штанишки, проверьте подгузники, может, он еще и обкакался…

…когда он расстегнул ножны и вытащил нож. Тот задрожал у него в руке, и вообще показался тяжелее обычного, его невозможно было держать ровно. В другой руке он стискивал кожаные ножны, прижимая их к груди.

Женщина заплела пальцы ему в волосы.

– Приставь лезвие к горлу, вот сюда, – сказала она и отвела от него осколок.

Дрожащей рукой, ощущая тяжесть и опасность лезвия, Сэнди поднес нож к горлу.

Женщина приблизилась, взяла его руку в свою, придала ей устойчивости.

– Вот так, молодой человек, – прошептала она.

Сэнди крепко зажмурился.

Вдруг из-за угла его позвал Калхун.

Женщина отпустила, а когда Сэнди открыл глаза, ее уже не было.

Сэнди увидел Калхуна и не мог ни бросить нож, ни пошевелиться, ни сделать что-либо иное, кроме как плакать и дышать.

– Сэнди? Что ты, ради бога…

Калхун опустился на колени и обхватил запястье Сэнди, отвел нож от его горла. Но рука дернулась, и Калхуну пришлось взять мальчика и за предплечье. По воротнику Сэнди побежала струйка крови.

– Дай мне, сынок, – сказал он твердо, и что-то в его словах заставило Сэнди встрепенуться…

сынок

…и он ослабил пальцы ровно настолько, чтобы Калхун сумел их разжать.

Они остались вдвоем, не считая мириад их отражений.

Сэнди попытался заговорить, но не смог. У него будто перехватило дыхание.

Калхун положил нож на пол у ног Сэнди. Затем положил обе ладони Сэнди на предплечья и умоляющим тоном произнес имя мальчика. Встряхнул его.

Сэнди хотел ответить, но паук завернул его в свою паутину.

Калхун пристально глядел на мальчика, теребил плечи Сэнди своими большими руками. Затем прижал его к груди и крепко обнял.

Сэнди почувствовал покалывание в руках, будто они просыпались от сна. Открыл рот…

И женоподобная тварь выскочила у Калхуна за спиной и всадила осколок зеркала ему в горло.

Рю проследила за тем, как мужчина упал вдоль стены, после чего перекатился и уставился на нее с подлинным изумлением. Осколок стекла торчал из его шеи. Он медленно вытянул руку, коснулся раны, и поток крови, полившись по руке, просочился сквозь рубашку. Рю улыбнулась мальчику, стоявшему с открытым ртом и прижимавшему ножны к груди. Он издавал забавное бульканье – нормально закричать у него не получалось. Рю потянулась к осколку в горле мужчины. Он, как бы защищаясь, выставил руки. Она взяла его запястья и сложила их вместе, присела и опустила его руки ему на колени. Его глаза остекленели и больше не были ни широко раскрыты, ни выглядели испуганными. Он дернул правой ногой. Он уже не сопротивлялся, когда она вытащила из него стекло.

Кровь брызнула на пол и зеркальные стены.

Рю подставила лицо под струю, раскрыв рот, и стала пить кровь. Она пила, широко распахнув глаза и голодно глядя на собственные бесконечные отражения, прекрасные на серебристой поверхности лабиринта. Его жизненные силы со стремительностью огня переливались в нее. Новая кровь кормила старую, ее собственная кровь вновь обновлялась, вытесняя ту, что Рю взяла из Тревиса, – ту, что теперь была отравлена, пройдя через пустой, выжженный храм его сердца. Она подумала о нем, о том, что он теперь умирал где-то неподалеку, среди огней ярмарки, угасал, как старая, разрушающаяся звезда, а она, приняв вид многих тысяч Рю, пылала над бесконечным серебряным морем, открыв рот и пожирая целые миры в крови погибающего. А мальчик и его мать – следующие. Она заберет и их. Мальчик, беспомощно стоявший перед ней, а потом мать. Она подумала о том, как здорово теперь сожрать их обоих, тех, кого ее глупый Тревис, бедняга, любил, к кому стремился и потерял.

Сэнди не сводил глаз с умирающего Калхуна. Он слышал мысли женоподобной твари, потому что она все еще находилась в его голове, отчего сам он был медлительным и оцепенелым…

Я заберу вас обоих, тебя и твою мамочку

И он боялся, очень боялся, ведь он уже видел, чуть ранее в этот вечер, как его мама упала в обморок на присыпанный соломой бетонный пол возле кроликов, где какие-то люди перевернули клетки, спеша ей помочь, а он просто стоял, будто был не человеком, а пустым местом, видя перспективу своей жизни без нее – и перспектива эта представлялась ему огромной черной бездной…

прости, мама, прости, что я не смог ее остановить, не помог ему

…и теперь он увидел Роско Дженкинса, который сжимал Сэнди горло; это происходило под большим дубом на вершине холма, других детей и учителей не было рядом; Роско сжимал все туже, а Сэнди плакал…

чертов мальчик обмочил штанишки ой мальчик

…и там, у его ног, лежал нож; Калхун все истекал кровью, она сочилась повсюду, а женоподобное чудовище все пило и пило…

сын

…и вот он стоял сейчас, беспомощный, как во сне, когда волк спустился с гор, а кролики пропали и Тревис тоже пропал, и его папа, а он был следующим, а потом его мама, и этого осмыслить он не мог…

смотри за собой и за своей мамочкой, ты же думаешь, теперь будешь помнить своего дружка Тревиса

…и поэтому Сэнди смотрел на нож, что лежал у его ног, и его пальцы разжались, выпустив ножны, и он наклонился.

Потянулся.

Ухватился.

Нет.

Что-то не так.

Что-то дурное происходит.

Рю видела это в далеком отражении, в зеркалах…

они всегда говорят правду

…что-то затемнилось, промелькнуло одно из миллионов ее лиц, и это привлекло ее внимание. Когда она отстранилась от мужчины, его кровь стекала у нее по подбородку. За его плечом она увидела, как изменились очертания ее лица, как потрескалась ее прекрасная кожа. Одна трещина, две. Под глазом, на скуле – будто трещины на поверхности замерзшего озера.

Нет.

Трещины встретились. Кожа стала отслаиваться. У нее под ключицей зацвели пепельные розы, плоть таяла, проваливалась.

«Тревис», – подумала она.

Он почти умер. Она это чувствовала – как все больше замедляется его сердце. Как в ту ночь, когда она впервые заключила его в свои объятия. Только теперь он был не под ней, не между нее.

Не внутри нее.

Она становилась…

лишь кровь делает нас

…ненастоящей.

И в это мгновение она поняла: его не стало.

Как и этого лица, этого тела.

Отвлекшись, охваченная скорбью, она не заметила, как мальчик собрался с духом.

Не заметила, что он уже подбирался к ней.

Сэнди поднял нож и решительно бросился на сидящую на коленях женщину.

Глубоко вонзил в нее лезвие.

Прямо в старый белый шрам между плечом и горлом.

Рассек плоть и кости – или из чего там она состояла.

Лезвие перерезало золотую цепочку медальона, который висел у нее на шее.

Женщина отвалилась от Калхуна и рухнула на пол, и медальон упал ей на колени. Она подняла руку и ухватилась за рукоять ножа и вытащила его из своего горла. Оттуда выплеснулась кровь, описав дугу и залив зеркала и пол, заодно попав и на Сэнди.

Нож звякнул о пол.

Она попыталась закричать, но лезвие проткнуло ей трахею. Она попятилась от мальчика, убралась за угол, в тень, с широко раскрытым от ужаса, извергающим кровь ртом.

Сэнди схватил нож и побежал направо в зеркальный коридор.

К двери с надписью «ВЫХОД».

И выбежал на крикливую ярмарку.

Тревис вышел из шатра русалки, прижимая руку к прикрытому курткой животу. Сел на скамейку напротив киоска, где можно было за доллар получить три дротика для метания по воздушным шарикам. Посидел там немного, наблюдая за суетливой толпой. За его спиной располагалось озеро, вдалеке пела девушка – старую песню в стиле кантри, сладким, жалобным голосом. Он закрыл глаза и прислушался. Подумал о Рю, о том, как открыл глаза в баре и впервые ее увидел, как она двигалась с жуткой грацией, словно во сне, как бросила четвертак, держа его пальцами за ребро.

Он все еще думал о ней, когда ощутил сильную боль в шее, и перед его мысленным взором встало ее белое рассыпающееся лицо, и он открыл глаза и ахнул. Тогда он понял, что потерял ее. Слишком много крови пролилось между ними, и их странная связь оборвалась. Он коснулся левой рукой горла – в том месте, где она его ранила. Посмотрев потом на пальцы, увидел, что они стали алыми и блестят на свету. «У нее тоже кровь идет, – понял он. – И она больше не настоящая». Он расстегнул куртку и посмотрел на свою кровь – яркую, влажную. Полосы ткани, что он туда запихал, все ею пропитались. «Мы вместе становимся ненастоящими», – подумал он и запахнул куртку обратно.

Когда он поднял глаза, то увидел мальчика – тот пробирался сквозь толпу, как испуганный олененок. Мальчик тоже его увидел и остановился. В руке он держал нож Тревиса, и тот был окровавлен, а штаны на мальчике потемнели в паху. Он был бледен, смотрел во все глаза, лицо в слезах и красных брызгах.

Люди шагали вокруг него, все по своим делам, ни на что больше не обращая внимания.

Тревис, тяжело, с дрожью делавший каждый вдох, поднял руку и помахал.

Аннабель спешно прошагала мимо билетных киосков и остановилась у павильона 4-H[27], где проходил конкурс пугал. Их там было пятьдесят-шестьдесят, установленных на метлы, торчащие из тюков сена, а двор был битком набит детьми с родителями и судьями. Она влезла на один из тюков и выглянула над толпой, ища Сэнди и Калхуна. Заметила комнату смеха и спустилась, вошла в большую освещенную арку, оказавшись в той части ярмарки, где водные шарики, утиные пруды и тиры уступали аттракционам и шатрам. Когда толпа расступилась, она увидела своего мальчика: он сидел на скамейке рядом с ковбоем в черной соломенной шляпе.

Тревис Стиллуэлл сидел, держа за руку ее сына.

Ей вспомнился свой сон, привиделся слепящий свет мотеля за спиной у Стиллуэлла, теперь превратившийся в длинный горизонт ярмарки, с ним и мальчиком.

Ковбой обратил на нее взгляд. Его глаза были тусклыми и желтыми, как гаснущее пламя. Она увидела, что сквозь его джинсовую куртку сочится кровь, и рука, которой он держал Сэнди, тоже в крови. Она также видела, что он снял кожаную перчатку и положил ее на скамейку – и та была окровавлена. У мальчика на коленях лежал нож, горло ковбоя было затянуто ярко-красными повязками. Увидев все, она вспомнила. Вспомнила кровавые следы у себя на крыльце и в гостиной. Вспомнила кемпер на подъездной дорожке фермерского дома. Женский смех и звук рвущейся плоти, два белых кролика в шкафчике, брошенные ей на колени из зубов ухмыляющегося создания, оборванной женоподобной твари…

О боже.

– Сэнди! – крикнула она.

Мальчик посмотрел на нее, и Аннабель прикрыла рот ладонью, когда увидела, что его глаза были один в один как у нее: ясные, голубые, влажные, без следа серебристой пелены. Сэнди отпустил руку ковбоя и подбежал к матери, оставив окровавленный нож на скамейке.

Рука Стиллуэлла безвольно упала.

Аннабель подхватила сына на руки и пригладила ему волосы.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – О, я люблю тебя. Я люблю тебя.

В комнате смеха вдруг закричали, и ярмарочная толпа в один миг сбавила ход и стала стекаться к месту происшествия. Аннабель поняла: что бы ни случилось – кровь, Стиллуэлл, нож – оно могло все еще продолжаться. Она прижала сына ближе к себе и заозиралась.

«Где Калхун? Его нигде нет».

Сэнди отодвинулся от маминой блузки, хотя руками по-прежнему обвивал ее шею. Он смотрел на ковбоя, который сидел на скамейке и тяжело сглатывал кровь, так что у него подпрыгивал кадык. Аннабель также видела, что Стиллуэлл пытался заговорить, его губы формировали слова, которые терялись в шуме карнавала.

– Хочешь, – проговорил Стиллуэлл, рассеянно глядя в землю. Затем влажно кашлянул. – Хочешь прокатиться на вон том колесе, – сказал он и сглотнул. Кровь полилась у него из шеи. Он закрыл глаза и открыл их снова. Посмотрел на мальчика. – Как думаешь, – продолжил он, – умыкнуть билетик?

Сэнди посмотрел на пачку билетов, торчащую из левого кармана его вельветовых брюк. И тихо ответил:

– На колесо нужно четыре билета.

– Четыре, – повторил Стиллуэлл.

Аннабель видела, что он уже едва дышал. Глаза его тускнели, кровь сочилась сквозь куртку, в области живота она стала еще темнее, и пятно не прекращало расширяться.

– Идите все со мной, – сказал Стиллуэлл, – если желаете.

Аннабель собиралась уже увести сына, чтобы пойти искать Калхуна, – вокруг комнаты смеха теперь раздавались возбужденные голоса, какой-то мужчина кричал: «ВЫЗОВИТЕ ВРАЧА, ЗДЕСЬ ЕСТЬ ВРАЧ?», – когда Сэнди выскользнул из ее объятий и, повалившись на землю, тут же вскочил и устремился к Стиллуэллу. Аннабель бросилась за ним и оттащила его за плечи, но мальчик все же успел взять окровавленную руку Стиллуэлла и вложить в нее четыре билета. Сэнди сложил ковбою пальцы на животе, поодаль от ножа, который лежал на скамейке, будто мертвая рыба на берегу. Когда Аннабель снова подхватила сына на руки, мальчик плакал. Она держала его, как малыша, целовала в макушку и снова и снова приговаривала, что любит его. И эти слова уносили ее прочь от скамейки, от комнаты смеха, от толпы.

Шум стоял громкий, почти как на самой ярмарке.

Вдали ревели сирены.

Кричала женщина.

Тревис закрыл глаза и прислушался к музыке – ему было все равно, что играло. Ему показалось, будто он услышал какой-то фрагмент. Последнюю песню, хотя он и не мог разобрать слова. Почувствовал запах горчицы и уксуса, что доносился из мусорного бака неподалеку. Он открыл глаза и опустил глаза на свой живот. Билеты в его руке качались на ветру, как цветы на могиле. Увидел свой боевой нож на скамейке, где его оставил мальчик. Закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл.

«Возьму-ка эти билеты, – подумал он. – И с ними уйду».

Безо всякой музыки, его унесло…

в широкой крытой кабинке с женщиной и мальчиком, которые сидели напротив него, и пока кабинка медленно, с остановками приближалась к вершине, пассажиры садились и выходили, женщина обнимала мальчика, а мальчик смотрел за борт, и колесо вращалось, а кабинка то поднималась, то замирала. Где-то на ярмарке внизу загудела сирена, затем раздался смех, лопнул шарик, пока они втроем висели в темном небе на вершине колеса, откуда до самого горизонта весь мир облекала лишь ночь

…со скамейки, туда, где было темно. Звуки ярмарки и колеса затихли, яркие карнавальные огни потускнели. «Сейчас я не умру, – подумал Тревис, – потому что для того, чем я стал, это намного хуже смерти». И он сел, насколько мог, прямо…

и вот кабинка обошла круг и спустилась, оператор поймал ее и открыл дверцу, все закончилось так быстро, и женщина с мальчиком быстро выскочили из кабинки и, ступив на металлический мостик, сошли по лестнице, а Тревис еще сидел в мягко качающейся кабинке, думая про себя: «Я поеду еще», и когда колесо начало свой медленный, прерывистый подъем, Тревис увидел женщину с мальчиком в последний раз, они пробирались сквозь толпу, женщина придержала мальчика рукой, и они не оглядывались, а просто ушли…

Тревис открыл глаза, и ночное небо над ним взорвалось красными, синими и зелеными шипящими огнями. Он медленно повернул голову и посмотрел на восток, через озеро, туда, где небо взорвалось светом. «Ну конечно, – подумал он, – они-то проделают дырку достаточно большую, чтобы и я пролез».

Он не видел, как Рю вышла из тени между дартсом и комнатой смеха. Никто не видел. Ее шея и платье были красными, волосы пропитаны кровью, а лицо – печальным. Она постояла немного, наблюдая за Тревисом черными как бездна глазами. Уперлась рукой в стену дартса, будто для равновесия, а потом подняла глаза к небу, и в следующее мгновение исчезла из этого мира, чтобы пересечь неведомое пространство и неведомое время.

«Может, и мне так покататься», – подумал Тревис.

Он отпустил живот, дотянулся до ножа, и билеты, что оставил ему мальчик, упорхнули от него. Ветер унес их в траву у кромки воды.

Благодарности

Мне повезло иметь на протяжении лет огромнейший круг друзей и коллег, которые давали мне советы и вдохновляли меня. А также наставляли и исправляли.

Мой агент, Элизабет Коппс, поверила в меня в критический момент; за это, а также за непрестанную поддержку и ценные указания я безмерно ей благодарен. Вместе с ней и другим добрым людям из агентства Марии Карвайнис, среди которых Марта Гузман, Ариэль Фелдман и Мария Карвайнис. Также особая благодарность Саманте Броди. В «Скайхорс Паблишинг» блестящая Челси Эммельхайнц привела эту книгу в нужную форму, задавая правильные, хорошие вопросы, а также с неиссякаемым терпением отвечала на мои. И всем остальным в «Скайхорс», кто приложил руку к роману – включая Эрин Сьюард-Хайатт, Джордана Колача, Джилл Лихтенштадтер, Бри Шарфенберг, и это далеко не все – большое спасибо.

Я также в долгу перед бесчисленными учителями, главные из которых – поэты Джонни Уинк, Джей Карлин и покойный автор великолепной прозы Барри Ханна. Джонни и Джей обозначили мой почерк, когда чернила еще были свежи, и до сего дня остаются мне дорогими друзьями. Барри, конечно, легенда, и ему принадлежит лучшее высказывание о сути ремесла, что мне доводилось слышать: «Начало, середина, конец – порази меня». Надеюсь, сэр, я все сделал верно.

Что же до вдохновения, то тут список длинный. Особая благодарность Келли Садерхолм, одной из самых добрых и щедрых душ, что я знаю; Джини Брайан, за то, что прочитала рукописи на весьма раннем этапе и сказала мне, что она хороша; Дэррилу Хенкоку, моему коллеге и другу, который поддерживал меня на протяжении долгой и темной середины; Джону и Кэролин О’Лири, которые задавали много вопросов и глубоко интересовались ответами; и, конечно, моим родителям, Гарольду и Шарон Дэвидсон, которые воспитали во мне любовь к книгам и словам и никогда не теряли веру в меня, даже когда я спотыкался в темноте.

Наконец, эта книга посвящена моей жене, Кристал. Она во всем остается моим величайшим учителем и моим главным вдохновением. А также, всю жизнь играя в ролевые игры, она мой личный Мастер Подземелий. И еще Кристал чаще, чем признается в этом, понимает моих персонажей лучше меня – точно так же, как знает меня лучше, чем я.

Этой книги не было бы без нее.

Я люблю тебя, К.

Бесконечное спасибо.

Примечания

1

Эрнест Табб (1914–1984) – американский певец в стиле кантри. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Пропан? Для моего трейлера (исп.).

3

В следующем городе (исп.).

4

Бабуля (исп.).

5

Здесь: пиво производства одноименной техасской компании.

6

Бедняжка (исп.).

7

Аннабель Гаскин, благодаря личной вере в Господа нашего Иисуса Христа, крещена во имя Отца, Сына и Святого Духа (исп.).

8

Здесь: широкополая фетровая ковбойская шляпа.

9

Подразделение техасских рейнджеров.

10

22-этажное офисное здание в центре Уэйко.

11

Пикап компании «Шевроле».

12

Джордж Джонс (1931–2013) – знаменитый кантри-певец и автор песен.

13

Евангелие от Матфея, 11:28.

14

Землевладельца (исп.).

15

Ты богатая и красивая женщина. Чего еще можно желать? (исп.)

16

Ничего (исп.).

17

Ничего во всем мире (исп.).

18

Около 7,8 кв. км.

19

Имеется в виду фильм «Как ни крути – проиграешь» (1978).

20

Военно-юридическая служба сухопутных войск США.

21

Имеется в виду массовое убийство мирных жителей общины Милай американскими солдатами в ходе войны во Вьетнаме в 1969 году.

22

Департамент общественной безопасности и Национальный центр информации о преступлениях.

23

Образ действия (лат.). Здесь – почерк.

24

Моя бабушка (исп.).

25

Специалист по серологии – науке о свойствах сыворотки крови.

26

Легкие хлопчатобумажные брюки.

27

Молодежная организация, осуществляющая программы, направленные на целостность развития личности.

Content

Энди Дэвидсон
В долине солнца

Пролог

I. «Сандонер Инн»

Воскресенье

Понедельник

Вторник

II. Рю

Борго, Оклахома

Новый Орлеан

Форт-Уорт

К югу от Остина

По шоссе 90

III. Два белых кролика

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Вторник

Среда

Четверг

IV. Тревис

Раньше

1951

1963

1968

V. Путь крови

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

VI. Врата Света

Благодарности

Примечания