Эшли Уинстед

Мне снится нож в моих руках

Роман

Ashley Winstead

In My Dreams I Hold a Knife

* * *

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Печатается с разрешения издательства Sourcebooks, LLC и литературного агентства Nova Littera SIA

© 2021 by Ashley Winstead

© Ребиндер Т., Камина Т., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Сейчас

У тела есть некое знание. Как антенна, настроенная на дуновения воздуха, или «волшебный щуп», чувствующий что-то столь глубокое, что слов для этого ещё нет. В субботу, когда оно пришло, я проснулась натянутая, как гитарная струна. Весь день я чувствовала, как мою спину распрямляет некий гул; нечто, что я не распознавала как предвкушение до того самого момента, когда засунула ключ в почтовый ящик, повернула его в замке – и вот оно. Со всей пышной торжественностью, которой можно ожидать от университета Дюкета: толстый кремовый конверт, запечатанный кроваво-красным символом Блэквельской башни на воске. Как только я вытащила его из ящика, мои руки начали трястись. Я очень долго ждала, и вот наконец оно тут.

Как во сне я пересекла мраморный пол первого этажа своего дома и вошла в лифт, едва замечая других людей и остановки между этажами, пока мы не доехали до восемнадцатого. Зайдя в квартиру, я заперла дверь, сбросила кроссовки в угол и бросила ключи на столик. Вопреки собственным правилам, я упала на диван цвета слоновой кости прямо в спортивной одежде; штаны из спандекса всё ещё были мокрыми от пота.

Я просунула палец под загнутый край конверта и потянула, порвав конверт и проигнорировав лёгкий укус бумаги о кожу. Вывалилось тяжёлое приглашение с крупными, выпуклыми словами: «Настоящим официально приглашаем вас на встречу выпускников университета Дюкет, 5–7 октября». Рисунок Блэквильской башни красными чернилами; такой большой, что верхушка пика только что не резала слова. «Мы с нетерпением ждём возможности видеть вас в эти выходные на встрече выпускников – горячо любимой традиции университета Дюкета. Также к этому письму прилагается приглашение на вечеринку по случаю десятилетия окончания университета выпуска 2009 года. Приезжайте, чтобы заново пережить дни в Дюкете и отметить многочисленные, с окончания университета, достижения, ваши и ваших однокурсников».

Когда я потрясла конверт, из него выскользнуло маленькое красное приглашение. Я положила его на кофейный столик, рядом с большим, погладила пальцами рельефные буквы, попробовав острые края по углам. Моё дыхание сбилось, а лёгкие работали так, как будто я вернулась на велотренажёр. Встреча выпускников Дюкета. Я не могла вспомнить, когда я стала ей одержима – возможно, постепенно, по мере того, как мой план рос и становился все полнее и подробнее.

Я посмотрела на висящий над моим обеденным столом баннер, на котором было написано «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» – я так и оставила его висеть после вечеринки две недели назад по случаю моего повышения по службе: самая молодая женщина, ставшая партнёром в огромной консалтинговой компании «Колдвел энд компани Нью Йорк». Об этом даже написали в «Дэйли Ньюз»; статья была написана под феминистским углом: о молодых женщинах, строящих карьеру в корпорациях. Она висела у меня на холодильнике (и убиралась, когда приходили гости), а ещё шесть экземпляров лежали в моём столе. Седьмой я отправила своей маме в Вирджинию.

Та победа оказалась идеально по времени к этой. Я вскочила с дивана и побежала в ванную, оставив занавески открытыми, чтобы смотреть на город. Я теперь была девушкой из верхнего Ист-Сайда, а в колледже я была девушкой из Ист-Хауза. Мне нравилась такая преемственность и то, как моя жизнь до сих пор была связана с тем, кем я была тогда. «Приезжайте, чтобы заново пережить свои дни в Дюкете», говорилось в приглашении. Я стояла у окна ванной, и эти слова действовали на меня как заклинание. Я закрыла глаза и принялась вспоминать.

Я иду через кампус, в окружении величественных готических башен – драматичная архитектура смягчается магнолиями; их толстыми скрученными ветвями, восковыми листьями и белыми цветами с таким одуряющим ароматом, что притягивает к себе, на расстояние вытянутой руки, прежде чем ты осознаешь, что ушла с тротуара. Колледж: свобода столь полная, что восторг не проходил все четыре года.

Кирпичные стены Ист-Хауза – до сих пор тот образ, который всплывает в голове, когда я думаю о доме, хоть я и жила там всего год. И общежитие «Фи Дельты» в полночь: музыка пробивается даже через закрытые двери, мерцающий свет, бьющий из окон; студенты, одетые для какой-нибудь из тематических вечеринок, которые вечно придумывал Минт. Искорки в животе каждый раз, когда я поднималась по каменным ступеням; глаза подкрашены чёрным лайнером, рука под руку с Каро. Всё это было одуряющим, даже до того, как появлялись красные стаканчики.

Четыре года жизни будто бы на картине в духе фовизма: дни, пропитанные ярким цветом и эмоциями густыми, как живописный грунт. Будто бы это какая-то пьеса: драматические подъёмы, будто скалы, и тёмные падения, как омуты. Наша компания – главные герои, с самого первого курса, когда мы заработали свою популярность и прозвище. «Ист-Хаузская семёрка». Минт, Каро, Фрэнки, Куп, Хезер и я.

Люди, ответственные за самые лучшие и худшие дни в моей жизни.

Но даже в самые худшие моменты никто из нас не мог бы предсказать, что один из нас не переживёт колледж. Другой будет обвинён в убийстве. Остальные разлетятся в разные стороны. «Ист-хаузская семёрка» – уже не честь, а обвинение, разбросанное по заголовкам газет.

Я открыла глаза и посмотрела в зеркало в ванной. На секунду оттуда на меня взирала восемнадцатилетняя Джессика Миллер, с нуждающимися в стрижке, которой не существовало в Норфолке, Вирджиния, волосами естественного цвета. Острые локти, как у любого худющего подростка, в одной из своих плиссированных юбок, с крашенными ногтями. Отчаянно желающая быть увиденной.

Вспышка – и вот её нет. На её месте стоит тридцатидвухлетняя Джессика, раскрасневшаяся и взмокшая, да, но отточенная всем, что только может позволить зарплата консультанта в Нью-Йорке: блондинка, с более белыми зубами, более гладкой кожей, более стройная и мускулистая.

Я изучала себя так, как делала всю жизнь: в поисках того, что видели, глядя на меня, другие. Я хотела, чтобы они видели идеал. Я жаждала этого в самых тёмных глубинах своей души: быть такой прекрасной, что остальные останутся лишь пылью под ногами. Это не особенно привлекательное качество, поэтому я никогда не рассказывала об этом никому, кроме как однажды своему психотерапевту. Она спросила, считаю ли я, что можно стать идеальной, и я поправилась, что не обязательно быть буквально идеальной; достаточно просто быть лучше всех.

Ещё менее очаровательное признание: иногда – редко, но иногда – я чувствовала себя идеальной, или приближенной к идеалу. Иногда я, как сейчас, стояла перед зеркалом в ванной, медленно расчёсывая волосы, изучая прямую линию своего носа, чёткие изгибы скул, подсчитывая все свои достоинства, думая: «ты прекрасна, Джессика Миллер», и меня переполняла гордость от того, какой объективно прекрасной я стала. В тридцать два, на взлёте карьеры, диплом Дюкета с отличием, выпускница сестринства «Каппа», второе место в выпуске старшей школы «Лэйк Грэнвиль». Завидный список бывших бойфрендов, кредит на образование наконец-то выплачен, собственная квартира в самом престижном городе мира, битком набитый гардероб и загранпаспорт в штампах, высокие баллы экзаменов в аспирантуру. Как ни поверни – я прекрасна. В плане успешности, можно сказать, на вершине эволюции.

Но как бы я ни пыталась двумя руками держаться за сияющие бриллианты своих достижений, подбирался и тёмный список. Всё, что мне не удалось; каждое второе место, каждое отвержение – все это собиралось, пока осознание не становилось невыносимым, а расческа не летела в раковину. В зеркале – новое видение. Белозубая блондинка в дорогих велосипедках – это всё жалкие попытки прикрыть правду: что я, Джессика Миллер – человек весьма средний, и всегда таковым была.

Как бы я ни пыталась это отрицать, теневой список шептал: «консультантом ты стала только от отчаянья, когда у тебя отобрали путь, которого ты желала. „Каппа“, второе место? Всегда вторая. Твои баллы в аспирантуру не так высоки, как ты надеялась». Он шептал, что я была такой же обыкновенной и неоригинальной, как обещало моё имя: Джессика – самое популярное имя для девочки в год моего рождения, Миллер – одна из самых распространённых в Америке фамилий в последнюю сотню лет. Мир полон Джессик Миллер, грош им цена в базарный день. Я никогда не могла понять какая из историй – верная: Исключительная Джессика или Так себе Джессика. Моя жизнь была историей, которую я не могла разобрать; полной конфликтующих свидетельств.

Я достала из раковины расчёску и аккуратно положила на столик в ванной, потом сообразила, снова подобрала её и выдернула из зубьев гнёздышко светлых волос. Я скатала волосы в шарик между пальцев, чувствуя, как они ломаются.

Вот почему встреча выпускников – это так важно. Ничто в моей жизни не было похоже на то, что я представляла себе в колледже. Все мечты, все планы были разрушены. В прошедшие с выпуска десять лет я без отдыху работала, чтобы восстановиться: стать красивой, успешной, интересной. Создать версию себя, которой всегда хотела быть. Сработало ли это? Если я смогу вернуться в Дюкет и показать себя людям, мнения которых значили больше всего, я смогу прочитать правду в их глазах. И потом я буду знать, раз и навсегда, кто я на самом деле. Я поеду на встречу выпускников и пройду по знакомым залам, поговорю со знакомыми людьми, помещу Новую Джессику в историю Прежней Джессики и увижу, как всё изменилось.

Я закрыла глаза и призвала образ, ставший теперь таким знакомым, будто я уже его прожила. Я захожу на вечеринку выпуска 2009; все – в коктейльных платьях. Все поворачиваются ко мне, разговоры прекращаются, музыка замолкает, бокалы с шампанским опускаются, чтобы получше рассмотреть. Я раздвигаю море бывших студентов и слышу, как они шепчутся: «Неужели это Джессика Миллер? Она выглядит потрясающе. Если задуматься, она всегда была самой красивой девушкой колледжа», и: «А вы знали, что она – самая молодая женщина – партнёр в „Колдвел Нью-Йорк“? Я слышал, что о ней писали в „Форбс“. Наверное, она всегда была гением. Почему это я раньше не обращал внимания».

И вот я наконец пребываю на место назначения: туда, куда меня всегда тянуло, как бы далеко в пространстве или во времени я ни была. К людям, которые притянули меня на свою орбиту. Минт, Каро, Фрэнки, Куп. Только теперь не будет Хезер и Джека. В этот раз там будет Кортни, раз уж она так неизбежно поместила себя в нашу компанию. Но всё будет хорошо, потому что на этот раз звездой буду я. Каро при виде меня ахнет, Фрэнки скажет, что хоть он и общается с моделями, я всё равно самая красивая девушка, какую он когда-либо видел. Кортни позеленеет от зависти, слишком смущённая моим успехом и тем, сколько я зарабатываю денег, чтобы говорить о своей дурацкой карьере в качестве фитнесс-блогера. Минт бросит руку Кортни, как будто она горит огнём, не способный отвести от меня глаз, а Куп… Куп…

На этом месте я всегда теряла нить. Это был дурацкий образ. Я это знала, но от этого не переставала хотеть. И тридцатидвухлетняя Джессика Миллер жила по правилу, которое Джессика из колледжа только начала учить: если ты чего-то хочешь достаточно сильно, для достижения этого ты сделаешь всё, что угодно. Да, я вернусь, чтобы заново прожить свои дни в Дюкете, как было сказано в приглашении, но на этот раз я сделаю это лучше. Я буду незаурядной Джессикой. Покажу как они были неправы, что не заметили этого раньше. Встреча выпускников станет моим триумфом.

Я отпустила шарик волос, и он упал в мусорку. Даже перепутанные, валяющиеся среди ватных палочек и дисков, волосы всё ещё были красивыми.

Но тут на мгновение появилось видение: рваные светлые волосы, липкие и красные, на фоне белых простыней. Я потрясла головой, отгоняя от себя эту помеху.

Я им всем покажу. А потом наконец-то избавлю себя от этого предательского шёпота – того, который говорил, что я делала всё не так, совершала самые худшие из возможных ошибок, с тех самых пор, как впервые увидела Ист-Хауз через треснувшее лобовое стекло родительской машины.

Наконец-то я возвращалась домой.

Глава 2

Сейчас

За ночь до отъезда на встречу выпускников я пошла с Джеком в бар. Радостное возбуждение, овладевшее мной в эти недели после получения приглашения, было подпорчено чувством вины: я знала, что Джек тоже получил приглашение, но никогда в жизни не сможет туда вернуться. Долгая дорога в его любимый бар за рулём через весь город – тихая и незатейливая – стала жалкой карой за грехи, которые я никогда не смогу искупить. Главным из этих грехов было то, что, в отличие от его жизни, моя собственная не рассыпалась в пыль в двадцать два года.

Я села напротив него за столик. Он пригубил свой виски и улыбнулся.

– Здравствуй, подруга. Я так понимаю, ты едешь в Дюкет?

Мы никогда не говорили о колледже. Я глубоко вдохнула и сложила руки на столе.

– Завтра вылетаю.

– Знаешь… – Джек улыбнулся, опустив глаза на стакан. – Я очень по нему скучаю. По всем этим горгульям, витражам и аркам. – Он поднял на меня взгляд. – Такие помпезные, особенно для Северной Каролины, такие красивые, да?

Я внимательно разглядывала его. Джек изменился не больше всех из нас; больше всех изменился Фрэнки, или может быть Минт; но повзрослел он куда больше, чем на десять лет. Он отпустил бороду и длинные волосы: волосы он подтыкал за уши, а борода скрывала его почти детское лицо, будто маска. В уголках его глаз виднелись ранние морщинки. Он всё ещё красив, но не той открыточной красотой, что в юности, когда он выглядел в точности так, как ожидаешь от лидера молодёжной группы; тогда Джек был из тех соседских мальчишек, которым любой спокойно доверит посидеть со своими детьми.

– Интересно, как поменялся кампус. – Джек мечтательно улыбнулся. – Как ты думаешь, кофейня «У мартышки» всё ещё работает?

– Не знаю. – Нежность в его голосе меня убивала. Я опустила глаза и уставилась на свои руки.

– Э-эй, – Джек сменил тон и я подняла взгляд, встретившись с ним глазами. Карие, с длинными ресницами, и такие же искренние, как всегда. Никогда не пойму, как ему удалось сохранить эту искренность – Надеюсь, что ты не переживаешь из-за меня. Я хочу, чтобы ты получила удовольствие. А я подожду пока ты мне по возвращении всё расскажешь. Сделай мне одолжение и проверь как там «Мартышка»? Мы с Хезер туда ходили каждое вос… – он осёкся, но голос его уже не дрожал, как когда-то. Ему становится лучше. Он вот уже несколько лет не звонил мне посреди панической атаки, повторяя высоким детским голосом снова и снова: «Я не могу забыть её тело!»

– Конечно, зайду. – Одна из двух официанток этого бара – самая хамоватая – водрузила передо мной стакан вина и молча удалилась. – Спасибо, – крикнула я ей вслед и отпила глоток, изо всех сил стараясь не поморщиться на глазах у Джека. Я обычно заказываю стакан самого дорогого вина в баре, но тут и это не особенно помогло.

Я с усилием проглотила вино.

– О чём ещё доложить?

Он взволнованно приосанился и на секунду стал похож на восемнадцатилетнего себя.

– Слушай, чего я только не хочу узнать! Ладно, во-первых, все подробности про Каро и Купа: как он сделал предложение, назначили ли они дату, что она наденет? – Затараторил он, осторожно обходя тот факт, что на свадьбу его не пригласили. – Думаешь, они встречались ещё в колледже и скрывали у нас? Обязательно её спроси. Мне интересны все грязные подробности. Кто вообще мог себе представить их вместе? Так неожиданно.

Я залпом осушила стакан и жестом потребовала ещё, хоть и знала, что эта официантка ненавидит когда я так делаю.

– Угу, – сказала я, сглотнув. – Обязательно.

Джек усмехнулся.

– Мне нужен подробнейший отчёт о том как сейчас выглядит Куп. Хочу знать сколько у него татуировок, до сих пор ли он один в один персонаж «Аутсайдеров», обрезал ли волосы. – Он подёргал себя за локон. – Как ты думаешь, у меня теперь стрижка как у него?

Смерть от миллиона царапин.

– Прям Понибой, которому на всё насрать. Куп как он есть. А Каро, что узнать о ней?

Его взгляд стал задумчивым.

– Наверное, я просто хочу знать счастлива ли она. Не знаю… Каро особенно не меняется. И ты всё равно о ней больше всех говоришь.

Он был прав. Каро выглядит и ведёт себя точно так же, как тогда. Она всё ещё регулярно пишет мне смски, хоть и не каждые пять минут, как в колледже. Собственно, единственное, что изменилось у Каро – это появление Купа.

– Обязательно расскажи мне похож ли Минт до сих пор на кинозвезду, – сказал Джек, – или наконец-то начал лысеть, как его папаша. Боже, я даже не знаю, хочу ли я, чтобы ты сказала, что он стал ещё красивее или что лысеет – вот было бы по заслугам. Поверить не могу, что он ушёл из юридического университета, чтобы спасать семейный бизнес. С его семьёй всегда что-то было не так, да? С его отцом или с мамой?.. Я помню, как на последнем курсе Минт как-то вышел из себя… – Джек осёкся посреди предложения и широко раскрыл глаза. – Блин. Прости. Я идиот.

И вот она. Жалость, даже от Джека. Потому что я потеряла Минта – человека, который делал меня ценной одним своим присутствием. И хотя в момент нашего разрыва никого рядом не было, и никто не видел, как глубоко меня это ранило, все, похоже, и так чувствовали.

– Во-первых, – сказала я, отдавая официантке пустой стакан в обмен на полный, – это было давно и мне в прямом смысле наплевать. Я вообще-то очень хочу повидаться с Минтом. И с Кортни. Уверена, они очень счастливы вместе. – Я отогнала от себя образ моего ноутбука, разбитого об стену, а на экране всё ещё фотография с их свадьбы. – А во-вторых, «блин»? По-моему, очаровательно, что ты по-прежнему не материшься. Бой-скаут, раз и навсегда. Кстати, – продолжила я, – Ты знал, что Фрэнки недавно купил один из домов Минта?

Нож: вставить, повернуть. Глаз за глаз.

– Правда? – Джек пожал плечами, изображая безразличие, но я увидела, как поднимается и опускается его кадык, когда он с усилием сглатывает. – Молодец. Значит, он получает всё, чего хотел. – Он отбросил назад волосы – этот жест он тоже украл у Купа. – Ну его. Фрэнки весь мир видит каждое воскресенье. Узнать, чем он занимается, нетрудно. Что я правда хочу – так это чтобы ты вернулась и сказала, что Кортни увлеклась кристаллами и медитацией или занимается физиотерапией с пожилыми лошадьми. Чем-нибудь благотворительным и неожиданным.

Я чуть не подавилась вином.

– Кортни? Если она хоть на йоту менее гадкая, чем была, я посчитаю это глубочайшим личным ростом.

Джек закатил глаза.

– Я сказал, что надеюсь, а не жду.

– Ха.

– Знаешь, мне всегда было её жалко. Мне всегда казалось, что под всей этой дизайнерской одеждой и стервозностью скрывается закомплексованная маленькая девочка, которая очень хочет, чтобы её любили. – Он картинно вздохнул и приложил руку к груди. – Ты смотри-ка, я всё-таки выругался. Радуйся сейчас: больше это не повторится. Похмелье в виде баптистского чувства вины уже подкрадывается.

Я покачала головой, пытаясь удержать на лице улыбку, но чувствовала, как сердце моё разбивается.

– Джесс, – Джек накрыл своей рукой мою. – Я правда хочу, чтобы ты хорошенько развлеклась. За нас обоих.

Развлеклась, ага. Я собиралась добиться куда большего. Я откашлялась.

– После того, как я подробно отчитаюсь тебе обо всех, в награду я ожидаю, что ты наконец-то познакомишь меня с Уиллом.

Джек убрал руку.

– Может быть. Ты знаешь, что я предпочитаю… разделять эти вещи.

Джек до сих пор не представил меня своему молодому человеку – ни разу за все годы нашей обновлённой дружбы, которая и сама по себе была странной. Когда Джека на последнем курсе обвинили в убийстве Хезер, несколько месяцев перед тем, как он навсегда покинул кампус, другие студенты, завидев его, переходили дорогу: все были уверены, что убийца – именно он. Если он входил в помещение, все напрягались и расходились.

Но не я. Я в его обществе оставалась расслабленной – ни учащённого сердцебиения, ни дрожащих рук – и всё это несмотря на то, что у полиции были почти неопровержимые доказательства.

Моя реакция не поддавалась логике. Джек был парнем Хезер – первым подозреваемым в её убийстве. Покрытые её кровью ножницы – те самые, которыми её зарезали, нанеся множество ударов – нашли в его комнате. Свидетели видели, как Джек и Хезер громко орали друг на друга всего за несколько часов до того, как было обнаружено тело. Доказательства налицо.

Но в конце концов полиции не удалось осудить Джека. В некотором роде это не имело значения. В глазах всех он всё равно был убийцей.

Всех, кроме меня.

Медленно, сантиметр за сантиметром, знание, которым обладало моё тело, пробралось в мой мозг. Как-то ночью, примерно через год после того, как я переехала в Нью-Йорк, я проснулась в холодном поту, подскочила в крошечной снятой мною спаленке, напряжённая, как струна, и наполненная единственной уверенностью: Джек – невиновен.

На то, чтобы связаться с ним, у меня ушло ещё три месяца. Он тоже жил в Нью-Йорке; пытался слиться с толпой. Я сказала ему, что считаю его невиновным, и с тех пор стала одним из его немногочисленных друзей. Я была его единственным другом из колледжа, хотя до смерти Хезер он был популярен. Президент студсовета. Казначей «Фи Дельты». Волонтёр года университета Дюкет.

Я никому не сказала, что до сих пор общаюсь с Джеком. Это мой секрет – ну, один из них.

Теперь от одного его вида – он был сама доброта – меня переполняла злость на людей. Джек всегда был таким несомненно хорошим, таким прямолинейным. То, что столько народу легко поверили, что он способен на такую ужасную жестокость, было поразительно. Я встречала опасных – по-настоящему опасных – людей и видела в жестокость в их глазах, слышала, как она наполняет их голоса. Джек – совсем не такой.

Так что я понимала, почему он хотел защитить новых людей в своей жизни от своего прошлого, от ужасов обвинения, которое хоть и не было предъявлено, снято тоже, по сути, не было. Не то чтобы он мог бы по-настоящему что-то от кого-то спрятать – есть же интернет, и тот факт, что он был обречён браться за самую грязную работу, потому что с любой другой его увольняли, ошеломлённые результатами поиска в Гугле. Или же тот факт, что он почти не общался со своей роднёй. Хотя, если по справедливости, это может быть и не только из-за Хезер, но и из-за их южного нрава, их баптистских взглядов, их зашоренности…

Я понимала, почему Джек хотел возвести твёрдую, нерушимую стену между «тогда» и «сейчас». Но это всё равно трудно укладывалось у меня в голове, ведь прошлое значило для меня так много. Я жила в непрерывном потоке воспоминаний; сцены из прошлого всё ещё разворачивались передо мной. Я слышала в голове голоса своих друзей, поддерживала жизнь в наших разговорах, даже если уже много лет говорила я одна, повторяя в этой односторонней беседе: «Подождите – и увидите».

У меня по спине пробежал холодок. Завтра уже не надо будет ждать.

Джек вздохнул.

– Спасибо, что пришла со мной повидаться перед отъездом. Знаешь, я рад, что ты так и не изменилась. Серьёзно. Десять лет – а Джесс всё та же.

Я чуть не уронила стакан.

– Что ты имеешь в виду? – Я показала на себя рукой. – Это платье от «Родарте». Посмотри на эти волосы, эти ногти. Обо мне писали в газетах. Я была в Европе – раз шесть, не меньше! Я теперь совсем другая.

Джек рассмеялся, будто бы я пошутила, и приподнялся, чтобы перегнуться через столик и поцеловать меня в лоб.

– Не переставай быть такой душкой, ладно? Ты – из хороших.

Я не хотела быть «душкой». Как неинтересно, как жалко. Но я хотела быть «из хороших»: это как будто эксклюзивный клуб. Я не знала что ответить. По крайней мере, Джек дал мне то, за чем я сюда пришла: его благословение. Теперь я могла ехать в Дюкет без чувства вины. Ради этого я, глядя, как он набрасывает себе на плечи плащ, придержала язык за зубами.

Он отошёл от стола, потом обернулся, и в его глазах было что-то… Волнение? Страх? Было трудно разобрать.

– И ещё кое-что. Мне всё приходят эти письма…

– Пожалуйста, не говори мне, что это эти религиозные на всю голову с обещанием, что ты будешь гореть в аду.

Джек поморщился.

– Нет. Наоборот. – Он посмотрел на меня, на мои поднятые от удивления брови. – Знаешь что, неважно. Может быть, это ничего и не значит. – Он расправил плечи. – Попроси записать своё вино на мой счёт. Клара никогда не требует с меня платы.

Он похлопал меня по плечу и ушёл, лавируя между разношёрстными стульями бара. Он остановился у выхода и оглянулся.

– Просто… Когда приедешь в Дюкет, передай от меня привет Эрику Шелби, – и вот он уже на улице, на тротуаре, и его уносит потоком людей.

На этот раз я и правда поперхнулась вином. Эрик Шелби – младший брат Хезер? Когда мы были на последнем курсе, Эрик был на первом. Никогда не забуду выражения его лица в день, когда нашли Хезер; он выскочил из-за угла, увидел толпу под нашей дверью, поискал в толпе лицо сестры, не нашёл…

Последний раз я видела Эрика и Джека вместе десять лет назад, возле библиотеки. Вокруг них собралась толпа. Эрик кричал на Джека, что тот убийца, что он заплатит за то, что сделал с его сестрой, что хоть копы его и отпустили, Эрик ни за что не остановится, пока не докопается до правды. Лицо Джека было бледным, как у призрака, но он не ушёл. Он стоял и слушал, сжав кулаки, пока Эрик кричал и размахивал своими худыми руками, а друзья пытались его удержать. Если в мире и был человек, ненавидевший Джека Кэррола больше, чем Эрик Шелби, я такого человека не знала.

Так почему же Джек попросил меня передать ему привет?

Глава 3

Август, первый курс

В день моего переезда в Дюкет у меня из головы не выходил четвёртый класс. Мы только тем летом переехали из Бедфорда в Норфолк, поэтому в четвёртый класс я пошла в новую школу и отчаянно стеснялась. Я почти ни с кем не разговаривала и не поднимала глаз от ног и покрытого линолеумом пола. Каким-то чудом учительница что-то во мне заметила и предложила мне написать тест для одарённых детей. Мои результаты были достаточно высокими, чтобы попасть в программу для одарённых, и внезапно всё изменилось. Мне давали читать книги для девятиклассников. Контрольные по математике приходили с огромными, жирными, написанными красным маркером пятерками. Я чувствовала себя так, как будто меня укусил радиоактивный паук и наделил меня, будто сверхспособностью, смелостью. Когда со мной разговаривали, я начала поднимать взгляд от пола на лица людей, потому что впервые в жизни чувствовала, что могу стоить внимания.

Четвёртый класс обещал стать лучшим годом моей жизни. Я обожала свою учительницу, миссис Раш – маленькую шумную женщину, которая прямо-таки летала по классу, раздавая комплименты и взъерошивая волосы учеников. В день нашей большой поездки на приливные водоёмы мне разрешили перед тем, как мы все выстроимся для посадки в автобус, пойти в туалет и переобуться в галоши. Я каждый день дома после школы изучала животных, обитающих в приливных водоёмах, и вымолила у мамы пару галош, чтобы я смогла войти прямо в воду и показать всем чему я научилась. Как эксперт. Одарённый ребёнок.

Но когда я вернулась в класс, там было пусто. Класс уехал без меня. Прождав тридцать минут в надежде, что они осознают ошибку, я пошла в приёмную. Там, на неудобном пластиковом стуле, я и просидела остаток дня. Пытаясь – безуспешно – не зареветь. Много часов от слёз у меня болело горло.

Миссис Раш в конце концов появилась в приёмной, ближе к концу дня. Она прошла прямо к секретарше и сказала: «Я пересчитала детей и вы правы, у меня всего тридцать один. Но я всю голову сломала и ну никак не могу вспомнить, кого забыла».

Её слова разбили мне сердце вдребезги. Миссис Раш, моя любимая учительница – та самая, которая, как мне казалось, действительно видит меня и замечает, что я особенная – не могла вспомнить о моём существовании. Секретарша кивнула в мой адрес и прошептала: «Джессика Миллер ждёт тут весь день». Миссис Раш развернулась и закрыла лицо руками. «Ну конечно. Джессика М. В классе так много Джессик. Мне очень жаль».

Я позволила ей обнять меня и взъерошить мне волосы, но никогда этого не забыла. Никогда не простила её. А больше всего – никогда не отпустила себе грех столь крайней непримечательности.

Именно это воспоминание о приливных водоёмах и преследовало меня в день, когда я переезжала в колледж на первом курсе. Переезд должен был быть огромным, волнующим моментом, обозначающим переход из детства во взрослую жизнь. Но всё, о чём я могла думать, был пустой класс и радостное возбуждение, переходящее в неверие, а потом в боль. В моём животе трепетали бабочки, но в горле стоял неприятный комок.

Чего я так боялась?

Поездка на машине из Норфолка в Уинстон-Салем, длиной в четыре с половиной часа, казалась длилась не меньше недели, благодаря желанию моего папы выключить радио и трепаться с невероятной скоростью. Сначала про колледж, а потом про всё подряд, что приходило ему в голову. Это было что-то новое, к чему я всё никак не могла привыкнуть: версия моего отца, которая принимала участие. Да хотя бы вообще говорила. Когда я была помладше, я бы что угодно отдала за разговор с ним, за то, что он проявит ко мне интерес. Но сейчас, после всех наших взлётов и падений, это просто казалось мне неправильным, как будто в теле моего отца поселился самозванец. Энергичность, с которой он показывал на что-то за окном и вертелся на сиденье, чтобы задавать мне вопросы, была излишней. Ненадёжной. Не может быть, чтобы этот взлёт продлился долго.

К тому времени, как мы наконец-то проехали центр Уинстон-Салема и выехали на окраину, где, как тайна, был спрятан университет Дюкет, костяшки крепко сжимавших руль пальцев моей мамы побелели. Она уже пару часов как перестала пытаться включить радио и молча вела машину, позволяя отцу болтать и болтать.

Мы свернули налево – и вот наконец она: гигантская каменная арка, отмечающая вход в Дюкет. Точь-в-точь как в брошюрах. Бабочки били крыльями. Я, у себя на заднем сидении, схватилась за живот.

– Ну, это оставляет величественное впечатление, да? – Одобрительно сказал мой папа. Даже мама отвлеклась от дороги, чтобы одарить меня впечатлённым взглядом. Мы медленно проехали под аркой и двинулись к кампусу. Дюкет был более чем величественным. Башня Блэквел, где находился кабинет ректора, была построена по образу собора Парижской богоматери: один устремившийся в небо смертельным копьём пик, выступающие, будто паучьи лапки, по сторонам контрфорсы. В цветущем величии позднего августа растущие повсюду ряды лагерстремий заливали пространство океаном ярко-алого, прерываемого только сучковатыми магнолиями, раскинувшими руки, засыпанные задержавшимися в конце сезона белыми цветами. Алое и белое. Кровь и душа, как девиз Дюкета: «Mutantur nos et vos, corpus et animam meam». «Мы тебя изменим, тело и душу».

Я была готова к изменениям.

Я подвинулась, чтобы мне не мешала смотреть трещина на лобовом стекле – след от папиного инцидента. Прошло уже несколько месяцев, но денег на то, чтобы заменить стекло, у нас не было, так что все мы научились наклоняться немножечко влево.

– Вот он, – выдохнула я. – Ист-Хауз.

Хоть Башня Блэквел и Обсерватория Дюпона и были самыми знаменитыми зданиями кампуса, я по уши влюбилась в Ист-Хауз. Это было скромных размеров общежитие, почти полностью, снизу доверху, увитое густым зелёным плющом. Это было одно из шести зданий, в которых селили первокурсников, но только оно походило на замок из сказки, или дом из «Таинственного сада». Над входной дверью были выбиты в камне слова «На востоке всходит солнце».

Это красивое здание – и весь величественный кампус – были теперь моей жизнью. Я заслужила Дюкет, меня выбрали из тысяч абитуриентов шестнадцатого в списке журнала «U.S. News & World Report» колледжа в стране. Может быть, это и не то, о чём я мечтала изначально, или чего ожидал мой отец – это был не Гарвард – но это могло стать началом чего-то прекрасного. Новой жизни. Я могла стать новым человеком, с сегодняшнего дня.

Только когда мама припарковалась, я заметила, что нас окружила небольшая толпа. Комок в горле вернулся.

– Ну, – сказал папа, расстёгивая ремень безопасности, – кажется, приехали. Давай посмотрим насколько эта пародия на «Кримсон Кампус» похожа на оригинал. – Он потянулся к двери.

– Подожди… – Я могла думать только о том, что он, несмотря на уговоры, надел рубашку выпускника Гарварда. Впервые в жизни её вид вызвал во мне не вожделение, а стыд. Что все эти люди – все эти студенты Дюкета – подумают? Конечно же они поймут какое сообщение посылает мой отец – теперь уже не мне одной, а всем им.

Мама, как всегда тонко чувствующая конфликт, резко посмотрела на меня.

– Что случилось?

Я посмотрела на них. Мои родители. Оба здесь, хотя ни тот, ни другая по очень разным причинам не хотели сюда ехать. Пройдёт всего два дня – и они отправятся обратно в Норфолк, заниматься черт знает чем в их пустом доме. Я потерплю.

– Ничего, – сказала я, откидываясь на сидении. – Давайте начнём с багажника.

* * *

В конце концов родители уехали раньше, чем планировали, но мама успела пустить слезу во время экскурсии по кампусу: это так дорого, неужели я не понимаю во что ввязалась – а папа объявил, что кампус красивый, но Кэмбридж впечатляет намного больше. И кстати вот ещё мысль: что если подождать семестр, а потом ещё раз подать документы в Гарвард для перевода? Не придётся даже никому рассказывать, что я провела семестр в Северной Каролине.

После всего этого, и после тяжёлой работы по размещению всего моего скраба в маленькой комнатушке общежития, я думала, что попрощаюсь с ними с облегчением. Но оставшись в одиночестве, я разревелась, как младенец. Поскольку теперь у меня была соседка по комнате – а Рэйчел была такой жутковато молчаливой и одаривала меня тревожными взглядами, стоило мне хотя бы слишком громко вздохнуть – мне пришлось прятать свои всхлипывания под одеялом.

Колледж не был похож на мои ожидания. Казалось, что все остальные первокурсники мгновенно стали лучшими друзьями. Они получали от жизни максимум удовольствия. Вечерами я шла по коридорам с опушенной головой, прислушиваясь к разговорам о ночных вечеринках и таких ужасных похмельях, что пришлось пропустить пару в восемь утра. Мне казалось, что мне снова девять лет, я захожу в класс и никого там не обнаруживаю. Я была как будто невидимкой. Ничего не изменилось.

Как-то ночью я проснулась в три часа утра и пошла в туалет, по пути наткнувшись на двух возвращавшихся в свою комнату девочек; они пошатывались на ходу и рыдали от смеха. Они были явно пьяны, но они были такими гламурными, в мини-юбках и с яркой губной помадой. Я и раньше их замечала. Обе были блондинками, и одна из них была самой красивой девушкой, какую мне когда-либо доводилось видеть. Её волосы были такими лоснящимися. С тех пор как я в первый раз её заметила, я целыми ночами размышляла, каким же шампунем она пользуется, или же это просто генетика. Это было странное чувство, похожее на влюблённость: издалека восхищаться ею так остро.

Вторую девушку можно было бы назвать хорошенькой только от большой щедрости, но, что намного важнее – она чувствовала себя очень комфортно в своём теле. Она смотрела людям в глаза, говорила громко и вела себя так, будто вселенная вертится вокруг неё. Что, судя по тому, как в её руку вцепилась красавица, возможно, так и было. Я смотрела на них вместе и боль внутри меня всё заострялась подобно ножу.

На следующий день была церемония кодекса чести первокурсников; на ней мы должны были подписать свои имена под контрактом, обещая не заниматься плагиатом. Все на нашем этаже, даже моя соседка, обычно рта не открывавшая, жаловались, что не хотят идти. Необходимость надевать каблуки и нарядные платья и впрямь раздражала, но втайне я была благодарна за возможность заниматься чем-то в окружении всего первого курса, будто бы все мы тут одинаково на своём месте. Идти толпой от общежитий до лужайки Элиота было приятно.

Когда мы возвращались с церемонии, на летнее небо начали спускаться первые сумерки. Кто-то налетел на мой локоть и я повернулась, извиняясь.

– Привет, – сказала девочка; её тёмные глаза загорелись. – Ты в моём общежитии, да? Ист-Хауз, четвёртый этаж?

– Да. – Я почти протянула руку для рукопожатия, но потом передумала. Слишком формально. Слишком странно. – Джессика Миллер.

– Кэролин Родригез. – Она встряхнула своими длинными каштановыми волосами, которые, как я заметила, были почти такими же лоснящимися, как у загадочной блондинки. – Ты живёшь с той немой девушкой, да?

Смешок выскочил, не дав себя остановить.

– Она на самом деле не немая, но да. Рэйчел. Она почти никогда не говорит. И не выходит из комнаты.

Кэролин закатила глаза.

– Какой кошмар. У меня тоже соседка – жуткий ботаник. Если встретишь её, не говори, что я так сказала. Её в буквальном смысле зовут Юстиция. Понятия не имею, как алгоритм Дюкета решил, что мы друг другу подходим.

– Алгоритм на самом деле довольно простой. – Мне нравилось идти рядом с Кэролин и хотелось растянуть эту дорогу на как можно дольше. – Я его изучала, и это просто разные значения присвоены разным ответам и всё это забито в формулу. Не очень сложно.

Кэролин остановилась:

– Ты что, разбираешься в математике? – её тон прозвучал обвиняюще.

Я тоже остановилась.

– Наверное. В смысле, я не гений или типа того. Просто разбираюсь. В смысле, может быть разбираюсь. Как все.

Правда заключалась в том, что я занималась математикой в колледже рядом с домом, в надежде создать резюме, по которому меня, как когда-то моего отца, примут в экономическую программу Гарварда. Но инстинкт подсказал мне не делиться этой информацией с Кэролин из страха, что она перестанет со мной разговаривать.

– Ну, даже с моей соседкой, я рада, что меня поселили в Ист-Хаузе, а не в Донахю или в Чапмен-Холле, – Кэролин поморщила нос. – Я слышала, что в Чапмене воруют бельё прямо из сушилки.

Она засмеялась надо моим шокированным выражением лица. Кэролин была маленькой, хорошенькой девушкой с оливковой кожей, и смеялась она всем телом. Она показала на кованые скамейки со столиками в центре лужайки. Там каждую ночь собирались группы студентов, общались и курили травку; запах можно было почувствовать, если открыть окно, даже из общежития.

– Хочешь посидеть отдохнуть? Я не особо спешу вернуться к Юстиции. Она говорит, что хочет дать мне клингонское имя, чтобы мы были клингонскими сёстрами-воинами, что бы это ни значило.

– Ты не знаешь «Стар Трек»?

Кэролин посмотрела на меня непонимающим взглядом.

– Сериал?

Мы подошли к столику и сели на скамейку, ещё тёплую от целого дня на солнце. Остальные первокурсники, проходя мимо, заинтересованно косились на нас. Я постаралась представить себе что они видели: две симпатичных девушки в открытых платьях, может быть, лучшие подруги, ждут, пока придут остальные наши друзья. Я выпрямилась и расправила подол.

– Я тебе покажусь странной, – сказала Кэролин, – но мои родители не разрешали мне смотреть телевизор и кино, когда я росла. – Она протянула руку к тонкому золотому крестику у неё на груди и повертела его в пальцах. – Наш пастор сказал, что они дурно влияют. Это, конечно, не мешало маме целыми днями смотреть мыльные оперы. Страдала я одна. Честное слово, как только мои родители уехали из Дюкета, я в первую же ночь посмотрела разом весь первый сезон «Бухты Доусона». Проглотила за один раз. В двенадцать лет я до смерти хотела посмотреть этот сериал.

– И? Твой вердикт?

– Не стоит шести лет вожделения. – Мы засмеялись. Потом что-то привлекло её внимание, и она замахала рукой кому-то у меня за спиной. – Хезер! Мы тут!

Я развернулась, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, чтобы никому не показать разочарования, что Кэролин уже отвлеклась на кого-то другого. Потом я увидела, кому она махала. По газону в нашу сторону шла та уверенная блондинка с моего этажа.

– Каро! Вот ведь скукотища, а? Одному Богу известно, почему нам пришлось подписывать это лично, а не по электронной почте, как, собственно, и положено в двадцать первом веке. – Вблизи я могла разглядеть лёгкую россыпь веснушек на лице девушки, и я заметила, что её лоб был на несколько размеров великоват. Именно это разрушало симметрию лица и не давало ей выглядеть по-настоящему хорошенькой. Но её тёмно-синее платье было из плотного материала и превосходно сшито. Оно прямо кричало о больших деньгах. Мне хотелось протянуть руку и потрогать его.

Девушка повернулась ко мне и протянула руку. «Я тебя пока не знаю. Я Хезер Шелби».

– Джессика Миллер. – Её рукопожатие было очень твёрдым.

– Откуда ты знаешь Каро?

«Каро». Имя слетало с её губ с лёгкостью близкого друга.

– Мы только познакомились. Мы живём в одном общежитии.

Хезер моргнула. Потом она удивила меня тем, что упала на скамейку.

– Чёрт. Это значит, что ты тоже в Ист-Хаузе.

Я кивнула и изо всех сил постаралась не расстраиваться, что Хезер сотню раз проходила мимо меня в коридоре, но так и не заметила. «Это всё потому что ты ничем не выделяешься», – говорил предательский голосок.

– А-а-а-а, – сказала Хезер как будто что-то вспомнила. – Стой, так ты соседка этой, типа, монашки, которая взяла обет молчания, да?

Как это Рэйчел произвела большее впечатление чем я?

Каро наклонилась к нам, и мы с Хезер инстинктивно потянулись к ней.

– Не оглядывайтесь, – прошептала она, – но тут тот парень из нашего общежития, который прямо олицетворение всего, о чём меня предупреждала мама, и он сейчас идёт мимо. Я же сказала, не смотрите, – прошипела она, когда мы с Хезер обе обернулись.

Легко было понять о ком она говорит. В море юбок и пиджаков он был единственным не одетым нарядно. Вместо пиджака на нём были чёрные ботинки и футболка с растянутым воротником, а на руке у него, наполовину спрятанная под рукавом рубашки, была татуировка. Он был высоким и худощавым, с такой густой копной чёрных волос, что от них он казался ещё выше. В его лице – в очертаниях его подбородка, в его полных губах – было что-то такое. Я задрожала.

– Моя мама упала бы в обморок от одного его вида, – сказала Каро.

Будто почувствовав, что мы пялимся на него, парень резко развернулся и остановился на мне взглядом. У меня пересохло во рту. Его глаза были светлого цвета, хотя оттенок издалека было не разобрать. Его губы сложились в улыбку.

– Он красавчик, – сказала Хезер с опасно нормальной громкостью. – Из тех, с которым «только один раз, чтобы закрыть гештальт». Я перешла на хороших мальчиков. Но каждая девушка должна через это пройти. Ритуал взросления.

– Я сошла с ума или он идёт сюда? – прошептала я. Моё сердце отчаянно билось.

– Он определённо подходит ближе, – подтвердила Каро.

Парень подошёл и остановился, поставив ногу в чёрном ботинке на скамейку.

– Привет, – сказал он, поворачиваясь немножко, чтобы включить в разговор Каро и Хезер. Как только его взгляд сместился с моего лица, я испытала прилив облегчения вперемешку с разочарованием.

– А вы чувствуете себя честными и порядочными после всех этих клятв и всего такого?

– Не особенно, – сказала Хезер.

– Прекрасно. – Он упал на скамейку напротив нас и достал что-то из кармана. – В таком случае, хотите закурить?

Он протянул нам косяк.

Я чуть не упала со скамейки.

– Прямо у всех на виду?

Он усмехнулся мне и я внезапно почувствовала, что он за этим сюда и пришёл: чтобы заставить меня с ним заговорить. Я допустила ошибку: посмотрела в его глаза. Теперь мне было видно, что они были зелёные, как летняя трава.

– Что, предпочитаете не рисковать? – Он всё ещё ухмылялся с таким видом, будто отвечал на какой-то второй, тайный разговор, за которым я пока не могла следить.

– Я рискну, – сказала Хезер. – Если травка хорошая. Никакого старья, жизнь слишком коротка.

– Мне не надо, – сказала Каро, вертя в пальцах крестик.

Парень сунул косяк в рот, достал зажигалку, зажёг, затянулся. Без малейшего усилия. Он запустил руку в волосы, и волосы так и оставались растопыренными во все стороны долго после того, как он опустил руку на стол. Он затянулся ещё раз и протянул косяк мне.

Я еле заметным движением покачала головой. Он улыбнулся маленькой понимающей улыбкой и протянул косяк Хезер; та немедленно взяла.

Его глаза снова нашли меня.

– Брендон Купер. Ист-Хауз, третий этаж.

– Джессика Миллер. – Я вытерла потные руки о платье. – На четвёртом.

– Я знаю. – Он сунул руку в карман в поисках чего-то. Когда он достал руку из кармана, между пальцев он держал маленький листочек бумаги.

– Я принёс это тебе.

Это было листик из печенья с пожеланиями. Я взяла его и ошеломлённо уставилась на него.

– Что? Почему?

– Я видел тебя раньше. Мне выпало это, и я подумал о тебе. Собирался приклеить его к твоей двери, но вот ты тут.

Моё недоумение было прервано громким голосом с другого конца лужайки.

– Куп, чувак, ты опять куришь посреди двора?

Все четверо синхронно, как заводные игрушки, повернулись. В нашу сторону шли три парня; главный из них шёл посередине и улыбался, как будто услыхал самую смешную шутку в мире.

Было трудно не раскрыть рот от изумления. Все три парня были привлекательными, но лидер в центре был наверняка самым красивым юношей в моей жизни. Он был золотым – по-другому не описать. Его кожа отливала светлым золотом, волосы тёмным золотом, а глаза были кристально-голубыми, ошеломляющими. Зубы у него были белыми и превосходно прямыми – нереальные зубы, у людей таких не бывает. Он был одет в тёмно-синий костюм с вышитым гербом и такие же тёмно-синие брюки.

Каро наклонилась ко мне и прошептала.

– Кажется, мы только что упали в каталог мужской одежды.

Три юноши остановились перед нами, широко доброжелательно улыбаясь.

– У тебя стальные яйца, Купер, – сказал огромный парень, стоявший слева от принца. У него была бритая голова и бронзовая кожа, он был высоким и огромным, с мускулистыми плечами и грудью; он был втиснут в чересчур тесный пиджак. Он держался в скованной манере, которая выдавала в нём спортсмена. Высказавшись, он глянул на принца в поисках одобрения.

Куп пожал плечами.

– Если меня выгонят, одним счётом меньше. – Он забрал у Хезер косяк и протянул парням. – Интересно?

Во мне поднялась паника. Я никогда раньше не слышала как кто-то тут говорил вслух о деньгах – как будто деньги были просто частью жизни. Как будто не было ничего стыдного, как будто ты не демонстрируешь всем, что ты – маленький, никому не нужный человечек. Я почувствовала внезапный иррациональный ужас, что они повернутся сейчас ко мне и спросят меня о счетах моей семьи.

– Смеёшься? – Большой парень скрестил руки на груди и покачал головой. – Я в футбольной команде. Папа меня убьёт если узнает, что я стоял с тобой рядом.

– Кстати, – сказал Куп, хитро ухмыляясь за косяком, – Я слышал как твой отец кричал на тебя во время заселения. Он жутко заинтересован в твоей футбольной карьере. Я боюсь, он может прийти к тебе среди ночи, отрезать тебе лицо и ходить по кампусу, притворяться, что он – ты.

– Иди нахуй.

– Дай сюда, – сказал принц, показав на косяк. – Соседи должны подниматься и падать вместе. – Он упал рядом с Купом и взял косяк, повернув голову к небу.

– Меня зовут Джек Кэррол, – вежливо сказал третий парень, протянув руку. Если при виде Купа мама Каро потянулась бы к святой воде, то Джека она самолично купила бы. Волосы его были аккуратно зачёсаны на бок, пиджак тщательно отглажен, галстук прямой, как стрела. Он выглядел как восемнадцатилетний мистер Роджерс.

Мы все по очереди пожали Джеку руку, и он аккуратно сел на лавочку, осторожно отряхивая штаны.

– Джек – игл-скаут, – сказал принц. – Если по его виду не понятно.

– А Минт – наследник риэлтерской империи, – отозвался Джек, ослабляя одной рукой галстук. – Если по его самоуверенности не понятно.

– Марк Минтер, – сказал принц, выпустив колечко дыма. Он кивнул в направлении большого парня. – А это Францис Кекоа, новейшая футбольная звезда Дюкета. Гордость Оаху, если верить его папе.

– Фрэнки, – быстро сказал тот, тяжело усаживаясь на скамейку рядом с Минтом. – Францисом меня не зовёт никто, кроме мамы.

– Но мне Фрэнки позволяет. – Минт глубоко затянулся, а потом передал косяк Купу. – Потому что он меня любит.

Фрэнки закатил глаза, а потом кивнул в сторону Каро.

– Мне нравится твой крестик. У меня тоже такой есть. – Он сунул руку под воротник рубашки и достал золотую цепочку с тяжёлым крестом. – Нам, католикам, надо быть заметнее.

– Только потому что я из Колумбии не значит, что я католичка, – резко отозвалась Каро, выпуская из пальцев крестик и складывая руки на груди. – Я пресвитерианка.

Куп рассмеялся и закашлялся дымом.

– Ай да Фрэнки.

– Извини, – сказал Фрэнки. – Я обрадовался, что будет с кем разделить свою католическую совестливость.

– А откуда в Колумбии? – Спросил Минт Каро.

– У меня родственники в Боготе. – Это слово, с громким ударением в конце, звонко скатилось с её языка. – Мы с родителями – из Майями.

Он кивнул.

– Я много бывал в Колумбии. Теперь многие проводят лето в Картахене.

– Проводят лето. – В устах Купа это прозвучало как ругательство.

– Если мы тут проходимся по семьям и религиям, – сказал Джек, – то вот мои родители сейчас находятся на том весёлом этапе увлечения южным баптизмом, когда они перестали быть людьми и превратились в библии на ножках. Так что показывать им кампус и выйти на греческую аллею было весело. – Он взял косяк и прищурился, глядя на Минта. – Дай угадаю: методисты. Все богатенькие обычно оттуда.

Минт усмехнулся.

– Единственная религия, которой следуют мои родители – это деньги.

Мы засмеялись. Сумерки сгущались, солнце стало оранжево-красным и спряталось за ветки деревьев. Мою кожу поцеловал тёплый ветерок. Я представила, как он летает вокруг нашего стола, трогает нас, сближает.

– А ты, Куп? – спросил Минт. – Мы с тобой семью ещё не обсуждали.

Куп опустил взгляд на стол.

– Моя семья – это один человек. И она атеист. Мы не верим в веру.

Фрэнки усмехнулся.

– Жёстко. – Он кивнул Хезер. – А ты что?

Когда все воззрились на неё, Хезер улыбнулась, как кошка, сожравшая канарейку.

– Мои родители почитают только одного истинного бога, – она говорила медленно, наслаждаясь нашим вниманием. – Меня. – Она остановилась взглядом на Джеке. – Вам тоже рекомендую.

Джек густо покраснел, а остальные за столом залились восхищённым смехом. Фрэнки с Минтом изумлённо переглянулись, а потом Минт неожиданно развернулся и через стол улыбнулся мне. Я шумно вдохнула. Самый красивый юноша в мире сидит в футе от меня и улыбается со мной общей шутке. Чудесность происходящего что-то со мной делала. Мою кровь наполнила уверенность.

– Вот это я понимаю стальные яйца, – сказала я и весь стол, включая Хезер, затрясся от смеха. Минт оценивающе посмотрел на меня. Я уже попала в зависимость. Это всё, чего я хотела: заставлять смеяться этих людей и чтобы Минт, с его сияющей в закатном свете кожей, смотрел на меня вот так.

– Твоя очередь, – Каро ткнула в меня локтем. – Как выросла ты?

Моя улыбка померкла. Мои родители не были религиозными, но оба чему-то поклонялись. Жизнь моего отца была алтарём, построенным во имя всего, что мне тяжело давалось. Он никогда не говорил этого вслух, но я знала, что он верил, что если ты не можешь быть лучшим, быть победителем, то жизнь не стоит того, чтобы её жить, и надо искать способ сбежать. Когда жизнь начала разочаровывать его, он нашёл очень эффективный способ. Моя мама, с другой стороны, была простым человеком. Она посвятила себя всему, что папа считал нестоящим нашего внимания. Она обожает гнездование, как говорит он. Постоянное напряжение.

Как я могла всё это объяснить?

Я прочистила горло.

– А почему мы тратим вечер пятницы на разговоры о религии, будто ботаны с факультета теологии? Я вот что хочу узнать: что мы делаем сегодня?

– О да. – Фрэнки ударил рукой по столу. – У «Фи Дельтов» вечеринка «Всё-кроме-одежды». – Он показал на себя, Джека и Минта. – Нас пригласил один из братьев.

Стол взорвался горячим обсуждением того, как сделать одежду из мусорных пакетов и за сколько до начала вечеринки можно начинать пить. Я откинулась на спинку скамейки и наблюдала. Повсюду вокруг в воздухе летали бабочки – искорки света: появилась и пропала. От лёгкого ветерка покачивались ветки деревьев и поднимались травинки в ритм какой-то тайной мелодии. Я чувствовала, как эта мелодия сплетается и тихонько звучит вокруг нас, лужайки, деревьев и прекрасного заходящего солнца. Связывает нас вместе.

Это была магия. Каждый из них был земной звездой, притягивающей меня силой своей гравитации. Я принадлежала им. В тот момент я полностью отдала себя им. Я поклонялась им. Я умирала и заново возрождалась, прямо там, среди травы, в центре лужайки.

На следующий день, проснувшись в кровати с прилипшим к ногам платьем из мусорного пакета, я наконец развернула листочек Купа. Несколько странных слов: «Сегодня начнётся что-то, что никогда не закончится».

Я приклеила предсказание к двери. Я думала, что знаю что оно значит. Но я была молода и так наивна. Я даже не представляла что ждало нас впереди, за ближайшим углом.

Глава 4

Сейчас

Ночной Дюкет был царством тьмы, освещаемым старомодными лампами, свет от которых сиял круглыми, похожими на нимбы с византийских картин пятнами. Идя под грандиозными сводами из белого мрамора, на которых было выбито обещание школы: «Мы изменим тебя, тело и душу», я думала о том, как этот мрамор впечатлил – в первый и последний его визит в наш колледж – даже моего отца.

Когда я перешла на другую сторону, воздух изменился. Я слышала, как издалека доносится музыка и шум голосов. Я пошла по тропинке, вслушиваясь в него сквозь звонкий стук моих каблуков и глухое биение сердца.

Мой самолёт опоздал, и у меня едва хватило времени на то, чтобы добежать до своей комнаты отеля – это дало мне превосходный повод отказаться от приглашения Каро подготовиться вместе. Я знала, что увидеть её придётся – избежать этого невозможно, она всё-таки моя лучшая подруга. Но сегодня я буду общаться с максимальным числом народу, танцевать, перелетать от группы к группе. У меня был план с множеством целей.

Передо мной, в самом центре лужайки Элиота, развернулся белый шатёр. Отсюда я уже могла их видеть: сотни моих однокурсников в нарядной одежде; шатёр весь кишел тёмными пиджаками и чёрными коктейльными платьями. Музыку играл струнный квартет в углу шатра. Я глубоко вдохнула, поправила платье на бёдрах и вошла.

Сначала меня, на моём пути к бару, никто не заметил. Но потом первый человек повернулся, заметив глубокий вырез моего декольте, изящные белоснежные лямки на моих плечах и прямые линии моей спины. На это платье я потратила два месяца денег на квартиру, но оно того стоило. За первым человеком повернулся ещё, и ещё, и теперь все смотрела ни меня – девушку в белом, плывущую через море черноты. Они шептались и разглядывали меня с головы до ног. Но мне было не важно о чём они шептались – главное, что обсуждали меня. К тому времени, как я наконец дошла до бара, у меня кружилась голова и тряслись руки от адреналина.

Всё-таки сработало!

Не успела я поднять ко рту стакан вина, возле меня материализовалась Каро.

– Джессика!

Я чуть не пролила вино на платье.

– Боже мой!

Она обернулась вокруг меня, крепко обнимая. Как она меня так быстро нашла? Похоже, платье превратило меня практически в маяк.

Она отстранилась и принялась разглядывать меня на расстоянии вытянутой руки.

– Ты только посмотри. Мне ужасно нравится. Ты прям какой-то ангельский секс-символ! – Она по привычке потянулась к шее, хотя уже десять лет его не носит.

Каро. Мой самый верный друг. Друг, который ни разу меня не покинул, который любит меня так же сильно сейчас как и в день нашего выпуска. Чувство вины чуть не накрыло меня с головой.

– Я так рада тебя видеть, – сказала я, проглотив эмоции. – Ты выглядишь, как всегда, великолепно.

Она не выглядела ни на день старше, чем в день нашей встречи. Как и все тут, она была одета в изящное чёрное платье, но поскольку она – сама изящная красавица Каро, на ней оно смотрелось лучше всех. Тот факт, что она такая же, как всегда, сделал ещё заметнее единственное отличие: блестящее бриллиантовое кольцо у неё на пальце. Я поспешно перевела взгляд на толпу.

– Кто пришёл?

– Все до единого, – мечтательно сказала она.

«Но не Хезер», – прошептал голосок у меня в голове, но я его прервала. От привычки искать лицо Хезер в толпе я благополучно избавилась много лет назад. Не возвращаться же к ней сейчас.

– Я очень рада, что пришло столько народу, – сказала Каро. – Весь этот уикенд идёт по плану Эрика, представляешь?

Я замерла.

– Эрика?

– Эрика Шелби. Помнишь его? Он теперь работает в Дюкете. Мы с ним вместе были в комитете по планированию встречи выпускников. – Я смутно помнила что-то про то, что Каро вызвалась разослать напоминания выпуску 2009 года. Наверное, это было в одной из её СМСок, а половину из них я удаляла, не открывая вовсе, из страха, что она сообщает мне, что они с Купом ждут ребёнка или что уже втайне поженились. – Эрик вырос в такую душку! – Прежде чем я успела что-то сказать, Каро схватила меня за руку и потянула. – Пойдём, найдём всех остальных.

Нет, нет-нет-нет!

Я не сдвинулась с места.

– Это что, Элизабет Барли и Ванесса Рид? – Я помахала рукой, изображая восторг при виде девушек, стоявших неподалёку. Это вроде бы сработало: они подошли к нам.

– О господи, – восторженно заворковала Элизабет, обнимая меня. – Ты теперь блондинка? В колледже ты так никогда не одевалась. Ты такая хорошенькая!

– Спасибо. – Я обняла её в ответ, смакуя её слова и сохраняя их в памяти. Элизабет и Ванесса принадлежат к женскому клубу чуть пониже нашего с Каро по социальной лестнице «Дюкета». Предполагалось, что следует себя вести так, будто ты о таких вещах понятия не имеешь. Но даже сейчас, десять лет спустя, я почувствовала, как мы занимаем свои старые места, подчиняясь сложившемуся порядку.

– Ты же работаешь консультантом в Нью-Йорке? Честное слово, год назад мне кузина прислала газету о светском обществе, и там писали про тебя. Ты встречалась с каким-то большим человеком. – Ванесса говорила буднично, но я слышала в её голосе нотку зависти; признание, что у меня есть что-то, чего нет у неё. – Ты прям преуспела!

Я приосанилась.

– Ты слишком добра. Да, я – партнёр в «Колдвеле».

– Самая молодая женщина-партнёр в истории Нью-Йоркского отделения! – Услужливо вмешалась Каро, и Ванесса с Элизабет заохали.

Это был мой апофеоз. Всё шло в точности по плану.

– И Каро! – Сказала Элизабет, отворачиваясь от меня. – Покажи кольцо!

У меня упало сердце. Каро рассмеялась, подняла руку и помахала пальцами.

– Такое красивое, – сказала Ванесса, разглядывая бриллиант. – До сих пор не могу поверить, что ты выходишь замуж не за кого-то, а за Брендона Купера. Я была готова биться об заклад, что он никогда не женится.

– Точно! – Согласилась Элизабет. – В него были влюблены все девчонки до единой. Потому что у него вид такого дурного мальчишки, да? Он был прям Джеймс Дин. С этой его косухой и на мотоцикле.

– Джеймс Дин? – Заверещала Ванесса. – Тебе сколько лет, под сотню?

Элизабет засмеялась.

– Я только знаю, что ты была от него без ума. Всё время ходили слухи, что он встречается с миллионом девчонок, но его никогда ни с кем не видели. Ты счастливица, Кэролин!

– На самом деле, – Ванесса опустила голос. – Думаю, эти слухи появились из-за того, что он делал, помните? Он всё время ходил по чужим комнатам, потому что продавал…

– Ага, – быстро сказала я, глядя, как мрачнеет Каро. – А помните ту девчонку с секс-ролика, который всем разослали? Как она сейчас поживает?

Каро уставилась на меня широкими от недоумения глазами. Я снова отогнала от себя чувство вины, довольная тем, что удалось увести разговор в сторону.

Ванесса выглядела растерянной.

– Та, на год младше нас, которая перевелась? Кажется, она работает воспитательни…

– О господи, – воскликнула Элизабет, заметив кого-то на другой стороне комнаты. – Смотрите, это же Кортни Кеннеди.

Не знаю, по естественному ли побуждению или повинуясь силе её имени, но все мы обернулись следом за взглядом Элизабет. И, конечно, вот она была: в углу шатра, в окружении других девушек из «Чи О». Увидеть её наяву после стольких лет было как встретить на улице знаменитость – немножко шокирующе.

Кортни была одета в обтягивающее платье кроваво-красного цвета, на лице её были тёмные тени и яркая помада. Память вернулась назад, на первый курс, до того, как у меня появились друзья. Я стояла и смотрела, как она, пошатываясь, идёт в свою комнату, крепко вцепившись в руку Хезер и закатываясь со смеху. Самая красивая девушка в мире – и сейчас тоже. Всегда королева бала.

– Кортни Минтер, – поправила Ванесса, а потом резко спросила: «Что?» когда Элизабет ткнула её локтем под рёбра. Поняв в чём дело, Ванесса в ужасе уставилась на меня. – О господи, извини, пожалуйста! Я отвлеклась. Тебе, наверное, так стрёмно!

Волна эмоций: болью при виде всё такой же идеальной Кортни, яростью от того, что такая приятная зависть Ванессы и Элизабет быстро превращалась в жалость. Я залпом допила вино.

– Не извиняйся. Мы с Минтом расстались много лет назад. Серьёзно. Я уже забыла.

Мгновение все молчали, а потом Элизабет быстро заговорила.

– Он просто такой идеальный, а вы встречались все годы учёбы. Вы были прям главной парой Дюкета. Вы вместе так воодушевляли. Это давало всем нам надежду. Что бывают и такие необычные союзы. А теперь он с Кортни, а это просто так… предсказуемо.

У меня упало сердце. Давало всем надежду?

Я почувствовала, как меня переполняет ярость, желание выбить из руки Элизабет её стакан водки с тоником.

– На самом деле Джесс и Кортни – близкие друзья, – громко нараспев сказала Каро и взяла меня под руку. – Собственно, мы сейчас собираемся пойти с ней поговорить. Хорошего вечера! – Она быстро ушла, утягивая меня за собой.

Комментарий Элизабет напомнил мне старшую школу. Восьмой класс, когда все мы сходили с ума по рейтингам: делали списки учителей, фильмов, спортивных команд, а мальчики имели наглость делать списки девочек. День за днём мы подслушивали их шёпот: кто самая красивая? За ланчем мы рассуждали, публично озвучивая поддержку каждой девочки, а втайне делая собственные язвительные подсчёты. Я знала, что первого места не займу, хоть и очень хотела. В четырнадцать я уже знала, что редко удаётся получить сокровенно желаемое. Но я думала, что буду в числе первых пяти, может быть первых трёх. Ну да, я высокая, что тогда ещё не считалось достоинством, но оглядывая и оценивая одноклассниц, я была уверена: я тут – одна из самых красивых девочек.

Список пошёл по рукам ближе к концу уроков биологии, когда бедная миссис Сайкис была занята бессмысленным трудом обучения нас принципам митоза клетки. Майкл, лидер мальчишек, подсунул Мэдисон маленький сложенный листочек бумаги. Мэдисон сделала вид, что ей всё равно, но в конце концов посмотрела. На её лице растянулась широкая улыбка, а моё сердце глухо ударилось о рёбра. Она – номер один. Я подозревала, что это может быть она: Мэдисон и её дурацкие похожие на штопор кудряшки. Очевидно, несмотря на все мои разговоры о том, что меня устроит второе или третье место, я всё ещё надеялась.

Список стал ходить по столам и наконец добрался до меня. Я развернула его трясущимися руками и прочитала. Мэдисон первая, Уитни вторая? Моё сердце забилось чаще. Рената третья – как это Рената? Я быстро пробежала глазами по остальному списку. Сердце ёкнуло при виде номера 12, но это была только Джессика С. Где же я? Я дошла до конца списка; номером двадцать пять была Мэрибет и её страшными, жестокими прыщами. И тут меня настигла ужасная правда. Меня не было в списке. Я не только не попала в первую тройку, я вообще не стоила упоминания.

Я была буквально никем. Просто фоновым шумом, наполнителем – и даже не замечала этого. В тот день я поклялась, что никогда больше этого не допущу.

Но комментарий Элизабет снова заставил меня почувствовать, что все четыре года учёбы в колледже я была никем и даже не замечала этого. Неужели люди правда вот так обо мне думали?

– Вот ведь тролли, – пробормотала Каро, когда мы вышли за пределы слышимости. – Акулы на охоте.

Что-то в выражении лица Каро – таком сердитом и серьёзном – пролило луч света на тёмные глубины моего разума. Я обняла её одной рукой и сжала.

– Ты и правда самый лучший друг.

– Ну вот и не забывай этого, потому что я и правда веду нас к Кортни.

– Что? Нет! – Я попыталась вырваться.

– Очень жаль, мы уже тут. Тебе это будет на пользу. Привет, Кортни! – Каро изобразила на лице широченную улыбку. Я огляделась. Мы и правда пришли сюда – в десятый круг ада, в окружение девчонок из «Чи О».

Кортни прервала разговор с девушкой возле неё и уставилась на меня в упор. На её лице расползлась самодовольная улыбка. С её невероятным соотношением объёма груди и талии и блестящими волосами она выглядела как сошедшая с полки живая кукла Барби. Которой только что выдали предел всех её мечтаний.

– Каро! И Джессика! Я так рада вас видеть. С самой свадьбы не виделись! – Она поцеловала в щёку Каро, потом меня, а я стояла, не шелохнувшись. Девушки из «Чи О» окружили нас широким кольцом.

– К вопросу о свадьбе, прости, что я рано ушла, – сказала я, стиснув зубы. – Не знаю сказал ли тебе Минт, но я опаздывала на самолёт в Париж со своим тогдашним бойфрендом. Крис Бешер из Манхэттенских Бешеров; ты, может быть, слышала.

Кортни наклонила голову набок.

– Я слышала, что ты опять одна. Какая жалость. Париж – идеальное место для помолвки. Жаль, что у тебя не сложилось.

Каро явно отчаянно пыталась найти повод встрять в разговор, но думала она недостаточно быстро.

– Ах, – сказала я, изображая удивление. – Ты любишь Париж? А я думала, что у тебя более приземлённые вкусы. Вроде, скажем, американских сетей фастфуда. Вы же с Минтом первый раз сошлись в туалете в «Вендиз», да?

Кто-то из «Чи О» поражённо ахнул. Кортни покраснела. Это был один из моих козырей; я жалела, что использовала его так рано, но общаться с ней лично было так тяжело – ни одного изъяна, ни единой ошибки ранящих словах. Но я всё же знала несколько её грязных секретиков, включая где у них с Минтом был первый раз, по пьяни после весело проведённой ночки. Я знала, потому что Минт сам мне признался, со слезами на глазах.

Не успела Кортни открыть рот как в моём поле зрения появился кто-то ещё. Я повернулась и обнаружила причину всего.

Марк Минтер. Мужчина, выйти замуж за которого должна была не она, а я.

– Джесс. – Он, как всегда, окинул меня оценивающим взглядом. От этого взгляда мне хотелось вытянуться по стойке «смирно», в остром желании соответствовать ожиданиям. Он наклонился и положил на мою обнажённую спину холодную руку, прижимая меня к себе в объятиях. У меня по спине пробежал холодок.

– Минт, ну ты гад, что ты так долго не появлялся? – Улыбнулась ему Каро.

– Привет, мелкая. – Он сжал её в объятиях. – Я тоже рад тебя видеть. – Я смотрела как они обнимаются, пользуясь поводом внимательно его разглядеть. Он стал старше. Он по-прежнему был самым красивым юношей – мужчиной, полагаю – в комнате, но точёные черты его лица смягчились от возраста. Смотреть на него было меньшим шоком, чем на Кортни.

Нас прервал громкий низкий голос.

– Да неужели это Кэролин Родригез и Джессика Миллер? Нет, не может быть, потому что если бы это были они, они бы как пришли – тут же бросились меня искать, не в силах дождаться встречи со своим лучшим другом Фрэнки.

Фрэнки широкими шагами подошёл к нам от бара, с двумя стаканами виски в руках. Он отдал один стакан Минту, а потом сжал Каро в медвежьих объятьях. Конечно же: где бы ни был Минт, Фрэнки никогда ни на шаг от него не отставал. Он всё ещё брил голову, как в колледже, но теперь его костюм превосходно сидел по фигуре, хоть плечи его и стали каким-то образом ещё шире. И костюмы тоже стали намного дороже.

Фрэнки отпустил Каро и обнял меня.

– Ты только посмотри на себя. Чёрт, Миллер, ну ты и красотка. Минти, ты не пожалел, что… – Фрэнки осёкся и сглотнул. Брови Кортни уползли куда-то под чёлку. – Извините, старая привычка. Ладно, вы только посмотрите какая встреча выпускников! Как же я по вам скучал!

Кто-то из «Чи О» с галёрки нашего разговора захихикал.

– Фрэнки, я обещала мужу фотографию с тобой. Он – большой фанат «Сэйнтс». Можно? – Она с наигранной скромностью опустила глаза, будто бы даже смотреть на него было большой честью.

Фрэнки сунул свой стакан Каро, а когда та его автоматически взяла, ринулся к вопрошавшей.

– Я бы ни за что не разочаровал фаната. Хочешь, запишем видео? Как зовут твоего счастливчика?

Я закатила глаза и поймала взгляд Минта. Мы по привычке усмехнулись друг другу.

– Что-то мне подсказывает, что превращение в звезду «НФЛ» испортило Фрэнки характер, – сказал он.

– Правда? А я подумала: «Ух ты, Фрэнки-то совсем не изменился с колледжа!»

Минт засмеялся. Кортни взяла его под руку и зыркнула на меня.

– А что хочу знать я, – сказала Каро, – так это чем занят отец Фрэнки. Помните, как он прямо-таки жил футбольной карьерой Фрэнки? Он, наверное, на седьмом небе.

Минт картинно вздохнул.

– Вот всё что ты себе представляешь, умножь на три. Отец Фрэнки переехал с Гавайев в собственный дом с бассейном. Ездит повсюду за Фрэнки, даже за границу. Он не просто самореализуется через сына, он прямо-таки живёт жизнью Фрэнки.

– Ну, это потому что Фрэнки живёт жизнью, которую его отец всегда хотел, да? Когда он сам был футбольной звездой, до травмы? – Каро покачала головой. – Родители, да? Они бывают такими ненамеренно стрёмными.

– Всё прямо по Фрейду, – встрял мрачный голос. – Чтобы обрести свободу, надо убить своего отца. – Пауза. – Или это было у какого-то рэпера?

Я замерла. От этого голоса загорелся и ожил каждый нерв моего тела. Я медленно повернулась, сражаясь с притяжением столь же непобедимым, как гравитация. Может быть, но может же быть, что если я не посмотрю, я буду в безопасности. Безопасность – это же лучше, чем то, что будет на том конце этого разворота: ничего, кроме него, из плоти и крови, и ничтожного расстояния между нами.

Я прекратила разворачиваться. И посмотрела.

Они все думали, что я скорбела по разрыву с Минтом. Что меня сломает вид его с Кортни. Да, Минт меня задел, но человеком, который ранил меня так глубоко, что рана эта никогда не заживёт, был не он. Лицом, которое я видела, силясь уснуть каждую ночь, было не лицо Минта. Не Минт был человеком, которого я предала так страшно, что вес этого предательства проник во всё: в мои мечты, в слова, которые я произношу, в самый ритм моих шагов; будто бы я везде шла, неся на себе эту лишнюю тяжесть. Минт не был причиной того, что я сейчас поняла, что нахожусь в длящейся десятилетия панической атаке, разворачивающейся в убийственно замедленном действии.

Нет. Этот человек стоял сейчас передо мной и непринуждённо смотрел на меня своими зелёными глазами – такими же опасными, как всегда.

Куп.

Глава 5

Октябрь, первый курс

Мы стояли в заброшенном поле за общежитиями аспирантов – около схрона, который мы считали тайным – и во все глаза смотрели на руины. Не было ни малейшего признака того, что произошло. Ничего, кроме двадцати студентов во власти молчания; даже белки замерли на деревьях, даже сухие, мёртвые листья под ногами онемели.

Оставался один день до парада встречи с выпускниками, а наша гордость и радость – наша парадная платформа – стала развалинами. Разгромлена. Мы назвали её «Коронованные особы Дюкета», что – по заверениям Кортни, игриво, а не самоуверенно – отсылало к тому факту, что Ист-Хауз уже пять лет подряд становился победителем Битвы первокурсников; она была четырнадцатифутовой копией Ист-Хауза в стиле замка, украшенного искусно переплетёнными настоящими вьюнами.

Была. Теперь вся конструкция была разрушена, как будто бы по ней кто-то прошёлся бульдозером. Финальным аккордом должен был стать маленький залп фейерверков, которые мы планировали запускать из каждой из башен; за амуницию щедро заплатили родители Минта, и сейчас фейерверки лежали в его рюкзаке, готовые к тестам. Но пушки были разрушены и висели со всех сторон платформы, будто сломанные конечности.

Мы должны были ошеломить гостей праздника до такой степени, что они вручат Ист-Хаузу шестое по счёту первое место, и тем самым закрепить своё место в истории кампуса. Я много недель работала над рисунками, направляя, кто где будет красить, от замка до каждого отдельного цветочка.

Вся наша работа превращена в ничто.

Какого чёрта тут произошло.

Я смотрела на лица друзей и видела, что в них отражается моя паника. Мы работали вместе с другими ребятами из нашего общежития, но это было наше соревнование. Наша гениальная находка, наше предводительство. Наш повод видеться каждый день под покровом ночи. За такое короткое время мы стали такими друзьями, которые меньше похожи на отдельных людей и больше – на конечности, без которых невозможно обходиться. Эта атака казалась нам личным оскорблением.

Минт, стоявший у носа платформы, бросил свой рюкзак с фейерверками. Он упал на землю с тяжёлым ударом, от которого Фрэнки, стоявший за Минтом, словно тень, отошёл подальше, опасливо на него поглядывая. Рядом со мной Каро закрыла лицо руками, пряча глаза от этого вида.

Куп подошёл поближе ко мне и тихим голосом сказал:

– Этот плот был произведением искусства.

Я опустила глаза: теперь, когда кто-то дал моей работе определение, её потеря ощущалась ещё острее.

– Это была просто картина. Неважно.

Джек поднял кусок вялой оборванной лозы и держал её на руках как ребёнка.

– Что вообще могло такое сделать? Вид такой, как будто по платформе прошлись бульдозером.

– Неправильный вопрос. Ты хотел сказать «кто» мог такое сделать. – В толпе ошалевших лиц только лицо Хезер приняло деловое выражение. Все повернулись в её сторону.

Кортни сложила руки на бёдрах так, что её тонкие локти даже под толстым пальто создавали бритвенно-острые углы.

– Мы все знаем, кто это сделал. Эти фрики из Чапмен-Холла и эти два брата-дегенерата, их предводители: Тревор Дэли и Чарльз Смит. Они так сильно хотят победить, что решили избавиться от соперников.

По толпе прошёлся согласный шёпот. Тревор и Чарльз были редкими крикунами и прославились розыгрышами, только им одним казавшимися смешными. Как, например, воровать из постирочной женское бельё и развешивать его по веткам деревьев.

– Но-но, – сказал Минт, убрав руки в карман пальто. – Чарльз и Тревор вступают в «Фи Дельту». – Он сказал это так, как будто эта информация была защитой от любых обвинений, похвалой, с которой невозможно не согласиться. В конце концов, «Фи Дельта» было лучшим братством на кампусе. Все знали, что Минт попадёт именно туда. Фрэнки и Джека тоже взяли на испытательный срок, но, в основном, потому что они вместе с Минтом, как будто комплектом.

– Как Чарльз и Тревор вообще узнали, где найти нашу платформу? – Спрятать её за общежитиями аспирантов, на самом краю кампуса, куда студенты колледжа редко заходили, было моей идеей, и до этого момента я этим очень гордилась.

Фрэнки почесал своё краснеющее лицо.

– Возможно, это я… что-то сказал, когда мы пили пиво… о том, как мы шумели, а аспиранты на нас орали…

По нашей маленькой толпе прокатился хор стонов и возмущённого: «Какого чёрта, Фрэнки». И это было твёрдым признаком серьёзности ситуации, потому что обычно всё наше общежитие местную футбольную звезду обожало.

– Фрэнки, ты и твой длинный язык. – Джек раздражённо вздохнул. – Один секрет, чувак. На что хочешь спорю, ты в жизни не сможешь сохранить ни одного секрета. Сохрани – и я умру от удивления.

– Видите? – Хезер перешла в свой любимый режим: театральное представление. Я могла представить себе как она идёт по сцене, поднимает меч и восклицает: «Да быть войне!» на радость восторженной публике. – Они знали, что победить надо в первую очередь нас, и они знали, где найти нашу платформу. Это саботаж.

Один из ребят, живших по соседству с Минтом и Купом, отошёл куда-то за платформу. Потом он рассмеялся, показывая пальцем на покосившуюся стену замка.

– Минт, ты должен это видеть. Они оставили тебе послание.

Мы все вместе пошли смотреть. Сзади на стене платформы красной краской с подтекающими буквами была нарисован мальчик из палочек на коленях у нарисованной из палочек женщины. Они были окружены кривыми значками доллара. У мальчика изо рта выходил пузырь со словами: «Мамочка купила мне эту платформу». Под фигуркой кривыми буквами было написано: «и всех моих друзей», и дальше «Ист-Хауз – мошенники. С любовью, Чапмен».

– С чего мы взяли, что это должен быть Минт? – Прошептала Каро.

– Да ты что, – фыркнула Хезер. – Конечно это Минт.

Я осмелилась посмотреть на него. Хоть мы теперь и были друзьями, смотреть на него всегда казалось опасным делом – как будто подбираешься слишком близко к солнцу. Но он не смотрел ни на что, кроме рисунка; не обращал внимания даже на Кортни, стоявшую так близко, что он задевал её плечо каждый раз, когда двигался. Минт и Кортни казались неизбежной парой: подобное к подобному, поэтому я старалась игнорировать старые, горькие чувства, которые вызывала во мне их близость.

Но с Минтом что-то было не так. За все два месяца знакомства с ним я ни разу не видела чтобы его лицо выглядело вот так: с алыми полосками на щеках и шее. Его кожа выглядела болезненно, как будто дотронешься – и обожжёшься. Его глаза бегали, оглядывая тихонько хихикающую толпу.

Куп положил руку Минту на плечо.

– Тебя обессмертили. А я-то думал, что твоё имя будет на вершине здания или типа того. – Его рот изогнулся в улыбке. – Ты должен признать, что сходство поразительное. Я тебе говорил делать побольше упражнений на ноги. Смотри, какие тонкие икры.

Минт вырвал плечо из его руки.

– Отвали от меня.

Его ярость была как удар молнии, совершенно внезапной. Куп отошёл на полшага и поднял руки, сдаваясь.

– Ладно, тише, тише.

Из-за спины Минта он нашёл глазами мой взгляд, и в уголке его рта появилась улыбка.

Это было сообщение одной только мне; взгляд, который создавал пространство только для нас одних. Он всё время так делал. Неважно, были мы на вечеринке в битком набитой комнате или я выходила с лекции в толпе других студентов и заметила, как он сидит на скамейке читает, или мы обедаем, и он приходит последним и ставит свой поднос с противоположной стороны стола. Он всегда находил меня, и в этот первый, краткий момент, когда наши глаза встречались, мы существовали в отдельном пространстве. В частной комнате, которую он построил, чтобы сказать мне что-то, что я не могла разобрать до того, как момент закончится.

– Не смешно, – резко сказал Минт. Я отвела глаза от Купа, привлечённая руками Минта, которые он сжал в кулаки. – Это ложь.

– Разумеется, – сказал всегда верный Фрэнки.

– Чёртовы лузеры. – Минт пнул ногой платформу прямо в центре картины и она затрещала; посыпались щепки. – Лжецы. – Всё ещё красный, он ещё раз пнул платформу, и все замолчали. И потом Фрэнки тоже пинал, пока замок не разрушился окончательно, оставив на своём месте зияющую дыру.

Несколько секунд было слышно только сдавленное дыхание Минта. Потом Джек сказал.

– Так значит, платформу не починим.

Одна из девочек с моего этажа вздохнула.

– Поверить не могу, что потратила на это столько времени. Такой провал. – Она откинула назад волосы и развернулась, чтобы уйти.

– Ты куда? – Спросила Каро; по лицу было видно, что она чувствует себя преданной.

Девушка изумлённо воззрилась на неё.

– Сегодня – вечер перед встречей выпускников, Каро. Я не собираюсь пропускать вечеринки только для того, чтобы слепить какую-нибудь жалкую хиленькую платформу и всё равно завтра проиграть.

– Я тоже, – сказал кто-то ещё, и это был последний удар; опустившийся занавес. По толпе пробежался шёпот и потом все зашевелились, поправляя на спинах рюкзаки. Парами и тройками они разбрелись, бормоча про Чапмен-Холл, писькомеров и слишком далеко зашедшие розыгрыши.

Остались только восемь из нас; мы старались не смотреть на дырку в платформе.

– Вы можете в это поверить? – Спросила Каро. – Одно препятствие – и они разбежались. Где их верность?

Джек вздохнул и опустился на землю, усевшись среди мёртвых листьев.

– Мне не нравится быть тем, кто это скажет, но, по-моему, мы в жопе.

Хезер плюхнулась на землю возле него и прижалась к нему. Джек порозовел и огляделся, чтобы посмотреть, смотрим ли мы. За два месяца дружбы я узнала, что этот оттенок розового означал, что он рад вниманию Хезер, но сгорит, если кто-то это упомянет. Хезер называла его стеснительность «Джек освобождается от многих лет подавления» – фраза, которую она подцепила в одной из своих книжек по введению в психологию. По ночам, когда мы с ней и Каро сидели болтали, ожидая, пока высохнут наши маски, или смотря бесконечные сериалы, Хезер делилась с нами секретами, которые ей рассказал Джек: например, что его никогда не целовали, что ему никогда не разрешали иметь девушку. Но она была терпелива; она раз за разом делала, каждый раз новый, первый шаг. Такой была Хезер. Она была человеком, делавшим вещи, которые я никогда даже не считала возможными.

– Ну же, должно же быть хоть что-то, что мы можем сделать, чтобы починить платформу. Или по крайней мере план как расквитаться с «Чапменцами». – Хезер уронила голову Джеку на плечо. Он сидел прямо, как стрела.

– Давайте сожжём общежитие Чапмена дотла и пошлём встречу выпускников куда подальше. – Сказал Куп. – Всё равно это всё фигня.

– Куп прав. Поверить не могу, что я позволила вам уговорить меня в это ввязаться. – Кортни повернулась к Хезер, её крашенные красной помадой губы печально изогнулись. – Я тебе с самого начала говорила, что победа в этом супермодном соревновании детсадовских поделок никак не поможет нам возглавить списки кандидаток в «Чи-О». И теперь мы даже не победим. Это унизительно.

Как и братство «Фи Дельта», сестринство «Чи Омега» было лучшим на кампусе. Они хвастались идеальной статистикой приёма. Каждый год, каждая девушка, которой было предложено членство в сестринстве, обязательно с благодарностью его принимала, зная, что место в «Чи О» означало, что ты четыре года будешь выше всех остальных. По слухам, ни одно другое сестринство – даже следующее по популярности, Каппа – даже близко не подошло к этому рекорду.

Я быстро выяснила, что социальная жизнь Дюкета вертелась вокруг двух вещей: футбола и студенческих объединений. Победа в футбольном чемпионате была вопросом жизни и смерти, и важнее этого было только членство в правильном объединении. В некотором смысле это было чем-то устаревшим – футбол и студенческие объединения казались сошедшими с экрана фильма «Плезентвиль» – но, с другой стороны, это было безвременным явлением: просто ещё несколько способов пройти сортировку. Любой студент, прошедший через борьбу за Дюкет, знал, что жизнь – ни что иное как постоянный цикл «соревнование, ранги, сортировка». Иерархия была нормой. Странным было то, как глубоко мы начинали нуждаться в ней и как, по прошествии достаточного количества времени, мы начинали хотеть, чтобы кто-то явился и расставил нас по местам.

– Кортни, – прорычал Фрэнки, – можешь ты хоть на секунду заткнуться и дать нам подумать?

Кортни широко раскрыла глаза. С ней никто так не разговаривал.

Я осторожно подошла туда, где стоял, сложив руки на груди, Минт, и, быстро вздохнув для уверенности, тронула его за плечо.

– Эй. Ты в порядке?

Он не отстранился от прикосновения, но и на меня не посмотрел.

– Я сорвался. Просто семья Чарльза знает мою семью, и я думал…

Моё сердце бешено забилось.

– Ты же знаешь, что они просто завидуют, да? – Я решила рискнуть, и оставила руку у него на плече, а взгляд – на его лице.

Он повернулся ко мне резким движением.

– Завидуют?

Меня поймали. Меня пропитало, будто солнечным светом, теплом.

– Ну конечно же.

Он улыбнулся.

– Джессика, – донёсся ледяной голос Кортни. – Я знаю, что тебе обязательно надо попытать удачи с Минтом, пока он уязвим, но сейчас определённо не время для флирта.

Чувство было такое, как будто она протянулась через траву и дала мне пощёчину. Или хуже – как будто она сорвала с меня одежду и оставила меня обнажённой, показав всем мои намерения и желания. Я отступила, убрав руку с плеча Минта; глаза жгло от унижения. Но прежде чем я смогла судорожно вдохнуть, чтобы сказать я даже не знаю что, встряла Хезер.

– Кортни, не будь такой стервой.

Может быть мне и нечему было удивляться. Хезер всегда была категоричной в отношении хорошего и плохого, видела мир чётко разделённым на добро и зло. Я считала, что это потому что первые восемнадцать лет её жизни были простыми, лишёнными препятствий. Лёгкая жизнь позволила ей верить в то, что мир – чёрно-белый, без серого. Хезер могла себе позволить так смотреть на мир, потому что ей не приходилось постоянно бороться за то, чего она заслуживает, и не приходилось жить в мире серого только для того, чтобы понимать дорогих ей людей. Это было ещё одной роскошью, как её красивая одежда и дорогие сумочки.

И всё-таки Хезер и Кортни были два сапога пара: лучшие друзья, соседки по комнате. Она должна бы сохранять верность подруге.

– Ты серьёзно? – Кортни выглядела такой же ошалевшей, как и я. Порыв ветра поднял её сияющие, как на обложке журнала, с ее плеч. – Ты выбираешь её?

Вот она, последняя граница. Я могла только ошеломлённо переводить взгляд с одной на другую.

Хезер мгновение помолчала, и потом сказала:

– Да. Не обижай слабого.

Она всё-таки выбрала меня.

Кортни раскрыла рот. Она осмотрелась, глядя в лица окружающих в поисках союзника и хоть какой-то симпатии. Взгляд её остановился на Минте, но, что бы она там ни увидела, это заставило её тяжело сглотнуть, а потом закатить глаза.

– Ладно, пофиг. Мне скучно. Удачно вам потратить время на гиблые дела. – Она глянула на Хезер. – Значит, увидимся позже или типа того. – Это прозвучало как вопрос: «Увидимся?» В то мгновение Кортни выглядела юной и неуверенной.

Хезер коротко кивнула:

– Увидимся дома.

Но когда Кортни ушла, она поймала мой взгляд и улыбнулась.

Я чувствовала себя наполненной светом. Забудьте про Минта; вот каково оно: смотреть на солнце. Хезер заступилась за меня. Выбрала меня. Кто хоть когда-то так поступал?

– Ребята, послушайте. – Глаза Джека были огромными от возбуждения. – Мне только что пришла в голову идея. Как расквитаться с Чапменцами и в то же время вернуться в соревнование. Есть только одна проблема: это немножко незаконно.

И тут же, немедленно, последние полчаса будто бы смыло, как ничего и не было. Мы радостно улыбались друг другу.

– Вываливай, – сказал Фрэнки.

Джек подмигнул Каро.

– Ладно. Вы знаете, что Чарльз одержим Каро?

Минт хохотнул.

– Чувствую, будет интересно.

– Что бы ты там ни думал, сразу нет, – сказала Каро.

– Выслушай меня. А что если за то, что Чапмены уничтожили нашу платформу, мы украдём их?

– Глупый Джек, – сказал Куп. – Я твой со слова «незаконно».

Я попыталась улыбнуться Купу, он на меня не смотрел.

– Мы знаем, что Чапменцы прячут свою платформу за Бишопом. – Бишоп-Холл был общежитием для старшекурсников, так что у кого-то из первокурсников-чапменцев, скорее всего, были знакомые из старших. – Нам просто надо, чтобы Каро проникла в комнату Чарльза и забрала ключи от их платформы. А потом мы ночью её украдём, переделаем в платформу Ист-Хауза и завтра отправимся на ней к победе.

– Блестяще, – выдохнул Фрэнки. – Мы даже сможем использовать фейерверки.

Я закатила глаза.

– Так что весь план держится на том, что Каро на ночь превратится в Джеймса Бонда. Никакого давления.

– Да, забудьте. – Сказала Хезер. – Каро не может продаться. Она ненавидит Чарльза. Он индюк надутый.

– Индюк надутый из «Фи Дельты», – поправил Куп. – А значит, ему можно.

– Нет, подождите минутку. – Каро глубоко вдохнула. – Я это сделаю. Ради вас.

Я прищурилась. – «Ты уверена?» – Иногда глубины верности Каро меня пугали.

Фрэнк захлопал в ладоши. «Мы станем легендами».

– Одна маленькая проблемка, – сказал Минт. – Я уверен, что помню как Тревор говорил, что Чапменская платформа будет называться «Дюкет в раю».

– А это значит? – Спросила Хезер.

– А это значит, что это пляж на колёсиках. С пальмами, песком и всё такое. Они планировали ехать на ней в плавках и купальниках.

– На дворе октябрь, – сказала я.

– Да, ну, очевидно, они ради победы готовы на всё. Я хотел сказать, что в свитерах мы будем выглядеть довольно глупо.

– Чёрт. Ладно. Хорошо, что мы весь семестр ходили в спортзал. – Фрэнки огляделся и нахмурился. – Что? Почему вы так на меня смотрите?

Куп похлопал Фрэнки по плечу:

– Мне нравится ход твоих мыслей.

– Как только они поймут, что платформа пропала, Чапменцы будут знать где её искать, – сказал Джек. – Нам надо спрятать её где-то, где они не найдут до начала парада. Пусть паникуют и тратят время на поиски.

– Им и в голову не придёт, что мы осмелимся участвовать, – сказала Хезер. – Но нам всё равно надо хорошенько подготовиться. Быть уже в центре парада до того, как они поймут что происходит.

Куп прикусил губу.

– Я знаю где можно спрятать. Старое заброшенное поле в паре кварталов отсюда. Довольно подозрительное, но никому в голову не придёт. Я гарантирую.

Каро усмехнулась:

– Как это – гарантировать?

Он только пожал плечами.

– Я знаю кто из студентов Дюкета о нём знает, а кто – нет.

– Как скажешь. Я считаю, что стрёмное поле Купа подходит, – сказала Хезер.

– Ладно, – Джек обнял Купа рукой за плечи. – Напишите когда у вас будет товар, и мы приступим к выполнению плана.

На полупустую парковку за баскетбольным стадионом мы выбуксовали сразу, как только команда болельщиц убрала оранжевые конусы, тем самым сигнализируя, что парад вот-вот начнётся и платформы должны выстроиться.

Пока мы тащили платформу, Хезер осматривала парковку.

– Отлично. Ни одного шпиона из Чапмен-Холла. – На её губах появилась улыбка. – Наверное, до сих пор рвут на себе волосы и носятся по кампусу.

Мы пришли настолько рано, что перед нами был только одна платформа организаторов – она всегда шла первой, и на ней всегда была толпа шумных футболистов. Спустя несколько минут напряжённого ожидания, когда мы внимательно смотрели на каждую въезжающую за нами на парковку платформу, с другой стороны стадиона раздалась музыка. Из громкоговорителей послышался голос; он звучал воодушевляюще, хотя слов я разобрать не могла. Внезапно полицейский, управлявший дорожным движением на параде, выпрямился по стойке «смирно». Он показал на платформу организаторов, потом посмотрел на нас и махнул нам начать движение.

Отступать было поздно. До сегодняшнего дня я даже не представляла, что могу совершить хищение транспортного средства, а потом гордо это всем продемонстрировать. И вот я тут, стою на краденой платформе, дрожу, одетая не во что-то, а в серое бикини и вот-вот покажусь на обозрение всех студентов и выпускников. И всё, о чём я могла думать – это будут ли полицейские, занимающиеся организацией парада, поласковей, когда они будут арестовывать нас после парада.

Какова цена за славу?

Минт кивнул Джеку, сидевшему за рулём, тот показал ему палец вверх, и мы медленно двинулись вперёд, из-под прикрытия баскетбольного стадиона – на маршрут парада.

Каро сжала мою руку.

– Надеюсь, оно того стоит.

Я глянула на неё. Каро пожертвовала больше, чем все мы.

– Сколько у тебя ушло времени на то, чтобы добыть у Чарльза ключи? Я пыталась тебя ждать, но уснула. Как ты, в конце концов, это сделала?

Каро густо покраснела.

– Понадобилось очень много времени, – пробормотала она. – Теперь уже неважно.

Странно…

– Машите, глупые! – Хезер, выглядевшая чрезвычайно комфортно в её ярко-жёлтом бикини, зыкнула на нас и с энтузиазмом замахала толпе.

Толпа. Сотни человек по обеим сторонам улицы так далеко, насколько хватало взгляда. С момента, когда мы выехали на всеобщее обозрение, я видела, как они смотрят на нас и смеются: нелепые студенты, одетые в пляжную одежду посреди северо-калифорнийской осени.

– Слышите эти крики? – Фрэнки продемонстрировал толпе мускулы. – Они нас любят!

И вообще-то он не ошибся. Все, кому я махала, улыбались и махали в ответ. Когда Минт изобразил как он плывёт сквозь волны, дети поддержали его громкими возгласами. Ребята из Чапмена предусмотрительно спрятали сзади платформы красные и белые конфетти, и теперь Куп их разбрасывал, осыпая ими всех, кого мы проезжали и позволяя детям драться за пригоршни кружочков. Я даже перестала мёрзнуть. Мы ехали по улице, и адреналин нагрел моё тело, заставляя меня забыть о холодном воздухе. Блэквельская башня, конец маршрута парада, вряд ли уже очень далеко.

У нас действительно всё получалось.

– Проблемы! – Закричала Хезер, показывая вперёд.

Там на обочину дороги прибежали студенты Чапмена.

– Воры! – закричал Тревор, который, надо отдать должное Кортни, был чем-то похож на индюка – маленького и сморщившегося.

– Эти гады украли нашу платформу!

– Конечно, украли! – Фрэнки показал на баннер, который мы так и оставили висеть, зачеркнув на нём надпись «Чемпионы Чапмен-Холла» и подписав «Ист-Хаузская семёрка».

– Вы первые разрушили нашу! – Закричала Хезер.

– Кэролин! – Этот крик донёсся от Чарльза, который стоял на тротуаре в красно-белом лакросском жакете и ошеломлённо моргал. – Я тебе доверял!

– Ой-ой, – сказала Каро и спряталась за меня.

– Мы не дадим вам использовать нашу платформу и победить! – Один из чапменцев прорвался через ограждение парада и выскочил на улицу, прямо перед нами; за ним последовало ещё несколько человек. Они пытались не дать нам доехать до финиша у башни. Если они нас остановят, мы задержим все платформы за нами. Остановится весь парад.

Джек откинулся назад и закричал с водительского сиденья:

– Что будем делать?

– Сбей одного, – закричал Куп, всё ещё раскидывая огромными горстями конфетти; красные и белые бумажки были повсюду, но в основном застряли, как блёстки, в его волосах. – Остальные будут знать!

В приливе отчаянья мне пришла в голову мысль. Мысль была безумной и не могла привести ни к чему, кроме неприятностей, но я была в обществе Купа и Фрэнки, Минта и Хезер, Каро – и это почему-то заставляло меня чувствовать, что ничего плохого случиться не может.

– Фейерверки, – сказала я. – Стреляйте фейерверками, чтобы их распугать.

Фрэнки не задавал вопросов; он просто метнулся туда, где мы спрятали их за пальмами.

– Целься вверх, – крикнул Минт. – И осторожно, ты же не хочешь…

Как это случилось, никто из нас так и не смог понять, сколько бы потом ни вспоминали. В одно мгновение Фрэнки возился с римской свечой, в следующее его плавки загорелись, фейерверк взлетел в небо, мы все закричали, а Фрэнки сделал единственное, что, по его заверениям позже, он тогда мог сделать: стащил с себя горящие плавки. Он оттолкнул их от себя, а Римская свеча взорвалась в воздухе, треща, как автоматный огонь. Толпа ахнула. Чапменцы побежали, расчистив улицу.

– Кто-нибудь прикройте Фрэнки! – Закричал Минт. Фрэнки стоял с широко раскрытыми глазами; он застыл от шока, прикрывая пах. В кои-то веки Куп послушался: сорвал огромный лист с пальмы и сунул ему. Мгновение Фрэнки просто смотрел на лист. Потом он медленно покачал головой.

– Поприветствуем Кримсон! – Закричал Фрэнки, высунувшись за периметр платформы и подняв руки в воздух, пока Куп пытался прогнать его листом. Когда Фрэнки развернулся к ним спиной, толпа слетела с катушек.

– Выпендрёжник! – Закричал Джек с водительского сиденья. Он нажал на газ и платформа полетела вперёд.

Это был полный хаос.

– Ещё фейерверков! – Закричала Хезер. Я развернулась, привлечённое смехом в её голосе, и конечно же, она сияла, глядя на убегающих студентов из Чапмен-Холла и визжащую толпу, как будто это был идеально сработавший план.

– Ты с ума сошла? Мы же сожжём платформу!

Проигнорировав меня, она зажгла римскую свечу. Она пролетела в воздухе по идеальной параболе и взорвалась в сияющий цветок. Она пожала плечами.:

– Я каждое четвёртое июля запускаю фейерверки с папой.

Конечно. Это загадочное время отца с дочерью.

Мы повернули за угол, там Блэквельскую башню, а перед ней – огромную сцену, с которой ректор давал свою речь по случаю встречи с выпускниками. Мы были так близко.

Куп подошёл ко мне; его лицо было окружено нимбом из конфетти.

– Ты похож на маньяка, – сказала я ему. – Ангел духа колледжа.

Он дал мне зажигалку.

– Давай, мы оба знаем, что ты хочешь.

Потом он глянул на меня; вернулся тот взгляд, только для нас двоих; всё ликование, смех, взрывы отодвинулись куда-то на задний план. В первую очередь именно возвращение этого взгляда заставило меня взять зажигалку и дотронуться пламенем до фейерверка.

– Джессика-бунтарка! – закричал Куп одновременно с тем, как из римской свечи вылетел фейерверк.

Я закрыла лицо руками и сквозь пальцы смотрела, как он долетает до верхней точки и распускается, осыпаясь будто бы светящимися бриллиантами.

Платформа приблизилась к сцене. И, впервые в жизни, мы оказались лицом к лицу с ректором, который стоял в центре, сжимая в руках высокий микрофон. Даже отсюда я видела, что лицо его побагровело.

– Будут любезны все студенты, – рявкнул он, – которые желают оставаться студентами этого университета немедленно прекратить огонь!

* * *

Мы стали героями. Не для администрации, конечно – те спровадили нас прямиком в кабинет ректора в Блэквеле, где нам пришлось час прождать только для того, чтобы на нас поорали за «неприличное поведение, несанкционированные фейерверки, жалобы от разгневанных студентов Чапмен-Холла». Ректор всё допрашивал Купа – единственного из нас, кто отказался надеть рубашку – как будто именно он был тайным зачинщиком этого всего. Но бороться приходилось ещё и с Минтом с его семейным влиянием, и с Фрэнки, звездой футбола. Так что в конце концов он выдал нам два месяца исправительных работ и строгое предупреждение не влипать в неприятности следующие три года.

Нет, администрация нас ненавидела. Но вот студенты…

Той ночью мы вошли на вечеринку в честь встречи с выпускниками братства «Фи Дельта» – все семеро вместе, рука в руке – и замерли, ошалев. В фойе здания с лестницы свисал баннер с нашей платформы – тот самый, на котором мы зачеркнули «Чемпионы Чапмен-Холла» и написали «Ист-Хаузская семёрка».

– Ни фига себе, – выдохнула Хезер. – Они его спасли.

Общежитие братства было чистым безумием. Народу там было больше чем обычно: обычные студенты плюс выпускники, последние – по большей части чистенькие нарядно одетые юристы и банковские менеджеры в дорогих джинсах. Парень, стоявший на лестнице сверху, заметил нас и показал на нас бутылкой с пивом: «Ист-Хаузская семёрка!»

Все в фойе развернулись; все взгляды направились в нашу сторону.

– Это те стрикеры с парада! – закричал кто-то. – Которые стреляли в ректора!

Комната наполнилась свистом и восторженными воплями.

– Вы должны были победить! – закричал кто-то из толпы.

Старшекурсник из «Фи Дельты» выскочил вперёд и вцепился в руку Фрэнки.

– Чувак, у вас стальные яйца! – Он обнял одной рукой Джека за плечи, а потом подмигнул мне и Хезер. – Но серьёзно, что сказал Чанс? Вас же не выгнали? Потому что вы, клоуны эдакие, просто рождены для «Фи Дельты». – Он игриво ударил Минта в плечо. – А ты! Тот ещё баламут, кто бы мог подумать? Я в восторге.

Он потащил ребят в сторону бара. Я подняла бровь им вслед. Если Фрэнки и Джек до сих пор не были кандидатами в члены братства из-за собственных достоинств, теперь они определённо ими стали.

– Идём, – сказала Каро, дёргая меня за руку. – Потанцуем!

Я обернулась, осознав, что с тех пор, как мы вошли, я не видела Купа – куда же он так быстро запропастился? – но Каро уже тянула меня за руку. Оказалось, что популярность снискали не только ребята. Как только мы зашли на танцплощадку, толпа расступилась, а танцоры развернулись, чтобы сказать нам, что им понравилась наша платформа, наши бикини, что мы – глоток свежего воздуха, диверсанты, подорвавшие администрацию и традиции праздника встречи с выпускниками. Мы смеялись над их комплиментами, но поправлять их не стали; мы не сказали: «Мы хотели только мести, всё остальное было случайностью». Мы только улыбались и пили то, что они нам давали.

Одна Кортни не была под впечатлением. Она зыркала на нас из угла танцплощадки, где стояла в обычном для неё окружении девчонок, одетых как дешёвые версии её самой. Они шептали, прижимались ближе и хотели, чтобы её свет отражался в них. Я почти пожалела её – но сейчас я могла себе это позволить. Ист-Хаузская семёрка могла бы быть восьмёркой, но она поставила не на то. Теперь у нас была слава, а её забыли. Я уже чувствовала, как между нами растёт стена – невидимая, но осязаемая.

Хезер не обращала на Кортни никакого внимания, вертясь по танцплощадке с вытянутыми руками. Мы сегодня поменялись платьями: на ней было моё розовое платье, которое завязывалось на спине, а я надела чёрное платье, которого жаждала с того дня, как увидела как она покупает его в магазине, хоть и бледнела при воспоминании о ценнике. Когда мы готовились к празднику, она спросила:

– Хочешь взять поносить? – И это был даже не вопрос. Я сразу же повернулась к её шкафу и уставилась туда, где висело это платье: тонкая, как шёпот, переливающаяся ткань. Но я не могла признать, что хочу его, пока она не сказала:

– Я надену твоё. Равноценный обмен. – Тогда это было нормально. Она надела моё розовое платье и сказала:

– Сидит идеально, – а потом своему отражению в зеркале, дёргая за бант. – Очаровательная простота.

Это самое слово – «простота» – заставило меня кое-что осознать. Заставило меня вспомнить, что она вчера сказала Кортни, защищая меня: «Не обижай слабого». Имея в виду, что, мол, да, я – друг Хезер, но она меня видела вот так: ниже себя.

Я всё равно надела её чёрное платье. Так что может быть, я и была ниже.

Песня сменилась на что-то, что Фрэнки любил запускать по кругу в своей комнате, и из-за угла появился Джек с бутылкой виски в руке; его некогда идеально, как у мистера Роджерса, причёсанные волосы были растрёпаны по всему лбу, как будто он уже успел побузить.

– Это моя песня, – сказал Фрэнки, выскочив на танцплощадку следом за Джеком и так быстро потеряв равновесие, что Джеку пришлось схватить его, чтобы удержать на ногах. Ни на мгновение не остановившись, Фрэнки подскочил к Каро и поднял её за пояс. – Кто-нибудь тебе говорил, что ты крошечная?

– Но великая, – сказал Минт, входя за ними с ещё одной бутылкой виски в руках, разрумянившийся, с ярко горящими глазами. Пьяный. – Наш шпион «Ист-Хауза».

– Прекрасный диверсант! – Нараспев проговорил Джек.

Я посмотрела на Минта, кивая на его виски.

– Братья «Фи Дельты» явно от тебя в восторге.

Он пожал плечами, но не смог сдержать улыбку. – «Они от всех нас в восторге. Ты, может быть, уже кандидат в Чи-О, между прочим. После сегодняшнего».

Какой резкий контраст. Вчера я была обыкновенной Джессикой Миллер. Сегодня я – девушка в дорогом платье, одна седьмая звезды, будущий член «Чи-О». Я думала об обещании Дюкета: «Мы изменим тебя, душу и тело». Может быть, именно это и происходило.

Хезер заметила Джека и перестала крутиться, сосредоточившись на нём, как будто он был единственным человеком в комнате. Она подошла к нему и протянула руку. На мгновение Джек выглядел неуверенно, а потом сделал глубокий вдох, протянул к руку ней и наклонился.

– Виски, – сказала она. Он замер, чуть не опрокинув бутылку, когда убирал руку и вместо неё протягивал виски. Даже темнота комнаты не могла скрыть цвет его щёк. Хезер отпила большой глоток, а потом протянула бутылку обратно. Она улыбалась своей знакомой улыбкой кошки, съевшей канарейку.

– Для смелости, – сказала она.

Что она задумала? Вопрос на века.

Джек потянулся за бутылкой, но она схватила его за руку и притянула к себе. Прямо посреди танцплощадки, Хезер его поцеловала: в одной руке виски, а другая – на щеке у Джека.

– Наконец-то, – простонала я, а Фрэнки засвистел так громко, что я была уверена, что Джек сейчас вырвется и убежит. Минт повернулся ко мне, ухмыляясь, и открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут музыка сделалась громче, басы завибрировали через пол, а Фрэнки закричал:

– Это – моя любимая часть!

Вместо того, чтобы что-то сказать, Минт схватил меня за руку и развернул; чёрное платье закрутилось идеальным кругом. Краем глаза я видела, как Каро смеётся с Фрэнки; Джек и Хезер уже отстранялись, но ещё склонились друг к другу.

– Где Куп? – Закричала я, пытаясь перекричать всё более громкую музыку.

Минт повернулся и показал на задний выход, который вёл с танцплощадки во внутренний дворик:

– А где же ещё?

Я посмотрела. И конечно же Куп стоял в угле двора с двумя другими ребятами. Он был глубоко погружён в разговор, внимательно слушая, как говорит один из них. В задумчивости он запустил руку в волосы и заткнул локон за ухо. Я смотрела, как локон непослушно поднимается вверх, а он, кажется, не заметил. Только я.

Но мой взгляд его привлёк, и он повернулся.

– Куп! – закричала Каро, прыгая под музыку, даже когда она делалась всё быстрее. – Иди танцевать с нами!

– Не будь лузером! – Закричала Хезер.

Джек поднял бутылку.

– У нас виски!

– Я снова разденусь, – пробасил Фрэнки. – Если хорошенько попросишь.

Куп засмеялся, потряс головой и вернулся к разговору. Я глубоко вдохнула и закричала:

– Ну же, Куп!

Он повернулся и поднял брови. Я тоже подняла бровь. Вызов. Внезапно он шлепнул по руке одного из ребят, что-то ему передавая, и зашел в дверь, идя насквозь через танцплощадку. Каро и Фрэнки заулюлюкали; Джек улыбнулся до ушей и протянул бутылку виски. А во мне было чувство, которое я едва опознала; чувство, для которого у меня не было слов. Ближайшее, которое я могла бы назвать, было «Смотрите что я могу» или «Блин, что я натворила».

Но Куп не пошёл ко мне. Он подошёл к Каро, оттолкнул Фрэнки, чтобы взять её за руку и раскрутить её, чтобы она засмеялась. Чувство внутри меня превратилось в стрелу; Минт вцепился в меня, и тут из фойе на танцплощадку ворвался парень, надевший наш баннер на плечи, будто плащ, и все расступились, аплодируя. Песня приближалась к развязке, к вершине холма, и мы смеялись, все всемером, прыгали, соприкасаясь руками. Я видела, как в темноте светятся их лица. И я думаю, что я знала, даже тогда, что лучше, чем в тот момент, не будет. Я думаю, какая-то часть меня могла почувствовать – даже тут, посреди триумфа, в нашем диком, идеальном начале – небольшие семена нашей гибели.

Глава 6

Январь, первый курс

Ужас и предвкушение: самый могущественный в мире химический коктейль. До дня приёма в сестринства я никогда прежде не видела сразу стольких готовых взорваться девушек. Баскетбольный корт спортзала был битком набит, от стены к стене, поёживающимися, трясущимися первокурсницами; одни бесконечно тараторили, а другие хранили гробовое молчание. Мы с Каро представляли оба лагеря: она не могла заткнуться, а я не могла раскрыть рта.

– Думаешь это правда, что говорят, что мальчишки выстраиваются на порогах и кричат на нас, пока мы бежим? Думаешь, правда, что они чем-то бросаются? А что если нас не захочет абсолютно никто и мы попадём на самое дно, в какое-нибудь «АОД» или типа того? Что если мы не попадём в «Чи-О»? – Каро закрыла глаза и сделала глубокий вдох. – Всё будет нормально. Всё будет хорошо.

Что если я не попаду в «Чи-О»? Этот страх меня преследовал. Но я туда попаду, обязательно должна. Попасть туда – значит будто бы получить надпись на лбу «популярная, красивая, лучшая», и где бы я ни шла, все сразу будут это знать.

Наш лидер студенческих объединений вручил конверт Каро, потом мне. Хезер подошла поближе:

– В нетерпении?

– Угу, – неубедительно сказала Каро. Я, с пересохшим ртом, кивнула.

– Вот наша общественная судьба, вот она, в наших руках! – Хезер подбросила конверт и засмеялась, как будто он не весил тысяч фунтов ожиданий. Потому что разумеется. Я начала понимать, что в жизни Хезер не было ни единого мгновения, когда она не была чрезвычайно уверена в себе. Обычно это было упоительно. Сейчас я почувствовала укол зависти.

– Итак, девушки, – сказал в микрофон президент студенческих объединений. – Настал тот час. Открывайте конверты, а потом вы можете бежать в свои новые дома на кампусе, туда, где вас ждут ваши сёстры!

По всему спортзалу послышались визги и звуки рвущейся бумаги. Я дёрнула свой конверт, но он не поддавался.

Рядом со мной Каро завизжала:

– Я попала в Каппу! О господи, Джесс. Я знаю, что это не «Чи-О», но я всё равно так рада!

У меня не было времени её утешать. Зал наполнился визгами и всхлипываниями. Я дёрнула сильнее, и, наконец разорвав конверт пополам, стиснула в пальцах красиво надписанное приглашение.

«Джессика Миллер,

мы очень рады пригласить тебя стать

членом Каппа Гамма 2006 года приёма!»

Как Каппа? Я сидела, но земля подо мной завертелась. Попытался вырваться плач, но я сдержала его. Нельзя плакать здесь. Я не стану. Мне нужно было выбраться отсюда до того, как взорвётся то, что сейчас во мне копилось.

Моё внимание привлёк счастливый визг оттуда, где Хезер и Кортни вместе прыгали; со времени встречи выпускников они уже давным-давно успели помириться.

– Мы соседки и «Чи-О», – радостно кричала Хезер.

Их взяли, а меня нет. Хезер и Кортни. Комната пошатнулась.

– Джесс, куда тебя взяли? – Каро улыбнулась, но глаза её были встревоженными.

Я пихнула ей приглашение.

– Это великолепно! – Она радостно раскинула руки. – Нас приняли обеих! Джесс, это прекрасно. Теперь мы всё сможем делать вместе.

Я неловко поднялась на ноги, игнорируя ей протянутые руки и побежала через спортзал, огибая группы девчонок; некоторые прыгали от радости, другие, не стесняясь, рыдали.

Я выскочила из спортзала и побежала, двигаясь так быстро, как только могли нести меня ноги, и игнорируя холодный январский воздух, странные взгляды и одного парня, который закричал:

– Первокурсница, общаги в другую сторону!

К тому времени, как я добежала до Ист-Хауза, мои глаза уже застилала пелена слёз. Я провалилась. Я едва заметила, что прошла во дворе мимо Фрэнки и Джека; они пили пиво и смеялись возле снеговика с неприлично большой определённой частью тела. Но я не посмела остановиться, просто проскочила внутрь и побежала вверх по лестнице – и врезалась во что-то большое. До того, как я успела упасть назад, меня протянулись и ухватили чьи-то руки.

– Джесс?

Я потёрла глаза. Это был Куп, в его кожаной мотоциклетной куртке; возможно, он направлялся по какому-то из своих дел, о которых он всегда отказывался нам рассказывать.

Его руки были на моих плечах, тёплые даже через ткань моего пальто. Он посмотрел на меня.

– Что случилось?

Я потрясла головой. Я очень хотела попасть в свою комнату. Даже если там Рейчел, мне было всё равно. Я всё равно разрешу себе плакать, а ей придётся потерпеть.

Он потёр мои плечи, а я невольно прижалась к нему.

– Серьёзно, ты можешь мне рассказать.

– Меня не взяли в «Чи-О», – призналась я, не в силах дальше держать это в себе. – Я предпочитала их, а меня не взяли, и теперь я – в «Каппа». Не могу поверить, что меня не взяли. Что со мной не так?

– Так это всё из-за сестринств? – Куп убрал руки с моих плеч и сунул их в карманы. – Ты же знаешь, что это элитистский бред? Зачем тебе вообще быть частью всего этого? Система буквально сделана для того, чтобы заставить тебя себя ненавидеть – это же её главный двигатель!

Это был последний удар. Я разревелась.

– Чёрт. Ты правда расстроилась. Хорошо, мы можем это поправить. – Куп положил руку мне на плечи и открыл дверь на третий этаж. – Давай, пойдём поговорим. Ты можешь мне рассказать обо всех ужасных вещах, которые сделали «Чи-О», а потом мы закидаем их общагу тухлыми яйцами или ещё чем-нибудь.

– Нет, – сказала я, хоть уже и позволила ему завести меня в коридор перед их с Минтом комнатой. – Я не хочу тебя беспокоить.

Он открыл дверь и завёл меня внутрь. При виде их комнаты я даже сейчас не смогла сдержать улыбку. Она была идеальной репрезентацией того, кем были Минт и Куп: одна сторона – в мужественных синих и коричневых тонах, с дорогими простынями, кубками за плаванье и идеальной чистотой. Вторая была завешена постерами рок-групп, простыни были ярко-розовыми и повсюду валялся всякий хлам.

– Поверь мне, – Куп посадил меня на свою кровать, – ты точно меня не беспокоишь.

Он бросил ключи на стол и пошёл к двери.

– Подожди меня тут. Я пойду куплю нам газировки и жевательного мармелада, чтобы добавить тебе глюкозы в организм. Ты же любишь жевательный мармелад, да? Ты всё время его ешь, когда делаешь домашку.

Я кивнула, стараясь сдерживать слёзы.

– Хорошо, я сейчас вернусь. Серьёзно, не уходи никуда. – Куп вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Оставшись одна, я дала волю слезам. Я не понимала что я сделала не так. Во время борьбы за место в «Чи О» я старалась не слишком обольщаться, подбирать запасные варианты, но это не имело никакого значения: я всем сердцем хотела в «Чи-О». Я воображала как иду по кампусу с этими буквами на груди, и все видят что я из себя представляю. Мечтала, как скажу папе, что попала в лучшее сестринство на кампусе. Представлю ему неопровержимое свидетельство: «Смотри, кто я. Такая хорошая. Другие это увидели и дали мне это в доказательство».

Дверь распахнулась, и я вздрогнула от неожиданности. Но вместо Купа в дверях стоял и пялился на меня Минт. Я вытерла со щёк слёзы; пальцы были все чёрные от макияжа. О, господи. День делался только хуже.

– Извини, – сказала я, вскакивая на ноги. – Я тут болтала с Купом. Я пойду.

– Подожди. – Минт бросил рюкзак на пол, а пальто – себе на стол. – Ты плачешь. – Он посмотрел на меня поближе. – Сегодня же решающий день для сестринств?

Конечно, Минт это знал. Он, Джек и Фрэнки на следующей неделе будут приносить клятвы верности «Фи Дельте». Увидеть, что он понимает, через что я прохожу, было облегчением, но также и унижением, потому что у него-то никаких проблем с попаданием сразу на самый верх не было.

– Ну же. – Минт сел на свою идеально заправленную кровать и постучал по месту рядом с ним. Я прошла через комнату и села, глядя на него исподлобья.

– Меня не взяли в «Чи-О», – призналась я; каждое слово отзывалось болью. – Я очень туда хотела.

– Конечно, хотела. А куда тебя взяли?

– В «Каппа».

Минт тронул моё колено своим.

– Каппа – это хорошо.

Я посмотрела на него. Как это было возможно, что даже тут, в середине дня в полутёмной комнате общежития, его глаза были такими невозможно голубыми?

– Тебе необязательно мне врать. Мы оба знаем, что «Чи-О» – лучшие. Кортни и Хезер обеих приняли.

– Хезер?

Я развернулась к нему лицом.

– Прикинь, да? Я не хочу грубить, но… – Я замешкалась. Это пожирало меня, прожигало дыру в сердце. Я хотела сказать это вслух, но не знала как отреагирует Минт. Что если он скажет мне уйти, а потом расскажет Хезер? Я глубоко вдохнула, а потом решилась на прыжок. – Почему она?

Кортни я бы поняла: конечно её приняли в «Чи-О», она была рождена для этого. Но Хезер? Хезер и хорошенькая-то едва-едва. У неё слишком большой лоб. Она маленькая. Не то чтобы она лучше учится или намного более популярная. Членство в «Ист-хаузской семёрке» давало нам с Хезер равное положение – по крайней мере, я так думала. У её семьи были деньги – ну и что? Или дело было в силе её громкого голоса, её уверенности, её чересчур яркой личности?

Это были ужасные мысли. Я любила Хезер. Она давала мне смелость – как будто когда мы вместе, для нас не было ничего невозможного. Но я просто не могла перестать вспоминать, как она прыгала вместе с Кортни, смеялась и размахивала приглашением, которое должно было бы быть моим. А что если наши места перепутали? А что если я пойду к президенту студенческих сообществ и потребую расследования, и они осознают свою ошибку. Я представила себе, как президент забирает у Хезер её приглашение и отдаёт мне.

Нет. Конечно, я не могла так поступить. Но я чувствовала себя такой беспомощной. Я хотела контролировать хоть что-то, избавиться от боли. Образ счастливого лица Хезер больно меня ранил.

– Слушай, – сказал Минт, кладя руку мне на коленку. – Не выбрав тебя, «Чи-О» совершили ошибку. Покажи им это.

– Как? – Там, где мы соприкасались, по моей кожей бегали мурашки.

– Каппа сейчас номер два, да? Тебе всего-то надо забрать первое место у «Чи-О». Соревнуйтесь активнее. Победите их в их собственной игре. Я тебе помогу.

– Поможешь?

Он повернулся лицом ко мне, скрестив ноги. Я не могла не вспомнить сцену из «Шестнадцати свечей», где Джейк Райян сидит через стол от героини Молли Рингвальд, между ними торт со свечами, и говорит ей загадать желание. Он был Джейк Райян, но в золоте.

– Конечно. Всем, чем смогу.

Я почти спросила его почему, но не хотела разрушать момент.

– Скажи мне что-нибудь, – вместо этого сказала я. – Что-нибудь стыдное.

– Что? – Минт выглядел ошеломлённым.

– Я только что рассказала тебе о своём провале, – сказала я, – и теперь я тут сижу и мне стыдно. Расскажи что-нибудь, чтобы мы были квиты.

Щёки Минта порозовели – неужели я вижу как он краснеет? Я наслаждалась своей властью.

– Что-нибудь чего ты никогда никому не говорил, – осмелев, добавила я.

Он внимательно меня изучал. Я, должно быть, выглядела очень жалко, потому что он выдохнул.

– Хорошо. Я расскажу тебе кое-что, чего я стыжусь, если ты поклянёшься никогда это не повторять.

– Клянусь. – Эти слова имели силу настоящей клятвы. Я чувствовала, как между нами со звоном натягивается струна.

– Моя мама… – Его голос сорвался, и он глубоко вдохнул. По мне побежали мурашки: он правда собирался сказать мне что-то важное, я это чувствовала.

– В прошлом году я узнал, что моя мама изменила моему папе.

Я сочувственно ахнула.

– Это было унизительно. Оказалось, она уже давно ему изменяла, с одним из членов совета директоров их компании. Все узнали. Но она отказалась перестать видеть этого мужчину. Я ожидал, что папа с ней порвёт, разведётся, чёрт, хотя бы даст этому уроду по морде. Я ожидал, что стану сыном разведённых родителей. Но он совершенно сдался.

– В каком смысле?

– Он был таким слабым. Он даже не боролся. Позволил им топтаться по нему, позволил этому мужику его кастрировать. Он несколько дней плакал и просил её с ним не разводиться, сказал, что она может продолжать видеть того парня, всё что захочет. Все узнали и об этом тоже, и теперь куда бы мы ни шли, все шепчутся о том, что моя мама спит с другим мужиком, а мой отец – чёртов рогоносец.

Чем больше Минт говорил, тем острее и жёстче делался его голос. Когда он сказал это странное слово «рогоносец», оно прозвучало, как битое стекло. Я отстранилась.

– Мой папа – ужасный трус. Я его ненавижу. Дома все болтают обо мне у меня за спиной и это – его вина. На вечеринке, которую устроила моя мапа перед моим отъездом в Дюкет, я запер дверь и не пустил его домой. Все смеялись и показывали на него в окне. И знаешь что? Вместо того, чтобы сочувствовать ему, мне это понравилось. Очень понравилось. Лузером был он, а не я.

– Минт, это ужасно, – сказала я, не в силах удержаться.

– Ну, да. Теперь ты знаешь мой стыдный секрет. Тебе лучше?

Мы сидели молча, пока я осознавала, что у такого идеального Марка Минтера такая ненормальная семья. Я сглотнула.

– Мне кажется, я тоже ненавижу своего отца.

Минт изучал своё одеяло, а теперь посмотрел на меня.

– Правда?

– Думаю да.

– Да уж, посмотри на нас. Два козла, ненавидящих своих пап.

Я с облегчением рассмеялась, потому что конечно же Минт – не козёл, и если я в одной группе с ним, то со мной всё будет хорошо.

– Поверить не могу, что ты сказал мне что-то такое личное, – сказала я.

– Ты меня спросила.

– Да, но… Я не думала, что ты правда это сделаешь.

– Джесс. – Минт моргнул. – Ты мне нравишься.

Второй раз за тот день мир сошёл с орбиты. Марку Минту нравлюсь я? Я, Джессика Миллер? Это была самая невероятная из всех побед: как выиграть в лотерею или найти в шоколадке золотой билетик.

Он сглотнул, выглядя невыносимо смущённым, и я осознала, что, потерянная в своём удивлении, я так и не ответила.

– Я тебе не верю, – сказала я.

Он улыбнулся, ярко, как солнце, и снова стал золотым мальчиком, оставив позади стыдное признание.

– Почему это?

– Потому что ты… Минт.

Он положил руки с обеих сторон моего лица.

– Мне нравится, каким ты меня видишь.

Я глубоко вдохнула, чувствуя запах его парфюма: апельсин и специи, а потом он притянул меня к себе и поцеловал меня этими прекрасными губами. Поцелуй был медленный и нежный, пока я не подползла поближе и поднялась на колени, а он поцеловал меня крепче, запустив руки в мои волосы. Я, со сбившимся дыханием, отстранилась. Самый прекрасный парень в мире.

– Ты мне тоже нравишься, – сказала я; преуменьшение века, и снова его поцеловала.

Звук глухого удара заставил нас оторваться друг от друга. Моё сердце бешено забилось, я развернулась к двери. Там стоял Куп с упаковкой мармелада в руках, а две бутылки газировки катились по полу у него под ногами.

Глава 7

Сейчас

Если есть на земле ад, то он – в этом мгновении.

– Убей отца и освободишься? Цитировать Фрейда на вечеринке в колледже – слишком затаскано даже для тебя, дорогой. – Будто в замедленной съёмке, Каро прошла мимо меня к Купу и потянулась его поцеловать. Зрелище было сюрреалистичное: будто смотришь любимый фильм и обнаруживаешь, что актёры внезапно поменялись местами и теперь всё идёт не так. Я отвернулась и сосредоточилась на том, как мои острые каблуки пробивают в траве одинаковые дырочки.

– А я вот огорчился бы, если бы фирменный стиль Купа внезапно поменялся. – Минт поднял стакан. – Да будет мой любимый соседушка как можно дольше омрачать наши без того идиллические жизни!

Карамельно-красные губы Кортни растянулись в улыбке, демонстрируя зубки – такие же белые и прямые, как у её мужа.

– Вообще, раз мы с Минти не смогли попасть на помолвку, давайте выпьем за Каро и Купа!

Помолвка. Всплыли – слишком быстро, я не успела их отогнать – воспоминания, с размытыми от алкоголя краями, но для изобличения – достаточно чёткие. Я заметила, что все подняли бокалы и сосредоточилась. Я тоже поспешила поднять бокал, хоть он и был пуст.

– За Кэролин Родригез, – провозгласил Куп, – святого человека, который спас меня от депрессии и нищеты после юридического. Пусть я когда-нибудь стану достоин её!

Каро симпатично покраснела.

– За Каро и Купа, – нараспев произнесли все. Я, долей секунды позже, повторила.

– К вопросу о нищете и депрессии, угадайте, кого я видела? – Кортни сделала большие глаза, – Эрика Шелби. Помните, как он всё время следил за нами, куда бы мы ни шли? Не удивляюсь, что он как-то пробрался на нашу встречу выпускников.

Каро покраснела.

– Он тут вообще-то работает. И тебе следует быть с ним полюбезнее.

– Мне надо выпить, – сообщила я, не обращаясь ни к кому в отдельности, выковыряла каблуки из земли и поспешно направилась в сторону бара. Мой план трещал по швам. Никто не реагировал так, как я думала. Я не предвидела, что на меня так быстро нападёт Каро и не ожидала, что меня затолкают в общество Кортни и Минта; не знала, что почувствую клаустрофобию от присутствия где-то тут рядом пристально следящего за нами Эрика. И никогда в жизни я не могла бы предсказать свою реакцию на встречу с Купом.

Это всё меняло. Как я смогу показать всем эту новую, настоящую себя – блестящую, красивую, успешную Джессику – если мне придётся весь уикенд бегать от него? Как добиться триумфа, если каждое мгновение придётся сосредотачиваться на том, чтобы отгонять от себя воспоминания и делать вид, что мне плевать?

Я думала, что я уже поборола это, волнение в крови, покалывающее осознание того, что Настоящий Куп из плоти и крови, стоит всего в нескольких ярдах позади меня. Мое тело было так напряжено, а он едва взглянул на меня.

Мне надо уйти. Создать между нами как можно больше дистанции. Бармен, как-то почувствовав моё настроение, наполнил мой стакан вином до краёв. Я сунула в его банку для чаевых деньги и сбежала из шатра, направившись к бархатной тьме деревьев. Сегодняшний день пропал, но завтра я отыграюсь. Я не проиграла. Самое важное – это держаться подальше от…

– Убегаешь?

Я замерла, не закончив шаг.

– Похоже, твой фирменный стиль тоже не особенно поменялся.

Я медленно развернулась, вопреки всему ещё надеясь, но передо мной стоял он; высокий, освещённый светом из шатра, лицо наполовину в тени.

Я выпрямилась. Он внимательно смотрел, как я это делаю, наблюдая, как лямки моего платья впиваются в кожу. Я откашлялась.

– С места в карьер. У тебя это всегда отлично получалось.

Куп широко улыбнулся. Редкое зрелище.

– Что ты тут делаешь? – Спросила я.

– А почему бы и нет? Я же закончил Дюкет, правда? Как бы эти сволочи ни пытались не дать мне это сделать.

Я опрокинула бокал, давая вину потечь в моё горло. «Разговаривать с ним – плохая затея. Уходи, Джессика!»

– Твоё здоровье, – сказал он, поднимая собственный бокал.

Я старалась не смотреть ему в глаза, но ничего не могла поделать; его взгляд отрывал мой от земли и притягивал. Ярко-зелёные глаза, тёмные ресницы, смотрит на меня как всегда: слишком пронзительно. По моим рукам поползли мурашки.

– Насколько я помню, старый Куп считал, что встречи выпускников – это глупо.

– Может быть, новый Куп переполнен духом студенчества. – «Новый Куп». Конечно же. С колледжа прошло десять лет. С тех пор, как мы в последний раз общались – год. Он, как и я, теперь другой. Дело было не только в том, что он теперь адвокат – исход, который в колледже казался маловероятным. Или что живёт в другом городе и уже не неразлучен с Джеком, Фрэнки и Минтом. Он теперь обручён. Он принадлежит другой. Моей лучшей подруге.

Я снова и снова повторяла это про себя.

– Ну, – сказала я, шагая в сторону, чтобы его обойти, – я рада, что ты пришёл. Теперь разреши, пожалуйста.

Он поймал меня за локоть.

– Что… Мы не будем это обсуждать?

Всё моё тело пронзило будто льдом. Его рука была тёплой, осенний воздух – холодным. Он стоял так близко. Я открыла рот, чтобы заговорить, но он отрицательно потряс головой.

– Не смей спрашивать «что обсуждать».

Я не шевельнулась.

– Не думаю, что есть что сказать. Прошёл год.

Он сжал зубы.

– Можем мы, чёрт побери, честно поговорить хотя бы раз в жизни?

Я не смогла сдержать смех.

– Именно честный разговор всё и разрушил.

В его глазах блеснул огонёк. Пальцы, сжимавшие мой локоть, сжались сильнее.

Воспоминание: моё сердце разбито вдребезги. Моё тело не знает, как без него жить. Я, утопая в боли, не могу сделать и шага. Красивый сверкающий бар, бутылки красного вина, Каро, ослепительна в белом. Отчаянная мысль: «Я должна ему сказать».

Мы заходили на опасную территорию. Я чувствовала, как начинают шевелиться призраки. «Я была, – осторожно сказала я. – Очень пьяна».

– Так где же правда? Ты была честна или пьяна? – Глаза его были слишком серьёзными. Господи, Куп. Он всегда так много хотел.

Я вспомнила всё разом. Вечеринка по случаю помолвки Каро и Купа. Там были все: родственники, все наши друзья из колледжа (кроме, конечно, Минта и Кортни: те уехали в какое-то понтовое путешествие). Поначалу новость о том, что Куп встречается с Каро, была мне ножом в сердце. Будучи другом Каро, я была вынуждена во всех мучительных подробностях выслушивать, как они стали вновь общаться. Как Каро, которая поддерживала связь со всеми старыми друзьями, сколько бы времени ни прошло, потому что вот такой она хороший человек, как-то ни с того ни с сего позвонила Купу.

И это, очевидно, был очень удачный момент. Куп, замученный юридическим университетом и работой на полную ставку, а к тому же ещё страдающий от чего-то – Каро так и сказала, шёпотом, втайне, только между нами: «страдает». Ему был нужен друг, и вот появилась она. Я делала вид, что удивлена, общалась с ней по телефону делано лёгким тоном, даже когда сердце моё колотилось, даже когда мне хотелось кричать, что я же знаю, от чего он страдает, и мне от этого тоже нелегко.

Я молча выносила их отношения, потому что должна была. Ждала, пока заживёт рана, или один из них бросит другого: я говорила себе, что это неизбежно.

Но случилось прямо противоположное. Каро сказала, что переезжает к нему в Гринвиль. Потом, слишком скоро, случился звонок, в котором Каро визжала от восторга, а у меня подгибались колени. Они обручились. Тут во мне что-то рассыпалось – что-то, что столько лет держало меня на ногах, даже когда я не подозревала о его существовании. Я испробовала все свои обычные способы приглушения боли, но ничего, кроме вина, не давало надёжного облегчения.

– Джесс, мне нужно, чтобы ты была честна со мной. – Куп дёрнул меня за локоть, притягивая к себе. – С тех пор, как я мог легко тебя читать, прошло много лет.

Была ли я в ту ночь на вечеринке в честь помолвки честна? Вцепившись в него в самом тёмном уголке бара, взмолившись:

– Не женись на ней. Ты должен был любить меня. Люби меня, люби меня, люби меня, – как заклинание, которое обретает силу от многократного повторения. Хватала его за руки. – Уйди сейчас со мной, идём. Давай сбежим и никогда не вернёмся.

Его руки на моих плечах.

– Ты пьяна, Джесс. Ты не думаешь что говоришь. – Его лицо будто выбито из камня.

– Я знаю, что ты так не думаешь. Потому что если бы думала, это была бы самая большая жестокость в твоей жизни. – Отходит назад, создавая между нами дистанцию.

– А Каро – твоя подруга.

Честна или пьяна?

Я посмотрела на руку Купа на моём локте, на его сильные, тонкие пальцы. Прошлась взглядом до крепких изгибов его бицепсов, которые были видны даже через свитер, скользнула по элегантной линии его шеи до его полных губ, длинных ресниц, копны тёмных волос. Каждый дюйм был таким знакомым, прекрасным, приводящим в ярость.

Я чувствовала себя такой живой, какой не была уже целый год, а может быть и дольше, и это чувство приняло решение за меня. Я не могла позволить ему снова исчезнуть из моей жизни. С этого момента я буду играть по правилам, избегать рисков, держаться за нашу дружбу, и ничего более. Даже если мне достанется не больше, чем кусочек Купа – пара дружеских слов, рука на моём локте – мне хватит. Как бы больно мне ни было.

– Я была пьяна, – прошептала я, словно захлопывая этими словами дверь. – Конечно.

Он на мгновение закрыл глаза, а затем открыл их – они были тёмными и горящими.

– Трусишка.

Глава 8

Январь, третий курс

Что бы я ни делала, счета меня всё равно находили. Если я избегала почтовый ящик в студенческом центре, их доставляли к моей двери. Если я прятала их под книгами и бумагами на столе, они каким-то образом оттуда выкапывались, их случайно роняли со стола Каро и Хезер, и они рассыпались по полу.

В тот самый день, когда я открыла красный конверт и обнаружила, что на третьем курсе колледжа я имела долг в десять тысяч долларов – мне жирным шрифтом угрожали «обращением в суд в случае дальнейшей неуплаты» – родители Хезер удивили её новёхоньким «BMW». Был первый день родительского уикенда, который всегда превращал кампус в свою весёлую, но благопристойную версию. Мои родители никогда не приезжали. Конечно же они получали приглашение от школы – тяжёлое, тиснёное золотой фольгой – но они ни разу этого не упоминали.

Когда я открыла дверь в нашу комнату, со счётом в руках, я обнаружила, что там были не только Хезер и Каро, но и их родители; они радостно кричали и вскрывали шампанское на нашей крошечной кухне. Они чокались длинными искрящими бокалами и представляли собой живописную, хоть и неожиданную сцену.

Я остановилась в дверях.

– Что происходит?

– Предварительное празднование двадцать первого дня рождения Хезер, – с нежностью в голосе сказала доктор Шелби. Мама Хезер была вылитой копией её самой, вплоть до слишком большого лба. На ней были тяжёлые украшения и свободная одежда – как на какой-нибудь владелице дорогого спа-отеля. Это был стиль, с которым я познакомилась в Дюкете; я называла его «Богатая женщина за пятьдесят».

– Они подарили мне новую машину! – Хезер бросила мне связку ключей. – Больше никакой старенькой «Ауди». Я скоро собираюсь прокатить Джека с родителями, если хочешь, поехали с нами.

Я поймала ключи той же рукой, в которой держала красный конверт, а потом быстро отдёрнула руку, чтобы они не увидели. Ключи были большими и тяжёлыми; на них были врезки с сине-белым логотипом «BMW» – могущественные талисманы богатства. Я сглотнула и положила ключи.

– А, обыкновенные ключики, – я улыбнулась, чтобы показать, что шучу. – Думала, они будут позолоченные или типа того.

Мне было любопытно что они сделают с аж пятилетней старой «Ауди» Хезер.

– Давай нальём тебе бокал, – сказал мистер Шелби. Он был маленьким, лысеющим, но постоянно улыбающимся мужчиной. – Французское. Настоящее.

– Вообще-то, – сказала я, сжимая в руках счёт, – я забыла, что у меня урок рисования.

– Рисования? – Мама Каро выглядела озадаченной. – Я думала, ты учишься на экономиста.

– Это правда, – сказала Хезер, взмахнув рукой. – Джесс – ужасно умная. Но она не вообще-то не любит экономику. Она обожает рисовать.

– Экономика – самый практичный выбор, – папа Каро предупреждающе посмотрел на неё, как будто волновался, что моя непрактичность может оказаться заразной. – Особенно на фоне спада. Ты слышала, говорят, что рынок недвижимости…

– А мне нравится, что у меня есть друг-художник, – перебила его Хезер. – Не всё в мире должно вертеться вокруг денег. – Она подмигнула мне и подняла свой бокал с шампанским. – За Джесс, нашего личного Ренуара!

– Не волнуйтесь, – сказала я папе Каро, игнорируя представление Хезер. – Это просто хобби. – Я отступила к двери, а развернувшись, чтобы помахать им рукой, поймала на себе удивлённый взгляд Каро. Она каждый семестр учила наизусть моё расписание, поэтому конечно же знала, что я вру насчёт рисования. Но мне надо было сбежать.

Я побежала по кампусу, не представляя куда хочу попасть, пока не оказалась перед башней Блэквел. Я вошла и полезла вверх по ступенькам; круг за кругом, выше и выше; с каждым шагом из глаз лились слёзы. Конечно же я не учусь на художника. Мне нужен серьёзный диплом, такой, с которым можно подняться в мире; с которым перед тобой открываются двери. В Дюкете очень легко увидеть как выглядит могущество: студенты в интернатуре в фондах своих отцов после того, как те пожертвовали большие суммы денег; постоянные профессора, которые брали отпуск, чтобы стать советником президента по торговым вопросам. Могущество выглядело как «Мазератти», припаркованные на местах для владельцев сезонных абонементов на футбол и знакомые фамилии на бортиках бейсбольных стадионов. Оно выглядело как доктор Джон Гарви, знаменитый экономист.

В этом семестре я наконец-то попала на один из курсов доктора Гарви, и было трудно не быть очарованной его лекциями. Он имел сухой, резкий голос, носил костюмы-тройки и цитировал секретарей министерства обороны. Он выговаривал всякому студенту, посмевшему опоздать на лекцию, и требовал, чтобы мы прочитали все его книги по экономической теории.

Он напоминал мне кого-то; я долгое время не могла вспомнить кого, кого-то знакомого; и только на последнем занятии я, с уколом стыда, наконец поняла, кого именно. Доктор Гарви напоминал мне человека, которым я представляла себе моего отца до того, как он стал моим отцом: выпускник экономического направления Гарварда, с мечтами работать в Вашингтоне, мечтами поменять весь мир. Тот, кем мог быть, должен был бы быть мой папа.

Поэтому было очень уместно, что именно доктор Гарви был моей главной надеждой на осуществление амбиций моего отца. Если я правильно разыграю свои карты на занятиях, буду работать, не покладая рук, и заслужу его могущественное одобрение, у меня появится серьёзный шанс выиграть в будущем году стипендию Дюкета для выпускников. Эта стипендия откроет мне двери в аспирантуру Гарварда и даст мне деньги, чтобы сделать её реальностью.

«Не всё в этом мире должно вертеться вокруг денег», – сказала Хезер.

Хезер: моя самая непоколебимая защитница с того самого дня, как она заступилась за меня перед Кортни. Но Хезер также была девушкой, которой подарили «BMW» просто за факт рождения – не за хорошие оценки, не за победу на соревновании или что-то ещё хоть немного выдающееся. Хезер не надо было волноваться о практичной специальности. Она получала всё чего хотела, без усилий вписывалась в общество членов «Чи-О» и «Фи-Дельты» – всех богатых ребят, которые имеют значение.

В то же время мне приходилось скрывать своё происхождение, отсутствие денег у моей семьи, некоторые… особенности моего отца. Мне пришлось, только ради того, чтобы иметь хотя бы толику того, что было у Хезер, или Кортни, или у многих других ребят на кампусе, зарыть себя в долговой яме.

Особенно Минт. Как и Хезер, мой парень получал всё, чего хотел, по движению пальца. Как бы я его ни любила, наши с ним жизни были разными как день и ночь.

В конце концов я добралась до вершины башни Блэквел и ворвалась в скрытую кладовку – тайное место, о котором знали только старшекурсники. Я не пыталась сдерживать рыдания.

– Джесс? Что ты тут делаешь?

Чёрт. Я развернулась, судорожно вытирай глаза. Через завесу слёз комната, не считая горы старой мебели и картонных коробок, казалась пустой. Но вот он стоял, облокотившись на стену в углу, с одной рукой в кармане.

– Куп. – Я попыталась придать голосу лёгкость. – Кто бы мог подумать. Почему ты всегда находишь меня в полном раздрае?

– На самом деле, – сказал Куп, – это ты меня находишь.

– Извини. Я пойду. Я думала, что буду одна.

Он бросил что-то на пол и раздавил мыском, сунул руки в карманы и подошёл поближе, опасливо меня разглядывая. У него были такие растрёпанные волосы, что он выглядел почти диким.

– Мне позвать Минта? Думаю, он с родителями в стейк-хаузе, но я могу его найти.

Я попыталась улыбнуться.

– Нет. Но спасибо. – Минт был последним человеком, которому я могла бы сказать о своём долге. А от мысли о том, что слухи могут дойти до его родителей, меня начинало мутить.

– Хорошо. В таком случае освобождаю комнату. – Куп убрал волосы за уши и пошёл к двери.

– Подожди.

Он остановился. Я сглотнула и выглянула в большое окно на кампус Дюкета, который как раз поглощала полутьма.

– Вообще-то не мог бы ты остаться?

Куп обернулся и мы встретились взглядами. Я попыталась прочитать по лицу его мысли, но он осторожно сохранял нейтральное выражение.

– Конечно, – в конце концов сказал он. Он вернулся и неловко встал рядом со мной. – Ты заставишь меня угадывать, почему ты ревёшь?

Я села на пол и положила подбородок на колени.

– Ничего особенного.

– Лгунья. – Он тоже сел, сохраняя между нами осторожную дистанцию. Но это не имело значения; я всё равно чувствовала его, гудящей энергией через пустое пространство.

Я инстинктивно крепче сжала свой счёт, и это движение привлекло его внимание. Прежде чем я смогла его остановить, он потянулся и выдернул его.

– Куп… нет!

Он развернул листок из конверта и бегло прочитал его. Моё сердце колотилось. Вот он. Момент, когда рассыпалась моя маска и на поверхность вышла моя уродливая правда. Сначала Куп, а потом наверняка узнают все.

Он присвистнул, глядя на меня.

– Чёрт, Джесс. Это очень много денег. Тебе бы побыстрее их заплатить.

Я пялилась на него, широко раскрыв глаза.

Он нахмурился. Закатный свет лился играл на его лице, покрывая его пятнами теней деревьев.

– Что, ты что, смущаешься?

Я не могла пошевелиться.

– Джесс, мой папа сбежал, когда мне было пять лет. Меня вырастила одинокая мама, которая всю мою жизнь работала на двух работах, а пару лет и на трёх. Если ты думаешь, что я никогда не видел красный конверт, ты ошибаешься.

Я выдохнула.

– Правда?

Он засмеялся.

– Шутишь? Ни один из этих избалованных козлов не поймёт, но я понимаю. – Он глянул на меня с фальшивой виноватостью. – Извинения, что клевещу на твоего бойфренда. Я знаю, как ты обожаешь этого золотого мальчика. Король братства, любимчик профессоров и всё такое.

– Ты как будто бы завидуешь.

– Завидую. Но не этому всему.

Воздух внезапно потяжелел, и я сжала ноги вместе.

Его взгляд упал на мои коленки.

– Так ты собираешься его заплатить, да?

– Я не могу. – От того, что я сказала эти слова вслух, у меня опять полились слёзы. Я провела рукой по глазам, стараясь, чтобы он не заметил. – И мои родители не смогут. Если бы они знали, что я открыла эту кредитку, они бы меня убили. Я это сделала тайно, чтобы у меня было всё то же, что есть у остальных. – Я не знала, почему так во многом сознаюсь, но вот оно теперь было, выложенное, как на духу. Куп пробежался рукой по волосам, и они тут же снова разлохматились. Они так и остались торчать во все стороны, когда он опустил руку на пол и откинулся, чтобы опереться о стену.

– Я попала, – сказала я. – На меня подадут в суд.

Он посмотрел на свои вытянутые по полу ноги, а потом глубоко вдохнул.

– Я дам тебе эти деньги.

– Это бред. Где ты возьмёшь десять тысяч долларов.

– Ну же, как будто бы ты не знаешь.

– Честное слово, нет.

Голос Купа стал немного выше.

– Я продаю всякое. Я думал, ты знаешь.

Он имеет в виду наркотики? Как настоящий наркодилер? Где-то глубоко в подсознании паззл сошёлся: у Купа всегда были наркотики, он уходил в загадочные места в загадочное время – но шока это не убавило.

– Скажи что-нибудь.

– Это у тебя Минт покупает «Экстази»?

– Все покупают. «Экстази», марихуану. Ещё кое-какие вещи.

– Это плохо, Куп. Это опасно. Из-за наркотиков людей убивают.

– Ну да, но моей стипендии на многое не хватает. И я ни за что не буду добавлять проблем маме, когда она едва зарабатывает на квартиру. Я сказал себе, что если пойду в колледж, то сделаю всё, чтобы ей не пришлось волноваться.

Я резко взглянула на него.

– Ты получил стипендию? Какие у тебя баллы за госэкзамен? – Я не смогла получить стипендию в Дюкет, а Куп смог?

Он склонился поближе; тёмные волосы упали ему на лоб.

– Серьёзно, это первое, что пришло тебе в голову? Ты знаешь, что я на юридическом, да?

Я засмеялась, хоть голосок внутри меня и говорил, что это некрасиво.

– Юрист, который продаёт наркотики – похоже на крупный конфликт интересов. Что если тебя поймают?

– Закон полон нюансов и осложнений, а я люблю нюансы и осложнения. Плюс, знание законов помогает лучше их нарушать. А ты без стипендии? Я-то думал, потому что…

И вот так открылась старая рана. Разрушенные останки отношений с мамой встали из могилы.

– Нет, – призналась я. – Я за всё плачу сама.

Он посмотрел на меня огромными глазами.

– Какого чёрта ты вообще тогда сюда приехала? Никто, кто не богат как смертный грех, не может себе позволить тут учиться.

Я подумала о вечере, когда получила письмо о приёме в Дюкет. Толстый конверт, надрез сверху, когда я порезала слишком далеко и металл проскользнул по моим пальцам, яркая искра боли, но это не имело значение. Потому что на листочке с кроваво-красным отпечатком моего пальца было написано: «Поздравляем», и вот было выражение на лице моего отца: то, которого я ждала всю жизнь.

– Это была лучший колледж, в который меня взяли.

– Ни одна школа не стоит такого… – Куп замялся.

«Ни одна школа не стоит того, чтобы зарывать себя в такой долг, Джессика. Ты не понимаешь что делаешь. Ты хоронишь себя заживо». – Слова моей матери, острые от гнева. Но мне было совершенно не важно, что она скажет или сколько раз она это скажет, потому что ни одно из её предупреждений не могло меня убедить. Никакая её критика не могла сравниться с тем, что Дюкет дал мне с папой.

В день, когда мой отец попал в аварию и чуть не разбил лобовое стекло, моя мама кричала несколько часов. Я никогда не слышала, чтобы она так много кричала. Даже закрывшись в комнате и забив щель под дверью простынёй, я всё равно время от времени её слышала: слова «серьёзная проблема», и «убьёшь себя», и «должно закончиться». Я не могла поверить, что она наконец-то высказывается. Сколько я себя помнила, проблема папы была чем-то, что она выносила молча, обсуждала только вскользь, даже просто между нами.

Хоть правда и была невысказанной, я знала, что дело было в таблетках, которые днём и ночью глотал мой папа – такие маленькие, невинные штучки – они делали его живым мертвецом. Часами без сознания, или в сознании, но спутанном, такой дезориентированный, что на ходу врезался в стены. Он целыми днями не снимал халат. Раньше такие дни случались время от времени, а потом все чаще и чаще. Кто-нибудь с работы звонил, оставлял сообщение на нашем автоответчике. Он мог потерять свою работу бухгалтера в сталелитейной компании, которую он ненавидел, но в которой он нуждался.

В дни после аварии чаще казалось, что он в полном сознании, но от этого мне делалось только страшнее оказываться с ним в одной комнате. А что если он поднимет глаза от своей миски с хлопьями и заметит меня; по-настоящему посмотрит на меня в первый раз за много лет – и ему не понравится то, что он видит? Я ходила по дому на цыпочках и старалась быть невидимкой.

Пока не настала пора поступать в колледж. Однажды я прошла мимо него – он сидел за кухонным столом в своей футболке выпускника Гарварда – и замешкалась. С бьющимся сердцем я сказала ему, что заполняю документы на поступление в Гарвард.

В нём зажёгся свет. Он посмотрел на меня – по-настоящему посмотрел – и спросил, какие у меня оценки, какие баллы за госэкзамен, на какие я хожу дополнительные занятия. Он начал разгорячённо говорить, постукивая ногой по ножке стула. Я принесла ему своё заявление, и он сосредоточенно его изучал. «Попасть в лучший колледж в мире – это самое главное», – сказал он. Это значило бы, что я – самая лучшая, сливки мира. Когда он поступил в Гарвард, его родители сказали ему, что они в тот момент гордились им как никогда. Я знала, что он говорит правду, потому что мои бабушка и дедушка каждую встречу говорили о Гарварде. В их глазах папа был идеален. Умный, безупречный, всегда в шаге от возвращения к идеальной жизни на пути к чему-то большему.

О таблетках они не знали.

Мой папа стал одержим моим поступлением в колледж. Каждый день, как только я приходила домой из школы, я бежала достать заявления: в общей сложности четырнадцать штук: и безопасные, и невозможные, и мы раскладывали их на кухонном столе. Обсуждали ответы на вопросы, переписывали эссе. Заявление в Гарвард мы переписывали, стремясь к идеалу, семь раз, а потом он взял на работе выходной, чтобы мы могли вместе пойти на почту и церемонно их отправить. Он поцеловал марку и закрыл почтовый ящик, и я чувствовала, всеми фибрами души, что мой отец меня любит.

Месяцами мы ждали, рассуждая в какое общежитие меня поселят, какие у меня будут лекции. Он был таким нормальным – той версией себя, которую я едва помнила, но была счастлива снова заполучить. Даже моей маме не о чем было пожаловаться. Когда её не было в комнате, он тихонько говорил о том, что поедет со мной в Кембридж. Целый год времени для отца с дочерью.

Потом в тонком конверте пришло письмо. «С сожалением сообщаем вам», – говорилось там, и то, чего я хотела, пропало, вырванное у меня с мясом. Я хотела, чтобы мой отец что-нибудь – ну хоть что-то – сказал, но он заперся в своей спальне и два дня не выходил. Когда же он вышел, он на меня не взглянул.

Две недели спустя пришёл конверт из Дюкета. Не Гарвард, но следующая по уровню школа в моём списке – номер шестнадцать в стране. Когда я показала конверт ему, свет вернулся, и он нарушил молчание.

«Молодец, Джессика».

После этого уже никакого значения не имело, что я не получила стипендии, что Дюкет не предложил мне никакой финансовой помощи. Не было в мире вселенной, где я могла бы сделать другой выбор.

Слов, чтобы объяснить всё это Купу, я найти не смогла бы, даже если бы захотела. Поэтому вместо этого я сказала:

– Тебе не понять.

Он мгновение помолчал, а потом тихим голосом повторил:

– Мне не понять…

Я выглянула в окно. Под нами была центральная улица, променад, шедший по всей длине кампуса; Фрэнки любил по утрам там бегать перед футбольной тренировкой. Дальше – бесконечное море верхушек деревьев, прерываемое элегантными шпилями учебных зданий и общежитий.

– Джесс.

Когда я повернулась, я увидела, что Куп так близко, что наши колени почти соприкасаются. Я немного отодвинулась. Моё сердце забилось быстрее. И я поняла: мы сейчас вдвоём. В пустой комнате.

– Я понимаю о тебе всё. Я знаю, что ты одержима тем, чтобы сделать «Каппа» лучшим сестринством, потому что «Чи-О» тебя отвергли. Я знаю, что ты одержима Минтом и «Фи-Дельтом», потому что ими одержимы все остальные, и это символ статуса. Я знаю, что ты тайком принимаешь «Аддералл», чтобы заниматься по ночам, даже несмотря на то, что от экономики тебе хочется наложить на себя руки. И я теперь я знаю, что ты тратишь тысячи долларов по кредитке, которую не можешь себе позволить, только для того, чтобы вписываться в общество.

Я вскочила на ноги.

– Куп, прекрати. Заткнись.

Он тоже встал на ноги и сделал шаг в мою сторону. Когда я отстранилась, он усмехнулся с блеском в глазах.

– Я понимаю, – медленно сказал он, растягивая слова, – что ради победы ты готова на что угодно. Ты – своего рода социопатка.

Я замерла.

– Это худшее, что кто-либо говорил в жизни.

Его улыбка медленно погасла. Но его глаза не отпускали моего взгляда, выжидая.

Что со мной происходило? Где был прилив ярости, негодования? Почему я чувствовала не приступ злобы, а искрящееся тепло, раскинувшееся где-то глубоко внутри, в каком-то интимном и опасном месте?

– Я не понимаю, – мой голос делался громче, доходя почти до крика, – почему я сейчас рву и мечу? Почему я не хочу тебя ударить?

– Потому что, – сказал Куп, – ты знаешь, что я прав. И ты знаешь, что это значит, что я тебя вижу.

Как только он это сказал, я уже знала, что это правда – не насчёт социопатки, а о том, что он меня видит. Всегда видел. С самого первого дня.

Во мне сорвалось с цепи что-то дикое. Не останавливаясь, чтобы задуматься, я сократила дистанцию между нами и прижала его губы к моим. Я крепко его поцеловала, отчаянно желая затащить его на дно вместе с собой, куда бы я ни отправлялась. Его губы мгновенно раскрылись, его пальцы запутались в моих волосах, крепче прижимая меня к себе. Я жадно целовала его, а он целовал меня, будто изголодавшийся, сжимая в кулак мою рубашку, поднимая её, чтобы положить руки мне на живот, поглаживая грубым, будто бы жадным до каждого дюйма, прикосновением мои рёбра.

Внезапно он оторвался от меня и глубоко задышал.

– Ты уверена? – Голос его был хриплым, напряжённым от волнения. Как будто у меня в руках было что-то бесценное, что-то, чего он ждал, и была вероятность, что я это отберу.

– Да, – сказала я, и даже не успела закончить слово как он снова меня целовал, прижимал меня к окну до потолка; моя спина была горячей на холодном стекле; потом к стене; его тело давало давление, которого мне так хотелось. Он прижал большие пальцы к моим щекам, его ладони обняли изгибы моего лица и наклонили мою голову. Он провёл губами вверх по моей шее, по подбородку, к губам.

Я застонала в его рот. Я никогда не допускала таких серьёзных ошибок нарочно. Я никогда в жизни никого так сильно не хотела.

– Ты – девушка моего лучшего друга. – Куп опустил голову и поцеловал меня за ухом. У меня между ног разлилось приятное тепло. – Минта. Золотого мальчика.

– Перестань, – сказала я, наклоняя голову дальше и подгоняя его выше.

– Я не такой, как он.

Я задрожала, а он поймал губами мой рот. Его губы были тёплыми и с лёгким вкусом каких-то трав.

– Я не игл-скаут. Я буду делать вещи, которые тебе очень не понравятся.

Куп. Парень, который всегда говорил то, что было слишком близко к правде; тот, кто доставлял мне много дискомфорта, кто смотрел на меня слишком долго, слишком внимательно.

– Почему ты мне это говоришь?

– Я даю тебе выход. – Куп пробежал руками вниз по моему телу, пока не добрался до места у меня между ног. Он дотронулся там рукой, и я изогнулась вдоль стены.

– Я хотел тебя с первого дня как увидел, как ты входишь в класс в своей плиссированной юбке. Я три года об этом думал. Три года, без возможности дотронуться до тебя или сказать хоть слово.

Он расстегнул мои джинсы, засунул руку внутрь и погладил меня через трусики; тепло его руки было слишком приятным, слишком сильным. Я ахнула.

– Я говорю тебе заранее. Мне нужно больше. Ты нужна снова и снова. Поэтому вот твой выход. Бери. В противном случае ты моя, как всегда и должно было быть.

Он упал на колени на деревянный пол и стащил с меня трусики. Порыв холодного волоса, мурашки, и вот его рот на мне, горячий и обжигающий, и такой приятный, что гибельный.

– Это всего лишь моё тело, – думала я. – Просто моё тело, не я; просто момент, не навсегда. Пусть берёт. – Куп высунул язык. Я тихо вскрикнула и встала на цыпочки, запуская пальцы в его густые тёмные волосы.

Выходом я не воспользовалась.

На следующий день, придя домой с занятий, я нашла у себя на столе десять тысяч долларов в двух конвертах.

Глава 9

Сейчас

Я ушла в единственное место, где Куп не сможет до меня дотянуться или дальше настаивать на правде: обратно на вечеринку, прямо в толпу наших друзей. Я вбежала в шатёр, чувствуя, как он идёт за мной прямо по пятам, и с бешено бьющимся сердцем прорывалась сквозь толпу, пока не наткнулась на Каро.

Она обернулась с ослепительной улыбкой.

– Ой, Куп, молодец что привёл её обратно!

Чуть наклонив голову, я краем глаза могла видеть у себя за спиной Купа. Его свитер задевал моё предплечье. Я тяжело сглотнула, проглатывая густую массу несказанных слов. Он стоял так близко, что я чувствовала его запах: травяной, древесный. Такой же, как всегда.

Я впилась ногтями в собственный локоть; вспышка боли помогла не дать задрожать коленям.

– Я рада, что ты вовремя вернулась, – продолжила Каро и кому-то помахала. – Эрик надеялся поймать нас всех.

Я замерла; ногти всё ещё врезались мне в локоть. Кто-то вышел в самый центр круга.

Невозможно. Стоящий передо мной человек лишь очень отдалённо напоминал мальчика, которого я помнила. У него были длинные гладкие волосы, а мальчишеской худобе и угловатости уступило место крепкое телосложение, заметное даже под свитером. Свитер был «профессорский», с заплатками на локтях, и я сразу поняла, что это – карнавальный костюм.

У него были тёмные, тревожные синяки под глазами. Но всё-таки это был Эрик.

Эрик Шелби. Брат Хезер.

Я почувствовала движение со стороны Купа, и вот он уже стоит, скрестив руки на груди, прямо возле меня.

– Что ты тут делаешь? Ты не из выпуска 2009 года.

– Куп. – Каро выглядела ошеломлённо. – Я тебе говорила, что Эрик тут работает. Не груби. – В глазах Каро грубость была смертным грехом.

– Он живёт как в сказке. – Минт сказал это доброжелательно, как популярный мальчик, приглашающий в компанию кого-то попроще. – Ему удалось получить диплом, но не уехать.

– Я работаю в отделе выпускников. – Эрик улыбнулся, а я судорожно вдохнула. Не было больше увлечённого ботаника-первокурсника с широко раскрытыми глазами, нервного от встречи с друзьями старшей сестры. Его улыбка была оскалом-обещанием; я это чувствовала.

Он повернулся, и мы встретились глазами.

– Я люблю быть окружённым воспоминаниями. А вы?

Каро бегала глазами между нами.

– Я как раз рассказывала Джесс, что весь этот уикенд – твоих рук дело. – Её голос был фальшиво жизнерадостным. – Ты – серый кардинал этого праздника.

– Я тут подумал, – Что раз уж мы все собрались вместе, по случаю десятилетия. Это и десятилетие Хезер тоже, если задуматься. Почему бы не воспользоваться поводом её вспомнить?

Фрэнки неловко поёжился и оглянулся на Минта за указаниями. Кортни вожделенно смотрела мимо нас, туда, где снова собрались в кучку остальные девушки из «Чи-о».

Нет же, это неправильно! Эта ночь не должна была быть о Хезер, она должна была быть о нас. О моей эволюции. Моём триумфе.

– Как ты хотел это сделать? – Спросил Куп.

– Я подумал, что мы можем пойти к её мемориалу и отдать дань памяти. – Эрик вызывающе посмотрел на Купа, будто ожидая, что тот откажется. – Раз уж она не смогла прийти на праздник.

Каро болезненно поморщилась и подошла поближе к Купу, а тот обнял её рукой за плечи.

Я огляделась, встречая глазами взгляды друзей. Фрэнки. Минт. Даже Кортни. Никто не хотел идти. Все мы хотели, чтобы Эрик ушёл, перестал нас преследовать, напоминая нам о тёмной пелене, висящей над нашей группой друзей. В конце концов Минт сглотнул и решил, как всегда, взять лидерство.

– Пожалуй, мы должны сделать хотя бы это, – сказал он.

Нет, нет, ещё раз «нет». Если до сих пор дела шли не по плану, то теперь всё вот-вот будет объято пламенем.

– Пожалуй, – эхом откликнулся Фрэнки.

– Хорошо, но давайте быстро. – Кортни склонилась к Минту и прошептала, как будто никому из нас не было слышно: – У меня вообще-то и другие друзья есть.

– Мне кажется, это прекрасная идея, – храбро сказала Каро, одаривая Эрика сочувствующим взглядом. Она не понимала, что что-то было не так. Ну почему же Каро, чёрт побери, так плохо разбирается в людях? Только подумав это, я задохнулась от чувства вины. Невежество Каро, на случай если я забыла – единственное, что сохраняет нашу дружбу.

Эрик размашистым жестом показал на лужайку за шатром.

– Только после вас.

В напряжённом молчании мы всей группой пошли, прорезая путь сквозь тьму деревьев, прочь от света и людей. На кампусе было необычно тихо.

Я задрожала.

– А где все?

Эрик помахал рукой.

– Ну, ты в курсе. В своих студенческих братствах, заняты нырянием на спор в помойные баки и прочими сомнительными делами. Ты же помнишь, как это бывает.

Фрэнки свернул на тропинку вправо – ту, что вела к дереву, которое посадили мистер и миссис Шелби в память о Хезер. Оно было прямо рядом с Ист-Хаузом; её самое любимое место на кампусе: то, где она встретила нас – лучших друзей в своей жизни.

– Не туда, – сказал Эрик и свернул налево.

– Надо думать, я знаю дорогу к Ист-Хаузу, – оскалился Фрэнки.

– Мы не идём к Ист-Хаузу, – Эрик снова улыбнулся своей зубастой улыбкой. – Мы идём в место, которое я стал считать более значимым мемориалом.

Он пошёл по тропинке.

Какого чёрта? Я повернулась к Минту.

– Сделай же что-нибудь!

– Что, например? – спросил Минт, а Кортни одновременно с ним прошипела:

– Не смей ему указывать!

Я закатила глаза.

Фрэнки смотрел на Эрика.

– Думаю, нам придётся идти за ним. Он – брат Хезер.

– Фрэнки прав, – сказала Каро. – Даже если он задумал что-то странное, нам придётся потерпеть. Это лишь маленькая часть вечера. Мы потеряли подругу, а он потерял намного больше.

Каждый инстинкт моего тела кричал мне развернуться и бежать обратно в шатёр, или в отель. Обратно в безопасность. Но Каро пошла по тропинке следом за Эриком, а потом Фрэнки, и Минт, и Кортни последовали за ними. В конце концов меня оставил даже Куп. Я усилием воли подавила панику и побежала их догонять.

Вопросительно переглядываясь между собой, мы прошли за Эриком через самый центр Греческой аллеи, пока не остановились у входа в общежитие «Фи Дельты». Величественный особняк с огромными колоннами был пустым; окна были темны. Это был сюрреалистический вид: сейчас ведь уикенд встречи выпускников, самый большой студенческий праздник года. Общежитие «Фи Дельты» должно разрываться от музыки и толп народу. Когда Минт был председателем «Фи Дельты», так, разумеется, и было.

Минт развернулся к Эрику.

– Почему тут пусто?

– Отдел выпускников решил, что обитателям «Фи Дельты» и их приглашённым будет намного удобнее, если они проведут уикенд встречи выпускников в особняке ректора. С учётом того, каким уважением пользуются обитатели общежития и непревзойдённых сумм, пожертвованных ежегодно выпускниками «Фи Дельты» университету, было решено, что они достойны этой чести.

– Ты очистил общежитие, – сказал Фрэнки голосом, полным страха и благоговения.

– Идём, – сказал Эрик. – Вам же не нужно приглашение, правда? Это ваши родные пенаты. Ваше именье, ваш замок. Как там молодёжь говорит – «где творится магия»?

– Эрик, ты на три года младше нас, – сказал Куп. – Прекрати.

Эрик засмеялся, практически бегом поднялся по ступенькам крыльца, отпер дверь и толкнул её.

– Как стрёмно, – прошептала Кортни.

– Что думаешь, Джесс? – Фрэнки положил свою тяжёлую руку мне на плечи. – Хочешь заглянуть в старую общагу?

– Не думаю, что у нас есть выбор, – сказала я. И на этом мы ступили следом за Эриком в тёмное фойе.

– Почти пришли, – крикнул он. Мы прошли за ним к дальнему углу здания, к сомнительного вида двери. Он плечом открыл её.

– Подвал? – с недоумением спросил Минт.

Кортни отступила. «Я не хочу туда спускаться».

– Эй, всё хорошо. – Минт поцеловал её в висок. – Мы просто отдадим дань уважения Хезер…

– И Эрику, – пробормотала я. – Он прям ходячий мертвец.

– И Эрику, – повторил Минт, улыбнувшись мне через голову Кортни, – А потом мы вернёмся на вечеринку.

Я глубоко вдохнула и первая вошла, последовав за Эриком по лестнице вниз.

Подвал общежития «Фи Дельты». Легендарное место. Если верить слухам, именно тут проходили испытания по вступлению в студенческие братства – те, что должны происходить в комнате без окон, подальше от любопытных взглядов. Сюда же узкий круг студентов приходил выпить и сбежать от толп, танцующих этажом ниже. Сколько часов я провела тут с Хезер, Каро, Кортни, Фрэнки и Джеком невозможно сосчитать. Единственный, кого сюда никогда не пускали – это Куп.

– Не может быть, – сказал Куп, пока наши глаза привыкали к тусклому свету. Комната была пустой, только вдоль одной стены стоял ряд продавленных диванов, а на полу в углу валялась пустая бочка. – Это не подвал «Фи Дельты». Это съёмочная площадка сериала «Закон и порядок».

– Мы все тут, – сказал Эрик. – Наконец-то, десять лет спустя.

Стены были покрыты старыми граффити; в одной из стен была дыра, в которую мог бы пролезть ребёнок. Это место и впрямь свинарник. Почему казалось, что пить тут – так круто, а приглашения были такими желанными?

– Эрик, дружище, нам пора, эм, отдать дань уважения? – Минт ослабил галстук и осмотрел подвал. Вспоминал ли он все часы, что мы провели тут вместе, углы, в которых целовались, когда никто не смотрел на нас или все были слишком пьяны, чтобы заметить? Теряли время, теряли всё…

– Десять долгих лет назад выпуск 2009 года получил дипломы и уехал из Дюкета. Чем же вы с тех пор занимались? – Эрик невинным взглядом оглядел нас всех, а мой мозг кричал «ловушка». – Подождите, не говорите мне. Я уже знаю. Вы поженились, обручились, стали профессиональными спортсменами, крупными начальниками и юристами. Вы стали такими успешными – добились всего, чего все всегда от вас ожидали.

– Некоторые из нас стали знаменитостями в соцсетях, – добавила Кортни; она, очевидно, была недостаточно напугана, чтобы не похвалить себя.

– А хотите знать, чем я сам был занят последние десять лет? После того, как копы, расследовавшие дело моей сестры, сдались и дали человеку, который её убил, жить среди нас, на свободе и вне подозрений?

На подвал спустилась пелена. Эрик был как будто поездом, несущимся на всех парах в нашу сторону, и никто из нас не мог пошевелиться.

– Каждый день прошедших десяти лет я провёз за расследованием убийства своей сестры. Следовал за зацепками, которых не было у полиции, за слухами, которые распространяли студенты, за информацией, которую никто не связал между собой. – Он страстно посмотрел на нас. – Копы так много пропустили.

– Эрик, дружище, ты что. – Фрэнки переступал с ноги на ногу. – Мы все скорбим о том, что случилось с Хезер, но не пора ли оставить всё позади? Это ненормально.

– Мою сестру, – прошептал Эрик, – зарезали семнадцать раз, спящую в постели. Какая нахрен разница что нормально? Мне важно только правосудие.

Мы стояли в шокированном молчании. Я отогнала от себя панику, чувство вины, ощущение, будто я стою на краю тёмной и злой пропасти и вот-вот упаду туда.

– Хотите знать, почему я называю это её настоящим мемориалом? – спросил Эрик. – Потому что именно тут Хезер последний раз видели живой. Я люблю приходить сюда и представлять себе её счастливой. Не подозревающей что её ждёт.

Меня передёрнуло. Я не знала, что она тут была. Но это было логично. В ночь, когда её убили, был «Бал влюблённых», а Хезер, как девушка Джека, претендовала на звание королевы бала…

Каро говорила очень тихо.

– Я думала, что последний раз живой её видели свидетели, когда она орала на Джека в «Бишопе»?

Эрик кивнул.

– Мэри Дюваль и Крис Холивел. Оба видели как между Хезер и Джеком происходило то, что они описали как затяжную ссору, переходящую в драку. – Он говорил, как будто заучил наизусть полицейский отчёт. – Приблизительно в 6:32 вечера в пятницу 14 февраля. Но нет, это был не последний раз, когда её видели живой. Кому я это объясняю? Очень многие из вас знают правду, что Хезер видели позже в общежитии «Фи Дельты» – в этой самой комнате. «Разминались» перед «Балом влюблённых» вместе с группой «братьев» из «Фи Дельты» и некой мисс Кортни Кеннеди.

Я удивлённо повернулась к Кортни.

– Кортни Миллер, – поправила она.

– Да, ну, тогда ты была Кеннеди. Свидетели сообщили, что видели Хезер здесь, но она ушла в какой-то момент до начала бала. Никто не видел как она ушла и не знает почему. Следующим утром Джек нашёл её тело.

В комнате повисло гробовое молчание. Я попыталась поймать взгляды друзей, но на меня никто не смотрел.

– Зачем ты нам это говоришь? – Грудь Кортни вздымалась. – Мы все знаем, что её убил Джек. Хезер лично мне сказала, прямо в этой комнате, что между ними было всё кончено. Они страшно поругались. Орудие убийства нашли в его комнате, чёрт возьми, под его собственной кроватью! Он пытался изображать невинность, говорить копам, что он просто так её нашёл. Он – псих. Только посмотрите, откуда он! Всю жизнь прожил в какой-то жуткой секте, и вот наконец сорвался. Это полиция виновата, что не смогли его посадить. Если ты хочешь тратить на что-то кучу сил, почему бы не на то, чтобы это исправить?

– Есть только одна проблема, – сказал Эрик. – Джек на самом деле её не убивал.

Моё сердце сжалось. Эрик не думает, что Джек виновен. Ещё один человек, который в это верит. И не кто-нибудь – брат Хезер.

– Что ты знаешь? – Спросил Куп.

– Много, – сказал Эрик. – Просто удивительно, сколько всего можно узнать, если ты – тощий лузер, который и мухи не обидит, у которого трагически погибла сестра. Люди – студенты, преподаватели, полицейские – чего только не расскажут. Я очень много о вас знаю. И в первую очередь – что вы не те, кем притворяетесь. Знаменитая Ист-хаузская семёрка. Её лучшие друзья. Все как один – лжецы.

Это не на самом деле, этого не может быть. Инстинкты велели мне подняться наверх, пробить стены, если придётся. Сбежать.

– Много лет я изучал улики, сопоставлял показания, выяснял скрытое. Хотите знать что я выяснил?

Нет, нет, нет.

– Джек не убивал Хезер. Но это сделал кто-то в этой комнате. Один из вас – монстр, скрывающийся за маской.

Глава 10

Февраль, четвёртый курс

Для февраля было ненормально тепло, а это значило, что весь Дюкет высыпал на улицу; студенты пили на порогах общежитий, слушая музыку из колонок, или лежали на одеялах для пикников на лужайке Элиота, наслаждаясь солнцем.

Конечно же было тепло, потому что именно в этот день мне было нужно, чтобы было облачно, темно и холодно, и кампус сделался городом-призраком. Единственным достоинством такого дня было то, что я не замёрзла за долгую дорогу через Дюкет в одних шортах с футболкой.

Проходя мимо кого-то, я избегала встречаться с ними взглядами и упрямо смотрела себе под ноги, будто бы мне снова восемь лет и стыдно, что я существую. Я сказала себе, что смех, который я слышу, не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к слишком большой одежде, в которую я одета, и наполовину поверила в это. Наконец из-за угла показался Бишоп-Холл – блестящее современное общежитие для старшекурсников; оно как нельзя более отличалось от нашего старого покрытого вьюном дома – «Ист-Хауза».

Восемнадцать этажей на лифте – бесконечно долгое время, и вот я выскочила, побежала по коридору, свернула за угол. Я быта так близко. Я запрусь в комнате и никогда из неё не выйду – никогда, никогда в жизни не буду думать о катастрофической прошлой ночи. И тут я увидела их. Толпу студентов, собравшихся у двери в нашу комнату.

Внутри меня открылась тёмная дыра. Я посмотрела на толпу и увидела, как ко мне бегут мои друзья.

– Что происходит?

Минт посмотрел на меня, бледный как снег.

– Ты цела, – прохрипел он и порывисто обнял меня рукой за плечи, прижимая меня к себе; под моей щекой его тёплый свитер был очень мягким.

Дыра расширилась, всасывая в себя свет.

Куп мрачно на меня взглянул, и я вздрогнула, неловко пригладив свои мокрые волосы; из-за этого на мою футболку закапала ледяная вода. Я прищурилась на него. Его рука всё ещё была в гипсе, который он носил с ноября, но он выглядел, как будто его недавно побили, с сердитой красной царапиной на щеке. Странно.

– Это Хезер, – прошептала Каро, обходя Минта. Её глаза были расфокусированы. – Я пришла домой сегодня утром, тут были копы. Они меня не пустили, но я слышала, как они говорят имя Хезер. Я написала всем смс-ки, чтобы пришли. Почему ты не ответила?

– На Аллена перекрыто движение, – пустым голосом сказала Кортни, как будто бы не слышала Каро. Красный велюровый спортивный костюм свободно свисал с неё, подчёркивая её воспалённые глаза. – Повсюду полицейские машины.

– Как копы попали в вашу комнату? – Спросил Куп. – Кто-то должен был их вызвать. Хезер? Может быть, она отравилась алкоголем или типа того.

Каро изучающе посмотрела на меня.

– Я понятия не имею. А ты?

Я потрясла головой, и тут пустой взгляд Кортни стал резким. Она резко повернулась к Каро.

– Откуда ты вернулась сегодня утром?

Каро вспыхнула.

– Я… ночевала сегодня в другом месте. После бала влюблённых.

– С кем-то другим? С кем? С парнем из «Фи-Дельта»?

– Какое это имеет значение? – Резко ответил Куп, – Каро может спать с кем захочет. Это не имеет отношения к делу.

– Сейчас никто из нас нифига не знает о том, что к чему имеет отношение. – Кортни повернулась и уставилась на меня. Я была следующей.

– Где Джек? – Встряла я. – Кто-нибудь должен ему позвонить.

– Я пыталась. – Каро вцепилась в крестик у себя на шее. – Он не берёт трубку. И Фрэнки тоже.

Минт повернулся и с удивлением посмотрел на меня.

– Ты что, только пришла из спортзала?

Я повертела в руках футболку. Ткань была колючей и пахла смесью незнакомого дезодоранта и ополаскивателя для белья.

– Я…

– Серьёзно, где ты была прошлой ночью? – Минт схватил меня так, что мне стало почти больно. – Я тебе звонил миллион раз. Ты так и не пришла на бал влюблённых. Я нигде не мог тебя найти.

Прошлая ночь. Болезненные воспоминания, становившиеся всё менее и менее чёткими, чем темнее делалась ночь, пока их и вовсе не поглотила тьма. Вместо того, чтобы попытаться их поискать, я усилием воли призвала ещё больше тьмы, чтобы поглотить все их целиком.

– Я перепила, – сказала я, не в состоянии встретиться ни с кем глазами. – Потеряла сознание. Извини.

– Сейчас не время говорить о чёртовом бале влюблённых, – прорычал Куп. – Случилось что-то очень плохое…

Всеобщее внимание привлекло движение на другом конце коридора. Маленький Эрик Шелби, все сорок пять кило, выскочил из-за угла. Увидев, что на него в ужасе смотрит толпа, он на секунду замер, а потом двинулся вперёд.

– Пустите меня! – Сказал он, вытянув вперёд руки, чтобы пробиться через толпу. Толпа перед ним расступилась. Он схватился за ручку двери и повернул, открывая; Каро ахнула, но вход заблокировала широкая грудь полицейского.

– Отойди, – рявкнул коп, и Эрик чуть не упал назад. – Тут идёт полицейское расследование.

Я нетвёрдо отступила назад, потянув Минта за собой. Но вместо того, чтобы захлопнуть перед нами дверь, коп раскрыл её шире. У него за спиной была видна наша гостиная и кухня в полном беспорядке; с кроватей сброшены подушки, каждый ящик настежь раскрыт. На пороге нашей с Хезер комнаты появился одетый в чёрное сотрудник «скорой помощи»; он шёл спиной и нёс покрытые белой тканью носилки. Другой такой же сотрудник «скорой» держал второй конец носилок и тихонько направлял своего напарника. Когда они вышли из дверей в коридор, толпа примолкла.

Я пялилась на белую ткань. Она не могла скрыть знакомые очертания человеческого тела.

Даже через изнурительную боль похмелья, тошноту, чёрную размытость воспоминаний, я знала. Странным знанием, как «дежа-вю»: Хезер мертва.

– Разойдитесь, – приказал коп.

– Это Хезер? – Эрик чуть не споткнулся о собственные ноги, отшатываясь от носилок. – Хезер Шелби?

От глубочайшего отчаянья в его голосе из моих глаз полились слёзы.

Коп прищурился.

– Ты кто?

– Её брат. – На последнем слове – «брат» – Эрик сел: ему отказали колени. Минт отпустил меня и опустился на колени рядом с ним, поддерживающе положив ему на плечо руку. Но Эрик не заметил. Он смотрел на полицейского; весь его мир сузился до него и его ответа.

Взгляд копа смягчился.

– Сынок, мне нужно, чтобы ты прошёл со мной.

– Нет, – сказал Эрик. Он склонился на пол, а Минт сидел над ним, в нерешительности.

– Нет, нет, нет, – всхлипывал Эрик. – Не Хезер.

Коп посмотрел на Минта.

– Помоги ему подняться, когда будет готов, хорошо? Мне нужно, чтобы ты привёл его в участок. Его родителям мы уже позвонили.

Минт кивнул, мрачно принимая ответственность.

Коп повернулся к толпе.

– Мне нужны соседки. Кэролин Родригез и Джессика Миллер. – Звук моего имени поверг меня в шок, как будто меня за чем-то поймали. Каро нерешительно выступила вперёд.

– Я Кэролин.

Взгляды толпы повернулись ко мне.

– Я. – Я прокашлялась. – Джессика.

Коп отрывисто кивнул.

– Пройдите со мной, чтобы ответить на кое-какие вопросы.

Меня переполнила паника. С каждым шагом вес взглядов толпы ощущался как терновый венок, проникая всё глубже в мой череп.

«Всё будет хорошо, – прошептала я себе. – Ты скажешь правду. Просто не всю».

Глава 11

Сейчас

Слова Эрика эхом раздались по подвалу: «Один из нас. Лжец. Чудовище. Убийца».

– Ты сошёл с ума, – сказала Кортни, отшатнувшись в сторону лестницы. – Все свидетельства указывали на Джека. Орудие убийства…

– Я знаю о свидетельствах, – сказал Эрик. – Обо всех свидетельствах, а не только о тех, что пытались пришить ему.

– В каком смысле «пришить ему»? – Горячо спросил Фрэнки. – Джек убил Хезер. Об этом, чёрт побери, все знают.

– Ах, все, да? – Эрик повернулся ко мне, и жар его взгляда обжёг меня, как лампа при допросе. Я отошла на шаг. – Ты веришь в то, что Джек – убийца, Джессика? Это поэтому ты продолжила с ним дружить все эти годы?

Лица всех моих друзей резко повернулись в мою сторону.

– Это правда? – Кортни была как акула, почуявшая кровь в воде. – Ты втайне дружишь с убийцей Хезер?

– Это не то, что вы думаете, – сказала я, в панике от осторожно-нейтрального выражения на лице Купа; я знала, что так он выглядит, когда чувствует себя преданным. – Я не верю, что Джек это сделал. И это несправедливо: наказывать его за то, чего он не совершал. – Я заговорила громче. – Он же был нашим другом!

– Звучит в точности как то, что мы подумали, – сухо сказал Минт. – Как низко, Джесс. Пришла сюда отдать дань уважения Хезер, как будто бы не предавала её память с тех пор, как она умерла.

– Ты никогда мне не говорила, – обвиняюще сказала Каро. – Все эти годы.

– Он невиновен, – прошипела я.

– Откуда ты знаешь? – Голос Купа был взвешенный, отрешённый. Я встретилась взглядом с его глазами. Ярко-зелёные глаза, так наполненные вспышками света, будто они – миниатюрные вселенные, пойманные у него на лице.

– Просто знаю. Это интуиция.

– Прекрасно, – сказал Фрэнки. – Интуиция – это, конечно, намного важнее, чем окровавленные ножницы Каро, найденные у Джека под кроватью.

Каро вздрогнула от слов Фрэнки и посмотрела на Эрика. Но худой стеснительный первокурсник вырос в монументального мужчину, способного перенести упоминание орудия убийства сестры, даже бровью не поведя.

Что, должно быть, сделала с ним её смерть. Вся его жизнь – личность, в которую он рос – изменилась под влиянием смерти сестры. Как ваза на гончарном круге, выровненная и вылепленная вокруг тёмного, пустого пространства её отсутствия.

Эрик повернулся к Фрэнки.

– Как я уже сказал. Полиция не всё сказала публике. Хочешь знать правду? Они не смогли пришить это убийство Джеку, потому что свидетельства не сходились. И я имею в виду все свидетельства, а не только те, о которых вы слышали. Например, – он сделал шаг вперёд и каким-то образом умудрился нависнуть над огромной фигурой Фрэнки. – Я знаю твою тайну.

Кровь отлила от лица Фрэнки. Эрик знал тайну Фрэнки? Ту, которую он все эти годы хранил. Но какое отношение это имело к…

– Я знаю, где копы тебя нашли в ночь её смерти. – Эрик развернулся ко всем нам. – Вы знаете? Насколько вы все на самом деле близки?

– Эрик. – Мой голос был неуверенным. – Не надо… – Я встретилась глазами с Фрэнки. Его взгляд был наполнен ужасом.

– У вас было десять лет передышки, и теперь время вышло. – Его голос стал на октаву выше. – Через несколько часов после убийства Хезер копы сняли юного мистера Франциса Кекоа с вершины Бруксманского моста.

Я судорожно вдохнула, сбитая с толку. Фрэнки был на Бруксманском мосту в ночь убийства Хезер? Почему? Теперь я вспомнила: его не было в толпе перед нашими комнатами тем ужасным утром. Джека тоже не было, но все знают, что Джек был в полиции, главный подозреваемый в нападении.

– В чём ты признался копам, Фрэнки?

Фрэнки побледнел.

– Послушай-ка, Шелби, – сказал Минт, пытаясь встать на защиту Фрэнки, но Эрик пошёл дальше.

– Ты сказал, что ты был настолько убит чувством вины, что собирался покончить с собой, да? Ты собирался спрыгнуть с этого моста, но не сказал копам почему. Скажи нам теперь, Фрэнки. Что ты сделал, что заставило тебя чувствовать себя таким виноватым?

Кортни ахнула, как будто включили лампочку.

– Я знаю!

Как это?

– Кортни, – прошипела я, – Богом клянусь, закрой рот. – Но моё предупреждение сделало только хуже. Она посмотрела на меня с чистым удовольствием. О да, она меня ненавидела. Она ненавидела, что Минт сначала был моим, что когда люди вспоминали колледж, они думали о «Минте и Джессике».

– Помните как Фрэнки всё время шутил, что хочет украсть Хезер у Джека?

– Но это же были безобидные шутки, правда, Фрэнк? – Минт встал перед своим другом, как будто мог физически его защитить.

– Хезер ушла домой с Фрэнки, – сказала Кортни. – Ночью бала влюблённых он отвёл её домой. Я не сказала полиции, потому что они были уверены, что это сделал Джек. Но если Фрэнки был последним, кто видел её, а потом он пытался наложить на себя руки…

Это было так далеко от того, что я ожидала услышать, что я резко выдохнула.

– Это правда? – Куп сделал шаг вперёд. Определённо, одомашненная жизнь – жизнь честного юриста – ещё не целиком поглотила его твёрдость.

Вместо того, чтобы ответить на вызов Купа, как сделал бы прежний Фрэнки, тот скривился. По его щеке пробежала слеза. Прямо у нас на глазах, посреди подвала «Фи Дельты», Францис Кекоа заплакал.

– Я это сделал, – всхлипнул он. – Я её обидел.

Глава 12

Май, третий курс

Было поздно, даже для нас. Мы напились и устали, но всё ещё пребывали в возбуждении от полной абсурдности всех костюмов с вечеринки девяностых. Фрэнки нёс Хезер со второго этажа общежития «Фи Дельта» – как всегда, единственный из нас, кто был в состоянии сделать это после стольких рюмок текилы. Джек шёл рядом с ним, следя, чтобы они не упали. Мы с Каро были во главе группы; шли вниз по лестнице в своих сочетаемых мини-юбках Шер и Дион. Мы никак не могли перестать смотреть на Купа и смеяться.

– Я больше никогда не смогу смотреть на тебя теми же глазами, – хихикала Каро, повисая на перилах. – Серьёзно, вот этот образ будет выжжен в моей памяти навеки.

Куп усмехнулся и потрогал блестящие заколки-бабочки, которыми были собраны его волосы. Он был одет в розовое кукольное платьице (я не могла поверить, что он нашёл его по своему размеру) с белыми гольфами до колен и чёрными туфлями на платформе.

– Знаете, если честно, – сказал он, – во мне всегда, наверное, была рвущаяся наружу двенадцатилетняя девочка.

– Пожалуйста, не обсуждай выманивание двенадцатилетних девочек на территории общаги «Фи Дельты», или мне придётся восстановить твой бан. – Джек, одетый во фланелевую рубашку как у Курта Кобейна, приглядывал за Хезер через плечо Фрэнки. Та сонно моргала.

Хотеть Купа, когда он выглядел, как копия меня самой в средней школе, было странно, но так оно и было. Я поймала его взгляд и он усмехнулся.

– Эм, ребята? – Когда мы дошли до первого этажа, голос Каро изменился. – Что тут происходит?

В фойе группа братьев из «Фи Дельты» на год старше нас столпились перед большими фотографиями на стенах. Я подошла ближе и увидела что они делают: рисуют толстые, злобные кресты на лице Дэнни Грайера.

Дэнни Грайера, брата из «Фи Дельты», который только что совершил каминг-аут. Первый знакомый мне за все годы в Дюкете парень, который это сделал. Во мне поднялась ярость, но прежде чем я смогла что-то сказать, вперёд вышел Джек.

– Что вы делаете?

На секунду я почувствовала страх за него: Джек был любимым многими третьекурсником, а это были старшекурсники, популярные братья из «Фи Дельты». В их руках была власть, и их было больше, чем нас. Но Джек твёрдо стоял на своём, высоко подняв голову.

– А на что похоже? – Спросил один из них. Он был высоким, я вспомнила, что на первом курсе была в него влюблена; влюблённость, от которой я теперь мысленно отказалась. – Подчищаем фоточки.

– Сейчас 2008 год, – сказала я. – Как можно быть такими древними?

– Да, это ретроградский бред, – сказал Куп. – Неудивительно, что я никогда не хотел вступить в ваш дурацкий культ.

– Фрэнки, ну же. – Один из братьев, не оторвавшихся от разрисовывания лица Дэнни, когда мы вошли, поднял бровь. – Поставь своих друзей на место. – Он повернулся к Джеку. – Фрэнки понимает.

Мы повернулись к Фрэнки. Наш разговор разбудил Хезер и теперь она стояла на собственных ногах и сонно трясла головой. Фрэнки выглядел так, как будто на него направлен автомат. Я напряглась, ожидая, что он пошлёт братьев подальше.

– Они правы, – вместо этого хриплым голосом сказал Фрэнки. – Дэнни тут не место. Нельзя быть таким и быть в «Фи Дельте». Это так не работает.

Его слова были как удар в грудь. Каро рядом со мной покачнулась от удивления.

– Ого, Фрэнки, – Джек скрестил руки на груди. – Ты звучишь прямо как твой отец. Поздравляю.

Фрэнки зыркнул на Джека, на его лице боролись ярость и смущение.

Куп поднял телефон и сфотографировал «Фи Дельтов». Все как один, они отскочили от фотографий, матерясь и бросая маркеры.

– А давайте вы отвалите, – ласково сказал Куп, – или я отправлю это ректору?

– Слушай, ну никто ж не пострадал, – сказал высокий парень, поднимая руки. – Просто разыгрываем друга. Ни к чему такие меры.

Они разошлись. После нескольких минут поиска мы нашли моющие средства и стали отмывать стекло. Это была тяжёлая, невыносимая работа, и все молчали; шок от слов Фрэнки всё ещё был с нами.

После того, как мы закончили с уборкой, мы с Каро решили, что Хезер пора домой, так что мы повели её в наши комнаты; это было недалеко. Я подождала, пока Хезер и Каро погасят свет, а потом пробралась обратно в общежитие «Фи Дельты» в надежде, что меня не было недолго и Куп ещё не успел уйти.

В фойе было пусто; моющие средства кто-то убрал. Я пробралась на второй этаж, думая, что он мог пойти туда за ночной выпивкой, но обнаружила, что все двери уже закрыты. Просто для тщательности я открыла дверь в подвал и сбежала по ступенькам.

Почти в самом низу я замерла. В углу комнаты стояли Фрэнки и Джек. Руки Джека лежали на плечах Фрэнки. Он потянулся поближе. У Фрэнки были красные глаза.

– Тебе не надо никому ни в чём признаваться, – сказал Джек, потирая плечи Фрэнки. – Я не пытаюсь на тебя давить. Ясное дело, чья бы корова мычала. Но ты не можешь поступать вот так. Нельзя наезжать на геев, Фрэнки, даже если тебе кажется, что ты защищаешься. Это неправильно, и заставляет меня думать, что ты ненавидишь самого себя.

– Не ненавижу. Я просто…

Голос Фрэнки был хриплым и таким тихим, что я едва слышала.

– Но я же сказал правду? – Он зажмурился. – Нельзя иметь и то, и другое. Ты видел хоть одного открытого гея в «НФЛ»? Нет, а я должен туда попасть. Я над этим работал всю жизнь. Тренировался, пахал как проклятый, ел здоровую еду. Никаких наркотиков. Полная дисциплина. Всё – чтобы стать тем, кого хочет «НФЛ», чтобы сделать то, что не смог мой отец. Ты не понимаешь. Если бы я всё испортил, он бы меня убил. Он меня убьёт.

– Эй, – сказал Джек и дотронулся до подбородка Фрэнки, чтобы тот открыл глаза. – Во-первых, я понимаю. Ты вообще моих родителей видел? Во-вторых, не надо так говорить. Я понимаю с чем ты имеешь дело, но не должно всё быть так мрачно и концом света. Тебе нужно воображение получше.

Фрэнки скептически посмотрел на него.

– Что, ты, я и мои родители, одна большая, счастливая семья? Вместе ходим на мессу? Играем в футбол на пляже?

Джек пожал плечами и прижал Фрэнки поближе.

– Конечно, дружок. Если это твоя версия большой мечты, вперёд.

Фрэнки вздохнул и закатил глаза в потолок. Через секунду он снова взглянул на Джека. В его глазах была нежность.

– Знаешь… Когда я с тобой, мне кажется, что вся эта фигня возможна.

Я никогда не видела на лице друга такое выражение. Моё сердце наполнилось нежностью.

Джек потянулся вперёд, а Фрэнки закрыл глаза. И в этот момент меня настигло осознание, очевидное и опоздавшее: мне здесь не место. Я развернулась, чтобы уйти, но внезапно поскользнулась и ахнула, схватившись за перила, чтобы не упасть вниз по ступенькам.

Джек и Фрэнки резко развернулись в мою сторону.

Глава 13

Сейчас

Это Фрэнки обидел Хезер?

На минуту повисло шокированное молчание, а потом всё случилось одновременно. Каро ахнула, Кортни завизжала: «Ах ты скотина», Куп толкнул Фрэнки в батарею, а Минт ему это позволил. Эрик обошёл полукругом вокруг Фрэнки, сложив руки за спиной.

– Объясни, – сказал Эрик, демонстрируя удивительное спокойствие.

Кортни ткнула пальцем в Фрэнки.

– Он только что признался. Вызывай полицию!

– Я не убивал Хезер, – сказал Фрэнки, опустив голову. – Но я… сделал что-то ужасное. Той ночью.

– Что ты сделал, чувак? – Куп запустил руки в волосы и взъерошил их. – Скажи правду, облегчи сердце.

– Если мы будем об этом говорить, нам нужно вызвать полицию, – Каро посмотрела на Фрэнки. – У него должен быть адвокат.

Фрэнки потряс головой.

– Я слишком долго держал это в секрете. – Он посмотрел на Эрика. – Прости меня.

– За что? – Эрик медленно ходил перед Фрэнки и смотрел на него.

– Ночью бала влюблённых Хезер очень, очень сильно напилась. Прям до потери сознания. Кортни сказала мне, что ей нужно домой, и я её отвёл.

Все в помещении резко повернулись к Кортни.

– Эм, нет, не надо на меня так смотреть. Хезер была зла на Джека. Она сказала, что хочет забыть всю свою ночь. Не стану же я отказывать девушке в её психотерапии! – Кортни отбросила волосы за плечи. – А кроме того, откуда мне было знать, что надо было беспокоиться о Фрэнки? Он был одним из вашей дурацкой Ист-Хаузской семёрки!

– Молодец, Кортни, – сказала я. – Не отвела её домой, как настоящий друг!

– Заткнись. Тебя там вообще не было. Она всё думала, что ты появишься на балу, но ты так и не объявилась.

Я отстранилась, как будто бы она меня ударила, но это была правда.

– Что случилось, когда ты отвёл её домой? – Настаивал Эрик.

Взгляд Фрэнки помрачнел.

– Я довёл её до её комнаты без проблем. Но когда мы зашли внутрь, она не хотела ложиться в постель. Она хотела говорить. – Голос Фрэнки надломился. – Она всё говорила и говорила о том, как Джек её предал. Той ночью он сказал ей, что он ей изменяет, и она была в отчаянии. Она всегда думала, что выйдет за него замуж. Я очень не хотел об этом говорить, особенно когда она пьяна.

Он посмотрел на Эрика с болью в глазах.

– Я попытался уложить ей в кровать, но она не хотела ложиться. В конце концов я усадил её в кровать Джесс, потому что она была ближайшая, но мы какое-то время вроде как боролись, и потом… она упала и ударилась головой. Тогда я не подумал, что сильно, честное слово, но после… после того, как я узнал что случилось, я стал волноваться: а что если из-за меня у неё было сотрясение, и поэтому она не дала отпор, когда пришёл убийца?

Так вот почему Хезер нашли в моей кровати. Мне всегда было интересно почему, и я решила, что она просто слишком пьяна и перепутала.

– И поэтому ты залез на мост? – Голос Эрика был как будто из стали. – Потому что Хезер ударилась головой и ты чувствовал себя виноватым?

– Нет, – с несчастным видом сказал Фрэнки. – Из-за другой вещи, которую она мне сказала. – Со своего места на батарее он посмотрел на меня, и я знала, что сейчас будет. – Той ночью Джек не просто признался, что он ей изменял. Он сказал ей, что он би.

Я поймала взгляд Каро и та подняла бровь. Новость о Джеке сюрпризом не была: он совершил каминг-аут после того, как его отпустила полиция; сказал, что хочет, чтобы мы знали его всего, без недосказанностей. Но факт, что Джек сказал Хезер в день её смерти, был новостью.

– Я не знаю, почему она мне сказала. – Продолжил Фрэнки. – Разве что под действием алкоголя. Хезер только не осознавала, что я уже знал. Потому что Джек изменял ей со мной.

Мгновение изумлённого молчания.

Он всё-таки это сделал. Фрэнки наконец-то сказал это вслух. Все годы, что я держала это втайне, потому что люблю их, скрывала это, потому что так было правильно, были готовы выплеснуться.

– Ты и… Джек? – Кортни выглядела так, как будто ей показали самую загадочную в мире математическую задачу. – Вместе?

Куп потряс головой.

– Так, дайте мне разобраться. Ты собирался в буквальном смысле спрыгнуть с моста, потому что запал на Джека? Я не пытаюсь преуменьшить то, через что ты проходил, потому что я хорошо помню, каким был твой папа, но ты не находишь, что это как-то очень по-киношному? В смысле, Джек был красивым. Кому он не нравился?

Фрэнки покачал головой.

– Нет, не в этом дело. В смысле, да, мне тогда было очень стыдно. Я бы сделал всё, что угодно, чтобы никто не узнал. А потом Хезер – не кто-нибудь, а она: мой друг, перед которым я чувствовал себя таким виноватым – хотела об этом поговорить. Всерьёз поговорить. И хотя речь шла о Джеке, а не обо мне, это было невыносимо. Я просто хотел, чтобы она перестала говорить. Я пытался накрыть её одеялом, но она сопротивлялась, а потом она упала. – Он мокрыми глазами смотрел в пол. – Я обидел Хезер, потому что она доставила мне дискомфорт, мне было невыносимо провести ещё хотя бы минуту в одной комнате с ней. Вот что привело меня в ужас. Я не хотел быть таким человеком.

– Я всё думал, снова и снова, что я обидел Хезер, потому что изо всех сил пытался спрятаться, когда у Джека хватило духу быть собой. Я всё время говорил о своём папе, о том, как он возненавидит меня, когда узнает, но родители Джека были не лучше. И он всё равно это сделал. Я пошёл на тот мост, потому что всё представлял себе свою жизнь, и не мог представить себе как я смогу быть счастливым, если не буду собой. Но я также не мог представить, что найду в себе смелость отказаться от НФЛ, от всего, над чем я работал. Джек всё время говорил, что у меня слабое воображение, и он был прав. – Я слышала в голосе Фрэнки что-то похожее на любовь – до сих пор, после всех этих лет, – пока он не прокашлялся. – Это было до того, как я узнал, что сделал Джек.

Нежность, которую я почувствовала, слушая, как Фрэнки говорит о Джеке, растаяла, как дым на ветру.

– Стой… Ты и правда веришь, что он убил Хезер? Даже зная, какой он человек?

Фрэнки встретился со мной взглядом. Он выглядел вымотанным.

– Я думаю, он мог передумать, испугаться. Я могу это понять.

Эти слова повисли в воздухе, пока Фрэнки не продолжил.

– Это обязательно должен быть Джек. Потому что если это не он, то я потерял его безо всякой причины.

Минт оттолкнулся от стены и резко подошёл к нему.

– Всё это время, – сказал он, – вы с Джеком были вместе у меня за спиной.

Фрэнки тревожно смотрел на него. Минт был его идолом. Его слова значили для Фрэнки всё.

– Ты говорил своему папе? – Спросил Минт. – Своим товарищам по команде?

Фрэнки покачал головой.

– Нет ещё. Майкл Сэм – единственный игрок «НФЛ», который совершил каминг-аут до того, как ушёл из спорта, и смотри, что с ним случилось. Люди протестовали. Его карьера в одно мгновение закончилась. Я всё представлял, как это случится со мной, и… не мог заставить себя рискнуть.

Минт ничего не сказал, просто отвернулся и ушёл.

– Если вам интересно, аутопсия показала, что у Хезер было три больших ушиба головы, пять маленьких. – Эрик топнул ногой по бетонному полу, привлекая внимание Фрэнки. – Но ни один из них не привёл к сотрясению мозга.

Фрэнки закрыл глаза и кивнул; он выглядел так, как будто изо всех сил старается не разрыдаться.

– Вы, конечно же, слышали, что Хезер не дралась так активно, как ожидаешь от кого угодно, а тем более от моей сестры. Под ногтями не было ни кожи, ни крови нападавшего. В сочетании с тем фактом, что в комнате были ДНК десятков людей – включая все ваши и мою, – копы решили, что данные экспертизы ни к чему не привели.

Мы все слышали, что они не смогли использовать ДНК с места преступления. Это был один из фактов, которые всплыли после того, как были сняты обвинения с Джека, когда весь кампус был в ярости из-за того, что его выпустили, а новых подозреваемых на его место так и не нашли.

– Факт, который не стал достоянием общественности – это что причина, почему Хезер почти не сопротивлялась, содержалась в отчёте о токсикологии, – сказал Эрик. – В её крови было очень много наркотика, который копы не смогли идентифицировать. Он притупил её ощущения и замедлил реакции.

Наркотик? Мы с Каро удивлённо переглянулись. Это было совершенно непонятно. Мы жили вместе с Хезер. Если бы у неё была проблема с наркотиками, мы бы знали.

– Ближайшее, что копы смогли найти – наркотик, похожий на это вещество. Уличный наркотик под названием «твик», с которым в то время у них было так много хлопот.

«Твик». Мне послышался звук бьющегося стекла, хруст шагов по нему, глубокий, яростный крик боли. Опасные люди – в глазах насилие, под кожей пульсирует тьма.

Чтобы понять, кто смотрит на меня через всю комнату, мне не надо было поднимать голову. Его взгляд, как всегда, притягивал.

Против собственной воли я нашла его взглядом, как раз вовремя, чтобы увидеть, как в его глазах появляется страшное осознание.

– Всё. Хватит! – Завизжала Кортни; все подпрыгнули от удивления. Она подняла брошенную бутылку из-под пива и бросила об стену; там она разбилась острым дождём. – Я не собираюсь ни секунды больше стоять тут и слушать, как стрёмный братец Хезер, который пялился на мои сиськи, когда думал, что я не смотрю, пытается обвинить нас в её убийстве.

– Корт… – начал Минт с удивлённым выражением лица.

Она развернулась к нему.

– Нет! Я не буду играть в эту игру. Что дальше? Начнём спиритический сеанс? Достанем детектор лжи? Раскопаем могилу Хезер? Я возвращаюсь на вечеринку, и ты идёшь со мной. – Она повернулась ко всем нам. – А вы, придурки, можете делать что хотите.

На лице Эрика появилась медленная довольная улыбка. Он поднял руки и захлопал в ладоши.

– Браво. Поистине впечатляющее представление.

Глава 14

Январь, второй курс

Со временем я узнала, что были и другие такие же, как я: девушки из «Каппы», которых не устраивало второе место. Никто никогда не говорил это вслух, но мы всё равно находили друг друга. Наша первая возможность сбросить с первого места «Чи Омегу» пришла во время гонки за членство, на втором курсе. Мы вложили в это все свои души и сердца: часами изучали первокурсниц в «Фейсбуке», покупали им алкоголь, устраивали тайные вечеринки на тему приёма в сестринство, сбивались на запретные обсуждения в очередях в туалеты общежития. Делали всё, что должны были делать.

Я также узнала, что иногда пространство между «должен» и «не должен» делать – это очень непонятное место. Например, в старшем классе школы, когда я шла нос в нос с Мэдисон Дэвис за второе место в классе. Мэдисон, с её идеальными кудряшками и статусом самой красивой девочки, к моему ужасу, была, к тому же, умна. Места в классе определялись по зимним экзаменам. Место, которое мы займём в конце осеннего семестра, будет тем, что пойдёт в заявления в колледж. Именно его я отправлю в Гарвард.

Это был последний экзамен в последний день перед зимними каникулами. Мы были в библиотеке, которую отвели под экзамены выпускников. За девяносто минут все остальные студенты подписали, убрали карандаши и сдали тесты. Остались только мы с Мэдисон; мы использовали всё время до последней минуты. В конце концов, она встала, сложила свои листочки и улыбнулась мне – не ухмыльнулась, но улыбнулась со знающим видом, как будто одевая ухмылку в приличный костюм.

В её облаке самодовольства она не заметила, что из её стопки листов выпала одна страничка и улетела на пол, под стол инспектора. Вместо того, чтобы остановиться и поднять её, она сдала свой тест инспектору и выпорхнула за дверь.

Я обвела последний кружок, аккуратно собрала свои листочки, встала и пошла к инспектору, которая потянулась, чтобы принять мой тест. Я замедлила. Она подняла бровь.

Я краем глаза глянула на уголок выпавшей странички Мэдисон – маленький треугольничек, высовывавшийся из-под стола, будто белый флаг.

Потом я улыбнулась и протянула инспектору свой тест.

Та пожелала мне хороших каникул, убрала мои страницы в свою сумку и кивнула по пути к двери. Я молча смотрела, как она идёт по коридору, пока она не свернула за угол.

Я заняла второе место.

Это было так просто – вот что я думала, оглядываясь назад. Улыбнись инспектору широкой, располагающей улыбкой, как будто всё в полном порядке. А потом не делай вообще ничего. Молчи. Так мало усилий, такой максимальный результат. Делать ничего было комфортно – как будто надеть старый, тёплый халат.

Следующее, что я думала, оглядываясь назад: какими мы были жалкими, что боролись за второе место.

Но соревнование с «Чи О» было не за второе место. Оно было за первое. Звание лучших. И, если честно, оно было ради мести.

Каро дразнила меня за то, как глубоко я погрузилась в приём новичков на втором курсе. Я подозревала, что она ревновала из-за времени, которое я проводила с другими девочками; теми, кому это было так же важно, как мне. Такой вот была Каро: всегда старалась быть «не разлей вода», ненавидела время, которое мы проводили с другими людьми вне Ист-Хаузской семёрки. Я заметила, что она сделает что угодно – буквально совершенно что угодно, в том числе пойдёт смотреть тренировки Фрэнки – чтобы не остаться в одиночестве. Иногда, когда я останавливалась, чтобы об этом задуматься, я чувствовала себя виноватой, что встречалась с Минтом, оставляя Каро одну, как и Хезер с Джеком.

Но в другое время мне было нужно личное пространство. Например, на втором курсе.

Священным Граалем среди первокурсниц была Амбер Ван Свонн. Она была богата, красива, идеально одета, и встречалась со старшекурсником из «Фи Дельты». Самый желанный будущий член сестринства. Я так сильно хотела принять её к нам, что почти чувствовала вкус победы, и я знала – потому что дружила с Хезер – что «Чи О» тоже страстно её хотели. Хезер ввела правило «не говорим о приёме», чтобы сохранить между нами дружеские отношения, но всё-таки я знала.

Потом настала ночь перед днём приёма – днём, когда мы получали списки желающих вступить в сестринства. И несмотря на то, сколько усилий мы приложили, Амбер Ван Свонн в нашем списке не было. Она выбрала «Чи О». Мы с друзьями стояли на лужайке перед общежитием «Каппы» и смотрели, как она бежит на порог «Чи О» и её поглощает толпа визжащих, обнимающихся девчонок. В центре толпы были Кортни и Хезер в одинаковых коронах из золотой фольги и розовых боа.

Не обижай слабого.

Я стояла там и представляла себе, как протягиваю руку и срываю с их голов короны, а те цепляются острыми кончиками и вырывают клочья светлых волос – сопутствующий ущерб. Я затряслась и поморгала, чтобы прогнать этот образ, и повернулась к своей подруге Кристин, которая ненавидела второе место не меньше меня.

Она посмотрела на меня и сказала, без малейшей интонации в голосе:

– Амбер Ван Свон сделала секс-видео.

Я ошалело посмотрела на неё, но только на мгновение.

– Покажи мне.

Той ночью мы сидели втроём в комнате Кристин вокруг её компьютера: я, Кристин и Каро, которая настояла на том, чтобы пойти со мной. Кристин запустила видео: сначала зернистое, а потом очень, очень чёткое. Амбер Ван Сван и её бойфренд из «Фи Дельты» занимались этим. Громко.

– Откуда у тебя это? – Спросила Каро, как только видео закончилось, и она убрала руки от глаз.

Кристин пожала плечами.

– Амбер отправила его своему парню, а тот отправил тому парню из «Фи Дельты», с которым я спала в те выходные. Он мне его в шутку показал, а я попросила мне прислать. Просто.

– Это ужасно, – сказала Каро.

– Действительно, ужасно. – Согласилась я. – В наше время надо быть очень осторожным с тем, что ты снимаешь. Что ты думаешь, Кристин?

– Очевидно же, – сказала Кристин. – Мы анонимно отправим его на порносайт.

– Что? – Каро поперхнулась. – Это разве не незаконно?

– Хороший вопрос. – Я прищурилась на Кристин. – Ей восемнадцать, так что это не детская порнография, но есть ли другие законы?

– В некоторых штатах. Но не в Северной Каролине.

– Х-м-м-м. – Я постучала пальцем по подбородку.

Каро переводила глаза с меня на Кристин и обратно, брови её уползли так высоко, как я никогда их не видела.

– Ради всего святого, скажите мне, что вы это не всерьёз. Вместо этого нам надо найти каждую копию этого видео и удалить! Это же женская солидарность.

– Да неужели? – Спросила я. – А женская ли это солидарность, когда Амбер водила меня за нос, чтобы я покупала ей билеты на концерт Нелли Фуртадо и алкоголь весь семестр? – «По кредитке, которую я не могла себе позволить», – мысленно добавила я. – А женская ли это солидарность, когда Кортни бросается на Минта всякий раз, когда думает, что я не смотрю?

Каро покраснела. Так значит, она заметила.

– И извини, я знаю, что ты её обожаешь, но Хезер всё время как бы между делом упоминает, что последние пять королев бала влюблённых «Фи Дельты» были из «Чи О», хотя она знает, что мы все этого хотим. Это женская солидарность?

Кристин недовольно хрюкнула.

– А как насчёт того, как Кортни сказала Эмме Дэвис, что чтобы найти парня, ей надо похудеть, хотя она знает, что у Эммы проблемы с щитовидкой, а Кортни худая только потому, что принимает тайные таблетки для похудения, которые её мама заказывает из Китая?

– Всё это очень плохо, – воскликнула Каро. – Особенно таблетки Кортни. Это практически «спид», и она от них слишком худая и всё время не в себе. Грустно, что её мама их ей покупает. Но выложить секс-видео какой-то несчастной первокурсницы, чтобы отомстить «Чи О» – это хуже. – Она направила на меня свой классический обвиняющий взгляд. – Пожалуйста, скажи мне, что ты это понимаешь. Ты превращаешься в натуральную леди Макбет, и меня это пугает.

За окном комнаты Кристин через стальное серое небо стало пробиваться солнышко, согревая полудюймовый слой снега на земле. Запела одинокая птичка.

Я вздохнула.

– Каро права. Это неправильно. И нас могут поймать. Извини, Кей.

Кристин только пожала плечами.

– Слава богу, – сказала Каро, роняя голову на руки.

Мы с ней вернулись в свою комнату, сделали попкорн и стали смотреть «Фелисити». Два дня спустя секс-видео Амбер Ван Свон было разослано с анонимного номера нескольким ребятам из братств, которые передали его своим друзьям, а те передали своим, и через неделю оно было у всего колледжа.

Амбер была уничтожена. Она не могла выйти из комнаты. Её родители пригрозили подать в суд на школу, но администрация ничего не могла поделать, а Амбер отказалась позволить родителям подать в суд на своего парня – самый вероятный источник утечки. Она ещё до конца семестра перевелась из Дюкета, и несколько месяцев – несколько прекрасных месяцев – весь кампус называл девушек из «Чи О» «секс-девочками». Хезер была в ярости. Кортни отказывалась называть вслух имя Амбер.

В Каро будто бы померк свет. Какое-то время она не хотела развлекаться, не хотела смотреть сериалы девяностых, и занималась одна в библиотеке. Но сколько бы она ни говорила о добре и зле, она ни разу не пыталась настаивать на том, чтобы пойти к ректору с информацией, которая была ей известна.

Я, конечно же, была в ужасе. Но в день, когда видео разошлось по рукам, моей первой мыслью – я ничего не могла с этим поделать – было что иногда для того, чтобы получить желаемое, не надо и пальцем пошевелить. Иногда всё, что нужно – это откинуться в кресле и не делать ничего.

Конечно, я отогнала от себя эту мысль.

Глава 15

Сейчас

Мы практически бежали, все стремились быть подальше от наполненного призраками общежития «Фи Дельты», отчаянно желая вернуться в белый шатёр, где свет, музыка и безопасность. Мы не разговаривали – это мы будем делать позже, когда образ Эрика – травмированного брата, больного на голову детектива – потеряет отчётливость. А сейчас мы просто двигались; с быстро бьющимися сердцами и тяжёлым дыханием.

Как только из-за угла показалась палатка, Фрэнки резко остановился.

– Я туда не пойду.

Каро так резко затормозила, что чуть не упала.

– Что… Почему?

– Это вот, там, с Эриком?.. Я не ожидал… – Фрэнки резко выдохнул. – Я хотел, чтобы, когда я вам расскажу, всё было иначе. Не связано с Хезер и этими обвинениями. И теперь… Я не знаю. Я не могу вернуться на вечеринку и сделать вид, что этого не случилось.

– Ты нам дорог, Фрэнки, – тихо сказала я. – Мы тебя поддерживаем. То, кого ты любишь, ничего не меняет. Мы – «Ист-Хаузская»… – Мой голос сорвался. Мы не были «Ист-Хаузской семёркой». Без Хезер, без Джека. Не с тем, как мы теперь смотрели друг на друга, с тех пор, как Эрик сказал слово «тайны».

Каро бросилась на Фрэнки и поймала его в крепкие объятия.

– Ух, – сказал он, пошатываясь.

– Мы тебя любим. – Слова Каро звучали глухо через его куртку. – Не уходи.

– Она права. – Сказал Куп. – Хоть ты и тупой качок.

Что-то было не так: Куп старался демонстрировать непринуждённость, но лицо его было отстранённым. Мрачным. Эрик, конечно, поднял плохие воспоминания, но это, казалось, было глубже…

Фрэнки смотрел на наши лица и его лицо всё светлело, пока он не добрался до Минта, глаза которого твёрдо смотрели в тротуар. Улыбка Фрэнки померкла.

– Да, ну… Думаю, лучше, если я всё равно пойду спать. Завтра у нас парад.

Каро взяла его за плечи.

– Фрэнки Кекоа, гранд-маршал парада! Мы все тобой гордимся.

Он отбросил её слова движением плеча.

– Я просто первый игрок из Дюкета, ставший профессионалом. Но спасибо. Увидимся завтра. – Он не смог удержаться от последнего взгляда на Минта, который всё ещё отказывался встречаться с ним глазами, а потом развернулся и исчез в тенях.

– Господи, если ты есть, пожалуйста, дай мне силу семи водок с тоником, чтобы забыть это несчастное приключение. – Кортни развернулась на своих тонких каблуках и ушла прочь, на каждом шагу пиная траву. – Я не слышу, как вы идёте за мной, – крикнула она.

Взглянув в последний раз в направлении Фрэнки, мы пошли.

То ли мы провели в страшненьком тихом подвале общежития слишком много времени, то ли выпуск 2009 года за время нашего отсутствия сильно напился. Так или иначе, болтовня в шатре теперь звучала на полную громкость. Вернувшись в безопасную среду вечеринки, оставив Эрика позади, я вспомнила свой план и причину, по которой я сюда пришла. Я всё ещё могла это сделать. Все собрались, готовые лицезреть Джессику Миллер 2.0. Я всё ещё могла повернуть всё себе на пользу.

Кортни сбежала в круг своих подружек из «Чи О», но, к моему удивлению, Минт за ней не пошёл. Вместо этого он повернулся ко мне.

– Всё ещё красное вино?

Я моргнула.

– Да.

– Скоро вернусь. – Он пошёл в сторону бара.

Неужели Минт и правда собрался принести мне выпить вместо того, чтобы присоединиться к своей жене? Я огляделась в поисках свидетелей. Каро и Куп стояли в углу, увлечённые горячей беседой. Ну, Каро была увлечена, а Куп выглядел так, как будто его мысли – где-то в миллионе миль отсюда. У меня сжался живот.

Я начала подумывать подойти к ним, но тут появился Минт и протянул мне стакан.

– Ты уверен, что тебя не будут искать? – Я кивнула в сторону Кортни.

– Она вся не своя – наверное, из-за Эрика. Я такое раньше видел. У меня есть как минимум пять минут прежде чем она поймёт, что меня нет. – Минт отпил глоток из своего стакана. – Кроме того, я хотел с тобой поговорить. Я скучаю по разговорам.

Я чуть было не выплюнула своё вино, но вовремя поймала себя и ограничилась элегантным покашливанием.

Уголки голубых глаз Минта пошли морщинками: он улыбнулся.

– Я чувствую себя виноватым, что тебя это так удивляет.

Что происходит? Я смотрела на старого Минта: доброго, умного Минта, смелого лидера. Как будто я отправилась в прошлое и получила ещё один шанс поговорить с человеком, которого потеряла и оплакала. У меня было столько невысказанных слов, столько вопросов. «Ты жалеешь? Ты правда её любишь? Что я сделала, что ты от меня ушёл?»

Но я не знала сколько времени у меня оставалось со старым Минтом. Это окно уже сейчас закрывалось.

– Мне… тоже их не хватает. – Я сглотнула, потом прочистила горло. – Никак не могу перестать думать о том, насколько Эрик поехал крышей. Мы выпустились, и с тех пор даже не проверили как он поживает. Вроде как бросили его тут, где она умерла. – Я покачала головой. – Я чувствую себя плохой старшей сестрой или типа того. Это странно?

– Не странно. Но Джесс, Эрик – псих. Я не знаю, это скорбь свела его с ума, или он сразу такой был, но этот человек в подвале был не в себе. Играл в какие-то кошки-мышки.

– Кому-то из нас надо связаться с его родителями, узнать, в курсе ли они… Эй, – я ударила его по руке. – А ещё, какого чёрта у тебя с Фрэнки?

Взгляд Минта помрачнел.

– Что?

– Вот не надо мне этого. Ты игнорировал его, наказывал. Как ты можешь так поступать? Тебя правда настолько беспокоит, что, – я опустила голос; ясное дело, мне не хотелось сообщать об этом всем без разрешения Фрэнки, – Фрэнки – гей?

– Нет, конечно же нет. – Минт резко отпил виски из своего стакана и вытер рот тыльной стороной ладони. – Мне глубоко плевать на то, с кем Фрэнки встречается. Но он мне лгал. Годами. – Голос Минта сделался громче. Я огляделась, но никто не смотрел. – Мы должны были быть лучшими друзьями, и всё это время они с Джеком это делали у меня за спиной. Знаешь, кем это меня делает? Болваном. Лузером без настоящих друзей. Нельзя позволять людям делать это с тобой, а то оглянуться не успеешь – все над тобой смеются.

Господи боже.

– Ты – не твой отец, Минт. А Фрэнки – не твоя мама. Никто тебя не предаёт и не опускает. Это вообще не о тебе.

Его глаза загорелись, а щёки заалели.

– Не обо мне, да? Ну, ты-то не очень удивилась, когда Фрэнки нам сказал. А если ты уже знала, значит, Фрэнки решил не говорить лично мне.

– Ах, интересно, почему это.

Внезапно ярость Минта остыла и лицо замерло в холодной маске. Но по глазам всё было видно: они стали холодными и жёсткими как кремень.

– Я забыл, что ты знаешь эту историю про моего отца.

– Ну, да, мы когда-то были друзьями. – Я вздохнула. – Кстати, мои соболезнования. Мне надо было сказать тебе это в прошлом году.

Минт уставился куда-то за моё плечо.

– Он всё равно уже годами был не тот. Его смерть была благословением. Несчастный и одинокий, как он и заслужил.

Отец Минта, падший великан, побеждённый герой. На лице Минта было столько злости – в своде его скул, колючей проволоке его голоса – что злость граничила с яростью.

Я потянулась и положила руку ему на плечо. Прохладный шёлк, идеальный крой.

Он посмотрел на меня.

– Мы были намного больше, чем друзьями.

У меня захватило дух.

– Минт? – Появившаяся из воздуха Кортни зыркнула на моё запястье так, что я уронила его с плеча Минта.

Может быть, из-за разочарования от того, что я так близко подошла к старому Минту, и тут его у меня отобрали, слова вырвались у меня до того, как я смогла их проверить.

– О, класс. Всеобщая любимица.

Она немножко оступилась на траве, но поймала себя.

– Знаешь что, Джессика? Ты проиграла, честно и справедливо. – Она подняла голос и звучала пьянее чем когда-либо. – Слышишь? Смирись.

Эти слова были как клинки в мою грудь. Я услышала, как кто-то хихикает и огляделась, ожидая увидеть, как на меня смотрят насмешливые глаза. Люди пялились – но не на меня. На Кортни. Наши однокурсники шептались, глядя, как она пошатывается. К моему удивлению, выражения их лиц добрыми не были.

Они не на её стороне.

Я расправила плечи.

– Мне смириться? Мой бойфренд из колледжа изменил мне с тобой, женился на тебе, и десять лет спустя ты всё ещё этим хвастаешься. Мне тебя жаль, Корт. Как мало всего случилось в твоей жизни, что ты до сих пор этим озабочена?

Шёпот стал громче; мне послышалось, что кто-то тихонько смеётся. Глаза Кортни широко раскрылись. Её опущенные вдоль тела руки тряслись, и она сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь. Она точно только пьяна? Ко мне вернулись слова Минта: «Она вся не своя – наверное, из-за Эрика». Нет, я видела, что происходило что-то другое. Это был нечестный бой. Но мне так отчаянно хотелось её победить, хоть раз в жизни, что я продолжила.

– Кто-то однажды сказал мне, что под всей этой дизайнерской одеждой и склочностью ты – всё ещё стеснительная маленькая девочка, которая очень хочет, чтобы её любили. Мне кажется, я наконец-то это вижу. Всё хорошо, Кортни. Мы понимаем. Можешь перестать бросаться на людей.

Никто уже не пытался спрятать смех или шептаться. Я услышала, как по толпе прошлось моё имя.

Её лицо стало таким же алым, как её платье. Вместо того, чтобы ответить, она наклонила голову и ломанулась через толпу, заставляя их её пропустить. Минт пошёл за ней, оставив меня одну, но это не имело значения, потому что после короткого тяжёлого молчания кто-то смутно знакомый – может быть, Бриттани Ловел, из «Пи Фи» – отсалютовала мне стаканом, и я подняла стакан в ответ. И тут меня окружили смеющиеся, поддерживающие люди. «Джессика Миллер, это было ужасно смешно. Джессика Миллер, ты такая смелая. Кортни столько лет ужасно себя вела; ничего другого она не заслужила».

Это была сцена прямо из моих фантазий о встрече выпускников; так близко к тому, о чём я мечтала, что проживать её в реальности было сюрреалистично.

К моему удивлению, Минт пробился обратно через толпу, и все отступили, бессознательно реагируя на силу его присутствия. Он положил руку мне на пояс, прижал меня к себе; его губы коснулись моего уха, когда он зашептал. Я закрыла глаза. Это было как во сне.

– Извини, что так вышло. Кортни надо побыть одной. – Он поднял голову, поймал мой взгляд, и моё тело взорвалось миллионом искр, которые разбежались в ночь, будто светлячки. Это была старая магия. Его притяжение, как гравитация. – Пойдём поговорим?

Моё внимание привлекло движение у Минта за спиной. Это был Куп; он выходил из шатра, один, Каро нигде не было видно. Куда он собрался? Светлячки разлетелись от дурных предчувствий.

Я посмотрела на Минта. Он был так близко – до боли прекрасный, будто принца, которого я придумала бы себе в четырнадцать лет. «Золотой мальчик», первый парень, которого я любила. Я так сильно хотела это мгновение, так много раз проигрывала его в воображении. Это было как искупление, как речитатив у меня в ушах: «Ты была права. Ты была права. Ты была права».

Потом я посмотрела на Купа, как он удаляется в тень деревьев, его плечи сгорблены от напряжения. Ничего хорошего это не обещало. Минт или Куп?

Глава 16

Один год после колледжа

Минт собирается сделать предложение. Я чувствовала это всеми фибрами души. Весь прошедший после выпуска год я стремилась пересоздать саму себя, жить дальше после того, как пути, на которые я думала, что попаду после колледжа, внезапно закрылись передо мной на выпускном курсе. Мне приходилось искать новую карьеру – как раз когда рынок труда посыпался для всех в стране; подстроиться под пустоту, оставшуюся на месте моей семьи, удержать остатки «Ист-Хаузской семёрки». Целый год Минт был моей единственной радостью.

Начиная с дня, когда он появился у меня на пороге через неделю после смерти Хезер. Он упал на колени, искренний от боли и благодарный за то, что я жива, а Хезер нет, и такой полный вины за то, что так подумал. Моё, тоже виноватое, сердце растаяло. Я похоронила свои предательства и наши отношения стали сильнее, чем когда-либо. В то время, как остальные наши друзья стали отдаляться, мы держались друг друга, не разлей вода.

Смерть Хезер была как огромная пропасть, прошедшая через наши жизни и источающая несчастье. Я хотела, чтобы всё снова стало нормально, хорошо и к лучшему.

Я хотела жить в солнечном свете.

Минт был само солнце. Мы переехали в Нью-Йорк: Минт чтобы пойти учиться в университет юриспруденции, а я – чтобы поступить на работу начального уровня в Колдвеле; теперь, когда у меня не было других вариантов, это была самая престижная из доступных мне возможностей. Это был тяжёлый год, но мы пережили свою первую встречу выпускников в Дюкете, доказав, что хорошие воспоминания побеждают плохие и восстанавливая дружбы. Жизнь снова казалась наполненной надеждой, и теперь мы были тут, в моём любимом ресторане, таком дорогом, что я была благодарна Минту за то, что он за всё платил. Не было никакого праздника или повода быть тут. А это значило…

Минт сел напротив меня, в кресло с высокой спинкой. В полутьме ресторана его лицо было похоже на картину маслом: тёплая кожа, роскошные линии и мягкие тени. Он взял меня за руку.

– Я хочу тебе кое-что сказать. Это важно.

Моё сердце переполнилось; я сжала его пальцы. Я весь вечер разглядывала его пиджак, размышляя, где он спрятал кольцо.

– Джесс, ты знаешь, что я тебя люблю. С самого первого курса.

– Я тебя тоже люблю, – сказала я с придыханием, совсем не переживая о том, как это прозвучало.

– И этот год в этом городе был хорошим. Лучше, чем я ожидал.

Я кивнула.

Он сделал глубокий вдох.

– Но дело в том, что мне кажется, это не работает. – Я уставилась на него в недоумении.

– Я всегда буду благодарен за то, что у нас было, но… мне кажется, я пытался поддерживать жизнь в чём-то, что очень давно уже должно было умереть.

До меня наконец начало доходить.

– Что? – прошептала я.

Он провёл рукой по волосам.

– Я должен тебе кое в чём признаться. – Он тяжело сглотнул. – Я тебе изменил, Джесс. На встрече выпускников. Помнишь, в субботу ночью, когда я не пришёл и сказал, что ночевал в отеле у Фрэнки?

Я ни мускулом не шевельнула. Как будто отказ участвовать всё остановит, и ничего не случится.

– Правда состоит в том, что я напился. После баров мы с ребятами пошли в «Вендис», и – я этим не горжусь, ясное дело, – но я переспал с Кортни. В туалете. А потом мы поехали к ней в отель.

Не Кортни. Кто угодно, только не Кортни.

– Я думаю, она мне уже довольно давно нравилась. – Продолжил Минт, будто поворачивая клинок. – В колледже, мне кажется, я был в неё влюблён, но ничего не делал, понятно, потому что мы были вместе. Но теперь я хочу что-то сделать.

Мои пальцы отпустили вилку, и она со звоном упала на тарелку.

– Что ты хочешь сказать?

Его глаза наполнились настоящими слезами. Я видела его в слезах всего несколько раз; так редко, что можно посчитать по пальцам одной руки. Этот вид пробился через туман моего шока и сделал этот момент настоящим.

– Прости меня, Джесс. Я никогда не смогу достаточно извиниться за это, или вообще за всё. Я так переполнен виной, что не могу… – Он судорожно вдохнул. – Но мне надо с тобой расстаться. Это к лучшему.

Паника – ледяная, вцепилась мне в сердце и разорвала его.

– Нет, – сказала я; мои глаза тоже наполнились слезами. – Не делай этого. Не бросай меня.

– Но я тебе изменил, – сказал Минт, опуская голос, теперь, когда мой сделался громче. – С Кортни.

В это мгновение всё стало кристально ясно. Какие именно были ставки, что именно мне надо было сделать и без чего я не смогу жить. Я не могла потерять Минта – человека, который посмотрел на меня на первом курсе и улыбнулся, и сделал меня кем-то значимым.

– Я тебя прощаю, – сказала я. – Это неважно. Мы будем жить дальше, как будто этого не произошло. Клянусь, никогда не припомню тебе этого. Пожалуйста, не уходи от меня.

Это было унизительно, я будто царапала ногтями половицы; я была лужей грязной воды, через которую переступаешь, чтобы попасть на тротуар, но мне было всё равно. Во мне, опасное, наэлектризованное, звенело отчаянье. Я могла закричать, я могла перевернуть стол. Я сделала бы всё что угодно, чтобы это остановить.

Минт мог прочитать это в моих глазах. Он резко отстранился от стола.

– Джессика, ты ведёшь себя как сумасшедшая. – Он оглядел ресторан, все лица, которые повернулись в нашу сторону. – Я думал, что тут будет легче, но это не так. Пойдём. – Он попытался меня поднять, но я ухватилась за кресло, отдёрнув от него руки.

– Джессика, – зашипел он, широко раскрыв глаза. – Почему ты так себя ведёшь? Это жалко. Вставай. Пойдём.

Нет, нет, нет. Если мы уйдём, я знала, что всё будет кончено. Я потеряю Минта и себя. Я уже так много потеряла. Я не могла потерять ещё больше. Поэтому я сделала ужасную вещь. Я выскользнула из кресла, упала на колени и сложила руки в молитве. Посетители ресторана вокруг нас примолкли; всё внимание было на разворачивавшемся тут спектакле умоляющей девушки.

– Пожалуйста, – воскликнула я; мой голос был наполнен слезами. – Пожалуйста, возьми меня обратно. Пожалуйста, не уходи от меня. Пожалуйста, люби меня. Я сделаю что угодно.

Вниз, вниз, вниз, я падала вниз.

Никогда, сколько живу, не забуду ужас и глубочайшее отвращение в глазах Минта, когда он наконец увидел меня такой, какая я на самом деле есть.

Глава 17

Сейчас

Я ломанулась в сторону деревьев за Купом; мои каблуки врезались в траву. Я всем сердцем чувствовала, что что-то не так, поэтому я проигнорировала изумлённый взгляд Минта, проскочив мимо него прочь из шатра. Я заставила себя не думать о том, что делаю: оставляю позади то, о чём мечтала, прямо когда всё наконец пошло как надо.

От света вечеринки во тьму кампуса. Я чувствовала, как оно свершается, старое обещание Дюкета: «Мы изменим вас, тело и душу». Метаморфозы начались и происходили, пока я бежала. Мои ноги в туфлях на каблуках были все в синяках и царапинах; моё сердце бешено билось и выворачивалось наизнанку. Десятилетний защитный слой рассыпался и падал под ноги с каждым шагом.

– Куп! – закричала я; мне ответило эхо.

Он остановился и развернулся. Я продолжила бежать в его сторону, стараясь отогнать бесполезные мысли – такие, например, как как давно я хотела сделать именно это, как это будет прямо как в кино: я бегу и бросаюсь в его объятья. Как бы я ни пыталась этого избежать, сердце моё наполнилось теплотой.

Он ждал меня, но стоять на месте был не в состоянии и ходил туда-сюда.

– Что ты тут делаешь?

– Я? Ты что делаешь? – я попыталась успокоить дыхание, но так близко к нему у меня на это не было ни единого шанса. Защитные слои, которые осыпались с меня, пока я бежала, забрали с собой и всю мою сдержанность. Теперь мне было почти невозможно не трогать его. Я подняла руку, а он на меня смотрел.

Чёрт с ним. Я положила руку ему на грудь, на мягкий чёрный свитер, и он глубоко выдохнул.

– Что ты делаешь, Куп?

Его сердце бешено колотилось у меня под ладонью. Я согнула пальцы.

Для меня не было путей к отступлению. Как бы я ни старалась – и в колледже, и после – устоять перед ним я не могла. По крайней мере, долго. От его взгляда я по-прежнему замирала. Его глаза были отчаянными и грустными.

– Я собираюсь найти Эрика. Я должен рассказать ему про «твик».

Я потрясла головой, пододвигаясь поближе.

– То, что у Хезер в организме нашли наркотики – наверняка совпадение. Ты всё равно никогда не продавал твик. Ты перестал продавать наркотики на старшем курсе.

Правда была большими буквами написана у него на лице.

– Куп, – неуверенно сказала я. – Ты сказал, что ты выбирался из этого. Что есть вещи, которые ты не будешь делать.

– Я знаю. – Он потянулся ко мне и положил руки мне на плечи.

– Слушай. Я собирался выбраться, ради тебя. Я не знаю, говорил ли я это когда-то, потому что я был идиотом, но это правда.

– Я знала. – Я встретилась с ним взглядом. Десять лет назад он был красив – опасно красив – но сейчас у меня всё ныло. Я хотела его поцеловать. Ударить. Я вела войну сама с собой.

Он опустил взгляд.

– Ты помнишь, прямо перед Днём благодарения, у меня дома.

Это был не вопрос, потому что ни я, ни он не могли этого забыть.

– Когда я сказал им нет, они сказали, что придут за теми, кого я люблю.

Я искала намёки в его лице.

– К чему ты ведёшь?

– Джесс. – Куп глубоко вдохнул и прижал меня так близко, что я едва могла сосредоточиться на том, что он дальше сказал. – Они потом опять за мной пришли, на кампусе, после каникул. Я тебе не говорил, потому что ты уже была так напугала, уже начала меня отталкивать. Я запаниковал и побежал в Бишоп Холл. Я думал, что они не пойдут за мной в общежитие.

Он хохотнул.

– Но они были сумасшедшими. Они всё шли за мной и я привёл их прямо к твоим дверям. Я использовал твой пароль, чтобы зайти внутрь, и закрыл перед ними дверь, но они стали ломиться в дверь. Они сказали, что убьют моих людей, начиная с тебя.

Я сделала резкий вдох.

– Я привёл их прямо к тебе, разве ты не видишь? Я совершил ужасную ошибку. Я был в таком ужасе, я сказал им, что сделаю что угодно. Буду продавать «твик».

– Не может быть. – Я подчинилась позыву и оттолкнула его от себя на дюйм. Но он не отпустил моих плеч и не отвёл взгляда.

– Всё намного хуже, Джесс. Я должен был начать продавать той самой ночью – ночью бала влюблённых. Но я передумал. Они звонили, искали меня. Поэтому я не встретился с тобой, когда собирался, помнишь?

Я не помнила, потому что не помнила ту ночь после определённого момента. Я знала, что воспоминания где-то зарыты, но до момента, когда я проснулась назавтра – невероятно тёплым утром 15 февраля – я из всех сил постаралась всё забыть.

– Я пытаюсь сказать, – Дыхание Купа делалось всё быстрее, а сердце у меня под ладонью бешено заколотилось, – что они знали, где ты живёшь и угрожали твоей жизни, а Хезер накачали наркотиком, похожим на «твик».

Я наконец поняла к чему он ведёт и потрясла головой, отстраняясь от него.

– Что если это они сделали? Ты знаешь, что они были на это способны.

Воспоминание об ужасном крике – кричал Куп – эхом раздалось у меня в голове, и по рукам побежали мурашки.

– Что, если это они вломились в твою комнату, в поисках тебя, но вместо тебя нашли Хезер?

– Это безумие, – сказала я. – Копы не говорили, что был взлом.

– А что если они просто постучали в дверь? Ты не думаешь, что уж Хезер-то открыла бы, не задумываясь? Она считала себя неуязвимой.

– Они не убили бы человека, чтобы проучить тебя. Ты представляешь, под какой удар это бы их подставило? Они были не идиотами – наоборот, они были очень умны, и это больше всего пугало.

– Но паззл сходится, – настаивал Куп. – Особенно «твик». Это практически неопровержимое доказательство. Всё это время у меня была информация, которая могла бы помочь копам найти убийцу Хезер.

На его лице была решительность, и внезапно я точно знала что он собирается сделать: Куп, бунтарь, маргинал, торговец наркотиками. Бедный парень из семьи с одним родителем. Самый маловероятный кандидат в герои, и всё же каждый раз старающийся, только чтобы быть остановленным в самый последний момент. Всегда.

Я даже и сама это с ним проделала.

Вместо того, чтобы посмотреть на меня – моё отчаянье – с отвращением, Куп смягчился. Я хорошо знала этот взгляд. Раньше я думала, что это одно из его личных выражений лица: специально для меня, тайный код тайного чувства. Слишком поздно я узнала, что это всегда было чем-то много большим.

– Я должен, Джесс. Если я прав, то Хезер умерла из-за меня. Я должен сказать Эрику, потому что так – правильно. А после этого я сдамся полиции.

Глава 18

Ноябрь, выпускной курс

Я разложила на разделочной доске ровными рядами овощи: грибы, зелёные перцы, оливки – всё, что Куп любил больше всего – и положила рядом с ними нож. Я отошла на шаг и посмотрела. Идеально, как на картинке.

Дверь из ванной распахнулась и Куп вышел, вытирая мокрые и кудрявые после душа волосы полотенцем. Его грудь была голой, а баскетбольные шорты висели низко на его бёдрах. Он поднял взгляд и, с огромными глазами, отпрянул.

– Чёрт побери, Джесс. – Он положил руку на грудь. – Что ты тут делаешь?

Я протянула руки, как Вана Уайт.

– Ужин. Я принесла ингредиенты для пиццы. Помнишь, ты говорил, что научишь меня?

На его лице появилась тёплая улыбка, и он бросил полотенце на пол ванной. Я закатила глаза от его невыносимой небрежности, а он от этого только шире улыбнулся.

– Моя девочка пришла и принесла еду. – Он фланировал по своей крошечной студии и, игнорируя мой удивлённый визг, поднял меня на руки. – Сегодня хороший день.

– Ты пачкаешь стол, – запротестовала я, когда он посадил меня на кухонный стол и прижался ко мне.

– Иди сюда, – сказал он, поднимая моё лицо и целуя меня. Через какое-то время его поцелуи из горячих и взволнованных стали нежными. Значимыми.

Я запустила руки в его волосы, наматывая на пальцы мокрые локоны, и открыла рот, чтобы он смог поцеловать меня. Когда дело доходило до Купа, слишком много быть не могло.

Я была как на игле. Вся в отца.

– Как надолго ты со мной? – прошептал он.

– Весь уикенд. – Я ухмыльнулась в его губы.

– Весь уикенд?

– Минт поехал на игру «Джорджии». Решил в последний момент.

Куп развернул меня кругом.

– Целый уикенд. – Он посадил меня на стол. – Это прекрасно. У меня для тебя кое-что есть.

– Это совсем не обязательно.

Куп эффектно достал из буфета бутылку красного вина.

– Твоё любимое.

– Ты запомнил. – Я как раз в тот год открыла для себя красное вино, и моё восприятие вкуса в одно мгновение изменилось. Теперь я хотела пить только его. От него мои губы и зубы делались тёмно-бордовыми, как у вампира, но мне было всё равно. Красное вино – это стильно, благородно. Признак того, что я взрослею.

Хорошее вино также дорого.

– Тебе не обязательно было его покупать, – сказала я, когда он с тихим «чпоком» вытащил пробку. Я ненавидела когда Куп тратил деньги на меня, потому что знала, откуда берутся эти деньги.

– Я хотел с тобой поговорить. – Вино, тёмное, как кровь, выползло из бутылки и потекло по краю бокала. – Кое о чём важном.

Моё сердце забилось быстрее. Вряд ли это что-то хорошее.

– Вот, – сказал он, протягивая мне стакан. – Твое здоровье.

Я чокнулась с ним и выпила полстакана, чувствуя, как оно окрашивает мне губы.

– Итак. Что-то важное.

Куп подошёл на шаг ближе. Мне потребовались все мои силы на то, чтобы продолжать сидеть, расправив плечи, а не наклониться к нему, спрятав лицо у него на груди. Он пах деревом, цитрусовыми и землёй.

Меня захватила внезапная, острая паника. Я не хотела, чтобы это заканчивалось.

– Давай, – хрипло сказал он и снова поднял меня.

– Эй, – я беспомощно замахала ногами. – Ты сегодня такой грубый.

– Возьми бутылку.

Я закатила глаза, но вино прихватила.

– И… поставь… его… вот… сюда…

Куп сделал несколько преувеличенных шагов в сторону кровати и опустил меня над прикроватным столиком. Как только я поставила бутылку, он бросил меня на кровать.

– Боже, Куп! – Я оттолкнулась от кровати, но он потянулся ко мне и перевернул меня так, что я легла ему на грудь; наши ноги сплелись.

Он опёрся головой на руку.

– Поехали со мной ко мне домой на День благодарения. Познакомься с моей мамой.

Я отстранилась.

– Что?

– Выслушай меня. – Он поднял палец. – Во-первых. Моя мама очень хочет с тобой познакомиться. Во-вторых. Ты сможешь увидеть мою подростковую спальню со всеми постерами эмо-групп, которые я там вешал в старших классах. Материал для шантажа прямо сам себя собирает. В-третьих. У нас впереди целый уикенд без посторонних. Только ты и я в экзотическом городе Гринвиле, Южная Каролина. И, в-четвёртых: я знаю, что ты не хочешь ехать домой.

Я не хотела. Последнее пребывание моего папы в реабилитационном центре закончилось катастрофой, когда он наглотался таблеток и въехал машиной прямо через парковку в лобби своего офиса. Это была его третья попытка лечь в реабилитационный центр за три года. Три бессмысленных семейных дня, проведённых в маленьком кругу в ожидании, что папа сделает что-нибудь – ну хоть что-то – по-другому. Может быть, посмотрит моей маме в лицо, не отводя глаз; может быть, скажет мне что-нибудь о школе – может быть, заговорит о временах, когда я была маленькой и он переделал меня своей жестокостью. Может быть, он признает, что ему грустно, или одиноко, или что он в депрессии. Или хотя бы слегка разочарован.

Да, да, мы слишком многого хотели.

В его первое пребывание в реабилитации мы с мамой ожидали невозможного: ждали, что он скажет что-то, что даст нам знать: через туман таблеток он понимал, какую боль нам причинял. Но он, конечно, не сказал, и после этого мы перестали этого ожидать.

А теперь это. Он наконец-то был безработным, и стремительно падал. Никто не знал, что делать дальше.

– А как же Минт? – спросила я, отталкивая от себя мысли о доме. – Он подумает, что это странно, что я поехала с тобой.

– Я подумал, – медленно сказал Куп, изучая моё лицо. – А что если ты с ним порвёшь?

Мой рот открылся, но ни звука не прорвалось.

– Мы можем сказать ему вместе. В смысле, я скажу, если хочешь. Мы можем признаться, а потом, через какое-то время, сможем быть вместе. По-настоящему. Публично.

Моему мозгу было трудно это переварить. Куп, ненавистник всего традиционного, всерьёз хотел стать моим бойфрендом?

– Ты хочешь встречаться? – с сомнением спросила я.

Он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне в глаза. Как ужасно – когда на меня по-настоящему смотрят.

– Куп… – начала я, отчаянно желая, чтобы он отвернулся; не уверенная, куда это всё идёт. В воздухе копилось напряжение, чувство: «Сегодня начнётся что-то, что никогда не закончится».

– Джессика Мари Миллер. Ты сейчас наверняка уже знаешь, что я тебя люблю.

Я издала удивлённый звук.

Он улыбнулся.

– Мне казалось, что у меня это на лбу написано со дня, когда я тебя встретил.

– Предсказание, – сказала я, опоздав на три года.

– Конечно. В первую неделю учёбы мы с тобой одновременно вышли из Ист Хауза. Ты меня не заметила, но я следил за тобой всё время, пока ты шла. Ты была такой красивой. Но что меня больше всего поразило – это то, с какой лёгкостью я мог прочитать твои мысли.

– Что ты имеешь в виду?

– Было так легко понять, что ты чувствуешь. Всё было написано у тебя на лице. Тоска, когда ты проходила мимо других студентов, счастье при виде башни Блэквел, волнение, когда ты подошла к Перкинс Холлу, где были твои занятия. Я помню, что подумал, какая ты невинная, какая смелая и как сильно я хочу тебя узнать.

Куп наклонился и поцеловал меня внос.

– Теперь я никогда не могу понять, что ты думаешь.

– Я…

– Я хотел пригласить тебя на свидание на первом курсе, – быстро сказал он. – Ты приклеила предсказание к своей двери, и я подумал, что у меня есть надежда. Но потом день приёма в сестринства, когда я зашёл в свою комнату, а вы с Минтом сидели на кровати… Минт был моим соседом. И тебе он очевидно нравился. Так что я сказал себе тебя забыть. Но так и не смог.

– Ты мог бы, – тихо сказала я. – Ты мог бы быть с кем угодно. Все сплетничают, почему ты ни с кем не встречаешься.

Он потряс головой.

– Скажи им, что я без ума по тебе с наших восемнадцати лет. Для меня больше никого нет. Я думал, что смогу вынести тайные отношения с тобой, потому что как минимум я получаю часть тебя. Я сказал тебе, когда мы это начали, что я хочу больше…

Я всё ещё слышала в голове эти слова: «Я говорю тебе заранее. Мне нужно больше. Ты нужна снова и снова». От одного воспоминания я густо покраснела.

– Но больше – недостаточно.

– Так чего же ты тогда хочешь? – Моё сердце стучало так сильно, что я чувствовала, как оно рвётся наружу из грудной клетки.

Он посмотрел на меня серьёзными зелёными глазами.

– Я хочу всё.

Эти слова были будто заклинание. Вес всего, что я целый год сдерживала, упал на меня: тайные встречи, краденое время; то, как сильно, до боли, я хотела его, лёжа одна в кровати и пытаясь не думать о том, как в моих мыслях был только Куп, Куп, Куп. Правда была на виду, но до сих пор я не могла разрешить себе на неё взглянуть. Потому что мне было страшно.

Я знала, что может случиться, если любить кого-то всем сердцем.

– Но Минт… – Я осеклась.

– Ты не любишь Минта, – ответил Куп, так уверенно, что я бы засмеялась, если бы не была так напугана. Куп не понимал, каково было идти через кампус с Минтом, приходить на вечеринки, держа его за руку. Как на меня смотрели: оценивающе, завистливо, мечтательно. Наркотическое удовольствие от сознания собственной ценности. Что это для меня значило. Это я любила.

– Наркотики, – вместо этого сказала я. Это был мой туз; единственное, о чём мы ругались. Куп настаивал, что ничем серьёзным он не торговал; в основном марихуана и «экстази» студентам колледжа, только чтобы иметь дешёвую крышу над головой и не давать матери скатиться в долги. Он отказывался продавать тяжёлые наркотики – нынче это был «твик» и иногда героин. Он настаивал, что никогда не будет это продавать, как бы это ни злило тех, кто выше него. Он не будет вредить настоящим зависимым.

Я никогда не рассказывала ему об отце.

– Я бросил, – сказал Куп и стал ждать моей реакции.

– Что… Когда?

– Вчера. Я сказал им, что больше не буду. Я на старшем курсе, в мае по-любому отсюда уеду, и я накопил достаточно денег. Уже пора.

Я поцеловала его в уголок рта.

– Я очень рада это слышать.

Куп повернул голову, нашёл мои губы и жадно меня поцеловал. Всё ещё так же страстно, как в первый день; как изголодавшийся.

– Джесс, – хрипло сказал он.

– Что? – Было трудно говорить, или дышать, когда мне хотелось только целовать его.

– Скажи это. – Он заключил меня в объятия и крепко прижал к себе, проталкивая ногу между моими. Там, где его нога тёрлась о мои, зажглось тепло и распространилось по телу. Я вжалась в кровать, и он поцеловал меня ещё крепче, запустил руки в мои волосы и опустился на меня сверху. Я провела руками по его плечам, по твёрдым линиям его спины, почувствовав ямочку на поясе, прижимая его к себе, желая почувствовать на себе его вес.

Он поднял голову.

– Скажи мне, что ты меня любишь.

У нас за спиной послышался громкий треск: разбились стеклянные двери, ведущие на задний двор Купа.

Я завизжала, отчаянно пытаясь сесть, а Куп быстро перекатился к прикроватному столику, судорожно пытаясь там что-то найти.

Через разбитое стекло двери просунулась рука и повернула замок, открывая дверь настежь.

– Чёрт, – прошипел Куп, выдёргивая ящик прикроватного столика.

В квартиру, хрустя разбитым стеклом под ногами, вошли двое мужчин. Хотя все мои инстинкты требовали этого не делать, я не могла не посмотреть на их лица.

Они оба были высокими. У длинноволосого через всё его бледное лицо шёл шрам; такой глубокий, что от него поменялась форма его рта. У бритоголового были такие тёмные глаза, что зрачков было не видно.

Я замерла с бешено бьющимся сердцем. Это были плохие люди. Я видела зло в их лицах.

– Купер, – сказал тот, что со шрамом. – Плохое время для гостей.

Куп протянул руку, защищая меня, как щитом; вторая рука всё ещё была в ящике. Он наклонился туда и вытащил длинный нож – мачете.

– Хорошая попытка.

У Купа было мачете? Рядом с кроватью, всё это время? Это значит, что он знал, что ему грозит опасность, как бы он ни настаивал, что не грозит.

Бритоголовый показал на Купа кончиком ножа.

– Я говорил тебе, что ты пожалеешь, что попытался уйти.

– Отъебитесь, – сказал Куп. – У меня есть соседи. Копы уже наверняка в пути.

Мужик со шрамом улыбнулся кривой улыбкой.

– В этом-то районе? Не. Уверен, у нас полно времени.

Моё внимание сосредоточилось на одной-единственное вещи: мачете в руке этого мужика. Моё тело было таким напряжённым, таким неподвижным, как будто я была уже мертва и сведена, с головы до ног, трупным окоченением.

– Я не передумаю, – сказал Куп, как всегда смелый и глупый.

Мужик со шрамом подошёл поближе, качая головой.

– Ты не только передумаешь, но и поднимешься уровнем выше. С сегодняшнего дня, марихуана – это для школоты. Ты занимаешься «твиком» и приносишь нам настоящие деньги.

– Я не знаю, что мне сказать, чтобы до ваших тупых мозгов дошло…

Мужик со шрамом схватил меня, нарушив трупное окоченение, и я завизжала. Я судорожно хваталась за простыни, пытаясь выдернуть руку из его захвата.

Он вытащил из кармана куртки пистолет и свободной рукой щёлкнул предохранителем. Он поднял его к моей голове, и всё моё существование превратилось в колечко холодного металла, прижатое к моему виску.

– Закрой рот, а не то я что-то запущу ей в череп.

Куп бросился на него, двигаясь так быстро, что у меня не было времени отреагировать; выбил оружие из его руки и сбил его на пол.

– Куп! – гортанно завизжала я. Но Куп меня не слышал, он бил мужика со шрамом по лицу, снова и снова, и во все стороны летела кровь.

Бритоголовый стащил Купа со своего напарника и сунул ему под подбородок мачете.

– Не шевелись, – его голос был ледяным. Его глаза широко раскрылись, и от этого он выглядел безумным, а его вены выступили, как тёмные ветви деревьев, под его бледной кожей.

Куп замер. Мужик со шрамом шатко встал на ноги и вытер кровь с лица обратной стороной ладони.

– Ты об этом пожалеешь.

Я прыгнула с кровати в сторону кухни, где оставила свой телефон.

– Эй! – гавкнул мужик с мачете. – Ещё шевельнёшься – и я перережу ему горло.

Я остановилась и повернулась.

Мужик со шрамом схватил Купа за запястье.

– Ты не уходишь. Ты возвращаешься и обещаешь продолжать.

– Идите к чёрту, – настаивал Куп.

Мужик усмехнулся и дёрнул Купа за руку. На секунду меня охватило недоумение, потому что движение выглядело как па из танца. Потом мужик ударил, как гадюка, ломая руку Купа в суставе.

На секунду, это был самый страшный звук в моей жизни: ломающиеся кости, рвущиеся сухожилия. До тех пор, пока я не услышала леденящий душу крик Купа. Он упал на колени. Я бросилась вперёд, едва в состоянии сквозь слёзы что-то разобрать, но зная, что должна его защитить. Но мужик с мачете направил его на меня, и я остановилась, чтобы не налететь на остриё.

– Куп, – всхлипнула я.

– Если ты не вернёшься, – сказал мужик со шрамом, – мы тебя найдём. – Его глаза сместились на меня. – И мы найдём её. И мы убьём вас обоих.

– От нас так просто не уходят, – сказал мужик с ножом. – Помни это.

Сидя той ночью в травмпункте, одна, трясущаяся, я видела перед собой только лицо Купа, когда разбилась стеклянная дверь; отсутствие удивления на его лице. Как он автоматически потянулся к мачете в прикроватном столике: быстрым, лёгким движением. Заученным.

Я знала, но забыла: Куп был страшным, неправильным, противоположностью идеала. Во что я играла?

Между нами никогда не будет гармонии после всего этого.

Он, может быть, и не может уйти, но я – я ещё могу.

Глава 19

Сейчас

Полиции. Куп столько лет был вне закона, столько лет за милю обходил копов – а теперь он хочет сдаться полиции. Привязать себя к жертвенному столбу. Поджечь под собой костёр.

– Я тебе не позволю. – Я обогнала его и встала, скрестив руки на груди.

– У тебя нет голоса. По целой тысяче причин.

– А Каро знает? – Мне очень не хотелось её упоминать, но мне был нужен любой союзник.

Послышался шелест, и Куп посмотрел на деревья у меня за спиной.

– Я всё ей рассказал о том, что торговал. Марихуаной, «экстези» и «твиком». Вообще всё. – Его глаза нашли мои. – Ну, о тебе я не говорил. Она тоже не хочет, чтобы я шёл к Эрику или к копам.

– Это потому что это безумный план. Копы – не выход.

И вот так вот мы снова стали двадцатидвухлетними, погрузились в десятилетней давности спор. У меня в голове зазвучал мой же голос: «Просто пойди к копам, Куп, и сдай их. Они опасны, и они тебя покалечат. Я уверена, что тебе дадут иммунитет или типа того». Его голос: «Я не могу это сделать. Это уничтожит мои шансы на юридический университет и убьёт мою маму. И в любом случае, это лицемерие. Я тут не невинен».

Как было иронично, что мы теперь поменялись местами: Куп бежит к копам. Я убеждаю его этого не делать.

Время выставляет всех нас дураками.

Он изобразил на лице отстранённое выражение.

– Джесс, если ты со мной не согласна, просто уйди. Для тебя это не впервой.

Как ножом по сердцу.

– Я не хочу.

Куп обошёл меня.

– Дай угадаю: ты просто хочешь, чтобы всё вернулось к норме. Хочешь вернуться на вечеринку, выставлять себя перед всеми напоказ, показать всему колледжу какой успешной и гламурной ты стала. Ты хочешь, чтобы Минт ходил за тобой, как влюблённый щеночек. Ты хочешь притвориться, что всё идеально и никто из нас – не пропащий. Всё как всегда.

Я схватила его прежде, чем он успел уйти.

– Ты ошибаешься. Я не хочу, чтобы всё осталось как раньше. Разве ты не видишь? Я ненавижу то, как всё было. Так ненавижу, что готова заорать.

– Так ори, Джессика. Боже, будь честной.

Когда я сдвинулась с места, это было одновременно удивительно и неизбежно. Как выстрел в фильме, который ты уже видел. Я увидела свои руки на лице Купа; они тянули его вниз со знакомой грубостью. В двадцать два или в тридцать два – никакого значения: это всегда случилось бы точно так. Это движение было вперёд и назад во времени; слишком быстрое, чтобы Куп успел сделать что-то, кроме как удивиться. Я поцеловала его и утонула в поцелуе.

Если мы сегодня занимаемся самоуничтожением, тут я Купа обыграла.

Дальше было мгновение идеала: его грубая щетина у меня под пальцами; его волосы такие же мягкие, как в моих воспоминаниях; его губы двигаются под моими, когда он меня вдыхает; моё сердце легко и безгранично – а потом он оторвался от меня с резким вдохом.

Куп посмотрел на меня с таким благоговением, что я поняла, что как бы он меня ни провоцировал, он совершенно не ожидал, что я это сделаю. А потом благоговение превратилось в голод – этот старый, личный взгляд, взгляд голодного до меня человека, как будто сколько бы он ни получил – ему всё равно будет мало.

– Должен признать, этого я не ожидал.

Я вырвалась из объятий Купа.

Эрик. Он вышел из темноты деревьев, оттуда, где даже не было тропинки.

– Это не… – Я с трудом подбирала слова. – Мы просто…

Куп встал передо мной.

– Я должен кое-что тебе сказать.

Всё ещё скрытый тенями, в стороне от круга света от старомодного фонаря, Эрик скрестил руки на груди.

– Похоже на то.

– Не надо…

Прежде чем я могла договорить, послушался хлопающий звук: шаги на каменной тропинке.

О господи. Моё сердце замерло. К нам бежала Каро, а следом за ней – Минт и Кортни.

«Земля, поглоти меня целиком». Это был конец. Эрик им всё скажет.

– Куп, я же тебе сказала нет! – Идеально завитые тёмные волосы Каро теперь были распущены и беспорядочно разбросаны по её плечам, а лицо лоснилось от пота. Глаза её были красными.

Она выглядела ужасно.

Каро не заслужила ничего из этого. Каро, которая возненавидит меня, если узнает.

– Кто-нибудь будет любезен объяснить мне, что происходит? – Минт сложил руки на груди. – И почему Каро заставила нас сбежать с вечеринки?

Кортни качалась на ходу.

– Ты привела нас обратно к нему.

– Этому давно пора выйти наружу, – сказал Куп. Он с извинением посмотрел на Каро, и я ненавидела себя за то, что меня это задело. – Эрик, я знаю почему отчёт по токсикологии показал в организме Хезер «твик».

Ставший тенью Эрик не шевельнулся.

– В колледже я продавал марихуану и «экстези». Наркотики для вечеринок. Мне были нужны быстрые деньги, и я никогда не считал, что такие наркотики вообще должны быть незаконными. Сейчас я этим не горжусь, из-за того, что случилось, но клянусь, до старшего курса я никому не причинял вреда.

Я подумала о своём отце, согнувшегося над рулём своей дымящейся машины посреди разрушенного фойе своей фирмы.

– Да, мы все в курсе, – сказал Минт. – У тебя все покупали.

– Я вот не знала, – сказала Каро.

– И Эрик не знал, – сказал Куп. – Он был слишком мал. Пока я не попытался перестать торговать, я не знал, что ребята, на которых я работал, были жестоки и ревностно относились к тому, что считали своим. Продавая наркоту на кампусе, я приносил им много денег, и они не хотели это терять. После того, как я бросил, они вломились ко мне в квартиру и сломали мне руку в качестве предупреждения.

Ужасный крик. Мачете, пистолет и зло, пульсирующее у них под кожей. Эти тёмные глаза.

– Погоди, так вот как ты сломал руку? – Минт выглядел поражённым. – Не играя в баскетбол?

– Я соврал, – сказал Куп. – На самом деле огромный мужик сломал её мне у меня на глазах.

– Я не могу… – Каро затряслась.

– Они сказали мне, что если я откажусь продавать – и если откажусь продавать конкретно «твик», который тогда был в моде, опасный, но приносил много денег – они меня убьют. И… – Куп посмотрел на меня, потом быстро отвернулся. – Моих друзей. Чтобы преподать мне урок.

– Так это был ты, – выдохнула Кортни со странным взглядом в глазах. – Вы все это слышите? Это он виноват!

– Заткнись, Кортни, – ко всеобщему удивлению зарычала Каро.

Куп повернулся лицом к Эрику.

– Нет, Кортни права. Это моя вина. Эти ребята нашли меня на кампусе, и я привёл их прямо к комнате Хезер. Я пытался спрятаться и был не в себе. Я сказал им, что буду продавать «твик», просто чтобы они отстали, и в день, когда умерла Хезер, я должен был начать. Но я не хотел. Они меня искали. Они знали, как выглядят мои друзья. Я думаю, есть хороший шанс, что они пришли в её комнату в поисках кого-то близкого мне и нашли Хезер. И потом они… – его голос сбился, но он расправил плечи и глубоко вдохнул. – Убили её. Сделав меня виноватым.

– Ты не виноват, – быстро сказала я.

– Я поверить не могу, что ты десять лет держал это в секрете. – Новости Купа, похоже, подействовали на Кортни как ушат холодной воды. Она больше не шаталась, а лицо её прояснилось. – Ты – ещё больший лжец, чем Фрэнки.

Каро развернулась к Кортни.

– Я к тебе всегда была добра, с самого колледжа, защищала тебя, несмотря на всё, что ты сделала, а ты имеешь наглость…

– Взлома не было, – сказал Эрик. – И это был не «твик».

Все в изумлении повернулись.

– Что? – спросил Куп.

Эрик наконец вышел из тени на свет.

– Копы не нашли признаков взлома. Они подозревали, что тот, кто убил Хезер, знал код от входа.

Кто-то близкий к ней.

– И вы забываете то, что я вам сказал. Я сказал, что в организме Хезер копы нашли наркотик, просто похожий на «твик». Он выглядел как уличный наркотик, но это был не «твик». Копы проверили.

Куп моргнул.

– Что же это тогда было?

– Это был препарат для похудения, – сказал Эрик, отводя взгляд от Эрика и оглядывая всех нас. – Нелегальный в США, потому что это, по сути, «спид». Невероятные, токсичные побочные эффекты. Это сбило копов с толку, потому что мы им сказали, что Хезер не принимала таких наркотиков. Их можно было купить только в Китае, и копы так и не смогли найти данные о такой покупке на счетах ни студентов, ни преподавателей.

У меня упало сердце. Куп был прав: наркотик в системе был дымящимся пистолетом, виртуальным отпечатком пальцев, но указывал он не на него.

Я развернулась, но Каро меня опередила.

– Ты! – закричала она, показывая на Кортни. – Это ты сделала!

Кортни была похожа на оленёнка в свете фар. Внезапно она развернулась, чтобы убежать, но Каро – крошечная Каро – прыгнула и повалила её на землю.

– Каро, господи! – Минт опустился на колени и оторвал Каро от своей жены.

Каро ткнула пальцем в лицо Кортни.

– Она виновна.

– Дайте ей шанс защититься. – Минт посмотрел на жену. – Милая?

Кортни моргнула, глядя на него, потом повернулась, чтобы осмотреть круг лиц в поисках союзника, хоть какой-то толики сочувствия. Эхом вернулся тот день на первом курсе – когда она попыталась меня унизить, но Хезер заступилась и прекратила это. Хезер тут больше не было.

Глаза Кортни нашли мои. Взгляд был убийственным. У меня по спине пополз холодок.

– Ладно, – сказала она, застигнув меня врасплох. – Я дала Хезер наркотики. Довольны?

Глава 20

Февраль, выпускной курс

Кортни

Кто был рождён на этот свет, чтобы носить корону, так это Кортни Кеннеди. Та самая, с сияющими светлыми волосами, царственными чертами лица и изумительной фигурой. И, что очень важно, она осознавала этот факт – пока другие тратят время зря, отрицая его. Каждый год с первого курса в день святого Валентина она наблюдала, как других девушек короновали как королеву сердец «Фи Дельты» – это всегда была «Чи О», и всегда старшекурсница – и твёрдо знала, без тени сомнений, что в один прекрасный день эта корона достанется ей.

И вот этот день настал.

Члены «Фи Дельты» заполонили цокольный этаж и соревновались в том, кто больше выпьет стоя вверх тормашками на бочонке с пивом, в перерывах заглатывая шоты виски. Это был необычный вечер. Бал влюблённых – это знаменательное событие, а в этом году он должен был стать еще помпезней, чем обычно, потому что президентом назначили Минта, а у него водились деньги с недвижимости, позволявшие ему организовать вечеринку больше и лучше, чем это сделал бы кто-то другой.

Кортни наблюдала за Минтом из другого конца комнаты, игнорируя окружившую её группу ребят, старающихся привлечь её внимание, залезть ей под юбку. У неё никогда не было недостатка в парнях, а сегодня, – о, сегодня она превзошла саму себя. Обтягивающее красное платье, красная помада, соблазнительное, не слишком большое и не слишком маленькое декольте. Взгляд, который буквально кричал – «Я – твоя королева бала, твоя королева колледжа».

Неважно, сколько парней стояло вокруг неё в этот момент, для Кортни имел значение только один. Марк Минтер. Если кто и создан чтобы быть с Кортни, то это он. Великолепная внешность, огромное наследство, негласный король Дюкета. Она никогда не могла взять в толк, почему он с первого курса встречается с этим ничтожеством – Джессикой Миллер. Такова досадная правда жизни – иногда неудачники выигрывают по совершенно необъяснимой причине.

Иногда люди знакомятся на первом курсе и сбиваются в дурацкие группы, как «Ист-хаузская семёрка», и скидывают тебя со счетов, становясь гордостью кампуса. Только потому, что когда-то она позволила себе дурацкий комментарий по поводу Джессики (будто это был единственный в мировой истории случай, когда кого-то дразнили), они не приняли её в группу, хотя она жила в одном корпусе, даже в одной комнате с одной из них и к тому же была Кортни Кеннеди.

Минт разговаривал с Фрэнки, этим болваном из болванов, когда вдруг обернулся и поймал её взгляд. Кортни улыбнулась своей лучшей улыбкой, и он улыбнулся в ответ. Она приветственно подняла пластиковый стаканчик, и он повторил этот жест со своим и отпил. Даже когда Кортни отвернулась, а потом опять посмотрела, он всё ещё не отводил взгляд. Она всегда знала, что однажды получит его.

Может быть это «однажды» настало.

Она уже собралась было подойти к нему, бросив окружавших её парней, которые всё ещё что-то болтали, а может быть даже спрашивали её о чём-то, когда со ступенек практически ей на руки слетела Хезер.

– Боже, Хезер! – Кортни отмахнулась от парней и подхватила подругу: – Что с тобой?

Хезер икнула, и это был недобрый знак. Да и теперь, когда Кортни смогла как следует её рассмотреть, она поняла, что с ней определённо что-то не так. Хезер, скажем честно, первой красавицей никогда не была, зато у неё была кредитка с неограниченными средствами, благодаря маме доктору, и это позволяло ей всегда выглядеть достойно. Но теперь, хотя на ней было прекрасно сшитое шифоновое розовое платье от известного кутюрье, её тушь потекла, а нос был красным, как будто она плакала. Кортни рефлекторно вздрогнула и тревожно оглянулась, проверяя, кто еще заметил состояние Хезер.

Хезер проследила за её взглядом по цокольному этажу, заметила Минта и Фрэнки и потащила Кортни в уголок.

– Это Джек, – сказала она хриплым голосом – Он только что меня бросил, и я вне себя.

– Что? – Вот это новости. Джек и Хезер были как Минт и Джессика, постоянной конструкцией, практически скрепами Дюкета, при всём своём отличии. Кортни всегда понимала это лучше всех. Казалось, что Джек ещё обязательно образумится.

Хезер кивнула со слезами на глазах:

– Он сказал… – её голос сорвался на шёпот. – Он мне изменяет. Мы сильно поссорились, и я не знала куда ещё пойти. Решила, что все здесь.

Ну что ж. Кортни не удивилась. Очень вероятно, что Джек нашёл кого-то посимпатичней, чем Хезер. Скорее всего, другую «Чи О». Кто это, интересно…

– Где Джесс? – Хезер оглядывала толпу. – Мне надо с ней поговорить.

Кортни надулась:

– Тебе не нужна Джессика. Я твоя лучшая подруга. Можешь поговорить со мной.

Хезер решительно покачала головой:

– Джек рассказал мне… много всего. Шокирующего. А Джесс всё это знала. Не могу поверить, что она мне не сказала. Мне надо её найти.

Ага. Кортни ухватилась за выпавший ей шанс.

– Меня это не удивляет. Джессика никогда не была хорошим другом.

По лицу Хезер потекли слёзы, увлекая за собой остатки туши.

– Господи, этот вечер должен был стать лучшим Праздником. А теперь у меня такое чувство, что жизнь рухнула. Я думала, что мы с Джеком поженимся.

При виде открыто плачущей Хезер, сердце Кортни дрогнуло.

– Эй! – строго произнесла она. – Не трать время, оплакивая того, кто настолько тебя не уважал тебя, что не смог удержать член в штанах. Это он тебя потерял. Не расстраивайся – забей. Блин, да отомсти ему.

Кортни похлопала Хезер по плечу, гордясь тем, что произнесла такую хорошую речь.

– А теперь иди в уборную и умойся. У тебя везде тушь. Это выглядит нелепо. У тебя сейчас лицо как живопись Джексона Поллока.

Хезер вытерла глаза.

– Спасибо, – прошептала она и пошла наверх.

Когда Хезер ушла, Кортни вышла на середину комнаты. Она заметила Минта около бочки с пивом и пошла туда, тряхнув волосами так, чтобы они рассыпались по плечам. Как раз когда она почти подошла, дорогу ей преградила чья-то широкая грудь.

– Это была Хезер? – спросил Фрэнки. – Она что, ушла?

Боже. Невыносимая «ист-хаузская семёрка». Они все просто повёрнуты друг на друге, эта чёртова секта. Все влюблены друг в друга. Кортни закатила глаза.

– Успокойся. Она просто пошла в уборную. Через минуту придёт. – Убогое зрелище.

– Хорошо, – сказал Фрэнки, разглаживая лацкан своего пиджака. Он улыбнулся ей. – Сегодня будет великая ночь для неё, – он оглянулся и понизил голос. – Не говори никому, потому что и я не должен был тебе говорить, но Хезер выиграла корону. Я так рад. Она это заслужила.

Пол покачнулся у неё под ногами. Она схватила Фрэнки за плечи, чтобы удержаться на ногах.

– Хезер?

– Ага, правда здорово? – Фрэнки нахмурился. – Я что, что-то пропустил?

Кортни тяжело сглотнула, чувствуя, что её сейчас вырвет.

– Кто… занял второе место? – Если Фрэнки сейчас скажет, что Джессика, она сожжет всю эту общагу.

– О, – лицо Фрэнки внезапно стало виноватым. – Ты. Прости. Свинство, сообщать тебе о победе Хезер вот так. Я всегда ляпаю, не подумав.

Второе место. Близко, но не корона. Он как будто сорвал её сейчас с её головы. Кортни заставила себя улыбнуться:

– Не глупи. Это просто дурацкая традиция. Кто станет переживать из-за такого?

Она оставила Фрэнки стоять с виноватым видом, и, схватив пластиковый стаканчик, стала наполнять его из бочки пивом, чтобы дать себе время подумать. Хезер? Как Хезер смогла её обойти? Поставить их рядом, так тут и сравнивать нечего. Хезер вообще повезло, что её приняли в «Чи О». Скорее всего, только потому, что она соседка Кортни по комнате. Ей повезло, что Джек стал с ней встречаться, и посмотрите, она даже его не смогла удержать.

Как это получилось? И как теперь всё исправить, повернуть вспять, сделать так, чтобы всё этой ночью пошло как должно было пойти?

Ей пришла в голову одна мысль. Это неправильно, но не более неправильно, чем то, что Хезер выиграла корону вместо неё.

Кортни достала из сумочки таблетки и забилась в самый тёмный угол цокольного этажа, туда, где стоял приземистый радиатор. Там её никто не увидит. Она высыпала на радиатор таблетки и, оглянувшись на всякий случай, раскрошила их своим телефоном. Высыпала в пиво и перемешала пальцем. Секунду она смотрела на стаканчик, потом добавила еще две таблетки, которые тоже раздавила и ссыпала туда же. Вот так. Это должно помочь.

Не коронуют же они девушку в отключке.

Была какая-то ирония в том, что ей помогут именно таблетки. Кортни навсегда запомнила, как стояла рядом с матерью перед большим, в полный рост, зеркалом вечером накануне её первого дня в старшей школе. Мать тогда вложила в её руку маленькую белую таблетку, ущипнула через джинсы детский жирок на её талии и сказала:

– Эта мелочь когда-нибудь тебя спасёт. – Они встретились глазами в зеркале, и мать заговорщицки улыбнулась Кортни. А той показалось, что она в это мгновение вступила в тайный клуб, узкий круг, в котором они с матерью станут ближе друг другу, чем были раньше. Теперь они не просто мать и дочь, а две женщины. Мать подмигнула ей.

– Это даст тебе тебе всё, что только пожелаешь. Поверь.

И вот что она творит теперь. Тайный клуб с матерью, на который она надеялась, так и не материализовался, и ближе они не стали, но хоть в чём-то мать её не обманула.

В лестничном проёме опять появилась Хезер, и её тушь была на этот раз в полном порядке, а нос больше не был красным. С негодованием глядя на её царственную осанку, Кортни пробилась вперёд. Но не успела она ничего сказать, как Хезер кинула на неё торжествующий взгляд – как у злодеек в кино, когда у них родился зловещий план.

– Я подумала над твоими словами, и ты права, – сказала Хезер. – Я отомщу Джеку и уже знаю как. Переспать с кем-то не годится – на это ему плевать. Так что я поговорю с его родителями. На выходных.

Кортни заморгала, совершенно сбитая с толку:

– С родителями? На выходных?

– Да, – свирепо ответила Хезер – Я всё им расскажу. Его родители меня любят, и они так религиозны, что никогда его не простят. Их мнение его всегда беспокоило, как бы он это ни отрицал. Посмотрим, как ему понравится, когда его жизнь тоже разрушат. – Она оглядела комнату. – Мне надо выпить. Я должна забыть несколько часов своей жизни. – Хезер вдруг обернулась и сжала её руку: – Прежде, чем я напьюсь… Не давай мне говорить с Фрэнки, ладно? Не могу объяснить почему, но обещай.

Кортни открыла было рот, чтобы всё-таки спросить почему – а, честно говоря, для того чтобы сказать, что, что бы ни натворил Джек, он не заслужил того, чтобы она обращалась к его родителям, как тут же поняла, что Хезер сама дала ей уникальный шанс.

– Вот, – сказала она вместо этого и протянула ей стаканчик: – Я тебе взяла. До дна.

– Слава Богу, – ответила Хезер, взяла пиво и залпом выпила. Потом вытерла рот: – Ты мне просто жизнь спасаешь.

Глава 21

Сейчас

Я всегда думала, что вид скорчившейся на земле и признающейся в своих грехах перед разъярённой толпой Кортни Минтер доставит мне больше удовольствия, чем оказалось. Теперь, когда это случилось на самом деле, она выглядела такой маленькой и жалкой, с её сложенными ножками-веточками и идеальным личиком в тонких ручонках, что мне было трудно увидеть в этом следы моего легендарного врага.

Вместо этого я испытала осознание: Кортни Миллер – не счастливый человек, и не здоровый. Да, она сделала нечто ужасное. Но все свои оставшиеся дни Кортни предстоит жить с самой собой, запертой в клетке собственного тела, в обществе одного лишь собственного мозга. И это само по себе было страшным наказанием.

Каро моего сочувствия не разделяла.

– Ты накачала наркотиками свою лучшую подругу, чтобы избавиться от неё и стать королевой какого-то бала в братстве? – лицо Каро было таким красным, что это было заметно даже в блёклом свете фонарей.

Глядя на Кортни, я чувствовала, как во мне шевелится что-то неприятное. Если бы я не была поглощена получением приза покруче королевы бала, той ночью это могла бы быть я: затаившаяся в тени, в отчаянии из-за победы Хезер и второго места Кортни.

Предательский голосок шептал: «Джессика Миллер, девушка президента „Фи Дельты“ – даже не на втором месте в очереди за короной».

Я узнавала в ней себя.

– Я знаю, что ты злишься, Каро, но говори потише. – Минт огляделся. – Мы не хотим привлечь лишнего внимания.

– О, нет. Например, полиции? – Каро вскинула руки. На секунду – возможно, из-за освещения – она стала похожа на светящийся в темноте ночи золотой крест. – В тюрьме ей самое место. Кортни, это из-за тебя Хезер не смогла той ночью защищаться. Ты её, может быть, и не зарезала, но ты практически связала ей руки за спиной. И была готова позволить Купу взять удар на себя. Как ты можешь с собой жить?

– Она должна была просто заснуть и всё. Как я могла знать?

Руки Кортни тряслись, и мне это было до боли знакомо.

– После её смерти я сломалась. Я не ела неделю. И единственным, что помогало мне встать с кровати, была мысль, что… ну, её всё равно убили бы. Кто-то хотел её зарезать. То, что и то, и другое случилось в одну и ту же ночь, было просто совпадением. Я сказала себе, что это не имеет значения и заставила себя забыть. – Её голос превратился в болезненный горловой шёпот. – Я сразу должна была стать королевой бала. Эта корона была по праву моей.

– Тревожно голове под тяжестью короны, – сказал Эрик ледяным голосом.

Я заставила себя забыть. Чёрная дыра в центре меня зашевелилась. Вспышка воспоминаний: две руки, покрытые спёкшейся кровью.

Нет. Я отогнала от себя этот образ.

Руки сидящей на земле Кортни начали трястись так сильно, что она едва могла с ними совладать. Она потянулась к сумочке, но прежде чем дотянулась, Эрик отнял её. Кортни протестующе вскрикнула.

Никто не пошевелился, чтобы её остановить.

Он открыл её сумочку, порылся в ней, достал тонкий оранжевый цилиндр с надписями на китайском.

– Ты до сих пор принимаешь эти таблетки? – Куп покачал головой. – Чёрт возьми, Кортни. – Он выглядел ошалевшим, будто поверить не мог, куда зашла эта ночь.

– С этим нам повезло, – сказал Эрик, вертя в руках и разглядывая пузырёк. – Теперь у нас есть улики.

Минт сел на землю рядом с женой и яростно посмотрел на Эрика:

– Она больше не скажет ни слова. Мы вызываем адвоката.

Кортни разрыдалась.

– Плевать мне на адвоката, – воскликнула она. – Пожалуйста, верните мне их. Пожалуйста.

Воспоминание о моём отце, молящем: «Пожалуйста, Джессика. Пожалуйста, милая, совсем чуть-чуть, чтобы попустило. Ты не понимаешь как мне больно».

Я выхватила таблетки из руки Эрика, застигнув его врасплох, и отвернула колпачок.

– Что ты делаешь? – Спросила Каро.

– У неё зависимость. – Я высыпала таблетки на ладонь, оставив одну на дне пузырька. – Вот тебе твои улики. Все таблетки тебе не нужны.

Я отдала пузырёк Эрику; тот посмотрел на него с поднятой бровью. Потом я опустилась рядом с Кортни. Она посмотрела на меня с осторожной надеждой и я осознала, со щемящим чувством, что мы тоже дурно с ней обращались. Не таким же образом, как она с нами, но мы всегда в глубине души знали, что у неё проблема, и ничего по этому поводу не делали. Отмахивались от этого все четыре года колледжа. Хуже: мы, в некотором роде, были рады этому. У Кортни, самой идеальной девушки в колледже, был унизительный порок. Роковой недостаток. Мы все вздохнули с облегчением.

Я вложила таблетки в её руку и сжала вокруг них её кроваво-красные ногти. Она сконфуженно, но благодарно кивнула. Я встала и поймала на себе взгляд Купа. Он озадаченно на меня посмотрел.

– Вам всем надо подписать соглашение о неразглашении, – сказал Минт, покровительственно обнимая Кортни за плечи.

– Ты издеваешься? – завизжала Каро.

– Не о том, что она дала наркотики Хезер, – поспешно сказал Минт. – О таблетках для похудения. Она – инфлюэнсер в сфере фитнеса. Это уничтожит её карьеру.

Куп покачал головой.

– Чувак, она лежит на земле и трясётся. Карьера сейчас последнее, что у неё на уме.

– Для протокола, – Эрик вертел в голове пузырёк с таблеткой, наблюдая, как он блестит в свете фонаря. – Я в колледже не пялился на твою грудь. – Его взгляд перешёл с пузырька на лицо Кортни. – Я пялился на твои рёбра. Ты была ходячим скелетом, и я не мог поверить, что никто ничего не говорил по этому поводу. Даже Хезер. Она всегда отмахивалась, когда я спрашивал. – Он убрал пузырёк в карман. – У меня всегда было ощущение, что наркотик в организме Хезер был твоим.

Кое-что в истории Хезер всё ещё меня беспокоило:

– После того, как Хезер потеряла сознание в общежитии «Фи Дельты» и ты попросила Фрэнки отвести его домой, что ты ему сказала?

Кортни моргнула и потёрла щёки, ещё больше пачкая их потёкшей тушью.

– Не знаю, – дрожащим голосом сказала она. – Наверное, я сказала ему, что Джек с ней порвал. И что она пыталась утопить своё горе и планировала месть.

Её голос стал твёрже и увереннее.

– Да, точно. Я сказала Фрэнки, что Джек признался в какой-то ужасной тайне, и Хезер планировала рассказать родителям Джека, когда они приедут на родительский уик-энд, чтобы с ним поквитаться и разрушить ему жизнь. Я помню, что сказала это именно Фрэнки, потому что думала, что это ужасно со стороны Хезер и надеялась, что он её отговорит. В любом случае, она скорее послушала бы его, чем меня, – Кортни засмеялась тихим, горьким смехом. – Он, в конце концов, был одним из вашей «Ист-хаузской семёрки».

– Фрэнки нам этого не рассказывал, – Куп взволнованно посмотрел на меня.

Каро нахмурилась. – «Почему он не сказал, что Хезер планировала рассказать родителям Джека? Это серьёзно».

– Ребята, – сказала я, – родители Фрэнки всегда приезжали на родительский уик-энд. Его отец практически жил этим. Если Хезер собиралась рассказать, устроить спектакль, есть большая вероятность, что родители Фрэнки тоже узнали бы.

– Но Хезер не знала, что Джек изменял ей именно с Фрэнки, – отметил Эрик.

– Может быть знала. – Минт устало поднял руку к лицу, а потом взъерошил свои золотые волосы. – Хезер просила Кортни проследить, чтобы она не общалась с Фрэнки с перепоя. Может быть поэтому.

Какое-то время мы все молчали, пока наконец не заговорила Каро.

– Он виновен, да? Хезер боялась с ним в ту ночь говорить, а он сегодня в лучшем случае лгал умолчанием. Мы все помним, какой у него папа. Фрэнки сам сказал, что сделал бы что угодно, лишь бы отец не узнал. Он наверняка виновен.

– Не знаю, – сказал Эрик, почёсывая подбородок. Впервые за вечер он выглядел неуверенно, и на секунду я увидела тень того милого мальчика, которого я помнила – до того, как его лицо ожесточилось. – Это не сочетается со всеми оставшимися свидетельствами, но проверить стоит.

– Какими оставшимися свидетельствами… – начал было Минт, но Каро его перебила.

– Мы знаем, где Фрэнки будет завтра. Он – гранд-маршал парада встречи с выпускниками. Вокруг будут толпы народу. Если мы потребуем ответов, он не сможет сбежать.

Куп присвистнул.

– Вы хотите обвинить Фрэнки в убийстве Хезер прямо перед толпой в сотни человек?

– А какой у нас выбор? – спросила я. – Это может быть нашим последним шансом раскрыть убийство Хезер.

Эрик посмотрел на меня.

– С каких это пор тебе есть дело до раскрытия её убийства?

Эти слова ранили меня будто ножом. Но только потому что я знала – в самой глубине моей тёмной души – что я их заслужила.

Я заслужила куда большего.

– Со всех, – тихо сказала я. – С недавних.

– Ну что же, – Эрик постучал по карману с пузырьком. – Все, кому тоже есть дело – увидимся завтра в полдень на баскетбольном стадионе, в начале маршрута парада. Потребуем у гранд-маршала объяснений.

С этими словами Эрик ускользнул обратно в сторону деревьев; туда, где даже не было тропинки, и растаял в тенях.

– Чёртов призрак Рождества, – пробормотал Минт. – Вернулся, чтобы наказать нас за грехи.

* * *

Все вернулись в отели. Завтра мы допросим Фрэнки, а сегодня никому уже было нечего сказать.

Кроме меня. Я стояла посреди опустевшего шатра, глядя, как бармен убирает бутылки. Вечеринка окончилась. Мой идеальный план рассыпался пылью, уничтоженный Эриком Шелби. Но пока я там стояла, сформировался новый план, ещё амбициознее первого. Если мне удастся его осуществить, я не только покажу себя – я получу назад все долги, исправлю все ошибки. Заткну предательский голосок. Уничтожу чёрную дыру.

Эрик был прав: десять лет я жила во лжи. Я притворялась, что у меня всё хорошо; притворялась, что живу дальше, но правда заключалась в том, что прошлое всё ещё жило во мне, будто полуразбитая дверь, потому что это была открытая, незаживающая рана.

Показать себя перед однокурсниками было бы просто пластырем на рану. Теперь я пройду через эту дверь. Нырну в прошлое. Я найду убийцу Хезер и излечусь.

– Ты очень не хочешь идти домой, да?

Я развернулась и увидела Купа.

– Что ты тут делаешь? Я думала, ты ушёл с Каро.

Он приложил палец к губам и спиной подошёл к бару. Когда бармен отвернулся, Куп схватил бутылку виски и сунул под свитер. Он помахал мне идти за ним и фланировал, как ни в чём не бывало, из шатра.

Я глубоко вдохнула и последовала за ним.

Он провёл меня через тёмный, мрачный кампус. Я держалась позади, глядя ему в спину. Мы шли молча. На полпути я поняла, куда мы идём, поэтому не удивилась, увидев, как перед нами открылись покрытые вьюном стены «Ист-Хауза».

Он вышел на лужайку, подошёл к нашему столику для пикников – тому, что возле дуба, посаженного родителями Хезер десять лет назад в качестве мемориала, на её любимом месте. Теперь дерево выросло и стало ростом метров в шесть. Его вид будто овеществлял ход времени. Ветви росли в сторону «Ист-Хауза», будто протянутые руки. Это зрелище зловеще походило на человека; будто сама Хезер застыла, пойманная там, молящая о помощи.

Я отогнала от себя мысль. Мы тут были счастливы.

Куп проигнорировал скамейку и сел прямо на стол. Он открыл бутылку краденого виски, сделал большой глоток и протянул её мне.

Я не смогла сдержать призрачную улыбку:

– Прямо посреди лужайки? У всех на виду? Ах ты бунтарь.

Куп не улыбнулся в ответ:

– Кого ты знаешь с зависимостью?

Я взяла виски и села рядом с ним. Выпила глоток. Для этого мне пришлось приложить усилие, чтобы не захлебнуться.

– Мой папа. Поначалу оксиконтин. Потом всё, что мог найти.

Куп кивнул, глядя через лужайку на «Ист-Хауз». Лёгкий ветерок поднял локон его волос и смахнул на лоб.

– И за все эти годы ты мне так и не сказала.

– Ну, да, я не хотела, чтобы это хоть кто-то знал.

Несколько окон общежития всё ещё горели. Студенты, поздно не спят. Я поискала глазами окно на четвёртом этаже, в углу. Моя старая комната. Но там было темно, а занавески задёрнуты. Куп пробежался рукой по волосам и так её там и оставил.

– Иногда мне кажется, что я так хорошо тебя знаю, а потом я узнаю что-то такое. Мне хотелось бы, чтобы ты мне доверяла.

Я толкнула бутылку в его сторону.

– Я никому не доверяю.

– Это, наверное, очень одиноко. Надо подпускать к себе людей. Позволить им любить тебя такой, какая ты есть; хорошее и плохое. Тогда ты знаешь, что это по-настоящему.

Куп вырос в хорошего человека – а может, всегда им был. В любом случае, он не понимал, что бывает правда, слишком ужасная, чтобы выпускать её на свет божий. Правда, которая, если вскроется, разрушит любовь. Вернулось воспоминание, на этот раз более отчётливое. Я просыпаюсь, дезориентированная, с тяжёлой болью в голове. Свет, слишком яркий, падает через смутно знакомые окна. Опираюсь на пол, поднимаю себя на ноги. Смотрю вниз, и не могу дышать. Мои лежащие на полу ладони – ржаво-красные до локтей, покрыты хлопьями запёкшейся крови. На моём розовом платье, будто чернильные пятна теста Роршаха, пятна крови. Страшный вопрос: «Что я наделала?»

«Ничего», – горячо ответила я. Я ничего не сделала. Я должна была снова похоронить это воспоминание вместе с остальными. От него нельзя получить ничего, кроме гнили и разрушений.

Я отвернулась от Купа, не желая, чтобы он увидел выражение моего лица.

– Во имя открытости, – сказал он, – я хочу кое-что тебе показать…

– Куп, – я проглотила комок в горле. – Почему тут было так хорошо?

– Что?

Я вытерла глаза и оглядела лужайку, покрытое вьюном здание общежития, сошедшее с картинки из сказки, кольцо стоящих на страже деревьев. Тут, в траве, я заново родилась, посвятила себя новой религии, сильной магии. Эта магия всё ещё оставалась погребена в почве этого места.

Это место было моим домом.

Мои волосы казались мне занавесом перед лицом. Когда я заговорила, слова было едва слышно.

– Почему тут было так хорошо, и так плохо? Неважно – что бы я ни чувствовала, это было так сильно. Почему я не могу опять заставить себя так чувствовать? Всё остальное, что случилось за прошлые десять лет, меркнет по сравнению с этим. Я боюсь, что колледж был последним временем, когда я была по-настоящему жива, как должен быть жив человек, и я никогда не вернусь.

– Конечно, в колледже всё казалось доведено до крайностей, – сказал Куп. – У тебя была бесконечная свобода и почти никакой ответственности. Ничего не было решено – у тебя впереди была целая жизнь, и она могла повернуть куда угодно. У тебя были лучшие друзья, с которыми ты проводила каждую минуту, так что никогда не была одна. И ты была влюблена. По-настоящему.

– Ну да, Минт стал Степфордским муженьком Кортни, так что смотри куда это меня привело.

Куп убрал волосы с моего лица:

– Я говорил не о нём.

Глава 22

Май, выпускной курс

До самого выпускного я думала, что готова всё отпустить и жить дальше. Я сидела в жаркой духоте в очереди из других Миллеров и смотрела, как по сцене продвигаются студенты в алых робах, и тут меня настигла паника. Если я поднимусь по этим ступенькам и пожму руку ректору, если позволю этому дню пройти мимо, сложу свои вещи в мамину машину и поеду с ней обратно в Норфолк, всё закончится.

После смерти Хезер, после того, как мы с Минтом, движимые убийственным чувством вины, о котором ни он, ни я не хотели говорить, возобновили свои отношения, после того, как я начала избегать Купа, я дождаться не могла окончания семестра. Я думала, что хотела жить дальше. Но теперь, когда настал этот день – арки из красных и белых шариков, лужайка Элиота наполнена семьями на складных стульчиках, я вдруг осознала: у меня не осталось времени что-либо изменить. Вот так вот всё и закончится. Вот так эта история и будет записана.

Всё будет так: я официально провалила задачу сместить «Чи О» с первого места по приёму новичков. Ист-хаузская семёрка официально медленно распадается. Я официально разошлась с Купом, каждый из нас пошёл своей дорогой, и больше у нас не будет повода случайно встретиться. Я официально потеряла все шансы последовать по стопам отца – в последний раз подвела его – и теперь я представления не имела, что буду делать со своей жизнью после того, как уйду с этой лужайки.

Я официально дожила до конца без Хезер.

Тогда я этого не осознавала, потому что учиться после смерти Хезер было больно, но учёба в Дюкете как минимум поддерживала вокруг нас жизнь; чернила ещё не засохли. Всё ещё было время, чтобы что-то произошло – а теперь это время истекло.

Мне вспомнилась строчка из стихотворения – та, которую Каро дала мне; пихнула в руку со слезами на глазах: «Что ты собрался делать со своей бешеной и прекрасной жизнью»?

Я понятия не имела.

Я оглянулась на ряды родственников и вглядывалась, пока не нашла её. Моя мама, одетая, несмотря на жару, во всё чёрное, смотрела в ожидании на сцену. И, поскольку она не знала, что я на неё смотрю, у неё на лице было всё написано: поток живых эмоций, будто бегущие по небу облака. Хоть мне и было больно смотреть, я не могла не подумать, как мы с ней похожи, как бы я ни пыталась этого избежать.

По крайней мере, мы обе дожили до сегодняшнего дня. Мой отец не дожил. Я начала всё это ради него, но она – она, никогда этого вообще не хотевшая – была единственной, кто остался тут до конца.

* * *

Концерт по случаю выпуска был традицией Дюкета. Его спонсировал отдел по работе с выпускниками: нанимал каждый год какую-нибудь звезду. Будто бы чтобы отметить наш переход из студенчества в настоящую взрослую жизнь, администрация Дюкета расслаблялась и позволяла подавать всем вино и пиво. В этом году вечеринка была больше, чем когда-либо: выпускался Минт, а Минтеры – несмотря на крушение рынка недвижимости – всегда делали всё больше и лучше, чем кто-либо другой, и это включало показушные пожертвования.

Они построили мемориал для Хезер. Стена, покрытая её фотографиями, листочками из конспектов, плюшевыми мишками и букетиками дешёвых цветов, которые она бы возненавидела. Я на него смотреть не могла: не могла вынести её лица, снова и снова. Хезер на встрече с выпускниками на старшем курсе, с красными и белыми ленточками в волосах; Хезер в футболке «Чи Омега», золотой короне и розовом боа в день приёма в сестринства; детское личико Хезер, с её уверенной улыбкой, около Ист-Хауза на первом курсе. И моё лицо тоже смотрело с огромного количества фотографий; мои глаза будто бы следили за мной, когда я проходила мимо, как картина с привидением, пытаясь сообщить, что что-то не так, несмотря на то, что мой рот навсегда застыл в запечатлённой на фотографии улыбке.

Семья Хезер – мистер и доктор Шелби и Эрик – приехала, но они ушли вскоре после того, как Эрик будто через силу прошёл по сцене и получил почётный диплом Хезер.

После их ухода мне стало легче дышаться.

Теперь моя мама сидела за столом вместе с невозможно роскошной миссис Минтер и её возлюбленным, членом совета директоров – высоким мрачным мужчиной с закрученными вверх усами. Отец Минта загадочно отсутствовал. Это было убийственно неловко. Позже, каждый раз как я пыталась поговорить с Минтом о его отце или о том как его родители пережили падение рынка, он качал головой и отказывался произнести и слово. Иногда, если я настаивала, он покидал меня на ночь, и я не видела его до следующего дня, и тогда он извинялся, но по-прежнему ничего не говорил.

Минтеры, как я давно поняла, были больной на всю голову семейкой.

Но, по крайней мере с моей мамой, которая сидела спокойно, будто статуя, излучая грусть, они были в хорошем обществе.

– Минт, – прошептала я, поворачиваясь к нему. Он был одет в шикарный тёмно-синий костюм с блестящими пуговицами; до мозга костей выпускник-принц. – Давай уйдём отсюда.

Он с благодарностью посмотрел на меня.

– Я думал, ты никогда не предложишь.

Мы взяли шампанское и подошли к краю толпы, собравшейся вокруг сцены, где какая-то рок-группа изо всех сил пыталась превратить вечеринку в концерт на «Мэдисон-сквер-гарден». Если бы наша история развернулась так, как должна была бы, без смерти Хезер, Джек – наш местный музыкальный фанат – был бы там в первом ряду; рядом с ним был бы Фрэнки, готовый самозабвенно вертеться по всей площадке. Каро была бы где-то между ними, уворачивалась бы от локтей, но была бы счастлива быть рядом, а Хезер вертелась бы в толпе, разговаривая со всеми подряд.

Я моргнула, представив себе эту альтернативную реальность. В настоящем мире Хезер и Джека не было вовсе, а Фрэнки и Каро сидели на краю лужайки со своими семьями, тихие и мрачные.

Может быть Минт тоже это увидел, призрак того, что должно было быть, потому что он помахал мне рукой, чтобы позвать отойти от сцены.

– Слишком громко, – закричал он.

– Я не против, – ответила я, когда мы отошли достаточно далеко чтобы друг друга слышать. – Поездка домой с мамой будет четырьмя часами тишины. Мне надо напитаться звуком, пока могу, чтобы не забыть, как это бывает.

Он оглядел меня с ног до головы, и я видела, что он борется с какой-то мыслью, с самим собой. В конце концов он заставил себя это сказать.

– А что если ты не поедешь домой? Что если отправишься со мной в Нью-Йорк?

Я посмотрела на него с удивлением. Я была так сосредоточена на том, чтобы прожить каждый отдельный день, что не особенно думала о том, что произойдёт между мной и Минтом.

– И что я буду там делать?

– Всё, что захочешь. Мы можем снять вместе квартиру в Верхнем Ист-Сайде. Я пойду в юридический университет, а ты можешь найти работу. Должно же что-то быть. Может консалтинг. Это престижно, и они, возможно, единственные, кому ещё нужны сотрудники. Ты сможешь зарабатывать много денег.

Брови Минта были нахмурены, а взгляд сосредоточен на моём плече. Он говорил – выталкивал из себя слова – так, как будто он заставлял себя это делать.

– Это не Гарвард, – сказала я, не в силах сдержаться.

Его лицо внезапно искривилось в ярости, но потом так же быстро приняло нейтральное выражение.

– Да, ну, ты не получила стипендию, да? – Его голос был холодным. – Хоть и сделала всё возможное и невозможное.

Я непонимающе моргнула.

– Извини, – Минт покачал головой. – Я вообще-то просто в стрессе из-за мамы. И из-за этого её.

– Всё хорошо. Я подумаю о Нью-Йорке, – пообещала я.

Минт кивнул, глядя куда-то вдаль. Я всё ещё видела ярость, всё ещё живую в его глазах, видела, как он борется, чтобы её подавить.

– Я пойду пройдусь, – объявил он.

– Ладно, – сказала я, и он ушёл.

Я стояла там одна и пыталась представить себе Минта, Нью-Йорк, консалтинг. Престижная работа, хорошая жизнь. Но вместо этого в голове, как всегда, поднялись мысли-тени: мой папа. Хезер. Водоворот воспоминаний, угрожающий меня затянуть.

– Джесс.

Голос был слишком громким. Немножко сбивчивый.

Я повернулась и увидела, что ко мне идёт Куп; рукава его рубашки были завёрнуты до локтей, а полы выдернуты из брюк. Его волосы торчали во все стороны, будто он миллион раз их ерошил. Но ничто не выглядело так дико, как его глаза, красные будто от слёз.

Я отступила.

– Мне надо идти. Назад к маме.

– Прекрати сбегать, – сказал он. – Почему ты не хочешь со мной говорить? С тех пор, как ты пришла ко мне домой в ту ночь, ты отказываешься…

– Куп, я с Минтом. На этот раз мне надо всё правильно сделать. Я должна быть хорошим человеком. – Я начала уходить.

– Если ты уйдёшь вот так, мы никогда больше друг друга не увидим.

Я замерла. Эта мысль отравляла мне жизнь весь день. Я медленно повернулась, боясь того, что обнаружу, когда остановлюсь – настоящего, притягательного Купа из плоти и крови, и маленькое расстояние между нами. Но я не смогла устоять.

– Ты пьян, – сказала я, как только смогла хорошенько его рассмотреть.

– Ну, да, у меня разбито сердце.

Чёрт побери, Куп. Он всегда слишком многого просил. Но он не знал правды, и что бы он сказал, если бы узнал? Во мне боролись страх и желание. Я опустила голос.

– Ты был прав насчёт меня – то, что ты сказал тогда в башне. Я – плохой человек. Но я не хочу им быть. Я хочу быть хорошей.

Куп сократил расстояние между нами.

– К чёрту. Мне плевать хорошая ты или плохая. Я люблю тебя, а ты любишь меня. Скажи это.

– Куп, послушай меня.

Он упал на колени в траву и схватил мои руки. Моё сердце бешено билось; я огляделась, чтобы посмотреть, не подглядывают ли за нами. Но мы были на краю концерта и никто не обращал на нас внимания.

– Вставай, – потребовала я.

– Скажи мне. Хотя бы раз.

Я хотела повиснуть у него на шее. Поцеловать его, сказать ему, раствориться в нём. Но я не могла. Я уже и так слишком многое испортила. Я должна была сделать правильный выбор. Всё указывало на Минта – юношу из семьи, у ног которой был весь мир; тот, кто мог сделать меня кем-то ценным, кем-то важным.

Я покачала головой и сказала слова, которые потом скользнут мягко у меня между рёбер, будто острый нож:

– Я люблю Минта.

Голова Купа дёрнулась, будто ему дали пощёчину. Он сосредоточился на траве и прикусил губу. Я смотрела, как он борется сам с собой. Потом он повернулся ко мне и позволил мне увидеть открытость на его лице, его блестящие глаза, мокрые ресницы.

– Нет, не любишь. – Куп крепко сжал мои руки и горячо заговорил. – Джесс, поехали со мной в юридический университет. Выходи за меня замуж. Ты можешь рисовать, стать художницей, делать всё, что любишь. Я сделаю тебя счастливой, клянусь.

Отказаться от всего, ради чего я работала? Даже несмотря на то, что всё складывалось не так, как должно было, я не могла этого сделать. Я должна была найти как всё исправить, а не взорвать.

– Джесс, сделай что-то экстремальное. Выбери счастье.

Счастье? Это была роскошь, которую я никогда не смогу себе позволить. Кроме того, Куп не знал, что я не заслуживаю счастья, даже если хочу его. Вдалеке я увидела Минта; он возвращался на лужайку Элиота оттуда, куда уходил. Всё промелькнуло у меня перед глазами, целая жизнь: Минт. Нью-Йорк. Консалтинг. Я становлюсь кем-то ценным, кем-то, кем мой отец мог бы гордиться, даже если подробности и отличаются.

Я посмотрела вниз, на стоящего на коленях Купа. Прямо как когда мы поцеловались в первый раз, на вершине башни Блэквела, когда он предупредил меня, что хочет больше, что я должна выбрать всё или ничего. Он всегда требовал от меня экстремальных решений.

Но я никогда не могла. И поэтому, год спустя – слишком, слишком поздно – я наконец воспользовалась выходом.

Глава 23

Сейчас

Стук в дверь прозвучал как молотком судьи по столу: раз, два, три. Он вырвал меня из сна. Я пришла в себя в тёмной гостиничной комнате; я лежала на боку и тяжело дышала.

Стук повторился, быстрее, и я проковыляла через комнату, едва в сознании, но отчаянно желая заставить звук прекратиться. Я распахнула дверь и поёжилась от яркого света из коридора.

Каро, одетая в мятую пижаму. Секунду она моргала на меня красными глазами. Потом они наполнились слезами, и она прошла мимо меня в комнату.

Я замерла, держа в руках дверную ручку. Каро всё поняла: я и Куп, десять лет назад. Год назад. Сегодня. И теперь она пришла сказать мне, что я ударила её в спину. Пришла сжечь меня заживо. Зачем ещё она ломится мне в дверь посреди ночи?

Я тихо, медленно закрыла дверь, чувствуя, будто запираю себя в тюрьме, которую сама же и построила.

У меня за спиной заскрипели пружины матраса. Когда я обернулась, Каро смотрела на меня с моей кровати: маленькое грустное личико и нимб из чёрных волос на фоне белых простыней.

– Джесс, – сдавленно сказала она.

Моё сердце замерло. Всё должно было происходить не так. Я сползла на пол, опираясь спиной на стену, не в состоянии оторвать от неё глаз, в ожидании удара.

– Я должна тебе кое-что сказать, – её голос был настойчивым. – Я не могу больше держать это в секрете.

У меня ушла секунда на осознание.

– Что?

Она спрятала лицо в ладонях и потрясла головой, как будто это движение может что-то от неё отогнать.

– Это очень плохо.

Я не могла ничего сделать, кроме как смотреть на неё, напряжённо, с комком в горле. В комнате было темно, не считая серебристого света от щелей в занавесках; по нему можно было угадать, что уже почти утро. Куп, должно быть, проскользнул в свою комнату всего несколько часов назад, а теперь Каро оттуда выскользнула – как два корабля в ночи. Вид её, сидящей на моей незаправленной кровати, простыни которой были ещё тёплыми от тепла моего тела – её ресницы мокрые, на волосах серебристый свет, лицо такое открытое – был сюрреалистическим. После всего, что я сделала, чтобы держать её на расстоянии, вот она тут, так близко.

Только мы вдвоём, смотрим друг на друга.

Я осторожно заговорила: «Каро, я не думаю, что ты способна хоть на что-то плохое».

Это были неправильные слова. По её щеке пробежала слеза.

– Я тогда так устала от того, что меня обходили вниманием. Боялась всех потерять. Особенно тебя.

– Я не понимаю.

Она крепко зажмурилась.

– Это настоящая причина, по которой я думаю, что это он.

Я представила себе, как иду через комнату и убираю волосы с её лба, а потом почувствовала укол вины.

– Кто он? – спросила я вместо этого.

Каро открыла глаза, и даже в темноте мне был виден её стыд.

– Фрэнки. Это то, почему я думаю, что он убил Хезер. Она собиралась уничтожить его футбольную карьеру.

– Каро, мы уже знаем о родительском уик-энде и плане Хезер.

– Нет, не это. Кое-что другое. Кое-что, о чём мне не следует знать.

Я выпрямилась.

– Расскажи мне.

Прежде чем она заговорила, прошло длинное мгновение. Открыв рот, она осторожно посмотрела на меня, как будто ждала, что я схвачу её, потрясу и оттолкну в отвращении.

– В колледже Фрэнки начал принимать стероиды. Он сказал, что это временно, только чтобы дойти до финиша. Попасть в «НФЛ».

– Не может быть, – сказала я. – Он бы ни за что.

– Джек ему помогал. Когда Фрэнки надо было пройти тест на наркотики, Джек писал в стаканчик.

Джек? Соблюдающий все правила, религиозный Джек? Ему бы и в голову не пришло… Если только… Если только он не любил Фрэнки по-настоящему. Достаточно, чтобы рисковать не только скандалом, но и исключением.

Голос Каро стал тихим, а взгляд её устремился в стену у меня над головой, как будто она смотрела через портал в прошлое.

– На старшем курсе Хезер узнала. Ты помнишь, какой она была. Все должны были поступать правильно. Или так, как она считала правильным. Она сказала им, что они должны прекратить. Фрэнки умолял дать ему немного времени, ещё один анализ. Но она сказала им, что они должны прекратить, или она расскажет тренеру Фрэнки. Она была так зла на Джека. Я никогда не забуду выражения её лица.

Я начала было говорить, собираясь спросить о Хезер, но обратила внимание на странную формулировку: «Я никогда не забуду выражения её лица». По моему телу распространился мороз, руки похолодели, как будто из них медленно выходила кровь.

– Подожди, Каро. А как ты-то узнала?

Она помедлила. Эти тёмные глаза и серебристые волосы делали её сюрреалистическим созданием: Каро, но таинственная. Близко к человеку, которого я помнила, но чуть-чуть другая. И в тот момент я знала, что то, что сейчас последует – настоящая тайна, правда, которая заставила её бежать в ночи из её гостиничного номера к моей двери.

– Иногда я за вами следила, – сказала она. – Когда вы не знали, что я там.

Глава 24

Декабрь, выпускной курс

Каро

Каро была вынуждена признать правду, как бы это ни было ей отвратительно; даже среди «Ист-хаузской семёрки» (членство в которой предполагало равенство) существовала своя иерархия. Минт, само собой, наверху, за ним всеобщие любимчики Хезер и Джек. Фрэнки чуть ниже, но зато он снискал славу спортсмена. Джесс ровно посерединке. Она была лучшей подругой Каро и в то же время девушкой Минта, так что навечно застряла между ними, на границе между взлётом и падением. Ещё был Куп, которому глубоко плевать на иерархию. А уже потом, на самом дне иерархической лестнице, находилась Каро.

Раньше было не так. В первый год, когда они, как ей казалось, все вместе строили платформу от своего общежития для будущего парада, это занятие увлекло их всех, все тогда сплотились вокруг её идеи, хоть Кортни и ворчала, что это дурацкий конкурс поделок. И только посмотрите – в результате сложилась «ист-хаузская семёрка». Всё это время она втайне верила, что это её прямая заслуга и это позволяла ей чувствовать свою безусловную значимость, – они по праву принадлежали ей.

Если говорить совсем честно, иногда казалось, что одинокая девочка, коей она была раньше, выдумала их всех и оживила свою фантазию: идеальных братьев Минта и Фрэнки, и исключительно самоуверенную Хезер, похожую на тех девочек, на которых она пялилась в старших классах; и Джесс, сестру, которой можно рассказать любой секрет, придающего компании изюминку Купа, и Джека – человека, который её понимал; детство которого так болезненно перекликалось с её детством.

Поначалу ей хватало новизны того, что у неё есть друзья, огромного облегчения от этого факта. После того, как ты долго стоял в сторонке, наблюдая как другие дети, а позже другие подростки ходят на вечеринки с ночёвкой, собирают сладости на Хэллоуин, идут на выпускной бал (её родители всего этого не одобряли) наконец принадлежать, а не наблюдать, было чудом. Особенно принадлежать к «ист-хаузской семёрке», сплочённость которой была самой заметной, почти показушной.

Но прошли годы, и драгоценная сплочённость их компании ослабла, распространилась на других друзей, другие интересы, иногда даже каникулы в обществе других людей. Это было, возможно, даже естественно – неотвратимо – но Каро очень злилась из-за этого. Всё стало таким шатким, что, казалось, достаточно лёгкого толчка, и вся конструкция посыплется.

Чарльз Смит стал единственным секретом, который она хранила от остальных с первого курса – с того вечера, когда она ходила в Чапман Холл, чтобы украсть его ключи от платформы, а потом провела с ним ночь (чем удивила саму себя), а потом не остановилась на этом (удивляя уже их обоих). Всё это время Чарльз хотел, чтобы она ездила с ним в поездки, официально встречалась с ним, познакомилась с его родителями. Но он не мог понять, что с момента возникновения «ист-хаузской семёрки», с разгрома платформы в первый год обучения, в голове у Каро существовали «мы» и «они», и к категории «они» принадлежали все остальные, а в особенности такие ребята из Чапмена, как Чарльз.

Чарльз был милым, красивым, остроумным и спортивным. И всё-таки, в каком-то фундаментальном смысле, он оставался врагом. Выбирая между ним и ими, она никогда не выбрала бы его. Проблема была только в том, что её друзья совсем не разделяли эти чувства. Она ощущала, что они отстраняются, и пугалась, как будто упала на дно и не может вернуть их назад. Если у неё больше не останется их, что тогда вообще останется? От нарастающий тревоги скручивало живот. В свои худшие бессонные ночи она не сомневалась, что потеряла их и теперь опять останется одна. Ей хотелось гарантий. Хотелось близости. Хотелось знать, куда они пошли и что делают каждый раз, когда они не приглашали её.

Поэтому иногда – редко, только иногда – она подсматривала, выслеживала и подслушивала. Просто чтобы знать. И хоть как-то минимально участвовать.

Из-за декабрьской стужи – низко надвинутых шапок скрывающих лица студентов и одинаковых тёмных пальто, пробирающихся сквозь порывы ветра – Каро почти не удавалось заметить, как они идут по территории кампуса. Отходя от кофейного ларька с горячим стаканчиком в руке, выдыхая хрустальное облако тёплого воздуха, она угловым зрением заметила в толпе знакомые лица.

Ей всегда было любопытно понимают ли они как выглядят со стороны. Все они, даже Джесс, даже Куп, даже Фрэнки с мускулистыми плечами и жёсткой походкой. Когда они шли вместе, они передвигались совершенно синхронно, как стая птиц, в ногу, в унисон помахивая руками. Это производило впечатление. Остальные при виде их расступались, позволяя им без помех проплыть сквозь пространство, проходить по кампусу так свободно, словно он им принадлежал. Если Каро шла с ними, она всегда следила за ритмом своих шагов, но как бы она ни старалась, ей не удавалось надолго удержать эту синхронность.

Сегодня они, как нож сквозь масло, прошли сквозь зимние шапки и пальто – Хезер, Джек и Фрэнки. Но что-то было не так. Хезер шагала впереди, как верхний угол треугольника, с мрачной физиономией глядя прямо перед собой; Джек и Фрэнки, ссутулившись, шли сзади, формируя основу этого треугольника и через каждые несколько шагов переглядывались.

Что у них происходило? Куда они шли? Каро не получала никаких звонков или сообщений о встрече.

Она повыше подняла рюкзак и отправилась вслед за ними.

Через минуту ей стало понятно куда они идут: Хезер направлялась прямо к Бишоп-Холлу. Каро стало любопытно не ведёт ли она Фрэнки и Джека к ним в комнату; туда Каро не смогла бы пройти за ними незамеченной. Но к её облегчению и удивлению, Хезер проследовала через лобби Бишоп-Холла, прошла мимо группы студентов, которые готовились к выпускным экзаменам и направилась прямо в комнату переговоров в административном крыле. Это была одна из тех комнат для разных случаев, которые колледж предоставлял группам студентов, пользующимся меньшей популярностью и тем, у кого не было своей территории: там тренировались жонглировать, оттачивали навыки импровизации, проводили викторину, посвященную Симсонам. Каро побывала там однажды на встрече общества христианок феминисток, но больше не вернулась.

Затаив дыхание, она нырнула вслед за Хезер, Джеком и Фрэнки. Она кралась вдоль задней стены в темноте и поэтому услышала их раньше, чем увидела.

– Вам повезло, что мы пришли поговорить сюда, а не на футбольное поле во время тренировок! – с жаром произнесла Хезер – Или в лобби, где нас бы все услышали.

Джек сказал примиряюще:

– Успокойся. Давай просто поговорим.

Каро скрючилась за ближайшим стулом и бросала оттуда внимательные взгляды. В середине комнаты было пустое пространство, окружённое стульями, оставленными после репетиции актеров импровизации. В этом пустом пространстве стояла, скрестив руки и сжав челюсти, Хезер. Каро знала этот бульдожий оскал – он появлялся на лице Хезер в спорах, когда она не собиралась уступать. Джек повернулся к ней и протянул к ней руки, но Хезер отшатнулась. Фрэнки рухнул на стул и обхватил голову руками.

– «Поговорить» – это звучит прекрасно, – зло ответила Хезер – Так поговорите вот об этом.

Она протянула руку к сумке и достала герметичный пластиковый пакет, помахав им Джеку. Каро прищурилась и смогла различить сквозь слой пластика ёмкость, которую выдают для ежегодных анализов. Она не знала, что и подумать, когда Хезер опять заговорила, повысив голос.

– Почему я нахожу анализ мочи, подписанный именем Фрэнки, спрятанным в твоей ванной? И прежде чем ты заговоришь, Фрэнки, предупреждаю – даже не думай говорить, что ты решил пройтись через весь кампус, чтобы пописать в баночку в ванной Джека, а не в своей собственной. Я не идиотка.

Джек потупил глаза. Фрэнки не поднимал опущенную на руки голову.

– Почему Джек сдаёт за тебя анализ на наркотики? Я точно знаю, что ты по-пуритански отказывался от курения травки в течение четырёх лет, это очень раздражало. Что такого ужасного ты натворил, что Джек тебя прикрывает?

Джек посмотрел на Фрэнки, и Каро тоже. Все его мышцы были напряжены, он наклонился вперёд на жёстко согнутые руки. Он с первого курса коротко стриг свои тёмные волосы, но именно в тот год отрастил их чуть длиннее. «Надо пробовать новое», – сказал он тогда, и Каро почувствовала укол необъяснимого сожаления, ей захотелось сказать ему, что ничего не надо менять.

Наконец Фрэнки поднял голову и встретился глазами с пристальным взглядом Джека. Они что-то сказали друг другу взглядами, и это что-то заставило Фрэнки поморщиться. Он сделал глубокий вдох.

– Я употребляю только иногда, перед серьёзными играми. Когда мне надо быть лучше всех. Это не навсегда, клянусь. После этого сезона я прекращу.

Что он употребляет?

– Бред! – воскликнула Хезер.

– Ты понятия не имеешь, какое давление на него оказывают – заявил Джек. – Другие тоже это делают. Этот секрет команды колледжа всем известен. Если бы он отказался, у других было бы преимущество.

– Поверить не могу, – Хезер посмотрела на Джека широко открыв глаза. – Выгораживаешь Фрэнки, который принимает стероиды. Твои родители будут гордиться.

Каро чуть не вывалилась из-за своего стула. Не может Фрэнки принимать стероиды! Его лицо было развешено на постерах по кампусу. Он был настолько важной фигурой, что иногда сам ректор приглашал его на ланч. Была вполне реальная вероятность, что он попадёт в национальную лигу, особенно если Дюкет выиграет «Золотой мяч». Каро хранила футболку с его номером и с религиозным рвением ходила на тренировки, чтобы его подбадривать.

Она почувствовала колющую боль глубоко в сердце. Он скрыл это от них.

– Это удар ниже пояса, – произнёс Джек дрожащим от гнева голосом.

– Это жульничество, Джек. Ты был лучше раньше. Что с тобой случилось? Тебя в этом году как подменили.

Разве? При всём своём пристальном внимании, Каро не заметила в Джеке ничего странного. Её снова охватила уверенность, что она проиграла, что её друзья отвернулись от неё, бросили её одну. Её сердце захлестнула острая боль, а ладони запотели. Спокойствие. Без паники.

Фрэнки встал.

– Оставь Джека в покое. Его вина только в том, что он хороший друг. Вся проблема во мне.

Но Хезер не испугалась.

– Ты чертовски прав. О чём ты вообще думал? Если вы с Джеком попадётесь, вас обоих отсюда вышвырнут. Знаю, что ты этого не хочешь, но Джеку, – она махнула рукой в сторону своего бойфренда, – просто нельзя вылететь. Понимаешь? Ему нельзя возвращаться домой, он там застрянет. Во-первых, его безумный пастор еле-еле позволил ему сюда уехать. Можешь представить, что сделают его родители, если он окажется втянут в скандал? Ему больше никогда света белого не видеть.

Она повернулась к Джеку:

– Я не хочу тебя потерять, – потом обратно к Фрэнки. – Как ты можешь быть таким эгоистом?

Лицо Фрэнки вспыхнуло.

– Если я попадусь на допинге, меня вышвырнут и моей карьере конец. Моей грёбаной жизни конец. Я буду опозорен на весь свет.

– Тогда зачем вообще принимать допинг?

– Потому что я вынужден, – заорал Фрэнки и Каро почувствовал, как кровь вспыхнула и быстрее побежала по её венам, а на затылке под курткой выступил пот. – Ты понятия не имеешь какое это давление. От школы, от каждого из вас, от моего отца. Я должен играть лучше всех остальных, должен попасть в «НФЛ». Другого выхода нет.

Жёсткое выражение сошло с лица Хезер, взгляд её карих глаз смягчился.

– А побочные эффекты, что если ты навсегда останешься инвалидом? Об этом ты подумал?

– Это стоит того, – ответил он грубо. – Я готов платить любую цену.

После такого признания Фрэнки повисла тишина. Любую цену. От волнения Каро с трудом удавалось сдержать громкое дыхание. Ей хотелось содрать с себя куртку, вдохнуть воздуха, заорать во все легкие. Но им нельзя было знать, что она здесь. Так что она только зажмурилась и сильнее скрючилась.

– Я не могу позволить тебе это делать, – сказала Хезер. – Тебе самому и особенно Джеку. Поговори откровенно с тренером, Фрэнки. Он тебе поможет. В любом случае, сохранить всё в тайне в его собственных интересах.

– Не могу, – ответил Фрэнки с отчаяньем в голосе. – Я должен просто пройти этот последний тест с помощью Джека, и мы попадём на «Золотой мяч». А потом я завяжу, мне нужен только этот последний раз.

– Извини, – произнесла Хезер и по интонации было понятно, что это её последнее слово. – Так не пойдёт. Раз ты пытаешься использовать Джека, чтобы он тебя выгораживал, я поговорю с твоим тренером.

Джек был потрясён.

– Да что с тобой? Тебе же обычно плевать на правила! Так почему на самом деле ты это делаешь?

Она обернулась к нему. Даже в полумраке Каро видела её решительный и непоколебимый взгляд.

– Потому что есть то, что правильно и то, что неправильно. Вот и всё.

Нет. Каро охватил гнев. Да, разумеется, то, что делает Фрэнки – неправильно, но Хезер разрушит его жизнь, если расскажет тренеру. Тогда его исключат. А это значит, она разрушит «ист-хаузскую семёрку».

Хезер резким движением засунула герметичный пакет обратно в свою сумку и быстро пошла прочь, пройдя прямо мимо Каро. Последняя едва успела забиться глубже за стулья, чтобы не попасться Хезер на глаза, когда та быстро прошла мимо неё.

– Хезер, пожалуйста, – взмолился Фрэнки.

– Ты его уничтожишь, – хрипло сказал Джек.

– Не уничтожу, если вы поступите правильно, – ответила Хезер, распахнула дверь и выбежала вон.

– Я не могу, – сказал Фрэнки Джеку. Каро спряталась так глубоко, что теперь ей было их не видно, но страх в его голосе вызвал у неё приступ паники. Она старалась сосредоточиться на дыхании: вдох, выдох, вдох, выдох.

– Знаю, – просто ответил Джек. – Пошли, давай выйдем отсюда. Не знаю почему, но с этой комнатой что-то не так. Она будто нас слышит. Это жутковато.

Вдох, выдох, вдох, выдох. Каро старалась синхронизировать дыхание с их шагами, когда они прошли мимо. Джек шарил глазами, пытаясь понять, что не так в этой комнате, но к счастью, не заметил её. Наконец за ними захлопнулась дверь и Каро осталась сидеть одна в густой чаще из стульев.

Тяжело дыша, она зацепила куртку негнущимися пальцами, сорвала её с себя и расстегнула рубашку, чувствуя острую нехватку воздуха. Раньше она объясняла эти панические приступы тем, что всю жизнь была так изолирована, но вот прошло четыре года колледжа, а ничего не изменилось. Она всё ещё не понимала, что с ней не так, зато прекрасно понимала другое – Хезер собирается разрушить жизнь Фрэнки. Как может один из членов «ист-хаузской семёрки» так поступить с другим? Хезер собирается разрушить единственную дружбу, которая была в жизни Каро. Отправить её обратно на обочину.

Паника нарастала, пока сквозь неё не пробилась одна мысль. Эта рациональная до ужаса мысль захватила её, и заставила колотящееся сердце забиться медленней, охладила жар её кожи, наполнила её убеждённостью, граничащей со слепой верой. Хезер ничего у них не отнимет. Сидя в одиночестве в темноте она протянула руку к крестику на шее и его металлические края больно ткнулись в подушечки пальцев. Это было как обещание. Каро ей не позволит.

Глава 25

Сейчас

Мы не собирались ехать на плоту Фрэнки зайцами все вшестером. Но перед стадионом творилось просто безумие – толпа, приехавшая на встречу выпускников, была как океан с непреодолимыми, не годящимися для навигации приливами. И хоть мы и выглядели как все остальные – с головы до ног одетые в алое и белое – мы были в ином мире: нервные и тревожные от веса наших вопросов к Фрэнки.

Я не могла избавиться от чувства, что я что-то упускаю; не могла перестать смотреть на Каро, когда она отворачивалась и думать о её открытом лице в утреннем свете в моём гостиничном номере. Представлять себе её десять лет назад, следящей за нами через весь кампус. Намеренная узнать нас лучше, чем мы ей позволили бы, в ужасе от мысли, что её оставят позади.

А за мной она куда ходила?

У всех было чего стыдиться. Каро всё ещё была тем же человеком. Но пока мы пробивались сквозь толпу, она обернулась, поймав мой взгляд. И я почувствовала её признание, будто электрический заряд между нами, жужжащий у меня под кожей.

Поэтому когда мы добрались до платформы Фрэнки – футбольной платформы, на которой ехал гранд-маршал, первый в процессии – я, не подумав, бросилась туда, движимая дискомфортом от её присутствия. Все остальные, включая Эрика, последовали за мной, и мы сгрудились за двухметровой копией Блэквельской башни, договорившись схватить Фрэнки, как только увидим его в толпе футболистов и стащить его с платформы, чтобы поговорить. Но тут мы почувствовали огромный толчок, услышали вой толпы – и внезапно мы поехали.

– О, господи, – сказала Каро, побледнев. – Началось.

Я посмотрела за перила платформы. Машущие, кричащие фанаты, молодые и старые, целое море алого и красного. Меня затошнило.

– Нам надо слезть.

– Не говори глупостей, – сказал Минт. – Нас все увидят. Давайте просто останемся тут и спрячемся, и потребуем у Фрэнки ответов, когда парад закончится. Всё будет хорошо.

– Минт? – Громкий голос – Фрэнки – прозвучал с другой стороны башни. – Что ты тут делаешь? – Ослепительный в кроваво-красном плаще гранд маршала и со скипетром, Фрэнки стоял с открытым ртом и выглядел как очень ошарашенный король Дюкета.

– Эммм… – Каро в отчаянье посмотрела на Эрика, ожидая, что он возьмёт допрос на себя, но он только поднял бровь, будто говоря: «Это была ваша идея».

– Вы пришли поболеть за меня, – сказал Фрэнки с неожиданной радостью. Он посмотрел на нас, разглядывая наши лица и задержавшись на Минте.

– Это даже лучше, чем я себе представлял. Пойдёмте со мной вперёд. – Он потянул за собой Минта, а все остальные, неуверенно переглядываясь, пошли за ними.

Пройдя на нос платформы, Фрэнки повернулся ко мне.

– Прямо как на первом курсе, да?

Джек изгнан. Хезер мертва. Все твои друзья нападут на тебя, чтобы спросить, ты ли её убил. Да, Фрэнки, точно как тогда.

Я прочистила горло. Так много народу в толпе махали ему и кричали его имя. Один болельщик даже был одет в копию его формы из «Сэйнтс».

– Они тебя любят, – сказала я. – Ты – настоящая звезда.

Использует ли Фрэнки до сих пор допинг? Что подумали бы все эти люди, если бы узнали?

– Будем надеяться, – сказал Фрэнки. – Потому что я всю ночь не спал, думал. И у меня есть план.

– Мы пришли, чтобы кое о чём тебя спросить, – вмешался Эрик, говоря погромче, чтобы его было слышно за криками толпы. – Про Хезер.

Фрэнки оглядел нас, и на его лице появились первые признаки понимания – и осознания предательства.

– Постойте. Вы пришли, чтобы меня допросить?

– Ты знал, что Хезер собиралась сдать Джека во время родительского уик-энда, – сказал Куп. – И твои родители, скорее всего, услышат эти новости вместе с ними. Твой папа всё услышит. Почему ты нам этого не сказал?

– Это довольно серьёзная мотивация для убийства Хезер, – сказал Минт без обиняков. – Если её убить, она не скажет твоему отцу о Джеке, и он не будет подозревать и задавать тебе вопросы.

Рот Фрэнки широко раскрылся. Вокруг нас люди продолжали выкрикивать его имя.

– Ребята, я вам поверить не могу. Я не говорил вам о том, что Хезер планировала сдать Джека, потому что не хотел говорить о ней что-то настолько некрасивое. – Фрэнки почесал лицо руками и помедлил. – Она не стала бы это делать.

– Откуда ты это знаешь? – Каро облокотилась на перила. Её тёмные волосы развевались по ветру.

– Потому что она пожалела даже что сказала мне, что Джек сказал ей, что он би. Она плакала и говорила, что была пьяна, что не должна была ничего говорить, особенно мне, потому что она думала, что я его возненавижу. Попытаюсь выгнать его из «Фи Дельты». Она помнила, что я сказал о Дэнни Граере в ночь, когда ребята разрисовали его портрет в общежитии. Она думала, что я – гомофоб. Она умерла, думая, что я – гомофоб.

Я подумала о рассказе Каро о том, как Хезер отругала Фрэнки за то, что втянул Джека в свою стероидную историю.

– Она пыталась защитить Джека, – сказала я. – Как всегда.

Фрэнки кивнул.

– Вот почему я знаю, что она не сказала бы его родителям. Я знаю это всем сердцем. То, что она сказала Кортни, было сказано от боли и чтобы спустить пар.

Внезапно я не могла больше терпеть. Я должна была знать, хоть бы Каро меня за это и убьёт.

– Ты перестал принимать стероиды? На старшем курсе колледжа, когда Хезер припёрла вас с Джеком к стенке, ты перестал принимать, как она просила, или Джек так и прикрывал тебя? Ты их всё ещё принимаешь?

Каро ахнула, но все остальные хранили мёртвое молчание.

– Ты хочешь сказать, что у Хезер было ещё больше компромата на Фрэнки? – спросил Эрик, суживая глаза до щёлочек. – Такого, который мог стоить ему карьеры?

Фрэнки глазел на меня, слишком удивлённый, чтобы сделать что-то, кроме как широко раскрыть рот.

– Хезер тебе рассказала?

Я чувствовала на своём лице горячий взгляд Каро.

– Это неважно. Отвечай на вопрос.

– Не может быть, чтобы Фрэнки… – Минт глянул на то, как толпа и остальные футболисты машут нам возле платформы. Было слишком шумно, чтобы нас можно было услышать, но он всё же опустил голос. – Мошенничал.

К моему удивлению, Фрэнки потряс головой.

– Это правда. Я был идиотом. Я тогда баловался этой дрянью. Джек помогал мне пройти тесты на наркотики, и в последний раз, на старшем курсе, Хезер нас поймала. Она угрожала сказать моему тренеру. Мы с Джеком всё равно это сделали, и я всё ждал, что небо на меня упадёт. Но ничего не случилось. Наверное, Хезер передумала. – Он посмотрел на Эрика. – Так что у меня не было причин на неё злиться. И в любом случае, я перестал использовать допинг. Она до смерти меня перепугала, и этого оказалось достаточно.

Почему Хезер не сказала тренеру Фрэнки, как клялась поступить? Я попыталась поймать взгляд Каро, но она отказывалась на меня смотреть. Не хватало кусочка паззла.

– Так значит весь этот талант, – сказал Минт, – был из-за допинга, а не ты? Не «гордость Оаху»?

– Клянусь, моя карьера в «НФЛ» – это всё я, – сказал Фрэнки.

– Никто не идеален, – сказал Куп. – Чья бы мычала, да?

– Нет, Минт прав. – Фрэнки посмотрел на море людей. – Я устал притворяться тем, кем не являюсь. Я так много всего сделал просто потому, что не думал, что я достаточно хорош. Пора перестать бояться. Я постараюсь отрастить воображение получше.

Прежде чем кто-то успел что-то ответить или задать ещё вопросы, Фрэнки схватил со стойки в углу платформы микрофон и закрыл глаза – ненадолго, всего на секунду, – а потом открыл их и закричал в микрофон с широченной улыбкой: «С праздником, Дюкет!»

Его голос прозвучал над кампусом, словно глас божий. Толпа взвыла в ответ. Я впилась руками в перила.

– Меня зовут Фрэнки Кекоа, выпуск 2009 года. Для тех, кто не знает – пока я был тут, я привёл нашу команду к участию в четырёх чемпионатах дивизиона.

Все затрясли помпонами и заорали.

– А потом меня позвали в «Сэйнтс».

Топанье и крики сделались громче.

– И ты выиграл Супер Кубок! – закричал кто-то и вокруг него разошёлся смех.

– И я выиграл Супер Кубок, – со смехом согласился Фрэнки. – Может два. Кто знает? Этот год хорошо начался.

Толпа была в восторге. Фрэнки всегда был прирождённым лидером. Огромная личность. Совсем как Хезер.

– Но позвольте мне рассказать вам кое-что о себе, чего вы не знаете.

Моё сердце бешено забилось. Я сдержала позыв броситься на Фрэнки, защитить его.

– Кроме того, что я забил больше всего голов за историю стадиона Кримсон и стал единственным выпускником Дюкета, попавшим в «НФЛ», я, Фрэнки Кекоа, люблю синий цвет.

Все засмеялись над этим ложным выпадом.

– Я люблю хорошие стейки, – продолжил Фрэнки. – Я думаю, что Пасха – самый недооценённый праздник. И я горд тем, что я гей. Так что теперь вы кое-что обо мне знаете.

Было потрясающе смотреть, как сотни человек разом прекратили кричать и замерли.

О господи. Фрэнки каким-то образом удалось ещё больше раздеться на платформе парада. Он стоял, выпрямившись, широко расправив плечи, и вызывающе смотрел на толпу.

Я в отчаянии посмотрела на Купа, будто говоря: «Мы должны что-то сделать».

Куп кивнул с диким взглядом в глазах.

– Эй, я разденусь догола и побегу по кампусу. Прямо сейчас.

– Что? – прошипела Каро.

– Быстро, – прошептала я.

Но вдалеке поднялся странный гром. У меня ушло на это какое-то время, но я всё-таки осознала: это был звук восторга. Крики вокруг нас, со всех сторон, делались всё громче и громче, словно прилив: «Фрэнки. Фрэнки. Фрэнки». Болельщики, стоявшие рядом с нашей платформой, чуть не повалили перила, тряся помпонами. Кто-то закричал: «Мы любим тебя, Фрэнки!»

Парад превратился в свалку.

На нас набросились члены футбольной команды Дюкета: они влезли на платформу сзади, окружили Фрэнки, шлёпали его по рукам и обнимали его, пока не подняли, несмотря на его протесты, в воздух. Фрэнки Кекоа, одетый как король Дюкета, смеялся, сидя на их плечах.

Он это сделал. Фрэнки, всегда такой осторожный, такой тревожный, заново создал образ своей жизни. Я попыталась представить себе, что сказал бы Джек, если увидел бы тут Фрэнки.

Среди всего этого хаоса, закрыв ухо одной рукой от шума, Эрик показал на опустевшую теперь заднюю часть платформы. Я не хотела туда идти, хотела остаться и наслаждаться триумфом Фрэнки, но взгляд Эрика не терпел никаких возражений. Все остальные пошли за ним и собрались вокруг него в тесный кружок, плечом к плечу.

– Я не думаю, что это сделал Фрэнки, – закричала Каро. – Я ему верю.

– Я тоже, – сказала я, бросая взгляд на толпу, которая всё ещё безумствовала, не обращая на нас ни малейшего внимания. Слова Фрэнки не сказать чтобы полностью очистили его репутацию. В конце концов, он может врать; может быть Хезер всё ещё собиралась рассказать его тренеру и он это сделал, чтобы остановить её. Но я была уверена в невиновности Фрэнки. Ещё одно моё инстинктивное чувство.

– Что теперь? – спросил Куп. – Что мы будем делать дальше?

– Я сказал вам, что теория о Фрэнки не совпадает со всеми фактами, – сказал Эрик. – Пора посмотреть на всё остальное. Соединить точки. – Он сунул руку в карман куртки и вытащил три листа белого картона в прозрачных файлах. На каждом из них была аккуратно восстановленная фотография. Три разных фотографии Ист-Хаузской семёрки. Первая – с первого курса, перед «Ист-Хаузом». Вторая – с весенних каникул второго курса, из нашей поездки в Миртл-Бич; на ней все мы были в купальниках, красные от солнечных ожогов.

Последняя была с последнего дня третьего курса. Мы с Купом стояли рядом сзади; я всё ещё помнила как он в последний момент сунул мне в руку свою ладонь – прямо перед тем, как нас сфотографировали. Как я вздрогнула от удивления, но в следующий же момент надела невозмутимую маску. Камера поймала тот самый момент – это долю секунды – когда на моём лице были ясны, как день, все конфликтующие эмоции.

Каждая фотография была порвана на мелкие кусочки, а потом собрана, как паззл. На каждой из них лицо Хезер было яростно зачёркнуто ручкой, так агрессивно, что листок был пробит насквозь: маниакальные концентрические круги, ножеподобные кресты. На последней фотографии штрихи ручкой были настолько сильными, что половины лица Хезер не было вовсе; как раз там, где должна была быть улыбка, была зияющая дыра.

Мир сошёлся на этих яростных отметках, зарезанной чернилами бумаге. Шум толпы отступил, неровные движения платформы отошли на второй план. Моё сердце ушло в пятки. Не может быть.

Эрик поднял фотографии, повернув их так, чтобы мы все могли посмотреть.

– Я начал расследовать дело Хезер через два дня после вашего выпуска. Тогда у меня это не очень хорошо получалось, но я старался.

Я помнила, как Эрик, напряжённый и одинокий, шёл по сцене, чтобы принять диплом Хезер; стук его ботинок по дереву был единственным звуком во внезапно притихшей толпе.

– Я сел в её комнате дома и заставил себя разобрать её коробки, потому что родители не могли. Я знал, что если я этого не сделаю, она так и останется там, одинокая и нетронутая. Я помню, как мне казалось, что всё, что у меня осталось от неё – в этих коробках. Как будто она каким-то образом была там, и я должен был о ней позаботиться. Поэтому я их разобрал. Там была странная смесь вещей. Полиция быстро побросала туда всякое, когда закончили обыскивать её комнату.

Я тоже это помнила: как одетые в тёмное люди копались в моих вещах.

– Я нашёл странные обрывки фотографий среди бумаг Хезер со стола. На то, чтобы найти все кусочки, у меня ушёл час. Но потом я сложил их все вместе, и подумать только, – он постучал по одной из фотографий, той самой, где лицо Хезер было изрисовано чёрными крестами. – Новые улики. Которые пропустила полиция. В тот самый момент я понял, что они всё поняли неправильно, и найти убийцу сестры предстоит мне.

Чёрная дыра внутри меня закрутилась, и из неё посыпались воспоминания – быстрее, чем я успевала их отгонять. Я сказала себе, что буду искать убийцу Хезер, но не ожидала, что этот путь приведёт сюда.

Эрик оглядел наш маленький круг.

– Я ждал десять лет, воображал все вероятности. Я знаю, что это один из вас. Так что признавайтесь.

– Никто тут не может быть таким фриком, – сказала Кортни, качая головой. – Эти фотографии – прямо работа маньяка. Социопата.

Я почувствовала, как глаза стоявшего на другом конце Купа жгут мне лицо. Он хотел, чтобы я подняла взгляд, заверила его, безоговорочно сказала ему глазами, что я не имею к этому никакого отношения, несмотря на всё, что он сказал обо мне много лет назад. Я продолжала смотреть на свои ноги и услышала его резкий вдох.

Этого было достаточно. Чёрная дыра взорвалась, и из неё посыпались воспоминания.

Глава 26

Декабрь, выпускной курс

Воспоминания – могущественные вещи.

Но – и это важно, по словам моего психолога – тёмные места – тоже. То, что ты, сознательно или бессознательно, решаешь подавить. Это всегда что-то, от чего тебе нужна защита. Они – чересчур: чересчур страшные, чересчур стыдные, чересчур разрушительные. Что-то, что, если ему позволить, станет угрожать самой сути того, чем ты должен быть.

Оказывается, что на самом деле ты – лоскутное одеяло, сшитое из света и тьмы. Жизнь, которую ты живёшь в солнечном свете и твоя теневая жизнь, растянувшаяся под поверхностью твоего разума, будто глубокий подводный мир, и источающая невидимую силу. Ты – живая, дышащая история, созданная из нанизанных одно за другим мгновения, которые ты бережно хранишь – и мгновений, которые ты прячешь. Такие мгновения кажутся потерянными.

До момента, когда это оказывается не так.

За день до Рождества на старшем курсе, тем утром, когда мой отец умер от передозировки, я проснулась от ужасного сна, в котором я была в ловушке, и у моего виска держали пистолет. Пистолет всё стрелял и стрелял, и последним, что я видела, всякий раз были глаза, такие тёмные, что зрачки в них тонули. Когда я, дёрнувшись, проснулась, с тяжело бьющимся сердцем, я потеряла нить сна, но приобрела воспоминание. Оно вернулось всё разом: мне было восемь лет, и я была мечтательницей. Наивным ребёнком, витающим в облаках. Больше всего на свете я любила писать и рисовать истории. И я любила своих родителей – боготворила их. Моя ангельская мама, всегда готовая меня поддержать, когда мне это было нужно. Мой красивый отец – важный человек, на которого все смотрели с глубоким восхищением.

Поговаривали, что он заслуживает лучшего, чем сталелитейная компания, в которой он работает: временная работа, чтобы свести концы с концами. В конце концов, он был многообещающим выпускником Гарварда, и рано или поздно он доберётся туда, где должен быть. Это шёпотом говорили даже его друзья, даже моя мама: он поедет, как собирался, в Вашингтон, будет работать среди важных воротил, использует свой диплом по экономике, ради которого так много работал. Это его судьба. Он – такой умный, такой ценный. Он это сделает со дня на день. Со дня на день.

Проблема с моим отцом была в том, что он всё время болел. В восемь лет я заметила это до того, как заметил кто-то ещё; когда все они ещё шептались о том, куда он пойдёт (вверх, вверх, вверх) и когда (со дня на день). Он начал проводить по много часов в одиночестве; выключал свет в гостиной и лежал, свесив, как балласт, руки по сторонам кресла и глядя в потолок. Иногда он дремал, но в многие вечера просто смотрел и смотрел в никуда.

В конце концов настал день, когда заметили все остальные. Мой папа приехал домой первым, с красным лицом; быстро пошёл в свою спальню и захлопнул дверь. Несколько минут спустя пришла моя мама, с красными глазами, в объятиях своей лучшей подруги – когда у неё ещё была подруга, жена одного из коллег моего отца. Мне никто ничего не сказал, будто бы я не существовала. Поэтому когда моя мама пошла на кухню, я замерла у двери, будто приведение, и прислушалась. Я не понимала, что они говорят:

– Он предал меня, – от моей матери.

– Набросился на начальницу, никто не может в это поверить, – от маминой лучшей подруги. – Сказал ей, что он лучше этого, что ему место на самом верху, рядом с ней. Все об этом говорят.

Я не знала, что это всё означает, но знала, что моя мама плачет, и это имеет какое-то отношение к папе. Внезапно я осознала что, скорее всего, случилось: они обнаружили его болезнь.

Я знала что делать. Я уже какое-то время об этом подумывала. Когда заболевала моя мама, я рисовала ей картинки и рассказывала историю, и ей от этого всегда делалось лучше. Я пошла в свою комнату и достала карандаши – бесценный подарок на день рожденья; такие, как у настоящих художников – и час рисовала, пока не сделала всё идеально. Я собрала рисунки и проскользнула в комнату родителей.

Мой папа лежал ничком на кровати в темноте; одна рука свисала вниз. Я залезла на кровать и села рядом с ним, пододвинувшись поближе к его лицу, чтобы ему было лучше видно. Потом я глубоко вдохнула и потрясла его за плечо. Он проснулся с резким вздохом. Мой живот немедленно свело, все инстинкты шептали: «Плохая идея!» Его глаза были затуманенными; он попытался сосредоточиться. Его тёмные волосы были потными, дыхание поверхностным и быстрым, будто он только что пробежал в гонке. На секунду на меня смотрело будто бы лицо незнакомца.

– Папа?

Его голос был невнятным.

– Ты кто такая?

Моё сердце болезненно сжалось.

– Джессика, – прошептала я.

Его взгляд обратился на прикроватный столик. Он потянулся дрожащей рукой, пытаясь схватить рыжий пузырёк и почти дотянулся до него. Он упал на пол, колпачок открылся, рассыпались белые таблетки.

– Чёрт возьми.

– Я уберу, обещаю, – Я подняла свои рисунки. – Я нарисовала тебе историю. – Я осмотрела листочек. – Давным-давно жил-был король, видишь, – я показала на картинку. – У него была красавица-жена – королева и дочка – принцесса. – Я показала на рисунки мамы и меня, которыми я очень гордилась: у меня очень хорошо получились носы. – Однажды, – я перевернула на следующий листочек, – злая волшебница заколдовала короля, и он уснул глубоким сном. Принцесса должна была разрушить заклятие. Она…

– Убирайся, – голос отца сделался резче. – Мне надо отдохнуть.

Я пододвинулась к нему поближе и подняла рисунки.

– Пап, видишь? Это в истории ты, я и мама. Я сделала нас королями и королевами. Твоя жена и дочь…

– У меня нет жены и дочери. – Он резко поднялся, и я потеряла равновесие и свалилась с кровати, резко упав на четвереньки. Мой отец неловко слез с кровати, опустился рядом со мной и принялся дрожащими руками собирать рассыпавшиеся таблетки в кучку.

Мои глаза наполнились горячими слезами; коленки и локти горели огнём. Но я не позволила себе плакать. Я смотрела на него, на его дрожащие пальцы.

– Я молод, – ни с того ни с сего сказал папа. – У меня впереди целая жизнь. Я выберусь из этой чёртовой дыры и поеду в Вашингтон. Использую свой чёртов диплом и перестану понапрасну растрачивать свои способности.

Согнувшийся в темноте, с распластанными по полу руками, мой папа совсем не походил на нарисованного мной короля. Я неподвижно сидела и мне было страшно; я хотела, чтобы земля проглотила меня целиком. Чтобы время пошло назад и безопасно отправило меня назад в мою комнату.

Мои рисунки были рассыпаны по полу, но мне было слишком страшно их собирать. Вместо этого я отползла, глядя на то, как папа собирает таблетки обратно в бутылочку. Потом он облокотился о комод и посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел.

– Я ненавижу эту жизнь, – прошептал он. Он поморщился от света у меня за плечом – он шёл от приоткрытой мной двери. Его зрачки сузились, как у кошки. – Ненавижу.

– Нет, – сказала я, чувствуя, как у меня раскалывается грудь.

Когда он отвёл глаза от света, его зрачки были расширены, из каждого глаза лилась чернота. Я с ужасом смотрела на эту перемену.

– Почему ты настаиваешь на том, чтобы тянуть меня вниз? – прошептал он.

Я отползла назад и ударилась спиной о стену.

– Всё должно было быть лучше, чем сложилось. – Его глаза теперь были двумя чёрными дырами; зрачки затопили белки. И я знала, с внезапной ясностью, что лекарства у меня нет. Что он был болен из-за меня.

Мама распахнула дверь, и комнату наполнил свет. Отец отпрянул, и они уставились друг на друга в ужасном застывшем мгновении. А потом они начали орать.

Несколько часов спустя я позволила маме обнять меня, извиниться, поплакать. Она вернула мои рисунки, и я позволила ей положить их рядом со мной на кровать и дождалась, пока она уйдёт из комнаты, прежде чем порвала их на кусочки и засунула в мусорку. Несколько дней после этого я говорила ей, что я в порядке. Год я помалкивала, особенно после того, как мы переехали из Бедфорда в Норфолк, чтобы папа смог перевестись в другой филиал сталелитейной компании.

Я отогнала воспоминание о его болезни и её причинах так далеко, что оно создало тоненький разрыв в самом центре моего естества; мою личную крошечную чёрную дыру. И сколько бы ни проходило лет, внутрь я никогда не заглядывала.

До старшего курса колледжа. Дома на Рождество, когда я с резким вздохом проснулась, всё ещё чувствуя холодный ствол пистолета у своего виска, всё ещё видя перед собой огромные чёрные зрачки наркоторговца, кошмар из сна сменился, зловещим движением руки, внезапным приливом воспоминания, всплывшего четырнадцать лет спустя.

Всего несколько часов спустя нам позвонили: моего отца нашли в номере мотеля. Он лежал, свесив руки по сторонам кровати; мёртвый от передозировки. На похороны никто не пришёл. Когда мои бабушка и дедушка подошли к могиле и увидели, что там только я, мама и священник, моя бабушка так разрыдалась, что дедушке пришлось держать её, чтобы она не упала. Вместо того, чтобы обнять нас, похлопать меня по плечу, как она делала, когда я была маленькой, моя бабушка подняла дрожащий палец.

– Это всё ты виновата, – сказала она, яростно глядя на мою мать. – Это ты поймала его своей беременностью. Ты сделала его несчастным. Ты его убила. И смотри! – Она обвела руками пустое кладбище. – Никому даже нет дела, что его не стало. Он должен был стать важным человеком!

Моя мама сделала два шага вперёд и с силой ударила бабушку ладонью по щеке. Та отпрянула, открыв рот, а мама пошагала прочь от могилы, с кладбища, и ни разу не обернулась.

Так что в конце концов мы остались втроём. Мы с бабушкой и дедушкой молча стояли и слушали, как священник читал похоронные молитвы, а гроб с отцом опускали в землю. Был морозный зимний день, а я оставила куртку в машине, но удивительное дело: я почти ничего не чувствовала. Я слышала шум пурги, будто одеяло белого шума, как снаружи, так и у себя под кожей. Я смотрела, как падает, лопата за лопатой, земля, и в голове у меня звучали, как заевшая пластинка, с каждым мягким ударом от падения земли на гроб, два голоса. Голос отца, из того проснувшегося воспоминания: «Я должен был быть лучше». И голос моей бабушки: «Никому нет дела, что его не стало».

Мне, конечно, было дело. Но я, наверное, была не в счёт.

Когда каникулы закончились, и я вернулась в Дюкет, я стала всех избегать: спала днём, а по ночам, когда спали Каро и Хезер, гуляла по кампусу. Иногда я сдержанно разговаривала с мамой. Как ни странно, она стала мне звонить, чего раньше никогда не делала.

Потом однажды я вернулась в свою комнату в общежитии и застала там сидящую на моей кровати Каро; в её глазах были слёзы. Хоть я ей и не говорила, она как-то прознала о том, что случилось. Она хотела обняться и поговорить, быть моей лучшей подругой, но я оттолкнула её и сказала, что не готова. Она просто кивнула и сунула мне в руку листочек бумаги, прежде чем уйти.

Я упала на кровать и без интереса посмотрела на листочек. Это было стихотворение Мэри Оливер. Я быстро просмотрела его, пока не дошла до последней строки, вопроса: «Что ты собрался делать со своей бешеной и прекрасной жизнью?»

Я села в приступе ярости. Почему я должна удовлетвориться одной бешеной и прекрасной жизнью? Перед глазами мелькнул вид могилы моего отца и трёх маленьких фигурок вокруг неё. Это нечестно. Люди заслуживают большего; больше, чем маленькое, короткое существование, в конце которого они увядают в никуда.

Мои глаза обожгло слезами. Я разорвала стихотворение и сунула в мусорку. Одна жизнь, полная ошибок – это недостаточно времени, недостаточно шансов, чтобы сделать всё правильно. Этого недостаточно. Кто такая эта Мэри Оливер, чтобы велеть людям принять ничтожество, когда сама она тем временем знаменита? Когда тем временем она знала, что её жизнь будет бесконечной; её мысли и слова будут повторяться сотни лет. Вот чего я хотела. Я хотела стать достаточно большой, достаточно важной, чтобы никогда по-настоящему не умереть. Тогда я никогда не окажусь в ловушке под землёй, как мой отец, без единой оплакивающей меня души.

Я точно знала, что мне нужно сделать. Я села за стол и загрузила компьютер, нетерпеливо постукивая в ожидании, пока он прогрузится. Если моя бабушка была права, и жизнь моего отца прекратилась из-за меня, я должна была показать ему, что я того стоила, заставить его мной гордиться, и жить за нас обоих: пойти в аспирантуру в Гарвард, а потом поехать в Вашингтон и работать с известными воротилами. Я отправлюсь вверх, вверх, вверх, и возьму его с собой. Ему не обязательно заканчиваться вот так. Я дам ему ещё один бешеный и прекрасный шанс.

* * *

Прежде чем подойти к нему, я дождалась, пока из лекционного зала выйдет последний студент. Доктор Джон Гарви, знаменитость Дюкета, его звёздный экономист. Двойной выпускник Гарварда: сначала колледж, потом кандидатская диссертация. Советник по экономике двух президентов; радость и гордость нашего университета. На его лекции было практически невозможно попасть, если только ты не идёшь на диплом экономиста – за исключением Хезер, которая в прошлом семестре попала на его лекции, несмотря на то, что училась на лингвиста, потому что вот такая вот она была везучая.

Доктор Гарви был высоким, крепко сложенным мужчиной с тёмными, начавшими седеть волосами. Возможно, когда он был молодым, он был по-своему, по-профессорски, красивым. Ни один студент никогда не видел его без хорошо отглаженного костюма и идеально завязанного на шее галстука-бабочки.

Он собирал свои бумаги, складывая их в дипломат, собираясь уйти. Сейчас или никогда. Я так крепко сжала своё заявление, что чуть не помяла его. Стипендия для выпускников Дюкета, неформально известная как «Фулбрайт» Дюкета. По этой стипендии выдавался один полный год обучения в любой аспирантуре страны. И она почти гарантировала, если присутствует в резюме, принятие в любой университет. Даже в университет, входящий в «Лигу плюща». Я хотела этого, как никогда ничего не хотела. Это была моя последняя надежда – моя и моего отца. Мне надо было поразить стипендиальный комитет, и ничто не сделает этого лучше, чем рекомендательное письмо от доктора Гарви.

– Не нависайте надо мной, – сказал он, убирая бумаги в дипломат.

Я прочистила горло.

– Эм, доктор Гарви, я хотела бы вас кое о чём попросить.

– И? Выкладывайте.

В моём животе заметались бабочки. Я робко протянула ему своё заявление.

– Я подаю документы на стипендию для выпускников Дюкета, и я надеялась… поскольку у нас с вами было четыре семестра занятий, и я получила высшие баллы на них на всех, и вы написали на моём последнем реферате, что у меня очень нетривиальное мышление… Ну, я надеялась, что вы напишете мне рекомендательное письмо…

Вот. Я это сказала.

Он перестал собирать дипломат и поднял глаза. Осмотрел меня с головы до ног. Я заставила себя не шевелиться, широко расправив плечи.

– Напомните мне своё имя.

– Джессика Миллер, – с трудом произнесла я; у меня внезапно разболелось горло. – Джессика М.

Доктор Гарви так долго стоял и молча смотрел на меня, что мне я начала чувствовать глубокий дискомфорт. У меня на шее собрались капельки пота. Сейчас он скажет «нет». Конечно, скажет. Сокрушающе.

– Поужинайте со мной, – сказал доктор Гарви, и факт, что он заговорил, шокировал меня настолько, что на то, чтобы понять, что он говорит, у меня ушла лишняя секунда.

– Поужинать?

– Если вы хотите рекомендацию, я хотел бы получше вас узнать, – Доктор Гарви захлопнул дипломат. – Я угощу вас ужином в пятницу вечером, и мы поговорим. – Он пошёл к двери, поправляя галстук-бабочку. Затем он развернулся и посмотрел через плечо на меня.

– Ну, что скажете, мисс Миллер? Насколько сильно вы этого хотите?

Глава 27

Сейчас

Я так сильно хотела попасть домой в Дюкет, почувствовать магию в его почве. Но стоя тут, глядя на склеенные фотографии в руках Эрика, я почувствовала себя скорее вернувшейся на сцену преступления. Я отступила к краю платформы. Глаза Эрика метались в поисках трещин в чьей-нибудь маске.

– Это была одна из соседок Хезер, – сказал он. – Это логичнее всего.

Ужас был будто якорем, приковавшим меня к земле.

Громкие восторги наконец-то утихали. Голос Эрика прорезал оставшийся гвалт; громкий и знакомый. Фрэнки, всё ещё окружённый толпой футболистов, повернулся в нашу сторону. Но Эрик смотрел только на Каро:

– Это ты? Маленькая Кэролин Родригез? Всегда хорошая девочка, верная подруга. Но каково это было, всегда быть третьим лишним? Ты всё время ходила за Минтом и Джессикой, Хезер и Джеком. Ты ревновала? Хезер была «Чи О». Она была популярной, королева бала влюблённых «Фи Дельты». У неё был бойфренд и планы на будущее. А что было у тебя? Ни бойфренда, ни планов. Я видел твоё личное дело: ты училась на режиссёра и едва дотянула до среднего балла. И это в самом разгаре кризиса. Ты целый год после выпуска была без работы. Секретарша с хорошим дипломом. Единственная не взлетевшая.

Каро никогда мне этого не говорила. От удивления я приостановила временное отступление. Её щёки запылали.

– Я не… – начала она.

– А теперь ты – учительница младших классов. – Голос Эрика был едким. – Жизнь взяла крутой поворот, да?

– Преподавание не входило в мои изначальные планы. – Каро сжала руки в кулаки. – Но это благородная профессия.

– Ты знаешь, что мне всегда было интересно? – Эрик нарезал круги вокруг неё, будто акула. – Почему ты всегда была так одержима своими друзьями. Ты поэтому не обращала никакого внимания на свои оценки, да? Для тебя главным всегда была «Ист-Хаузская семёрка». – Каро тайком глянула туда, где стояли Куп и Минт. – О, я знаю об этом всё, – добавил Эрик. – Ты учила наизусть их расписания, записывалась на их лекции, днём и ночью звонила и писала, пыталась уехать с ними домой на каникулы. Ты знаешь, что Хезер о тебе говорила?

– Чувак, прекрати. Каро не имеет к этому никакого отношения, – голос Купа был грубым.

– Она говорила, что ты – её собственный личный маньяк, сталкер. – Эрик сунул изорванные фотографии Каро. – Прямо как сказала Кортни: работа маньяка. Это ты? Ты перестала носить крестик после смерти Хезер. Что заставило тебя потерять веру, Кэролин? Может быть, ты сделала что-то, что сделало тебя недостойной его?

Из глаз Каро полились слёзы. Она машинально поискала крестик; её пальцы скользнули по груди.

– Прямо перед смертью Хезер ты поругалась с ней, – обвинил Эрик. – Она сказала, что была зла на тебя, что ты ей угрожала. Почему?

– Каро, угрожала? – в голосе Минта было сомнение.

Я старалась не смотреть на изорванные фотографии. – Каро никогда бы…

– Она хотела, чтобы Фрэнки отчислили, – выкрикнула она, закрывая руками глаза. – Она знала, что он всё ещё мошенничает с анализами на допинг, и она правда собиралась сказать его тренеру. Я не могла ей этого позволить.

– Какого чёрта? – Спросила Кортни. – Хезер вообще всем рассказала о скандале с допингом, кроме меня?

– Она мне не говорила, – голос Каро дрогнул. – Я знала, потому что шпионила за ней, когда она вывела на чистую воду Фрэнки и Джека. Хорошо? Простите.

«Она признаётся?.. Нет, нет Каро, плохая идея…»

– В каком смысле «шпионила»? – Куп посмотрел на Каро так, будто видел её в первый раз в жизни.

Она зажмурилась, потом глубоко вздохнула и заставила себя за говорить.

– Я тогда подслушивала. За всеми вами. Это была дурная привычка, – она умоляюще посмотрела на Купа, – Я из неё выросла.

– О, господи, – выдохнула Кортни. – Ты буквально была сталкером.

– А за мной ты сталкерила? – в ужасе спросил Минт.

– Ни за кем я не сталкерила! – Каро потянула себя за волосы. – Просто вы все были мне нужны больше, чем я вам, и мне было стыдно. Когда я росла, я была девочкой-фриком с супер-религиозными родителями. А потом я пошла в колледж и у меня внезапно появились вы, и я стала частью чего-то особенного. Но как бы я ни старалась, вы всё время оставляли меня одну. Я всегда была на последнем месте. Как Эрик и сказал. Это сводило меня с ума.

– Каро… – заговорила я, – ты не должна это всё говорить.

– Нет, я хочу знать. – По её щеке скатилась слеза. – Почему не я?

Никто ничего не сказал. Я попыталась вспомнить, когда оставляла Каро одну, или когда она казалась несчастной, но не смогла. Она просто всегда была… рядом. Надёжная, стабильная, добродушная Каро. Человек, усилия которого я принимала как должное.

Я должна была быть её лучшей подругой.

– Вы не можете даже придумать причину, да? – Каро оглядела нас тёмными, окружёнными красным глазами. – Вот так вот вы ни во что меня не ставите, когда я ни о чём, кроме вас, не думала.

– Я думаю о тебе, – мягко сказал Куп.

Каро зыркнула на него:

– Но не тогда.

– Надо отдать тебе должное, ты очень хорошо изображаешь жертву, – Эрик выступил вперёд, сжимая в руках фотографии. – Бедная, заслуживающая жалости Каро. Ни один из её друзей не любил её достаточно сильно. Почему бы не перейти к тому месту, где ты угрожала моей сестре за неделю до её смерти?

Каро переводила взгляд с одного на другого, ожидая чего-то – может быть, что её будут защищать. Протестов: «Каро бы ни за что не сделала этого». Но когда ничего не последовало, она тяжело сглотнула.

– Я узнала, что Хезер записалась на встречу с тренером Фрэнки, – Она со стыдом отвела глаза, и мы все поняли, как именно она об этом узнала. – Поэтому я с ней поругалась. Я сказала, что если она это сделает, я скажу всем, что это она слила секс-ролик Амбер Ван Сван на втором курсе, потому что ревновала, когда Амбер получила всё внимание.

О, господи. Что мы такого сделали с Каро за два года, что превратили её из девочки, которая отказывалась слить ролик Амбер в человека, который использовал его для шантажа?

– Это Хезер его слила? – завизжала Кортни. – Она слила ролик моей Амбер, девочки, которая должна была стать моей сестричкой?

Каро закрыла глаза.

– Нет. Но я сказала ей, что у меня есть доступ к изначальному файлу, и я могу сделать так, чтобы выглядело, будто это она. Я блефовала. Почти блефовала. Но она мне поверила. Я сказала ей, что если она пойдёт к тренеру Фрэнки и разрушит его жизнь, я в отместку разрушу её.

– Чёрт, – выдохнул Минт, – хладнокровно.

Каро открыла глаза и поймала мой взгляд; рукой она потянулась к своей голой шее. Но не хватало не только крестика. Не хватало смеющейся девочки, которую я встретила в наши восемнадцать лет на лужайке у Ист-Хауза. Девочки, которую все мы за несколько лет медленно убили.

– Так значит, это была ты, – сказал Эрик, постепенно снова успокаиваясь, теперь, когда Каро была у него под прицелом. – Хезер, должно быть, не послушалась, и ты собиралась исполнить свою угрозу. – Он потряс перед ней фотографией. – Это должно было быть сообщением?

– Нет! – закричала она. Я видела, что головы в толпе поворачиваются на нас, чтобы разглядеть странный вид: рыдающая женщина на футбольной платформе, а вокруг неё в тесный кружок собралась группа людей.

– Я не трогала эти фотографии, – настаивала Каро. – Я ни за что не порезала бы наши воспоминания. Я только хотела напугать её угрозой. И это сработало. Она так и не наябедничала. У меня не было причин её обижать.

– Это была не Каро, – сказал Куп вернувшимся к нему угрожающим голосом. – Она не идеальна – никто из нас не идеален – но это не она.

– Ну, в таком случае, – Эрик дёрнул головой в мою сторону, будто всё шло точно по плану, – у нас остаётся только одна версия.

Моя спина упёрлась в перила, и я за них ухватилась.

Эрик поднял фотографии. Его глаза блестели. – Скажи мне, Джессика. Что сделала Хезер, чтобы заставить тебя хотеть её убить?

Глава 28

Январь, выпускной курс

Доктор Гарви не повёз меня в другой город. Он не пытался ничего скрыть. Мы сидели прямо посреди битком набитого ресторана на другой стороне улицы от кампуса – в том дорогом стейк-хаузе, в который родители Минта водили его, когда приезжали на родительский уик-энд. Я задумалась, знал ли доктор Гарви, что нас никто не поймает – например, у него была договорённость с рестораном – или ему просто было всё равно.

Профессор настаивал, чтобы я называла его «Джон». Он наклонял бутылку вина и снова и снова наполнял мой бокал, пока пространно рассуждал о своей новой книге, которая непременно наделает много шума и заработает ему ещё одно предложение от Белого дома. Он не задал мне ни одного вопроса. Не спросил меня о стипендии, о том, почему я её хочу, или о том, куда пойду, если заполучу её. В первые же пять минут после того, как я села, мне стало ясно, что доктору Гарви вовсе не хотелось получше меня узнать.

Но я была рада, что он не прекращал болтать, потому что я сама не могла вымолвить ни слова. Я была аппаратом, двигающимся так, как запрограммировано, делающим то, что, как я видела, делают окружающие: развернуть белую салфетку, положить её на колени. Пить маленькими глотками воду. Позволить официанту пододвинуть мой стул поближе к столу, словно поймав меня в клетку. Слепо ткнув в меню, я заказала рыбу, а потом съела два кусочка.

Что я делаю? Я хотела оказаться в безопасном месте. Я автоматически подумала о квартире Купа, а потом вспомнила о том, как два мужика разбивают окно, как поворачивают замок в двери. Может быть, безопасного места не существует. Но всё равно каждый мой инстинкт кричал бежать отсюда как можно скорее.

Но мне была необходима рекомендация.

На столе зажужжал мой телефон, на экране высветилось имя Минта. Я секунду на него глазела, а потом погасила экран.

Я должна её заполучить.

Кроме того, я не знала, как это закончится. Может быть, доктор Гарви выпьет последний глоток вина, подпишет чек, и пожмёт мне руку в благодарность за моё общество с обещанием передать мне рекомендательное письмо в понедельник. Может быть, ему просто одиноко. Может быть, всё вполне невинно.

Но потом принесли чек, он посмотрел на меня и прочистил горло, ослабляя свой тёмно-синий галстук-бабочку.

– Зайдём ко мне выпить?

Нет, нет-нет. Я потрясла головой:

– Мне правда нужно домой.

Он улыбнулся.

– Разве ты не хочешь получить письмо? Оно лежит на столе у меня в кабинете. Пойдём со мной, выпьешь и заберёшь его.

Я непонимающе моргнула. Он уже написал его? А в чём тогда был смысл ужина?

– Я могу забрать его в понедельник, – сказала я, поднимая с коленей салфетку и складывая её на столе.

– А, – с сожалением сказал он. – Я уезжаю на несколько недель. В Европу, в маленький отпуск. А крайний срок подачи документов – раньше, да?

Он был через неделю. Неделя, неделя, неделя. Я должна была заполучить письмо. Я должна была победить. Для нас оставался всего один шанс. Дверь закрывалась.

Моё горло сжалось. Я сложила руки на груди, пытаясь вдохнуть воздух и борясь с чувством, что меня поймали в ловушку. Сидевшая за столиком рядом с нашим парочка повернулась и глазела на нас.

Доктор Гарви просто поднял бровь:

– Это «да?»

* * *

Я как будто бы вышла за пределы себя.

С расстояния наблюдала, как доктор Гарви открывает дверь своего огромного дома, пропускает меня внутрь, ведёт по коридору, в свой кабинет. Его дом был красивым, тускло освещённым, оформленным в мужественных цветах. У него были бесконечные полки с книгами. Я изучала их, останавливаясь у знакомых названий, повторяя про себя слова. Они были знакомыми. Успокаивающими. Всё будет хорошо.

Потом я увидела их висящими на стене: два диплома Гарварда. Один в точности такой же, как у моего отца: диплом выпускника колледжа. Второй – кандидатская степень – был огромным.

Он закончил тот же факультет, что и мой отец: экономики. Когда-то они были равными. Потом доктор Гарви вернулся туда. А потом получил работу в Дюкете и в Вашингтоне. В самой гуще событий. Такой важный, столько народу им гордится. Он жил жизнь, которую всегда хотел мой отец.

Доктор Гарви налил виски из графина из резаного хрусталя и вручил мне стакан.

Я должна была заполучить это письмо.

Я отпила глоток, а доктор Гарви скользнул рукой по моему локтю.

Он отвёл меня по коридору в спальню.

Как-то ночью, когда мне было шестнадцать, я шла одна домой с вечеринки у одноклассницы. На полпути я краем глаза заметила мужчину; его бледное лицо ярко выделялось на фоне ночи. Он был в нескольких футах у меня за спиной, шёл за мной след в след. Когда я ускорилась, он ускорился. Когда я обернулась, он обернулся. Меня пронзило дикое, страшное осознание, как заряд под кожей – напряжение, которое каждая девушка умеет считывать, хотя никто её не учил.

В ужасе, я побежала. Я так отчётливо помнила этот момент: как я использовала все, до капельки, силы, бежала так быстро, что не чуяла под собой ног. Пробежала целую милю, прямо до дома, чтобы избежать опасности позади меня в темноте.

По пути в комнату доктора Гарви меня снова пронзило это дикое, страшное чувство. Но на этот раз я не побежала. На этот раз мои ноги медленно двигались, одна за другой, в сторону кровати. Пока он развязывал свой галстук-бабочку, мои руки оставались опущенными вдоль тела и сжатыми в кулаки. Моё лицо было маской из плоских линий. Внутри меня всё ещё была шестнадцатилетняя девочка, которая хотела быть свободной и в безопасности. Нетронутой. Я чувствовала, как с ужасом, не в силах сбежать, стучит её сердце. Она бежала, она кричала, она стучала об мою грудную клетку, чтобы выбраться и сбежать.

Но я заперла её внутри. Я встала на колени на кровати. На этот раз я позволила опасности меня поймать.

Я утопила её во тьме.

А потом я шла той ночью домой, сжимая в руках письмо, и во мне уже не осталось никого, способного испугаться.

Глава 29

Сейчас

Это было так похоже на мои фантазии о встрече выпускников – все взгляды направлены на меня, ждут, что я сделаю дальше, прямо как когда-то было с Хезер – и в то мгновение я почувствовала абсурдный прилив восторга. Благодарности. Джессика Миллер, звезда представления.

Но конечно же, теперь, когда это наконец-то происходило, всё было не так. Они не собрались вокруг меня, чтобы аплодировать, надеть мне на голову корону. Они ждали, что я признаюсь.

Мне стало тяжело дышать.

– Ну? – спросил Эрик. – Ты ужасно молчалива.

– Я её не убивала, – мой голос дрогнул. – Я ничего не скрываю.

Лгунья.

– Той ночью кто-то взял ножницы из стола Каро и воспользовался ими, чтобы порезать три фотографии. – Эрик подошёл поближе. – Кто-то, кто был очень зол. А потом те же самые ножницы – ты помнишь, что случилось дальше?

Не говори этого.

– Кто-то воспользовался ими, чтобы убить Хезер. Воткнул их в нее семнадцать раз.

Один порез, два, три.

– Преступление в состоянии аффекта, как сказали копы, – Эрик сделал ещё один шаг, а мне отступать было некуда. Спиной я уперлась в перила. – Они подумали, что это должен был быть Джек, её бойфренд. Это было логично. Но Джек не испытывал «аффекта» к Хезер, правда? Не поймите меня неправильно, он её любил, но он не был так зол, чтобы сделать с ней вот такое, как думали копы. Он уже жил дальше. Нет, её ненавидел кто-то ещё.

Четыре, пять, шесть.

Эрик ткнул в меня фотографиями:

– Это была или ты, – он повернулся к Каро, – или она.

Куп оттолкнул плечом Эрика и встал передо мной, выставив руки почти как щит.

– Достаточно. Мы поиграли в твои игры. Признались в своих грехах. Больше нам нечего сказать.

– Куп? – Каро посмотрела на него, решительно стоящего между мной и Эриком, будто рыцарь перед драконом, а потом на пустое пространство перед собой. Она нахмурилась.

– Куп прав, – сказал Минт. – Мы практически отдали тебе всю встречу выпускников. Потому что ты – брат Хезер, и мы за тебя переживаем. Честное слово. Тебе, очевидно, больно. Но иногда, как бы страшно это ни звучало, загадки остаются нерешёнными. Дела остаются нераскрытыми. – Минт жестом показал на платформу позади нас. – Почему бы тебе не использовать этот день на то, чтобы оплакать сестру?

Спокойная маска Эрика пошла трещинами. Его глаза загорелись.

– Я никуда не пойду, пока её убийца не будет приведён к ответу. Я ей обещал. – её глаза нашли мои через плечо Купа.

Семь, восемь, девять порезов.

– Если никто не признается в её убийстве, – сказал Эрик, – может быть, вы признаетесь в других преступлениях.

– В каких других преступлениях? – осторожно спросила Кортни.

Каро всё ещё смотрела на Купа и измеряла глазами дистанцию между им и мной.

– В ночь убийства Хезер было совершено ещё два преступления, но, конечно, ни одно не получило такого внимания. Второе преступление копы расследовали, но, как и дело Хезер, так и не раскрыли. О первом никто не заявил. Его посчитали маленьким, внутренней проблемой университета. То преступление было моей самой важной уликой. Мне потребовались годы, чтобы его обнаружить. Понадобилось вступить в отдел по работе с выпускниками, подружиться с единственным человеком, который работал ещё тогда и помнил ночь смерти Хезер. И что они обнаружили на следующее утро.

Моё сердце колотилось и колотилось.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

– Боже правый, Эрик, – начал Куп, но Эрик его перебил.

– Вы помните профессора по имени Джон Гарви?

Я снова вышла за пределы самой себя. Меня тут нет. Я – в миллионе миль отсюда.

Куп, стоя передо мной, сжал руки в кулаки. Он вот-вот ударит Эрика. Я уже видела, как это происходит, разворачивается передо мной, как нечто предрешённое. Даже Минт был напряжённым, как доска, питаясь напряжением Купа.

Каро прищурилась.

– Профессор экономики? Большая шишка – тот, что отправился работать с президентом после того, как мы выпустились?

– Он. На удивление скрытный, профессор Гарви. Совсем не хотел говорить о годах, проведённых за работой в Дюкете. Ещё менее охотно слушавший вопросы о ночи убийства Хезер, ночи, когда…

Куп сделал угрожающий шаг вперёд.

– Честное слово, Шелби, не здесь. Ты имеешь дело с жизнями людей.

– Я имею дело с её жизнью, – прорычал Эрик. – Это единственная жизнь, до которой мне есть дело.

– Пусть говорит, – плоским голосом сказал Минт.

– Той же самой ночью, – сказал Эрик, вызывающе глядя на Купа, – кто-то вломился в дом профессора Гарви. Всё там разворотил. Стекло перебито, картины содраны со стен, полки перевёрнуты. Ущерб был почти в тысячу долларов. Но знаете, что самое интересное? Тот, кто к нему вломился, на стене в каждой комнате дома написал: «насильник».

Что? Меня словно пробило шоком. Я начала перебирать воспоминания, но не смогла вспомнить этого взлома. Той ночью был момент, когда поток воспоминаний темнел – полностью, полностью чернел – так что это было возможно. Это было возможно, но не казалось верным.

Нет, это не казалось верным. Не «тринадцать, четырнадцать, пятнадцать».

– Если ты скажешь ещё хоть слово, я тебя заткну, – сказал Куп. – Ты не имеешь права поднимать этот вопрос. Это не твоя беда, тебе нельзя о ней говорить.

«Насильник». Кто-то написал это, снова и снова. Обвинение, наказание. Кто вообще знал кроме меня? Были ли и другие девушки? От этой мысли у меня закружилась голова.

– Мне можно об этом говорить. Потому что профессор Гарви был связан с Хезер. Он написал ей письмо – рекомендацию, благодаря которой она заполучила стипендию Дюкета для выпускников. Помните такое?

– И правда, – сказала Кортни с отсутствующим видом. – Эта награда, которую она выиграла. Она узнала в день своей смерти. Я помню, она была очень рада. Она сказала мне, что подала документы смеха ради.

«Смеха ради». Эти слова окунули меня в боль, такую же свежую и острую, как десять лет назад. Нож прямо в сердце. Шестнадцать.

– Четырнадцатое февраля, 5:03 вечера. Хезер позвонила нашей маме, чтобы сказать ей, что выиграла стипендию. Дюкетская версия «Фулбрайта», величайшая честь, которую может получить выпускник. Моя мама сказала ей, что гордится ею. Это был последний раз, когда член нашей семьи с ней говорил.

Куп, казалось, не мог себя сдержать. Он обернулся через плечо и посмотрел в моё лицо, ища подсказки. Его собственное лицо хранило выражение неуверенности.

– Люди, которых Хезер опередила в битве за стипендию были, наверное, вне себя, – сказала Кортни, трогая подбородок. – У неё диплом был даже не по экономике, а Гарви всё равно написал рекомендацию. – Она усмехнулась. – Она всё говорила, что ей нет никакого дела до того, выиграет она или нет.

– Забавно, что ты это говоришь. – Эрик улыбнулся мне, и я знала, что сейчас будет. Минт и Куп повернулись, следуя за улыбкой Эрика, и внезапно все взгляды опять были на мне.

– Оказывается, профессор Гарви написал ещё одно рекомендательное письмо на стипендию. Но у меня ушло почти десять лет на то, чтобы об этом узнать, потому что в ночь смерти Хезер улики пропали.

– Первое преступление, – тихо сказал Минт. – То, которое, по их словам, было проблемой университета.

Эрик кивнул.

Везучее число «семнадцать».

– Кто? – Выдохнула Кортни.

Она, конечно, не помнила, никто из них не помнил. Среди нас был только один человек, получивший диплом по экономике.

Каро повернулась ко мне, глядя широкими испуганными глазами.

– О, господи. Что ты сделала?

Глава 30

Февраль, выпускной год

14 февраля: день Святого Валентина. Я ждала его, заранее мечтала о красных розах, бале влюблённых «Фи Дельты», золотой короне, венчающей мою голову. Но в этом году, этот день означал только одно: наконец станет известно, кто получил стипендию Дюкета.

Я сидела в розовом бальном платье и снова и снова перезагружала сайт стипендии. Была суббота, чему я была невероятно рада, ведь мне не пришлось выдерживать мучительный день учёбы, разговаривать с друзьями, и я могла цепляться за ноутбук как за сокровище. Потому что – а что если я проиграю? Нет, – шептал мне разум, – это невозможно. И всё-таки так было лучше. Это личная мечта, личный момент между отцом и мной.

Четыре пятьдесят девять – осталась одна минута, всего ничего. Я так близка. Учитывая мои высокие оценки, – спасибо «Аддераллу» и бесконечным тусовкам – моему эссе, которое я переписывала семь раз, пока оно не стало идеальным – всё, как учил отец – и рекомендательному письму от доктора Гарви, я просто должна победить. Это должна быть я, в кои-то веки.

Пять часов. Я набрала побольше воздуха, нажала кнопку перезагрузки и закрыла глаза. В животе бешено бились бабочки. Я открыла глаза и, мигая, посмотрела на экран. Оповещение загрузилось.

«Мы рады поздравить студентку, получившую стипендию для аспирантов Дюкета в этом году: Мисс Хезер Шелби».

Хезер Шелби? Я закрыла глаза и стала энергично тереть их. Реальность размылась, на секунду исчезла куда-то, но всё будет хорошо.

Я открыла глаза и покосилась на экран.

«Мисс Хезер Шелби». Это всё ещё было там, чёрными пикселями по белому. Как будто кто-то проник в мои ночные кошмары и выдернул оттуда наихудший из возможных сценариев – тот, который нанесёт самую тяжёлую рану. Это не имеет смысла. Хезер не подавала на стипендию. Или подавала? Она ни разу не обмолвилась ни единым словом об этом. Как её имя оказалось на экране?

Внезапно и остро меня пронзило осознание: я не выиграла.

Я пыталась абстрагироваться, посмотреть на ситуацию со стороны, но боль была слишком сильна. Она привязывала меня к телу. Поражение ощущалось так, словно кто-то вскрыл мою грудную клетку, засунул руку внутрь и сжал мне сердце.

Я снова проиграла. Теперь от моего отца останется только тело, зарытое в яме в том захолустном городишке, который он ненавидит. Вечно маленький, неважный человечек. Он исчезнет, превратившись в ничто.

Все, что я для этого сделала, теперь не имело значения. Доктор Гарви, его обнимающие, тянущие меня вниз руки…

Дверь в комнату распахнулась.

– Джесс, ты дома?

Это была Хезер. Я сидела оглушенная, стены комнаты смыкались вокруг меня.

– Вот ты где!

Она почти вприпрыжку ворвалась в нашу комнату, в блестящем красном свитере с принтом конфеток в виде сердечек в честь бала – ей это казалось дерзкой шуткой. Но может её и коронуют на сегодняшнем балу. Может она получит всё.

– Джесс, у меня сногсшибательная новость!

Само её присутствие в комнате казалось угрозой. Как пистолет, приставленный к моему виску. Не делать лишних движений.

Я захлопнута ноутбук.

– Какая?

Когда она заговорила, у меня появилось чувство дежа-вю. Как будто я уже была здесь раньше тысячу раз и точно знала всё, что теперь будет.

– Я выиграла в эту пародию на Фулбрайт. Только что узнала. Ты можешь в это поверить?

Я была слишком подавлена эмоциями, чтобы ответить, и она закатила глаза.

– Знаю, знаю, это супер занудно. Честно говоря, такие вещи больше по твоей части. Я по наитию подала заявление. Просто подумала: «Почему бы и нет?» Из-за долбаного кризиса рабочих мест нет в любом случае. Все идут в аспирантуру, чтобы это переждать.

– Как? – прошептала я.

Как она это сделала? Как ей удалось украсть у меня то, чего я желала больше всего? У неё были средние оценки, и писала она отнюдь не виртуозно. Как, как, как?

Хезер плюхнулась на свою кровать и взглянула на меня.

– Я собираюсь согласиться, не отказываться же. Я же умная, ты знаешь. Я бы даже не узнала об этой стипендии, если бы профессор не разыскал меня сам.

Я повернулась на крутящемся кресле.

– Какой профессор?

– Тот, известный. Ну ты знаешь, ты же его любишь.

Хезер щёлкнула пальцами.

– Гарви. Он просто подошёл ко мне после занятий и сказал, что у меня огромные способности, и я просто должна подать заявку на стипендию. Он даже написал мне рекомендацию.

Доктор Гарви? Внезапно мне всё стало ясно. У него могла быть только одна мотивация.

Я отшатнулась.

– Ты ходила на ужин?

Хезер нахмурилась.

– На какой ещё ужин?

– С доктором Гарви, – сказала я.

Он сделал это с нами обеими. Я просто не могла в это поверить.

– Эээ… – сказала она, – зачем мне ходить с ним на ужин? Он старый. И, ну это… профессор.

Я похолодела. Доктор Гарви не заставил Хезер с ним ужинать? Не заставил пойти к нему домой, встать на колени на его кровати?

Она больше не смотрела на меня. Печатала сообщение, лёжа на кровати, упёршись ногами в стену.

Доктор Гарви написал ей письмо просто потому, что считал, что она хороша.

Я не знала, почему ещё жива теперь, когда сердце находится снаружи моего тела.

– Это в любом случае глупо, я понимаю, – сказала Хезер, болтая ногами на кровати, – но мама была так рада, и мне теперь несколько лет будет, чем заняться. И мне были просто необходимы хоть какие-то хорошие новости. Этот семестр выдался на удивление дерьмовым. Кстати об этом, Каро не с кем пойти на бал влюблённых, да? Потому что это точно последний человек, кого я хочу сегодня видеть.

Мне следовало спросить почему или «какая кошка между вами пробежала». Она сделала паузу, ожидая от меня подобного вопроса. Но я больше не могла открыть рот.

Хезер махнула рукой, как бы отмахиваясь от плохих мыслей.

– С этой стипендией штука в том, что ты можешь выбрать практически любое учебное заведение, какое пожелаешь. Может я отправлюсь в Гаар-вард. – Она изобразила, что подносит к глазу монокль. – Учиться вместе с этими занудными суперумниками. Знаю, ты проголосуешь за это – ты же всегда была одержима такими местами. А может в Оксфорд, и я смогу ходить в лондонский театр, когда захочу.

Она хлопнула в ладоши.

– Ну ладно, пойду зажигать на балу влюблённых. Мама сказала, что в награду могу просить что угодно. Ты идёшь?

«Она не знает», – напомнила я себе. Мне как-то удалось покачать головой.

– Буу. Ну ладно. Не сомневаюсь, что у тебя важная учёба и всё такое. Не забудь, сегодня вечером в подвале предварительная игра. Лучше приходи.

Совершенно неожиданно Хезер наклонилась и обняла меня. Я напряглась в её объятиях, но она как будто этого не заметила. Она отстранилась и, сжав мои плечи, улыбнулась.

– Не знаю, почему ты такая странная, но сегодня будет лучший вечер в жизни. Мы отметим, хорошо? И я знаю, что на балу мы конкурентки, так что – она подмигнула, сверкнув озорной улыбкой. – Да победит лучшая из женщин.

Когда она с грохотом закрыла за собой дверь, я схватила ноутбук и швырнула о стену. Он тяжело ударился об пол, и экран отлетел от клавиатуры. Глядя на это – на ноутбук купленный в кредит, который я не могла себе позволить – я упала на колени и зарыдала с такими всхлипами, как будто у меня в горле застряли куски стекла.

Всё рухнуло в одно мгновение. Хезер победила меня, почти не стараясь. Как всегда, она заняла первое, а я второе место. Мне надо было избавиться от этой боли, пока она не разрушила меня, не сожгла изнутри.

Я порылась в ящике стола, нашла «Аддеррал», открыла пластиковый пакет и высыпала таблетки в рот. Запила их виски, бутылку которого Хезер хранила в своём шкафу.

Но мне было мало. Мне нужно было забыться по-настоящему.

Я перерыла комод Хезер в поисках чего-нибудь ещё, что могло бы унять эти чувства. В нижнем ящике я нашла оранжевую бутылочку с китайской надписью, в которой узнала таблетки Кортни для похудения. Хезер всегда крала их у неё, говоря, что мы должны спасти её от неё самой. Но это было бессмысленно: мама Кортни просто чаще оставляла ее ночевать, когда они пропадали. «Злая женщина», сказала бы Хезер. На какое дно способны пасть некоторые родители. Но что Хезер знала о плохих родителях, или о грузе ожиданий, или о том, каково это – хотеть большего для кого-то, хотеть быть для кого-то чем-то большим? Родители Хезер всю жизнь души в ней не чаяли. Что она могла знать хоть о чём-то?

Я открыла крышечку и высыпала маленькие белые таблетки на ладонь, а потом замерла и подумала о своем отце. Сколько раз я видела, как он делал то же самое. И куда это его привело.

Потом я подумала о докторе Гарви и жизни, которую должен был жить мой отец. Я проглотила таблетки и тоже запила виски.

Через некоторое время моё зрение затуманилось, я пошатнулась и поняла, что нахожусь на рабочем стуле Хезер. Коктейль подействовал, как должен был: прогнал печаль и ужас, – но вместо успокоительного оцепенения пустота в моей груди наполнилась гневом.

Не гневом. Яростью.

Доктор Гарви меня использовал. Он воспользовался тем, как важна для меня была стипендия, демонстрировал свою власть и влияние, махал письмом у меня перед носом – и всё только для того, чтобы получить то, чего хотел.

Моё сердце учащённо забилось. И Хезер. Всё это обернулось на пользу ей. Конечно! Доктор Гарви обратился к ней ни с того ни с сего – возможность, о которой люди вроде меня могут и мечтать. С ней он обошёлся как должен был, как со студенткой, воспользовался своей властью и влиянием чтобы помочь, а не чтобы навредить. Для Хезер Шелби всё в мире происходит так, как и должно быть. Ну почему для неё, но не для меня?

Четыре года Хезер получала всё. «Чи Омега». BMW на день рождения. Прекрасные платья. Хезер никогда не боялась будущего, никогда не боялась говорить, что думает, никогда не боялась, что не заслуживает быть выслушанной. У Хезер были два любящих родителя и блестящее будущее. У Хезер была стипендия. У Хезер был Гарвард.

Ярость закипела внутри меня, высокой как прилив волной. Предполагалось, что выигрывает лучший, но Хезер удалось как-то обвести систему вокруг пальца, сбить чашу с весов. Это она одна заслуживала, чтобы у неё всё отняли. Это она одна заслуживала остаться ни с чем. Не я.

Мои мысли слились в одно желание: вырвать это у нее. Мне хотелось наказать ее, стереть всё несправедливое, что произошло. Вплоть до первого дня, на первом курсе.

Я посмотрела на приколотые к пробковой доске фотографии над столом Хезер. Мы семеро, улыбаемся. Второй курс, Миртл-Бич, волны позади нас. Третий курс. Мы с Купом держимся за руки, это наш секрет. Первый курс, семь круглых мордашек около Ист-Хауза.

На всех этих фотографиях, казалось, свет по-особенному сияет на Хезер. Она всегда в центре группы. В центре внимания, с её прекрасной фотогеничностью, беззаботной уверенностью в себе.

Я сорвала фотографии со стены и с силой воткнула ручку в лицо Хезер, вычеркивая её, стирая, лишая внимания, которое она не заслуживала. Я царапала её, перечёркивала. Как же это было приятно!

Я сильнее вонзила ручку в фотографию, испортила стол под ней. Без Хезер у меня могло быть так много – «Чи Омега», Амбер ван Свонн, стипендия, Гарвард. Я могла бы переехать в Вашингтон, стать важным человеком, тем, кем отец хотел бы быть сам.

Я её просто ненавидела! Это правда, которая до сих пор оставалась в тени, чувство, закипавшее в глубине моей души в течение четырех лет, и оно всё росло и росло.

Я уставилась на фотографии, на лицо Хезер, испещрённое ужасными колдовскими метками.

Этого мне было мало.

Теперь подействовало всё. Голова кружилась так, что я чувствовала, что сейчас упаду. Я ввалилась в комнату Каро, наткнулась на дверной косяк, выпрямилась. Схватилась за ящик её стола, промахнулась, попробовала ещё раз. Рывком открыла его и принялась искать ножницы. Серебряные, длиной почти с моё предплечье, с острыми как бритва, лезвиями. Для скрапбукинга, конечно. Кто ещё кроме Каро, занимается такими вещами.

Я отнесла их назад в мою комнату и свалила испорченные фотографии на стол Хезер. Открыла ножницы и резала, снова и снова, разрезая Хезер на кусочки.

Я ненавидела её.

Хотела, чтобы она исчезла.

Чтобы она умерла.

Тёмная мысль крутилась у меня в голове. Если бы она умерла, в мире восстановился бы баланс. Наконец-то я могла бы получить то, что хотела. Я мог бы стать лучшей, занять первое место, победить.

Я резала, пока не превратила её в кучку мусора на её столе. Но мне всё ещё было мало.

Меня осенила новая идея. Такая, которая могла восстановить равновесие, исправить ошибки – вернуть то, что Хезер украла у меня. Это было ужасно и жестоко, но когда ярость закипела во мне, я поняла, что сделаю это. Чтобы наказать ее и доктора Гарви. Их всех.

Я бросила ножницы Каро на стол Хезер и смела обрывки фотографий в её ящик стола.

Затем я вышла за дверь и ушла в ночь. И впервые за долгое время я чувствовала, что всё контролирую.

Глава 31

Сейчас

На этом месте запись останавливалась, раз за разом. На этом месте всё погружалось во тьму. Вот чего Эрик не понимал. Из двери, в ночь, всё контролирую. Из двери, в ночь, в ночь. Следующее, что я помнила – это как просыпаюсь на полу, через окна льётся солнечный свет, а мои руки и платье залиты кровью. Высохшими пахнущими железом потёками. Всё моё тело хранило запись о боли, будто предупреждение на каком-то тёмном, непонятном мне языке.

Что я наделала?

Ответ был похоронен в чёрной дыре. Десять лет я знала, что забыла ночью что-то важное, уничтожила воспоминание, залив виски и засыпав наркотиками – настоящая дочь своего отца. И десять лет я отказывалась смотреть, отчаянно не желая трогать эту рану, столь же открытую сейчас, как и тогда.

Кроме как однажды.

Через год после выпуска, сразу после того как Минт меня бросил и я превратилась в худшую версию самой себя прямо посреди ресторана, я задумалась: а на что именно я способна? Кто я на самом деле, подо всеми защитными слоями, когда никто на меня не смотрит? Где мои границы?

Я пошла к психотерапевту. Крутому Нью-Йоркскому психотерапевту с тёмной кушеткой и стенами нейтральных, успокаивающих оттенков. «Кто я такая на самом деле?» Она сказала, что ответ ждёт меня в тёмных зонах. Она хотела изучить их, моменты, когда время проматывалось. Она сказала, что я – лоскутное одеяло из света и тьмы. Она сказала мне ей доверять.

Это было ошибкой. Я рассказала ей о ночи смерти Хезер, что я сделала с фотографиями, что я хотела, чтобы случилось. Я видела, как, по мере моего рассказа, её осторожная маска соскальзывает; видела подозрение, смешанное с заинтригованностью, когда её карандаш быстро царапал что-то на поверхности её блокнота. Она сказала мне, что мой провал в памяти был как чёрная дыра – способ что-то подавить. Она хотела знать, что за ним скрывается. Но я не могла вспомнить, как бы ни старалась. Тьму было не пробить.

Поэтому она меня загипнотизировала. Как Орфей, ведущий Эвридику из преисподней, я шла за звуком её голоса в мою комнату в день Святого Валентина. Видела разбитый ноутбук, чувствовала, как обнимает мои колени розовое платье, сгорала и сгорала от ярости. Но воспоминания всё равно не приходили. Картина всё равно заканчивалась на «из двери, в ночь, контролирую».

Мы не смогли ничего раскрыть. Я перестала к ней ходить.

А потом, через неделю после нашего последнего сеанса, я проснулась ото сна и точно знала, что всё вспомнила; но теперь, проснувшись, утратила нить сна. Единственное, что осталось – это выловленное из тьмы убеждение: я сделала что-то непростительное. Что-то ужасное, с Хезер. Что-то, что мой мозг отчаянно хотел спрятать и запереть.

Поэтому я так и поступила. Посвятила себя, снова, с удвоенной страстью, превращению в идеальную Джессику Миллер: огромный успех, спокойствие и красота со всех сторон.

Неприкосновенная женщина. Мне было нужно, чтобы на встрече выпускников в глазах всех до единого моих одноклассников отразилась правда; чтобы их взгляды и слова отражали настоящую картину. Это было самым важным; намного важнее, чем всё, что случилось с Минтом, или с Купом, или с Каро. Это был вопрос жизни и смерти.

И вот, оказавшись тут, в самый важный момент, я дрогнула.

– Джесс, – глаза Каро были переполнены болью, подозрением… страхом. – Что ты сделала?

Перед вами Кэролин Родригез, наконец-то понявшая кого-то правильно. Наконец-то готовая поверить в худшее, и не о ком-то – о своей лучшей подруге. Какая крайняя несвоевременность.

Её голос был таким громким, что футболисты перестали праздновать, повернулись и уставились на нас. Ближайшая к нам толпа затихла. Мы, внезапно и неизбежно, оказались на всеобщем обозрении.

Фрэнки отбился от футболистов и подошёл на заднюю площадку платформы.

– Ребята, что вы делаете? Вы устроили спектакль.

– Джессика собирается объяснить, как так получилось, что она – псих, который убил Хезер, – самодовольно сказала Кортни. Вот ведь как всё обернулось.

Фрэнки развернулся ко мне: «О чём это она говорит?»

– Это ты порезала фотографии, Джессика, да или нет? – Эрик смотрел на меня спокойным, немигающим взглядом. Как будто всё, над чем он работал, вело к этому мгновению.

– Да.

Каро судорожно вдохнула.

– Замолчи, – взмолился Куп. – Ты ничего им не должна.

– О чём ты говоришь? – Минт повернулся к Купу и пристально уставился на него. – Что ты знаешь о ней чего не знаю я?

Я не могла это вынести. Мне нужно было выбраться отсюда. Я посмотрела через перила на толпу, которая пялилась на меня, глядя, как ужасная сцена разворачивается перед глазами такого огромного количества любопытствующих.

– Ты подавала документы на стипендию Дюкета? – надавил Эрик.

Отрицать это не было смысла.

– Да.

– Джесс, – прошипел Куп.

– Написал ли профессор Гарви тебе рекомендательное письмо, такое, как для Хезер?

– Не как для Хезер.

– Но письмо?

– Письмо, – согласилась я.

На этот раз голос Эрика прозвучал очень громко, и его вопрос пронёсся над морем алого и белого безо всякого микрофона. Лица повсюду повернулись к нам. Какой спектакль, какое шоу – как во всех моих лучших мечтах. Я – звезда встречи выпускников.

– Ты убила мою сестру?

Только в реальной жизни я была не героем, а злодеем.

Вся толпа напряглась в предвкушении.

Я встретилась глазами с умоляющим взглядом Купа. Холодным и твёрдым взглядом Минта. Полным ужаса взглядом Каро.

Ответ был погребён в чёрной дыре, вертящейся в центре меня; в растущей, пожирающей свет тьме: что-то непростительное, что-то злое.

Убила ли я Хезер?

Я не могла посмотреть. И поэтому я сделала единственное, что велели мне сделать мои инстинкты с того самого момента, как я увидела на вечеринке Эрика.

Я перескочила через перила, больно приземлившись на асфальт, и принялась пробиваться через толпу.

Люди отскакивали, будто моё прикосновение было ядовитым.

Где-то далеко кто-то закричал: «Остановите её!»

Я побежала со всех ног.

Глава 32

Февраль, выпускной курс

Меня разбудил солнечный свет, тёплый и нежный. Даже с закрытыми глазами я могла бы сказать, что этот мир полон света. Я чувствовала его на лице, ощущала сияние сквозь закрытые веки. Солнечный свет проник внутрь меня, в грудную клетку, и наполнил меня покоем. Это было похоже на пробуждение субботним утром, когда я была ребенком; спальню наполнял солнечный свет, никаких забот во всём мире, нечего было делать, кроме как играть. Иногда я жалела, что не могу повернуть время вспять, снова стать ребенком, навсегда остаться в прошлом.

Я открыла глаза.

На меня смотрели высокие окна. За этими окнами – ветви деревьев, без листьев, но освещенные солнцем. День казался почти летним, и на какое-то головокружительное мгновение мне показалось, что я путешествую во времени.

Но эти окна были мне знакомы. А под ними ряды мольбертов. Рабочие столы, тюбики с краской, кисти, халтурно вымытые ленивыми студентами колледжа. Это была художественная студия, и я лежала на полу. Как только я осознала это, мои мышцы начали болеть.

Что я тут делаю?

Я уперлась руками в пол, чтобы приподняться, и замерла. Мои руки. Они были покрыты чем-то засохшим, чем-то, слегка прилипшим к дереву. Я поднесла их к лицу и подавилась криком.

Так, как будто я окунула их в краску, они были покрыты кровью; красные следы показывали, что жидкость стекала по моим локтям. Мои ладони и пальцы обожгла боль.

Я взглянула на своё платье – розовое, надетое для бала. Всё в крови. Посмотрела на бёдра, колени. Покрыты густой засохшей кровью. Куда бы я ни смотрел, это отзывалось болью – жгучей, жалящей болью.

Какого чёрта я натворила прошлой ночью?

Я села и схватилась за голову, перед глазами всё поплыло. Внезапно солнечный свет, льющийся в окна, стал угнетать, вместо того, чтобы принести покой. Как удар под дых всплыло: Хезер выиграла стипендию. Она получила письмо от доктора Гарви. Я никогда не попаду в Гарвард.

О Боже. Я вспомнила как приняла «Аддералл», и таблетки для похудения, и всё это запила виски. О чём я только думала. Меня захлестнула волна паники – я порезала те фотографии. Надо вернуться, убрать эти кусочки, прежде чем Хезер откроет ящик стола и узнает, что я сделала.

А что именно я сделала? Я отрубилась, как только вышла их общежития; без сомнения, из-за принятого коктейля из таблеток и виски. Теперь я ничего не помнила. Я оглядела себя. Почему я выгляжу так, как будто спаслась от серийного убийцы? И почему я в студии – я что, так разозлилась на Хезер, что не захотела спать с ней в одной комнате? Я вообще дошла вчера до бала влюблённых? У меня скрутило живот при одной мысли о том, что я могла в беспамятстве наговорить Минту, Фрэнки, Хезер и Джеку. Я знаю слишком много секретов, чтобы позволить себе так напиваться. Это как играть в русскую рулетку с жизнями всех сразу.

Что-то бросилось мне в глаза, – папка из крафтовой бумаги на полу, покрытая кровавыми отпечатками пальцев. Меня охватило ужасное подозрение. Я потянулась и рывком открыла её.

Внутри лежало мое заявление на получение стипендии Дюкета для аспирантов. Рядом с ним на официальном бланке Дюкета рейтинг кандидатов. На случай, если победительница откажется или, не дай бог, с ней что-нибудь случится, они выбрали кандидатов на второе и третье места. Я уставился на три имени. Было видно, где я провела пальцами по буквам, пачкая их кровью.

Первое место: мисс Хезер Шелби. Второе место: мистер Джордж Симмонс. Третье место: мисс Кэтлин Корнуэлл.

Потрясение от этого открытия, как дежавю. Я даже не была в списке. Хезер не обошла меня. У меня и близко не было этой возможности, даже с письмом доктора Гарви и моими идеальными оценками, даже при том как я усердно работала все эти годы. Чтобы я ни сделала, это ничего не меняло. Я недотягивала.

Время шло, а я сидела в оцепенении, позволяя чувству бессилия полностью захлестнуть меня – ничтожность моей жизни, все эти случаи, когда мои усилия оказывались тщетными. По какой-то причине ярость, которую я испытывала к Хезер – гнев, заставивший меня проткнуть и порезать её фотографии – удивительным образом испарился. Может быть потому, что теперь я знала, – она не вырвала мечту прямо у меня из рук. На самом деле, эта мечта и так была для меня недоступна.

Так вот каково это – полностью провалиться.

Моя спина выпрямилась: вернулись инстинкты самосохранения. Я торчу посреди художественной студии вся в крови. Держу в руках свою заявку на стипендию и конфиденциальные документы комитета, которые точно предполагались не для меня, и не помню, откуда их взяла. Если кто-то войдёт – застукает меня – у меня будут большие неприятности.

Я что-то натворила прошлой ночью. Я это знала, в глубине души я была в этом уверена. Надо убираться отсюда, избавиться от этой окровавленной одежды.

Я как можно мельче порвала документы и крафтовую папку, потом открыла печь для обжига и сложила обрезки в самом дальнем её углу, где их сожгут, не заметив. С колотящимся сердцем я выскользнула из художественной студии на солнечный свет.

Было слишком тепло для февраля. Погода как будто смеялась надо всем, что со мной случилось, напоминала, что мир не перестанет вертеться, как бы моя жизнь ни была разрушена. Я быстро прошмыгнула, прикрывая руками платье, подпрыгивая от каждого звука, отчаянно стараясь ни с кем не столкнуться. Что мне было делать? Было солнечное воскресенье, а значит, все на улице. А я находилась на другом конце кампуса от своего корпуса общежития.

Меня озарила вдохновляющая мысль: спортзал. Он был прямо по соседству. Я тихо как могла вошла туда, опустив глаза в пол и прошла в женскую раздевалку. Просто ещё один человек, переодевающийся в уголке. Я кинулась в душ и стянула забрызганное кровью платье, включила почти обжигающе горячую воду. Красная вода спиралью стекала в сливное отверстие. Вода обжигала всё, чего касалась.

Разорвав пластиковую оболочку на одном из тонких кусочков мыла, которое дают бесплатно, я вымыла руки, лицо, колени и бёдра. Красные пузырьки поползли по плиткам. Когда кровь была смыта, я смогла разглядеть порезы на своих ладонях и бедрах.

Что за дела?

Плевать. Я должна просто исправить это, а потом я больше никогда не буду думать об этой ночи. Я больше никогда в жизни не сделаю ничего плохого, искуплю то, что не могу вспомнить.

Кончив мыться, я схватила полотенце и вытерла всё тело, схватила ещё одно и протёрла волосы, стараясь выжать из них воду. Развернула полотенце. Слабо заметные красные пятна были видны на белом фоне. В мгновение в моём сознании мелькнуло: растрепанные светлые волосы, липкие и красные, спутанные на белых простынях.

Нет – откуда это взялось? Это больно – ужасно… Я мысленно отбросила этот образ.

Какое-то шевеление привлекло моё внимание. В ряду шкафчиков высокая, атлетически сложенная девушка положила свою спортивную одежду на скамейку и исчезла в ванной. Я подскочила, оглянулась и схватила ее одежду, натянула рубашку, которая была мне велика, и мешковатые шорты так быстро, как только могла, чувствуя запах смеси незнакомого стирального порошка и дезодоранта. Засунула свое окровавленное платье и полотенца на дно мусорного бака, выбежала из спортзала и прошла квартал, стараясь не думать о том, что люди пялятся на меня. Наконец, я заставила себя сбавить скорость. Это была долгая дорога через кампус до епископского зала, и я не могла проделать её бегом, как бы мне этого ни хотелось. Это выглядело бы слишком странно. Я должна была вести себя естественно.

Я восстановила дыхание. Всё будет хорошо. Я вся в порезах и это объясняет, почему я была в крови. Откуда эти порезы взялись, я понятия не имела, но теперь не время об этом думать. Я похороню эту ночь и все ошибочные решения, которые приняла. Всё будет хорошо. Я снова и снова повторяла это себе, как заклинание, которое сбудется, если повторить его достаточное количество раз.

Я вернусь в свою комнату, скажу Хезер и Каро, что хочу спать и на самом деле лягу спать, даже если они будут трындеть о бале влюблённых и всех этих сплетнях, которые им надо срочно обсудить, или если Хезер поднимет тему стипендии и захочет поговорить о том, куда ей идти в следующем году. Я закрою дверь в комнату, спрячусь под одеяло и буду спать, пока всё это не исчезнет, и не важно, как долго придётся для этого спать – неделю, месяц, десять лет.

Всё будет хорошо.

Глава 33

Сейчас

Я бежала, проносясь по кампусу; мои ноги работали изо всей силы. Все одетые в алое люди – студенты и выпускники – в шоке смотрели на несущуюся девушку, но мне было всё равно. Единственное, чего я хотела – это оказаться в безопасном месте; бежать быстрее, чем разъярённая толпа, которая наверняка следовала за мной по пятам.

Теперь всё было ясно, до ужаса очевидно. Я – злодей, и всегда им была. Это всё объясняло: почему я никогда не получала того, что желаю, как бы сильно я ни старалась. Это было не потому что жизнь несправедлива или работает не так, как должна. Я всю жизнь всё понимала неправильно: я – не преследуемая неудачами принцесса; я – злая колдунья. И жизнь шла как раз так, как и должна была, давая мне то, чего я заслуживаю.

Я изо всех мил бежала мимо людей в сторону деревьев – в знаменитый дюкетский лес, вытаптывая тропинку там, где её не было.

«Ты убила мою сестру?»

Правда, которой я противилась десять лет, теперь звенела у меня в голове.

«Я могла».

Это было возможно. Той ночью я так сильно, так жестоко ненавидела Хезер. И, если в конце концов сказать себе правду, я ненавидела её задолго до этого: с первого курса, когда увидела, как легко ей всё даётся, когда она попала в «Чи О», а мне пришлось смотреть в спортзале, как они с Кортни празднуют.

Ветки били меня по щекам, но я бежала всё быстрее, в поисках безопасного места.

Было уже поздно что-то оплакивать, но по моим щекам катились слёзы. Я изо всех сил старалась быть хорошей, использовать любовь, которую к ней испытывала, чтобы сдерживать иногда пробивавшуюся ненависть. Но ненависть всегда кипела внутри. Она кипела до ночи, когда выкипела через край – в ночь, когда она украла у меня единственное, что мне было важно; единственное, что она не должна была быть способна забрать.

«Может быть, я её убила». Вот что прятал провал в памяти. Провал, чёрная дыра – два защитных механизма. Как воспоминание о том, как мой отец сказал мне, что ненавидит свою жизнь, когда мне было восемь лет, и мой разум спрятал это в безопасное место на четырнадцать лет – хоть яд со временем и просочился, медленно делая из меня то, чем я стала.

Всё было логично. Порезы и кровь по всему телу на следующее утро. Странная уверенность, что я совершила что-то непростительное. Ну, вот и она, правда, наконец эксгумированная из тьмы.

«Я её убила».

Стало очевидно что мне необходимо сделать. Я пробежала через кампус, в отчаянии и слепая от слёз, как было ещё один раз: на третьем курсе, в родительский уик-энд – день, когда Хезер получила «BMW», а я – красный конверт.

Передо мной чёрным шпилем в небо поднималась Блэквильская башня. Я бежала, пока не добралась до тяжёлых дверей; распахнула их и, обнаружив винтовую лестницу, полезла вверх по ступеням так быстро, как только могла.

«Вверх, вверх, вверх». На вершину башни. Как злодей, прячущийся от толпы с вилами.

Я ворвалась в тайную кладовку, где студенты прятались, чтобы курить марихуану и заниматься сексом – все запретные вещи, которые казались такими преступными – и резко остановилась. Комната была, от стены до стены, заполнена старой мебелью, картонными коробками, стопками старых газет. Там были стулья из аудиторий, парты, поставленные одна на другую вдоль одной из стен, старые кушетки из лобби общежитий. Больше не место для бунта, а мусорка. Ничто в Дюкете не осталось прежним, даже это.

Мне было всё равно. Я пробилась через лабиринт, споткнувшись о кушетку, пока не приземлилась на четвереньки на полу перед стеной из окон.

Я наконец-то была одна и в безопасности. С этой мыслью я начала трястись; от бега болела каждая мышца. Я прижала колени к груди и закачалась из стороны в сторону, пытаясь успокоить себя.

Я не помнила, как зарезала Хезер, но я могла это сделать. Я наверняка это сделала, мне просто слишком страшно было позволить себе это вспомнить; отодвинуть вуаль и посмотреть на своё истинное лицо.

«Один из вас – монстр, прячущийся за маской».

Я перестала раскачиваться и уставилась в окно. Я была так высоко, что мне был виден почти весь кампус. Парад приближался всё ближе. Это значило…

Я засмеялась вслух, вспомнив: Блэквельская башня – конец маршрута парада; место, где ректор говорит свою речь. Глаза всей толпы, и фотографы, и видеокамеры, будут направлены сюда. На меня.

Я как будто бы просто хотела, чтобы меня поймали.

Я смотрела, как приближается парад, и задумалась. Я полагала, что была одержима встречей выпускников, потому что это будет идеальный второй акт, и я хотела, чтобы хоть раз в жизни мной восхищались и мне завидовали. Но что если причина была глубже? Что если всё это время это был ещё один заговор, осуществлённый моей теневой стороной, подземной Джессикой Миллер, которая была способна на вещи, которых я и вообразить не могла?

Последнее, что сказала мне мой психотерапевт, было: «Послушай меня, Джессика. Настоящая ты – кем бы она ни была – в конце концов получит то, чего хочет. Понимаешь ты это или нет. Подсознание всегда это делает. Неужели ты не предпочтёшь знать? Неужели не хочешь заранее знать, что произойдёт? Тебе нужно соединить свои части».

Она была права. Может быть вот это и есть то, что настоящая Джессика – та, что появлялась, когда я была слишком пьяна; та, что существовала в моментах, которые я отгоняла – хотела всё это время. Чтобы её поймали. Наказали. И вот наконец мы с ней соединились; все её преступления стали моими.

Я не могла дышать. Воздух в помещении был слишком густым, тяжёлым от пыли, и я не могла заставить его попасть мне в грудь. Мне надо было что-то сделать.

Я посмотрела на стулья, сложенные в углу, потом на окно, и бросилась, схватив стул, к окну. Изо всех своих сил я подняла стул и ударила им по стеклу.

Ничего. Я снова размахнулась стулом, чуть не согнувшись из-за нехватки воздуха. Снова и снова я ударяла в окно, до тех пор, пока у меня не заболели руки; и вот наконец послышался треск, тонкий, как нитевидная трещинка в стекле.

Я подняла стул повыше и с силой опустила его на трещину. Окно разлетелось. Я била по осколкам стекла в окне, борясь со странным чувством дежа-вю. Казалось, что каждое движение было движением, которое я совершала прежде.

В комнату ворвался прохладный ветер. Я глубоко вдохнула; холодный воздух наполнил мою грудь, надул мне лёгкие. Вот, так лучше. Теперь я могла дышать.

Я остановилась на краю окна, слушая, как под ногами трещат осколки стекла, и посмотрела вниз на кампус. Моё сердце переполнилось; волосы – уже не мышино-коричневые, а светлые, как у Минта, и у Кортни, и у Джека, и у Хезер – колыхались, как флаг, у меня за спиной. Я вытянула руки. Меня переполнило странное спокойствие, которое напомнило мне об Эрике. Спокойствие, которое происходило от понимания, что терять нечего.

Я так сильно любила это место. Оно было выходом, целым миром возможностей. Я всё испортила, конечно, но об этом я сейчас не хотела думать. Я решила думать только о том, как хорошо было вернуться туда, где всё началось; где магия моего старого счастья всё ещё дышала в почве.

Я пододвинула обе ноги к подоконнику. Небо было таким голубым. Я могла поклясться, что чувствовала запах магнолий – дурманящий и сладкий – и он звал меня к себе.

Я очень любила это место. Клянусь, я любила и их, моих друзей, даже тогда, когда казалось, что не люблю. Но я приняла неверное решение, теперь я это знала. В момент, когда «Ист-Хауз» впервые попал в моё поле зрения, а может быть и задолго до этого. Не тот парень. Не та специализация, не та карьера, не те одержимости, не те союзы. В день Святого Валентина я сделала самый худший выбор, сделала что-то, от чего невозможно было вернуться.

Мне было так жаль. Я надеялась, что они это узнают.

– Какого чёрта…

Глава 34

Апрель, второй курс

– Что вы там творите? – Владелец автозаправки, седой мужчина в рабочем комбинезоне, вышел на улицу и замахал нам красным платком.

– Ой, чёрт, – сказал Фрэнки. – Быстрее, ребята. Мне нельзя попадать в передряги…

– Я в футбольной команде, – хором закончили мы, идеально передав его интонацию.

– Знаешь, Фрэнки, – сказала Хезер, дорезая последнюю букву, – меня, честное слово, начинает утомлять эта вся футбольная тема. Постоянные тренировки, никогда нельзя развлекаться. Тебе, честное слово, нужно найти хобби, которое лучше сочетается с моим образом жизни.

– Твоим образом жизни мелкого вандала?

Хезер поцеловала клинок своего перочинного ножа, а потом послала Фрэнки воздушный поцелуй.

– Почему этот хозяин заправки выглядит, как сезонный рабочий из гангстерского фильма пятидесятых? – спросила Каро. – Мы проскользнули через тоннель в пространстве и времени и оказались в прошлом?

– Ещё одна отсылка к «Стар Треку», – предупредила я её, – и я начну называть тебя «Юстицией».

– Но мелкая права. – Минт движением кинозвезды надвинул на нос солнечные очки. – Нам надо отсюда убираться, ребятушки. Погнали, пока легавые не пригнали.

– Ботаны, – Джек помахал на нас рукой. – А в колледже-то все думают, что вы крутые.

– Дайте мне… ещё одну… Ладно, всё! – Куп поднялся с пластиковой скамейки и сложил свой ножик. – Вы хотели бессмертия? Вот оно. Наслаждайтесь.

Мы всемером посмотрели на столешницу, где Куп – с небольшой помощью Хезер, которая не могла вынести, что все взгляды были не на ней – вырезал сообщение: «ИХ7 были тут».

– Это прекрасно, – сказала Хезер. – Восхваляю саму себя.

– Классика жанра, – сказал Джек. – Коротко и ясно.

– Отличная работа, – согласился Минт. – Я знаю, мы все очень удивлены, что Куп знает, как обращаться с ножом.

– А кто-нибудь понимает, что мы только что подписали свои имена под преступлением? – спросила я.

– Эм, ребята? – Каро обернулась через плечо. – Хозяин идёт.

– Ах ты чёрт, – сказал Куп, судорожно вставая на ноги. – Бежим.

Хезер завизжала, и мы помчались через площадку для отдыха туда, где были припаркованы машины. Парни забились в «Рендж Ровер» Минта, а девчонки – машину Хезер с откидным верхом.

Хезер нажала на газ и послала хозяину воздушный поцелуй.

– Вы – малолетние преступники! – кричал тот, размахивая на нас красным носовым платком.

– Нам очень жаль! – сказала Каро, когда Хезер развернулась и понеслась вперёд, следом за Минтом.

– Нет, не жаль, – закричала Хезер, помахав назад. – Мы сделали её лучше!

Мы скользнули на автостраду – в Миртл-Бич это была двухполосная дорога, параллельная берегу. Солнце садилось, светясь мягким, золотым светом. Через каждую щель между домами я видела океан с накатывающими волнами. Наши волосы теребил солёный ветер.

Перед нами Джек высунулся из окна машины Минта и победно заорал. Хезер заорала в ответ.

– Вы сумасшедшие, – сказала я ей, выплёвывая изо рта забитые туда ветром волосы.

– У нас весенние каникулы. Ты знаешь, что я тебя нежно люблю, мисс «одни пятёрки или харакири», но попытайся хоть раз в жизни расслабиться.

Каро хрюкнула в ответ на слова Хезер и развернулась на пассажирском сидении, чтобы улыбнуться мне. Её тёмные волосы струились по её плечам и падали в пространство между передним и задним сидением.

– Я и не напряжена, – сказала я. – Я очень расслаблена.

– Ха! Минт мне говорил другое.

Я зыркнула на затылок Хезер.

– Вот он! – Завизжала Каро, показывая на особняк на углу.

– Не может быть, – выдохнула я. – Он огромный.

Хезер присвистнула. – Ну, спасибо, мамочка Минтер. – Она обернулась на сидении и подмигнула мне. – Что бы ты ни делала, держись за него!

Машина Минта плавно встала у гаража. Хезер последовала за ней, драматически вздыхая, когда рукой поднимала крышу:

– Да поможет мне Бог с этой машиной. Мне отчаянно нужна новая.

– Это «Ауди», – сказала я, открывая дверь.

– Да, и к тому же ей целых четыре года.

Я поймала взгляд Каро. Мы обе засмеялись.

– Что? – спросила Хезер. – Что смешного?

Куп прибежал к нам.

– Джесс, тебе очень понравится. Там сзади есть причал с видом на океан.

Фрэнки открыл багажник Минта.

– Почему Джесс, а не я? Я люблю причалы.

– Из-за закатов, – сказал Куп таким тоном, будто Фрэнки – идиот. – Чтобы она могла их рисовать.

Минт бросил сумку на плечо и поднял бровь:

– Ты рисуешь?

– Нет… Это просто хобби, – сказала я.

Каро чуть с ног не сбилась:

– Помните, как она нарисовала в прошлом году всю нашу платформу? Замок? Там было так много работы.

– Ужас. Работать в весенние каникулы не положено, – сказала Хезер. – Включая хобби.

– Чур, главная спальня – моя, – Джек побежал к входной двери, а потом обернулся с шаловливой ухмылкой. – Вот так тебе, Минт. Правило первого владения!

Минт побледнел.

– Не смей!

Фрэнки закатил глаза.

– Джек, конечно же, учится на историка специально чтобы цитировать старые забытые законы и получать то, чего хочет.

– Можете спать в главной спальне по очереди, – сказала Каро, главный миротворец.

– Джек, – пожурила Хезер. – Ты знаешь, что Минту и Джесс нужно личное пространство. Они – чувствительные цветочки. Пусть забирают.

Мои щёки запылали. «Чувствительная, напряжённая Джессика».

Я посмотрела на океан – огромный и колышущийся за домом.

– Знаете что? Я пойду купаться голышом.

– Ты… что? – Джек, метнувшийся было к входной двери, остановился и повернулся, глядя на меня огромными от удивления глазами.

Я стянула с себя футболку и бросила на землю.

– Голышом. В океане.

Меня окружали изумлённые лица.

– С акулами? – выпалила Каро.

– С акулами, китами и рыбами. – Я пробежала мимо дома в сторону пляжа. Вокруг нас никого не было, так что это была не самая смелая выходка в мире, но всё равно, на бегу я почувствовала себя неуязвимой. Не напряжённой – сильной, смелой и неудержимой. Солнце раннего вечера над водой было невероятно красивым, и создавало сияющую дорожку, тянувшуюся через волны до самого горизонта. Я была почти убеждена, что смогу пройти по ней, как по мосту.

Я стащила с себя шорты и ухмыльнулась через плечо:

– Вы идёте?

Фрэнки издал ликующий возглас и побежал вперёд:

– Мои лавры покоя не дают, Миллер?

– Последний, кто добежит, покупает выпивку! – закричала Хезер, срывая с себя топ и расстёгивая лифчик.

– Аааа! – завизжала я, закрывая глаза, когда она содрала с себя шорты. Как всегда, она должна была быть самой-самой. Теперь – самой обнажённой.

– Я знаю, что это сложный план, направленный на то, чтобы снова увидеть меня голым, – сказал Фрэнки, сбрасывая ботинки так, что они разлетелись в разные стороны. – Хоть вы к этому, возможно, и готовы, я хочу вам напомнить: на самом деле у меня в штанах нет кита. Только я.

– Фу, Фрэнки, – завизжала Каро, дёргая свой крестик. Она не сняла с себя ничегошеньки из одежды.

– В чём мать родила, Родригез! – Хезер с разбегу бросилась в волны; теперь раздетая на сто десять процентов.

– Всё хорошо: я собираюсь купаться голышом в одежде. – Надо отдать ей должное: Каро бросилась в волны следом за Хезер.

Фрэнки, обнажённый, как и Хезер, повернулся к нам с огромной дьявольской ухмылкой, помедлил секунду, чтобы подмигнуть нам, а потом бросился спиной вперёд в океан, упав туда с громким шлепком.

Мой рот широко раскрылся. Вот это Фрэнки.

– Он не соврал, – закричал Джек, прыгая в воду следом за ним. – Мечта китобоя!

Всё ещё прикрывая свою голую грудь, я сложилась пополам, не в силах дышать от хохота. А потом на берегу возле меня оказался Куп, смотрящий на океан. Он повернулся ко мне и улыбнулся. Вот он был: взгляд, от которого тускнел весь остальной мир. На этот раз я не отвернулась и почувствовала, что что-то между нами сдвигается. Короткое расстояние между моим телом и его – маленькая порция воздуха и песка – теперь было не недвижимым, а живым. Я чувствовала его тело, так близко к моему, что можно потрогать. Его взгляд ощущался, как физическое прикосновение, как палец, гладящий меня по руке; от этого прикосновения по руке ползли мурашки.

Голые плечи Купа были мускулистыми. Его кадык под острыми линиями подбородка дёрнулся. Его тёмные волосы поднял ветер. Я протянула руку, чтобы дотронуться до них, машинально пригладить, а он резко вдохнул.

Я отдёрнула руку.

– Что?

Его глаза, такие серьёзные.

– Я запоминаю, как выглядит твоё лицо в этом свете.

Только я открыла рот, чтобы заговорить, к нам из ниоткуда примчался Минт, обнял меня руками и поднял высоко над собой. Я завизжала от удивления; сердце качало адреналин, а он побежал в океан. Последним, что я увидела, был Куп, стоящий в одиночестве на берегу, освещённый мягким золотым закатом; острый взгляд и загадочная улыбка. Идеальный силуэт.

И потом мы бросились в море.

Под поверхностью, проглоченная холодной, солёной волной, я крепко зажмурилась и позволила себе тонуть. И в этот момент на меня напало дикое желание. Я хотела остаться тут, навсегда погружённой под водой. На поверхности все дни моей жизни были ожиданием, как обещание. А тут не было ничего, кроме чистого листа, и «всё возможно», и «а что если». Моя жизнь может значить что угодно; я могла стать кем угодно, если только не пробью водную гладь, и останусь тут, в этом прекрасном, бесконечном «сейчас».

Глава 35

Сейчас

Голос Купа отдёрнул меня от окна, будто марионетку на верёвочке: тело отреагировало раньше, чем разум осознал, что происходит.

– Что ты тут делаешь? – Я споткнулась, отступая. – Как ты узнал, где я?

Он стоял, обрамлённый дверным проёмом, и тяжело дышал; его волосы были потными и растрёпанными. Вид у него был такой, как будто он бежал через весь кампус. Он где-то потерял свой свитер; я представила себе, как он срывает его с себя на бегу. Теперь он был одет в одну чёрную футболку с порванными рукавами; нитки свисали над его бицепсами. В правой руке он что-то крепко сжимал.

– Отойди оттуда. – Куп перелез через стену из кушеток и прыгнул, чтобы оттащить меня от разбитого окна. Он развернул меня так, чтобы встать спиной к открытому небу, используя свою спину как щит, и впившись пальцами в мои плечи. Его сердце бешено билось. Я закрыла глаза и принялась запоминать давление его тела на моё, его запах – древесный и дикий; цитрус и земля.

– Как ты узнал? – повторила я.

Я почувствовала, как подбородок Купа падает мне на затылок.

– Это было моё место. Когда дела шли плохо, ты всегда находила меня.

Это была правда. Тогда я всё время наталкивалась на него. Странное совпадение; только вот это не было совпадением: это было гравитационным притяжением. Теперь, когда он обнимал меня на вершине Блэквильской башни, мы словно вернулись назад на третий курс, в обыкновенный день. Этот момент – этот бесценный пузырёк времени – сколько бы он ни продлился, был даром.

Куп отстранился от меня, держа меня на расстоянии вытянутой руки.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не делала того, на что это было похоже.

И момент закончился.

Я посмотрела мимо него в окно. Даже сейчас, в своей низшей точке, я не могла этого сказать. Не ему.

Его голос сделался резким:

– Как ты могла?

Я повернулась к нему лицом, наполненная страхом, и слова сами вырвались из меня:

– Потому что я убила её, Куп. Я убила Хезер.

Вот, я призналась. И последнему человеку, которого я выбрала бы для этого признания; человеку, который однажды стоял в этой самой комнате и называл меня социопаткой. Ну, он был прав. Теперь мы прошли полный круг, и он мог собственными глазами видеть каждый дюйм этой страшной правды.

Я напряглась, ожидая, что он оттолкнёт меня.

Куп сделал глубокий, успокаивающий вдох – и, к моему удивлению, положил руки по обеим сторонам моего лица, взяв в ладони мой подбородок. Его нежность разрывала мне сердце.

– Расскажи мне что именно произошло.

После десяти лет ожидания слова посыпались из меня.

– Всё, что я помню – это что я узнала, что Хезер выиграла стипендию, и я так сильно её ненавидела. Я обезумела. Я взяла свои таблетки и таблетки Кортни для похудания и запила их виски. Я была настолько не в себе, что порезала те фотографии. Последнее, что я помню – это что у меня был какой-то план отомстить Хезер, добиться справедливости. Дальше я не помню. Не помню ничего до следующего утра, когда я проснулась вся в крови.

Как не странно, Куп даже не моргнул.

– И всё?

Я заставила себя заговорить:

– Куп, я хотела, чтобы она умерла. Я помню, как думала об этом. Представляла себе.

– Ты не помнишь, как пришла в мою квартиру?

Я сделала шаг назад, и его руки упали с моего лица.

– В твою квартиру?

Он выдохнул и пробежался рукой по волосам. Странно: его пальцы были в грязи.

– Ты появилась в ту ночь у меня под дверью, пьяная и вся в крови, и вломилась внутрь. Ты говорила, что тебе нужно безопасное место.

Я подняла руки ко рту. Кровь. Он всё это время всё знал.

– Я попытался тебя вымыть, но ты мне не давалась. Ты дралась со мной, когда я пытался тебя обнять, довольно сильно поцарапала мне лицо. Потом ты села посреди кухни и выложила всё начистоту. Ты рассказала мне всё о стипендии.

Я, не веря, посмотрела на него.

– И о письме, – мягко сказал он.

По моим рукам пробежал холодок, а за ним – целая армия мурашек.

– Что именно я сказала о письме?

Он сжал руки в кулаки. Я проследила за его движением и посмотрела на предмет в его руках.

– Что это?

Он глубоко вдохнул, а потом поднял его, чтобы мне было лучше видно. Это был диплом – в красивой рамочке, но весь в грязи, а стекло потрескалось из угла в угол. Диплом Гарварда; шрифт и почерк ни с чем было не перепутать – то, что я знала наизусть; то, чего жаждала всю свою жизнь. Надпись от руки сообщала о присвоении Джону Майклу Гарви степени бакалавра по экономике.

Я посмотрела на Купа в безмолвном ошеломлении.

Его взгляд был твёрдым.

– Я хранил это для тебя.

– Как? – Мне едва удалось заставить себя говорить чуть громче, чем шёпотом.

– Джесс, ты рассказала мне, что Гарви с тобой сделал, и я хотел его убить. Сжечь его дом. Но ты сказала «нет», что теперь это не имеет значения. Я был вне себя. У меня тоже были не лучшие времена, со всем, что происходило с наркодилерами и «твиком». Думаю, я тебя напугал, потому что ты сбежала. Я всегда думал, что ты именно поэтому перестала разговаривать со мной после той ночи.

Я рассказала Купу о докторе Гарви. От этой информации кружилась голова. Я подавила желание схватить его за руку, чтобы удержаться на ногах.

Глаза Купа потемнели, а ресницы опустились, когда он взглянул на диплом.

– Во мне была вся эта ярость, которая уже несколько дней как накапливалась. Когда ты ушла из моей квартиры, я пошёл в дом Гарви и разбил там всё бейсбольной битой. Преступник – я, Джесс. Это я написал на его стенах то слово и все разгромил.

Я начала осознавать все масштабы того, что сделал Куп.

– Тебя могли бы выгнать из колледжа за это, отправить в тюрьму. Юридический университет, твоя мама – всё было бы уничтожено.

Он горячо посмотрел на меня.

– Ну, я об этом не жалею. Мне жаль, что я не сделал больше. По крайней мере, того, что я сделал, было достаточно, чтобы спугнуть Гарви, и он покинул Дюкет. Скатертью дорожка!

Я показала на диплом.

– И ты украл это. Почему?

– Ты рассказала мне о Гарварде. Как твой папа там учился и как ты никогда не могла соответствовать ожиданиям. Что он умер на Рождество. Жаль, что ты не сказала мне, когда это случилось. Я поехал бы с тобой в Вирджинию на похороны. Я сделал бы всё, что угодно.

Я рассказала ему об отце. Удивление чуть не сбило меня с ног.

Куп повертел в руках диплом.

– Я был в процессе уничтожения дома Гарви, когда увидел его. Я подумал, что тебе захочется его иметь – может быть, чтобы сжечь. Но после той ночи ты отказывалась со мной разговаривать. Поэтому я закопал его на лужайке перед «Ист-Хаузом». Под нашим столиком для пикников. С тех пор он там и лежал.

– Магия в почве, – ошеломлённо подумала я.

Куп стоял между мной и окном, с ужасно растрёпанными волосами и глазами, всё ещё горящими от ненависти к доктору Гарви, как какая-то тёмная, долбанутая версия героя.

– Значит, ты знал… – я тяжело сглотнула, – про доктора Гарви, и про стипендию, и про моего папу…

– Конечно…

– Когда ты подошёл ко мне на выпускном и предложил выйти за тебя замуж?

Теперь была очередь Купа опустить голову и смотреть на свои ноги. «Предложил выйти за тебя замуж». Эти слова были такими тяжёлыми, такими запретными, что я поверить не могла, что имела наглость произнести их вслух. Но я должна была знать.

Он, почти незаметно, кивнул.

– Ты женился бы на мне, зная всё это.

– Я тебе сказал. Хорошее или плохое, это не имело значения.

Мы долгое мгновение стояли, глядя друг на друга. Потом я протянула руку, взяла диплом и бросила его, так сильно, как только могла, об стену. Он разбился на мелкие осколки стекла и дерева, рассыпавшись дождём по полу. В конце концов он оказался очень хрупким.

Куп переступил через гору осколков, поднял листочек бумаги и протянул его мне. Я пробежала пальцами по красивому, выбитому золотом символу Гарварда, и на секунду мечта снова поднялась на поверхность: мечта отца и моя собственная, настоящая, шелковистая у меня под пальцами.

Но я потрясла головой. Эта мечта теперь мертва.

Я разорвала диплом на кусочки.

Потом я подошла к окну; осенний ветерок поднял мои волосы. Я раскрыла ладони и кусочки полетели прочь, будто бабочки. Что-то в ветре шептало: «Тебя больше нет, твоя история закончилась. Ты – та, кто ты есть».

Я почувствовала, как во мне закрывается дверь.

Куп оттащил меня от окна и потянул, чтобы я повернулась к нему. Он смотрел на меня своим личным взглядом – тем, который, как я слишком поздно обнаружила, значил что-то долгое и глубокое, а не кратковременное и тайное.

– Спасибо, – сказала я; моё горло сжималось, – за то, что ты сделал.

– Два взлома за одну ночь, – мягко сказал он, проводя пальцем по моему подбородку.

– Два? – Я отстранилась.

Куп смотрел на меня так, как будто я ударилась головой.

– Конечно. Я вломился к Гарви. После того, как ты вломилась в кабинет работы со студентами.

Я вцепилась в его руку, чтобы не упасть.

– Что я сделала?

И внезапно, будто в замке повернули ключ, как удар по лицу, я вспомнила.

Глава 36

Февраль, выпускной год

Очертания виделись размыто, но одно я знала точно: я – тёмная богиня, яростная, мстительная сила, рассекающая ночь. Переходящая улицы, идущая прочь от греческих домов к административным офисам в самом центре кампуса. Будто обретя второе дыхание, я шагала уверенным, быстрым шагом. Прошла мимо группы разодетых в розовые и красные цвета девушек «Чи О», которые, конечно же, шли на бал влюблённых. Они смеялись и покачивались на шпильках, через каждые десять футов останавливались, чтобы сфотографироваться.

Я прошла мимо и фыркнула достаточно громко, чтобы головы обернулись. Подумать только, считать бал влюблённых самым важным, что тут сейчас происходит! В эту ночь, когда всего несколько часов назад жизни были порваны в клочья, чаша весов склонилась, несправедливость просочилась наружу как яд.

Но я всё исправлю. Восстановлю баланс, поправлю неправильное – заберу назад то, что Хезер и доктор Гарви у меня украли. Это просто, правда. Виски ли выпустил на свободу эту мысль или таблетки, но так или иначе, теперь у меня был план. Я заберу своё. Последую примеру Хезер или Кортни, всех этих влиятельных девиц, которые получают что только захотят.

Впереди маячил офис отдела по работе со студентами – маленький тёмный коттедж, тем не менее внушительный. Там, внутри, группа незнакомых мне людей собралась за столом и приняла решение, разрушившее мечту, ради которой я работала.

С фронтальной стороны у коттеджа были высокие двойные двери. Я дернула ручки, мои каблуки заскользили по траве, но двери не сдвинулись с места.

Плевать. Я пошла по периметру дома, как воровка в ночи, чувствуя, что колючки кустов впиваются мне в ноги. Должен быть другой вход. Я обошла вокруг коттеджа, и почувствовала, что по шее сзади стекает струйка пота. То ли вечер был необычайно тёплым для середины февраля, то ли виски подействовало, согревая меня от холода.

Но другой двери не было. Я не могла позволить, чтобы это меня остановило. Мои глаза шарили по зданию, слабо освещенному старомодными дюкетскими фонарями, и я заметила свой шанс.

Одно низко расположенное окно.

Я попыталась приоткрыть его, расшевелить створки, но окно было заперто так же надежно, как и дверь. Придётся отбросить церемонии.

Забавно, как мир перестраивается в соответствии с вашими желаниями, если этого потребовать. Деревянная вывеска с вращающимися буквами «отдел по работе со студентами» перед офисом, превращается в кол, если пинать её, пока не сломается. Идеальный таран.

Я взяла эту табличку и запустила в окно; с наслаждением услышала тяжёлый шлепок, который она издала, ударившись в стекло. Я смеялась, кидая её снова и снова, почти жалея, что здесь нет зрителей, что административные здания спрятаны в той части кампуса, где редко появляются студенты.

Окно, как я и ждала, разбилось. Осколки стекла с музыкальным звуком осыпались наполовину в кусты, наполовину внутрь офиса.

Вот. Проход открыт.

Я приподнялась, стараясь беречь руки от осколков стекла, которые остались торчать из подоконника, как острые зубы. Вверх и через подоконник, в окно, и я почти грациозно приземлилась на ковер внутри.

Прошлась по кабинету. Теперь, когда стемнело и лица, принимающие решения, ушли, оставив после себя скучные столы, стулья и растения в горшках; всё стало таким обыденным. Я искала, пока не нашла подсобное помещение, а внутри картотечный шкаф. Ящик с почти комичной пометкой – «аспирантская стипендия».

Может ли этот план сработать? Меня кольнуло сомнение. В спальне это казалось таким правильным. Но теперь, когда я стояла перед этой картотекой, этой башней официальных документов, всеми этими солидными печатными доказательствами решения комитета, мой план показался неубедительным. Ребячеством, глупым выстрелом в темноту.

Прочь сомнения. Я смогу это исправить. Я вытащу отца из его ямы в земле и заберу с собой, всё выше, выше и выше.

Я выдвинула ящик стола. Так много файлов с разными именами студентов. Я нашла Джессику Миллер, вытащила. Нашла Хезер Шелби, вытащила и этот. Затем моё внимание привлекло другое: Заметки Комитета за 2009 год. Их я тоже прихватила.

Сначала открыла файл Хезер и просмотрела документы. Вот оно, на толстом бланке Дюкета, от доктора Джона Гарви, как и говорила Хезер. В слабом свете я прищурилась и пробежалась глазами по тексту.

«Многоуважаемые члены стипендиального комитета, я пишу в поддержку выдающегося кандидата, Хезер Шелби. Хезер не специализируется на экономике, и обычно писать в поддержку таких кандидатов не в моих правилах. Но Хезер выделяется среди моих старшекурсников. В прошлом семестре она обратилась ко мне после того, как провалила свой первый экзамен по моему предмету и спросила, не напишу ли я ей рекомендательное письмо для получения этой стипендии, если она сможет проявить себя, повысив свою оценку с F до А. Это было, мягко говоря, в высшей степени необычно. Обезоруженный ее наглостью – и, честно говоря, не ожидая, что у неё получится, – я согласился.

В тот семестр она работала больше, чем любой студент, которого я когда-либо видел, чтобы улучшить свою оценку. И хотя она заканчивает с оценкой B, а не A, я чувствую, что она доказала свои интеллектуальные способности. И что важнее, Хезер упряма в достижении целей. Она добивается того, что хочет, а она определённо хочет получить эту стипендию. Эта целеустремлённость в достижении желаемого, эта способность оставаться непоколебимой перед лицом препятствий сослужат ей хорошую службу в аспирантуре и в последующей жизни. И именно поэтому я от всей души рекомендую её для получения этой награды».

Ошеломлённая, я выронила письмо. Хезер лгала мне в лицо. Она сказала, что подала заявление по наитию, что доктор Гарви обратился к ней, но в этом письме утверждалось обратное – письмо доказывало, что она планировала подать заявление, а может, даже пробралась на занятия к доктору Гарви, специально чтобы получить его жизненно важную рекомендацию.

Вторая мысль заставила мой живот сжаться – раз Хезер соврала об этом, не соврала ли она и о том, на что пошла ради письма? Ходила ли она на ужин с доктором Гарви, а потом к нему домой, как я? Когда я с комком в горле, спросила, сделала ли она это, в моей голове роилось столько других вопросов: «одинаковые ли мы, понимаешь ли ты, почему я это сделала, лежишь ли ты ночью без сна и чувствуешь ли на себе его руки», – она отрицала это. Неужели она хотела, чтобы я одна была похоронена под всем этим позором?

Проглотив тошноту, я рывком открыла собственную папку и искала, пока не нашла такой же бланк с росчерками такой же внизу страницы.

«Многоуважаемые члены стипендиального комитета, я пишу, чтобы рекомендовать Джессику Миллер, которая обучалась у меня здесь, в Дюкете четыре года. Джессика – талантливая студентка, о чём свидетельствуют её высокие оценки. На последнем курсе она демонстрировала высокий интеллект, что я отмечал в оценках её работ…»

Сердце у меня упало. Я пробежала глазами письмо, слова били как кулаки: «приятная», «важные вклады», «уверен в успешной карьере».

Оно было таким холодным, таким незаинтересованным. Так непохожим на письмо для Хезер, в котором ясно чувствовалось уважение. С таким же успехом он мог заменить имя «Джессика Миллер» на любое другое.

И за это я продала душу?

Я рухнула на пол, и перед глазами всё поплыло от головокружения, вызванного смесью таблеток и дешёвого виски. На какие-то глупые, полные надежды мгновения я подумала, что можно украсть файл Хезер, чтобы записей о её заявлении не осталось, и стипендия достанется мне, занявшей второе место. Я подумала, что могу вычеркнуть её имя и вписать своё. Напечатать новое решение на бланке Дюкета, подделать подписи комитета, если потребуется. Чего бы это ни стоило.

Теперь же, когда я оказалась здесь, глупость и тщетность моего плана стала мне очевидна. Праведный гнев, который убеждал меня, что это возможно, рассеивался. В оцепенении я открыла папку с надписью «Заметки комитета за 2009 год». У меня перехватило дыхание.

Это был рейтинг победителей. Первое, второе и третье места. Я должна была быть там, чёрным шрифтом по белому, под вторым номером. Но там вообще не было Джессики Миллер.

Первое место: Мисс Хезер Шелби.

Второе место: Мистер Джордж Симмонс.

Третье место: Мисс Кэйтлин Корнуолл.

Меня даже не было в списке. Я уставилась на эти имена и совершенно внезапно, ниоткуда, меня поразила новая истина.

Мой отец мертв, он никогда не вернется. Я не могу переписать его, не могу сделать его успешным по доверенности, превратить в того, кто будет меня любить, будет счастлив. Ничто из того, что я могу сделать, не изменит того, каким человеком он был. Он упустил свои шансы. Не оправдал того, чего от него ожидали все, и особенно он сам. И именно таким он останется навсегда – человеком с растраченным потенциалом, который умер в горьком одиночестве. Вот кем мы останемся навсегда, он и я – никогда не сблизимся, никогда не будем прощены, никогда не искупим вину. Чернила на истории обо мне и моем отце высохли. Книга захлопнулась.

Я схватилась за грудь, сердце бешено колотилось. Прийти сюда было ужасной идеей. Мне нужно убираться отсюда.

Я сунула файл Хезер обратно в ящик, но не смогла заставить себя положить туда свой, оставить им эту запись о моем провале. Я сунула рейтинг комитета в свою папку и захлопнула ящик, а затем подбежала к окну; мне хотелось оказаться под ночным небом, там, где было бы чем дышать.

Я выбросила папку в окно и полезла за ней, думая только о том, как бы мне выбраться. Но я была неуклюжа – острые зубы окна вцепились в мои руки и бедра, рвали меня, пытаясь приколоть меня к окну. Я заорала от боли, словно мою кожу прорезали раскалённым добела железом, почувствовала липкую кровь на своих руках. Собрала все силы, чтобы продолжать двигаться, опрокинулась и вывалилась из окна.

Я упала в траву, ветер сшиб меня с ног. Воздух. Я схватилась за грудь окровавленными ладонями. Дышать. Спокойно. Дышать.

Надо было уходить, пока меня никто не нашёл. Придумать куда пойти, куда-то, где безопасно. Но правда заключалась в том – в том – я хотела большего, чем безопасность. Хотела…

О, как я хотела…! Наконец, я могла признаться себе в этом, разве нет? Теперь, когда я пала ниже некуда, когда не было смысла надевать маску равнодушия, когда для защиты от меня почти ничего не осталось. Мой тайный стыд: я хотела, я хотела, я хотела.

Женщина, которая хочет – мерзкая тварь. Я понимала, что это делает меня ребячливой и уязвимой. Этот урок я вынесла из всей своей жизни. И всё же. На одно мгновение, когда я лежала на траве, все мои разрушенные, бессмысленные, подавляемые желания стали слишком велики, чтобы их сдерживать…

Я настежь распахнула двери в своё сердце. Внутрь хлынула боль. Я так многого хотела и всё это потеряла. Такова цена.

Я лежала на траве и рыдала. Холодные немигающие звёзды смотрели сверху.

Глава 37

Сейчас

Я разрешила себе вспомнить. Разрешила меня затопить теневой части – той Джессике Миллер, которая хотела так многого, особенно плохого. Это она была десять лет назад в моей комнате в общежитии, она резала фотографии и глотала таблетки. Она вломилась в отдел работы со студентами, с твёрдым намерением украсть обратно свою стипендию. Это она побежала к Купу, в отчаянии и вся в крови, только чтобы на следующий день его оттолкнуть. Это она – а значит, это я.

– Что? – Куп внимательно изучал моё лицо. – Ты не помнишь?

– Вообще-то… – Я потрясла головой, заметив за окном платформы и толпу, которая уже приближалась. – Помню. Первое преступление… Это была я.

Куп кивнул:

– Той ночью мы с тобой были против всего мира.

Я и правда ненавидела Хезер. Я так сильно ненавидела её, что попыталась отобрать её стипендию, её будущее, возможность, ради которой она так осторожно всё спланировала и в результате заслужила. Наверное, это и есть то злое, непростительное деяние, которое преследовало меня десять лет. Вот как я оказалась вся в крови и порезах: я вылезла из отдела через окно. А не зарезала Хезер семнадцать раз.

Я её не убивала. Облегчение переполнило меня так, что я почувствовала себя легче воздуха. Эта мысль почти не укладывалась у меня в голове. Я так глубоко поверила в свою виновность, что теперь реабилитация казалась неправильной.

Я посмотрела на Купа и всё, что я чувствовала, было, должно быть, написано у меня на лице, потому что его глаза смягчились.

– Ты её не убивала, Джесс. Я тебя знаю. Ты – не убийца.

Он стоял рядом – его губы, его глаза, эта тёмная копна волос, всё это так близко, что можно дотянуться. Внезапно я хотела только одного: того же самого, чего хотела десять лет назад, может быть все четырнадцать – с тех пор, как Каро показала на него на другой стороне лужайки в первый день, а он поднял голову и посмотрел на меня.

Но теперь он любил Каро. Я упустила свой шанс.

Куп провёл рукой по моему предплечью; его пальцы были тёплыми в прохладном ветерке из окна. В его глазах блестели цветные огоньки; два одинаковых набора, будто созвездия. Много лет назад Куп был парнем, который любил меня, всегда был честным, и не хотел никого другого. Но теперь он стал мужчиной, который всё время появлялся там, где нужен.

Меня охватила бесшабашность. Что если я буду честной, на этот раз без выпивки? Что если я предам Каро, стану злодеем другого рода… Смогу ли я его заполучить? Был ли у меня хоть небольшой шанс?

Я глубоко вдохнула, наполняя лёгкие холодным осенним воздухом:

– Я должна тебе кое-что сказать.

Пол затрясся. Звук приближающихся шагов, стучавших по ступеням, будто гром. Куп быстро отстранился, создавая между нами дистанцию. Я всего на мгновение моргнула образовавшейся пустоте, и тут в комнату ворвалась Кортни; её глаза победно блестели.

– Убийца! – завизжала она, показывая на меня.

О, Господи.

Все остальные мои друзья вошли следом за Кортни, все потные и сбившиеся с дыхания после спиральной лестницы; их лица были настороженными. Тут были все: Минт, Каро, Эрик, даже Фрэнки, всё ещё в плаще гранд-маршала. Я помимо воли сделала шаг назад. Это был трибунал.

– Это неправда, – настойчиво сказал Куп. – Она этого не делала.

Каро вышла вперёд, отпихнув с дороги стопку старых газет; такой злой я её никогда не видела.

– Куп, что ты тут делаешь?

– Откуда вы вообще узнали где меня найти? – спросил он.

На этот раз было не похоже, чтобы Каро чего-то стыдилась.

– Я иногда ходила за тобой сюда. Я знала, что это было твоё место.

Минт зашёл за Каро, отбрасывая со лба тёмные от пота волосы. Его глаза были точно такого же цвета, как и небо – только твёрдыми и холодными, как кремень.

– Вы оба задолжали нам ответы.

Глаза Минта были его слабым местом. Внешне он выглядел спокойным и взвешенным, но я знала, что внутри он вскипает от ярости.

Эрик обошёл Фрэнки и Минта и остановился возле Каро. Он ничего не сказал, но выглядел оголодавшим.

Я беспомощно посмотрела на Купа, а тот повернулся к разбитым остаткам рамки от диплома на полу. Я мгновенно поняла, чего он ищет. Улики. Но я выкинула их в окно.

Куп всё равно расправил плечи.

– Это я вломился в дом профессора год назад и всё там поломал.

– Что? – ахнула Каро. – Почему?

Куп глянул на меня. Без моего разрешения он не сказал бы не слова. Навсегда остался бы в этом чистилище, если бы я попросила.

Но я ни за что бы так не поступила.

– Куп это сделал, – сказала я, расправляя плечи, – потому что в ночь смерти Хезер я сказала ему, что доктор Гарви заставил меня с собой переспать в обмен на рекомендательное письмо. Я, как и Хезер, подавала на стипендию, и хотела её больше всего на свете. Но я проиграла, а Хезер выиграла. Доктор Гарви написал ей письмо по всем правилам, а меня он… – Я замолкла. Даже десять лет спустя я не могла заставить себя произнести вслух слово, которое Куп написал на стене каждой комнаты в доме Гарви.

Неважно: невысказанное сообщение взорвалось, будто бомба. Каро ахнула; её руки поднялись ко рту.

– Я его убью, – сказал Фрэнки. – Полечу прямо в Вашингтон и прямо сейчас его убью.

Вытянутый в мою сторону палец Кортни немножко опустился: она неуверенно осматривалась.

Но вот Минт…

Он уставился на меня так остро, что чуть не резал взглядом. Его лицо краснело: ярко-красным, болезненным алым цветом, который покрывал его кожу, выползал из-под воротника. Он выглядел, будто он в ярости… или унижен.

Я изучающе посмотрела на его лицо. Он стыдился меня. В точности как я и боялась.

– Когда Джесс мне сказала, – сказал Куп, не замечая Минта, – Я был в ярости. Я вломился в дом Гарви и навредил ему единственным способом, который смог придумать. – Он посмотрел на Каро. – Прости, что не рассказал тебе. Но я об этом не жалею.

Эрик скрестил руки на груди, и тем самым привлёк моё внимание. Он не был удивлён. На его лице было что-то другое – тень жалости?

– После взлома, – медленно сказал он, – учитывая, что было написано по всему его дому, администрация Дюкета начала расследование поведения профессора Гарви. Один из его ассистентов – член «Фи Дельты», кстати, старшекурсник, – дал показания и сказал, что видел, как профессор вступает в неподобающие отношения приблизительно с полудюжиной студенток. Его попросили уйти, но ему удалось заставить университет засекретить информацию и помалкивать. А потом он сбежал в Белый дом.

Полдюжины девушек? У меня заныло в груди.

– Я всё думаю, – Эрик помедлил, но продолжил, – была ли Хезер одной из тех девушек. Не так ли это письмо…

Сказать ли ему что я подозревала? Сказать, что она соврала об одной вещи, не желая признавать, какие усилия приложила, чтобы получить стипендию, а значит, могла соврать и об этом тоже? Что правда умерла вместе с ней, и ему придётся жить с неизвестностью?

Я посмотрела на Эрика. Его скулы напряглись в ожидании ответа.

– Она не была одной из тех девушек, – соврала я. – Честное слово. Он к ней не прикоснулся.

Он кивнул, и вот она: тень благодарности.

– Ты сказал, что ассистент Гарви был из «Фи Дельты»? – Фрэнки почесал затылок.

– Интересно, кто. Гад, который должен был что-то сказать до того, как девушек стало полдюжины.

Голос Эрика стал горьким: «Ну, да, вы, „Фи Дельты“, не особенно славитесь своим идеальным поведением, да?»

Кто-то в «Фи Дельте» знал о докторе Гарви. Что-то в этом было не так. Была какая-то связь, которую я никак не могла уловить.

– Знаете, чего я не понимаю? – глаза Минта были ледяными, но его голос – голос его был низким и натянутым; таким прочувствованным, что я удивилась.

В моей груди распустился ужас, увлажнив мои ладони.

– Почему ты пошла к Купу? Я был твоим парнем. Если Гарви… использовал тебя… почему ты не пришла ко мне?

Мы с Купом посмотрели друг на друга. Я почувствовала, как в нём рождается буря. Что он сейчас скажет? Этот секрет остался единственным, и он был слишком большим, слишком разрушительным, чтобы произнести его вслух. Молчание затянулось.

– Джесс, – в конце концов сказала Каро трясущимся голосом. – Ответь на вопрос Минта.

Я поймала взгляд её глаз. Тёмных и прекрасных, мягких от боли. Каро, моя лучшая подруга. Каро, которая этого не заслужила.

Но я должна была сделать что-то, что должна была сделать много лет назад. Было слишком, слишком поздно, я это знала, но в кои-то веки я собиралась сделать правильный выбор.

Я глубоко вдохнула.

– Потому что я была влюблена в Купа. И до сих пор влюблена.

Глава 38

Февраль, выпускной год

Минт

Минт уставился в экран ноутбука, по его коже пробежал холодок. Это было написано чёрным по белому. Кричащий заголовок «Объявлено о крахе гигантской компания недвижимости Минтер Груп». То о чём предупреждала мама: «Огромная приливная волна нахлёстывает на нас, и мы ничего не можем с этим сделать. Твой отец принял губительные решения касательно инвестиций. Он подвёл нас. Мы потеряем всё».

Но это же невозможно. Минт не представлял, что это будет за жизнь, если иметь всё, а потом остаться ни с чем. Единственное сравнение, которое приходило ему в голову, это последний год в старшей школе, когда все узнали, что его мать изменила отцу, а отец ничего не сделал – просто пустил всё на самотёк, позволил ей растоптать его, позволил мужчине, с которым она изменяла остаться в совете директоров «Минтер Груп». А потом по школе поползли слухи, что его отец, человек которому всегда все завидовали, был замечен шатающимся на подъездной дорожке на двадцать пятом юбилее «The Blackstones», когда он еле держась на ногах умолял жену не бросать его. Как люди шептались тогда в коридорах при виде Минта, как они хихикали над ним в раздевалке. Что он чувствовал.

Беспомощность. Бессмысленность. Унижение. Потерять всё – это будет то же самое, только хуже.

Дверь с грохотом распахнулась, будто ее выбили, и в его комнату неторопливо зашёл Тревор Дэйли.

– El Presidente[1]. Как раз кого я ищу. – Минт захлопнул и отодвинул подальше ноутбук. Он сделал над собой усилие, чтобы голос не выдал его:

– В чём дело, Дэйли?

Тревор был последним кого ему сейчас хотелось видеть. Не только потому что тот в целом раздражал его – типичный любимчик учителей, из тех кого никто не любит, но все вынуждены с ними мириться, потому что они из династии колледжа – но еще и потому, что Минт ненавидел обоих: и Тревора, и Чарльза Смита, с того самого унизительного акта вандализма с платформой в первый год обучения. Минт не смог бы этого доказать, но точно знал – это были они. Они вечно на него охотились.

Тревор захлопнул дверь, и это заставило Минта поднять брови.

– Я должен тебе сказать кое-что между нами, – объяснил Тревор и Минт застонал. Тревор был также известен своей любовью к сплетням; сейчас Минт услышит историю о ком-то из братьев, который стырил несколько баксов из денег, отложенных на общую выпивку или тому подобную ерунду.

Тревор тем временем расположился с ногами на кровати Минта. Вот ведь наглость.

Минт повернулся на компьютерном стуле и свирепо уставился на него.

– Тревор, валяй, говори. Бал влюблённых через два дня и мне надо узнать подробности.

– Кстати, о влюблённых, – произнёс Тревор с улыбкой, не вызывающей у Минта ни малейшего доверия. – У меня есть плохая новость о твоей возлюбленной.

Он опешил:

– О Джесс?

Джесс отдалилась от него, хотя ему трудно было бы сказать точно, как давно это случилось. Может, пару месяцев назад, может раньше. Ему хотелось спросить, что происходит, но было странно, не говоря уж о том, что несколько неловко, просить свою девушку об откровенности как об одолжении. Что было хуже всего, она перестала до него дотрагиваться. Перестала обхватывать его руками, когда видит; уютно сворачиваться калачиком его в постели. Однажды она даже отклонилась, когда он нагнулся, чтобы её поцеловать. Она сразу же объяснила это тем, что он застал её врасплох, но это всё равно доказывало, что что-то не так.

Это начинало раздражать. Джесс обожала его с первого курса – это его к ней и привлекло в первую очередь. Она смотрела на него так, будто он король всего мира. Но позже Минт невольно стал думать и о других девушках кампуса, которые буквально кидались на него и умоляли взять их домой с вечеринок братства, когда Джесс уже уходила спать. Он не мог не думать о Кортни Кеннеди, самой горячей девушке в кампусе, её долгие взгляды и то, как её губы складывались в улыбку, – это было как приглашение. Как бы это высокомерно ни звучало, но он, в конце концов, Марк Минтер, президент лучшего братства, который в следующим году поступит на юридический Колумбийского университета, наследник состояния «Минтер Груп»…

Хотя нет, постойте. С сегодняшнего дня больше не наследник. Как это скажется на юридическом? А на кампусе, на братстве? У него упало сердце при мысли о том, что скажут парни, когда поймут, что их лидер пал. Он представил, как они выстроятся в холле и будут показывать на него пальцем и смеяться, когда он пройдёт мимо, как было в старшей школе, только это будет много хуже…

– Ну а о ком еще? Слушай, мог бы и поблагодарить. Я, между прочим, рискую своими оценками и будущим, рассказывая тебе такое.

Минт пристально посмотрел на него.

– Пришёл говорить – так говори.

Тревор устроился поудобней на его кровати.

– Ты же в курсе, что я пишу работу у Гарви?

– Этот надутый профессор экономики, Джесс им одержима.

Тревор ухмыльнулся.

– Да что ты говоришь. Так вот, может ты и не в курсе – это правда все знают, кто вхож в его круг, однако вдруг ты нет – он тот ещё самец.

Майк поднял брови:

– А мне-то что?

– Тебе то, что Гарви любит крутить со студентками.

– Возмутительно, – сказал Минт и стал отодвигаться на стуле обратно к столу. – Да и кто из девушек на это согласиться?

– Я сам поверить не мог, – сказал Тревор, – Уверен, дело в его влиятельности. Гарви был советником по экономики при двух президентах, а может будет и при третьем, когда его книга выйдет. У него связи. Думаешь, почему я ему сосу? Фигурально, естественно.

– Ясно, – ответил Минт и махнул рукой, в надежде, что Тревор поймёт намёк и свалит.

– Дружище, для умного парня ты какой-то тупой, – в голосе Тревора явно прозвучало удовлетворение. Он обернулся и увидел, что этот придурок лыбится. – Либо у тебя отрицание. Слушай, парень, твою девушку трахает Гарви.

Минт оцепенел.

– Абсурд. Убирайся отсюда.

Он поднялся с кресла и навис над Гарви, но тот и ухом не повёл.

– Слово скаута. Я своими глазами видел. Вероятно, она попросила дать ей рекомендательное письмо, а Гарви провернул свой любимый трюк и попросил в ответ поужинать вместе. Я видел их в пятницу вечером в его обычном местечке.

У Минта земля ушла из-под ног.

– В прошлую пятницу?

– Ага, когда была вечеринка в стиле «Евровидения». Твоя девушка пошла на ужин с Гарви и, мне неприятно это говорить, но потом он отвёл её к себе домой.

Минт привалился к краю стола.

– Я не смог дозвониться Джесс в ту ночь.

Он хорошо помнил как в нелепом спортивном костюме, с «фоксхоком» на голове, бесконечно без ответа набирал и набирал её номер. Но то, что говорит Тревор, просто не может быть правдой. Отдалилась Джесс или нет, но изначально Минт выбрал её именно потому, что она его боготворила; он мог не бояться, что она изменит ему или поставит его в неловкое положение. Для него её ценность заключалась именно в этом – в её верности.

Тревор встал с кровати Минта и пошёл к двери. Проходя мимо Минта он хлопнул его по плечу.

– Прости, что принёс плохую новость. Подумал, тебе лучше знать, что девушка наставляет тебе рога со стариком. Так неловко.

Неловко. В глубине души Минта вспыхнули огнём паника и страх, ярость и негодование. Этот огонь тёмный и ужасный поднялся, просочился через его кожу, и он питал его, пока он не вырос в настоящий огненный ад. Он так вцепился в стол, что костяшки его пальцев покраснели, а потом побелели. Точно, как его отец.

* * *

Минт заметил её за сотню футов, по дороге в Бишоп Холл. Он думал застать её сразу после учёбы, но у неё, понятное дело, были другие планы и он прождал около часа. Пламя сжигало его изнутри, стремилось вырваться, но он подавил его, когда трусцой догнал её внутри здания.

– Джесс!

Она замерла и обернулась, побледнев. Она была из тех хорошеньких безвредных девушек, от которых не ждёшь никаких неприятностей, благодарных за всё. И так и было. Она обожала его, почти боготворила, с тех самых пор как они познакомились на первом курсе.

– О, привет.

Джесс скрестила руки при его приближении. Раньше она распахивала объятия ему навстречу.

– Ты что тут делаешь?

– Выдался перерыв, и я хотел тебя увидеть.

Минт кинул быстрый взгляд на других студентов, которые болтались в лобби.

– Иди сюда.

Он потащил её к скамейке за углом, и она села, хмуро глядя на него.

Он помедлил секунду, изучающе рассматривая её. Неужели она могла так поступить? Предать его самым худшим и оскорбительным из возможных способом? Это казалось невероятным. Тревор врал, не иначе.

– Что случилось? – спросила она.

– Я хотел спросить какого цвета платье у тебя будет на балу влюблённых, чтобы мне подобрать бабочку в цвет.

Она не улыбнулась, а вздрогнула.

– Э… розовое, думаю.

– Понял.

Он откинул волосы со лба.

– Кстати, помнишь вечеринку «Евровидения», которую я устраивал на той неделе? Все говорят, это была наша лучшая тематическая вечеринка.

Она кивнула и опустила взгляд на свои туфли.

– Прости, что я не смогла пойти.

– Напомни, где ты была. Я забыл.

Джесс встретилась с ним глазами. Её взгляд был таким невинным, таким бесхитростным, что чувство вины стало вымещать подозрения в голове Минта.

– Я была с Каро. Девичник. Только выпивка, попкорн и «Баффи». Ты же знаешь, она постоянно твердит, что надо больше времени проводить вместе.

Минт поцеловал её в лоб.

– Постоянно твердит. Это точно.

Он вскочил и отряхнул джинсы.

– Ну, увидимся в пятницу, если не раньше, да? Меня узнаешь по розовой бабочке.

Она улыбнулась, хотя глаза остались серьёзными.

– Увидимся.

– Эй, мелкая, подожди!

Минт пробился на несколько шагов вперёд сквозь обедающую снаружи около столовой толпу к небольшого роста темноволосой девушке.

Каро обернулась и размотала замотанный вокруг лица шарф.

– Минти. Что случилось? Ты что меня преследуешь?

Он обхватил её рукой, что при разнице в их росте выглядело почти комично.

– В прошлую пятницу. Девичник. Ты и Джесс. Порази меня вашим любимом эпизодом из «Баффи».

– Легко. «Т-с-с-с», четвёртый сезон. Он гениален, – Каро ткнула его локтём, – Только вот в прошлую пятницу Джесс была с тобой на вечеринке, забыл? Хорошо же вы там повеселились, если ты этого не помнишь.

Минт резко остановился, отдёрнув Каро назад.

– Ты на сто процентов уверена?

Глаза Каро округлились.

– Уж поверь, мне надо открыть учебник истории, чтобы вспомнить, когда мы устраивали девичник в последний раз. Ты не заметил, что мы с Джесс почти не пересекаемся в этом семестре? А про Хезер и не говори. Кроме того, мы досмотрели «Баффи» на первом курсе. Я не собиралась откладывать сексуальных вампиров. – Она задумалась, – Я, кстати, теперь поняла, почему родители запрещали это смотреть. Оглядываясь назад…

Пламя снова объяло Минта – быстрое, яркое, смертельное. Джессика солгала. Она сидела напротив него, смотрела ему в глаза и кормила его этим дерьмом. А это значит, Тревор прав. Она, на самом деле, предала его. А насколько Минт знал любовь Тревора к сплетням, он мог не сомневаться, что скоро об этом будут знать все.

– Я ведь всё хочу с тобой поговорить о Джесс и о том, что случилось на рождественских каникулах, – Каро осторожно подбирала слова, как будто они с трудом ей давались. – Ты, наверняка, знаешь о её семье больше меня, но всё же, она была очень…

Каро хочет обсудить семью Джессики прямо сейчас?

– Не сейчас, Каро. Потом. Мне надо идти.

Минт выдернул руку и бросился бежать, чувствуя на себя изумлённый взгляд, которым его провожала Каро, пока он не скрылся за углом.

* * *

Он стоял посередине фойе «Фи Дельты», в окружении членов братства, которые обклеивали стены красной мишурой и сердечками и с трудом сдерживался, чтобы не закричать в голос. Сначала рухнул рынок – «Минтер Груп» теряла накопления, теряла инвесторов, мать и команда в панике, отец – этот трус – куда-то пропал. Старые друзья из старшей школы писали ему соболезнования по поводу того, что его семья терпит такой феноменальный крах, и предлагали при необходимости одолжить ему денег или пустить его переночевать.

А теперь Джессика спит с профессором и ходит на ужины на глазах у этого мерзкого болтуна Тревора и бог знает кого ещё. По сути дела, это всё равно что объявить публично что Минт неудачник, не стоящий уважения жалкий дурак. Как она посмела. Ему захотелось схватить её руками за шею.

Но нервный срыв сейчас не поможет. Он должен взять себя в руки, свести счёты, ликвидировать ущерб, который она ему нанесла. Сегодня, на вечеринке влюблённых, он расправится с Джессикой, добьётся от нее признания. Может он сделает это на глазах у всех, чтобы все видели. Заставит её плакать и умолять его на коленях. Он подумал об отце, как тот умолял пустить его на ужин, стоя перед окном, когда Минт, мать и их друзья смотрели на него и качали головами. После этого люди стали смотреть ему в глаза, позволили ему быть одним из них. Он перестал быть объектом насмешек.

Он испытал охватившее его глубокое удовлетворение, представив, как будет ловить взгляды остальных на вечеринке и печально качать головой, глядя вниз на плачущую Джессику. Это будет её унижение, не его. Ему надо только сдерживаться до поры, остатки благоразумия помогут ему удержать эту маску спокойствия. Он наклонился и приклеил к стене на скотч бумажного купидона – не пошлого младенца, а седовласого ангела – карикатурную фигурку купидона с роскошными крыльями.

– Эй, Минти. Этот купидон точь-в-точь старикан, который трахает твою девушку.

Минт застыл на месте, болтовня в фойе стихла. Обернувшись, он увидел членов братства, которые смотрели на него с голодным нетерпением. Тревор стоял среди них, тщетно пытаясь сдержать ухмылочку. Минт заговорил ледяным тоном:

– Кто это сказал?

– Чувак, остынь, – Чарльз одетый как всегда в дурацкую толстовку с «лакросс» лениво рассмеялся, – Или после того, как тебя обошёл шестидесятилетний старикан, ты стал таким дёрганым? Хреново знать, что твоя девушка старый член предпочитает твоему.

Минт уронил рулон скотча.

– Заткнись. Ты понятия не имеешь, что несёшь.

Все «братья» расхохотались. Они наслаждались этой сценой, его поражением. Волки собрались в кольцо, с нетерпением ожидая возможности порвать вожака в клочья.

– Надо сказать, у Гарви больше опыта, чем у Минта, – Глаза Тревора светились от радости, – у него несколько девушек в обороте.

– Блин, – сказал этот грёбаный ублюдок Палмер, – Минт подъедает объедки за учителем.

Все расхохотались и некоторые так сильно, что пороняли декорации. Тревор от смеха привалился к стене.

Пожирающий Минта огонь вырвался наружу, и он рванул вперёд, но тут у него зазвонил телефон. Это была мама. Он посмотрел на дисплей. Раньше он не подходил, если звонок заставал его в компании парней, но позже каждый её звонок стал зовом о помощи. И наверно, сейчас лучше всего было свалить отсюда к чёрту под любым предлогом. Он резко повернулся на пятках и выскочил в переднюю дверь, захлопнув её за собой, чтобы не слышать за спиной смех.

– Да, мам! – выкрикнул он. – Я здесь.

– Марк. – Он инстинктом понял, что что-то случилось. Голос матери выдавал её. Он остановился посреди улицы, около общежития.

– Что случилось?

– Твой отец – Она сделала тяжёлый вдох – Мы наконец нашли его и рассказали ему о перевороте. Он тяжело это принял…

– О каком перевороте?

– Теперь я возглавляю «Минтер Груп». Мы с Буном.

Бун – только не тот член правления, с которым она изменила отцу. Не может быть, чтобы отец позволил этому человеку забрать его жену и его компанию.

– Сегодня утром совет директоров вынес вотум недоверия твоему отцу и отстранил его. Это к лучшему. Но…

– Когда ты собиралась мне сказать? – Минт не гордился тем, как дрогнул его голос, но это просто не могло быть правдой.

Тон матери стал холодным.

– Я говорю тебе сейчас, Марк. Ты хочешь, чтобы тебе было чем руководить впоследствии? Хочешь унаследовать грёбаные деньги? Тогда тебе нужна я и Бун во главе компании. Мы – единственные, кто может исправить эту ужасную ошибку твоего отца.

– Что с папой? Ты сказала, что он тяжело воспринял.

Просто невероятно, что жизнь может так полностью меняться в одну секунду. И нет фейерверков, мир не переворачивается, когда всё летит вверх тормашками и ничто уже никогда не будет прежним.

– Я не буду смягчать удар. Твой отец пытался покончить собой этой ночью. Выбрал путь труса.

Минт смутно почувствовал, что рухнул на колени посреди улицы. Машина загудела и резко свернула, чтобы его не задавить.

– Как? – спросил он шепотом.

– Старомодный способ: выбросился из окна. – Её голос звучал сурово. – Как чёртов инвестиционный банкир во времена Великой Депрессии. Так драматично. Да выжил он, не волнуйся! Даже это не может сделать как следует.

Мир всё кружился и кружился.

– Что ты молчишь, Марк? Скажи что-нибудь.

Он попытался заговорить, но не смог выдавить ни слова. Он был полностью разрушен, и пламя ярости теснило его грудь.

– Можешь навещать отца начиная со следующей недели, – сказала мать. – Он в Маунт-синай. Напиши моей ассистентке, если захочешь приехать, она забронирует тебе билет…

Минт захлопнул телефон и швырнул телефон на тротуар.

Он умер прямо там, стоя на коленях перед общежитием «Фи Дельты». Сдерживаемая им до сих пор волна ярости сожгла его дотла и вырвалась наружу. И тот человек, который поднялся на ноги и вошел в двери общежития, схватил за шиворот Тревора Дэйли и приподнял его над полом, а потом бил, снова и снова, чувствуя, как кожа рвётся на костяшках его пальцев, как трещат кости, не обращая внимания на руки, пытающиеся схватить его за рубашку, громкие голоса и визг первокурсников – это был кто-то другой, кто-то новый; существо, рождённое из огня.

Глава 39

Сейчас

Удар был быстрым и уверенным – прямиком в сердце Каро. Я смотрела, будто в замедленной съёмке, как она принимает правду того, что я сказала; хоть в реальности и прошли, наверное, всего секунды, время тянулось невыносимо: сначала шок; её глаза широко раскрылись; за шоком пришло понимание; резкий вдох. А потом предательство, ярость, и её лицо ожесточилось. Я стояла и смотрела как разворачиваются эти события; краткое мгновение, разрушившее почти два десятилетия дружбы.

– Ты и Куп? – Минт раскрыл рот и густо покраснел.

Каро повернулась к Купу.

– Это правда? В колледже, ты и Джесс?

Куп, стиснув зубы, кивнул.

В комнате было так тихо, что прямо под нами была слышна музыка с парада – размеренный стук барабанов.

Кортни нарушила молчание радостным смехом.

– Ты, наверное, издеваешься. Ты встречалась с Минтом и при этом изменяла ему с Купом? И не рассказала Каро, своей лучшей подруге? Я так и знала, что всё это «Ист-Хаузская семёрка – дружба навеки» – полная фигня.

В глазах Каро, взгляд которых всё ещё был направлен на Купа, появились слёзы.

– Ты не рассказывал мне об этом, потому что это не закончилось, да? Это не была история из прошлого. Иначе тебе было бы всё равно, знаю я или нет.

Каро, слишком прозорливая, слишком поздно.

Но я знала, что Куп будет это отрицать. Прежде, чем он это сделает, я хотела провалиться сквозь землю, чтобы никогда не услышать, как он говорит, что я осталась в прошлом – всего-то влюблённость из колледжа, а она – его будущее.

– Каро, пожалуйста, – сказал Куп, но тут Фрэнки метнулся и обхватил рукой Минта за грудь, увидев что-то, что все остальные пропустили.

Минт вырвался из захвата Фрэнки и сделал два огромных шага в мою сторону. Я инстинктивно отступила; ветерок на спине подсказал мне, что я подхожу слишком близко к разбитому окну.

– Тебе было мало, да? – По его лицу было видно, что он растерял весь фальшивый самоконтроль: оно было уже не красным, а лиловым от ярости. Я никогда не видела ничего подобного – не только у Минта, но даже и у моего отца в его самые худшие моменты.

– Тебе было мало трахнуть профессора, пойти с ним на ужин у всех на виду? Тебе надо было ещё и лечь под одного из моих лучших друзей?

– Минт, – сказал Фрэнки, неуверенно косясь на меня.

– Ты была шлюхой, – Минт засмеялся, – всё это время. Ты знаешь, как ты сильно унизила меня с Гарви? Ты вообще понимаешь, через что я прошёл? А это была только верхушка айсберга, да? И долго ты трахалась с Купом? И с кем ещё? Кто ещё смеялся надо мной у меня за спиной?

– Не называй её шлюхой, – сказала Каро; программа лучшей подруги загрузилась помимо её воли.

Минт стоял очень близко. Короткое расстояние между нами было не неподвижным, а живым; предупреждением. Предупреждение, предупреждение. Ключ к разгадке.

– Как ты узнал, что я ужинала с Гарви? – Моё голос был тугим от ужаса. – Ты хочешь сказать, что знал о нём в колледже?

Минт сделал ещё шаг в мою сторону, с силой оттолкнув с дороги кушетку; его голубые глаза были уже не холодными, а раскалёнными от ярости. Моё тяжело бьющееся сердце кричало: «Шевелись, отойди от него». Но это же Минт.

– Конечно я знал. Так всегда бывает, когда тебе изменяет твоя чёртова жена: все узнают.

– Жена? Ты хочешь сказать, твоя девушка, – сказал Фрэнки. – И успокойся.

– Да, Минт, сделай шаг назад. Ты имеешь полное право на нас злиться, но ты перегибаешь палку.

– Нет. – Минт смотрел только на меня, а я не могла отвести глаз, пойманная в ловушку между холодным открытым небом за спиной и этим человеком, который хотел меня сжечь; человеком, который подходил всё ближе. – Ты собиралась разрушить мне жизнь, и тебе было плевать. Знаешь, что случилось? О том, что ты с ним трахалась, мне сказал ассистент Гарви, но он сказал не только мне – он это разнёс по всем. И всё братство надо мной смеялось. В точности как смеялись над моим отцом. Ты сделала меня слабым.

– Минт, – сказала Кортни; на её лице медленно проявился ужас, – я не понимаю о чём ты говоришь. Ты несёшь полную бессмыслицу.

Его отец. Я вспомнила признание Минта с первого курса; первый раз, когда он мне открылся:

«Скажи мне что-нибудь. Что-нибудь стыдное».

«Он был таким слабым. Он даже не боролся. Позволил ей топтаться по нему».

«Я его ненавижу. Дома все болтают обо мне у меня за спиной и это – его вина».

– Я не хотела заставить тебя чувствовать себя, как твой отец, – сказала я, делая шаг назад и чувствуя, как под ногой хрустит стекло.

– Минт, отойди, – сказал Куп, пытаясь встать между нами. Минт издал звук, как будто задыхается, и бросился – но не на меня, а на Купа, и с силой его оттолкнул. Куп споткнулся о ножку стула и влетел головой в стену. Каро завизжала.

Фрэнки бросился вперёд, чтобы сбить Минта с ног, но Минт предупреждающе поднял руку: «Не смей меня трогать, Фрэнки».

Фрэнки – каждым дюймом его огромного тела – замер неподвижно, как стена; сказались годы подчинения лидерству Минта.

– Минт, – сказала я, стараясь сохранять спокойствие, – прости, что предала тебя. Мне очень жаль, что с твоим отцом всё так случилось. Но я не думаю, что…

Он развернулся ко мне: «Мой отец не боролся. Он был трусом. Но не я».

– Ты прав. – Я смотрела через плечо Минта как Каро пытается поднять Купа на ноги. – Ты – не он.

– Ты снова это делаешь, – выплюнул, шипя, Минт. – Лишаешь меня достоинства. Как на старшем курсе. Ты знаешь, что я разбил Тревору лицо у всех на глазах за то, что проявил ко мне неуважение? Чёртов ассистент Гарви. Он потом несколько месяцев говорить не мог.

Это Тревор работал с мистером Гарви? И Минт его побил? Я никогда не слышала об этом даже шёпота. Всё, должно быть, замяли, замолчали после смерти Хезер.

– Но ты была намного хуже его, – сказал Минт. – Я хотел сломать тебе шею.

– Но ты не сломал, да? – Эрик вышел из тёмного угла, где, молча и не двигаясь, стоял и блестящими глазами смотрел, как всё разворачивается. Он подошёл к Минту и толкнул его за плечи, заставив Минта отступить назад. – Вместо этого ты сделал это с Хезер, верно?

Верно?

Минт зыркнул на Эрика; его лицо горело; он изо всех сил пытался что-то сдержать. Он посмотрел на Купа, потом на меня, и внезапно плотину прорвало: пошатнулась последняя удерживавшая его преграда. Пока я смотрела, как он превращается в совершенно другого человека – создание из ярости и пламени – моё удивление превратилось в совершенно другое чувство.

Моё тело знало первым: мои конечности окостенели, жар в груди замёрз. Дюйм за дюймом понимание добралось до моего мозга.

«Ты узнаёшь этого человека», – шептал голосок.

«Опасность, – шипел он, – Просыпайся».

– Я думал, что ты это она! – закричал Минт, показывая на меня; глаза его горели огнём. – Я думал, что убиваю тебя!

Глава 40

Февраль, выпускной год

Минт

Разбитые костяшки пальцев правой руки ныли от боли, но ему стало лучше. Ни один из братьев, стоящих там, в фойе, не решился на него взглянуть, все они сжались от страха, пустились в долгий путь к бочонку с пивом и попрятались по углам «Фи Дельты», как и все, кто готовился к балу влюблённых. Теперь, когда Кортни Кеннеди открыла ему глаза так запросто, будто всё что ей было надо – свергнуть Джессику, занять её место рядом с ним, стало много легче.

То, что он сделал с Тревором, доказывало, что Минт не трус, не отец, хотя об отце ему теперь было тяжело даже подумать. Тупой герой его детства, а теперь разбитая скорлупа на больничной койке. Слишком слабый для этого мира. Но Минт слабым не был. Минт был на вершине, он был королём, он был альфой.

За весь день никто не упомянул его отца или семейную компанию, что означало либо что фидельтсы не читали новости, либо что пиарщики его матери проделали большую работу, чтобы скрыть катастрофу от прессы. Конечно, сокрытие того, что сделал отец – мысленно он услышал жёсткий и холодный голос матери: «выбрал путь труса» – будет только к лучшему для всех. Сам Марк поклялся себе, что из его рта не вылетит ни слова по этому поводу.

Теперь, когда он выпустил это из себя, ему удалось снова взять пылающее внутри пламя под свой контроль. Теперь внутри него больше не бушевала стихия, теперь это было ровное пламя, голодное и терпеливо выжидающее своего часа.

Бал влюблённых станет для Минта звёздным часом. Благодаря деньгам, которые родители кинули в фонд праздника (чек, Слава Богу, пришёл до обрушения рынка) в этом году бал был пышнее и лучше, чем в прошлые.

Наняли лучшую музыкальную группу, «Фото вечеринок» готовы снимать всё происходящее как толпа папарацци, первокурсники съели унижение от того, что их нарядили купидонами, море виски для каждой пары. И всё это – доказательство щедрости Минта, его власти как президента «Фи Дельта».

Даже лучше: Джессика скоро будет здесь, наряженная и расфуфыренная. Будет ждать от него романтических излияний – это День Святого Валентина, всё-таки. Он дождётся идеального момента – когда они окажутся в центре толпы – и нанесёт удар – он знает. Он заставит её умолять позволить ей вернуться, плакать перед всеми собравшимися, а потом повернётся к ней спиной и скажет, что всё кончено, и она ему отвратительна. Идеальная драма! Пусть все видят, что Минт сильный и непоколебимый, а не болван какой-нибудь. Пусть видят, какое сокровище она упустила. Никто больше не станет над ним смеяться.

Он расправил за углы свою розовую бабочку. Он сделает всё, что должен был сделать отец, исправит его ошибки. Пламя внутри него разгоралось, потрескивало, жаждало этого.

Фрэнки бегом сбежал по лестнице в подвальное помещение и кинулся к нему.

– Эй, надо поговорить!

Минт протянул кружку пива Фрэнки, который рассматривал потянувшиеся швы на его костюме – том самом, что он носил с первого курса.

– Дай угадаю. Ты решил наконец принять предложение сходить к моему портному?

Фрэнки махнул рукой.

– Видишь этих младших, которые бросают на тебя странные взгляды? Как будто они сейчас штаны намочат?

Это было правдой. Место где стояли Минт и Фрэнки стало точкой притяжения взглядов всех, находившихся в подвале, солнцем вокруг которого вращалась вечеринка. Все смотрели на них с разнообразными выражениями – тут были и страх, и восхищение и расчётливый интерес.

Минт передёрнул плечами и отхлебнул своего пива чтобы скрыть улыбку.

– Может я сегодня чуть перегнул палку.

Фрэнки нахмурился.

– Чуть перегнул палку? Ты Тревору скулу сломал.

– Он перешёл черту. – Минт говорил с напускным равнодушием, как будто уже остыл. – Ты же знаешь каким он бывает. Он не оставил мне выбора

Фрэнки покачал головой.

– Тревор та ещё шпана, это всем известно. Но то, что ты сделал незаконно, Минт. Тревор может в суд на тебя подать.

Он глубоко вздохнул.

– И Джек узнал. Очень расстроился. Он хочет созвать собрание.

Минт подумал о своём друге – казначее «Фи Дельты». Затычка в каждой бочке, постоянно донимающий братьев благотворительностью и переработкой пивных банок.

– И что? Я с ним поговорю.

– Ты не понимаешь. Джек считает, что будет нечестно, если подобное избиение Тревора сойдёт тебе с рук. Он говорит, мол, это даст братьям плохой пример, на братство могут возложить ответственность, а кто оплатит Тревору медицинские счета, и…

– С каких это пор вы с Джеком взялись меня лечить за моей спиной? И с каких пор Джек у нас хренова полиция нравов? Я думал, что вы, ребята, будете на моей стороне.

Фрэнки кинул на него мрачный как могила взгляд.

– Я на твоей стороне. Поэтому и рассказываю тебе. Слушай, я не хочу испортить тебе этот вечер, но я правда думаю, что Джек может сообщить копам. Он на взводе.

Огонь внутри Минта яростно вспыхнул.

– Шутишь? – Джек считался одним из его лучших друзей. И теперь он хочет его предать? Сдать полиции из-за Тревора? – Скажи Джеку, чтобы он отсосал.

Фрэнки поперхнулся и уронил своё пиво.

Минт перевёл дыхание, глядя как Фрэнки вытирает пролитое пиво.

– Извини, Фрэнки. Джек просто не понимает. Не понимает так как ты.

Фрэнки встал и выбросил пластиковый стаканчик от пива, и Минт похлопал его по плечу.

– Иногда больше не можешь терпеть дерьмо от других и приходится нарушать закон. Отнесись к этому как мужчина. Ты понимаешь, о чём я.

Фрэнки кивнул, но его взгляд остановился на чём-то в другом конце комнаты. Минт перевел глаза туда и увидел заплаканную Хезер, которая спотыкаясь, спускалась по лестнице. Вместо жалости Минт испытал удовлетворение, которое подпитало его внутреннее пламя. Именно такое лицо он хотел увидеть у Джессики, когда втопчет её в грязь у всех на глазах.

Он положил руку на плечо Фрэнки.

– Слушай, я поговорю с Джеком. Разберись с этим.

– Обещаешь? Потому что я совершенно не хочу, чтобы вы двое поругались. Это будет ужасно.

Минт сжал его плечо.

– Клянусь. Я всё исправлю.

Чтоб его, Джека, этого занудного паиньку.

– Но сначала отпразднуем.

Он показал на ряд бутылок виски.

– Это наш последний в жизни бал влюблённых. Ты уже почти в НФЛ, а я поступлю на юридический, – Минт перевёл дыхание, чтобы преодолеть мелькнувшее у него болезненное сомнение и продолжил, – нам остался всего один семестр на всякие безумства. Время показать, что мы оставим после себя.

Фрэнки снова посмотрел на Хезер. Теперь она разговаривала с Кортни в уголке и увидев это, он, кажется, успокоился. Он улыбнулся Минту:

– Ты же знаешь, что я не могу ответить на это «нет».

– И, – добавил Минт, и достал из внутреннего кармана пиджака пакетик, – я тут разжился кое-чем у Купа. Это будет улёт. Сезон ведь завершился, и ты можешь не беспокоиться о допинг-тестах. Можно делать всё что угодно.

Фрэнки застонал.

– Я четыре года ждал, когда этот грёбаный сезон кончится. Ты даже не представляешь.

Минт кивнул и запустил руку в волосы. Теперь он парил где-то высоко, а его напарник парил рядом с ним.

– Больше никаких правил. Время расслабиться.

Фрэнки вручил ему рюмку и чокнулся с ним своей.

– За Минта в редком для него состоянии. И за эту дикую грёбаную ночь.

Они пили по кругу шоты, заедая их таблетками Купа и для Минта всё только начиналось. Его переполняла нервная энергия и он всё время поглядывал на лестницу, ожидая, когда появится Джесс или хотя бы Джек, его руки подёргивались в предвкушении.

– Подожди секундочку, – пробормотал Фрэнки и бросил на пол пустой пластиковый стаканчик, – Мне надо поговорить с Кортни.

Кортни? Минт только передернул плечами.

– Всё что угодно. Только не бросай меня слишком надолго.

Фрэнки быстро отошёл от него и где-то пропал. Ни Кортни, ни Хезер видно не было. Отлично. Теперь он торчит тут один как полный неудачник.

Краем глаза Минт заметил какое-то движение. Он обернулся и увидел Чарльза Смита, который ходил вокруг него кругами, мельтеша взад-вперёд перед пивной бочкой. Чарльз: придурок, играющий в лакросс, и бульдог Тревора. И что хуже всего: его родители дружат с родителями Минта со времён жизни в городе.

Много ли Чарльз знает?

Взгляд Чарльза не оставлял сомнений. Он собирался подраться и надеялся запугать Минта. Но Минт не был слабым. Он был пьян; пол ходил ходуном у него под ногами. Но беззащитным он не был. Он задаст Чарльзу, как задал Тревору.

Минт вздёрнул подбородок и повысил голос.

– Какие-то проблемы, Смит?

Чарльз улыбнулся. На его лице читалось удовлетворение, как если бы он рыбачил и Минт клюнул наживку.

– Раз уж ты спрашиваешь, да. Ты отправил Тревора на больничную койку. Сегодня вечером он будет есть через трубочку. Героем себя чувствуешь?

* * *

Люди вокруг Минта замерли, прекратили разговоры и инстинктивно наклонились в его сторону.

– Тревор нёс много дерьма, – Минт выплюнул эту фразу, – Так что я оказал всем любезность и заткнул его.

Чарльз ухмыльнулся.

– Да ты герой, Марк Минтер! Силач нашего кампуса. Вот только тебя никто не любит, ты в курсе? Они тебя в жопу целуют потому что ты богач и платишь за всё.

Его ухмылка стала ещё шире.

– Представляю, что будет, если ты вдруг потеряешь все деньги.

Чарльз знает. Сердце Минта бешено забилось.

Чарльз сунул руку в карман и вынул сложенный лист бумаги.

– Взглянешь? Папа прислал мне эмейл. Как я догадываюсь, он купил акции Минтер Груп – и теперь очень злится по этому поводу. Он пишет, что в компании потерпела крах, и твой отец полностью разорён. Много друзей у тебя останется, когда это станет известно, как думаешь?

Собравшиеся вокруг них зашептались. Нет, это не может случиться, только не снова. Чарльз приблизился, оскалив зубы, как почувствовавшая кровь в воде акула.

– Ходят слухи, твой отец ушел в самоволку. Дай угадаю – сбежал на Каймановы острова со всеми деньгами. Как трус, да, Минт?

Это послужило спусковым крючком. Майк бросился вперёд, ему было плевать кто смотрит и что это будет значить; он знал только, что должен размозжить физиономию Чарльза Смита об пол, пока она не превратится в кашеобразное месиво, пока он больше не сможет произнести ни слово об его отце.

Но вдруг неоткуда появилась невысокая темноволосая девушка, и сжав кулаки, кинулась ему наперерез.

– Стоп, Минт! Чарльз! Стойте. Вы что делаете?

Каро. Вся в белом, с ангельскими крыльями и колчаном со стрелами на плече. Еще один купидон в этом зверинце. Все они промелькнули в сознании Минта – толпа первокурсников в нелепых матерчатых подгузниках; старый серый картонный ангел, по поводу которого пошутил Чарльз; и теперь сама Каро, маленькая и прекрасная. Как тут много ангелов.

Он схватился за голову, пытаясь прояснить спутанные мысли, увидеть что-то сквозь красный туман, который говорил ему: «тебя уничтожают, причини кому-то боль, чтобы это прекратить».

Каро посмотрела на него и остановила взгляд на Чарльзе.

– Чак, какого чёрта? Он мой друг.

Взгляд, которым Чарльз ответил Каро, сбил Минта с толку. В нём был вызов, но в то же время и смущение. Как будто ему, правда, важно, что о нём думает Каро.

– Твой друг – придурок – злобно сказал Чарльз. – Что я тебе говорил миллион раз.

– Убирайся.

Каро махнула рукой, как бы прогоняя его этим жестом.

Чарльз отпрянул как будто она дала ему пощечину.

– Ты выбираешь его? Но ты – моя…

Каро остановила его спокойным взглядом.

– Прекращай, Чак.

Чарльз наклонился к нему.

– Отлично. Ищи спасения у девушки. Звучит что надо.

Минт рванулся вперёд, но руки Каро, на удивление сильные, удержали его. Чарльз исчез, направившись в дальний угол, где собралась группа парней из фойе – парней Тревора, бросая на него оттуда ледяные взгляды.

Слова Чарльза сильно его задели. «Как трус, да, Минт?» Его отец лежит в больнице, сломленный, и кто угодно теперь может сказать, что он проиграл. Отец, который должен был быть гигантом, но которому не хватило силы воли противостоять матери Минта. Он неправильно вложил деньги, сделал всё неправильно. А потом решил покончить с жизнью – бросить Минта – вместо того, чтобы разобраться с бардаком, который создал. Если Минт не впадёт в ярость, он сломается. Если он не причинит боль кому-то ещё, ему будет хуже, чем когда-либо раньше, и неизвестно выживет ли он.

Он отпрянул от Каро. В этом подвале на него напала клаустрофобия. Стены надвигались на него и отступали, будто он застрял внутри бьющегося сердца. Он схватил бутылку виски, опрокинул в свою рюмку, выпил шот, потом ещё. Ему нужно было подкормить огонь. Огонь – не слаб.

– Минт, поговори со мной. – Каро неуверенно положила руку ему на плечо и сбоку заглянула ему в лицо. – Ты меня пугаешь.

Он выдавил:

– Где Джессика?

Каро нахмурилась и оглядела комнату.

– Я не знаю где вообще хоть кто-то. Никто не рассказывает мне своих планов, как всегда. Я пригласила Джесс подготовиться в доме «Каппы», но она сказала, что чем-то занята. Я думала найти её здесь. Но вечеринка вот-вот начнётся. Я не вижу её. Ни Фрэнки, ни Джека. Ни Хезер, если уж на то пошло. Где все?

– Трусы хреновы, – пробормотал Минт, – не могут поддержать, когда они больше всего мне нужны.

– Ладно. – Каро прислонила его к стене. – Хватит бормотать. Что, черт, происходит?

– Джессика не такая, как раньше? – Минт впился взглядом в лицо Каро – Она стала другим человеком? Она всё ещё, – голос его дрогнул, и он ненавидел себя за это, но усилием воли продолжил, – всё ещё хочет со мной встречаться?

Каро должна знать. Каро её лучшая подруга.

Она замялась.

– Я раньше пыталась с тобой поговорить. Сейчас, наверно, не самое подходящее время.

– Говори – сказал Каро сквозь зубы.

Каро вздохнула.

– Хорошо. Думаю это началось с Рождества, – она взглянула на него, ожидая какой-то реакции, но Минт не реагировал, и она, сглотнув, продолжила, – …но теперь я думаю, что это длится дольше. Джесс такая скрытная. Она шныряет там, где я не могу… Я имею в виду, ей очень хорошо удаётся скрываться, а потом изобразить, что всё, как всегда. Она мне ничего не рассказывает. Я о ней беспокоюсь. – Она посмотрела куда-то вдаль. – Может быть она больше не хочет дружить со мной.

Джессика что-то скрывала и возможно раньше, чем с Рождества. Идиотка Каро не смогла распознать улики, которые лежали у неё перед носом.

– Давно? – спросил он так, будто вскрывая рану. – Как давно она такая?

– Она… Не знаю, год, не меньше. – Каро сжала его руку – Я знала, что ты захочешь помочь.

Его девушка изменяет ему с профессором целый год. Целый год унижает его. Внутренний огонь вспыхнул.

– Йоу, президент. – Харрис, вице-президент «Фи Дельты», встал между ним и Каро, настороженно глядя на Минта. Должно быть, он уже слышал о Треворе. – Пора короновать королеву бала и начать вечеринку. Толпа наверху буйствует. Это был, может быть, наш самый важный год в истории.

– Ты мне поможешь, Минт? – Каро умоляюще посмотрела на него. – Тебя она послушает. Мы семеро должны держаться вместе.

Жестокая шутка.

– Где по-твоему Джессика?

– Понятия не имею. Может она не выходила из своей комнаты? Она много спит с тех пор как её отец… с Рождества.

Харрис потянул Минта за собой.

– Давай, ты должен начать шоу. Мы нигде не смогли найти королеву бала, поэтому выбираем занявшую второе место. Либо так, либо вообще без королевы, и я думаю, толпа взбунтовалась бы. Кстати, ты коронуешь Кортни Кеннеди.

Минт позволил Харрису протащить его сквозь толпу и по ступенькам вверх, подальше от обнадёженной Каро. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шёпот. Но думать он мог только о Джессике, о том, что она сделала. Та, которой он доверял. Девушка, которая должна была быть благодарна за то, что он выбрал её. Харрис ввел его в комнату с танцполом, где оборудовали сцену для музыкальной группы. Выглянув из-за сцены, Минт увидел массу людей, ожидающих с другой стороны. Кортни и несколько других старшеклассниц Чи О стояли посреди толпы, Кортни широко улыбалась, ее глаза ярко сияли. Комната гудела от предвкушения. Все ли они знали? Не только то, что его семья разрушена, но и то, что Джессика изменила ему? В одно мгновение все лица в толпе, будто, изменились: ему показалось, что все они издевались, показывали пальцами, смеялись над ним.

Нет. Он закрыл глаза руками. Где Джессика? Она должна была быть здесь, чтобы он преподал ей урок, наказал её и обелил себя. Но она лишила его этого шанса, отняла у него контроль, единственную возможность быть тем, кто унижает, а не униженным. Он не может подняться на сцену, пока этого не сделает. Ему надо найти её. Минт оторвал руки от лица и расправил плечи, чувствуя, как вспышка ярости сменяется ощущением порядка, целеустремленности.

Вспышка камеры из толпы. Кто-то сфотографировал его.

– Отлично, время сиять, – произнёс Харрис, подталкивая его локтём.

– Я тебя объявлю, когда ты поднимешься.

– Вообще-то не поднимусь. – Минт заставил себя улыбнуться. – Почему бы тебе не взять это почётное дело на себя?

Харрис заморгал.

– Почему?

– Ты же знаешь, что сегодня случилось с Тревором. Не факт, что я теперь всеобщий любимчик.

Харрис сразу же согласно кивнул, будто это было очевидным решением. Минт ненавидел его за это, но дело было решено, вишенка положена на торт.

– К тому же, ты это заслужил. Вероятно, в следующем году президентом будешь опять ты. Не мешает попрактиковаться.

Харрис улыбнулся.

– Спасибо, чувак.

– Мне надо сбегать в туалет, – слишком много пива выпил. Но потом я вернусь посмотреть. Ни пуха.

Минт хлопнул Харриса по плечу, затем повернулся и побежал прочь со сцены. Но вместо того, чтобы повернуть налево, в туалет, он пошёл дальше, и вышел через боковую дверь, в ночь.

* * *

Это желание полностью захватило его, до боли в костях. Ему хотелось взять и выплеснуть на неё всё, что горело внутри него, вернуть боль туда, где её место.

Не останавливаясь он перешел лобби Бишоп-Холла – вымершего в субботнюю ночь – и нажал на кнопку лифта. Затем все стало слегка размытым, как будто на водительское место его машины сел кто-то другой, а он просто наблюдал за происходящем.

Вверх, вверх, вверх. Если лифт поедет еще медленней он полезет по его стенкам, вылезет вон из кожи. Звякнувший звук оповестил о прибытии, двери раздвинулись, и он пошёл, наконец, скользящим шагом по коридору. Туман немного сгустился, стены надвигались. Он не мог бы сказать, что вызвало это помешательство – алкоголь ли, или наркотики, или желание столкнуться с ней лицом к лицу.

Набрать код, открыть дверь. Свет был полностью выключен. Но даже в темноте он увидел, что в гостиной беспорядок, тёмные силуэты предметов разбросаны по полу, как ловушки, диванные подушки порваны и разбросаны в стороны. Здесь двое дрались, или один избивал другого или… эта мысль пронзила его – здесь занимались сексом. Значит, это правда. Он своими глазами видел это, следы их пребывания. Эта последняя капля пробудила в Минте что-то новое, что-то звериное.

Он распахнул дверь в её комнату, тяжело дыша. Внутри так темно, только немного лунного света проникает через крошечную щель закрытого занавеской окна. Он уставился на её кровать, на которой провёл рядом с ней бессчётное множество ночей, пока не узнал.

Вот она: тёмная фигура лежит вытянувшись под одеялом. Спит, как будто не пообещала встретиться с ним на балу влюблённых, а потом не явилась. Будто ей нравится ставить его в дурацкое положение, будто ей наплевать на всё на свете.

Ярость охватила его, толкнула вперёд, и вот уже его руки были на ней, он схватил её за плечо и за талию и потряс.

– Просыпайся, Джессика. Просыпайся, чтоб тебя, и посмотри на меня.

Она чуть пошевелилась и издала низкий стон.

– Я не шучу. – Он потряс её сильнее. – Я знаю, что ты сделала. Просыпайся!

Она застонала погромче и попыталась стряхнуть его руку.

– Убирайся! – пробормотала она сонным, еле слышным голосом.

– Думаешь, можешь меня просто вычеркнуть?

У него дрожали руки. Хотя эта была дрожь от гнева, ему стало стыдно, что она может это увидеть, и он сильным толчком перевернул Джессику на живот, как переворачивают непослушного ребёнка, чтобы его было легче отшлёпать. При этом её голова ударилась о спинку кровати. Она вскрикнула, но голос застрял у неё в горле.

Этот звук её боли вызвал в нём дрожь удовлетворения, осознания собственной правоты.

– Оставь меня в покое! – бессвязно пробормотала она в подушку. Она точно была пьяна. Голос был грубым и звучал странно. – Я тебе сказала… что всё кончено. Я тебя ненавижу.

После всего что она сделала, она его ещё и ненавидит. У Минта помутилось в глазах. Он схватил её за плечи и стал жестоко трясти, слыша как голова ударяется о спинку кровати снова и снова, короткие резкие удары.

– Извинись.

Она издала какой-то звук, но это были не слова. Не извинения. Она точно думает, что он не тот, с кем стоит считаться. Кого стоит бояться. Не мужчина.

Бессилие переполнило его, огонь взорвался.

Минт отшатнулся от её кровати, ударился о письменный стол, и тогда увидел их. Массивные ножницы, с острыми как ножи лезвиями. И ему стало ясно что делать, его как удар молнии поразило осознание правильности этого. Он схватил ножницы со стола, сжал до боли в пальцах и как пику вонзил ей в спину. Она закричала в подушку и замахала руками. Плотину прорвало и вся ярость и боль хлынули из Минта на неё. Он выдернул ножницы и снова вонзил в неё, чувствуя, как твёрдая плоть сначала сопротивляется лезвиям, а потом принимает их. Девушка, которая его унизила, пыталась его уничтожить – а теперь это он причиняет ей боль, делает её слабой, заставляет барахтаться как рыба, вытащенная из воды. Они поменялись ролями.

Он снова и снова наказывал её, получая от её тела извинения, которые она не захотела облечь в слова. Это было так приятно, что это чувство сводило с ума, заставляя сердце выскакивать из груди. Он перевернул ее на спину, с силой вонзив ножницы ей в живот, и каждой клеточкой почувствовал, что он-то не отец, у него есть характер, никто не может смеяться над ним. Она сильно ударила его ногой и зацепила занавески, распахнула их, и комнату залил лунный свет. Он смотрел на нее с трепетом предвкушения, желая впитать боль на ее лице, ужас и раскаянье.

Светлые волосы, не каштановые.

Он разжал руку, которой сжимал ножницы. Они с грохотом упали на пол. Это не лицо Джессики смотрело на него, широко открытыми от ужаса глазами, с открытым ртом, который с булькающим звуком с трудом ловил воздух.

Это была Хезер.

– О, Боже – сказал Минт.

Комната закружилась, огонь покинул его, и у него закружилась голова, так что он чуть не рухнул на колени рядом с ножницами. Что Хезер делала в постели Джессики? И почему говорила так нечётко, не сказала что-то, чтобы он понял, что это она?

Что он наделал?

Под взглядом Хезер Минт отступил назад и внезапно увидел сцену такой, как она была, во всей ужасной правде. Увидел кровь повсюду, на кровати, стекающую по стенам, перемазавшую ему руки и его белую рубашку под чёрным пиджаком. Он увидел девушку, которая была ему другом, извивающуюся от боли. Увидел Хезер, не Джессику. Хезер, хрипящую и моргающую. Хезер, которую он зарезал.

Его сожгут заживо за такое. Отправят в тюрьму. Все – все, что осталось от состояния его семьи, его место в Колумбийском университете, его друзья, его семья, его будущее. На этот раз нет никаких сомнений в том, что он потеряет все это. Мать узнает, что он сделал. Отец, если когда-нибудь очнётся. Все на свете. Его жизнь кончена.

Нет. Сквозь панику пробилось сопротивление. Он совершил ошибку, и это всё. Он не заслуживал того, чтобы вся его жизнь была разрушена из-за одной ошибки, которую спровоцировали Джессика, Тревор Дейли, Чарльз Смит, Джек и отец. Это их вина, не его. Но он всё исправит. Он спасёт себя.

Минт вскочил на ноги и бросился в ванную. Теперь, когда безумное ощущение прошло, он интуитивно ощущал гладкость своих рук, тяжелый медный запах, исходивший от него. Он яростно впиваясь ногтями скреб руки в раковине в ванной. Потом он увидел своё лицо и выругался. Сняв одежду, он принял душ, тщательно соскрёб с себя кровь, затем снова надел темный костюм. Кровь даже начала подсыхать.

Взглянув в последний раз в зеркало, он заметил его – там, на шее. Ярко-красное пятно, еще не успевшее оформиться в синяк, виднелось у него из-за воротника. Должно быть, Хезер в какой-то момент ударила его. Он потянул галстук-бабочку повыше, закрыл его, затем застегнул пиджак поверх белой рубашки, чтобы никто не увидел брызг крови. Теперь с ним все в порядке, он прикрыт.

Он бросился обратно в спальню. Неизвестно, сколько у него остаётся времени. Он схватил висевшую на двери чью-то футболку, и вытер ею ручки ножниц. Затем надежно спрятал их в карман куртки.

План вырисовывался, диктуемый инстинктом самосохранения. Он не опустится до всего этого, ни за что. Выбор был очень прост – он или кто-то ещё. И он знал, кого будет выбирать каждый раз. Надо просто вести себя умно.

Минт в последний раз взглянул на Хезер. И замер. Он увидел, что её грудь неподвижна.

Она умерла.

Пока он в ванной отскребал от себя её кровь, Хезер умерла одна.

Глаза Минта заволокли слёзы; казалось, его грудь сейчас порвётся пополам. Его колени дрожали.

Нет. Никакой слабости. Если он сейчас не уйдёт, он тоже, считай, погиб.

Он высунулся за дверь и вытер ручку, затем прошёл гостиную, открыл футболкой входную дверь, закрыл ее за собой, снова вытер ручку и кнопки кода, затем засунул футболку в карман пиджака, застегнув его доверху в последний раз. Он сожжет эту одежду, как только сможет, – всё, что на нем было, и никто этого даже не заметит, ведь у него в шкафу полно таких же костюмов, темных, хорошо скроенных и дорогих.

Он примет душ, наденет другой черный костюм, вернётся на вечеринку и будет вести себя так, словно ничего не произошло. Пожалуется на то, что слишком много выпил, что его вырвало, если вдруг кто-то спросит. Все запомнят, что он там был, насколько они вообще смогут что-то запомнить в черном туннеле виски, по бутылке на каждую пару.

Отныне он будет делать всё, что потребуется: изобразит слёзы и шок. Будет заботливым бойфрендом для Джессики, так что никто не догадается. Подчинится матери и мужчине, с которым она изменяла его отцу. Он всё загладит, наденет маску совершенства и будет носить её, пока это не станет правдой, пока маска не растает и не сольётся с его лицом. Это окончательно докажет, что он не отец. Он не отдаст жизнь из-за одной ошибки. Ему осталось только остановиться один раз, подбросить одно неопровержимое доказательство. Даже поэтично. Одно предательство за другое. Джек Кэрролл хотел сдать Минта копам, а теперь Минт нашлёт копов на него.

Глава 41

Сейчас

Со словами Минта мой мир перевернулся. Всё, что я знала, исчезло по мановению руки; наше прошлое вычеркнуто и переписано на правду, заключавшуюся в этих чёрных, страшных словах. А я отправлюсь прямиком в ад, потому что первой моей мыслью, когда Минт раскрылся, было: «Я победила».

Десять лет назад в день Святого Валентина Минт ушёл с бала, пробрался в мою комнату и семнадцать раз ударил Хезер ножницами, потому что думал, что она – я. Хезер всё время забирала то, что должно быть моим, и тайной её убийства – страшной, несговорчивой загадкой её смерти – стал тот факт, что она сделала это один лишний раз.

Всё это время дело было во мне.

Когда шок улёгся, следующей моей мыслью было: «Моё тело выворачивается наизнанку». Я оперлась о стену, и меня стошнило всем содержимым моего желудка; кислота во рту была горькой.

Комната взорвалась шумом.

– Ты убил её, – завизжал Эрик, бросаясь на Минта, но Минт был слишком быстр; он вывернулся и отскочил в тот угол, где разбитое окно переходило в стену. Он наклонился и поднял что-то с пола, ухватив в руке, будто кинжал. Это был огромный зазубренный осколок стекла. По его запястью от места, где стекло впивалось в руку, потекла струйка крови; такая же алая, как надетая на нём футболка с символикой «Дюкета».

– Не подходите близко, – предупредил Минт.

– Минт, это не может быть правдой, – сказала Каро. – Возьми свои слова назад. Ты ни за что бы этого не сделал. – Она судорожно сложила руки на груди. – Ты – наш друг.

Минт направил стеклянный клинок на меня:

– Где ты была той ночью?

Он развернулся к Купу:

– С профессором или с ним?

Моё сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот пробьётся через грудную клетку наружу.

Кортни застонала – очень недостойным настоящей леди звуком – и её глаза закатились. Каро завизжала, но прежде чем она успела что-то сделать, Кортни пошатнулась, её колени изогнулись в неестественные стороны, а потом она упала на пол. Каро опустилась на колени и прислонила два пальца к горлу Кортни. – Сердце бьётся. О, Господи.

– Она просто в обмороке, Каро. Я видел это на играх. Всё будет хорошо. – Медленно, Фрэнки повернулся от Каро к Минту, молитвенно расставив руки. – Минт, давай ты положишь стекло на пол. Это не ты. Положи его на пол и мы поговорим. – В надежде, он сделал шаг вперёд.

– Не подходи! – зашипел Минт. Его золотые волосы были растрёпаны и спускались со лба так, что виден был только один глаз; от этого у него был немного безумный вид. Идеальный Минт, знаменитость кампуса, наследник империи недвижимости, король «Ист-Хаузской семёрки». Убийца.

Эрик проигнорировал предупреждение Минта и двинулся в его сторону.

– Ты подложил ножницы в комнату Джека, – это был не вопрос, а кусочек пазла, уложившийся на своё место. – Ты подставил одного из своих лучших друзей, бросил его под танки. А потом сидел и смотрел, как его жизнь разлетается на кусочки из-за того, что сделал ты. Все наши жизни. А потом что, продолжил встречаться с девушкой, которую пытался убить, чтобы сохранять видимость? Это правда. О, Господи. Минт пришёл ко мне после смерти Хезер, утопая в океане эмоций, которые он едва мог сдерживать – чувство вины, страх и ярость. Я думала, что это вина выжившего; не больше, чем сильная реакция на то, что случилось с нашей подругой. Теперь я помнила. Он часами – почти всю ночь – не позволял мне до него дотронуться, даже когда настаивал, что мы пообещаем друг другу быть вместе. А я – погружённая в собственное чувство вины – была благодарна за протянутую соломинку, за шанс вернуть свою жизнь к норме. Я отчаянно хотела почувствовать то, что когда-то вызывал во мне Минт: ощущение, что я – кто-то ценный и важный.

Я поморщилась, вспомнив ночь, когда он порвал со мной в Нью-Йорке и то, как он с отвращением смотрел на меня, когда я умоляла его этого не делать. Это был проблеск настоящего Минта; того, что он чувствовал на самом деле. Всё остальное было ложью, осторожно составленной человеком, который на самом деле пытался меня убить. Мой первый настоящий бойфренд; несколько триумфальных секунд во тьме он думал, что на самом деле это сделал.

Мои ноги ослабли. Я упала, не в состоянии на них устоять.

Стальные глаза Минта повернулись ко мне, пока я падала на колени, и уставились на меня этим присущим ему оценивающим взглядом. Но на этот раз вместо того, чтобы захотеть выпрямиться и выглядеть повыше, я хотела спрятаться. Быть где угодно, где он не сможет меня найти.

– Джек собирался сдать меня копам за то, что я избил Тревора, – сказал Минт холодным отстранённым голосом, почти в задумчивости. – Я никогда не жалел о том, что сделал с ним. Но ты – тебя я жалел. Правда. Я пытался простить тебя за Гарви, жить дальше в Нью-Йорке. Я думал, что если смогу избавиться от своей ярости, от этого чёртова огня у меня в груди, я смогу начать жить заново. Но я не мог. И оказывается, мне и не надо было пытаться тебя простить, потому что был не только Гарви. Был ещё и он, – кончиком стекла он показал на Купа. Тот, с напряжёнными плечами, уже смотрел на Минта резким взглядом.

– За это я закончу то, что начал, – сказал Минт. На секунду мне показалось, что он говорит с Купом: он всё ещё смотрел на него. Но потом он повернулся ко мне, посмотрел странно пустыми глазами, и я увидела правду. Конечно. Ненавидел-то он меня. Меня, превратившую его в его отца.

Его голос был взвешенным.

– На этот раз я всё сделаю правильно. Ты сделала всё, что могла, чтобы меня унизить, и теперь тебе, для равновесия, придётся заплатить. Я…

Эрик резким рывком бросился на него, но Минт быстро отреагировал и встретил Эрика ударом ноги, ударив его прямо в грудь. Эрик тяжело упал на пол, задев руками стеклянные осколки. Они покраснели от крови. Куп бросился, пытаясь использовать то, что Минт отвлёкся, но Минт вывернулся и полоснул Купа своим зазубренным осколком, образуя на груди Купа страшную полосу. Куп пошатнулся, схватившись за длинный порез через разорванную футболку, а Каро завизжала.

Я упала назад, на пол. Одно дело услышать признание Минта, а совсем другое – видеть, как он ударяет своего друга до крови. Фрэнки, похоже, тоже был поражён, потому что и он замедлил своё движение вперёд, давая Минту бесценные секунды на то, чтобы сунуть руку в карман Купа и вытащить оттуда зажигалку, которая, как он знал, у Купа была с собой. Он щёлкнул, высекая пламя – изящно, как его научил Куп.

– Не надо… – Каро начала подниматься оттуда, где сидела возле Кортни, но Минт прыгнул мимо неё к стопке старых газет и тронул пламенем бумагу. Одно невероятное мгновение казалось, что ничего не происходит, но потом из зажигалки вырвалось пламя, побежала по газете, и внезапно вся стопка загорелась. Огонь перешёл на подлокотник ближайшей кушетки, лизнул подушки – и вот он уже покрыл кушетку, как одеялом.

Минт зажигал комнату. Мы раскрыли его тайну и теперь он собирается нас убить.

Эрик перекатился на колени, всё ещё тяжело дыша после удара Минта, и теперь они с Франком схватили Купа за плечи, игнорируя его стон и прижатую к груди руку, и оттянули его назад, подальше от огня. Каро изо всех сил пыталась оттянуть бессознательное тело Кортни в сторону двери.

Минт поднялся, и вместе с ним, как зачарованная кобра, поднялось пламя. Оно было таким жарким, что я почувствовала его у себя на коже, даже на расстоянии. И оно делалось всё больше и больше, захватывая кушетки и создавая стену между мной и моими друзьями. Между мной и выходом.

Оставляя меня на одной стороне с Минтом. Одних, вдвоём.

Он повернулся ко мне, бросил зажигалку и улыбнулся.

Я попятилась назад, в сторону прохладного воздуха из разбитого окна, но Минт слишком быстро сократил дистанцию между нами, схватив меня свободной рукой за ногу. Я была слишком перепугана, чтобы орать, когда он потянул меня по полу. Мои руки скреблись по полу, но не могли найти за что зацепиться.

И тут я оказалась под ним и посмотрела в его лицо. Даже безумным, даже в раздрае, он всё ещё был прекрасен. Лучшая маска в мире. Парень, у которого было всё, которого никто не станет подозревать. Я задышала быстрее и закашлялась, вдохнув дым. Когда Минт стал этим другим человеком – на старшем курсе? На третьем? Было ли это, этот страшный потенциал, всегда внутри него? Следовало бы мне заметить на первом курсе, в тот день, когда мы сидели на его кровати, соприкасаясь коленями, и он рассказал мне о том, что сделал со своим отцом и как хорошо ему от этого было? Или даже раньше, в день, когда он потерял контроль из-за рисунка на платформе?

Он показывал мне кусочки того, чем был на самом деле. Но вместо того, чтобы отшатнуться, я потянулась к нему. Потому что это Минт. Принц Дюкета.

Я снова закашлялась, а Минт всё это время возвышался надо мной, опускаясь всё ближе. Почему я не сопротивляюсь? Какую власть он надо мной имеет, каким заклинанием удерживает меня в этом рабстве, даже сейчас?

– Почему? – выдавила я, проталкивая это слово мимо боли в горле.

Минт проигнорировал мой вопрос; его глаза скользнули по моей шее, моим губам, моим щекам.

– Ты знаешь, мой отец пытался себя убить. В неделю бала влюблённых. Я никогда до сих пор никому не говорил.

«Опасность, убегай». Я попыталась перекатиться на бок, но он поймал меня за горло своей огромной рукой и болезненно сдавил. Я забилась, пытаясь дышать; мои руки и ноги были скользкими от пота из-за огня. Минт крепко меня держал.

– Он подвёл всех, поэтому решил поступить как трус. Но я – не он. Я исправляю свои ошибки. – Его слова не шокировали меня, а прозвучали до боли знакомыми. И я осознала: наши отцы были похожи. Они шли по похожим дорогам, и всё это время мы с Минтом скрывали это друг от друга. Всплыл мой шёпот, десять лет назад: «Я думаю, я тоже ненавижу своего отца». Может быть, мы – одинаковые. Минт и Джессика – две стороны одной монеты.

Минт сдавил мою шею, и я почувствовала, как сокращаются мои дыхательные пути. Перед глазами была красная пелена; весь мир сократился до одной-единственной отчаянной потребности: в воздухе.

Он наклонился ко мне, прижал губы к моему уху, как любовник – как он уже делал тысячи раз – и прошептал:

– Ты – ужасный человек. Я хочу, чтобы ты умерла, зная это.

А потом он воткнул зазубренный осколок мне в бок.

Боль. Она была как электрический шок, как удар молнии; жжение тысячи умирающих нервных окончаний. Я дёрнулась под его рукой; мир сокращался: густеющий дым, его твёрдый захват, боль – боль сильнее, чем я когда-либо знала.

Он отстранился, чтобы ещё раз ударить меня, и я увидела, как дежа-вю: я сейчас умру, как Хезер. Она заняла моё место десять лет назад, дав мне перерыв на десять лет, но теперь судьба вернулась, чтобы забрать меня.

Внезапно Минт свалился на бок, его рука освободила моё горло, а зазубренный осколок вылетел из его руки. На нём были Куп и Фрэнки; их брюки и штаны дымились, их кожа была яркого, пугающего красного цвета. Они пробились через стену огня. Куп обхватил руками плечи Минта, отвернув его он меня, и я отпрыгнула назад, вскрикнув, когда это движение болью ворвалось в мой бок.

Я прижала руку к ране и заставила себя двигаться дальше, даже несмотря на то, что не могла оторвать глаз от места, где Минт дрался с Фрэнки и Купом, и они все трое катались по разбитому стеклу.

Я судорожно, игнорируя боль в горле, вдохнула воздух, состоявший уже в основном из дыма. Комната была вся в огне. Над огненной стеной кушеток мне была видна только верхушка головы Каро; Кортни не было видно вовсе. Где Эрик? Нам надо немедленно уходить.

Резкое движение вернуло моё внимание к драке. Минт пытался оттолкнуть Купа, но Фрэнки столкнул его на пол, удерживая за руки. Их груди тяжело вздымались, по вискам тёк пот. Взгляд Минта был чудовищным.

– Отпустите меня! – кричал он, толкаясь ногами, но Фрэнки продолжал его держать.

Минт сменил пластинку:.

– Фрэнки, – взмолился он, – ты – мой лучший друг. Отпусти меня, мы можем поговорить.

Лицо Фрэнки было как открытая книга, на нём большими буквами было написано как он борется с собой: боль и замешательство, сожаление и любовь. Почти два десятка лет он боготворил Минта, был непоколебимо предан ему. Но теперь он закрыл глаза и потряс головой, удерживая Минта ещё крепче.

Огонь подполз к моей туфле; я отдёрнула ногу и снова свернулась от боли в боку. Голова Купа дёрнулась в мою сторону.

– Нам надо отсюда выбираться, закричала я. – Тут скоро всё сгорит.

Куп посмотрел на Минта, потом на меня, и кивнул. Он повернулся к Франки.

– Поднимай его, потом побежали. Но не отпускай, хорошо?

Фрэнки кивнул, и вместе они дёрнули Минта, чтобы он встал на ноги, и толкнули его вперёд.

Я встала – мои глаза щипало, а кровь, сочившаяся между пальцами, была горячей и липкой – и пошла за ними, стараясь уследить за ними через завесу дыма. За их плечами я наконец увидела Каро; она всё ещё кряхтела, пытаясь протащить Кортни через дверь. Она была так близко.

Передо мной Минт дёрнулся. И я мгновенно поняла что он подумал: что бы ни случилось с нами, как минимум Каро и Кортни сбегут. Каро расскажет всем о том, что тут случилось, о том, что Минт признался. С ним покончено. Я открыла рот, чтобы предупреждающе закричать, но Минт был слишком быстр. Он рванулся и вывернулся из захватов Фрэнки и Купа, отскочив вперёд, мимо меня в угол комнаты, где открытое окно переходило в стену.

– Подождите, – закричал он, когда Куп и Фрэнки снова повернулись в его сторону. – Я виноват, хорошо? – Минт наклонился, тяжело дыша. Его глаза были двумя голубыми точками в море красного. Он поднял руки, сдаваясь. – Простите меня за всё, что я сделал. За всё.

Фрэнки и Куп замерли от удивления. В этот момент я услышала далеко внизу крики. Парад в честь встречи выпускников, конечно же. Они добрались до конца маршрута и теперь все собрались под Блэквельской башней. А она была объята пламенем и источала клубы дыма.

Минт посмотрел на меня. К моему шоку, его глаза были наполнены слезами.

– Прости меня, Джесс. Со мной что-то не так. Я знал это с той самой ночи. Я буду лечиться.

– Минт… – мой голос сорвался.

– Прости меня, пожалуйста, – взмолился он. – Я сделаю всё, что угодно. Я сдамся. Мы можем всё исправить. Я…

Из стены огня в сторону Минта метнулся человек. Эрик. Они столкнулись, плечо ударилось о плечо, повалились и боролись до тех пор, пока Эрик не одержал верх и не поднял Минта на колени. Потом – слишком быстро, чтобы я успела это остановить, слишком быстро даже для того, чтобы из моего горла вырвался крик – Эрик вытолкнул Минта в открытое окно.

Может быть, мне только показалось, как во сне наяву, но одно мгновение тело Минта как будто парило между деревьев; его глаза были дикими и огромными на фоне неба. И я знала, всем сердцем и душой, что любила его, а он был и хорошим, и плохим, и в тёмной, тайной части меня мы с ним были такими похожими.

А потом он полетел вниз.

Мой крик закончился только когда мы услышали ужасный, ни на что больше не похожий звук удара его тела о тротуар. А потом всё погрязло в оглушительном шуме криков и топота тысяч людей внизу под нами.

Тело Минта упало с вершины Блэквельской башни на виду у всего парада.

Минт был мёртв. На секунду я испытала потрясение; каким-то образом мне от шока стало холодно даже в горящей комнате. А потом случилось что-то странное. Всё встало на свои места. Я точно знала что нужно делать.

– Отойди! – закричала я Эрику. Он вызывающе посмотрел на меня, но я продолжила кричать, – Отойди от окна. Тебя все увидят.

– Джесс, – Куп бросился ко мне, Фрэнки следовал за ним по пятам.

– Вы все, назад, – завизжала я. Жар от огня жёг мне кожу, делал мои пальцы скользкими от пота. За стеной огня я видела Каро – её шокированное лицо. Она стояла, парализованная, в дверном проходе и смотрела на меня огромными глазами.

– Это я убила Минта, – сказала я хриплым голосом. – Вы меня слышите? Я вытолкнула его из окна. Он убил Хезер, потому что думал, что это я, а сегодня попытался закончить дело. Вы все его слышали. Он хотел меня убить.

– Что? – спросил Фрэнки.

– Если копы узнают, что Минт сдался, а Эрик всё равно его вытолкнул, Эрик попадёт в тюрьму.

– Мне всё равно, – сказал Эрик. – Я знал что делаю.

Я посмотрела на него. В то мгновение жёсткий фасад – десять лет угрюмого упрямства и борьбы за справедливость там, где остальные сдались, проницательной и хладнокровной – поколебался. И я снова увидела худенького мальчика-первокурсника, которым он когда-то был. Именно этот мальчик посвятил свою жизнь тому, чтобы добраться до этого момента. Этот мальчик был готов, в конечном итоге, отказаться от своей свободы, чтобы уничтожить убийцу своей сестры.

– Я обещал ей правосудие, – тихо сказал он.

Я оттолкнула его за свою спину и подошла к окну.

– Это была самооборона. Видите? – Я подняла окровавленную руку. – Он порезал меня, поэтому я его толкнула. – Я посмотрела на Купа и Фрэнки. – Пообещайте мне, прямо сейчас. Скажите, что это я сделала.

– Это ты сделала, – хрипло сказал Фрэнки.

– Куп, – предупреждающе сказала я. – Скажи.

– Это ты сделала, – прошептал он, но его глаза умоляли: «Дай мне оттащить тебя от окна, дай мне спасти тебя».

Но настало время сделать совсем другой выбор.

Оттолкнув осколки стекла, я залезла на край окна, чтобы меня увидела толпа внизу. Тут было прохладнее, а дым смешивался с холодным воздухом. Внизу вокруг тела Минта собрался народ, игнорируя крики пожарных, которые уже бежали у них за спинами. Часть толпы в ужасе разбегалась с парада. Но остальные – большинство – смотрели вверх, поражённые моим видом. Раскрасневшаяся, окровавленная девушка с развевающимися светлыми волосами, стоящая на вершине башни – дерзкая и преступная.

По толпе прошли изумлённые вздохи. Поднятые руки, указующие пальцы.

– Это она его столкнула, – закричал кто-то так громко, что мне было слышно.

На виду у всего мира: Джессика Миллер, сказочный злодей.

Шум взрезал звук сирен, и я увидела, со своей высоты птичьего полёта, яркие красно-синие огни. Полицейские машины мчались в нашу сторону, раздвигая перед собой толпу, как Красное море.

Последнее мгновение свободы. Я сделала последний вдох прохладного воздуха, тяжёлого от запаха магнолий. Обернулась на толпу – и на этот раз заметила его. Там, на краю толпы, подняв лицо вверх, твёрдо сжав губы. Я чуть не потеряла равновесие.

Джек.

Глава 42

Май, второй курс

Впервые за долгое время мы остались втроём. Киновечер – мой любимый момент. Я готова была потерпеть очередной выбранный Каро фильм из начала нулевых, чтобы увидеть её счастливой, увидеть как Хезер с тайной симпатией качает головой; закрыть дверь, и свернуться калачиком на кровати Каро, и оставить весь остальной мир за дверью.

Сегодня казалось, что мы отмотали время назад и оказались на первом курсе. Только я, Хезер и Каро – до того, как нахлынуло всё остальное, усложнив жизнь.

Окно было открыто. Ночь была тёмной и тихой – ни звука из кампуса, кроме мягкого шелеста деревьев и тёплого ветерка. Мы раскинулись в ногах односпальной кровати; Каро тихонько похрапывала, а на экране с выключенным звуком шли титры «Жестоких игр».

Я подползла поближе к Хезер и положила голову ей на плечо. Моя нога задела Каро, но она не проснулась. Я вздохнула.

– Я не хочу, чтобы этот год кончался. Жаль, что нельзя сидеть вот так вечно.

Хезер потёрлась щекой о мою макушку.

– Если ты не хочешь ехать домой на лето, поехали со мной в Кливленд. Можем каждую ночь устраивать вечеринки с ночёвкой. Будем плавать в клубе, напиваться дайкири и флиртовать с тренерами по теннису.

Я закатила глаза, чтобы скрыть, что она точно подметила, чего именно я боюсь.

– А наши бойфренды в этом сценарии существуют?

Хезер рассмеялась.

– Чего Джек и Минти не знают – не причинит им вреда. Давай. Мне нужна подружка на летние каникулы. Мы можем сказать, что ты – интерн, и мой папа станет тебе платить.

Я застонала, почувствовав, как на меня наваливается вес всего, что я игнорировала, чтобы получить удовольствие от сегодняшнего вечера.

– Я не могу. Мне надо готовиться к экзаменам в аспирантуру.

Хезер вытянулась на кровати, подвинув Каро, но та продолжила похрапывать. Она скрестила руки на груди и я поняла, что за этим последует.

– Джессика Мари Миллер, ты – второкурсница. Это слово – синоним с «ноль ответственности». Я знаю, что часто это говорю, но расслабься. На то, чтобы подумать о будущем, у тебя ещё целых два года. Я вижу, что ты каждую ночь занимаешься как сумасшедшая и сходишь с ума перед каждым тестом. Это ужасно выглядит.

Я потрясла головой. Наши руки соприкасались, и это давало мне чувство тепла и безопасности, но я должна была быть честной. «Мне нужно поступить в аспирантуру по экономике и работать в Вашингтоне». Как планировал мой папа, – подумала я про себя, но вслух не сказала.

– У тебя очень специфические и скучные мечты, – пожаловалась Хезер.

Я перевернулась набок.

– Да, ну, сначала я должна закончить «Дюкет» с идеальными оценками. Потом получить идеальный диплом аспирантуры. А потом, может быть, смогу немножко пожить. – Я была уверена, что если буду достаточно хорошо работать, у меня будет шанс. Я уложила эту уверенность в тёплое местечко в своём сердце.

– Идеальные, идеальные, идеальные, – поддразнила Хезер, прижимаясь поближе. – Ты одержима этим словом. Ты же знаешь, что никто не идеален?

Недобрые слова пришли мгновенно:

– Тебе легко говорить. – Ей каким-то образом удавалось получать всё желаемое, не заботясь о том, как его заработать. Она была исключением из правил. Я проглотила эту мысль и решила сказать ей правду.

– Я хочу, чтобы мои родители мной гордились. Больше никаких «Мы с прискорбием сообщаем». Я хочу оглянуться назад через десять лет и знать, что всё сделала правильно. Больше никаких «вторых мест», больше никаких «не обижай слабых».

Хезер подвинулась, глядя в потолок и обводя глазами светящиеся в темноте звёздочки, которые Каро туда наклеила. Каро, вечно одержимая тем, что ей не позволяли в детстве.

– Через десять лет, – медленно сказала Хезер, – ты даже и не вспомнишь то, что сейчас кажется важным. У тебя будут совсем другие приоритеты. Спорим, ты будешь оглядываться назад и смеяться надо всем, что кажется сейчас таким драматичным.

Она зевнула и ткнула плечом в моё плечо.

– Мы, конечно, через десять лет всё ещё будем друзьями, и я напомню тебе об этом разговоре. Ты посмеёшься. Честное слово. – Она воодушевлённо повернулась набок. – Мне только что пришла в голову прекрасная идея. Давай займёмся предсказаниями! У меня они очень хорошо получаются. Спорю на миллион долларов, что через десять лет я стану известной.

– Как? – спросила я, но Хезер пожала плечами.

– Не знаю. Мне нравятся лекции по археологии. Может быть, я буду женщиной – Индианой Джонсом. Или самым популярным пластическим хирургом в Голливуде. Но скорее всего займусь реалити-шоу.

– Я думала, ты сказала, что хочешь заняться филологией.

– Разберусь по ходу дела. Чем бы это ни было, будет великолепно. – Она усмехнулась. – Спорим, Минт будет управлять бизнесом своего папы, а Фрэнки будет его секретарём.

Я подумала о Минте, которому, конечно, суждено получить власть; силовые линии шли прямо через него. Унаследовать империю недвижимости – казалось, надёжный способ. Но потом я подумала об отношении Минта к его отцу; о секрете, которым он со мной поделился.

– Не может быть, чтобы Минт захватил этот бизнес. Но ты права, чем бы Минт ни занимался, Фрэнки найдёт способ последовать за ним. А Куп? – Я отогнала восторг, который вызывало во мне само это имя и воспоминание о том, как он смотрел на меня на пляже в весенние каникулы.

Хезер фыркнула.

– Куп или будет адвокатом и вытаскивать людей из тюрьмы, или сам будет сидеть в тюрьме.

Я нахмурилась:

– Просто тот факт, что он курит траву, не значит, что он – преступник.

Она погладила меня по голове.

– Иногда ты – прелесть. – Она глянула на Каро, свернувшуюся у наших ног. – Каро говорит, что хочет стать кинокритиком. Но это ей не подходит. Она станет, скажем, президентом какой-нибудь гуманитарной организации. Какая-нибудь работа, на которой все обязаны её любить.

– Хезер, – зашипела я, пытаясь шипеть как можно тише, чтобы Каро не проснулась и не услышала.

– Слушай, я говорю что вижу. А Джек, кстати, станет священником. В Южной баптистской церкви Джорджии. Может быть, даже в той же сумасшедшей, в которую ходят его родители.

– Да ну, – фыркнула я, – теперь ты просто говоришь глупости.

– Подожди и увидишь, – Хезер со знанием дела посмотрела на меня. – Для Джека колледж – это такие каникулы, но рано или поздно ему придётся вернуться. Кроме того, одобрение его родителей значит для него намного больше, чем он демонстрирует.

Я задумалась над этой вероятностью. Неужели Джек правда на временной передышке, и ему суждено после колледжа вернуться назад, а не двинуться вперёд? Он всегда был так непринуждённо шутил о своих родителях-евангелистах, их строгом образе жизни, категоричной церкви. Неужели эти шутки были способом легче к этому относиться, не переживать о том, что нужно будет вернуться?

Я посмотрела на Хезер.

– И ты нормально к этому относишься?

Она фыркнула.

– Джеку со мной повезло. Я могу гарантировать, что его жизнь всегда будет интересной, – она развернулась на кровати. – Но вот ты, Джессика Миллер – непредсказуема. Может быть, ты поедешь работать в твой скучный Вашингтон, как какой-то занудный ботаник. Но у меня есть ощущение, что ты нас всех удивишь.

– Тьфу, – сказала я, хотя втайне была в восторге, – ни за что.

– Подожди и увидишь. – Хезер снова откинулась назад и прижалась ко мне поближе. Мы прижались голова к голове и смотрели в окно, на границы крон деревьев. – Что бы ни случилось, мы будем счастливы, хорошо? Обещаю. Так что ты можешь перестать волноваться. – Она взяла мою руку и сжала. – Через десять лет мы вместе будем на вершине мира. Ты и я, будем смотреть на всех сверху вниз и смеяться, смеяться.

Глава 43

Сейчас

Копы тащили меня через озверевшую толпу, толкая вперёд за плечи. Мои руки были болезненно закручены за спину и заключены в холодные металлические наручники. Кто-то закричал: «Убийца!» и кто-то ещё подхватил. Вместо того, чтобы расступиться, толпа сжималась; взиравшие на меня лица делались всё более и более недовольными.

Я не могла не подумать о мечте, которая была у меня всего-то два дня назад: стать центром внимания, сияющей королевой бала. Звездой шоу.

И вот посмотрите на меня.

Я сжала зубы и шла вперёд.

– Назад, – закричал коп за моей спиной и люди неохотно расступились, освобождая проход. Кампус погрузился в хаос; все кругом носились и орали; визжали машины «скорой помощи» и пожарных. В одной из «скорых» я краем глаза, прежде чем дверь захлопнули и машина поспешно удалилась, заметила Каро.

О Каро и остальных заботились: осторожно обрабатывали их ожоги и лечили их от отравления дымом. Со мной совсем другое дело. Как только пожарные расчистили адское пламя на вершине башни, они отвели меня вниз по винтовой лестнице и передали там толпе полицейских. Те схватили меня, толком не церемонясь даже тогда, когда я завизжала и сказала, что у меня ранение в бок. Они спросили, я ли это столкнула человека из окна, и услышав положительный ответ, поволокли меня вниз по ступенькам, игнорируя мои протесты и крики боли.

Если бы я знала что ждало меня по выходе из Блэквельской башни, я, возможно, отказалась бы выходить, решив попытать удачу в горящей комнате.

Передо мной была стена людей, и в их глазах – ужас и обвинение. У тех, с кем я училась в колледже, на лицах был шок; по их щекам текли слёзы. Я убила Минта, золотого мальчика. Они не знали, что он – убийца, знали только, что убийца – я.

Я переживала сцену из кошмарного сна. Но всё будет хорошо, потому что о Каро и Эрике и обо всех остальных позаботятся. Всё будет хорошо.

Я повторяла эти слова, когда они выворачивали мои руки, чтобы надеть на меня наручники, протыкая кожу и дёргая за рану в моём боку; когда толпа едва расступилась, чтобы пропустить меня, желая увидеть меня вблизи: убийцу, ведьму Блэквельской башни.

Теперь, когда копы толкали меня в сторону последней оставшейся машины «скорой помощи», я увидела сцену парада встречи выпускников – ту самую, где должен был рядом с ректором стоять Фрэнки и толкать речь, чтобы взбудоражить толпу. Вместо этого, на сцене было пусто; только арка из воздушных шариков колебалась на ветру. Ошалевший ректор стоял и с открытым ртом взирал на разворачивающееся вокруг безумие: Блэквельская башня, символ Дюкета, ещё дымится; встреча выпускников, главное событие года, погрузилась в хаос.

Вид ректора что-то встряхнул во мне. Я вывернулась, пытаясь повернуться лицом к копу, который толкал меня вперёд.

– Он убил Хезер, – поспешно сказала я. – Минт, человек на земле. Вы должны мне поверить. Он убил Хезер Шелби и собирался убить меня. Я оттолкнула его, чтобы спасти свою жизнь. Это была самооборона.

Коп толкнул меня сильнее.

– Придержите оправдания для своего адвоката.

Было слишком поздно; я стояла лицом к «скорой помощи»; растворились двери и оттуда выскочили медики. Но прежде чем они успели до меня дотронуться, вперёд выскочила чья-то фигура, судорожно пробиваясь через толпу.

– Джессика, – закричал Джек.

Медики повернули меня так, чтобы коп смог расстегнуть мои наручники. Я вытянула шею, чтобы увидеть лицо Джека.

– Какого чёрта ты тут делаешь?

Джек смотрел на меня так, как будто вот-вот взорвётся.

– Какого я… А ты что тут делаешь? Что случилось?

Внезапно до меня дошло. Он не знает о Хезер. Мои колени ослабли и медики схватили меня, чтобы удержать на ногах.

– Джек, Минт убил Хезер. Это он.

Джек замер.

– Минт?

Медики ножницами срезали с меня блузку, чтобы осмотреть рану в моём боку; обнажая меня перед всеми. Но это была наименьшая из моих проблем.

– Он думал, что это я. Это меня он хотел убить.

– Я не понимаю. – Джек попытался подойти поближе, но коп оттолкнул его, ткнув локтем в грудь.

Теперь, обнаружив рану, медики поднимали меня в машину «скорой помощи». Я повернулась, встретившись с Джеком глазами.

– Я всё объясню, – пообещала я, повышая голос. – Он признался. Потом он снова попытался меня убить, и я его оттолкнула. Это была самооборона.

Джек перестал сопротивляться полицейскому. Он стоял, неподвижный от шока, и на его лице появилось изумление.

– Поверить не могу, что это сработало, – сказал он так тихо, что я мне было почти не слышно. – План действительно сработал.

– Что? – Медики пристегнули меня к носилкам и прижали что-то к порезу, чтобы очистить его; это что-то жгло, как огонь, но в тот момент мне было всё равно.

Джек пролез под рукой полицейского и подбежал к двери «скорой».

– Я собирался тебе сказать, – закричал он. – До того как ты уехала, в баре, я собирался тебя предупредить. Эрик месяцами писал мне письма. Мы придумали план. Он сказал, что нельзя доверять никому, и я… – Джек смутился. – Я решил не рисковать. Какая-то часть меня думала, что это могла быть ты.

Двое копов догнали Джека и оттащили назад, но он не отводил от меня отчаянного умоляющего о прощении взгляда.

Господи. Джек всё это время был в теме. Они с Эриком, двое из немногих веривших в невиновность Джека, сговорились использовать встречу выпускников, чтобы сорвать маску с убийцы Хезер. И Джек чуть не предупредил меня, исключив меня из списка подозреваемых. А потом передумал.

Я повернула голову и засмеялась, так громко, что это напугало медиков. Они смотрели на меня с опасением, но я продолжала смеяться, заполняя этим звуком тесное пространство.

– Джек, – закричала я, прямо перед тем, как захлопнулись двери скорой. – У тебя прекрасная интуиция.

Глава 44

Лето перед старшими классами

Я проснулась от мягкого солнышка Вирджинии и от ощущения – идеально отточенного человеческого инстинкта – что ко мне кто-то крадётся. Я успела заметить лишь ярко освещённый потолок моей спальни, прежде чем на меня напрыгнули.

– С днём рожденья, – закричал отец, приземляясь рядом со мной на кровати.

– Ай, – завизжала я, откатываясь от него.

Он засмеялся.

– Это всего лишь мы.

Я с тяжело бьющимся сердцем подняла голову. И конечно же рядом были растянувшийся на моей кровати и радостно улыбающийся папа и стоящая в дверях с тортом мама; огонь от свечей отбрасывал мерцающий свет на её лицо.

– Это была идея твоего папы, – сказала она, заходя в комнату. – Вини его.

– Я хотел тебя удивить, – радостно сказал он. – Торт на завтрак. Не каждый день моей принцессе исполняется четырнадцать.

Его принцессе. Это были пустые слова. Я слишком сильно хотела быть его принцессой, чтобы это было правдой. Так работала жизнь, это урок, которому он сам же меня и научил: хотеть – опасно. Чем меньше ты хочешь, тем безопаснее будешь. Теперь ему было лучше – серьёзное улучшение – но урок я выучила.

Мама поставила торт передо мной, а я села на кровати поровнее.

– Загадай желание, – сказала она.

Я посмотрела на неё, потом на папу, закрыла глаза и подула. Все огоньки исчезли в крошечные завихрения серого дыма; запахло чем-то немножко сладким, как жжёный сахар.

Мой папа подпрыгнул на кровати.

– Что ты загадала?

– Нельзя об этом спрашивать, – пожурила мама, располагая торт на моём столе. – Если она тебе скажет, желание не сбудется. – Она повернулась ко мне. – Я скоро нарежу. Но сначала…

К моему шоку, мама прыгнула с другой стороны от меня, раскачав всю кровать.

– Ай! – снова завизжала я. Моя мама никогда не играла. В какой это альтернативной вселенной я проснулась?

– Пытай её, пока не сознается, – предложил папа и опустился ко мне, принявшись щекотать мои бока. Мама к нему присоединилась, и вот я уже ахаю, катаюсь из стороны в сторону, пытаюсь защититься и не нахожу в себе сил.

– Ладно, ладно! – закричала я.

Они замерли посреди движения; пальцы моего папы были похожи на мультяшные когти.

– Я ничего не загадала, – сказала я.

У мамы вытянулось лицо.

– Вообще ничего?

Папа прижал меня к себе.

– Я думаю, это прекрасно.

Оставшись одна на своей стороне кровати, мама посмотрела на него и подняла брови.

– Тебе, принцесса, не надо загадывать желаний. Ты всё заработаешь сама. – Папа, сияя, посмотрел на меня. – Через месяц ты пойдёшь в старшие классы. И будешь работать, пока не станешь лучшей ученицей во всей школе. А после этого всё хорошее придёт к тебе. Потому что ты этого заслужишь.

– Перестань, – тихо сказала мама. Она смотрела на него с очень странным выражением лица.

– Что? Я говорю ей, что надо тяжело работать, чтобы чего-то достичь. Это хороший урок. Я не говорю, что ей всё легко достанется. Я говорю, что, если она достаточно талантлива, и достаточно хорошо работает, мир ответит взаимностью. Он же должен, да? Я на это рассчитываю. – Папа сдавил меня покрепче, а я позволила ему, позволила себе подумать как это приятно, хоть и нет гарантии, что он сделает это завтра. – Ну же, ты сделаешь так, что я буду тобой гордиться.

Я хотела. Во мне проснулась неукротимость. Я так и сделаю. Если мне нужно тяжело работать и быть хорошей, я смогу это сделать. Если благодаря этому мы окажемся на солнце, если это удержит тьму, я буду над этим работать каждый день.

– Обещаю, – сказала я.

Папа засмеялся и поцеловал меня в лоб. И прежде чем мама могла что-то сказать, он притянул к себе и ей, сделав будто бутерброд из трёх человек со мной посередине и обнимающими меня родителями по краям.

Меня переполнило тепло.

– Просто делай всё, что можешь, – прошептала мама в мои волосы. – Это всё, что можно сделать.

Папа обнял нас покрепче.

– Моя маленькая семья, – сказал он. – Две самых лучших вещи в моей жизни.

Я поймала взгляд моей мамы. Она улыбкой говорила мне, что всё хорошо.

– Это была папина идея тебя удивить, – сказала она, убирая мне за ухо локон волос.

– И это только начало, – сказал он. – У нас впереди целый день развлечений. Я помню, что кто-то любит зоопарк.

Мама закатила глаза.

– Любила, когда ей было восемь. Сейчас ей четырнадцать.

Он только засмеялся.

Эта версия моего отца была сюрреалистичной. Я не знала как найти в этом смысл, как сочетать его со второй версией. Но тут меня пронзила мысль: мой папа – сердитый человек в темноте, да, но может быть он также вот этот человек: этот яркий и весёлый отец. Я всегда думала, что может быть только одно или другое, зафиксированное и определённое. Но может быть всё сложнее. Может быть он – и то, и другое.

Он поцеловал меня в лоб.

– Ты совершишь великие дела, я тебе обещаю.

Я спрятала лицо в его рубашке, и он осторожно обнял меня обеими руками, как будто создавая корзинку для меня в центре. Если это улучшение когда-нибудь закончится и тьма снова поглотит его, может быть, не всё будет потеряно. Может быть я смогу найти способ сохранить со мной вот эту версию моего отца. Тогда, как бы плохо ни сделалось, я смогу вспоминать каким он был сейчас. Может быть, тогда он сможет оставаться этим человеком даже когда им не является. Может быть тогда он сможет оставаться моим, тёплым и настоящим в моих объятиях. Даже если однажды таким не будет.

Глава 45

Сейчас

Я проснулась с мокрыми щеками. Все пятеро стояли вокруг моей больничной кровати и смотрели на меня. Я отшатнулась, щёлкнув наручниками, которыми я была привязана к постели и болезненно дёрнув свой свежеперевязанный бок.

– Тихо, – сказал Джек, поднимая руку, как будто успокаивает перепуганное животное. – Мы не хотели тебя напугать. Нам надо поговорить.

Я провела два дня в кровати, пялясь на белые стены и давая односложные ответы быстро болтающему адвокату, который поклялся, что он – друг Купа и не даст посадить меня в тюрьму. Два дня я просматривала местные новости, в которых сначала без остановки говорили о «королеве-убийце», «роковой женщине Блэквельской башни» – тут показывали чрезвычайно неудачную фотографию меня, которую они, вероятно, нашли в соцсетях. А потом разворот на сто восемьдесят градусов: «Экстренные новости: шокирующее развитие событий в забытом деле Хезер Шелби», фотография Минта – из его официальных кадров – а потом Хезер, где она выглядела так невыносимо молодо. Два дня без телефона, без новостей от кого бы то ни было, не понимая куда, чёрт возьми, все делись и чем они заняты.

Прошлой ночью я наконец отказалась от надежды их увидеть. Уснула с пониманием, что сделала свой выбор и теперь, как следствие, очень долго буду одна. Может быть, всегда.

Тогда это и произошло. Когда-то глубоко в ночи последний кусочек паззла встал на место, и я вспомнила всю правду о ночи смерти Хезер. Но «вспомнила» – не совсем подходящее слово, верно? После этого уик-энда я знала правду.

Все кусочки были во мне всё это время – лоскутное одеяло из света и тьмы – но я отказывалась смотреть. Когда моё тело впервые попыталось сказать мне правду? В момент в Блэквельской башне, когда Минт признался в содеянном, а я почувствовала, как моё сердце быстро забилось от укола тождественности? Когда Эрик вытолкнул его в окно, а меня переполнил адреналин и рвение предложить себя вместо Эрика? Или когда я спрыгнула с платформы и побежала через толпу, движимая чувством вины, для которого я пока толком не находила слов?

Каким бы ни был ответ, я проснулась два дня назад с последним воспоминанием в голове, только чтобы увидеть, как все пятеро уставились на меня. И моей первой мыслью было: «Они знают». Каждую страшную, обличительную подробность, извлечённую мною только что из чёрной дыры, как вздувшийся труп из озера – они знали, и они пришли меня наказать.

– Полиция не будет предъявлять тебе обвинение, – сказал Куп, наполняя молчание. Я могла лишь смотреть на него с тяжело бьющимся сердцем. – Случай самообороны, и Дэвис – твой адвокат – творит свою магию. Тебя освободят через день-два.

Лицо Купа, как и Фрэнки и Эрика, было всё ещё розовым и блестящим от жара. Когда он заговорил, его рука почти бессознательно накрыла место, куда его порезал Минт. Но выражение его лица было нейтральным – как будто он изо всех сил старался принять деловой вид. Я внимательнее посмотрела на их лица. Никаких обвинительных взглядов, никаких «Мы знаем, что ты сделала» на них не было.

Я успокоилась. Они не знают. Конечно нет; откуда им?

Фрэнки поправил галстук. На нём был превосходно скроенные синий костюм; он был одет так, как будто направляется получать премию за спортивные достижения.

– Мы все рассказали копам одно и то же. Ты толкнула его, защищаясь.

На мгновение повисло тяжёлое молчание, а потом Джек вышел вперёд, и тихим голосом сказал:

– Мы можем говорить открыто. Коп, который тебя охраняет, пошёл покурить.

Джек, Эрик, Куп и Фрэнки мрачно меня разглядывали. Каро стояла, крепко сжав руки на груди, и избегала моего взгляда. Я выпрямилась и вытерла глаза.

– Где Кортни?

– В реабилитационном центре, – сказал Куп. – Её родители приехали и отправили её туда. Выяснилось, что стресс не особенно хорошо сочетается с её таблетками. Поэтому она упала в обморок в башне. Они пытаются всё замять.

– Удачи, – пробормотал Эрик. – Навсегда закопать не получится. – Это прозвучало как предупреждение. Я прикусила язык и почувствовала вкус железа.

– Как по мне, Кортни может отправляться за Минтом в ад, – внезапно сказала Каро. – После того, что она сделала – отравила Хезер.

В комнате похолодало. Эти слова были жестокими, но, возможно, самым жестоким тут было то, что они исходили от Каро. Я вспомнила, как как-то сказала ей в раздражении, курсе на втором, может быть на третьем: «Каро, закаляйся, или мир тебя сожрёт».

Ну вот она и закалилась. После того, как мы её сломали.

Фрэнки осторожно заговорил, поглядывая на Каро:

– В любом случае хорошо, что Кортни прячется, учитывая срач, который устроили в прессе про Минта. Я дал её маме номер моего пиарщика, но жене известного убийцы мало что поможет.

Я посмотрела на него.

– Все знают, что Минт убил Хезер?

Он кивнул.

– Я сначала сказал копам, но потом мы поговорили с журналистами.

– Мы обратились в газеты, – сказал Джек, – и нашли репортёра, который десять лет назад писал о деле Хезер. – Его лицо помрачнело. – Того, который был так убеждён, что это сделал я. Который оклеветал меня и отказался убрать те публикации. Вот он удивился, увидев меня!

– Мы сюда пришли не поболтать, – резко сказала Каро, – Давайте покончим с делом.

Джек посмотрел на меня.

– Ладно. – Он заговорил потише. – Мы – единственные из живущих, кто знает, что случилось в Блэквеле. Нам надо поклясться друг другу, что заберём правду с собой в могилы. Если копы когда-нибудь пронюхают о том, что случилось на самом деле, Эрик надолго сядет. Когда дело доходит до убийства людей, закон довольно чёрно-белый, даже если они сначала убили твою сестру.

А что закон скажет обо мне?

– Не говоря уже о том, – сказал Эрик, – что как только копы заполучат мой ноутбук со всем моим расследованием, у них будет хорошее дело о преднамеренном убийстве.

Я вгляделась в него. Он говорил сухим тоном, как будто всё это казалось ему немножечко смешным. Что он чувствовал, теперь, когда тайна смерти его сестры разгадана, а убийца мёртв от его руки? Покой или отсутствие цели? Его лицо было отстранённым, будто бы он не спал несколько дней. Может быть, всё это до сих пор его преследует?

– Прежде чем вы меня спросите, да, Джек, у меня есть файлы про всех вас, – продолжил Эрик. Он потёр рукой глаза. – И там ничего хорошего.

Фрэнки, Куп и Каро почти незаметно отодвинулись от него.

– Ты планируешь удалить эти файлы? – спросил Куп.

Эрик указал плечом на Джека:

– Его решение. Большую часть самой обличающей информации предоставил он. Знаете, все эти мелочи о том, что вами движет, какие у вас пороки, кому вы завидовали. Он помог мне собрать всё воедино.

Получается, зуб за зуб. Мы десять лет винили Джека и игнорировали Эрика. В ответ они прочесали все наши недостатки и создали план, чтобы выбить из нас признания.

Джек положил руку Эрику на плечо.

– Мы удалим файлы. Это прекращение огня. Никто не хочет, чтобы Эрик оказался в тюрьме, а наши секреты всплыли.

«Наши секреты». Я посмотрела на своих друзей. Как бы близки мы ни были сейчас, я всё равно так многое пропустила. Хорошо ли я их вообще-то знала?

– Я клянусь позволить Джессике взять на себя вину за смерть Минта, – отрывисто сказала Каро. – Можно, я пойду?

– Я тоже клянусь. – Глаза Купа скользнули на Каро, но та старательно смотрела в сторону.

– Я ни скажу ни слова, – пообещал Фрэнки.

– И я клянусь забрать это с собой в могилу, – сказал Джек.

Они все выжидающе посмотрели на меня.

– Это была я, – прошептала я. Эти слова пьянили. Так близко к настоящему признанию.

Эрик кивнул, его рот угрюмо изогнулся.

– Спасибо.

Каро выпрямилась.

– С меня хватит. С сегодняшнего дня я не хочу иметь ничего общего с «Ист-Хаузской семёркой». В жизни больше не хочу видеть ни одного из вас, безумные, ужасные люди. – Она зыркнула на Купа. – Ни одного из вас.

Она повернулась, чтобы уйти, а потом развернулась и посмотрела на меня. Её тёмные глаза прожигали дыры в моём лице. Я остро почувствовала, что я – преступница, прикованная наручниками к больничной кровати.

– Ты хочешь узнать самое грустное? – Её голос больше не был сердитым. Он был задумчивым. – Даже сейчас, до этого самого дня, я думаю, что ты была любовью всей моей жизни. Ты всё время говорила о своих мечтах, в колледже. О Гарварде, Вашингтоне и всё такое. Ну, хочешь знать, что было моей мечтой? Ты. Настоящая лучшая подруга.

Мои глаза горели. Голос Каро смягчился:

– Я бы сделала для тебя всё что угодно.

Прежде чем я успела что-то сказать, хоть одно слово, чтобы извиниться, Каро развернулась и уверенным шагом вышла из палаты, оставив нас смотреть ей в спину.

Я на секунду встретилась глазами с Купом. Он судорожно вздохнул.

– Мне тоже надо идти, – сказал он. – Дэвис даст мне знать, когда полиция официально снимет с тебя обвинения.

– Куп, подожди… – Я села, сопротивляясь наручникам, но он проигнорировал меня; запустил руки в волосы и пошёл следом за Каро вон из палаты.

Я сидела, поражённая. Я рискнула и потеряла их обоих.

Джек прочистил горло.

– Что бы там ни думала Каро, ты должна знать, что они думают, что ты герой.

– Что? Кто?

Он улыбнулся.

– Все. Девушка, которая спасла себя и отомстила убийце подруги.

– Я думала, что я – «Роковая женщина Блэквельской башни».

Фрэнки фыркнул.

– После того, как газеты опубликовали настоящую историю, – сказал Джек, – был немедленный бурный протест. Какой-то незнакомец завёл аккаунт на «GoFundMe», чтобы собрать деньги тебе на залог, если понадобится. Достиг цели меньше, чем за двадцать четыре часа.

– Зачем кому-то это делать?

Он удивлённо посмотрел на меня.

– Потому что тебя чуть не убил твой бывший. Тот же человек, который убил одну из твоих лучших подруг. Посмотри на себя их глазами. Ты сделала единственное, что могла, чтобы спасти свою жизнь. Ты – жертва, и в то же время – герой. Никто не хочет видеть тебя за решёткой.

«Посмотри на себя их глазами». Это было всё, чего я хотела. Увидеть кто я такая в отражениях в их глазах. «Джессика – жертва, Джессика – герой. Исключительная Джессика». Но все ошибались. Теперь я знала, что это чрезвычайно далеко от правды.

Эрик потёр лицо руками и сделал глубокий вдох.

– Мои родители попросили поблагодарить тебя за то, что добилась правосудия для Хезер.

Неправильность этого обжигала. Если бы родители Хезер только знали правду.

– Ты когда-нибудь скажешь им, что это ты толкнул Минта?

Он отвернулся.

– Может быть. Не знаю. Два года назад они сказали мне прекратить расследование её смерти, потому что это разрушало мою жизнь. Они были готовы принять, что мы никогда не узнаем правды, а я был не готов. Это нас разделило. – Он вздохнул. – Я думал, что хочу возмездия, но теперь я просто устал. Такое ощущение, что я не спал несколько лет. – Он прочистил горло. – Мне нужно встретить их в аэропорту. Они хотели присутствовать при расследовании Минта. Они по телефону звучали такими… молодыми. Когда я рассказал им новости. Как будто десять лет прошли бесследно. Может быть, нужно позволить им это и не усложнять.

– Но что ты будешь делать теперь?

Он настороженно посмотрел на меня.

– Для начала, уйду из отдела по работе с выпускниками. Уберусь ко всем чертям из Северной Каролины. После этого – не знаю. Хезер всегда хотела путешествовать…

Он повернулся к Джеку и протянул ему руку.

– Спасибо, что помогал мне после всего, что я сделал, чтобы превратить твою жизнь в ад. Я перед тобой в долгу.

Джек проигнорировал протянутую руку и заключил Эрика в объятия.

– Спасибо, что поверил мне.

Эрик кивнул Фрэнки, и, бросив последний взгляд на меня – на наручники, приковывающие меня к кровати – он глубоко вздохнул и вышел.

Я пыталась подобрать слова, чтобы сказать, что я всё ещё беспокоюсь за Эрика, но прежде чем я успела, Фрэнки выпалил:

– Я сегодня иду на ток-шоу «Сегодня».

Джек моргнул.

– Что?

Фрэнки покраснел.

– Чтобы говорить о том, каково быть открытым геем в НФЛ. На параде я…

Джек помахал рукой.

– Я видел.

Секунда молчания. Фрэнки глубоко вздохнул, я тоже.

Джек искоса посмотрел на него.

– Я тобой гордился.

Лицо Фрэнки медленно растянулось в улыбке.

– Хочешь узнать самое лучшее?

– Дай угадаю. У тебя за одну ночь стало на сто тысяч больше подписчиков в Твиттере?

Фрэнки нахмурился.

– Это было не деловое решение, Джек. Ну же.

Мной овладело всепоглощающее чувство, что меня тут быть не должно.

– Позволь мне быть циничным. Я его заслужил. Особенно когда речь о тебе.

Они долго смотрели друг на друга; между ними происходило что-то невербальное. Потом на лице Джека появилась тень улыбки и он закатил глаза.

– Ладно, Фрэнк. Рассказывай. Что самое лучшее?

– Мой папа пойдёт со мной сегодня на шоу «Сегодня».

– Правда? – вырвалось у меня.

Фрэнки кивнул, хотя всё ещё смотрел на Джека.

– Когда я ему рассказал, всё было совсем не так, как я думал.

Джек сглотнул.

– Я рад.

– Джек, прости, что я думал, что…

Джек потряс головой.

– Эй, Фрэнки? Не надо.

Фрэнки выглядел так, как будто хотел возразить. Но через секунду он просто кивнул.

– Я понимаю. – Его взгляд скользнул на меня. – Тогда я, наверное, пойду. Держись, Джесс.

– Я посмотрю шоу, – предложила я. – Если, конечно, буду не в тюрьме.

Он одарил меня слабой улыбкой, бросил украдкой ещё один взгляд на Джека и ушёл, на секунду, прежде чем исчезнуть, загородив плечами весь вход в палату.

Джек опустился на мою кровать и вздохнул.

– Аллилуйя. Мы одни. – Он кивнул на мои наручники. – Я знаю, каково это. Просто помни: я с тобой.

Джек Кэррол, такой хороший, весь насквозь. Готовый быть со мной во время расследования убийства, хотя с ним самим не было никого.

– Эй, – сказал он, как будто прочитал мои мысли. – На какое-то время ты подумала, что я могу быть способен на убийство, и на какое-то время я думал, что на него способна ты. Значит, мы квиты.

Он не знал всей правды, поэтому на самом деле не знал, на что я способна, но я всё равно кивнула.

– Зачем ещё нужны друзья?

– Я слышал, они хорошо представляют бойфрендов. Уилл тут. Хочешь с ним познакомиться?

Я дёрнулась в наручниках и подавила ругательство.

– Ты привёл его? А как же отделять прошлое от настоящего?

Глаза Джека искали что-то на стене у меня над головой.

– Когда мы с Эриком только придумали этот план, я не был настроен оптимистично. Я волновался, что Эрику не удастся его осуществить, заставить вас заговорить.

– На самом деле из него получился довольно эффективный следователь.

– Ну, как бы мне ни не хотелось оказаться разочарованным, я начал мечтать о том, как наконец-то смогу вернуться, как обычный студент. Показать моему бойфренду кампус, поболеть за нашу команду, заказать свой обычный кофе в «У мартышки». Я решил, что, что бы ни случилось, я хочу осуществить эту мечту.

– И вот ты тут.

Он мгновение помолчал.

– Я до сих пор не могу поверить, что это был Минт.

– А я могу. Но не знаю, как объяснить.

Джек посмотрел на меня.

– Ну, ты всё-таки знала его лучше всех.

– Нет. Его никто не знал, как оказалось.

Мы какое-то время помолчали. Потом Джек грустно улыбнулся.

– Можешь себе представить что сказала бы Хезер, если бы была тут?

– Она сказала бы мне, что в больничной одежде я выгляжу ужасно.

– Она бы сказала, что давно пора было распутать её дело. И что она нас убьёт, если мы однажды её забудем.

– Мне нужно, чтобы ты знал, что я её любила, – сказала я хриплым голосом. – Пожалуйста, скажи мне, что ты это знаешь.

– Я знаю, Джесс. Я тоже.

Джек наклонился и положил руку мне на плечо.

– Слушай. Прежде чем я уйду, я хочу сказать, что не знаю, что там происходит между тобой и Купом – почему он бросил всё, чтобы остаться тут и бороться за то, чтобы с тебя сняли обвинения…

– Правда?

– И однажды я тебя об этом спрошу. – Джек отпустил моё плечо и встал. – Но сегодня ты получаешь отсрочку.

Примирение с Джеком было как противоядие от двойного яда тревожности и вины. Моя потребность в прощении была сильной, почти физической. Поэтому в тот самый момент я дала сама себе ещё одну, молчаливую, клятву: сколько буду жить, никогда никому больше не скажу правды о том, что я на самом деле сделала.

Днём позже тот же самый коп, который волок меня, обожжённую и истекающую кровью, от Блэквельской башни, отстегнул мои наручники от больничной кровати.

– Никаких обвинений, – хрипло сказал он. – Вы свободны.

Я потёрла запястья.

– Спасибо.

Он прищурился.

– Если бы меня спросили, вы были бы за решёткой и решать, виновны ли вы, стали бы присяжные. Но, похоже, на этот раз победил суд общественного мнения.

Он помахал рукой, чтобы я встала с кровати. Я сделала осторожный шаг, держась для баланса за кровать.

– Одежда на стуле. Переоденьтесь в женской уборной на том конце коридора. – Коп оглядел меня с ног до головы. – Вы же не хотите, чтобы ваша обожающая публика увидела вас в таком виде.

Я нахмурилась, глядя, как он поспешно уходит, потом пожала плечами и собрала одежду – купленную Джеком в ближайшем супермаркете, спасибо ему – и пошла одеваться.

Я была свободна. Пока я одевалась и умывалась, мои руки никак не переставали трястись. Меня больше ничто не держало, и я пошла по больничным коридорам и вышла через главный вход. Я сделала большой глоток холодного осеннего воздуха.

И тут я услышала крики. На другой стороне парковки за входом в больницу следили, как стервятники, репортёры. Им, наверное, подсказали, что меня сегодня выписывают. Я замерла, глядя, как они бегут ко мне; фотографы поднимают камеры; каждый щелчок вызывает яркую вспышку, которая жжёт глаза. Репортёры забросали меня вопросами:

– Джессика! Каково это – убить своего бывшего парня? Что вы думаете об обвинениях, что он убил Хезер Шелби? Как вы ответите на заявление её родителей, что вы – ангел-мститель?

Я вертелась в поисках прохода мимо них, но они окружили меня, не давая выйти. О, господи, я никогда отсюда не выберусь. Так и буду поймана здесь, во власти любопытных вопрошающих. Я отшатнулась назад, схватившись за бок.

Послышался заглушающий журналистов рёв двигателя. Будто мираж, через парковку на мотоцикле влетел Куп, заставив репортёров разбежаться с пути. Он остановился прямо передо мной и откинул щиток шлема.

– Залезай.

На то, чтобы мой мозг отмёрз, потребовалось мгновение – и тогда я побежала и запрыгнула на заднее сиденье мотоцикла, вцепившись в брошенный мне шлем. Он завёл двигатель и развернул нас. Сквозь шум я скорее видела, чем слышала, как репортёры, раскрыв рты, кричали нам вслед, когда мы рванули с места.

Резко ускорившись, мы вылетели с парковки и помчались по улицам, пролетая мимо кафешек, в которых я когда-то занималась, двориков баров, в которых мы выпивали по ведру пива, зелёным улицам, по которым я ходила миллион раз. Мы проехали мимо Ист-Хауза, где всё началось, и Бишоп-Холла, где всё закончилось, промчались мимо расплывшейся перед глазами Арки Основателей. И вот мы и правда оказались на свободе, подальше от города, там, где улицы были более пустыми, широкими и деревенскими. Ветер трепал мои волосы и леденил кожу, но мне было всё равно. Мы сбежали.

Спустя десять минут дороги через фермы Куп замедлился и остановился возле рощицы деревьев. За дни, проведённые мной в больнице, Уинстон-Салем загорелся яркими цветами. Деревья, возле которых Куп припарковался, роняли красно-коричневые и жжёно-оранжевые по краям листья.

Он поставил мотоцикл на подножку, перекинул через него свою длинную ногу и потянул за шлем, выпустив на свободу локоны тёмных волос. Я сделала то же самое; у меня свело живот. Несмотря на прохладный воздух, у меня на шее выступил пот. Что он скажет? С чего мне начать?

Куп бросил свой шлем на землю и пошёл к деревьям; под его ногами хрустели листья. Я пошла за ним. Когда он наконец остановился, облокотившись спиной о дерево, и повернулся ко мне, я почувствовала каждый разделяющий нас дюйм воздуха.

Он убрал волосы со лба.

– Больше никаких наручников.

– Я слышала, что это тебя мне надо благодарить.

– Помнишь, как в колледже ты мне сказала, что мне никогда не стать юристом, потому что я – чересчур преступник? Не потратить ли нам минутку на то, чтобы проникнуться иронией?

Я скрестила руки на груди.

– Твой юмор, как всегда, чрезвычайно ко времени.

– Это я умею.

– У тебя снова есть мотоцикл.

Он пожал плечами.

– Я взял его напрокат. Не знаю, возвращение сюда пробудило во мне ностальгию. – Он поднял глаза, когда я этого не ожидала, и яркость его глаз

– Я в порядке. – Я сделала шаг вперёд и потянулась к месту на груди Купа, где Минт его порезал, но остановилась прежде, чем дотронулась. – Ты?

Куп положил свою руку на мою и прижал их обе к своей груди. Его футболка под моими пальцами была холодной. – Всего лишь царапина.

Я убрала руку. Я должна была спросить, даже если какая-то часть меня боялась ответа:

– Что происходит с Каро?

Я знала, что сейчас последует: «Мы помирились, она сейчас в гостинице, ждёт пока я попрощаюсь», – или: «Я отдал себя ей на милость, и она меня простила», – или: «Она дома, в Гринвилле, планирует нашу свадьбу, а я просто заканчиваю с делами».

Я закрыла глаза.

– Ты её слышала. Она больше никогда не хочет иметь с Ист-Хаузской семёркой ничего общего. Она уехала из больницы прямо к своим родителям.

Я от удивления открыла глаза.

– Я знаю, что она ненавидит нас – но тебя?

Глаза Купа дали мне ответ до того, как он закрыл руками лицо.

– Я крупно облажался.

– Это неправда. – Я подошла поближе. – Это я всё испортила тем, что сказала в Блэквеле. Я не могу передать, как мне жаль. Это было эгоистично. Обещаю, я с ней поговорю. Скажу, что это не взаимно. Ты тоже можешь ей это сказать.

Куп опустил руки.

– Я с ней уже поговорил.

Поднялся прохладный ветерок, растрепав мне волосы. Я обернула руки вокруг туловища.

– Но тогда… Тебе ещё нужно, чтобы я всё исправила?

По какой-то причине это Купа разозлило. Он отошёл от дерева, создавая между нами дистанцию.

– Знаешь, только потому что ты стала мученицей за Эрика, ещё не значит, что ты теперь какой-то великий герой.

Я раскрыла рот.

– Я этого не говорила. Я не герой.

– Совершенно верно, не герой. – Куп походил туда-сюда, потом остановился. Он пристально посмотрел на меня. – Я знаю тебя с восемнадцати лет. Следил за тобой внимательнее, чем кто бы то ни было. Хочешь знать, что я думаю?

Я потрясла головой, но он продолжил.

– Ты – нарциссистка. Ты всегда была тщеславной, мелочной и эгоцентричной. У тебя серьёзные тараканы по поводу отца и нездоровая история бойфрендов – включая, наиболее примечательно, меня самого. Ты всегда выбираешь самый безопасный путь, потому что тебе страшно. В доказательство – твоя дурацкая работа в корпорации. Ты так сильно стараешься сделать всё идеально, потому что ты убеждена, что только так ты заслужишь – чего? Любви? Даже жизни? И по мнению всего мира, ты вытолкнула из окна моего соседа из колледжа и убила его. По крайней мере, ты взяла вину на себя, по причинам, которых я честно не понимаю.

Может быть, дело было в возвращении сюда, в Уинстон-Салем, возвращении к старым привычкам; может быть в стрессе, а может быть я всегда так реагировала на неудобную правду Купа. Я, не задумываясь, толкнула его. Он отшатнулся.

– Поздравляю, – сказала я. – Ты умудрился побить свой прошлый рекорд. Теперь вот это – худшее, что мне кто-либо когда-либо говорил. Если ты меня так ненавидишь, что ты…

Куп схватил меня за плечи.

– Дай мне закончить. Я понимаю. Ты жаждешь. Ты хочешь так сильно, что до боли. Ты сделаешь что угодно, чтобы их заполучить.

– Куп…

– И я тебя за это люблю, понимаешь? Всегда любил. Один взгляд на тебя на первом курсе, и я был обречён. Я знаю, что это неправильно из-за Каро. Но это вообще всегда было неправильно, по той или иной причине. Никогда не было подходящего времени. И боже мой, сейчас время самое неподходящее. Но я больше не могу скрывать правду. Поступи неправильно вместе со мной, Джесс. Я обещаю, я сделаю тебя счастливой. Я буду любить тебя всю свою жизнь. Я всё равно буду тебя любить, я давно уже это принял. Но пожалуйста. Делай это со мной.

И вот он снова, радикальный выбор: быть хорошей или счастливой. Слава богу, что у меня был ещё один шанс сделать всё правильно.

Я поцеловала его, вложив в поцелуй десять лет вожделения; запустив пальцы в его густые волосы; я столько раз смотрела, как он их засовывает за ухо, приводит в порядок и причёсывает, не имея возможности дотронуться. Он поднял меня и подошёл к дереву. Я обернула ноги вокруг его пояса и положила ладонь ему на подбородок. На этот раз это я была голодной, это мне было невозможно оказаться достаточно близко.

Я отстранилась.

– Я люблю тебя. Я любила тебя в Миртл Бич, и в тот день, когда я нашла тебя в Блэквеле, и на выпускном, когда сказала тебе «нет». И я люблю тебя с тех пор.

– Я знаю, – сказал Куп и снова меня поцеловал. – Давай, – он поставил меня обратно на землю. – Поехали.

– Куда?

– Я не знаю. Я просто хочу быть свободным с тобой в этом городе. Я так об этом мечтал.

Мы подошли к мотоциклу, я уселась на сиденье позади него и обняла его руками за пояс.

– Мне твои мечты нравятся больше, чем мои.

Двигатель взвыл и мы тронулись, полетев по дороге, вдоль которой не было ничего, кроме ферм, горящих золотом деревьев и голубого неба впереди нас; красота Северной Каролина наполнила меня ощущением, что я дома. Я оглянулась. Блэквельскую башню всё ещё было видно вдалеке. Но мы летели прочь, и она делалась всё меньше.

Теперь я была в безопасности. Одна с Купом, а он меня любит. Поэтому я прижалась щекой к его спине и закрыла глаза, позволяя себе вспомнить последний кусочек паззла, последнюю часть истории. Вспомнить, чтобы отпустить.

Я почти могла вступить ногами в ту ночь, тот поздний час, когда я сбежала из квартиры Купа. Я отчаянно хотела попасть домой. Всё ещё в шоке от признания о своём отце, о Гарварде, о Гарви; от того, как взорвался Куп, крича: «Сделай что-нибудь, чёрт возьми, Джессика, ему это не может сойти с рук». Всё, чего я хотела – это не дать этой ночи принести ещё больше вреда; остановить её.

Бишоп-Холл был, к счастью, пуст: то ли потому все были на балу влюблённых, то ли просто из-за дня Святого Валентина. В лифте я уткнулась в угол, позволив стенам меня держать, а потом, когда двери со звоном раскрылись, вывалилась в коридор и в сторону моей квартиры. Там было темно – глаз выколи. Я споткнулась обо что-то в гостиной, выругалась, потом открыла дверь в свою комнату и, хромая, бросилась к кровати. Если мне повезёт, я не проснусь до тех пор, пока не пройдёт целый век, и я смогу попытать удачу с совершенно новыми людьми.

Я потянулась за одеялом, а потом замерла. Там, в тонком луче лунного света, было сюрреалистическое зрелище: рваные светлые волосы, липкие и красные, разбросанные по белым простыням. На секунду я ошалела. А потом моё сердце расколол страх. Я потянула за занавеску, чтобы впустить в комнату больше света.

И завизжала.

Хезер. На моей кровати, повсюду кровь.

Я отшатнулась назад, чувствуя, как мои ноги ударяются о её пустую кровать. Я упала и уставилась на неё, всё ещё прижимая к груди папку из отдела работы со студентами, в которой объявлялось о её победе. Не в силах шевельнуться, я широко раскрыла рот, как будто в молчаливом крике. Я не могла заставить пошевелиться ни единую мышцу, не могла даже думать. Я сидела, смотрела, чувствуя странный холод, будто мои конечности оказались заморожены в кусках льда.

Хезер мертва.

Как только я это подумала, она моргнула.

Я вскочила на ноги, из моего горла вырвался ещё один крик. Её лицо повернулось, она заметила меня.

– Джесс, – Её голос, господи, её голос был ужасным, таким скрипучим и сдавленным, что я её едва разбирала. Я могла только пялиться на раны по всему её телу, из которых текла грязно-коричневая в лунном свете кровь.

Из моих глаз полились слёзы.

– Помоги.

Я моргнула.

– Пожалуйста… Джесс. Помоги мне.

Дыхание Хезер сбилось и – как от удара по лицу – я пришла в себя.

– О, Господи. Конечно. Мне так жаль, Хезер. Я позову помощь, я уже бегу.

Я развернулась и выскочила в дверь, раскрыв её настежь, потом выскочила из нашей квартиры. Я ударила по кнопке лифта и лихорадочно ждала. Я пойду в офис администрации на первом этаже – тот, где кто-нибудь работает в ночную смену.

У них есть телефон. Они позвонят 9-1-1.

Двери лифта открылись и я забежала внутрь, нажав кнопку первого этажа. Лифт начал опускаться.

Я прижала голову к задней стене лифта и закрыла глаза; перед ними стоял образ моей подруги в крови на моей кровати. Это было олицетворение моих мрачнейших мыслей: Хезер Шелби, девушка, которая всё выигрывала; которая всегда получала всё, чего хотела, умоляет меня о помощи. Её глаза молили меня; каждый вдох был мелким и булькающим.

На экране лифта тикали этажи: семнадцать, шестнадцать, пятнадцать.

Хезер, девушка, выигравшая стипендию. Укравшая мою мечту. На грани смерти.

Четырнадцать, тринадцать, двенадцать.

Всё, что я сделала, чтобы отец мной гордился, чтобы искупить его грехи – всего этого было недостаточно.

Я старалась изо всех сил работать, делать всё правильно, но этого было не достаточно. Или жизнь была несправедлива, или я была ошеломительно обыкновенной. Это были единственные два варианта. Жить было невозможно ни с тем, ни с другим.

Одиннадцать, десять, девять.

И теперь это безумие. Этот неожиданный кошмар.

Этот новый поворот сюжета.

Мои внутренности сжались от ярости, скорби и страха. А потом я вспомнила. Амбер Ван Сванн и секс-ролик. Мэдисон и тест.

Восемь, семь, шесть.

Иногда не нужно даже пальцем пошевелить. Иногда можно не делать ничего и получить именно то, чего ты хочешь.

Пять, четыре, три.

Может быть не то, чего ты хочешь. По крайней мере не за пределами самых тёмных глубин своей души. Ты, конечно же, не хочешь ничьей смерти. Но чаши весов уравняются, баланс будет восстановлен. Девушка, которая всегда крала первое место, уйдёт с игрового поля.

Два.

Один.

Лифт звякнул и двери раскрылись.

На шатающихся ногах я вышла в пустое лобби и повернулась в сторону офиса администрации. Он был прямо там, на углу; двери закрыты, занавески задёрнуты, но через щели было видно, что свет включён. Потом я посмотрела на вход. На темноту ночи, которая ждала за стеклом. Я – нынешняя эхом пронеслась по воспоминанию, выкрикивая омытый виной и скорбью вопрос: «Что я сделала?»

Но конечно же я знала, в какую сторону понесли меня ноги.

Я открыла глаза. Мы с Купом летели по дороге; ветер колол меня тысячей ледяных иголочек. Вот оно. Совершённое мной страшное, которое я целых десять лет избегала и одновременно преследовала. Я нашла той ночью Хезер, и позволила ей умереть.

Я была трусливой и эгоистичной, пьяной и в шоке. Я теперь знала, что к тому времени, как я её нашла, её уже ничто не могло спасти, но дело было не в этом. Дело было в том, что я сделала выбор.

И вот наконец правда выплыла на поверхность. Вердикт был вынесен. Забудь «исключительную» и даже «среднюю». Я – вовсе не хороший человек. Не убийца, как Минт, но совсем немногим лучше. Я теперь видела, что даже если бы я не позволяла себе вспомнить, я всё время пыталась это искупить. Пыталась уравнять чаши весов.

И может быть я на самом деле это сделала. Вот где мы оказались: Минт, человек, убивший Хезер и предавший меня, мёртв, и раскрыт миру. Кортни, избалованная королева, превратилась в жену убийцы, её позиция интернет-звезды уничтожена – но она, по крайней мере, получает помощь. Фрэнки, который противостоял Минту, когда это было важно, герой, живёт жизнь с большим воображением. Джек, очищенный от всех подозрений, с восстановленной репутацией. Каро наконец порвала с нами, с людьми, которых подняла на пьедестал. Я надеялась, что она однажды нас простит. Она – такой человек, который на самом деле мог бы. Но даже если и нет, это тоже хорошо. Может быть, даже лучше.

Куп, мужчина, которого я люблю, наконец-то мой.

В конце концов, вот это встреча выпускников. Вот это триумф. В первый раз в моей жизни всё сработало так идеально.

Куп протянул руку назад и сжал мою ногу.

– Я просто еду, – прокричал он, – пока не кончится бензин. Останови меня, если увидишь что-то, что тебе понравится.

Я прижалась к нему поближе и закрыла глаза.

У меня больше не было крутой работы или чистого досье, или безупречной репутации. У меня не было папы или чего-то даже близкого к нашим с ним мечтам. Я предала своих друзей – всех по-разному. Но я могла это отпустить.

Потому что у меня был человек, который меня любит, за хорошее и плохое. И я вернула её. Я чувствовала как она растёт у меня в груди. То, что я преследовала десять лет; то, что тянуло меня, снова и снова, назад, в прошлое. Свободу. Дикую, превосходную, абсолютную свободу; весь беспредельный мир; впереди меня вся моя вновь расшатанная жизнь. Она может быть чем угодно.

Мы с Купом летели по дороге, направляясь куда угодно, и вот она, застучала в моём сердце, наполняя мои вены: наконец-то, наконец-то, наконец-то: старая магия.

Я надеялась, что никогда не получу того, что заслуживаю.

Благодарности

Во-первых, благодарю своего прекрасного редактора Шану Дрэхс, за то, что она взялась за эту книгу и благодаря своему тонкому пониманию сделала её лучше; за то, что она такой прекрасный человек и с ней так приятно работать. Также спасибо моей талантливой и прекрасной команде по подбору источников: Джессике Теландер, Диане Даннефелдт, Саре Б.Уолкер, Хезер ВенХуизен, Ханне Стассбургер, Эшли Холстром и Холли Роач. Молли Уоксман и Кристина Арреола, вы лучшие маркетологи, о каких может мечтать писатель.

Моему агенту Мелиссе Эдвардс – спасибо, за то, что стали мне защитником и адвокатом. Вы тоже сделали эту книгу качественней благодаря своему виденью и так бывает со всеми книгами, за которые вы берётесь. Иметь вас рядом бесценно.

Спасибо моему замечательному агенту по кино и телевидению Эддисон Даффи за то, что разглядела потенциал в этой книге. Я счастлива, мы можем свершать великие дела вместе.

Дана Кэйе, Джулия Борчертс, Хэйли Дезортс, Николь Леймбач и Анджела Меламуд, я благодарна вам за волшебную рекламу. Вы замечательные партнёры и прекрасные люди.

Спасибо потрясающим писателям, которые читали ранние наброски и направляли меня. Общение с Энн Фрайстат это сплошное удовольствие, кроме того, что она талантливый писатель и критик. Лиза Смит – солнышко, чьи отзывы не только сделали книгу качественней, но и заставили меня почувствовать, что она заслуживает того, чтобы в нее поверить. И Мария Донг, которая подняла меня с пола, отряхнула и отправила работать дальше – спасибо, что помогла мне обдумать замысел этой книги, вдохновила меня на её написание и была потрясающим редактором и другом. Энн, Лиза и Мария, я жду не дождусь, когда смогу подержать в руках все ваши книги.

Огромное спасибо Джону Рейесу из Tessera Editorial за проницательность, прекрасный редакторский взгляд и за всю его доброту.

Спасибо Pitch Wars за предоставленную мне возможность учиться у Линдси Фридман и Кэти Бирс. Линдси и Кэти, вы тратили на меня время, и мудрость, оказывали заботу и поддержку и в процессе сделали меня много лучшим писателем.

Моему председателю кафедры Лизе Сираганян: не могу передать какое сильное влияние вы оказали на мои мозги. Вы сделали меня лучшим мыслителем и писателем, и вы навсегда останетесь человеком, на которого я ровняюсь в первую очередь. Катарин Босвелл: вы потрясающий писатель и учёный, дружба с вами изменила к лучшему не только мою работу, но и меня саму. Все мои книги написаны для вас.

Эшли Брайен, Мэделин Хук, Мэгги Винтерфилд Кларк, Сара Паркер и Анастасия Паулицки, спасибо что были моими лучшими друзьями и поддержали мою мечту писать, даже когда я молодая принуждала вас прекратить заниматься разными крутыми вещами и выслушивать мои жуткие рассказы. Большая часть того, кто я теперь, сформирована вами.

Спасибо моим прекрасным коллегам. Тот факт, что вы всегда поддерживаете меня в писательстве – подарок для меня, и я счастлива назвать вас друзьями и соавторами: Ханна Сойер, Хелен Спенсер, Лейла Волш, Стефани Гетман, Дэвид Хеберт, Иван Минц, Райннон Коллет, Дженнифер Сайзермо, Джефф Схен, Дженнифер Рейерс, Адриенн Фараси, Джеймс Кодоган, Стефани Акхтер, Джереми Трэвис, Себастиан Джонсон, Джули Джеймс, Эшли Ван Несс и Кэти Биалик (браво, Уинстэдис!)

Моим замечательным братьям и сёстрам: я так благодарна за то, что вы были даны мне как лучшие друзья с самого начала жизни. Спасибо, что выносили тяготы моего воображения, пока мы росли. Несмотря на моё участие, вы выросли людьми, которыми я так горжусь. Мэллори Уинстэд, ты готова на всё ради меня, и ты художница, которой я восхищаюсь больше всех. Райан Уинстэд, ты прекрасный брат и друг; та минута, когда ты сказал, что тебе нравится эта книга стала минутой, когда я поняла, что из неё может что-то выйти. Тэйлор Уинстэд, ответь мне наконец. Я шучу. Ты всегда был крутым, и я ценю тот факт, что за крутизной скрывается мальчик, который вместе со мной увлекался фантастикой в нашем детстве. Я вас всех люблю.

Моему дяде Расселу Грэйвсу, который с такой большой любовью оказал такое большое влияние на мою жизнь: ты первый, кто сказал мне, что я творческая личность. Спасибо, что разглядел и любишь меня. Это взаимно.

Мелисса и Рон Уинстэд – мама и папа – спасибо за любовь и поддержку на протяжении всей жизни. Не хватит бумаги, чтобы выразить как это прекрасно принадлежать вам и как мне повезло. Спасибо, что разделили со мной это путешествие и за то, что вы мои самые большие защитники. И еще – я это сделала! Значит, вы были правы.

Моей бабушке Марше Родман – мне жаль, что ты этого уже не прочтешь. Я знаю, что мы могли бы обсуждать книги вместе. Буду любить тебя всегда.

И под конец спасибо моему мужу Алексу Соби. Без тебя этой книги не было бы. Без тебя меня бы не было, по крайней мере той, что теперь. Ты и я выросли вместе и наши корни переплетены. Неважно сколько книг мне посчастливится написать, наша история любви всегда будет моим magnum opus[2].

Примечания

1

Президент (итал.).

2

Лучшим опусом (лат.).

Content

Эшли Уинстед
Мне снится нож в моих руках
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Благодарности

Примечания