Даффилд Осборн

Тайна кратера

Глава 1. Пролог

Интересно, как скоро наступит время, когда мир будет настолько тщательно исследован, а его народы настолько космополитизированы, что приключения и открытия останутся в прошлом. Еще несколько дней назад я должен был бы сказать, что эта нежелательная, но неизбежная эпоха уже наступила, что область настоящей романтики уже сейчас является синонимом откровенной фантастики. Нет больше Одиссеев, нет Цирцей, нет лотофагов, нет путешествий сэра Джона Мандевиля, нет преподобных Джонов с их таинственными Судами. Даже странствия капитана Кука стали походить на произведения современных сказочников, сами выдумки которых предвещали, что скоро наступит предел, и тогда миру ничего не останется делать, как опуститься на мирскую ступень изучения обыденных фактов и материальных усовершенствований.

Из этого почти болезненного состояния я был неожиданно спасен, причем таким образом, который с особой силой заставляет меня вспомнить, как много может быть скрыто под малым. Кто бы мог подумать, что история, столь же дико невероятная, как самые безумные выдумки Верна и Хаггарда, десятилетиями скрывалась под формальной фразеологией покрытого пылью отчета в военно-морском архиве в Вашингтоне, и что ключ к ее тайне хранится в памяти одного человека, который совсем недавно отправился исследовать ту страну, которая должна оставаться неизведанной для глаз и загадочной для пытливого ума обремененного плотью человечества?

Я провел несколько дней в Вашингтоне и, будучи приглашенным на обед к одному чиновнику из военно-морского ведомства, поздним вечером зашел к нему в кабинет. Я застал его почти в полной растерянности. Только что произошел один из досадных инцидентов в жизни бюро. Секретаря ВМС послали за определенным документом, а его не могли найти. Клерки метались туда-сюда или стояли вокруг в тревожном и напряженном молчании. Когда я вошел, мой друг вышел вперед.

– Вы извините меня, если я заставлю вас немного подождать? – сказал он. – Видите ли, в ходе одной из этих глобальных перемен, которым наша политическая система подвергается каждые четыре года, было уволено несколько клерков, в результате чего время от времени какая-нибудь нужная бумага может оказаться на дне Красного моря. Я не верю, что самая совершенная система может полностью устранить человеческий факор. Не хотите ли вы пойти со мной? Я сам направляюсь в одну из картотек, где вполне возможно могло быть потеряно то, что мы ищем.

Не имея ничего против, я последовал за ним. Потом я от души пожалел о своей глупой покладистости. Пыль поднималась тучами, когда папку за папкой вытаскивали, торопливо осматривали и снова засовывали обратно, чтобы сделать новую бумажную кучу. Кашляя и задыхаясь, я уже собирался извиниться и удалиться, когда клерк нырнул в очередную ячейку, а к моим ногам полетел грязно-желтый документ без подписи. Я осторожно поднял его.

– Что это? – спросил мой друг, торопливо заглядывая мне через плечо, пока я разворачивал бумагу на расстоянии вытянутой руки. Затем он добавил заинтересованным тоном. – Пусть меня повесят, если это не сообщение о гибели "Сокола"! Как, черт возьми, оно вообще попало сюда, да еще в таком виде?

Взяв у меня бумагу, он сунул её в карман, а я удалился в личный кабинет. Он присоединился ко мне там через полчаса, самый грязный человек, которого я когда-либо видел за пределами угольного ящика, но его поиски увенчались успехом, и мыло, вода, щетки для одежды и чистое белье были в наличии. Через час мы сели ужинать.

– Знаешь, – вдруг заметил он, когда мы потягивали кофе, – та бумага, которую ты подобрал, была просто находкой. Время от времени какой-нибудь подобный документ теряется, и запись о потере передается от секретаря к секретарю, пока большинство из них, которые не были сразу же заменены, рано или поздно не обнаруживаются. Этот документ, – продолжал он, доставая его из кармана, – числиться пропавшим с 1840 года, и мы совершенно потеряли из виду человека, который его написал. Давайте-ка взглянем.

Он раскрыл лист и разровнял его.

– Хотите, я вам зачитаю? Документ короткий и довольно занимательный.

– Конечно, – ответил я, не особенно заинтересованный бумагой, но лишь к удовольствию моего друга.

Он прочитал следующее:

"Британский фрегат "Халидон" в море, 8 февраля 1839 года.

Сэр, 7 января прошлого года у острова Пасхи по курсу W.N.W., на расстоянии примерно десяти лиг, военный шлюп Соединенных Штатов "Сокол" под командованием капитана Натаниэля Френча попал в ураган, который продолжался два дня с большой силой, унося нас на юг и запад. Когда шторм утих, мы оказались примерно на 51°20' южной широты и 65°09' восточной долготы, будучи не в состоянии определить более точно координаты из-за прискорбного несчастного случая с первым лейтенантом Хасбруком. Этого офицера смыло за борт ночью 7-го при попытке провести наблюдение с помощью единственного секстанта, который у нас тогда был, и инструмент, таким образом, был утерян.

9-го числа небо прояснилось, и по правому борту на расстоянии двух лиг была замечена земля. Это был остров около десяти лиг в окружности, поросший лесом, в центре которого возвышалась большая конусообразная гора, очевидно, вулкан.

На карте не было видно земли в указанном выше месте или вблизи него, капитан Френч решил высадиться на берег, и высадка была осуществлена с большой осторожностью и некоторыми трудностями.

Было установлено, что остров населен и плодороден.

Мы снялись с якоря и отплыли 16 января, не испытав никаких дальнейших неприятностей, за исключением потери второго лейтенанта Вэнса, который, вероятно, был убит туземцами.

23-го числа того же месяца, примерно в 5.40 утра, во время плавания на северо-восток при попутном ветре, корабль натолкнулся на затонувший коралловый риф и потерпел крушение. Шлюпки были сломаны или разбиты, и все люди, за исключением меня, погибли. Плывя с помощью доски, я наткнулся на маленькую шлюпку, и, сумев выправить ее, был спасен через три дня британским фрегатом "Халидон", направлявшимся в Вальпараисо.

С этим отчетом я прошу принять мою отставку с должности хирурга военно-морского флота Соединенных Штатов.

Имею честь, сэр,

С большим уважением,

Ваш покорный слуга,

Бастьен Дешон, доктор медицины.

Почтенному министру ВМС, Вашингтон, округ Колумбия."

– Это действительно очень любопытная информация, – сказал мой друг после короткой паузы. – Автор, похоже, ни в малейшей степени не осознает истинный интерес своего доклада. Можно было бы догадаться, что открытие нового обитаемого острова требует, по крайней мере, несколько большей конкретной информации.

– Что ты еще знаешь обо всем этом? – спросил я.

– Все, что когда-либо было известно Департаменту, это то, что этот отчет был получен и почти сразу же утерян, и что доктор Дешон никогда не сообщал об этом лично или каким-либо другим способом. Ходили некоторые слухи, что в документе где-то упоминалась неоткрытая земля, и офицерам, курсировавшим в южной части Тихого океана, было поручено искать ее, но так ничего и не было найдено, и я полагаю, они в конце концов пришли к выводу, что передряги повредили рассудок Дешона. Он был луизианцем, кажется, из Нового Орлеана.

– Знаешь, что меня поражает? – сказал я.

– Нет, что?

– Я думаю, что все повествование демонстрирует осознанное намерение скрыть существенные факты.

– Но тогда зачем вообще сообщать?

– Чувство долга перед правительством и родственниками погибших; уверенность в том, что информация о его спасении станет известна через его спасателей; возможность его ареста как дезертира в случае его обнаружения и отказа от отставки, – все это, возможно, присутствует. Затем посмотрите на отчет. Он не имеет штемпеля, что сразу же дает ему хороший шанс быть потерянным, в нем весьма явно пропущены самые важные детали, и, как мне кажется, он намеренно нечетко определяет местоположение этого острова; в то же время он объявляет о великом открытии словами, которые, очевидно, были бы уместны для описаний мелкого тривиального события. Но самое удивительное во всем этом – это то, как вскользь говорится о том, что лейтенант Вэнс, вероятно, был убит туземцами. Можете ли вы хоть на мгновение предположить, что какой-либо командир американского военного корабля оставил бы такой вопрос нерешенным, позволил бы убить своего первого офицера, не подвергнув убийц суровому наказанию? И еще обратите внимание на то, как хирург, мягко говоря, поспешно подал в отставку и не явился лично. Поверьте мне, все это – тщательная попытка скрыть факты и избежать расследования.

– Теперь это действительно так и выглядит, – задумчиво сказал мой друг, – но что этот человек хочет скрыть?

– Ах! Вот тут я могу лишь предполагать. Возможна любая из сотни причин. Я собираюсь попытаться выяснить, какой именно.

– Ты!.. Как?

– Я собираюсь найти доктора Дешона.

– Возможно, он мертв уже много лет.

– Более чем вероятно, что так и есть, но все равно завтра утром я собираюсь отправиться в Новый Орлеан. В наши дни нам, бедным романистам, нелегко придумывать сюжеты, и я не могу позволить себе упустить такой шанс, как этот. Кроме того, мне действительно очень интересно.

Такова была суть нашего разговора, и на следующий день, вооруженный информацией о докторе Дешоне, полученной из военно-морских архивов, я отправился в Новый Орлеан. Удача благоволила мне с самого начала. По единственному адресу, который я нашел в связи с его именем, в старом доме в самой аристократической части французского квартала, проживал брат человека, которого я искал. Этот джентльмен принял меня вежливо, но весьма сдержанно. Тем не менее, проявив некоторую дипломатичность, я узнал, что после того, как доктор Дешон уволился из военно-морского флота, он провел много лет в путешествиях, большую часть в одиночестве и в отдаленных районах; что, наконец, он вернулся к себе домой; что сейчас он жив, хотя ему уже перевалило за восемьдесят, и часть года он проводил со своим братом, а остальное время – на небольшой плантации недалеко от города.

Затем, чтобы сократить эту длинную историю, я договорился о встрече с ним, что мне удалось сделать при очень благоприятных условиях. Я был приглашен навестить его на его плантации, завоевал его доверие самым простым из всех методов, доказав, что я его заслуживаю, и узнал из его уст историю, которую я собираюсь рассказать. Вы легко поймете, что целью многих лет, проведенных им в путешествиях по отдаленным регионам, было заново открыть место его прежнего приключения и узнать судьбу его друга, в обеих этих целях он в конце концов преуспел, и единственными условиями, которые он потребовал соблюсти, – чтобы я не предавал рассказ гласности до его смерти и чтобы в качестве меры предосторожности я не пытался исследовать остров дальше, чем это сделал он. С тех пор я нашел причины, подтверждающие мою уверенность в том, что официальный отчет был не только расплывчатым, но и явно вводящим в заблуждение относительно этого пункта. Как бы то ни было, мне было больно узнать о смерти доктора, которая произошла всего через неделю после того, как я отбыл от него, и вы можете поверить мне, когда я скажу, что я бы с радостью скрывал эту историю еще много-много лет, потому что он был очаровательным джентльменом, обладавшим откровенностью и гостеприимством плантатора старой школы Юга, привитого к такту, остроумию и приятным манерам его французских предков.

Глава 2. Земля!

Наступило утро 9 января 1839 года. Ураган, который два дня гнал перед собой Сокола, утих почти так же быстро, как и начал свое веселье, и солнце лилось на океан, чье лоно еще хранило воспоминания о волнующем дыхании своего бурного ухажера. За четверть часа до этого мы с тревогой ожидали появления земли. Теперь, однако, ощущения были совершенно иными: офицеры и матросы смотрели на богато заросший лесом остров, в центре которого возвышался кратер огромного вулкана, словно корона на древнем гербе. Среди деревьев то тут, то там виднелись невысокие, но значительные по размерам здания, построенные из белого материала.

Естественно, корабельная команда была невероятно взволнована. Новый остров! Новый народ! С трудом они сдерживали свое нетерпение, подойдя к берегу как можно ближе и ожидая, пока волнение не утихнет настолько, чтобы можно было высадиться.

Вскоре стало очевидно, что присутствие Сокола вызвало не меньший интерес на берегу. Можно было видеть толпы людей, собравшихся на пляже и бегающих туда-сюда, – людей с сумрачными лицами, одетых в грубые туники из какого-то темного материала, а среди них то тут, то там попадались другие, в длинных белых туниках и красных плащах. Эти последние казались более светлокожими. Несомненно, они обладали властью, так как у них были короткие кнуты, которыми они били тех, кто слишком настырно лез вперед.

Вскоре, однако, внимание американцев было отвлечено от сцены на берегу. Восклицание одного из матросов обратило все взоры туда, куда он указывал, и из-за мыса показалась лодка, смесь галеры и каноэ. Приводимая в движение десятью гребцами, она неслась к военному кораблю. На корме сидел один из мужчин в красной мантии, похожий на тех, кого заметили в толпе. Гребцы были смуглыми, почти черными, и голыми, если не считать коротких фартуков, свисавших с их поясов.

Разумеется, намерения этих гостей не казались враждебными, и капитан Френч приготовился принять их со всеми возможными церемониями, кроме салюта, который он не стал производить, опасаясь его устрашающего воздействия на людей, вероятно, не привыкших к пороху. Они подошли ближе. Их судно с резным носом, похожим на голову какого-то животного, чем-то напоминало древние галеры, которые называли "либурнами". Теперь гребцы подгоняли ее к борту, держась на большом расстоянии, пока отступающая волна не позволила им приблизиться настолько, что человек в красном плаще смог ухватиться за трап и подняться на палубу.

Это был высокий человек, худощавого, атлетического телосложения, с лицом почти таким же светлым, как у испанца, и чертами лица, как у араба, а густая, плотно завитая черная борода придавала еще более семитский характер его пронзительным темным глазам и выдающемуся носу. Его манера поведения была совершенно бесстрашной и спокойной. Его одежда была такой, как я уже описал, – белая туника без рукавов, доходившая почти до ног и стянутая на талии поясом, в который был продет короткий меч со змеевидным лезвием, немного похожий на малайский крис. Мантия ярко-красного цвета изящно свисала с его плеч на голые мускулистые руки, а завершали костюм котурны[1], скрепленные на лодыжках перекрещенными ремешками.

Пока капитан Френч и лейтенант Вэнс выходили вперед, чтобы поприветствовать незнакомца, экипаж Сокола расходился по каютам. Последний стоял, скрестив руки на груди, и низко, но с большим достоинством кланялся. Затем он медленно заговорил, время от времени указывая на берег. Язык был совершенно не похож ни на один из диалектов Южного моря, и те из офицеров и матросов, кто был сведущ в языках, цивилизованных или варварских, были призваны на помощь, но безрезультатно.

Мужчина снова попытался донести свою мысль, и на этот раз на лице первого офицера появилось выражение глубокого удивления. Он вдруг стал внимательно слушать. Затем он попытался ответить, произнося слова нерешительно и неуверенно, на что второй офицер снисходительно улыбнулся. Тем не менее, к всеобщему удивлению, он, казалось, уловил смысл ответа американца.

Лейтенант Ричард Вэнс был известен на службе как человек большой эрудиции, научными способностями и ярко выраженной склонностью к востоковедению. Он прекрасно знал иврит, а некоторые его сослуживцы даже утверждали, что он владеет древнеегипетским языком. Как бы то ни было, он определенно мог общаться с гостем своего корабля.

После нескольких минут беседы, оживленной с одной стороны и затихающей с другой, Вэнс повернулся к капитану и сказал с озадаченным выражением лица:

– Возможно, вы будете смеяться надо мной, но, если я не ошибаюсь, этот парень говорит на очень приличном финикийском или пуническом языке. Я немного порылся в обоих, насколько это вообще возможно в наше время, и довольно хорошо знаю иврит, который практически является диалектом финикийского или наоборот – одному Богу известно. Суть всего этого в том, что он приветствует нас в стране некоего Меррака и хочет знать, откуда мы прибыли, чтобы доложить своему хозяину. Я рассказал ему все, что мог.

– Спросите его, можем ли мы найти безопасную якорную стоянку ближе к берегу, – сказал капитан.

– Может быть, мы проследим за его лоцманом? Пусть это даже будет несколько коварно, – предложил Вэнс.

– Задайте вопрос, – отрывисто сказал капитан.

Вэнс покраснел и, повернувшись к мужчине в красном, долго говорил. Наконец, с помощью жестикуляции, его смысл стал понятен. Островитянин ответил, что вокруг мыса, откуда пришла его лодка, глубокая вода и хорошее дно, и что он сочтет за честь провести Сокола в безопасную и удобную гавань.

Предложение было незамедлительно принято. Обратившись с несколькими словами к команде своего судна, он сказал, что если корабль пойдет по их следу, то найдет то, что ищет.

После этого якорь был поднят, и Сокол, поставив только передние паруса, начал скользить по воде, взбитой в белую пену ударами мускулистых гребцов. Незнакомец не предпринял ни малейшей попытки покинуть палубу корабля, и его офицеры были избавлены от необходимости открыто задерживать его в качестве заложника обеспечивая свою безопасность и честность гребцов лодки. Однако он продолжал время от времени выкрикивать команды, направляя ход своего судна.

Вэнс перегнулся через нос и стал наблюдать за гребцами. Это были люди, ничем особенно не отличавшиеся от других рас Тихого океана и, несомненно, не имевшие никакого расового сродства со своим командиром. Ум лейтенанта был занят тем, что пытался сформулировать какую-нибудь теорию, которая объяснила бы присутствие подобного человека в таком месте.

Ричарду Вэнсу, исполняющему обязанности помощника капитана Сокола после смерти лейтенанта Хасбрука, шел тридцать первый год, он был среднего роста и телосложения, рассчитанного скорее на выносливость, чем на большую мускульную силу. Его черты лица можно было назвать скорее сильными, чем красивыми, хотя серо-голубые глаза, светло-каштановые волосы, развевающиеся на висках, и поникшие светлые усы делали его личность определенно приятной для всех, кроме его командира.

Капитан Натаниэль Френч был чем-то вроде солдафона – отличный офицер, как говорится, мастер на все руки, быстрый в действиях и несомненно храбрый. Однако ему не хватало всех тех лучших качеств человека, которые завоевывают и сохраняют уважение или привязанность. Его манеры были грубыми, и он презирал образование сверх того, что может быть необходимо для составления отчетов, ведения счетов и управления кораблем. Поэтому неудивительно, что он никогда не относился благосклонно к такому умнику, как Вэнс, чьим главным недостатком было то, что он слишком хорошо видел обе стороны вопроса, что позволяло ему принять одну из них с максимальной эффективностью, и то, что этот джентльмен стал первым офицером после смерти своего начальника, не смягчило неприязни капитана. Кроме того, неожиданная и несомненная польза, которую в нынешней чрезвычайной ситуации могла принести образованность Вэнса, была воспринята капитаном Френчем как прямое и довольно дерзкое возражение против его собственных всем известных взглядов на подобные вопросы.

Темнобородый незнакомец по-прежнему стоял со сложенными руками у бушприта. Время от времени его глаза блуждали по кораблю и команде с выражением любопытства и интереса, который он не мог полностью скрыть. Всем было очевидно, что этот человек, мягко говоря, относится к высшему типу дикарей. Однако все диалоги в этом и других направлениях были резко прерваны, так как, когда Сокол обогнул мыс, взору предстал извилистый берег прилично изрезанной гавани. Здесь, укрытые от ветра и волн, дюжина или более галер, несколько из которых были значительных размеров, стояли на якоре или были вытащены на берег. Вблизи воды не было видно никаких домов, но на некотором расстоянии, на возвышенности, между причалом и большим горным гребнем, изумленные глаза американцев разглядели город, который казался весьма обширным и обладал немалой архитектурной красотой. Многие здания были довольно высокими, а большинство из них, выделявшиеся на фоне высоких башен, построены из какого-то белого материала, который сверкал в солнечном свете, как мрамор, придавая блеск общему виду, хотя и мешал детально рассмотреть его.

Корабль приблизился примерно на полмили к началу залива, когда лоцман повернулся к Вэнсу и показал, что им следует встать на якорь. Необходимые приказы были быстро отданы и исполнены. Все произошло так быстро, что даже удивляться было некогда. Однако теперь, по предложению капитана, Вэнс подошел к человеку и пригласил его немного подкрепиться.

Снова низко поклонившись, тот ответил, что это невозможно, что есть кто-то вышестоящий, кому он обязан немедленно доложить о результатах своего визита, и чье намерение относительно незнакомцев он должен узнать.

Затем, позвав свою команду, он спустился в лодку, и длинные гребки быстро понесли его к берегу.

Глава 3. Меррак

Наступил полдень, а на земле по-прежнему не было никаких признаков движения. Галера стояла на берегу, а вождь и его люди исчезли в густых джунглях, спускавшихся почти к самой кромке воды. Капитан Френч начал проявлять нетерпение.

– Мистер Вэнс, – внезапно сказал он, прекращая расхаживать по палубе и доставая из кармана часы, – если в течение следующего часа ничего не изменится, я не буду медлить с выходом на берег.

Вэнс поклонился.

– А вы что об этом думаете? – продолжал он.

– У меня нет определенного мнения на этот счет, – ответил лейтенант, немного замявшись, – но вряд ли нам стоит форсировать события в данных обстоятельствах.

– Нет, я не думаю, что вы бы так поступили. В этом мы с вами расходимся. Вы, книжные люди, никогда ничего не добьетесь. Вы потратите все свое время на обдумывание и выработку курса, а когда решите, что делать, уже не будет особой разницы, что предпринимать.

Очевидно, довольный этим выпадом, он повернулся на пятках и продолжил свою прогулку, время от времени поглядывая на часы, когда солнце начало свой путь вниз.

Первым побуждением Вэнса было проклясть своего командира на хорошем англосаксонском языке, вторым – сделать это на плохом пунийском, а третьим – рассмеяться. Он пошел на компромисс, улыбнувшись, – возможно, это был самый раздражающий комментарий из всех.

То, что капитан Френч действительно должен был сделать, так и не произошло, потому что внезапно множество глаз, следивших за каждым футом береговой линии с того момента, как корабль встал на якорь, увидели странную процессию, вышедшую из леса. Сначала появилась беспорядочная и толкающаяся толпа темнокожих туземцев, затем группа из, приблизительно, пятидесяти представителей светлой расы, одетых в длинные белые туники, с круглыми пряжками и мечами со змеевидными лезвиями. Вплотную за ними, в окружении других стражников, так же одетых и вооруженных, по песку катили великолепную коляску, а за ней, замыкая странную процессию, шли одиннадцать человек, десять из которых маршировали по двое, а одиннадцатый возглавлял их. Эти последние, хотя и были явно из темной расы, судя по их богатой одежде, занимали положение не ниже, чем их более светлые товарищи. На них были красные туники, такого же покроя, как и белые у остальных, а с плеч свисали черные мантии вместо красных.

В движении всей процессии практически не было беспорядка или суеты. Коляску остановили, и с нее сошел высокий чернобородый мужчина. Все склонились перед ним. Затем, в сопровождении вооруженных людей в черных мантиях, которые, по-видимому, были его охранниками, он подошел к кромке воды и вошел в одну из маленьких галер, несколько из которых были быстро спущены на воду и поплыли к большой галере, которая с вырезанной на носу головой лошади и двадцатью длинными веслами, торчащими с каждой стороны, как ноги сороконожки, лениво качаясь на волнах, поднималась и опускалась на расстоянии около кабельтова от берега.

Быстро, соблюдая идеальный порядок и церемониал, толпа поднялась на палубу, и тот, кто, очевидно, был их королем или вождем, занял свое место под широким навесом, покрывавшим высокий полуют. Затем был поднят якорь, весла взмахнули в такт мерным ударам молотка, которым орудовал человек, стоявший на носу, и, приведенный в движение, корабль с острым выступающим носом, рассекающим зыбь, как лезвие секиры, устремился к Соколу. Несколько человек на корабле нервно уставились на этот опасный таран и бросили торопливые взгляды на капитана Френча, который спокойно стоял на своём квартердеке и ждал развития событий, видимо, совершенно уверенный в дружественных намерениях новоприбывших.

Когда странное судно приблизилось, оно грациозно развернулось, весла правого борта были быстро убраны через отверстия, и оно оказалось рядом с кораблем с легкостью и точностью управления, которых не могли достичь никакие привычные навыки и тренировки. Затем, в то время как некоторые из экипажей обоих судов с помощью веревок или бревен пытались удержать борта друг от друга, узкий трап, поднятый вертикально на крепкий столб, установленный на носу галеры – приспособление, поразительно похожее на древние абордажные мосты, которые с таким эффектом использовали римляне, – был спущен на палубу Сокола, прочно связав их вместе.

Всех разогнали по каютам, чтобы принять высокого гостя, который теперь поднялся со своей кушетки под навесом и, поддерживаемый двумя своими вождями, бесстрашно пересек мост. Это был крупный мужчина, лет пятидесяти пяти, склонный к полноте. Цвет лица у него был темно-оливковый, борода черная и курчавая, а на его волевом и довольно надменном лице было выражение такой глубокой усталости или подавленности, что его можно было бы назвать отчаянием. Его одежда была похожа на одежду вождя, который первым посетил корабль, за исключением того, что его красная мантия была богато расшита шафраном, а на уровне бровей красовался тонкий золотой обруч.

Небрежно окинув взглядом окружающую обстановку, которая вряд ли могла не вызвать в нем живейшего любопытства, он подошел к капитану Френчу. Тот поклонился в знак приветствия, но другой, не делая ответного поклона, произнес несколько слов голосом, в котором слышалось то же выражение гордости и печали, что и на его лице.

Капитан беспомощно повернулся к Вэнсу.

– Он всего лишь сказал, что вас ждут, – пояснил лейтенант.

Тем временем многие из эскорта островного правителя поднялись на борт, возможно, половина из тех, кто казался его охранниками, а остальные стояли на палубе галеры. Темнолицые люди в красных туниках и черных плащах тоже перешли на наш корабль. При ближайшем рассмотрении они, несомненно, принадлежали к той же полинезийской расе, что и гребцы, но бороды были сбриты с их лиц, а грубые черные волосы – с голов, а вокруг гладких бровей каждого проходила узкая золотая полоса, спереди которой поднималось украшение из того же металла, сделанное в подражании струи пламени. На передней части одного из них, очень тучного мужчины преклонных лет, с чертами лица, свидетельствующими, насколько это возможно, о жестокой и коварной натуре, было три таких золотых язычка пламени.

– Мистер Вэнс, – прошептал молодой мичман, непочтительно подталкивая старшего офицера в спину, – спорим, что эти темные господа священнослужители? Посмотрите, как чернобородые парни уступают им дорогу и стоят вокруг с почтительным видом.

– Но не очень приветливым, – ответил Вэнс через плечо, поскольку мичман Прайс был на Соколе в фаворитах.

Оба замечания показались небезосновательными. Не один из офицеров не преминул отметить нечто особенное в отношениях, сложившихся между этими представителями двух рас, отличающихся друг от друга и все же живущих вместе на острове, до сих пор отрезанном от остального мира. То, что вождь и окружающие его люди боялись и проявляли заметное почтение к остальным, было совершенно очевидно, то, что они, тем не менее, смотрели на них свысока, как на низших, было почти так же очевидно. То, что в людях с более светлой кожей казалось надменностью, рожденной сознанием превосходства, обязанного некой верностью, которую он не мог нарушить, эти представители касты священников (ибо Прайс, очевидно, был прав в своем предположении) встретили с намеком на дерзость, которую обычно демонстрируют нижестоящие, в какой-то мере подчинившие себе своих хозяев. Вэнс заметил все это довольно быстро, поскольку жрецы с безудержным любопытством дикарей сновали туда-сюда по кораблю, брали в руки все, что попадалось под руку, и бросали не слишком дружелюбные взгляды на тех членов команды, которые попадались им на пути. Что касается их вождя, того с тремя знаками пламени, то между ним и лейтенантом сразу же и без слов установились те необъяснимо враждебные отношения, которые при первом же обмене взглядами часто возникают между совершенно незнакомыми людьми.

Тем временем вождя с выбранными им сопровождающими, включая жрецов, проводили в каюту и разместили в ней с соблюдением всех формальностей и вежливости, предписанных военно-морским уставом.

Через Вэнса можно было вести вполне внятную беседу, и островитянин засыпал своих собеседников вопросами об их стране и о причинах, приведших корабль в окрестности его острова. На все эти вопросы Вэнс отвечал настолько полно, насколько позволял его словарный запас, и ответы выслушивались с пристальным вниманием, но в такой манере, которая не давала понять, как они были восприняты. Жрецы тоже слушали внимательно и время от времени обращались друг к другу с замечаниями на странном и варварском, но, несомненно, полинезийском диалекте, который был незнаком офицерам Сокола.

Однако, когда Вэнс, по просьбе капитана Френча, попытался задать вопрос их гостю, тот ответил коротко и в манере, указывающей на то, что его удел – спрашивать, а не отвечать. Тем не менее, многое удалось выяснить:

Жители острова называли его Карана, а управлял им сам Меррак с титулом Совит. Представители белой расы, к которой он принадлежал, считали себя аристократией или правящей кастой. Их предки приплыли сюда из-за моря много веков назад и постепенно, благодаря своим более высоким знаниям и цивилизованности, завоевали превосходство над местной расой, которая до этого была очень дикой и примитивной. Да, смуглые люди с огненными фибулами были жрецами. Они были из аборигенов, потому что чужеземцы приняли религию острова, и во всех богословских вопросах эти жрецы были самыми учеными и занимали главенствующее положение.

Наконец Совит, плотно поев и выпив, дал знак своим сопровождающим встать, и все поднялись на палубу, где он попрощался с той же сдержанностью и достоинством, которые сохранял все это время. Повернувшись к Вэнсу, он сказал:

– Скажи своему господину, чтобы он прибыл в мой город завтра, когда солнце достигнет половины середины неба, чтобы я и мои люди могли приветствовать вас всех.

После короткой паузы он добавил:

– Мой слуга Эсбал, тот, что первым приветствовал вас, будет находиться на берегу с подобающим эскортом, чтобы ожидать вашего прихода.

Не дожидаясь ответа на этот приказ, а вовсе не приглашение, он прошел на галеру. Она отчалила, весла вздымались и опускались под ритмичные удары киянки, маленькие лодки приняли с нее людей, которых они доставили к берегу, и вся группа бесшумно скрылась в лесу.

В тот вечер доктор Дешон проскользнул в каюту Вэнса, чтобы покурить перед сном. Тот был погружен в свои книги, и хирург некоторое время молча попыхивал сигарой. Наконец, не в силах больше сдерживать свое нетерпение, он сказал:

– Что вы думаете обо всем этом деле?

Вэнс закрыл книгу.

– Я пока мало что понимаю. События так быстро сменяли друг друга, что все они перемешались в моей голове. Что касается выводов, то их пока нельзя сделать.

– У вас нет никаких мыслей насчет этих людей?

Вэнс задумчиво курил, насупив брови.

– Полагаю, у меня есть теория, – сказал он наконец.

Доктор кивнул, и он продолжил.

– Язык, на котором они говорят, несомненно, диалект финикийского языка, о котором мы мало что знаем, кроме того, что он не сильно отличался от иврита. К счастью, я довольно хорошо понимаю иврит. Я смог уловить смысл почти всего, что сказал Совит, и смог кое-как ответить. Кстати, вы обратили внимание на его титул? Оно очень напоминает старое карфагенское "Суффет"; а имена Меррак и Эсбал – особенно последнее – практически чисто финикийские или пунические. Конская голова на носу галеры тоже имеет значение. Это излюбленное карфагенское украшение, как вы знаете.

– Значит, ты полагаешь… – сказал Дешон.

– Я знаю многое, – продолжал Вэнс, наклонившись вперед, – что финикийцы, а после них карфагеняне, были морским народом древнего мира, что есть записи о том, что они плавали через Гибралтарский пролив, вдоль побережья Африки и, возможно, вокруг мыса Доброй Надежды. Конечно, оттуда досюда очень далеко, но я не вижу причин, почему это невозможно, и никакое другое предположение не объяснит того, что мы увидели и услышали сегодня. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне хочется проверить то, что я только что сказал, – так что я не пришел пока ни к какому окончательному выводу. Я почти убежден, что эти люди – потомки какого-то корабля с карфагенскими беженцами, которых изгнали во время одной из междоусобных войн, столь распространенных в этом городе, и что, так или иначе, их отнесло на юго-запад вокруг мыса Горн. Видите ли, они должны были взять с собой своих женщин, поскольку совершенно очевидно, что те, кого мы видели сегодня, не допускали никакого смешения с туземцами. Что касается туземцев, то Совит объяснил их пребывание и положение естественным образом, если оно вообще нуждалось в объяснении.

– Ну, – рассмеялся Дешон, – в конце концов, это выглядит так, как будто ты все об этом точно знаешь. Ты слишком скромен, мой друг.

– Я скажу вам, что меня смущает, – сказал Вэнс, не обращая внимания на последнее замечание, – это положение и очевидная власть этих священников. Как получилось, что низшая раса туземцев привила свою религию другим? Судя по тому, какими я увидел ее служителей, это отнюдь не религия любви. Вы можете быть уверены, что здесь происходит весьма напряженный конфликт между церковью и государством, с большим ненавистью.

– Тогда они, должно быть, действительно достигли исключительно высокого уровня цивилизации, – сказал хирург, смеясь.

– Да, но…

– Не хотите же вы сказать, что рассчитываете решить и эту проблему сегодня ночью? Я никогда не думал, что вы настолько самонадеянны. У вас нет ни малейших данных, и, кроме того, я, как ваш врач, запрещаю вам это. Для общего блага я позволю вам поломать голову над вашим ивритом, или финикийским языком, или чем там еще, лишь один час, а потом вы должны будете уйти на отдых.

Вэнс улыбнулся. Дешон выбросил окурок сигары в иллюминатор, кивнул лейтенанту и вернулся в свою каюту.

Глава 4. Карана

Наступило утро. Не успели первые оттенки серого над океаном возвестить о восходе солнца, как всё на Соколе проснулось и зашевелилось. И офицеры, и матросы были слишком заняты, чтобы спать спокойно, а по виду Вэнса было видно, что он удлинил час занятий, отпущенный ему доктором, до такой степени, что он сам был подобен ночи.

Приготовлений к визиту на берег было немного, так что мужчинам ничего не оставалось делать, как ждать с таким терпением, на какое они только были способны. Любопытно, что островитяне, похоже, не боялись вероломства и не сомневались в том, что мы доверим себя значительно превосходящим по численности людям, о которых почти ничего не было известно.

Примерно треть корабельной команды, к их собственному недовольству, должна была остаться на борту, а береговая группа должна была отправиться в путь во всеоружии, но, помимо этих очевидных мер, никаких предосторожностей принято не было. Вероятно, капитан Френч в случае нападения полагался на воздействие своего огнестрельного оружия, принцип действия которого он приказал тщательно скрыть. Конечно же, никто не давал ему никаких советов после того, как он отмахнулся от прежнего предложения Вэнса проявить благоразумие.

Что касается этого офицера, то, вероятно, из-за неприязни капитана ему пришлось бы на этот день остаться на корабле, но важность единственного человека, который мог общаться с хозяевами, была слишком велика, чтобы допустить такое обращение, поэтому Сокол был оставлен на попечение одного из мичманов, и экипаж судна сошел на берег почти сразу же, как только Эсбал и эскорт показались из-за деревьев.

Вскоре киль лодки заскрипел по песку. Когда люди поспешно сошли на берег, двадцать чернобородых, как непочтительно назвал их мичман Прайс, с круглыми пряжками и мечами со змеевидными лезвиями, вышли вперед и поклонились. В нескольких словах Эсбал указал, что он поведет их вперед, а его люди расположатся по обе стороны от гостей, чтобы не дать сброду на них наседать, в таком порядке и начался марш.

Узкая и ровная тропинка, вымощенная шестиугольными блоками лавы, вела через лес на запад. По ней могли идти только четыре человека в ряд, и длинная колонна из ста пятидесяти офицеров и команды военного шлюпа, по двое, между своими молчаливыми проводниками, продвигалась вперед, нервно сознавая, с какой легкостью здесь может быть организована засада для нападения на их растянувшийся отряд. С чувством искреннего облегчения Вэнс и Дешон увидели, как исчезает подлесок и деревья редеют, превращаясь в то, что можно назвать ухоженной рощей.

И вдруг перед ними открылось зрелище, заставившее их остановиться в изумлении. Широкая равнина, заполненная пестрой толпой и усеянная тут и там белыми виллами значительных размеров, простиралась до того самого блестящего города, который они наблюдали с борта корабля, но более величественного и прекрасного в тысячу раз при таком близком рассмотрении. Это была настоящая феерия, которой не хватало лишь нескольких летающих лошадей и джиннов в форме облаков, чтобы заставить зрителей поверить, что они перенеслись в арабскую ночь, из которой вскоре выйдет раб лампы, чтобы исполнить их желания.

Не менее пятнадцати тысяч мужчин и женщин, все в праздничных нарядах, толпились по обе стороны тропинки, которая по мере удаления от леса расширялась и превращалась в аллею. Один взгляд на это огромное сборище, без оружия и увенчанное гирляндами, показал две вещи: во-первых, их совершенно дружелюбный настрой, а во-вторых, вероятную бесполезность сопротивления, если бы речь шла о вероломстве. Марш возобновился в более широкой колонне, и мужчины и женщины, последние все были смуглыми, туземного типа, сгрудились вокруг иностранцев, глядя на них любопытными, но вполне дружелюбными глазами и пытаясь прикоснуться к их лицам или оружию, когда можно было не опасаться кнутов конвоя. В толпе было очень мало представителей правящей расы, которые, похоже, занимали положение как военной касты, так и дворянства, и те, очевидно, присутствовали с единственной целью поддержания должного порядка и приличия.

До самого города оставалось не более полумили. Когда они приблизились, стало видно, что стены построены не из мрамора, а из огромных блоков коралла или какой-то похожей на коралл породы. Они располагались террасами вдоль постепенно поднимающейся поверхности и были гораздо больше, чем позволял предположить вид с море. Ворота были открыты, и Эсбал, пройдя через них, повел нас по широкой, хорошо вымощенной улице. На этом месте простой народ остался позади, словно ему запретили вход, но на верхушках домов толпились бородатые дворяне, а то тут, то там виднелся явный перелив женских одежд. Цветы тоже начали падать на процессию, пока она продвигалась вперед, но теперь медленнее, поскольку тревога и недоверие уступили место живому любопытству.

Затем наступила грандиозная кульминация марша. Внезапный поворот дороги привел голову колонны на просторную площадь, окруженную зданиями гораздо более высокого уровня, чем те, что окаймляли улицы. Портики из белых коралловых колонн украшали их фасады, тут и там играли фонтаны, а в дальнем конце этой великолепной площади возвышались ступени, протянувшиеся по всей ее ширине и ведущие к широкой платформе, на которой стоял дворец самого Совита. Перед этим зданием собралась блестящая толпа. Не менее двух тысяч вооруженных стражников окружали трон с балдахином, на котором восседал Меррак, а компания молодых девушек, числом около пятидесяти, столпилась позади него и рассматривала новоприбывших с любопытством, в котором было много доброжелательности.

Однако не обошлось и без темных пятен. По обе стороны от трона и за пределами круга стражников стояли плотные ряды жрецов, также вооруженных мечами. Их черные мантии отбрасывали тень на остальную часть толпы, и в их лицах не было ничего от того радушия, которое исходило от других. В одном из углов площади возвышались стены без окон огромного сооружения, похожего на башню, очевидно, какого-то военного назначения и построенного целиком из блоков лавы – мрачная крепость на фоне сверкающих со всех сторон домов и дворцов из белого коралла. Второй взгляд показал, что на ее вершине толпились священники.

– Вот это да, – прошептал мичман Прайс Дешону, – вот храм бога этих ребят, кем бы он ни был. Держу пари, это довольно мрачное божество.

– Надеюсь он получше Молоха с его человеческими жертвоприношениями, – сказал Вэнс. – Я не удивляюсь, что наши карфагенские друзья, если они таковыми являются, решили, что практически все, что угодно, будет благотворным изменением для них. Но подождите немного, чуть позже я собираюсь испытать свою собственную идею.

Дальнейший разговор был прекращен, так как теперь Совит поднялся со своего трона и, спустившись, обнял капитана Френча со всеми знаками приветствия.

– Надеюсь, придворные дамы переняли этот стиль приветствия, – заметил Прайс удивительно звучным шепотом.

Капитан оглянулся и нахмурился, а Вэнс, шагнув вперед в тот же момент, произнес:

– Совит Карфагена, мы отдаем себя в ваши руки как гости.

На спокойном лице собеседника промелькнуло выражение сильного удивления. Затем, с усилием взяв себя в руки, он ответил:

– Юноша, ты говоришь слова, которые могут многое значить, ибо ты назвал имя, которое, по преданию, носила родина моей расы.

Глаза Вэнса сияли триумфом, когда он передавал свои слова и ответ группе изумленных офицеров. Затем он снова повернулся к Совиту.

– Моему народу, – сказал он, – многое известно. Нетрудно было догадаться о происхождении людей, управляющих этим островом, который вы называете Карана.

Властитель, который теперь вновь обрел все свое достоинство, склонился в знак согласия с объяснением.

– Пусть твои люди войдут в мой дом, – сказал он, – и они получат такое гостеприимство, какое только мы можем предложить.

Сказав так, он провел их внутрь, под портик, через широкий коридор и вывел на открытую площадку, ровно вымощенную, с фонтанами по четырем углам. Здесь стояло множество столов с восточным изобилием фруктов и других яств, а женщины темной расы были заняты тем, что лили из больших мехов густой сиропообразный напиток, который они смешивали с водой и разливали в металлические кубки, расставленные вдоль столов. Для размещения гостей были поставлены длинные скамьи, и офицеры и матросы не спешили приступать к этому необычному пиршеству, первые сидели отдельно возле кушетки, на которой в самом дальнем конце двора возлежала Совит. Многие столы занимали священники и вельможи. Все люди пьют на одном языке, и под согревающим влиянием спиртного, скорее сладкого, тяжелого сердечного напитка, чем вина или спирта, языки развязались, сдержанность была в какой-то степени отброшена, и люди с Сокола вскоре стали дружелюбны со своими хозяевами, по крайней мере, с каранийскими вельможами.

Вокруг двора со всех сторон располагались галереи с маленькими занавесками, развевающимися между стройными столбами, за которыми, очевидно, наблюдали за празднеством дамы из дома государя. Темные глаза с любопытством заглядывали то тут, то там между занавесками, и то и дело до ушей пирующих внизу доносилась приятная волна приглушенного смеха. Взгляды тоже время от времени устремлялись вверх, но, очевидно, эти красавицы предпочитали или были вынуждены быть осторожными в проявлении своих чар.

Вдруг Вэнс крепко сжал руку доктора Дешона. Последний вздрогнул.

– В чем дело? – спросил он.

Лейтенант не ответил. Он пристально смотрел на галерею прямо над кушеткой Совита, и хирург, проследив за взглядом своего друга, был поражен так, что все вокруг потеряло смысл.

Между двумя занавесями, которые раздвигали маленькие, как у ребенка, тонкие женские руки, они увидели лицо такой красоты, что ни один мужчина не смог бы увидев его отвести взгляд. Нежный оттенок чайной розы, более яркий румянец там, где кровь приливала к щекам, длинные восточные глаза, которые, казалось, черпали свой свет из какого-то фонтана жидкого огня далеко позади них, широкий низкий лоб, покрытый массой волос, черных как ночь, и губы, за которые Габриэль мог бы присоединиться к сонму сатаны, – неудивительно, что Вэнс и Дешон могли только сидеть и смотреть, потеряв дар речи. Но в этом лице было нечто большее, чем просто черты. В глазах застыло выражение неописуемой печали, а рот, казалось, вот-вот произнесет мольбу. Это смутно напомнило Дешону лицо Совита, но у женщины, да еще красивой, оно вызывало совсем другие чувства и, казалось, взывало ко всем рыцарским порывам, какие только могли существовать в мужской натуре.

Было очевидно, что ее действия были совершенно неосознанными, так как вдруг она, казалось, поняла, что глаза Вэнса почти горят в ее собственных. Словно под действием какого-то непреодолимого импульса, ее взгляд упал вниз, и на мгновение она посмотрела прямо на него. На ее щеках медленно проступил румянец, затем они побледнели, и Дешон отчетливо увидел, с каким усилием она отступила назад и позволила занавескам опуститься.

Когда хирург повернулся к своему спутнику, его лицо было не на шутку испуганным. Оно было белым, как коралловый стол перед ним, а его взгляд был по-прежнему прикован к колышущимся занавескам.

– Перестаньте, – резко сказал Дешон, – вы привлечете внимание. Твой друг первосвященник, или кто он там, уже смотрит на тебя.

Вэнс с усилием взял себя в руки.

– Ты когда-нибудь видел что-нибудь хоть наполовину такое красивое? – медленно сказал он.

– Честно говоря, не думаю, что видел, – ответил доктор, – но все же вы не должны доставлять себе и, возможно, всем нам неприятности каким-либо неосторожным увлечением. Вы знаете, что самое заметное различие между варварскими и просто дикими народами заключается в том, что первые обычно очень ревниво относятся к своим самкам, а эти парни вполне соответствуют уровню варваров.

– Дешон, – сказал Вэнс, – я собираюсь жениться на этой женщине.

– Глупости! Ты сошел с ума, – воскликнул хирург.

– Я знаю это, – сказал Вэнс. – Я всегда говорил вам, что я глупец в некоторых вещах, но я думаю, вы признаете, что даже француз не смог бы возмутиться моей нерешительности…

– Я говорю, мистер Вэнс, – раздался голос капитана с дальнего конца стола, – вы не выполняете свой долг как единственный человек, который может поддержать наш разговор. Спросите у старого Совита, или как вы его там называете, находится ли тот вулкан наверху в рабочем состоянии или окончательно вышел из строя.

Вэнс задал вопрос механически, но эффект, произведенный им, был поразителен до крайности. Лицо Совита побледнело, и, поспешно поднявшись с дивана, он скрестил руки на груди и низко склонился к гребню горы, над которым висела пленка тумана или пара. Те из вельмож, кто уловил тон вопроса Вэнса, и все, кто видел действия своего правителя, тут же пали ниц. Только жрецы остались сидеть. Среди них, казалось, прошел торопливый шепот, и их нахмуренные брови встречали изумленные взгляды офицеров Сокола, куда бы они ни обращались в поисках объяснения причин беспорядка.

В конце концов тот, на чьей передней части были изображены три пламени, встал и, вытянув руки в сторону горы, словно обратился к ней. Он говорил на языке, который, очевидно, был диалектом аборигенов. Затем он повернулся и раскинул руки над распростертыми каранийцами, снова заговорив низким, глубоким голосом. Его лицо стало абсолютно бесстрастным. Внезапно он замолчал, и люди медленно поднялись на ноги.

После этого странного события капитан Френч заметил некоторую скованность в манерах своих хозяев и, решив, что лучше возобновить отношения в более благоприятное время, воспользовался случаем, чтобы попрощаться с государем и отдать приказ вернуться на корабль. Это произошло не слишком рано, так как день прошел быстро, и солнце уже опустилось к горизонту, когда военные вышли из дворца.

С тех пор как он мельком увидел прекрасную каранианку, Вэнс был словно во сне, и теперь, когда он спускался по длинным ступеням, его рассеянность, казалось, принесла свои плоды. На самой нижней ступеньке его нога соскользнула, и он тяжело опустился на тротуар. Доктор Дешон оказался рядом с ним через мгновение, когда лейтенант поднялся на одно колено.

– Вы поранились? – спросил он.

– Боюсь, что да, немного, – ответил Вэнс с гримасой боли.

– Где? – спросил хирург.

– Моя лодыжка, – ответил Вэнс. – Полегче! Не дергайте ее, – добавил он, когда Дешон приступил к поспешному осмотру.

– Ничего не сломано, – сказал он, наконец, – и я не нахожу никакого отека. Попробуйте, не сможете ли вы встать.

Вэнс попытался встать, но тут же со стоном опустился обратно. Совит и те из его свиты, кто был ближе всех, выглядели глубоко обеспокоенными и наперебой предлагали помощь.

– Думаю, вам лучше оставить меня здесь на ночь, – предложил лейтенант. – Уже поздно. Мне нет смысла задерживать переход до судна, а утром вы сможете прислать за мной носилки. Старик говорит, что позаботится обо мне.

Дешон пристально посмотрел на раненого. Затем он наклонился и сказал, слишком низким голосом, чтобы остальные офицеры могли его услышать:

– Дик Вэнс, ты пострадал не больше, чем я. Это все подстроено, и в основе всего лежит эта женщина. Ради Бога, не будь дураком.

– Не говори так громко, – прошептал офицер. – Я должен остаться здесь на ночь. Есть пара вещей, в которых я обязательно должен разобраться. Я обещаю быть осторожным, док. Не волнуйся, старик, – продолжил он, когда хирург заколебался. – Я уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе, и здесь нет ни малейшей опасности.

– Я не уверен в этом, – пробормотал Дешон, снова принявшись осматривать поврежденную лодыжку.

– Ну, тогда мне все равно, есть ли она, и, кроме того, я должен соответствовать своему новому аплуа для принятия решения.

– В чем дело? – воскликнул подскочивший к ним капитан Френч. Известие о происшествии вернуло его из головы колонны.

– Боюсь, – медленно сказал хирург, – что нам придется оставить лейтенанта Вэнса здесь, пока мы не сможем прислать за ним носилки утром. Его лодыжка, похоже, вывихнута или растянута, и эти люди говорят, что готовы позаботиться о нем. Я, конечно, тоже останусь.

Капитан Френч нахмурился.

– Он не может идти? – спросил он.

– Нет, – быстро ответил Вэнс, прежде чем хирург успел ответить.

Капитан на мгновение замешкался, глубоко раздосадованный.

– Ну, – сказал он наконец, – мы, конечно, не можем провести здесь ночь, и если мистер Вэнс должен остаться, я полагаю, так и надо сделать. Но я не хочу рисковать, оставляя вас, доктор. Ему придется остаться одному. Держись, парень.

Дешон выглядел обеспокоенным, но он позволил себе зайти слишком далеко для отступления и понимал безнадежность протеста.

Неохотно он отошел к остальным, но, оглянувшись, когда они вышли на улицу, увидел, как двое островитян подняли его друга и понесли обратно во дворец.

Глава 5. Зелка

Лейтенанта расположили в небольшой комнате, выходящей на одну из галерей, окружавших двор дома Совита. Его апартаменты были обставлены с большим вкусом, не говоря уже о роскоши. Небольшая кушетка была покрыта бархатной тканью красного цвета. Стены с драпировкой такого же цвета, а на полу лежали циновки. Окон не было, и вентиляция осуществлялась через ряд маленьких квадратных отверстий под потолком, которые можно было закрыть только короткой занавеской на стержне. Металлическая лампа в углу освещала все мягким, насыщенным светом.

Едва Вэнс был уложен носильщиками на кушетку, как вошел сам Совит в сопровождении нескольких вельмож и одного священника.

– Я привел к вам одного из наших лекарей, – объяснил хозяин, одновременно указывая на священника. – Он искусен и осмотрит и вылечит твою рану.

– Я не могу выразить вам свою благодарность, – ответил Вэнс с некоторым смущением, которое он не смог скрыть. Он чувствовал, что глаза священника читают его, и что он должен избавиться от услуг этого человека или подвергнется очень серьезному риску, что его уловка будет раскрыта.

– Конечно, вы меня поймете, – продолжал он после минутного колебания, – когда я скажу, что мы привыкли к методам лечения только наших собственных врачей. Кроме того, я не думаю, что рана серьезная, – добавил он, заметив выражение удивления на лице советника. – Через день или около того я буду в порядке и, на самом деле, сейчас боль уже уменьшилась. Отдых – это все, что нужно, и я не буду просить у вас большего, чем это и немного еды.

– Как пожелаешь, – ответил другой, бесстрастным тоном, – Мои женщины будут присматривать за тобой и обеспечивать твои потребности.

Он повернулся и вышел вместе со своими помощниками, причем жрец-лекарь ушел последним.

Когда последний уходил, он бросил на Вэнса взгляд, который, конечно, совсем не был дружелюбным, и который заставил американца горячо поздравить себя с тем, что он вырвался из этих рук. Его размышления, однако, отнюдь не были хвалебными его самообладанию.

– Я все это ужасно запутал, – размышлял он. – Интересно, сколько из этих людей мне не доверяют? Я думаю, что все.

Затем он попытался спокойно вспомнить события последних двух дней со всем их удивительным содержанием. Какой безумной была эта его последняя затея! Чего он мог добиться? Чего он хотел добиться?

Его размышления были прерваны тихими шагами в коридоре. Затем женский голос спросил, может ли его обладательница подать незнакомцу еду и питье. Сердце Вэнса ёкнуло при этих словах, но через мгновение так же быстро утихло, когда, прежде чем он успел достаточно собраться с мыслями, чтобы ответить, в комнату вошли две девушки.

Они были, несомненно, красивы, но не той красотой, о которой он мечтал, и он наблюдал за ними, пока они придвигали к его кушетке маленький столик и накрывали на него трапезу из фруктов, козьего молока, хлеба и чего-то вроде чизкейка. Та, что заговорила, больше не обращалась к нему, вероятно, полагая, что, судя по тому, что он не ответил, он не понимает их речи, но время от времени обе смотрели на больного глазами, в которых любопытство и интерес смешивались с робостью. Наконец младшая заговорила со своей спутницей тихим голосом:

– Это не тот незнакомец, которого, как ты полагала, наша госпожа была рада увидеть. Тот переводил для них, а этот человек не понял моих слов.

– Очень может быть, что и нет, – коротко ответила вторая, – но о таких вещах не тебе болтать.

Одна мысль за другой проносились в голове лейтенанта. Эти девушки скоро уйдут. Он должен устроить встречу со своей дамой с балкона, хотя бы на несколько мгновений, и все же, мог ли он им доверять? Разве даже раскрытие того факта, что он понимает их язык, не поставило бы его в невыгодное положение после того, как они говорили так свободно, как раньше?

– Тебе лучше расправить эту ткань, – сказала старшая из них. – Возможно, леди Зелка придет посмотреть, хорошо ли мы ему послужили, и ты будешь наказана.

Вэнс почувствовал, как его лицо покраснело и вновь побледнело. Она придет, придет навестить его. Он должен увидеть ее снова и поговорить с ней. В этот момент, словно для того, чтобы слова не пропали даром, из коридора послышался шорох одежды, и в дверях перед ним предстала настоящая принцесса его мечты. Белая туника с открытыми рукавами, подпоясанная в талии золотым поясом и украшенная тут и там диковинными драгоценностями, ниспадала к ее ногам, а длинная мантия, подвешенная к брошам на плечах и перехваченная на талии, висела на ней изящными складками. Ее лицо было еще прекраснее, чем тогда, когда Вэнс видел его сквозь занавески. После минутного колебания она шагнула вперед в комнату.

Служанки и еще двое, сопровождавшие ее, стояли со склоненными головами и скрещенными на груди руками.

Что касается американца, то с того момента, как она вошла, его глаза были бессильны отвести взгляд, но девушка, казалось, не замечала горячности его взгляда. Она подошла к кушетке и встретила его взгляд, в котором сочувствие и интерес смешивались с детской откровенностью.

– Вам очень больно? Вам оказали хорошую помощь? – спросила она.

Вэнс быстро принял решение.

– Мне совсем не больно, – ответил он низким шепотом. – Я хотел увидеть вас снова. Простите ли вы меня за то, что я сказал правду?

Она отпрянула назад. К счастью, никто из служанок не мог уловить его слов, но те две, что говорили так свободно, увидели, что он ответил их хозяйке, и сразу же впали в явное замешательство и отчаяние при воспоминании о своей неосмотрительности. Вэнс почувствовал, что должен рассеять любую возможную враждебность с их стороны, и добавил:

– Обо мне заботились лучше, чем я смел ждать, а ваши горничные столь же добры, сколь и красивы.

Теперь она встретила его взгляд с выражением глубокой и серьезной задумчивости, а на ее щеках расцвел, потускнел и снова расцвел цвет. Затем, с легким налетом властности, смешанной со смущением, она повернулась к слугам.

– Удалитесь в мои комнаты и ждите меня там, – сказала она.

Женщины склонили головы и удалились, но на их лицах не было заметно удивления. Когда они ушли, их хозяйка подошла к Вэнсу и спросила:

– Зачем вы хотели меня увидеть?

Если у него и были какие-то сомнения в своих чувствах, то они давно рассеялись. Время и слова были очень ценны, и о риске не стоило и думать.

– Потому что я люблю вас, – ответил он.

Она снова отпрянула назад с изумленным видом.

– О, нет, нет! – пробормотала она. – Это невозможно. Вы не понимаете. Вы не можете.

Вэнс поднялся с дивана, не обращая внимания на возможность быть остановленным. Он подошел к ней и взял ее за руки.

– Что невозможно? И почему я не могу любить вас? – сказал он. – Вы не из тех, кого трудно любить, и ведь вы не жена другого мужчины?

Она покачала головой, и в ее глазах появилось выражение некого ужаса.

– Разве ты не знаешь, что я дочь Совита? – ответила она.

Вэнса встревожили ее слова, хотя он уже был уверен в ее происхождении и не учитывал этого в своих расчетах. Вряд ли это могло не осложнить задачу, но мысль о полном провале он с самого начала решительно выбросил из головы.

– Я знаю, что поступаю очень самонадеянно, – сказал он, – но я люблю вас, и ваш отец отдаст вас мне. Я не без чина в своей стране – стране столь обширной, что многие тысячи островов, подобных этому, могут быть заключены в ее пределы, и где поток мужчин и женщин в сотне городов течет туда и сюда, как пенные брызги в прибое.

Это старая поговорка, в которой не может быть никаких сомнений, что языки всегда должны преподавать хорошенькие женщины, которые не понимают ни одного языка, кроме того, который им предстоит выучить. Вэнс чувствовал, что мог бы говорить бесконечно долго в этом духе. Слова больше не замирали, но выражение, медленно проступившее на ее лице, остановило его речь, как внезапный холод. Это был тот же взгляд необъяснимой печали, который он видел сквозь занавески галереи. Она сделала жест головой, как бы прося его замолчать; затем, отняв свои руки от его, где они покоились в кажущейся бессознательности, она отступила назад. Его охватило предчувствие зла, такое, какое иногда посещает сердца людей, предупреждая их о приближающейся беде. Дважды она пыталась заговорить, и наконец ее слова прозвучали с невероятной силой.

– Не мечтайте о таких вещах, – сказала она. – Я уверяю вас – то, о чем вы говорите, совершенно немыслимо и невозможно.

И тут он начал понимать, насколько абсурдно неожиданным было его заявление.

– Не поймите меня неправильно, – умолял он. – Я не должен был говорить с вами так, как говорил. Я не могу надеяться, что в вашем сердце сейчас есть такая любовь, как в моем, но, помните, я остался только для того, чтобы увидеть вас, и я знал, что если эта возможность будет упущена, то я никогда не смогу завоевать другую. Вы же простите меня за то, что я так внезапно обратился к вам, не правда ли? Я чувствовал, что должен вам это был сказать.

Стройная фигура девушки, казалось, была взволнована каким-то глубоким чувством.

– Выслушайте меня, к какому бы народу вы не принадлежали, – сказала она, – чтобы вы знали, что меня сдерживает не удивление или глупая стыдливость, что я могу быть такой же откровенной, как вы, когда этого требует мое сердце. Я, Зелка, дочь Меррака Совита, люблю тебя, и все же я говорю, что ты должен вычеркнуть меня из своей души. Есть причины, которые я не могу даже назвать, и которые сделают твой поступок твоей погибелью.

Пока она говорила, Вэнс шагнул к ней и притянул ее к себе.

– Неужели вы думаете, – сказал он, – что любящие люди отказываются от тех, кого они любят, и кто любит их, из-за какой-то небольшой опасности? Я отведу тебя на наш корабль, и нет на этом острове силы, способной оторвать тебя от меня.

До их слуха донесся шум на галерее. Она подняла руки и, быстро опустив его голову, поцеловала его. Затем она бросилась прочь.

– Ты никогда больше не должен вспоминать о том, что произошло сегодня, – сказала она низким, печальным шепотом.

Она ушла, и в следующий момент в дверном проеме показался священник-лекарь. На его лице появилась сардоническая улыбка, когда он увидел больного, стоящего прямо посреди комнаты, но его голос был надменно мягким и почтительным, когда он сказал:

– Совит велел мне снова навестить вас, но я вижу, что ваша нога уже не нуждается в моем уходе. Я доложу ему, что вам стало лучше.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Вэнс шагнул вперед, не забывая болезненно прихрамывать. Он почувствовал сильный порыв повалить своего непрошеного гостя на землю, поспешить за Зелкой и вместе с ней помчаться к берегу, но абсурдность такого безумного поступка была слишком очевидна даже для влюбленного, чтобы долго носить эту мысль в голове.

– Передайте и Совиту, – сказал он с жестокостью, – что я желаю его аудиенции утром – на рассвете, если он захочет.

Священник наклонил голову, все с той же тревожной улыбкой, в которой смешались хитрость и злоба, и удалился, а Вэнс, снова не обращая внимания на свою притворную хромоту, принялся расхаживать по узкой комнате. Сон, как бы он ни был ему необходим, казался невозможным, а тут еще он почувствовал, что на него действуют такие силы, которые могут сделать небезопасным даже одно мгновение забвения. Уже почти наступило утро, когда природа неодолимо заявила о своих правах, и он закрыл глаза, чтобы в течение короткого часа подготовиться к тому, что, как он решил, должно стать днем борьбы с противостоящими ему силами.

Глава 6. Ароо

Он проснулся внезапно. Серый свет утра проникал в его комнату, а у дивана он увидел улыбающееся лицо того же священника, глядящего на него сверху вниз. Он ощутил нервное потрясение от осознания того, что он всецело оказался во власти человека, которого считал своим врагом. Однако последующие мысли его несколько привели в себя. Он был в безопасности. Поэтому казалось очевидным, что убийство – это не та опасность, которую следует ожидать.

– Уже утро, – сказал разбудивший его человек. – Тебя примет Совит, и, если ты можешь идти, я провожу тебя к нему.

Вэнс не смог уловить в этом тоне ни малейшего оттенка сарказма.

– Или ты сначала поешь? – продолжал другой.

– Нет, – решительно ответил Вэнс. – Если вы одолжите мне свое плечо, чтобы я мог на него опереться, я думаю, что смогу пойти с вами, и я предпочел бы пойти прямо сейчас.

Больше не было произнесено ни слова, и лейтенант, поспешно приведя себя в как можно более презентабельный вид, медленно вышел, опираясь на руку своего проводника.

Галереи, коридоры и залы, через которые они проходили, казались бесконечными, но наконец они добрались до небольшой комнаты и вошли в нее. Советник сидел на диковинном резном стуле с изогнутыми ножками, по обе стороны от него стоял один из его вельмож. Вэнс поспешно взглянул на его лицо, чтобы по возможности определить, не внушит ли оно ему подозрений, но на нем было лишь выражение тихой, безнадежной меланхолии, которое он заметил раньше.

В нескольких словах Меррак расспросил гостя о его травме и выразил учтивое удовольствие узнать о улучшении его состояния. Затем наступило неловкое молчание.

– Разрешите мне, – сказал наконец Вэнс, нервничая, – поговорить с вами наедине. Есть вещи, которые я хочу сказать и которые, по возможности, никто не должен услышать.

Совит на мгновение пристально взглянул на молодого офицера и, повернувшись к своим сопровождающим и священнику, сделал знак, чтобы они удалились. Затем он снова обратил свой взор на гостя и сказал:

– Говорите.

Слова американца звучали нерешительно и сбивчиво, но по мере того, как он чувствовал, что вступает в борьбу, которая должна сделать или погубить его жизнь, он обретал самообладание и живость.

– Противоречит ли вашему закону, – спросил он, – чтобы ваши дочери выходили замуж за чужеземцев?

– Такой вопрос перед нами никогда не стоял, – медленно ответил советник. – Мы издавна жили обособленно и ничего не слышали о других людях, кроме как из старых легенд. Тем не менее, я не вижу причин, почему такие браки не должны заключаться.

– Тогда послушай меня, – вскричал Вэнс. – Я хочу взять в жены одну из ваших девиц. Я богат. В моей стране нет ни королей, ни совитов, ни вельмож, но каждый человек сам себе хозяин по закону. В такую страну я бы взял ту, о ком говорю, и могу предложить многое, чтобы вознаградить ее за звание и превосходство, от которых она откажется.

Вэнс колебался, сомневаясь, как раскрыть личность объекта своей просьбы. Советник поднял руку.

– Нет необходимости в том, чтобы вы сказали большее, – сказал он. – Все, что произошло, дошло до моих ушей. Я знаю, кого ты ищешь, и знаю, что ты сделал, чтобы поговорить с ней. Возможно даже, что твое прекрасное лицо завоевало ее расположение, и я не осуждаю тебя, ибо знаю, что молодости свойственно быть опрометчивой и беспечной в таких делах. Но прислушайтесь к моим словам. То, о чем ты просишь, совершенно не под силу человеку – даже мне, владыке всей этой земли и ее народов. Хотя сердце мое и разделяет твое желание, все же оно тут беспомощно. Так пусть же все это станет для тебя сном, который прошел перед твоими закрытыми глазами, ибо ничего большего быть не может.

Вэнс стоял молча, ошеломленный тем открытием, что Меррак знал все его поступки и мотивы. В голосе правителя тоже было нечто такое, что казалось отчаянно-решительным. Последний с жалостью посмотрел на юношу.

– Не думайте, – продолжал он мягким тоном, – что я враждебно отношусь к вам или вашему народу, или даже что я не признаю некоторых преимуществ, которые может дать мне такой брак, как вы предлагаете. Вы, несомненно, более могущественны, чем мы, во многих отношениях, но есть сила, находящаяся ближе, которая преобладает над любой симпатией, которую я могу иметь в вашу сторону.

Чувство смешанной решимости и бунта набирало силу в груди Вэнса, пока говорил Совит, и, когда тот закончил, он воскликнул:

– Какие бы силы ни противостояли тому, чего я желаю, позвольте мне лишь получить ваше согласие на борьбу с ними. Мой народ не боится теней, и я принимаю твои слова как предзнаменование успеха.

Меррак, казалось, глубоко задумался. Было видно, что он находится в сильном волнении. Наконец он сказал:

– Я не хочу, чтобы ты сомневался в моем дружелюбии и желании услужить тебе. Поэтому я хочу, чтобы вы увидели, насколько я бессилен.

Встав, он ударил в гонг, висевший над его креслом, и тут же появился один из вельмож, низко поклонился и со сложенными руками стал ждать приказаний своего господина.

– Прошу господина Ароо, любимого сына Тао, поприсутствовать при решении серьезнейшего вопроса.

Вельможа снова поклонился и исчез, а Меррак остался сидеть, зарывшись подбородком в мантию.

Через несколько мгновений, показавшихся Вэнсу вечностью, он увидел, как тяжелые занавеси, закрывавшие все стороны комнаты, зашевелились возле кресла Совита. Затем они разошлись, хотя в этот момент ничто не говорило о наличии там прохода, и в проеме возникла фигура Ароо, первосвященника. Глубокий красный цвет его длинного платья без рукавов казался зловещим на контрасте с черным плащом, а тройное пламя на его колье сверкало таким же злобным огнем, как и в его черных, похожих на бусинки глазах. Когда его взгляд переходил от Совита к американцу и наконец остановился на первом, Вэнс как никогда остро почувствовал, что находится в присутствии злейшего врага.

Очнувшись от мрачной задумчивости, Меррак в нескольких словах объяснил священнику суть просьбы незнакомца. Во время рассказа лицо слушателя ничуть не утратило своей бесстрастности и невозмутимости.

– И ты ответил? – спросил он, когда Меррак закончил.

– Нет, для ответа я вызвал тебя.

– Совит слишком высоко чтит слугу Тао, – ответил жрец. – Неужели нет законов, которыми он мог бы руководствоваться, отвечая на такой вопрос?

На лбу Меррака проступили глубокие морщины.

– Дело для нас новое, – ответил он робко и нерешительно.

– Но разве закон не древний и незыблемый? – быстро сказал жрец. Затем он подошел ближе и, говоря на родном диалекте, казалось, упрекал, а временами почти угрожал, в то время как Совит со страхом вжался в кресло и сделал движение, как будто хотел закрыть лицо.

Вэнс смотрел на это странное зрелище со смешанными чувствами, среди которых преобладали изумление и возмущение.

– Значит, вы отказываете в моей просьбе? – сурово спросил он священника, когда тот отвернулся от поверженного правителя.

– Я не отказываюсь от того, что не в моей власти ни дать, ни отказать, – был ответ.

– Но вы посоветовали своему господину отказать?

– Я посоветовал Совиту, – ответил жрец, подняв голову и встретив гневный взгляд американца со змеиной хладнокровностью, – чтобы он подчинялся законам, дабы бог земли не погубил его и его народ. Меньше всего я буду благосклонен к чужаку, чей путь был сплошным двуличием, начиная с притворства и заканчивая нарушением гостеприимства по отношению к дочери хозяина.

Вэнс сделал шаг к своему обвинителю.

Затем он остановился, вспомнив о своем окружении и о безумности попыток обидеться на слова священника. Тот поднял руку, как бы приказывая замолчать, и теперь с достоинством продолжал:

– Знай также, что дочерям наших Совитов уготована более высокая судьба, чем стать невестами странствующих чужеземцев, решивших полюбоваться ими, судьба благородная по своему предназначению и славная по своей награде. Именно Ароо, любимый сын Тао, выступил в защиту прав своего отца и народа, подверженного, даже в этот момент слабости своего правителя, справедливому гневу.

Совит издал возглас ужаса и мольбы, и Вэнс быстро взглянул на его сжавшуюся фигуру. Когда он снова повернулся, священник уже ушел, и только волнение занавесок указывало на место его ухода.

– Как этот человек посмел…? – горячо начал американец, но другой остановил его с бледным лицом и дрожащими губами.

– Не говори ничего плохого о повелителе Ароо, – поспешно сказал он, в то время как его взгляд с явным ужасом косился на все еще колышущиеся занавески.

– Почему ты боишься его – ты, правитель этого острова? – воскликнул Вэнс, в его голосе прозвучали нотки презрения и удивления.

– Ты не знаешь… ты не можешь знать и понять, – ответил Совит, с трудом возвращая себе самообладание. – Поэтому не говори о том, чего тебе не ведомо, и не думай противостоять силе, которая слишком могущественна для тебя и даже для меня.

– Возможно, она слишком могущественна для тебя, – сказал американец, ведомый силой своих чувств, но говоривший очень медленно и обдуманно. – А вот будет ли она слишком могущественна для меня, я найду случай испытать.

Он замолчал, поняв, что сказал слишком много, но Совит, не обидевшись на слова своего гостя, казалось, даже отнесся к нему более благосклонно, и блеск чего-то похожего на надежду озарил его печальное лицо. Однако все, что могло последовать за этим, было прервано возвращением того самого вельможи, который пришел позвать Ароо к королю. Он пришел сообщить, что прибыли люди с большого корабля, чтобы отвезти незнакомца обратно к его соотечественникам.

Вэнс на мгновение заколебался. Казалось, сейчас он ничего не сможет сделать, к тому же он чувствовал, что любые его действия в нынешнем нервном состоянии могут принести больше вреда, чем пользы. Прежде всего, необходимо было время, чтобы обдумать и взвесить случившееся, наметить планы и получить помощь, которая могла бы ему понадобиться для их осуществления. Конечно, девушке не грозила непосредственная опасность, хотя неясная судьба, нависшая, как туча, над ее собственным счастьем и счастьем ее отца, должна была вызывать более чем обычный страх. Жизнь в вынужденном религиозном затворничестве, объяснение, за которое он сначала ухватился, казалось совершенно несоразмерным с навеянной глубокой меланхолией. Правда, эти люди были в какой-то степени варварами – особенно священство; и все же было бы безумием действовать сейчас в соответствии с любыми гипотезами и предположениями, которые нахлынули на него сами собой и заставили его кровь похолодеть. У него должно быть время подумать.

Поэтому, повернувшись к мужчине, он дал знак, что пойдет с ним немедленно. Затем, произнеся формальные слова благодарности и почтительности в адрес государя, который, казалось, почти не замечал его речи и присутствия, он вышел из комнаты, опираясь на руку гонца.

Когда они пересекали большой двор, Вэнс не мог оторвать глаз от галерей в поисках хоть какого-нибудь признака присутствия Зелки, но занавеси висели неподвижно, и все здание казалось лишенным жизни и движения.

Перед дворцом они обнаружили шестерых матросов с носилками, но лейтенант отказался от них, сославшись на то, что его лодыжке значительно легче, и, взяв под руки двоих из них, пошел обратно через город и по тропинке к берегу, откуда поджидавшая его лодка вскоре доставила его к месту, где Сокол лениво покачивался на своей якорной стоянке.

Глава 7. Капитан Френч

Капитан Френч стоял на шканцах и наблюдал, как его старшему помощнику помогают подняться по борту. Вэнс быстро проковылял вперед и явился на доклад.

– Как ваша нога? – спросил капитан. – Я вижу, что еще немного побаливает. Лучше покажи её Дешону.

– Я думаю, что со мной практически все в порядке, – ответил Вэнс. – Сейчас она меня не особо беспокоит.

– Что ж, без сомнения, вам лучше судить, – сказал Френч, отворачиваясь.

Вэнс колебался. Если бы он не понимал, что капитан не был его другом, у него возникло бы сильное искушение стать его доверенным лицом, по крайней мере в значительной степени. Как бы то ни было, он решил, что было бы неплохо сразу узнать, какой помощи он может ожидать с его стороны.

– Капитан, Френч, прошу прощения – начал он.

Тот обернулся.

– Есть дело, по поводу которого я хотел бы перекинуться с вами парой слов – в вашей каюте, если вы не заняты.

Капитан на мгновение пристально посмотрел на него.

– Конечно, мистер Вэнс, – сказал он. – Если вы прямо сейчас готовы пойти со мной, я буду рад вас выслушать.

Он первым спустился вниз, и лейтенант последовал за ним. Вскоре они уже сидели в капитанской каюте.

– Что ж, – сказал тот, пододвигая графин с виски к своему посетителю, – угощайтесь, и выкладывайте, что вы хотели сказать.

Очевидно, капитан Френч был в хорошем настроении, и Вэнс пустился в свой рассказ. Он довольно подробно, но осторожно изложил факты, которые привели его к выводу, что дочери Совита угрожает опасность со стороны какой-то секты фанатиков, проявляя особую осторожность, чтобы не показать все, что имело отношение к его личной заинтересованности в ее благополучии. Каким бы ни был капитан, он не был подозрительным человеком, и там, где другой мог бы предположить или нащупать мотив в действиях своего лейтенанта, он просто принял историю такой, какой она была ему преподнесена, и, по ее завершении, сразу перешел к практической стороне, задав вопрос:

– Ну, и что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Мне кажется, что мы должны принять меры, которые предотвратят причинение женщине какого-либо вреда, и, при необходимости, увезти ее на Соколе.

Капитан откусил кончик сигары, закурил, затянулся раз или два и ответил:

– Я не могу сказать, что вижу это именно в таком свете, мистер Вэнс.

– Вы хотите сказать, что не считаете своим долгом предотвратить акт варварства, который может привести к смерти знатной женщины?

– Послушайте, мистер Вэнс, – сказал Френч, вынимая сигару изо рта. – Я не знаю, что подтолкнуло вас на этот ультрагуманитарный путь, но я скажу вам, что мне представляется. Во-первых, у вас нет ни единого доказательства того, что эти люди намеревались причинить вред девушке. Все это сводится к тому, что она и ее отец кажутся вам подавленными и, похоже, находятся под каблуком у жреца, у которого есть какие-то планы на ее будущее. Возможно, она помолвлена с ним, возможно, она дала обет в каком-нибудь женском монастыре в Южном море. Эти люди не дикари, и ее отец – их правитель. Естественно ли в сложившихся обстоятельствах делать такой надуманный вывод, как у вас? Честно говоря, если я решусь похитить дочь правителя даже полуцивилизованного государства на таком надуманном основании, как это, или, если уж на то пошло, на любом другом основании вообще, мне кажется, я был бы очень многообещающим объектом для военного трибунала.

Вэнс молчал. Он не мог закрывать глаза на здравый смысл взглядов капитана, и все же он не был готов уступить им.

– Итак, сэр, – сказал он наконец, – есть ли какие-либо возражения против того, чтобы мы потребовали какой-либо гарантии того, что девушке не причинят вреда?

– О, конечно, нет, конечно, нет. Во что бы то ни стало немедленно отправляйтесь к старому вождю и вежливо спросите его, не собирается ли он перерезать горло своей любимой дочери и подать ее на обед верховному жрецу и его друзьям. А если серьезно, мистер Вэнс, вам не приходит в голову, что вы выставляете себя полным дураком? Извините меня за то, что я выражаюсь так прямолинейно. Я не имею ввиду вас в целом, а только ваши действия в данном конкретном случае.

Капитан встал и довольно нетерпеливо стряхнул пепел со своей сигары. Вэнс тоже покраснел и поднялся. Он был зол и разочарован, и все же не мог не признать непробиваемой позиции своего начальника. Было очевидно, что, если у него не появиться чего-то нового для возражений, беседа окончена, и он полностью осознал, что раскрыть свои истинные позиции означало бы только намекнуть собеседнику на очевидный мотив его просьбы, и этот мотив – желание похитить молодую женщину по совершенно эгоистичным причинам. Поэтому он просто поклонился так сдержанно, как только мог, и приготовился удалиться.

– Я также могу сказать, – продолжал капитан, пока Вэнс стоял, положив руку на дверь, – что мои приказы и задержка, вызванная этим штормом, делают необходимым убраться отсюда как можно скорее. Я рассчитываю отплыть завтра днем, и у нас было бы слишком мало времени для любого такого расследования, как вы предлагаете, даже если бы это было практически осуществимо или могло привести к какому-либо допустимому вмешательству.

– Вы хотите сказать, – горячо спросил Вэнс, – что, если бы вы знали, что мои опасения оправданны, вы бы все равно отказались действовать?

– Я хочу сказать, – ответил Френч, – что, хотя я не пересекаю мосты, пока не доберусь до них, я склонен думать, что не смог ясно разглядеть причину для вмешательства.

– И мы отплываем завтра?

– Таково мое намерение.

Лейтенант Вэнс отправился в свою каюту. Он бросился на свою койку и попытался собраться с мыслями. Сначала все его идеи путались из-за быстроты их появления чередой, но постепенно ситуация в его сознании начала складываться в более четкую картину.

Мысль о том, что он был по уши влюблен, впервые в своей жизни, была всепоглощающей.

В том, что предмет его любви подвергался серьезной опасности какого-то непонятного и таинственного характера, он не мог сомневаться, хотя и не мог не признать, что осязаемые доказательства подходят любому из предположений капитана почти так же хорошо, как и его собственным. Тем не менее, он чувствовал, что был прав, и в значительной степени доверял своей интуиции. В-третьих, он ясно видел, что, какой бы ни была угроза, он не может рассчитывать на помощь от какого-либо вооруженного вмешательства со стороны своего корабля, и что даже любое вмешательство с его собственной стороны должно быть осуществлено в течение следующих двадцати четырех часов. Затем ужасное осознание своей полной беспомощности перед лицом невыносимого бедствия овладело им, и он застонал как под пыткой.

Внезапно он сел. О чем он думал? Допускал ли он хоть на мгновение возможность бросить ее? Пусть корабль отплывет без него! Он останется и будет бороться до конца. Затем прошло другое отвратительное чувство. Остаться означало дезертирство, худший позор, который мог постигнуть солдата, а в случае поимки – военный трибунал и суровое наказание.

Да, но какой же это позор! Это было настоящим препятствием. И все же это не было похоже на дезертирство перед лицом врага. Корабль и команда прекрасно обошлись бы и без него. Разразился бы скандал, и какой-нибудь хороший парень, возможно, более лучший офицер, чем он сам, получил бы заслуженное повышение. Новая идея мелькнула у него в голове, и он радостно вскочил. Конечно, это было осуществимо. Даже позор не обязательно должен быть неизбежным. Никто, кроме доктора Дешона, не был бы уверен, что он дезертировал, а доктор был его другом и придержал бы язык. Вэнс принялся расхаживать по своей тесной каюте. Мысль о беспомощности человека, одинокого среди враждебной нации, противостоять огромной опасности, которой он несомненно подвергнется, едва ли приходила ему в голову. Все, о чем он думал сейчас, – это о том, как суметь бросить себя на чашу весов, и он начал видеть путь к достижению этой цели. Он толкнул дверь своей каюты и направился на шканцы. Капитан Френч все еще был там один, и Вэнс подошел и отдал честь.

– Могу я спросить, сэр, – небрежно сказал он, – когда вы планируете снова сойти на берег? Я предполагаю, что перед отплытием необходимо будет выполнить некоторые подобные формальности.

– Я не думаю, что мне нужно будет это делать лично, – ответил капитан. – Я, вероятно, отправлю вас с отрядом морских пехотинцев, чтобы извиниться и попрощаться.

Вэнс изо всех сил старался сдержать выражение ликования, которое, как он чувствовал, нахлынуло на его лицо.

– То есть, – продолжил Френч, – если вы преодолели свое курьезное заблуждение и сможете воздержаться от того, чтобы втягивать нас в конфликт с этими людьми.

Лейтенант улыбнулся. Он был слишком доволен тем, какой оборот приняли дела, чтобы возмущаться любыми замечаниями, которые были совершенно не оскорбительны.

– Когда мне отправляться, сэр? – спросил он.

– Как можно раньше утром, – ответил капитан. – Я снимусь с якоря в полдень или как только вы сможете подняться на борт.

Он отвернулся, чтобы отдать какое-то распоряжение, а Вэнс поспешил обратно в свою каюту и приступил к составлению планов на следующий день. Сначала он достал и внимательно осмотрел свои пистолеты, очень красивую пару недавно изобретенных револьверов Кольта, подаренных ему доктором Дешоном. Затем он упаковал столько боеприпасов, сколько смог унести, и совершил набег на комнату стюарда, вернувшись с небольшим пакетом корабельных сухарей. Наконец, наполнив свою самую большую флягу бренди, он лег спать и заснул так, как спит человек, чей разум не тревожат мелкие проблемы и неопределенность, которые всегда раздражают гораздо больше, чем действительно большие неприятности, которые, как мы знаем, неизбежны.

Глава 8. Дезертирство

Утро выдалось пасмурным и хмурым, но Вэнс появился на палубе в ранний час. Быстро была спущена шлюпка, и полдюжины морских пехотинцев поднялись на борт. Затем лейтенант, получив прощальные инструкции от капитана Френча, перебрался на борт и, рассеянно кивнув в ответ на последнее напутствие поторопиться настолько, насколько будет возможным, приказал матросам взять курс к берегу.

Вскоре они были причалили, и, оставив шлюпку на попечение синих рубашек[2], Вэнс и морские пехотинцы начали свой марш к городу. Путь не был загроможден толпами как в предыдущий день, группа была небольшой и двигалась быстро. То тут, то там они встречали одного или нескольких туземцев, которые, очевидно, вставали рано, но они почти достигли ворот, прежде чем все вокруг полностью проснулась.

Аудиенция у Совита была получена, и Вэнс исполнил свои обязанности в истинно дипломатической манере. Он рассказал, что приказ капитана Френча сделал его ранний отъезд досадной необходимостью, учитывая задержки, вызванные штормом, он извинился за своего командира за то, что тот не попрощался с хозяином лично, и закончил обычными выражениями доброго расположения, к которым добавилась радость за то, что они первыми из внешнего мира вступили в контакт с таким умным и дружелюбным народом, как каранийцы.

Радость и сожаление Совита последовали в в ответ. Ни с одной стороны не было сказано ни слова о разговоре предыдущего дня, и наконец, после многочисленных взаимных заверений в уважении, были произнесены окончательные прощальные слова и лейтенант со своими людьми отправился в обратный путь в сопровождении эскорта каранийской знати.

Они уже почти достигли берега. Вероятность появления сопровождающего эскорта и толпы островитян, желающих в последний раз взглянуть на чужаков, как ни странно, не входила в планы Вэнса. Однако времени терять было нельзя. Внезапно он остановил свою группу с выражением глубокого раздражения, несколько раз прошелся взад-вперед и, наконец, подозвав сержанта морской пехоты, коротко дал ему понять, что он пренебрег одним делом, которое необходимо решить до отъезда. Однако нет необходимости возвращаться всем, он вернется один, а сержант должен провести людей к точке высадки и ждать его там.

Они расстались, и Вэнс поспешил обратно по тропинке.

Казалось, что ни один поворот дороги не выведет его полностью из поля зрения групп туземцев, спешивших к берегу, но наконец настал подходящий момент. На мгновение он оказался свободен от любопытных взглядов, и, воспользовавшись этим, свернул в сторону и быстро нырнул в заросли.

К счастью, подлесок, хотя и был достаточно густым, чтобы скрыть его, все же не был таким, чтобы серьезно препятствовать продвижению человека, и он продвигался вперед настолько быстро, насколько позволяла осторожность. То и дело он останавливался и прислушивался. Многоголосый шум стихал вдали, а скопление людей на тропинке и у причала, хотя и мешало его побегу, теперь, казалось, превратилось в благоприятный элемент ситуации.

Его идея заключалась в том, чтобы подобраться как можно ближе к ближайшему к городу краю укрытия, откуда он мог бы лучше видеть происходящее с наименьшим риском быть замеченным, а затем обойти его, пока он не достигнет высот за городом. Оттуда его путь был бы сравнительно свободен до большой горы, покрытой лесом, среди оврагов которой можно было бы легко найти надежное укрытие, пока не прекратятся поиски.

С того момента, как этот план пришел ему в голову в каюте, Вэнс рассуждал, что курс, которому он сейчас следует, очистит его имя от клейма дезертира. Капитан Френч и доктор Дешон могли подозревать его, но даже Дешон не мог быть абсолютно уверен в этом, в то время как вся корабельная команда и его друзья дома будут уверены, что он либо столкнулся с нечистой игрой со стороны туземцев, либо ушел и заблудился в чужих краях. Поэтому, оценив ситуацию с некоторым самодовольством и улыбаясь при мысли, что ему даже не пришлось лгать сержанту морской пехоты, он наконец оказался в той части острова, которая лежала за городом и выше него. Солнце уже взошло, но ни на берегу, ни на Соколе, который он теперь мог разглядеть стоящим на якоре с безошибочными признаками военного корабля, собирающегося выйти в море, не было заметно никаких волнений. Бросив прощальный взгляд, он снова повернулся и зашагал дальше на запад, во все более густеющую глубину леса.

На протяжении предыдущей части его пути частые виллы и возделанные поля заставляли его выполнять обходные маневры, но чем дальше он продвигался, тем более диким и безлюдным становилось его окружение, пока, наконец, все признаки присутствия человека не исчезли.

Поздравляя себя с этим и впервые почувствовав, что его побег удался, он неожиданно наткнулся на небольшую тропинку, ухоженную, но настолько узкую, что по ней мог пройти только один человек. Она вела прямо к горе, и беглец, быстро прикинув, что, следуя по ней, он пойдет быстрее и легче и оставит меньше следов, принял соответствующее решение. Кроме того, он понял, что человек, осторожно двигающийся по проторенному пути, будет производить гораздо меньше шума, а значит, с большей вероятностью обнаружит присутствие другого прежде, чем его самого обнаружат.

Однако он не успел далеко уйти, как впереди среди ветвей забрезжил свет, заставивший его стать осторожнее, и через минуту он оказался на небольшой круглой поляне, с которой были тщательно убраны все деревья, пни и кусты. Земля была покрыта мягкой травой, аккуратно подстриженной и демонстрирующей все признаки постоянной заботы и внимания.

Все это внушало некоторую тревогу, но здание, стоявшее в центре участка, вызвало у беглеца гораздо более серьезное беспокойство. Это было странное на вид сооружение, круглое по форме и, как он приблизительно подсчитал, около двадцати футов в диаметре и пятнадцати в высоту. Материал представлял собой почти черный камень, обильно украшенный фантастическими узорами, вырезанными в барельефе, среди которых выделялись подобия струй пламени. На ближайшей к нему стороне не было ни окон, ни дверей, ни каких-либо проемов, но по окружности вилась узкая винтовая лестница, которая вела на покатую крышу с платформой в центре.

Несмотря на очевидную безрассудность такой попытки, Вэнс почувствовал, что его неудержимо тянет подробнее исследовать это здание. Возможно, в голове, посвященной изучению военных вопросов, таилась неопределенная мысль о возможности использования этого здания в качестве легко обороняемого опорного пункта, но все, что он чувствовал – это непреодолимый интерес и любопытство.

Повинуясь этому порыву, он сначала осторожно обошел поляну под прикрытием кустов и убедился, что в стене нет пролома. Очевидно, это сооружение не предназначалось для жилья. Вдруг ему пришло в голову, что оно, вероятно, как-то связано с религией острова: скорее всего, это был храм, ведь он был построен из того же материала и украшен теми же орнаментами, что и большой храм, стоявший сбоку от дворца на городской площади. Исходя из этого предположения, он решил, что посторойка необитаема, но, чтобы убедиться в этом, бросил в стену несколько мелких камней, чтобы заставить возможного обитателя проявить себя. Появись таковой, Вэнс просто бы укрылся в лесу.

Однако никаких признаков присутствия человека не проявилось, и, успокоившись, он поспешил выйти на поляну и стал подниматься по лестнице. Через мгновение он оказался на крыше, которая, как он заметил, тоже была сложена из каменных блоков, немного наклоненная к возвышающейся в центре платформе, где зияло круглое отверстие около двух футов в диаметре. Осторожно подтянувшись к нему, Вэнс заглянул в темное помещение. Тяжелый запах благовоний доносился до него с удушающей резкостью. Постепенно его глаза привыкли к черноте. Он наклонился еще дальше и, наконец, смог различить предметы внизу.

Внутренняя часть стен была украшена фантастическими огненными узорами, окрашенными в красный, желтый и черный цвета, причудливо сочетающимися и складывающимися в странные лица, выглядывающие из мрака. Пол был устлан коврами из шкур. С одной стороны стояла кровать с богатым балдахином из какого-то желтого металла, возможно, золота, а вокруг были расставлены столы, кушетки и стулья из такого же материала с искусной чеканкой. В нескольких местах висели богато расшитые подвески, а на подставке лежал большой веер, сделанный из перьев какой-то великолепно оперенной птицы. Ему даже показалось, что он различил несколько женских нарядов, небрежно брошенных на кушетку. Пути для спуска среди всего этого великолепия не было. Не было видно никакой внутренней лестницы, и было совершенно очевидно, что тот, кто окажется достаточно смелым, чтобы спуститься вниз, попадет в ловушку, как крыса в капкан.

Что ж, он разглядел все, что мог увидеть, и все это было совершенно непонятно. Теперь настало время обратиться к благоразумию и компенсировать свою неосторожность, не подвергая себя дальнейшему риску. Он поднялся и встал на крышу. Со стороны гавани донесся унылый гул далекой пушки, а затем через равные промежутки времени раздался звук выстрела ружья. Несомненно, его спутники были встревожены его отсутствием. Возможно, они узнали, что он не добрался до города, и, полагая, что он заблудился, подавали сигналы, чтобы он вернулся. В любом случае, можно было не сомневаться, что поиски начнутся незамедлительно. Спустившись по винтовой лестнице, Вэнс побежал через поляну в направлении горы, но перед тем, как снова погрузиться в лес, он заметил, что пересек искусственную пограничную линию, состоящую из двух параллельных рядов черных и белых камней, уложенных вплотную друг к другу: черные – ближе к подъему, белые – ближе к открытой местности, прилегающей к городу. Затем он снова оказался в густой тени леса, где его сердце перестало грохотать при каждом выстреле сигнальных орудий, которые то и дело гремели с берега.

Постепенно, по мере того как он продвигался вперед, подъем становился все круче, деревья – реже и ниже, стали появляться голые выступы скал, похожих на лаву, с некоторых из которых он мог видеть над лесом то место, где Сокол все еще качался на якоре. В одном месте он даже разглядел две лодки, гребущие к берегу. Капитан Френч, очевидно, в этот день не уйдет, и Вэнс улыбнулся, представив себе гнев своего командира.

В этот момент до его слуха донесся слабый стон.

Глава 9. Лирри

Беглец обернулся на звук и внимательно прислушался. Через несколько мгновений он услышал повторный стон, а затем отчетливый, хотя и слабый крик о помощи, словно приглушенный расстоянием, слабостью или какими-то препятствиями.

На мгновение он замешкался. До сих пор у него не было возможности много думать, и его планы сводились лишь к побегу с корабля, без какой-либо определенной идеи о том, как его одинокое присутствие могло бы помочь освободить принцессу от пока непонятных опасностей, которые, по его мнению, ее окружали. Теперь было необходимо, прежде всего, не сделать ни одного неверного шага, и он прекрасно понимал, что раскрытие кому-либо информации о его присутствии на горе может быть чревато серьезными последствиями.

Снова раздался крик, еще более громкий, чем прежде, и Вэнс понял, что в такой чрезвычайной ситуации у него не хватит духу проявить бездеятельность. Кто-то, очевидно, попал в серьезную беду, каковы бы ни были результаты, он должен оказать посильную помощь.

Укрепившись в этом решении, но побаиваясь ответить на зов, он начал осторожно пробираться в том направлении, откуда доносились крики. Пройдя несколько шагов, он остановился, чтобы сориентироваться, – как оказалось, к несчастью, потому что в этот момент прямо под его ногами раздался еще один стон.

Он почувствовал, как кровь прилила к сердцу. Затем он успокоил свои нервы и, раздвинув кусты, снова двинулся вперед.

Его первый шаг разрешил загадку. Он посмотрел вниз, в узкую глубокую лощину, очевидно, русло какого-то сухого ручья, и понял, что не зря он так быстро продвигался вперед, ведь в этом случае ничто не спасло бы его от попадания в ловушку и падения вниз по крутому склону, что, как он сразу же предположил, должно было постигнуть несчастного, чей голос направил его сюда.

Приглядевшись, Вэнс наконец различил фигуру человека, сидящего и прислонившегося спиной к большому валуну. В тот же миг тот, потревоженный шелестом листвы, поднял голову и Вэнс увидел бритую голову и смуглое лицо одного из островных священников. Красная туника и черный плащ тоже были на месте, но огненных знаков не было – вероятно, они слетели с его чела при падении.

Восклицание радости каранийца сразу же рассеяло чувство отвращения, которое на мгновение заставило американца почти пожалеть о своей человечности. Отодвинув кусты, он осторожно спустился по склону и встал над распростертой фигурой.

– Что случилось, друг мой? – спросил он.

– Я жрец Лирри. Я упал. Я не увидел оврага, – был ответ, – и я ранен здесь и здесь.

Он указал на левую руку и бок.

Вэнс тут же опустился на колени и начал снимать с него разорванную тунику. Поспешный осмотр показал, что рука и по крайней мере одно ребро сломаны.

Во время осмотра священник смотрел на него с любопытством, которое, казалось, было сильнее, чем боль от ран, но вопросов не задавал. У Вэнса тоже появилась возможность внимательно осмотреть пациента. Ему было не более тридцати пяти лет, он был высокого роста, мощного телосложения, с лицом, на котором совершенно отсутствовали неприятные черты, которые, как он заметил, преобладали в его касте. Его можно было бы назвать даже красивым, с его широким лбом, прямым носом и черными, пронзительными глазами.

– Что ж, – сказал лейтенант, закончив осмотр, – первое, что нужно сделать, это вытащить тебя из этой дыры. Полагаю, ты не очень-то можешь себе помочь?

– Я пытался вылезти. Но я потерял сознание от боли, – последовал ответ.

Вэнс принялся за дело. Он разорвал рясу священника на полосы и соорудил нечто вроде пращи, которую пропустил под мышками раненого так, чтобы не стягивать и не сдавливать до боли.

Затем, обмотав другой конец импровизированной веревки вокруг саженца, растущего на краю оврага, он крепко ухватился за него одной рукой и, подняв каранийца на руки, начал опасный подъем. Раз или два он поскользнулся, и человек слабо застонал, но Вэнс крепко держался за веревку и, балансируя собственным весом на другом конце, спас обоих от скатывания вниз, пока наконец, карабкаясь и одновременно волоча свою ношу, не достиг вершины. Священник снова потерял сознание от боли и напряжения, но несколько капель из фляги лейтенанта, казалось, привели его в чувство, и тот сразу же принялся перевязывать больного как можно лучше, разорвав свою рубашку на бинты и нарезав грубые шины из соседних кустов.

После трех четвертей часа напряженной работы хирург-любитель осмотрел результат с чувством глубокого удовлетворения. Сломанное ребро оказалось на месте и надежно зафиксировано, а рука, только одна из мелких костей которой оказалась сломана, была вправлена и зашита так мастерски, что ему захотелось, чтобы Дешон был рядом и полюбовался его работой.

К этому моменту быстро приближалась ночь, и Вэнс начал ломать голову над серьезной проблемой – как удачно избавиться от своего подопечного, не подвергая опасности себя и успех планов, которые он должен был вскоре разработать. Мужчина пока что говорил очень мало. Казалось, его ум был поглощен какими-то мыслями, в которых не угадывался страх. Тем не менее, Вэнс решил, что благодарность должна что-то значить даже для таких людей, и решил рассказать о своем затруднительном положении достаточно, чтобы выяснить, может ли его спутник предложить какой-нибудь безопасный для обеих сторон способ.

Действуя в соответствии с этим решением, он в нескольких словах рассказал, как дезертировал со своего корабля и что его, несомненно, ищут, и он ни в коем случае не должен позволить себя схватить. О своих мотивах он счел за лучшее ничего не говорить.

Священник слушал, не перебивая, и, когда Вэнс закончил, сказал:

– Теперь я понимаю, почему ты осмелился вторгнуться на священную землю Тао. Я уверен, что никто из нашего народа не станет преследовать тебя здесь и не позволит твоим соотечественникам совершить такое святотатство.

Вэнс уставился на говорившего с изумлением, смешанным с радостью от очевидной уверенности в хотя бы временной безопасности, которую донесли эти слова, но Лирри продолжил их убедительной просьбой, чтобы незнакомец помог ему добраться до подножия горы.

– Там есть дом, – продолжал он, – недалеко от границы черных и белых камней, где мы можем переночевать и найти еду. Мои братья пользуются им, когда приходят поговорить с Тао.

– Но ты просишь меня, – воскликнул Вэнс, – покинуть гору, где, по твоим словам, никто не сможет меня преследовать. Здесь, по крайней мере, я в безопасности. В доме, о котором вы говорите, меня могут схватить в любой момент.

Лицо священника стало пепельным, а в глазах блеснул ужас. Он схватил Вэнса за руку.

– Вы должны помочь мне уйти, – сказал он. – я не должен умереть здесь! Меня не должный найти здесь! Не бойся уйти. Бойся остаться. Я не могу сказать тебе, почему, но доверься мне, я, на самом деле, обязан тебе больше, чем своей жизнью.

В тревожном волнении он с трудом поднялся на ноги, как бы желая сделать попытку пойти в одиночку на случай, если его спаситель откажется помочь ему спуститься.

"Что ж, – подумал Вэнс, – полагаю, что безопасное для меня место – это как раз то, которое небезопасно для тебя, и наоборот". Однако несколько минут размышлений убедили его в том, что разумно и гуманно будет подчиниться желаниям другого и, если возможно, привязать его ближе к своим интересам, даже ценой некоторого риска. Такой союзник может оказаться бесценным, и, в любом случае, не стоит терять его из виду, прежде чем он убедиться в некоторых моментах, от которых зависят его дальнейшие планы.

– Идем, – сказал Вэнс, обхватив Лирри рукой, чтобы поддержать его. – Я доверюсь тебе. Скажи мне, куда идти.

В ответ священник поднес руку, которую все еще держал, ко лбу в знак благодарности, а затем, поддерживаемый беглецом, начал спуск.

Их продвижение было очень медленным, так как требовалась величайшая осторожность, чтобы не сместить повязки или вправленные кости. К тому же лес был очень темным, и только лучи полной луны позволяли им безопасно преодолевать многочисленные препятствия на своем пути. Наконец земля стала ровной, впереди показались очертания невысокого здания, и в следующий момент Вэнс понял, что они пересекают ту самую границу из черных и белых камней, которую он заметил возле круглого храма. У него мелькнула мысль, что она, должно быть, предназначена для разграничения от окружающей местности священной земли, о которой говорил священник, и он с радостью принял эту догадку, увидев в ней часть, возможно, очень ценного знания, которое можно будет использовать в будущих чрезвычайных ситуациях, которые могут возникнуть.

Вскоре они вошли в дом, который оказался низким строением из черного камня, обставленным с большим вниманием к комфорту и снабженным сушеными фруктами и другими продуктами, которые могли долго храниться. С момента пересечения границы в поведении Лирри произошла заметная перемена. Он выглядел как человек, внезапно освободившийся от какого-то всепоглощающего ужаса, который мешал ему говорить и думать. Выскользнув из рук Вэнса и бросившись к ногам своего благодетеля, он схватил американца за руку. Его прежнее озабоченное молчание было нарушено, и теперь он изливал выражения благодарности, столь обильные, что они стали казаться их адресату совершенно не соответствующими оказанной им услуге.

– Ты, который спас не только мою жизнь, – вскричал он, – возьми ее на себя. Я – твой раб со все, что ты спас для меня.

И снова он прижал руку Вэнса к своему лбу.

Последний решил воспользоваться столь благоприятным моментом для получения информации.

– Несомненно, тебя нашел бы кто-нибудь другой, – предположил он, – если бы я не прошел случайно мимо.

Священник покачал головой.

– Я пробыл там целую ночь, – ответил он. – Никто, кроме священника, не осмелиться взойти на гору, а тот, кого поймал Тао, не мог искать помощи от таких. Если бы я умер!

Он поднес руку к лицу и вздрогнул.

– Полагаю, это было бы весьма неприятно, – сказал Вэнс.

– Разве вы не знаете, – продолжал жрец, быстро схватив лейтенанта за запястье, – что, если бы мое бездыханное тело хоть на мгновение осквернило священные пределы, Тао сжег бы и его, и мой дух в своем огне? Наши законы предписывают даже того, кто мог быть ранен там и все же спасся, зарезать и бросить богу, чтобы он не лишился пира, который приготовили для него. Если Ароо догадается о том, что произошло на самом деле, то я все равно пропал, ибо он ненавидит и боится меня, потому что мой отец, которого он убил, когда-то был его соперником на пост первосвященника.

Вэнс с любопытством посмотрел на мужчину. Очевидно, он не лгал. Его эмоции были слишком похожи на правду.

– Вы говорите мне, – сказал он, – что все, что я спас, принадлежит мне, и вы говорите, что я спас ваш дух от пыток. Если я попрошу тебя пойти на гору и убить себя, что тогда?

Священник задрожал, но ответил твердо:

– Я пойду. И моя жизнь, и жизнь моего духа были потеряны. Ты нашел их и одолжил мне. Как я могу отказаться вернуть долг?

Вэнс ничего не сказал, но помог своему пациенту сесть на одну из кушеток, усадил его как можно удобнее и начал исследовать кладовую. До сих пор события и беспокойство мешали ему осознать свои потребности, но теперь голод заявлял о себе очень настойчиво. Его спутник тоже, по его мнению, нуждался в пище после двадцатичетырехчасового поста. Вскоре были принесены фрукты и каменный сосуд с густым сладким вином, которое он пробовал недавно на торжественной встрече, и они принялись за еду и питье, Лирри – скупо, Вэнс – с голодом здорового человека, у которого весь день нервы были на пределе.

Пока они занимались этим, в голове американца роилось несколько идей. Что он мог потерять, сделав доверенным лицом этого островитянина, с которым он подружился и которого Ароо так глубоко обидел? Конечно, ничего, и, хотя о возможной выгоде можно было только гадать, он, по крайней мере, мог бы узнать что-то определенное о таинственных силах, которые противостояли ему. Быстро приняв решение, он повернулся к священнику и, без всяких недомолвок и утайки, в максимально сжатых выражениях рассказал ему обо всем, что произошло, за исключением беседы с дочерью советника. Он рассказал о своих чувствах, когда он впервые увидел ее на пиру, о своей решимости завоевать ее, о беседе с советником и первосвященником, о своей догадке, что за их отказом кроется нечто, серьезно угрожающее самой девушке, и о своем окончательном решении остаться и либо спасти ее, либо разделить ее судьбу.

Его собеседник внимательно слушал это повествование о надеждах, страхах и решимости. Когда Вэнс закончил, он молчал несколько минут. Брови американца сошлись от нетерпения.

– Что бы вы хотели, чтобы я ответил? – мягко спросил Лирри, заметив настроение собеседника.

– Правду, – воскликнул Вэнс.

– Тогда, друг мой, я прошу тебя навсегда выбросить это желание из головы. Оно безнадежно, как безнадежно было бы заставить гору Тао выпустить свой жидкий огонь под воду.

Но Вэнс был не в том настроении, чтобы довольствоваться туманными фигурами речи. Он продолжил тоном, не оставлявшим сомнений в его твердом намерении узнать все и сразу.

– Ты говоришь, что обязан мне, что ты мой друг и враг Ароо. Если ты говоришь правду, то скажи мне, почему я должен отбросить надежду. Если причина покажется мне веской, я могу последовать твоему совету.

Лирри казался глубоко взволнованным. Наконец он печально посмотрел на своего благодетеля и ответил:

– Принцесса Зелка посвящена более высокой судьбе, чем смертные браки.

Вэнс почувствовал, что у него кровь стынет в жилах, больше из-за тона говорившего, чем из-за его слов.

– Продолжай. Объясни, расскажи мне все, – крикнул он. – Я уже много слышал об этом раньше.

– Это долгая история – если вы хотите ее услышать и понять, – нерешительно сказал священник.

– Расскажи ее, даже если она начинается от создания мира, – был ответ и Лирри, жрец Тао, начал свой рассказ:

Глава 10. Тао

– Много лет назад бог Тао владел всей землей и пронизывал ее со всех сторон, так что со временем он стал самой землей, пожирая снова и снова плоть, кукурузу, фрукты, травы и дерево, которые появлялись из его собственного лона обновленными после каждого их пожирания.

Наконец, однако, Тао решил, что больше не будет поглощать все растущее, но создаст человека, чтобы тот стал его другом, слугой и почитателем, и наделит его плодами земли, чтобы он доживал свои дни.

Для того чтобы это могло произойти, бог искал особое место, где он мог бы обитать, а не проникать во все вещи, поэтому он выбрал большую гору на острове Карана, который тогда был известен под другим именем, – именем, которое теперь никто не сможет произнести и не умереть при этом. Это место он выбрал потому, что люди, которых он создал и поселил здесь, оказались самыми верными и набожными из всех многочисленных народов, которые он создал, и он знал, что среди них ему не нужно опасаться вторжения в землю, которую он оставил за собой, когда отдал все остальное людям.

Итак, Тао был богом земли, и животные странствовали, и деревья росли на его груди, и умирали, и пожирались им, и снова вырастали, и люди жили на равнинах, и поклонялись ему, и убивали животных на его груди, чтобы их кровь стекала вниз и питала его еще щедрее, а Тао, в обмен на все это, день и ночь следил за людьми и защищал их.

Наконец наступил день новой радости. Однажды утром, когда наши отцы спустились к океану, они увидели, что к берегу движется огромное каноэ с большим квадратным парусом, с лошадиной головой на носу и тремя ярусами длинных весел, которые взбивали море в белую пену. И мужчины, и женщины, и дети с красивыми лицами вышли из корабля и сошли на берег; и мужчины носили яркий металл на голове и теле, и бороды их были черны и кустисты, а носы их были изогнуты, как клювы орлов.

Тогда мой народ приветствовал чужеземцев любезно и дал им землю, где они могли бы жить и строить дома, и люди с моря построили город и назвали его Карана, и они были сведущи во многих искусствах, о которых островитяне ничего не знали, и принесли много богатства и много странных обычаев, и научили людей земли, которые с удовольствием учились у них и оказывали им должное почтение, а затем и передали власть, пока, наконец, чужеземцы не стали править островом и выбрали сначала двоих из своего числа, которых они назвали Совитами, и которые с помощью совета старейшин управляли обеими расами и издавали законы.

Сначала, как вы можете себе представить, они были добры и благосклонны и поступали с нами справедливо, но когда их численность и сила возросли, мы все больше и больше подчинялись им, и они стали владыками острова, а мы их слугами – немногим лучше их рабов.

И все же, несмотря ни на что, они не вмешивались в поклонение Тао, а скорее приняли его. Если бы они поступили иначе, то, несмотря на медные доспехи и острые мечи, они были бы сброшены обратно в море, ибо люди старой расы превосходили новых в тысячу раз и до сих пор превосходят их во много раз, даже после стольких поколений, и они не потерпели бы отмены поклонения тому, кто кормил и наблюдал за ними от начала лет. Поэтому чужеземцы, видя это и решив править, отказались один за другим от своих собственных богов, которых они оставили за морем, и поклонялись Тао вместе с нами, и учредили жречество из людей нашей собственной расы, чтобы мы могли стремиться к продвижению и не беспокоиться о правлении.

Однако прошло немного времени, и между жрецами Тао и потомками чужеземцев возникло много споров: жрецы во многих вопросах вставляли свое слово, чего другие не допускали, и весь народ разделился, ведь чужеземцы тоже поклонялись нашему богу, и многие из нас были обязаны им, так что, как ни старались, жрецы не могли достичь желаемой власти и заставить всех людей своей крови поддерживать их во всем против совитов. Поэтому они не любили совитов, но стремились унизить их при каждом удобном случае.

И вот, пока все шло таким чередом, случилось странное. Гора, где обитал бог Тао, внезапно начала извергать огонь и дым и потоки расплавленного камня, которые текли по ровной земле и уничтожали посевы и дома, убивали людей и животных далеко и близко, пока на землю не пришел великий ужас. Один из совитов, правивших тогда, был человеком гордым, и первосвященник тщетно противостоял ему и потерял даже большую часть той власти, которой обладали его предшественники, ибо Совит был хитер и отвоевал у своего соперника наш собственный народ, и первосвященник ненавидел Совита. И вот, когда горло Тао стало сеять разрушение по всему острову, верховный жрец провозгласил повсюду, что бог разгневан, что должен быть только один Совит, который должен править вместе с верховным жрецом, и, что Тао угодно, чтобы этот Совит отдал самую красивую из своих дочерей в жены богу.

Как вы можете себе представить, главный Совит, который должен был остаться у власти, яростно восстал против такого жертвоприношения, но верховный жрец улыбнулся и сказал, что это не жертва, но что служанка, умирая, принесет высокую честь себе, своему отцу и его народу.

Снова закричал Совит, что это дело рук не бога, а первосвященника, который ненавидит его и хочет таким образом отомстить, но тот снова улыбнулся и напомнил ему, что если Совит говорит правду и жертвоприношение не принесет ничего хорошего, то первосвященник должен будет головой ответить за обман. При этих словах все представители старого рода, а также многие из кровей Совита, которые не видели в этом жертвоприношении никакой опасности для себя, закричали, что первосвященник говорит справедливо и что жизнь одной девы – ничто по сравнению с безопасностью всего народа.

И тогда Совит вынужден был уступить, и отдал свою дочь первосвященнику, который уже построил круглый дом, стоящий у подножия горы, для брачного чертога бога, и они спустили деву через отверстие в крыше, а вместе с ней и провизию на три дня, и оставили ее там, чтобы бог мог посмотреть на нее и взять в свое лоно в то время, когда он пожелает, и они поставили вокруг дома стражу из тридцати жрецов.

Прошло три дня, и дева зарыдала от голода, и Совит, ее отец, который был в большом горе, просил верховного жреца, чтобы ее просто зарезали и принесли в жертву богу, но верховный жрец улыбнулся и ответил, что на теле девственной невесты Тао не должно быть никакого пятна от насильственной смерти. Так ничего и не добился Совит, а крики девушки становились все слабее, пока их не перестали слышать.

Тогда все произошло так, как предсказывал жрец, ибо Тао, успокоенный таким образом, перестал внезапно опустошать страну своим жгучим дыханием и удалился под гору, чтобы найти утешение с духом невесты, которая была ему предложена.

И люди воздали благодарность богу, а вместе с ним и Совиту, который отдал свою дочь, чтобы спасти их, но больше всего они почитали мудрого жреца, который узнал волю Тао.

Некоторое время было заметно, что та часть океана, что лежит за горой, кипит и сильно волнуется, но наконец и она стала тихой, и все страхи прошли.

Так случилось, что остался только один Совит, который правил вместе с первосвященником, и так повелось с тех пор. Жрецы во всех отношениях равны вельможам, но верховный жрец, с помощью Тао, превосходит Совита, ибо всякий раз, когда случалось, что последний медлил управлять по воле первого, бог гневался и извергал пламя, дым и расплавленные камни, пока дочь Совита, одетая в богатейшие одежды, не была торжественно отведена в дом у горы и оставлена там, чтобы стать женой Тао.

Вэнс слушал эту странную историю о суеверии и варварстве с чувствами, которые трудно описать. Его гнев, его отвращение были слишком глубоки для слов, и он был поражен собственным спокойствием.

– Значит, ты хочешь сказать, – медленно произнес он, когда Лирри закончил говорить, – что Зелка, дочь твоего нынешнего советника, обречена на такую судьбу?

– Она его единственная дочь, – ответил жрец, – и если бы ее выдали замуж и увезли, некому было бы успокоить Тао, если бы он разразился гневом. Нет, даже если бы Ароо, первосвященник, дал согласие, народ не допустил бы этого, да и Совит не осмелился бы. Он не сможет рассчитывать на поддержку своего народа в такой ссоре.

– Что ж, – сказал Вэнс с тем почти легкомысленным спокойствием, которое, кажется, приходит к американцу, когда он испытывает самые глубокие чувства, – все, что я могу сказать, так это то, что если ваши священники попытаются предпринять что-либо подобное, пока я жив и нахожусь здесь, то возникнет серьезная проблема для них.

Неосознанно он заговорил по-английски, но Лирри, похоже, уловил ход мысли и покачал головой.

– Ты потерпишь неудачу, – сказал он, – и умрешь. Ты можешь даже ускорить ее смерть, если Ароо заподозрит о твоих замыслах.

– Он уже подозревает, – коротко ответил Вэнс.

Священник ничего не ответил, а через несколько мгновений, казалось, заснул, измученный болью, лишениями и усталостью.

Глава 11. Нхар

Вэнс опустился на кушетку и попытался заснуть, но ужас от всего того, что он теперь знал, на мгновение стал почти реальным. Постепенно он начал понимать, что все это значит, и оценивать собственную беспомощность. Чего он мог добиться, кроме собственной смерти в дополнение к смерти принцессы? Под влиянием таких мыслей было бы странно, если бы даже непреодолимая усталость сомкнула его веки.

Так тянулась ночь. Наконец чернота стала окрашиваться в серый цвет. Он различил фигуру своего спутника, распростертого на другой кушетке. Лицо священника было повернуто к нему, и, по мере того как свет усиливался, Вэнс осознал, что черные глаза уже некоторое время открыты и пристально смотрят на него.

У него мелькнула мысль, что это может быть взгляд смерти, но нет, на лице была глубокая озабоченность, а вместе с ней и выражение, какое бывает у человека, когда в его мозгу борются противоречивые мысли. Что касается его самого, то он чувствовал, что его собственный вид должен быть достаточно изможденным и осунувшимся, чтобы вызвать сочувствие даже у его врагов.

Наконец Лирри нарушил молчание.

– Скажи мне, – сказал он, – ты все еще готов погубить себя, теперь, когда ты выспался и отдохнул? Возможно, боги, говорящие с нами во сне, научили тебя мудрости.

– Я не спал, – очень тихо ответил Вэнс, – но моя цель вряд ли изменится.

Манера и тон, казалось, несли в себе убеждение, более сильное, чем любые жесткие слова. Священник почувствовал это. Его брови сжались еще сильнее, и он отвернулся лицом к стене. Через несколько мгновений он снова поднял глаза на лейтенанта, и в них появилось выражение твердой решимости.

– Послушай, – сказал он. – Ты решил. Я тоже подумал и решил. Я помогу тебе, в обмен на то, что ты сделал для меня, и из-за ненависти к убийце моего отца.

Вэнс вскочил и схватил руку говорившего. Затем его лицо снова омрачилось.

– Что ты можешь сделать, мой бедный друг? Ты только вовлечешь себя в погибель, – безнадежно сказал он.

Глаза Лирри вспыхнули.

– И что? – ответил он. – Разве ты не спас меня от смерти и еще нечто худшего? Разве моя жизнь еще не в твоих руках? Может случиться, что с моей помощью тебе представится невиданный шанс, о котором ты и мечтать не можешь. Нам обоим грозит опасность, и мы можем потерпеть неудачу, но есть и надежда. Нет, не спрашивайте меня, – продолжал он, когда лицо американца засияло от нетерпения. – Я ставлю условие, что ты будешь выполнять мои приказы и не задавать вопросов. Согласен на это?

Такое предложение было не из тех, над которыми стоит раздумывать отчаявшемуся человеку. Не имея ни собственного плана, ни перспектив его осуществления, он, конечно, ничего не терял, соглашаясь принять план человека, у которого он был. Кроме того, в случае неудачи он мог вырваться на свободу и устроить собственный бой. Поэтому Вэнс не стал тратить время на размышления.

– Я согласен, – сказал он, – и буду беспрекословно подчиняться тебе, пока есть шанс на успех. Я оставляю за собой право сражаться по-своему, если… если… – он заколебался, а затем продолжил довольно отчаянно, – если принцессе будет угрожать непосредственная опасность.

– Хорошо, – продолжал священник, не обращая внимания на оговорку другого. – Я вижу, что вы мудрый человек. Теперь иди. Есть один человек, который скоро будет здесь и который проводит тебя в безопасное место, где ты должен оставаться, пока я не пошлю за тобой. Слышишь! Это его шаги.

Вэнс с тревогой прислушался, и вскоре даже его тугой слух уловил звук мягких шагов. Через мгновение дверь осторожно приоткрылась, и в нее заглянула пара ярких, похожих на бусинки глаз. Их обладателем оказался мальчик лет четырнадцати, со стройной, изящной фигурой и смуглой кожей, как у местных жителей. Увидев американца, он в тревоге отпрянул назад.

– Не бойся, Нхар, – сказал Лирри, приподнимаясь на диване.

При этих словах мальчик снова вышел вперед и с выражением тревоги посмотрел на священника. Он поклонился, но ничего не сказал.

– Я был ранен, Нхар, – продолжал Лирри, – и этот человек спас меня – возможно, от смерти. Поэтому я хочу, чтобы его отвели в безопасное место от тех, кто его ищет, спрятали и заботились о нем, и чтобы ты никому не говорил о его присутствии – даже самому Ароо. Ты знаешь пещеру на груди Тао?

Мальчик кивнул, слегка вздрогнув.

– Там будет безопасно. Что-то предпринимают люди чужака? Расскажи мне, что происходит.

При этом вопросе Нхар впервые нарушил молчание и заговорил с нетерпением и глазами, полными удивления:

– Да, их вождь пришел к Совиту и знаками обвинил его в том, что он похитил человека, и были жестокие жесты, и вождь чужаков послал много вооруженных отрядов в лес на поиски, но Совит запретил им ступать на гору, хотя они угрожали разрушить город и убить всех, но пока ничего не произошло, и первосвященник приказал своим последователям окружить Тао и никому не позволять входить туда…

– Тогда ты должен действовать быстро, – прервал его Лирри. – Отведи его в пещеру. Проследи, чтобы он был обеспечен едой и питьем, прикрой вход ветками и возвращайся ко мне.

Вэнс не отказался, учитывая услышанные новости, вернуться в окрестности, которые он стал считать убежищем, и, поспешно попрощавшись с Лирри и сказав на прощание, что он надеется на его обещание помочь, беглец отдал себя в руки своего юного проводника.

Они сразу же отправились в путь, мальчик вел его по новой дороге, но сопротивлялся каждой попытке американца втянуть его в разговор или узнать больше о состоянии дел в городе и на берегу. Казалось, он поня наказ Лирри о молчании в слишком широком смысле. Вскоре они пересекли границу черных и белых камней и начали подъем, постепенно огибая гору по направлению к югу, как бы стараясь расположить ее вершину между ними и причалом.

Наконец, когда они достигли точки примерно на двух третях западного склона, откуда город не был виден, Нхар внезапно остановился и стал осторожно обходить землю, как гончая, ищущая потерянный след. Затем он поднялся на несколько ступенек выше и, наклонившись, раздвинул ветви небольшого дерева, открыв тем самым узкое отверстие. Велев Вэнсу придержать ветки, он шагнул внутрь и, взяв из ниши в скале лампу, зажег ее. Они оказались в вырубленной в камне пещере средних размеров, где стояла кушетка и очень простая мебель и приспособления, которых хватило бы для вполне комфортного проживания. Хлеб, сушеные фрукты и копченое мясо составляли кладовую, по крайней мере, не менее роскошную, чем в доме, где они оставили Лирри.

Затем, впервые с тех пор, как они отправились в путь, Нхар заговорил.

– Оставайся здесь, – сказал он, – пока я не приду. Никто тебя не найдет. Еды хватит на несколько дней, а Лирри позаботится о тебе.

Прежде чем Вэнс успел поблагодарить, а тем более попытаться воспользоваться этой неожиданной коммуникабельностью, мальчик оставил его и устремился вниз с горы. Когда он исчез, беглец вернулся в свое убежище и стал чувствовать себя как дома, насколько позволяли обстоятельства.

Два последующих дня были достаточно тоскливыми. Он абсолютно ничего не мог делать, ничего не читал, даже не думал, потому что его дела были настолько вырваны из его собственных рук, что он чувствовал себя просто марионеткой, которой можно управлять, когда какая-то сила дергает за ниточки. И все же, когда его разум восставал против этих условий, он оказывался перед альтернативой: попытаться увести Зелку своими силами, без посторонней помощи, против по меньшей мере нескольких тысяч мечей, и увести ее – куда? Это было абсурдно. Простое самоубийство было бы гораздо разумнее. К этому выводу он приходил сотни раз по мере того, как проходили дни.

Наконец, когда душевные муки от его положения стали совершенно невыносимыми, а третий день почти прошел, Вэнс поднялся с кушетки, на которой лежал, и увидел, как Нхар раздвигает скрывающую его листву и входит в пещеру. Однако опыт подсказывал американцу, что бесполезно приставать с вопросами к этому странно немногословному мальчику, поэтому он просто ждал, пока тот заговорит сам.

– Твои люди ушли, – сказал наконец Нхар, тщательно осмотрев все в помещении, включая ее обитателя.

Поначалу Вэнс не знал, радоваться ему или печалиться. Новость, конечно, избавила его от самой непосредственной опасности и устранила первое препятствие на его пути, но ощущение абсолютного одиночества, нахлынувшее на него, сознание того, что он теперь всего лишь одинокий чужак среди враждебного народа, вытеснило из его сознания чувство радости.

Нхар некоторое время с любопытством наблюдал за его лицом. Затем он продолжил:

– Лирри ждет тебя внизу. Давай спустимся к нему.

Вэнс механически поднялся на ноги и, вслед за мальчиком выйдя из пещеры, начал спуск с горы. Когда он повернул на утес, обращенный к гавани, ему показалось, что он видит далеко на горизонте отблеск белого паруса в лучах заходящего солнца. Да, теперь он действительно был один.

Когда они приблизились к дому, где он оставил священника, то увидели крытую повозку, стоявшую у входа, и четырех крепких парней, прислонившихся к стене. Рука изнутри откинула занавески и поманила Вэнса. Черные глаза Лирри смотрели на него, а палец священника был прижат к его губам. Лейтенант наклонился.

– Тебе лучше? – спросил он. – Твои раны заживают?

– Да, гораздо лучше – почти хорошо, как мне кажется, – поспешно ответил другой. – но я хочу сказать тебе пару слов, пока не подошли носильщики. Ничего не говори о своем и моем местонахождении в эти дни, прежде всего, ничего не говори о горе и о том, как я получил свою травму. Предоставь все это мне. Ты заблудился и потерялся – понимаешь? Это необходимо. Твои люди грубо обошлись с Совитом, и он не должен знать, что ты остался по доброй воле. Он может заподозрить. Он может счесть тебя идиотом. Тем лучше. Но если Ароо узнает правду, нам обоим конец. Говорите как можно меньше.

Американец кивнул в знак того, что понял предупреждение. Носильщики вышли вперед и, взвалив поклажу на плечи, начали путь в город. Вэнс и Нхар шли по одному с каждой стороны, а там, где тропинка становилась слишком узкой, позади, но больше не было произнесено ни слова, и ни один звук не нарушал тишины, кроме унылого монотонного пения, под которое подносчики подгоняли свои шаги.

Когда они вошли в ворота, уже стемнело, и это обстоятельство, мелькнувшее в голове Вэнса, вероятно, было предусмотрено Лирри и внушало уверенность в благоразумии его союзника.

Однако вскоре выяснилось, что все меры по сокрытию его присутствия оказались напрасными – едва они достигли небольшого дома в одной из боковых улочек и, занеся священника внутрь, уложили его на кровать, как в дверь раздался стук посохов.

Вэнс вскочил на ноги и начал осматривать свои револьверы, но Лирри дал ему знак, чтобы он не делал ничего опрометчивого, и приказал Нхару открыть двери.

Тут же показалась дюжина людей с факелами и повозка, и Вэнс несказанно удивился, увидев, как сам Совит раздвинул занавески и сошел вниз.

Отдав какие-то распоряжения своим сопровождающим, государь подошел к двери, поспешно вошел и закрыл ее за собой. Затем он задумчиво переводил взгляд с одного на другого из присутствующих, – Лирри на диване, а Вэнс и Нхар расположились у его изголовья. Наконец он заговорил.

– Мне трудно было поверить в принесенную мне весть о том, что ты вернулся сюда, – медленно произнес он. – Поэтому я пришел сам, чтобы убедиться в этом.

Никто не ответил. После паузы он продолжил:

– Ваше путешествие привело к серьезным неприятностям для меня и моего народа. Меня обвинили в том, что я убил тебя или посадил в тюрьму, – я не знаю, за что именно, но твой хозяин был бы рад применить все угрозы, которые только можно было применить, угрозы о том, что он сделает, если я не выдам тебя. Его люди и мои тщательно обыскали все, кроме священной горы, и едва не началась война, когда мы не допустили, чтобы он искал и там.

Совит бросил на американца пытливый взгляд, словно ожидая какого-то ответа, но Лирри поспешил пресечь его слова.

– Незнакомец находится под защитой самого Тао, – сказал он. – Он был удостоен чести быть избранным богом, чтобы спасти меня, его жреца, возможно, от смерти.

Совит удивленно вскинул голову, а Лирри продолжил:

– Теперь ты можешь считать, что Тао защитит его от всех преследователей и в любом месте, где ему будет лучше всего это сделать. Эта защита должна быть обеспечена ему отныне.

Совит задумчиво поигрывал маленьким золотым кинжалом с лезвием, похожим на струю пламени, который висел у него на поясе.

– Я хочу, – сказал он, наконец, – защищать его, насколько хватит моих сил, несмотря на то, что он повел себя так, что навлек зло на меня и моих близких. Поэтому я сам пришел сюда, узнав о его прибытии. На площади рядом с моим дворцом есть дом, который я назначу для его проживания, и будет лучше, если он поселится там сегодня же вечером.

Вэнс взглянул на Лирри, но тот лишь бесстрастно поклонился в знак согласия.

– Лучше всего, если ты выйдешь немедленно, – продолжал Меррак и повернулся, чтобы указать дорогу.

Священник наклонился вперед и торопливо заговорил с Вэнсом низким тоном:

– Он прав. Тебе нельзя оставаться здесь, чтобы я и дальше мог помогать тебе. Я долго не знал, что делать, но Совит решил проблему мудро. Я убежден, что он желает тебе добра. Идите с ним скорее. Сейчас вы в безопасности, но ничего не предпринимайте, пока не услышите вести от меня.

Их высокопоставленный гость уже дошел до двери и он нетерпеливо оглянулся. Через мгновение Вэнс был рядом с ним, и они вышли на пустынную улицу. Было очевидно, что факельщикам и носильщикам было приказано не ждать, и несколько минут двое мужчин шли молча. Ночь была очень темной, но Вэнсу казалось, что на каждом углу он видит тени темных лиц и блеск змеевидных лезвий. То и дело его рука полубессознательно нащупывала рукоять одного из пистолетов, пока прикосновение к ним не вернуло ему мужество. Он вздохнул с облегчением, когда они наконец вышли из мрачных переулков и похожих на могильные плиты зданий на открытую площадь. Дойдя до двери небольшого дома, выходящей на восток, его проводник открыл ее и вошел внутрь. На столе горела лампа, освещая прихожую, соединенную переходом с комнатой, которая, судя по всему, была спальней. Мебель была простая, обстановка обычная, но все обещало прекрасный комфорт. Внимательно осмотрев помещение, Меррак повернулся, чтобы уйти, и, после минутного колебания, сказал:

– Я хочу, чтобы вы поняли, что защита, которую я теперь предоставляю вам, осуществляется на одном условии. Вы должны сразу и навсегда отказаться от своих несбыточных надежд. Вы никогда не должны даже видеть мою дочь. Я не знаю, какое зло твои действия могли уже принести ей и моему дому, но я боюсь многое. Ароо подозревает и следит за тобой, я уверен, и было бы странно, если бы он этого не делал. Подозрений обычно достаточно для такого человека, и я боюсь его больше всего в моменты, когда он воздерживается от ударов.

В ответ Вэнс отпрянул от двери, а затем, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Почему ты не присоединишься ко мне, чтобы уничтожить этого паразита от священства? Это трусость – бояться и подчиняться им, как это делаешь ты.

Меррак казался странно взволнованным. Он поднял руки, как бы отгоняя слова другого.

– Нет, нет, ты не понимаешь, – сказал он быстро и низким тоном. – Они могут сделать все с любым, даже со мной. Я – ничто, бог…

Вэнс не мог подавить выражение презрения, промелькнувшее на его лице, но, к счастью, тусклый свет скрыл его. Он знал, что сказать этому слабому человеку, стоящему перед ним, что он полностью знаком со всеми опасностями, которых тот боялся, означало бы только предать своего друга.

– Как вам будет угодно, – коротко ответил он. – Но мой народ не привык уступать так легко. Что касается меня, то я ничего не обещаю.

– Тогда ты умрешь, и она, которую ты любишь, вместе с тобой. Ароо жесток, и Лирри не сможет спасти тебя, даже если бы захотел. Будь осторожен.

Вэнсу на мгновение показалось, что старик вот-вот бросится ему в ноги, но он сохранил достоинство и шагнул к двери, еще раз обернувшись, прежде чем исчезнуть в темноте, чтобы сказать тоном настолько умоляющим, что его стало совсем жалко:

– Это говорит тот, кто мог бы быть вашим другом. Будьте осторожны.

Глава 12. Лицом к лицу

Как только звук шагов Совита затих, Вэнс отвернулся от двери, сначала закрыв ее и задвинув мощный засов, которым она была снабжена. Затем, взяв лампу, он принялся внимательно осматривать свое новое жилище, или тюрьму, с целью оценить его оборонительные возможности на случай нападения.

Осмотр оказался вполне удовлетворительным. Здесь не было ничего, что можно было бы поджечь. Несколько узких окон, или, скорее, форточек, открывались прямо под крышей, но было совершенно очевидно, что они слишком малы, чтобы тело человека в них пролезло или даже позволить врагам извне успешно стрелять из лука. Дверь, таким образом, была единственной точкой, которую следовало охранять, и он посмотрел на свои револьверы с уверенностью в том, что с ними он сможет защитить эту позицию. Даже если бы ему пришлось положиться на саблю, он рассудил, что ничто, кроме согласованного натиска людей, самые лучшие из которых были готовы пожертвовать собой, не принесет никакой пользы, и в крайнем случае есть возможность отступить во внутреннюю комнату и оборонять ведущий туда проход.

В конце концов, казалось, не было причин ожидать осады или штурма, и, закончив осмотр и разработав план обороны, Вэнс расположил саблю и пистолеты под рукой и опустился на диван.

Усталость и крепкое здоровье начали делать свое дело, и он уже почти поддался силам, вызывающим дремоту, когда его чувства, от природы обостренные, были пробуждены к полной активности звуком, донесшимся до него извне – быстрым шагам обутых в сандалии ног по тротуару.

Через мгновение он уже был на ногах и внимательно слушал, держа пистолет в руке.

Шаги приближались, но лейтенант уже готов был рассмеяться над своим сонным воображением, превратившим запоздалого путника в полуночного убийцу, когда они резко остановились перед его дверью. Затем последовал момент явного колебания со стороны пришедшего и резкого напряжения со стороны застывшего гарнизона.

Несколько раз за свою жизнь Вэнс замечал, что, сколько бы он ни сетовал на свою склонность казаться нерешительным в пустяковых ситуациях, но всякий раз, когда от него требовалось определенное и безоговорочное мужество и решимость, его нервы реагировали быстро и становились твердыми как сталь. На самом деле он даже воображал, что в таких случаях он может мыслить более ясно, выглядеть и быть более хладнокровным и собранным, чем большинство мужчин, которым он завидовал за их готовность говорить и делать, когда не требовалось ничего, кроме готовой речи или деликатных действий.

В данной ситуации и в ожидании дальнейшего развития событий ему пришло в голову, что опасность использования пистолета в борьбе с одиночным противником гораздо выше, чем риск в рукопашной схватке. Поэтому он снова сунул револьвер за пояс и осторожно достал саблю.

Тем временем незнакомец, кем бы он ни был, очевидно, выбрал свой путь и, смело подойдя, нанес два сильных удара по двери.

– Кто там? – спросил Вэнс с быстротой, которая, должно быть, несколько удивила его гостя.

– Тише! Не говори так громко, – тихо сказали из-за двери. – Вы не могли бы открыть мне дверь?

Что-то в голосе этого человека показалось американцу знакомым, но он не смог определить, что именно.

– Я могу открыть вам дверь, если захочу, – ответил он более низким тоном, – но прежде чем я это сделаю, вы должны извинить меня, если я еще раз спрошу, кто вы и что вам нужно.

– Вы очень осторожны.

В этих словах прозвучало насмешливое ударение, которое сразу же освежило память Вэнса.

"Ага! Мой знакомый медик и священник! Так это ты, да?" – подумал он. – "Не думал, что я испытываю подобное особое волнение перед тет-а-тет".

– Я Мапо, и я принес вам послание от леди Зелки, – поспешно продолжил другой.

Вэнс почувствовал, что дрожит от нетерпения там, где за мгновение до этого он стоял начеку, спокойный и собранный. Однако несколько секунд размышлений заставили его не спешить признавать правдивость заявления своего врага.

– Не заставляйте меня стоять здесь, – продолжал якобы посланник. – Меня кто-нибудь увидит, и подозрение может пасть на меня. Я пришел, чтобы отвести вас к принцессе.

К этому времени Вэнс полностью вернул себе самообладание, и последнее заявление лишь заставило его кровь быстрее течь по жилам. Он уже решил, что особого риска в приеме одного человека не будет, если за ним будет вестись тщательное наблюдение. Установив кресло и поставив лампу так, чтобы ее лучи падали на лицо посетителя, он задвинул засов, открыл дверь и встал по другую сторону.

Священник вошел, неся под мышкой изрядного объема сверток, и сделал несколько шагов по комнате, оглядываясь по сторонам, чтобы выяснить, где находится его хозяин. Вэнс воспользовался моментом, чтобы снова закрыть и запереть дверь. Затем, когда Мапо обернулся на звук, он повернулся к нему лицом и жестом указал на кресло. Если бы в голове у вошедшего был какой-нибудь коварный замысел, он должен был увидеть, что шансы на его успех равны нулю, а кроме того, он, похоже, был безоружен.

– Ваша осторожность излишня, – сказал он, усаживаясь с надменной улыбкой. – Неужели вы думаете, что если бы мы нацелились на вашу жизнь, у нас возникли бы какие-нибудь проблемы с тем, чтобы ее отнять?

– Думаю, я мог бы доставить вам немало хлопот, прежде чем вы ее получили бы, – беспечно ответил Вэнс. – Что касается моей осторожности, которую вы так явно презираете, то я предпочитаю сам судить о ее необходимости.

– И все же вам придется довериться мне, если вы хотите ее увидеть, – сказал жрец.

– Это еще предстоит решить, когда я узнаю, кто она такая, – ответил Вэнс. – Прежде всего, передайте ваше послание.

– Мое послание короткое, – сказал священник.

– Леди Зелка желает поговорить с тобой, и она велела мне привести тебя.

– Какие у тебя есть доказательства, что ты не приготовил для меня ловушку? – спросил Вэнс. – Это слишком необычное приглашение, и с чего бы вашей принцессе желать беседы с незнакомцем, которого она едва видела?

– Вы, кажется, забыли, что ваш путь не был секретом, – ответил Мапо, снова переходя на свой насмешливый тон. – Ароо хорошо понял уловку, когда ты потерялся, – мелкую, весьма поверхностную. Вы делали все возможное, чтобы ускорить исчезновение собственных надежд, и только я, не заслуживающий твоего доверия врач, предлагаю вам шанс продумать свои шаги и, возможно, даже направить их по более мудрому пути.

– Вы очень добры, – сказал Вэнс, кланяясь и давая понять, что уловил надменные манеры своего посетителя.

– Нет, я не добр, – спокойно ответил священник. – У меня есть свои цели, которых я хочу достичь, и, возможно, мы сможем помочь друг другу. А пока я жду вашего ответа.

Вэнс напряженно размышлял с тех пор, как Мапо объявил о цели своего прихода. Он прекрасно понимал, что более чем вероятно, его цель – каким-то образом одержать над ним верх и либо схватить, либо убить его, либо, что еще хуже, вовлечь в это дело саму Зелку с помощью какого-нибудь дьявольского трюка. С другой стороны, эта история могла оказаться правдой, и невозможно было предугадать, какие шансы могут быть упущены, если не воспользоваться такой возможностью. Против нападения, его пистолеты и ранения, которые они могли нанести, казались надежной защитой. Конечно, в какой-то мере пришлось бы нарушить соглашение с Лирри, но на это можно было сказать, что возникли непредвиденные обстоятельства, что его союзник мог бы полностью одобрить его поступок, если бы было время сообщить ему об этом, и что он находился в положении офицера, отрезанного от связи со своим главнокомандующим и призванного в чрезвычайной ситуации использовать свое собственное суждение, вплоть до нарушения приказа. Однако самым веским аргументом, повлиявшим на его решение, был отчаянный характер его предприятия и его осознание того, что отчаянные действия должны быть предприняты на каждом шагу, чтобы не упустить ни одного возможного преимущества.

Все это очень быстро пронеслось в мозгу лейтенанта, и, глядя жрецу прямо в лицо, он сказал:

– Я решил. Ведите, а я последую за вами. Только будьте уверены, что при первом же подозрении вы станете покойником.

– Ты подвергаешь своего благодетеля опасности из-за собственных страхов, – усмехнулся Мапо. – Однако, полагаю, я должен рискнуть. Я взял это, – продолжал он, начиная разворачивать свой сверток, – на случай, если вам понадобится дополнительные доказательства.

С этими словами он извлек и протянул Вэнсу золотой набедренник, не превышающий трех с половиной сантиметров в окружности, в котором тот сразу же узнал пояс, который Зелка носила во время их короткой беседы. Конечно, то, что он был у священника, вовсе не означало, что его дали ему в залог доброй воли, но, поскольку Вэнс пришел к своему решению, не зная о его наличии, он не стал тратить время на подобные рассуждения.

Теперь он увидел, что пояс был завернут в черный плащ, похожий на те, что носят жрецы, но значительно длиннее и с капюшоном.

– Накинь это на себя, – сказал Мапо, протягивая ему одеяние.

Вэнс подчинился, но не ослабил хватку на сабле и не отрывал взгляда от движений своего спутника. Затем, отперев и открыв дверь, он велел священнику выйти, а сам последовал за ним и закрыл за собой дверь. Его проводник на мгновение остановился и полуобернулся.

– Идите. Я последую за вами, – сказал американец. В его голосе звучал гонг опасности, и он положил меч на бедро, уперев его острием прямо в тело другого.

Мапо издал полувсхлип-полустон, который мог означать многое, и, быстро повернувшись, направился в сторону дворца. На улицах никого не было, лунные лучи сквозь облака играли на белом тротуаре площади и заливали стены домов бледным светом.

К удивлению Вэнса, его проводник поспешил мимо длинного сверкающего фасада жилища государя и прошел дальше. Затем, пройдя несколько темных и узких улочек, где каждый угол казался подходящим местом для засады, он повернул и, остановившись перед небольшой дверью в задней части дворца, трижды тихонько постучал в нее. Дверь тут же открыла плотно закутанная фигура – весьма точный двойник самого американца. Последний предусмотрительно переложил саблю в левую руку, а в правую взял один из револьверов, чтобы быть вооруженным наилучшим образом в случае внезапного нападения. Сабли могло бы хватить и на одного Мапо, но теперь опасности виделись на каждом шагу.

Священник вошел в низкий темный проход, а фигура в плаще стояла поодаль, как бы показывая, что Вэнс тоже должен пройти.

Казалось, выбора не было. Он находился в оплоте врага и чувствовал, что бесполезно пытаться держать всех возможных нападающих спереди. Поэтому, ни секунды не раздумывая, он поспешил за своим проводником и услышал, как за ним закрылась дверь, через которую он вошел. К его огромному облегчению, стражник не последовал за ними.

Не было ничего, что могло бы осветить темноту, в которой он оказался, ничего, что могло бы послужить ему ориентиром, кроме стен узкого коридора и звука шагов проводника впереди. Он не мог не сознавать, как легко тот мог бы в любой момент подставить его, и все же его нервы и мужество становились все крепче и крепче по мере того, как его ощущения предательства явно слабели. Проход несколько раз поворачивал и, наконец, уперся в лестницу, о наличии которой Мапо позаботился своевременно предупредить. Затем последовали еще проходы, потом еще ступеньки, пока вдруг они не вышли на открытый воздух.

Оглядевшись, американец понял, что они находятся на крыше дворца и что на большей части его поверхности разбит сад, густо засаженного вьющимися пальмовыми растениями и сверкающего брызгами фонтанов.

Вэнс вопросительно повернулся к своему проводнику, который остановился перед ним. Тот ничего не ответил, но, подняв руку, указал на какое-то строение, возвышавшееся среди густой листвы. Затем он опустился рядом с отверстием в крыше, через которое они поднялись, а Вэнс, все еще держа пистолет наготове, осторожно пошел вперед среди растений. Через мгновение он достиг беседки, построенной из переплетенных лоз, сплетенных так искусно, что они поддерживали друг друга без помощи решетки, и, когда он остановился у входа, еще одна фигура в плаще поднялась с низкого сиденья и столкнулась с ним. Почти сразу же капюшон был откинут, мантия упала к ногам, и он оказался лицом к лицу с Зелкой.

Она была одета в длинную черную тунику без пояса, со струящимися рукавами, совершенно не украшенную ни вышивкой, ни орнаментом. Никакой наряд не мог бы быть менее изящным, но голова ее была обнажена, и единственный луч лунного света, пробивавшийся сквозь лианы и падавший на ее бледное осунувшееся лицо, свидетельствовал о красоте, которую не могло умалить самое уродливое платье.

Вэнс рванулся вперед с коротким восклицанием. Затем он застыл на месте перед презрительным взглядом, вспыхнувшим в ее глазах. На несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. Наконец она заговорила:

– Вы хорошо оценили мои слова. Я благодарю вас за то, что вы позволили мне оценить истинную ценность ваших заявлений.

Вэнс тщетно пытался произнести хоть слово. После небольшой паузы она продолжила:

– Разве мужчина не должен свято хранить желания той, которой он признается в любви? Но вы предположили, что в минуту слабости, побуждаемой неведомой мне магией, вовлечете меня в опасности, о которых вы не можете и помыслить.

– Вы послали за мной лишь для того, чтобы сказать мне это? – сказал он наконец, в какой-то мере вернув себе дар речи, но все еще ошеломленный и озадаченный ее словами.

– Для этого и для того, чтобы взять назад то, что я сказала тебе к своему стыду. Если бы даже это было правдой, что я могла полюбить тебя с такой поспешностью, без помощи магии, будь уверен, твои безумные действия развеяли все.

– Что вы хотите, чтобы я сделал? – сказал Вэнс, чувствуя и говоря, как во сне.

Ее лицо сразу же оживилось от странного желания, и она сделала шаг вперед.

– Уходи, беги, и немедленно, – сказала она.

– Как? – тихо спросил он, в то время как его сознание стало просветляться.

– Иди к моему отцу. Он с радостью даст тебе галеру и команду, и ты прикажешь им плыть, куда пожелаешь, – продолжала она умоляющим тоном.

Интуиция влюбленного позволила Вэнсу понять то, что не смогли бы доказать никакие доводы рассудка. Он ничего не ответил, но бросился вперед и схватил ее в объятия. Какое-то мгновение она боролась с ним. Затем слезы хлынули из ее глаз.

– Как ты жесток! – прошептала она.

– Жестокий! – сказал он, говоря быстро и голосом, вибрирующим от страсти. – Жестоко понять, что ты отвергла слова своего сердца и, чтобы оградить меня от опасности, оттолкнула меня от себя, единственной в жизни, которая у меня есть и которая мне нужна! Но вы не смогли доиграть свою роль до конца. Ваша натура слишком правдива для этого.

Теперь она была очень тиха и не делала никаких попыток вырваться.

– Что такое смерть или страдания, – продолжал он с нетерпением, – кроме радости такого момента, как этот?

– Ничего, – ответила она слабым шепотом, а затем их губы встретились в долгом поцелуе.

Глава 13. Мапо

Прошло несколько мгновений, прежде чем оба смогли восстановить хотя бы часть самообладания, которое было совершенно утеряно. Первой заговорила Зелка, и в ее голосе прозвучала нотка глубокой печали.

– Итак, возлюбленный мой, это действительно я связала тебя по рукам и ногам и отдала тем, кто ищет твоей смерти. Почему же мое сердце не смогло устоять перед мудрыми словами Мапо, хотя они и были навеяны злом?

Вэнсу вдруг пришла в голову новая мысль.

– Так это не вы, госпожа, придумали этот план, чтобы отослать меня? – быстро спросил он.

Наступило минутное колебание. Затем она сказала:

– Нет.

Почему знахарь Совита, член касты жрецов, должен интересоваться безопасностью иностранца и врага, на данный момент представляло для американца загадку. Однако в эту ночь и его восприятие, и его суждения казались необычайно ясными. Конечно, было маловероятно, что жрецы боялись его силы и желали его убрать ради собственной безопасности. Все действия Ароо явно опровергали такое предположение, а верховный жрец, конечно же, не знал о ценности оружия, которое давало Вэнсу единственное преимущество, которым он обладал. Он уже почти начал приходить к решению этой загадки, по крайней мере, частично, когда Зелка снова заговорила.

– Послушай, – сказала она. – Я ничего от тебя не утаю. Это Мапо приходил и говорил об опасностях, которым подвергает меня твоя любовь, и пытался убедить меня послать его привести тебя ко мне, чтобы я обратила твою любовь в ненависть. Тогда, когда я сказал ему, что не боюсь никаких опасностей и стараюсь избегать его присутствия и слов, он хитро предложил, что и ты, несомненно, будешь вовлечен в мою гибель, и объяснил, что, если ты только убедишься, что я презираю тебя, твой побег можно легко устроить. И я уступила, и вы видите, как хорошо я выполнила свою задачу.

Вэнс снова поцеловал ее.

– Но почему этот человек заинтересован в моей безопасности? – спросил он после недолгого молчания.

Она посмотрела ему прямо в лицо и ответила без колебаний:

– Ему нужна не ваша безопасность, а моя.

Затем она продолжила, слабо покраснев:

– Мне часто снилось, что он относился ко мне с чувствами, мысль о которых наполняла всю мою душу отвращением. Об этом говорили мне взгляды и оброненные слова, а однажды он даже имел наглость сказать мне, что первосвященник – неподходящая пара для дочери Совита. Я слышал, что он стремился стать преемником Ароо. И все же, если бы я могла спасти тебя, не имело бы значения, чью помощь я призвала и как она была получена.

Вэнс улыбнулся, когда она закончила говорить. Какое ему теперь дело до Ароо, Мапо и Меррака? Все они были словно за много лиг отсюда.

– Но, дорогая, – сказал он, – разве ты не видишь, как мало шансов, что мне удастся спастись, даже если бы ты преуспела в своем замысле и предоставила мне галеру? Если предположить, что Меррак и Ароо согласились на такое действие, то у твоих матросов, привыкших только к этим внутренним морям, не хватило бы ни воли, ни мужества проплыть со мной много дней пути, необходимого для того, чтобы найти безопасное место. Гораздо проще было бы бросить меня в море и вернуться с рассказом о моем прибытии в пункт назначения, и я даже сильно сомневаюсь, что их приказы, во всяком случае, от Ароо, не будут содержать такого указания.

Она смотрела на него с легким испугом, пока он говорил, а когда он закончил, сказала:

– Но, по крайней мере, был бы шанс. А теперь и его нет.

– Тогда не было бы возможности держать тебя в моих объятиях, как сейчас, – засмеялся он, – а это стоит гораздо больше, чем безопасность. Кроме того, не о той опасности ты печешься. Я узнал обо всех этих ужасах с богами, и от одной мысли о них у меня стынет кровь, но подумай, сколько лет пройдет, прежде чем твой Тао сможет снова зажечь свои костры. До тех пор нам нечего бояться, а когда это время придет, мы, без сомнения, умрем задолго до этого.

– Но Тао дышит огнем, когда гневается, а Мапо и Ароо сказали, что он возмущен тем, что уже произошло.

– Ароо и Мапо не все знают, – улыбнулся Вэнс. – Я думаю, Мапо не был бы совершенно доволен, если бы увидел, как мало его козни помогли ему до сих пор.

Он как раз раздумывал, как лучше объяснить ей законы, управляющие вулканическими явлениями, когда его ухо уловило шорох в листве позади него.

Зелка тоже услышала его и с криком ужаса вырвалась из его объятий, а Вэнс с саблей в руке быстро бросился в ту сторону, откуда донесся звук. Ничего не было ни видно, ни слышно. Ветви и листья пальм слегка колыхались, но было трудно сказать, потревожены ли они движением какого-то тела или порывом ветра. После недолгих, но тщательных поисков он вернулся к тому месту, где оставил Зелку.

Девушка дрожала, и он тщетно пытался ее успокоить.

– Ты должен уйти, и немедленно, – тревожно сказала она. – не за горами утро, и даже мой отец убил бы вас, если бы узнал, что я зашла так далеко, что добилась этого свидания. Я найду способы для дальнейшего общения – если только вы не исполните молитву моего сердца и не уедете из этой ужасной страны.

В ответ Вэнс лишь тихо рассмеялся, снова заключил ее в объятия и целовал, пока наконец ей не удалось выскользнуть из его рук.

– Уходи сейчас же и иди скорее, если хочешь исполнить хотя бы самое малое из моих желаний, – сказала она. – Прежде всего, будь осторожен в том, что ты скажешь Мапо.

– Я пойду и буду осторожен, – ответил он, – но сначала ты должна сказать мне, что постараешься отбросить эти напрасные страхи. Есть Бог, способный свести на нет силу этого твоего Тао.

– Я пообещаю все, что угодно. Я буду храброй, ничего не буду бояться и буду помнить только о том, что ты любишь меня.

На прощание она повернулась и через мгновение скрылась в темноте и тенях растений, а Вэнс, преодолевая порыв влюбленного последовать за ней ради еще одного слова, стал осторожно пробираться к тому месту, где он оставил своего проводника.

Он нашел священника лежащим на том же месте, где он бросился на землю, когда они расстались, и, по-видимому, погруженным в глубокую дрему, – настолько глубокую, что Вэнс несколько секунд не мог его разбудить. Затем он в недоумении поднялся на ноги. В общем, этот инцидент напомнил лейтенанту о звуке, который напугал Зелку и его самого. Казалось маловероятным, чтобы человек, чей мозг и сердце были полны замыслов и амбиций, о которых говорила принцесса, спокойно заснул в такой момент, а манера его пробуждения наводила на мысль о лицедействе.

Решив, однако, что было бы неразумно проявлять подозрительность, Вэнс пошутил о сонливости собеседника и предположил, что пора спешить, пока их не настиг дневной свет.

– Возможно, теперь ты не сомневаешься в моей правоте, – сказал Мапо, вставая и поправляя плащ. – Привели ли вас слова леди Зелки к лучшему суждению?

Вэнс почувствовал, что в свете полученных знаний ему предстоит сыграть новую роль, и эта роль требовала, чтобы он проявил больше доверия к своему спутнику. Он признавал, что в этой затее есть что-то опасное, особенно если его подозрения относительно того, что этот человек подслушивает, верны. Тем не менее, выбора не было. Определенная откровенность в вопросах, с которыми собеседник должен быть более или менее знаком, казалась ему вполне разумной.

Поэтому он свел брови и ответил:

– Суждение – это одно, друг мой, а горячая кровь молодости – совсем другое. Сегодня ночью я услышал слова, которые наполнили меня печалью, и я должен подумать, прежде чем решить, в какую сторону они меня отправят.

– Да, – сказал Мапо, вернувшись к своему прежнему насмешливому тону, – горячая кровь молодости глупа, но она должна, по крайней мере, знать, что ей лучше течь в теле, чем разбрызгиваться по камням.

Теперь они спустились в лабиринт переходов, через который пришли, и Вэнс неотступно следовал за своим проводником. Он вздохнул с облегчением, обнаружив, что наконец-то прошел через узкий проход и вышел на улицу. В соответствии со своей новой политикой он теперь шел рядом со своим спутником, лишь отступая на шаг, когда они приближались к поворотам дороги, как бы ожидая указания нужного направления. Саблю он убрал в ножны, и единственной его предосторожностью было не спускать глаз с собеседника и держать мускулы в готовности ответить на любую неожиданность.

Таким образом они наконец добрались до дома, который предоставил ему Совит, и Вэнс, толкнув дверь, быстро вошел внутрь. Он полуобернулся, чтобы посмотреть, не собирается ли Мапо уйти, но было видно, что священник не собирался этого делать – он вошел вслед за американцем и, закрыв за ними дверь, сел на тот же табурет, на котором сидел раньше. Полагая, что этот человек хочет что-то еще сказать, и желая поскорее от него избавиться, Вэнс тоже сел и вопросительно посмотрел на него. Наступило короткое молчание, а затем Мапо заговорил:

– Последует ли незнакомец совету леди Зелки?

– У чужестранца должно быть время, чтобы все обдумать, – коротко ответил Вэнс, – но, похоже, ему здесь не на что надеяться.

– Здесь не на что надеяться, – повторил второй, наклоняясь вперед и говоря более низким тоном, – разве что на меня.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Вэнс.

– Только то, что, если Меррак умрет, появится новый Совит, и Зелка будет вольна выйти замуж за того, за кого пожелает. Если ты скажешь слово, я могу убить Меррака.

Вэнс был совершенно выбит из колеи этим бесцеремонным предложением. Минуту спустя, немного придя в себя, он попытался разгадать возможный мотив и понял, что склонен сомневаться в добросовестности любимого лекаря советника, или, правильнее сказать, сомневаться в его недобросовестности по отношению к своему хозяину. Конечно, если допустить, что Мапо любил Зелку, то их интересы совпадали бы вплоть до освобождения принцессы от страшной помолвки, и потом, у хитрого жреца мог быть какой-нибудь план, с помощью которого смерть Меррака можно было бы списать на соперника и погубить его. Чем дольше он размышлял, тем больше начинал сомневаться в своем первом выводе и верить, что предложение, насколько оно соответствует действительности, было вполне добросовестным.

– Ну, что вы скажете – да или нет? – резко спросил Мапо, явно раздраженный задумчивым молчанием американца.

– Я скажу, что вы еще более изощренный негодяй, чем я предполагал, – ответил Вэнс, глядя собеседнику прямо в лицо. – Что побудило вас сделать такое предложение, я не могу себе представить, – продолжал он, хитро скрывая результаты своих размышлений, – но я не привык нападать подобным образом даже на своих врагов. Что касается вашего Совита, то он относился ко мне очень по-доброму, при обстоятельствах…

Внезапно он осознал, что Мапо надвигается на него. Его бдительность вначале была несколько ослаблена, как из соображений политики, так и из-за чего-то сродни уверенности, порожденной отсутствием каких-либо подозрительных действий со стороны священника. Он знал, что его могли запросто зарезать в темных коридорах дворца, где укол стали был бы его последним предупреждением, и все же он вышел целым и невредимым. Теперь его собеседник выбрал момент, когда в голове лейтенанта пронеслось то, что он только что услышал, а его внимание было поглощено произносимыми словами.

Не успел он подняться на ноги, как священник настиг его, и, пытаясь подняться, Вэнс поскользнулся и упал на сиденье, на котором сидел. Несомненно, только эта случайность спасла ему жизнь, потому что он избежал удара короткого змеевидного кинжала, который Мапо выхватил из-под мантии и которым он нанес яростный удар в момент прыжка.

Однако результат его падения оказался еще более масштабным, чем спасение от первого удара, потому что нападавший, ожидая, что его встретят телом к телу, и обнаружив пустоту там, где он ожидал сопротивления, споткнулся и, ударившись ногой о тот же табурет, повалился вперед на распростертого американца, а кинжал выскользнул из его руки в его попытке сохранить равновесие.

Теперь схватка переросла в борьбу не на жизнь, а на смерть за обладание этим оружием. Мапо был сверху, но Вэнс, чье присутствие духа, как я уже говорил, всегда было наиболее оперативным именно в самых чрезвычайных ситуациях, уловил блеск стали там, где она лежала, и успел нанести ей удар, который отбросил ее в один из углов комнаты. Тем временем он крепко сжал другого в своих объятиях – так крепко, что священник не мог ни вцепиться в горло лежащего под ним человека, ни воспользоваться своими руками.

В таком положении они извивались и крутились, каранинец изо всех сил пытался освободиться, а американец – перевернуть его и оказаться сверху. Их силы были не совсем равны, но вскоре стало очевидно, что белый человек обладает большей выносливостью. Борьба его противника становилась все слабее, и через мгновение Вэнс обхватил одной ногой ногу Мапо и, напрягая все силы, внезапным усилием перевернул священника на спину, одновременно разрывая его захват и отталкивая от себя.

Казалось, преимущество было за ним, но ему пришлось иметь дело с готовым к бою противником, так как, когда островитянин упал, он увидел рукоять сабли Вэнса, которую лейтенант не успел вытащить, и, схватившись за неё обеими руками, выхватил саблю из ножен как раз в тот момент, когда его владелец поднялся на ноги и рванулся назад. Прежде чем Вэнс успел вступить в новую борьбу за это оружие, Мапо вскочил на ноги и надвигался на него с улыбкой злорадного триумфа на смуглом лице.

Американцу показалось, что использовать пистолеты было бы опасно во многих отношениях, и он смело решил продолжать бой на прежних условиях любой ценой. Конечно, ему было не хуже, чем вначале. С ловкостью, которую он сам себе не приписывал, он метнулся через комнату, наклонился и завладел кинжалом своего врага – слабое оружие против сабли, но, безусловно, с ним гораздо лучше, чем без ничего.

Мапо осторожно пробирался вперед, и Вэнс, отступая и уклоняясь от него, вскоре увидел, что его противник стремится нанести укол, для которого лучше всего приспособлены мечи островитян. Вэнсу пришлось бы защищаться от него своим кинжалом, вместо того, что бы атаковать, и как раз размышлял о том, как бы завладеть длинным плащом, который он надел этой ночью, и либо накинуть его на руку, либо использовать как сеть ретиария[3], когда его взгляд упал на табурет, на котором они сидели. В тот же миг священник бросился на него и яростно ударил, но Вэнс, парируя удар кинжалом, метнулся в сторону, и прежде чем тот успел разгадать его намерение, он подхватил один из табуретов и со всей силы обрушил его на голову Мапо. Это был лишь скользящий удар, но, когда священник зашатался и инстинктивно вскинул обе руки, чтобы отбить удар, американец нашел возможность и, бросившись вперед, дважды вонзил кинжал в грудь своего врага.

По крайней мере, один из ударов, должно быть, пришелся точно в цель, потому что каранианец издал сдавленный, булькающий крик и, опустившись на пол, дернулся раз или два, а затем затих. Вэнс стоял, глядя на тело и задыхаясь от долгого и яростного боя. Затем он вытер кинжал о длинную черную мантию и, положив его на грудь священника, принялся заворачивать труп в его же одеяния. От трупа надо как-то избавиться, подумал он, а в свете быстро разгорающегося рассвета невозможно было и мечтать о том, чтобы унести его. Оставалось только закатить его под диван, чтобы спрятать на случай, если кто-нибудь войдет, смыть брызги крови с пола и дождаться ночи, чтобы вынести и похоронить его.

Все это было сделано, но телесная усталость оказалась сильнее, и, бросившись на кровать, скрывавшую тело его потенциального убийцы, Вэнс спал крепче, чем в тот день, когда Сокол впервые увидел остров Парана.

Глава 14. Призыв невесты

Измученный усталостью и волнением, американец отдыхал весь день. Однажды его разбудил слуга, принесший еду. Затем он снова заснул.

По мере приближения ночи сон его становился все более тревожным. В его ушах раздавались странные звуки, и ему снилось, что за ним гонится огромная толпа, состоящая из многих тысяч жрецов в темных одеждах, и каждый из них дует в медную трубу, звуки которых, казалось, складывались в его имя. Когда они уже почти догнали его, грохот, раздавшийся все громче и ближе, вывел его из дремоты. Через мгновение он понял, что на площади происходит какая-то большая суматоха. До его слуха доносился негромкий и неразборчивый гул множества голосов, словно каждый из них был подавлен каким-то всепроникающим чувством печали или ужаса. Вдруг раздался низкий, глубокий взрыв, похожий на взрыв какого-то далекого склада с боеприпасами. Затем раздался дикий, беспорядочный и разноголосый звук труб, заглушивший все остальные звуки, за которым снова последовал вой толпы. Насколько прав был его взбудораженный слух, трубный гул доносился со стороны большого черного храма, стоявшего неподалеку от дворца Совита.

Вэнс вскочил с дивана и, подойдя к окну, выглянул наружу. Он увидел перед собой освещенное факелами пространство, заполненное по всей длине и ширине человеческой массой. Мужчины и женщины обеих рас смешались вместе, и на лицах тех, кого он мог различить, было выражение отчасти благоговения, отчасти глубокого уныния. Их взгляды, казалось, были устремлены на какой-то объект выше и дальше здания, в котором он находился, и тут в его голове мелькнуло подозрение о смысле происходящего.

Повернувшись, он бросился в заднюю часть своего нового жилища и, встав на кушетку, попытался выглянуть наружу через одну из маленьких форточек. Сначала он не увидел ничего, кроме того, что луна и звезды были закрыты темным облаком, сквозь которое пробивался тусклый красный свет, но когда он попробовал открыть вторую форточку, то увидел зрелище, от которого у него кровь застыла от ужаса. Вершина горы пылала невероятным пламенем огромного извергающегося вулкана. Облака пара и пепла поднимались и расстилались по небу, а время от времени в его сторону доносились взрывы извергающейся лавы, за которыми следовали звуки труб со стороны храма и стенания толпы на городской площади.

На разум Вэнса, сначала ошеломленного пока еще не полным осознанием катастрофы, постепенно навалилось ощущение страшной фатальности, которая, казалось, преследовала его. Вулкан, который покоился в течение многих лет и который, казалось, имел все основания надеяться, что теперь потухнет, разразился с ужасающей силой в тот самый момент, когда его активность была чревата результатами, о которых он не смел и думать. На несколько мгновений его охватило чувство почти суеверного ужаса, и он задался вопросом, не могут ли существа варварской демонологии, в конце концов, реально существовать и быть наделены Богом некими таинственными силами для проявления зла.

Но вскоре до его слуха донеслась новая сумятица звуков. Это был мерный звон кимвалов и топот марширующих людей. Они приближались все ближе и ближе, пока Вэнс, обезумев от ужаса происходящего, забыв о мертвом священнике и не думая о том, что его действия могут быть сопряжены с риском, не поспешил к двери и не протиснулся в толпу.

Некоторое время, поглощенные увиденным вдалеке, мало кто, казалось, замечал человека, который, босой и с дикими глазами, прокладывал себе путь среди них локтями. Затем они начали отступать от него, перешептываясь друг с другом и указывая на его местонахождение тем, кто стоял позади. В их отношении к нему, казалось, не было особой враждебности, скорее что-то сродни тому настороженному интересу, с которым зрители смотрят на преступника, идущего на казнь.

Едва только Вэнс в смятенном состоянии духа осознал, что его появление отвлекло внимание публики, как плотная масса перед ним расступилась вправо и влево, и он увидел, что со стороны большого храма движется длинная процессия жрецов. Впереди шел сам Ароо. Затем двигались его спутники, шедшие по четыре в ряд. Далеко сзади звучали кимвалы музыкантов, отбивающих такт для жрецов, а над всем этим вспыхивал и играл свет тысячи факелов.

Американец непроизвольно потянулся в другую сторону. Он был уже почти перед входом во дворец, и, когда голова колонны приблизилась к тому месту, где он стоял, он увидел, что глаза первосвященника устремлены на него с выражением, которое не могло означать ничего, кроме злобной ненависти и осознания триумфа. Это длилось лишь мгновение, а затем Ароо повернулся и начал подниматься по широким ступеням, за ним следовали его мрачные когорты.

В этот момент Вэнс почувствовал, как его резко дернули за рукав, и, быстро обернувшись, увидел Нхара, который, казалось, был поглощен наблюдением за проходящей процессией и приложил палец к губам, словно запрещая задавать вопросы или подать вид, что узнан. Почувствовав, что за ним наблюдают, мальчик с видимой беспечностью отвернулся, но когда его взгляд пересекся с лицом Вэнса, в нем появилось какое-то значение. Затем он начал прокладывать себе путь сквозь толпу, а американец последовал за ним с такой скоростью, какую позволяла осторожность, поскольку теперь он восстановил самообладание и начал ощущать то ложное спокойствие, которое часто наступает от масштабов чрезвычайной ситуации, настолько значительной, что она утихомиривает саму нервозность, подобно тому, как шок от самых серьезных физических травм иногда заглушает боль.

Так, пробираясь среди людей, которые были слишком поглощены происходящим, чтобы обращать внимание на то, что их толкают, двое вскоре оказались на краю площади, откуда Нхар, свернув на боковую улицу, ускорил шаг и в конце концов перешел на бег. Вэнс последовал за ним и увидел, как тот нырнул в небольшой дом, который он узнал как тот, где он оставил Лирри предыдущим вечером. Через мгновение американец тоже вошел и обнаружил священника сидящим, облокотившись на подушки, с лихорадочным блеском в темных глазах.

– А! – сказал он, – ты пришел. Это разумно. Все случилось так, как я и боялся.

– Но какое ужасное совпадение! – воскликнул Вэнс. – Кто мог подумать о таком несчастье – сейчас, до того, как будет разработан какой-нибудь план…

Он остановился, потому что на лице священника появилось такое необычное выражение, которое сразу же изменило ход его мыслей и направило их в какое-то новое русло, линию которого, однако, он тщетно пытался разгадать.

– В чем дело? – беспомощно спросил он после недолгого молчания. – Что ты задумал?

Лирри, казалось, не услышал вопросов.

– Мне сказали, – сказал он, – что Тао разгневан и что Ароо отправился к Совиту, чтобы потребовать жертву.

– Сейчас? Немедленно? – вскричал Вэнс, вскакивая на ноги.

– Задержка будет недолгой, как и обычно, – мрачно ответил Лирри. – Они боятся твоего присутствия. Это очевидно.

Доведенный до безумия внезапным осознанием своего полного бессилия, Вэнс не стал больше ничего слушать. Одна мысль преобладала над всеми другими – ворваться в королевский дворец, застрелить своего заклятого врага и самому погибнуть, убив столько жрецов, на сколько хватит его револьверов и сабли. Не обращая внимания на крики Лирри и попытки Нхара удержать его, он снова выскочил на улицу и как бешенный понесся к площади.

Смутно сознавая, что его кто-то преследует, он удвоил усилия и, достигнув края толпы, врезался в нее, как корабль под полным парусом рассекает океан на своем пути. Гневные лица, яростные угрозы, даже обнаженные мечи неслись за ним по пятам, но тот, кто вызвал их к жизни, вскоре оставил их далеко позади и вскоре их остановил быстро приблизившийся барьер людей, преградивший путь преследователям. И вот, пробивая себе дорогу, он, изнемогая и задыхаясь, в изорванной в клочья одежде, но крепко сжимая в руках оружие, с помощью которого он совершал свой последний акт мести, наконец, добрался до ступеней.

Последние жрецы исчезли, но музыканты остались повернувшись лицом к толпе. Их унылая музыка все еще звучала нестройно, словно поддерживая и укрепляя дух уныния, овладевший людьми.

Не пытаясь прорваться сквозь их ряды, Вэнс вскочил на ступеньки и, повернув в другую сторону, обогнул плотную толпу. Они смотрели на него лениво, скорее с удивлением, чем с каким-либо другим чувством, и не предпринимали никаких усилий, чтобы помешать дикому, полуодетому человеку войти во дворец. Еще мгновение – и он оказался в большом дворе, где недавно пировал со своими товарищами по кораблю.

Перед ним открылась странная картина. В самом дальнем конце зала при слабом свете факелов он разглядел Меррака, восседавшего на низком троне и опиравшегося подбородком на руку. Позади и по обе стороны от него выстроилась целая толпа знати, сверкающая своими белоснежными туниками и алыми плащами, а весь двор, вплоть до подножия Совита, был заполнен плотной массой черных мантий и мрачных лиц. Казалось, все жречество острова собралось вместе, но из толпы не доносилось ни звука, кроме голоса одного человека, говорившего низким, размеренным тоном.

Вэнс немного приподнялся, опираясь на основание колонны, чтобы видеть над головами стоящих перед ним, и с некоторым трудом разобрал, что голос доносится с небольшого расчищенного пространства прямо перед троном, занимаемого одним человеком. Второй взгляд подсказал ему, что это был сам Ароо. Тогда он снова опустился на пол и стал пробиваться к тому месту, где, как он знал, будут произнесены роковые слова.

За несколько мгновений, вряд ли он понял как, Вэнс оказался впереди круга, окружавшего первосвященника. Суматоха, вызванная его приближением, не ускользнула от внимания последнего, и, когда чужестранец прорвался через последнюю шеренгу, Ароо повернулся и мгновение пристально смотрел на него. Затем он снова повернулся лицом к Совиту и продолжил свою речь.

Не смотря на свою взволнованность Вэнс не мог не отметить и не изумиться странному спокойствию, с которым его яростное вторжение было встречено огромным скоплением вооруженных людей, в каждом из которых он по сотне признаков узнавал своего смертельного врага. Отрезвленный на мгновение этой мыслью, совершенно обессиленный своими колоссальными усилиями и чувствуя себя в безопасности на тот момент, когда казалось, что его враги пренебрегают им, он не решился сразу же выполнить задуманное. Он мрачно рассудил, что его рука будет гораздо тверже и увереннее, когда восстановятся его силы и дыхание. Он стоял и слушал слова первосвященника Тао, для которого его собственное прибытие, казалось, дало новую тему.

– Не странно, – продолжал достойный, – что Тао гневается на свой народ, ибо разве не слушали они нечестивые слова чужеземца, который думает переделать все вещи в меру своих желаний? И разве даже ты, о повелитель, не прислушался в своем сердце к мысли, что Тао должен отказаться от невесты, которую приносят ему годами? Не так давно кровь моя закипела во мне при мысли об этом оскорблении, и тогда я был готов просить жизнь чужеземца. Но Тао – бог, который сам устанавливает свои права, и теперь я ясно вижу, что не в его воле, чтобы невежество любого человека привело его к вечной черноте. Поэтому приказано, чтобы этот парень дожил до того времени, когда она, к которой он так тщетно стремился, будет отдана владыке вселенной, которому было угодно обитать среди нас, почитающих и служащих ему, и благословить нас.

– Пусть мой господин теперь даст приказ, чтобы бракосочетание служанки, его дочери, было совершено по древним обрядам. Так говорит почтенный Тао! Узри пылающую корону, что лежит на челе бога и грозит поглотить все миры, которые не почитают его.

Закончив говорить, он указал на вершину горы, хорошо видимую с этой части двора. Глаза советника проследили за его пальцем и на мгновение остановились на яркой короне, сверкающей в ночи и сквозь клубы дыма и пара, окутывавшие атмосферу даже там, где они стояли. Вэнс увидел, как правитель слегка вздрогнул, когда его взгляд снова упал на суровое, жестокое лицо священника. Несколько раз он собирался с силами, чтобы заговорить, но голос не отвечал на его просьбы. На его лице застыло выражение сильнейшего страдания. Трубы и кимвалы прекратили свое громыхание. Даже гора пылала в тишине, и Вэнсу показалось, что он почти слышит, как падают хлопья белого пепла, спускающиеся бесконечным облаком на их головы.

Внезапное понимание нелепости и невежества всего происходящего промелькнуло в его голове. Несомненно, эти люди были достаточно просвещены, чтобы понять истину о подобных явлениях. Движимый импульсом, порожденным этой идеей, и, возможно, мыслью, что лучше спровоцировать насилие, чем начать хладнокровно расстреливать людей, он шагнул вперед на открытое пространство и, устремив свой взгляд на Совита, сказал:

– Вы позволите мне говорить?

Пораженный правитель не ответил. Он удивленно, почти безучастно смотрел на странную фигуру перед собой. Ароо быстро повернулся при звуке его голоса и сделал шаг к говорившему. Затем улыбка презрительной злобы искривила его губы, и он не сделал ни малейшей попытки прервать его.

– Неужели, – продолжал Вэнс, говоря быстро и не обращая внимания на многочисленные промахи и грубый акцент, который вызывал у некоторых его врагов откровенный смех, – неужели люди, живущие с природой, не знают причин, заставляющих горы извергаться пламенем, дымом и лавой, как это происходит сейчас у вас? Разве вы не знаете, как газы, образующиеся глубоко в земле, то и дело вырываются из своих темниц и находят выход через множество таких кратерообразных вершин во всех частях света, и что люди называют их вулканами? Я сам видел их около пятидесяти. Вы же не будете считать, что все они являются обителью богов?

Он замолчал, ибо нетрудно было заметить, с каким оживлением были восприняты его слова. Среди жрецов они возбудили враждебность, которая способствовала осуществлению его второй цели и чему сдерживающий голос и рука Ароо, казалось, едва ли могли помешать. Лицо этого властителя было непроницаемо. Что касается вельмож, стоявших по бокам трона, то одни смотрели на оратора с презрением, другие – с жалостью к тому, что они, очевидно, считали неуравновешенным состоянием его ума. Даже он сам осознавал, насколько никчемными должны были показаться его заявления слушателям.

И все же они помогли Совиту выйти из состояния явного ступора, в которое он погрузился.

– Почему ты не остался в доме, который я тебе выделил? – сурово спросил он. – Я многое перенес от твоего пренебрежения моими желаниями и предупреждениями. Именно твой поступок навлек на меня и мой народ гнев самого Тао и оторвал от меня мое дитя, которое еще могло бы (ведь я всегда чтил и слушался бога и его сыновей) утешить многие годы моей жизни и, возможно, даже быть пощаженным до конца и избежать проклятой чести, которая висит над ее родом. Вы же, напротив, не страдаете ни от чего, чего не совершили сами. Неужели вы думаете, что мы можем быть настолько глупы, чтобы считать бесчувственной природу, которая угрожает опасностью, которая, как часто показывает опыт, сразу же уменьшается от жертвы, которую требует мой народ? Разве природа поддается такой мере? Ты говоришь о том, чего не знаешь. Если бы я убил тебя, когда твоя жизнь была впервые потребована тем, кто теперь защищает тебя от меня, – даже любимым сыном Тао, которого ты не перестаешь хулить.

Затем, повернувшись к первосвященнику, он продолжил твердым голосом:

– Сын Тао, я, государь, услышал твои слова и, как того требуют закон и мой народ, принимаю от своего имени и от имени счастливейшей девы, моей дочери, предложение о браке, которое ты принес мне сегодня. Да обретет она благосклонность к себе и ко всем нам в глазах своего господина и мужа, и да помилует он сердце отца, который со слезами отказывается от своего потомства – даже перед этой, самой возвышенной из судеб. Пусть мой господин Ароо и надлежащие чиновники примут меры, чтобы надлежащие церемонии были соблюдены должным образом. Так повелеваю.

Он опустился на свое место и сделал движение, словно набрасывая мантию на лицо. Вэнс стиснул зубы и словно не видел ничего из того, что происходило вокруг него. Он крепко сжимал револьвер, пытаясь отмахнуться от облака, которое заслоняло ему обзор и мешало прицелиться. В этот момент он почувствовал, как его крепко схватили за запястье и закрыли рот рукой.

Глава 15. Конфликт власти

Вэнсу было бы трудно понять, а тем более объяснить себе то странное спокойствие, которое охватило его при этом первом соприкосновении с ограничением свободы. Возникшее затишье, казалось, сразу рассеяло все побуждения, которые тянули его к самоубийственному поступку, на который был настроен его разум, и теперь, без сопротивления, даже не осознавая причины, он позволил отвести себя в сторону, и когда он вновь вернул сознание к окружающей реальности, то обнаружил, что его торопливо ведут по пустынным улицам города. Затем постепенно, но все еще без помощи быстро проясняющегося зрения, он начал понимать, что рука, схватившая его за запястье, принадлежала Нхару. Всякая воля с его стороны, казалось, была подавлена, но его мысли были свободными и энергичными, но однако они были такого характера, что не могли доставить ему разумного понимания происходящего. За прошедшие годы у него никогда не было оснований считать себя человеком со слабым характером, и все же он не мог не признать, что в нынешней чрезвычайной ситуации он вел себя как самый настоящий ребенок – упрямый, но ведомый любым глупым порывом, когда его предоставляли самому себе, и, с другой стороны, готовый отказаться от своей цели и подпасть под влияние обычного мальчика всякий раз, когда это влияние оказывалось прикосновением или просто присутствием. Он начинал испытывать почти суеверный страх перед этими смуглыми островитянами, чьи бесстрастные лица, казалось, скрывали такую таинственную силу, и перестал удивляться тому, что потомки карфагенских беглецов, при всем их превосходстве в знаниях и технологиях, со временем полностью попали под власть низшей расы. Ничто, кроме сознания абсолютной власти, рассуждал он, не могло побудить Ароо относиться к нему с снисходительностью, которую он уже не раз испытывал, в то время как контроль, который дикари вроде Лирри и Нхара осуществляли над ним, офицером американского флота, человеком образованным и с большим опытом, казался объяснимым только с точки зрения оккультизма или, по крайней мере, месмерического воздействия. Эти мысли, дополненные ощущением абсолютной беспомощности и зависимости, никак не способствовали развитию тщеславия, и поэтому он прибыл в дом Лирри с чувствами, очень похожими на те, что испытывает непослушный ребенок, уличенный в каком-то поступке, за который грозит наказание.

В таком настроении он вошел в дом, но на лице священника не было ни капли упрека. Это тоже было в некотором смысле унизительно. Казалось, это свидетельствовало о том, что он тоже считает Вэнса ребенком, от которого можно ожидать промахов и ошибок, а быть таким в глазах другого – гораздо хуже, чем признаться в этом самому себе.

Ни слова не говоря об этом последнем и очень серьезном нарушении их соглашения, Лирри указала на закутанную фигуру, стоявшую в тени в конце комнаты, и сказала:

– Эта женщина хочет поговорить с тобой. Я послала Нхара, чтобы он привел тебя к ней.

У Вэнса екнуло сердце, когда его взгляд упал на посетительницу, но в тот же миг она откинула вуаль, и он увидел, что это была старшая из служанок, которые сопровождали его в первую ночь, проведенную им во дворце Совита. Теперь она казалась сильно взволнованной и недоверчивой к окружающим, потому что, повелительно обратившись к американцу, она увлекла его в самый дальний угол комнаты и заговорила негромко, но очень быстро, словно боясь забыть свое послание:

– Моя госпожа послала меня сказать вам три вещи – что она любит тебя одного и навсегда, что она велит тебе не предпринимать никаких усилий для ее спасения, которые, как она понимает, безнадежны, но, в свою очередь, призывает тебя приложить все силы, чтобы бежать из этого места, и, в-третьих, "я прощаюсь с тобой навсегда, если только…" – и женщина, казалось, заколебалась на мгновение, – "если только в некой будущей жизни твой Бог не окажется более могущественным, чем Тао, наш хозяин, и ты не сможешь убедить его убить пожирателя девственниц и освободить тех, кого он держит в плену." Эту надежду она просит меня передать тебе, чтобы ты хранил ее как единственную.

Через мгновение она снова накинула на лицо вуаль и выскочила на улицу. Вэнс рванулся вперед, намереваясь заставить ее произнести хоть еще пару слов или хотя бы передать ответное послание, но голос Лирри, прозвучавший таким тоном абсолютной власти, какого он никогда прежде в ней не слышал, заставил его остановиться на месте.

– Что за новую глупость ты задумал? – спросил жрец.

Мозг Вэнса стал достаточно ясен.

– Послать назад весточку, что я люблю ее и спасу ее или тоже умру, – сказал он, колеблясь между послушанием и бунтом.

– Неужели все белые люди такие же глупые, как ваш народ и наши люди из-за моря? – устало пробормотал другой. – Подойди и послушай мудрость темных рас. Говорить, что ты любишь ее, – глупость влюбленных, на которую нет времени. Она знает, что ты остался здесь, подвергая себя большой опасности, и знает, по какой причине. Что касается вашего ответного послания, то оно может только еще больше встревожить ее опасениями за вашу безопасность, не давая никакой надежды на успех. Почему белые люди всегда стремятся к уничтожению своих собственных целей?

– На какую цель я могу рассчитывать, кроме конца жизни? – мрачно сказал Вэнс, опускаясь на низкий табурет.

Затем он снова вскочил на ноги.

– Может быть, вы скажете мне, – спросил он, – есть ли сейчас какая-нибудь веская причина, почему бы мне не пробиться через них, не увидеть ее и не поговорить с ней?

– Будь терпелив. Тебя убьют, не пройди ты и десятой части пути. Не думай, что терпение жрецов будет длиться вечно, и помни, что даже сам народ готов разорвать тебя на куски, ибо смотрит на тебя как на причину всех своих бед и бед своего правителя, – как на врага своего бога.

– А я и есть враг их бога-жреца, – быстро перебил Вэнс, – у которого в подчинении силы, о которых они и вы ничего не знаете, у которого на поясе жизни десятков человек. Если белые люди и глупцы, то они, по крайней мере, знают секреты войны, которые для народов, зависящих от меча и копья, кажутся чудесами грома, молнии и смерти.

Глаза Лирри вспыхнули внезапным блеском одобрения, но он не проявил особого любопытства.

– Если это так, – сказал он, – прибереги свою магию для того времени, когда она может пригодиться.

– Она пригодится мне прямо сейчас, по крайней мере, чтобы увидеть ее, – воскликнул Вэнс. – Что же касается того, чтобы меня самого убили, то, полагаю, это уже точно не входит в программу, не так ли?

Он двинулся к двери. Нхар скорчился в углу, опустив голову на грудь и медленно раскачиваясь. Лирри устремил свой темный взгляд на непокорного.

– Что ты предпочтешь – увидеть ее и умереть или спасти ее и, возможно, выжить? – медленно произнес он.

– Тогда скажи мне, во имя Бога! – воскликнул американец, быстро повернувшись и подойдя к кушетке. – Вы обращаетесь со мной как с ребенком, вы ничего не говорите мне о своих планах и все же ожидаете, что я буду полагаться на них и оставаться безучастным, когда все надежды, кажется, улетучиваются на моих глазах.

– Я обращаюсь с тобой как с ребенком, потому что ты и есть ребенок, – сурово сказала Лирри, – а те, кому доверяют, должны показать себя достойными доверия. Если у тебя есть свои планы, сулящие успех, я не стану препятствовать тебе в их осуществлении, ведь жрецу моего рода не пристало лгать своему богу и своим братьям. Я многим рисковал ради тебя и готов рискнуть еще больше. Моя жизнь уже на волоске, но я обязан тебе больше, чем жизнью, и мы отдаем наши долги. Я ничего тебе не скажу. Доверяй мне или нет, как тебе угодно, но если ты доверяешь, ты должен подчиниться, иначе я паду вместе с тобой и без всякой пользы, – что было бы так же неразумно, как и твои действия.

Вэнс снова почувствовал, что колеблется под силой этого странного человека. Довольно презрительное замечание о его собственных планах был вполне рассчитано на то, чтобы привести его в чувство. Лирри мог быть верхом вероломства, рассудил он, желая обмануть своего благодетеля в интересах своей касты, но, даже если бы это было так, никто бы ничего не потерял, подождав еще день до осуществления плана, который был направлена исключительно на месть и, возможно, слово и пожатие руки, которые можно было бы купить ценой самоуничтожения. Тем не менее, он уступил, не очень веря в результат.

– Вы даже не скажете мне, как скоро мы нанесем удар? – спросил он, снова усаживаясь в кресло.

Священник, казалось, был занят своими мыслями. Когда он ответил, его голос стал мягче.

– Может быть и скоро, но не раньше, чем они отведут девицу в брачный дом Тао. Тогда, если ты будешь столь же храбр и силен, сколь беспечен и своеволен, мы нанесем удар, и я выплачу свой долг. Я надеялся промедлить как можно больше, чтобы восстановить и укрепить свои силы, ведь задача не из легких.

– Ты прав, а я дурак, – воскликнул Вэнс. – Здравомыслящему человеку не нужно объяснять, что женщину легче спасти из одинокой хижины в лесу, чем из многолюдного города. Значит, мы отправимся туда в первую же ночь?

– Нет, – сказал Лирри с ноткой нетерпения в голосе, – если только ты все еще не хочешь потерпеть поражение и умереть. Думаешь, Ароо тоже лишился разума? Тридцать вооруженных жрецов будут день и ночь караулить вокруг дома, а другие – неподалеку, пока…

– У нас будет шанс даже против этого числа, – сказал Вэнс.

Он снова стал спокойным и взвешенным, даже немного стыдясь своей последней вспышки.

– Вы принимаете мои условия? – сказал Лирри, не обращая внимания на то, что его прервали. – Помни, Ароо там не будет, и пока он жив, ты не можешь надеяться на безопасность, даже если перебьешь или обратишь в бегство всю охрану.

– И ты, по крайней мере, поможешь мне убить его, если мы потерпим неудачу?

– Злые люди иногда попадают в свои собственные силки, – уклончиво ответил священник.

– Хорошо, я подчинюсь твоим приказам, – сказал Вэнс после короткой паузы, – если ты готов снова довериться мне после того, как я расскажу тебе обо всем, что сделал.

И в нескольких словах он поведал о приключениях предыдущей ночи.

– Ты поступил и плохо, и хорошо, – сказал Лирри, – плохо, что принял Мапо, и вдвойне плохо, что пошел с ним, хорошо, что отказался от его вероломного предложения, и вдвойне хорошо, что убил его. Я позабочусь о том, чтобы тело было надежно упрятано. А теперь тебе следует поменять свою рваную одежду на менее странную. Нхар даст тебе одеяние и тунику священника и испачкает твое лицо, руки и ноги. Ты тоже останешься здесь и будешь спать на чердаке. Ароо не желает, чтобы тебя убили – пока. Он слишком сильно ненавидит тебя для этого, но, несомненно, многие из людей жаждут твоей крови, а после твоего глупого поступка сегодня ночью осторожность необходима вдвойне.

Не в силах усомниться в очевидной мудрости этого предположения, Вэнс последовал за мальчиком по лестнице через люк на низкий чердак, где он вскоре был превращен ловкими пальцами в очень точное подобие служителя того культа, против всей мощи которого им троим предстояло бросить свои слабые силы. Его усы и передняя часть головы были тщательно выбриты, но он позаботился о том, чтобы застегнуть пистолетный ремень под длинной туникой, которая спадала и скрывала оружие. Свою саблю он не смог заставить себя поменять на короткий змеевидный клинок, подобающий его новому облику, поэтому в конце концов придумал перекинуть ее через плечо, где она свисала вниз по спине, скрытая черным плащом. Местный нож был пристегнут к боку поверх пистолетов, и Нхар, отступив назад, осмотрел результат своих трудов с максимальным удовлетворением, насколько позволял тусклый свет фонаря. Затем он раскрыл небольшой запас провизии и кувшин с водой, которые принес с собой, положил их рядом с грудой старой одежды, которая, очевидно, должна была служить постелью, и, напутствовав Вэнса оставаться там и молчать, пока ему не сообщат, что пора действовать, погасил лампу и спустился в комнату внизу, закрыв за собой люк.

Глава 16. Начало

Оставшись наедине с собственными мыслями, запертый на чердаке сначала начал рассуждать о том, насколько глубока уже ночь. Наконец он заснул и проснулся, чтобы перенести свои догадки на день. Это оказалось более разрешимой проблемой, так как по тускнеющим пятнам света, которые лежали возле трещин под карнизом, он решил, что солнце, должно быть, уже зашло, и затем он наблюдал за ними часами, как ему казалось, пока они совсем не потухли. После этого он лежал и прислушивался к звукам непрекращающейся деятельности, которые разносились по городу. Несколько раз он понимал, что по улицам вдалеке маршируют большие отряды людей, потому что топот шагов вперемешку с командными словами прерывал звуки труб и звон кимвалов, которые постоянно доносились до его слуха со стороны большой площади. Наконец, однако, все эти звуки стали медленно стихать, продолжая время от времени раздаваться, но как бы со все большего и большего расстояния, пока ночь, казалось, не поглотила их.

Внезапно в его голове мелькнуло, что жрецы, скорее всего, прямо сейчас сопровождают свою пленницу к месту жертвоприношения. Это все объясняло. Невероятным усилием он подавил дух неповиновения, который снова начал заявлять о себе. Он вспомнил, что в гробницу была положена пища, достаточная для поддержания жизни в течение нескольких дней, и что, кроме душевных мук, связанных с такой ситуацией, никаких физических страданий в течение долгого времени ожидать не приходится. Несколько ободренный этими размышлениями, он утешил себя, как мог, и ближе к утру снова погрузился в тревожный сон.

Сколько он проспал, неизвестно, но постепенно в его сознании появился странный, монотонный звук, отдающийся в ушах. Сначала он пытался не обращать на него внимания и снова заснуть, но, несмотря на все его усилия, его способности постепенно обострились почти до сверхъестественной остроты.

Неясный шум превратился в отчетливый стон человеческого голоса, очевидно, кого-то, переживающего невероятные муки. Вэнс силился заговорить, спросить, как зовут страдальца и как он пришел или был приведен в его убежище, но слова никак не складывались. Тогда он представил, что Лирри умирает в комнате внизу, возможно, на него напали и ранили убийцы. Он решил, что должен спуститься, чтобы помочь ему, ведь если священник умрет, вся надежда будет потеряна, но попытка двинуться оказалась столь же тщетной, как и попытка говорить.

И вот внезапный свет озарил чердак – не дневной свет, а желтый отблеск огня. Он различил на полу возле люка, через который вошел, фигуру, корчившуюся и метавшуюся, и фигура эта была безошибочно женской.

Ошеломленный таким видением, его разум наспех пытался объяснить ее присутствие, когда она медленно поднялась и направилась к нему, и он узнал в ней принцессу Зелку, облаченную в великолепные алые с золотом одежды и украшенную бесчисленными драгоценностями, которые странно вспыхивали. Затем, когда его глаза на мгновение остановились на ее чертах, он повернулся и, зарывшись головой в ткань, на которой лежал, разразился приступом слез и рыданий. Лицо, которое он видел, было истощено, что могло указывать только на присутствие близкой смерти, скулы и челюсти, казалось, прорывались сквозь желтую кожу, а глаза расширились так, что казались больше самой головы. Фигура тоже хорошо сочеталась с ужасами лица, ибо богатые одежды висели на ней, как на скелете. До его ноздрей донеслось дыхание голода, и наконец его разум осознал правду. Лирри был виновен в самом черном предательстве. Какой-то наркотик был подмешан в его еду или питье, и дни, возможно, недели, прошли как несколько часов. Она была мертва, и теперь ее дух явился, чтобы пробудить его и призвать отомстить извергам, совершившим все эти злодеяния и самой горе. Он попытался подняться, но в этот момент почувствовал, что его руки прижаты к бокам, и увидел в нескольких дюймах от себя лицо самого Ароо, глаза которого смотрели на него с выражением неугасимой ненависти.

Собрав все свои силы для последнего усилия, он яростно схватился со своим противником, а скорбная тень стояла рядом и молча смотрела на бой. Внезапно оба словно исчезли. Он обнаружил себя со свободными руками, полулежащим на груде разбросанного и перевернутого барахла, составлявшего его постель, а затем пробуждающееся сознание подсказало ему, что все, и видение, и схватка, были лишь фантазмами сна, который вызвал к жизни его беспокойный разум. Однако прошло много минут, прежде чем он смог убедить себя в этом, настолько реальными были все ужасные подробности и настолько полным было физическое истощение, наступившее после этого. Он содрогнулся от воспоминаний.

И вот теперь новая тревога начала донимать его. Почему от Лирри не было никаких вестей? Несмотря на то, что он знал, что пережитое в последние несколько минут было сном, он начал понимать, что придает почти мистическое значение всему, что происходит в этой странной стране. Насколько этот эффект усиливался в данном случае уверенностью, порожденной свидетельствами прошедшей ночи, что Зелка уже заключена в этой ужасной камере, определить было бы трудно, но его растущее нетерпение уже готово было заявить о себе настолько, что снова заставило его нарушить условное освобождение и спуститься в комнату внизу, чтобы получить хотя бы толику новых вестей.

По счастливой случайности в полутьме он с некоторым трудом нашел люк, через который проник сюда, когда он осторожно нащупал его, до слуха Вэнса донесся отчетливый звук голосов, разговаривающих внизу людей. Он перестал искать крышку люка и, приложив ухо к полу, прислушался. Невозможно было сомневаться, что внизу находятся несколько человек, и, хотя их слова были неразличимы, он узнал голос Лирри, и тот был поднят словно в знак протеста. Затем другой человек, который определенно не был Нхаром, ответил ему более низким и глубоким тоном, от которого он испытал неописуемое волнение, и снова Лирри воскликнул, на этот раз громче и отчетливее, словно желая, чтобы слова дошли до ушей Вэнса:

– Я не знаю, почему ты решил, что я осведомлен о его местонахождении. Вы осмотрели дом, который ему выделил Совит?

И снова ответ прозвучал слишком тихо, чтобы подслушивающий мог его уловить, но следующая фраза Лирри раскрыла его смысл:

– Тогда будьте уверены, что некоторые из наших людей в гневе расправились с ним, – а затем, в ответ на очередной ропот посетителя, он сказал. – Несомненно, жрецы послушались бы вас, но народ разгневан до предела. Они ничего не знают о ваших далеко идущих планах мести. Возможно, даже отсутствие Мапо каким-то образом связано с исчезновением чужестранца.

Затем разговор перешел на более низкие тона и, наконец, совсем прекратился, но для беглеца он имел большое значение во многих отношениях. Он устранил все сомнения в честности Лирри и заставил его с большей готовностью следовать планам, разработанным жрецом. У него не оставалось никаких сомнений в том, что другой говоривший был либо Ароо, либо посланным им эмиссаром, чтобы узнать местонахождение Вэнса, и было совершенно очевидно, что Лирри, развеяв все подозрения, которые могли возникнуть у посетителя, заставил поверить ему. Поэтому беглец ждал развязки с большим терпением и уверенностью, чем раньше, и с содроганием думал о том, что могло бы произойти, если бы ему удалось спуститься.

Час тянулся за часом, и к тому времени, когда свет между расщелинами снова стал тускнеть, указывая на приближение ночи, нервы, если не сомнения, снова проявились.

Однако едва наступила полная темнота, как его насторожила возня у люка, и звук отодвигаемого засова подсказал ему, что друзья не настолько положились на его благоразумие, чтобы пренебречь более существенными мерами предосторожности. Он был не в том настроении, чтобы испытывать мгновенное раздражение, вызванное этим фактом того, что они все еще считают его непослушным мальчишкой, и почти улыбнулся, когда здравый смысл заставил его признать, поразмыслив, что такое отношение вполне оправданно.

Через мгновение доски медленно поднялись, и снизу показалась голова. Слова "Спускайся и молчи" донеслись до его слуха шепотом, затем послышалось: "Это я, Нар".

Вэнс поспешно последовал за мальчиком вниз по лестнице, предварительно убедившись, что его оружие спрятано и находится под рукой. Нижнюю комнату освещала единственная лампа, но прошло несколько минут, прежде чем его глаза привыкли даже к ней. Затем он увидел Лирри, стоящего во весь рост с мечом и кинжалом, засунутыми за пояс. Нхар тоже был полностью вооружен и нес, помимо оружия, несколько коротких факелов из дерева, смазанного каким-то смолистым веществом. Было очевидно, что время действовать наконец наступило, и сердце Вэнса забилось при мысли, что теперь он сможет нанести удар врагам и показать, что он совсем не ребенок, которого нужно опекать, направлять и сдерживать.

Однако его охватило чувство беспокойства по поводу того, сможет ли Лирри принять участие в такой экспедиции, как предполагалось.

– Как твое ранение? – спросил он, с тревогой глядя на священника. – Можешь ли ты идти с нами без опаски?

Тонкие губы слегка скривились.

– Ваша раса странная, – сказал он. – Когда другие сдерживаются, вы рветесь вперед, а когда они готовы, сдерживаетесь вы. Мы же, напротив, следуем однажды намеченному плану. Когда приходит время сделать что-то, мы это делаем. Нет, я не пойду без опаски, но я буду рисковать не больше, чем ты, – возможно, даже меньше, потому что там много людей, которых нужно убить, и я не смогу помочь тебе в этом, как мог бы, если бы был полностью здоров.

Он приподнял мантию, и Вэнс увидел, что он обмотан сетью перекрещенных бинтов, наложенных так искусно, словно их накладывал самый искусный хирург.

– Мы живем скромно, оттого выносливы и здоровы, – добавил он ободряюще, – и мои кости срастутся в два раза быстрее, чем у белого человека. Еще через два дня я должен был бы совсем поправиться, но, как бы там ни было, вы не найдете меня далеко позади вас, по крайней мере, в выносливости. Если в бою я не буду так же стремителен, можешь благодарить за это свое собственное нетерпение.

На мгновение Вэнс задумался, с чем бы ему больше хотелось столкнуться – с хитрой и злобной враждой Ароо или с покровительственной дружбой Лирри. Затем он вспомнил высказывание Дешона о замечательной способности к заживлению ран, замеченной у животных и некоторых диких рас, как будто это было особым подарком природы, компенсирующим отсутствие у них знаний и средств для искусственного лечения. Однако все эти мысли были быстро отогнаны мрачной радостью, которая пришла к нему вместе с известием о том, что предстоит сражение.

По слову Лирри лампа была погашена Наром, который осторожно открыл дверь и, оглядев улицу вдоль и поперек, предложил остальным выйти. Когда священник вышел из комнаты, Вэнс увидел, что он несет в руке деревянную дощечку площадью около фута, исписанную финикийскими иероглифами и снабженную крючком в верхней части.

Глава 17. Первый удар

Ночь была темной, без луны и звезд. Только отблески вулкана освещали все западные небеса, а облако белого пепла все еще висело над городом и медленно опускалось, пока не покрыло своим погребальным плащом улицы на толщину дюйма или чуть более.

Лирри, за которым следовали два его спутника, направил свои шаги к большой площади. Время от времени мимо них проходили люди, но вид двух жрецов со слугой не вызывал никаких подозрений, и Вэнс поздравил себя с великолепием своей маскировки.

Наконец они достигли площади и, перейдя ее, подошли к дворцу.

Там лейтенант впервые заметил вдоль ближайшей к храму стороны ряд невысоких столбиков, на нескольких из которых висели таблички, подобные тем, что Лирри привез с собой. Иероглифы, которыми они были начертаны, в темноте, конечно, не разобрать. Лирри тут же прикрепил свою табличку к одному из незанятых столбов, а затем, не дав никаких объяснений, отвернулся и, пройдя мимо храма, направился в сторону горы.

Вэнс не настолько заинтересовался столбами и подвесными табличками, чтобы задавать вопросы. Он очень хотел приступить к настоящей работе, которая предстояла им, и теперь, когда они торопливо прошли через ворота и, оставив позади себя стены и дома, двинулись по широкой, хорошо вымощенной дороге, ведущей к священной земле, его кровь стала быстрее течь по жилам, а шаг и походка свидетельствовали о том, что он наконец-то почувствовал себя свободным от тягостных уз абсолютного повиновения, которым вынуждало его подчиняться его особое положение. Сознание того, что он сильно нуждался в этих узах, не способствовало тому, чтобы сделать его более благодарным, – что является неразумным и недостойным свойством человеческой натуры.

Около получаса они шли по дороге, по которой возвращались в город. Затем, когда они остановились достаточно, чтобы подпоясать туники до колен, Лирри свернул на почти незаметную лесную тропу, ответвлявшуюся вправо и ведущую через самые густые заросли в самую дикую и малообитаемую часть острова. В темноте ничего не было видно. Заросли были слишком густыми, чтобы можно было нести зажженный факел, и Нхар даже был вынужден время от времени опускаться на колени, чтобы убедиться, что они не сбились с пути. Что касается Вэнса, то он вскоре потерял всякое представление о их местонахождении, и только когда его нога ударилась о широкий плоский камень, он понял, что они наконец-то достигли границы священной земли.

Когда они начали подъем, огибая гору в направлении, противоположном тому, в котором Нхар вел его в первое укрытие, стали видны все ужасы извержения. Поредевшие ветви и листва больше не заслоняли небо, которое теперь сияло светом, казавшимся вдвойне ярким на фоне дыма и пара. Взрывы следовали один за другим быстрой чередой, и при каждой вспышке огромный столб огня вздымался вверх на многие сотни футов. Он даже слышал, как расплавленные потоки лавы прокладывали себе путь вниз по крутому склону и обрушивались огненными каскадами на обрывы, лежащие на их пути.

Выбранный группой путь был свободен от этого источника опасности, единственной угрозой для их безопасности было падение время от времени огромных камней, которые, поднятые вверх взрывом подземных газов, разбивались о деревья и кустарники, а иногда, если их не углубляло в землю силой падения, неслись вниз по склону горы, неся с собой разрушения. Вэнс вскоре пришел к выводу, что он вполне может простить туземцам их неприязнь к себе, если они считают его хоть в какой-то мере ответственным за ужас, охвативший их остров, единственное, чему он удивлялся, – это терпению народа, столь варварского, что он верит в такую силу, и столь жестокого, что стремится остановить ее столь ужасным способом, как тот, который был исполнен.

Троица несколько раз останавливалась, чтобы дать Лирри отдохнуть, потому что почти у подножия горы видимая тропа закончилась, и их путь, который теперь пролегал по неровной, пересеченной местности, с неразличимые никем, кроме священника, ориентирами. Но даже он часто сталкивался с трудностями при определении местоположения в темноте, а такой труд был крайне утомителен для человека, который только что встал с постели и чьи сломанные кости в лучшем случае могли лишь слабо срастись.

Однако первая часть пути была почти пройдена. Лирри стал подниматься медленнее, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы самым внимательным образом осмотреть деревья и скалы. Наконец он остановился под гладким, покрытым виноградом уступом примерно на полпути. Нхар пытливо посмотрел в его сторону, а затем, в ответ на почти незаметный кивок, принялся раздвигать лозы то тут, то там, пока наконец у основания скалы не обнаружил небольшое круглое отверстие диаметром около двух футов, явно искусственного происхождения.

Затем, по очередному кивку жреца, мальчик встал на руки и колени и начал пролезать в отверстие. Лирри быстро последовал за ним, приказав Вэнсу сделать то же самое. Через несколько мгновений они стояли на ногах, но в абсолютной темноте.

Жрец велел Нхару зажечь один из своих факелов. По его отблескам Вэнс понял, что они стоят в узком овраге шириной около двух футов, с гладкими перпендикулярными бортами из лавовой породы, поднимающимися на высоту почти десяти футов. Вершина была покрыта густой сетью лиан, а тропинка была из твердой лавы, тщательно и кропотливо выровненной и сглаженной человеком, вообще, все вокруг произвело на американца впечатление рукотворности. Проход был практически невидим снаружи, если только не провалиться сквозь лианы, покрывавшие его, и в связи с этим ему пришло в голову, что овраг, где он нашел Лирри, возможно, изначально был предназначен для подобных целей, какими бы они ни были, пока земля над ним не обрушилась в результате какого-нибудь землетрясения, связанного с вулканическими явлениями, которые главенствуют в природе этого загадочного региона.

Однако его мысли были быстро прерваны резким шепотом Лирри. Нхар тут же погасил свой факел, и оба стали напряженно вслушиваться. Какое-то мгновение Вэнс не мог различить звук, к которому, очевидно, прислушивался их более острый слух. Затем он тоже уловил отчетливый звук шагов по лаве, и вскоре тусклый свет, который постепенно становился все ярче и ярче, пронзил плотный мрак перед ними.

В нескольких футах дальше тропа резко поворачивала, и за этим поворотом шаги факелоносца быстро приближались. Лирри вцепился в руку Вэнса.

– Твой меч, – резко прошептал он. – Иди ближе к повороту и используй его наверняка. Здесь только один из них.

Вэнс вздрогнул.

– Убить такого человека? – пробормотал он. – Мы называем это убийством.

– Называй как хочешь – но потом, – нетерпеливо сказал Лирри, – а сейчас молчи. Если он сбежит, мы и девушка мертвы. Вот и все; и помни, это священник, и он виноват в её несчастьях.

Вэнс больше не колебался, но, переложив саблю со спины на бок, осторожно извлек её из ножен и двинулся к месту поворота тропы. В следующее мгновение священник, державший в руках пламя, оказался в двух шагах от него, и он почувствовал, что со всей силы бьет прямо в сердце этого человека.

До его слуха донесся резкий, скрежещущий звук стали, пронзающей плоть и кости, а вместе с ним – короткий, придушенный крик, возникший от удивления и переходящий в звук ужаса и боли. Факел упал и погас. Он почувствовал, что вытаскивает саблю и снова наносит удар уже когда враг падал, но и первый удар был верным, и священник больше не издал ни звука.

Дрожа и обливаясь потом, Вэнс быстро перешагнул через тело и поспешил за поворот, чтобы не видеть труп единственного человека, которого он когда-либо убивал не в честном бою. Нхар и Лирри вышли вперед, и первый принялся вновь зажигать свой факел, а второй опустился на колени и убедился, что жертва действительно мертва. Затем они последовали за Вэнсом туда, где он стоял, пытаясь понять, похожи ли его нынешние чувства на те, что обуревают обычных убийц.

– Там еще одиннадцать, – сказал Лирри, догоняя лейтенанта, и Вэнс вздрогнул от этих зловещих слов. Он все же надеялся, что остальные враги будут убиты, защищаясь, хотя, если дать им такую возможность, победа будет под угрозой.

Они очень быстро продвигались вперед по оврагу, который поворачивал и изгибался через каждые несколько футов, словно корчась от боли. В какой-то момент свет факела Нхара упал на Вэнса, и он невольно взглянул вниз на большую струйку крови, которая, как он знал, обезобразила его тунику. Да, кровь была, но на фоне красной ткани виднелась не так отчетливо, как он опасался. Сейчас она лишь слегка блестела, потому что была свежей. Скоро она высохнет, почернеет и затвердеет, а возможно, частично отслоится.

Его ум задумывался над каждой деталью, которая попадалась на глаза, и погружался в размышления о возможных размышлениях человека, которого повесят за убийство, представляя себя осужденным преступником.

Внезапно он остановился. Он столкнулся лицом к лицу с гладкой стеной скалы, превращавшей тропу в идеальный тупик. Факел, который Нхар нес позади, отбрасывал весь свой свет на поверхность этого препятствия, но Вэнс тщетно искал хоть какой-нибудь проем, через который можно было бы пробраться вперед.

Мгновенный холодок, охвативший его при виде этой кажущейся преграды, которую он сначала отнес к последствиям каких-то изменений, связанным с извержением, вскоре сменился спокойствием, ибо лицо Лирри не выражало ни удивления, ни нерешительности. Он подошел к торцевой стене и внимательно осмотрел ее, а Нхар держал факел так, чтобы дать как можно больше света.

Через мгновение жрец подозвал Вэнса и указал на тень на камне, которая при ближайшем рассмотрении оказалась очень неглубоким, почти незаметным углублением в форме человеческой руки.

– Поместите ладонь и пальцы в эти линии, – сказал он, – и нажимайте равномерно и уверенно.

Вэнс так и сделал, и при второй попытке результат был поразительным. Часть скалы высотой и шириной в несколько футов медленно повернулась, как на шарнире, и открыла за собой глубокую пещеру, которая словно вела прямо в недра горы. Несмотря на восторг, вызванный этой неожиданностью, он не мог не удивиться тому, как ловко он справился с задачей, не оставив ни малейшей трещины, и при этом тонны твердой породы были сдвинуты с места одним лишь нажимом руки. Это происшествие, однако, вывело его из болезненной колеи мыслей, которые, казалось, могли бы подорвать его энергию в тот самый момент, когда она должна была быть наиболее востребована.

Один за другим трое вошли в гору и, повернув дверь-блок, если ее можно так назвать, почти на место, продолжили свой путь по извилистому проходу, низкому и едва ли достаточно широкому, чтобы в нем мог пройти один человек, а стены, пол и потолок были вырезаны из твердой лавы. Вэнсу было совершенно очевидно, что, несмотря на неровность хода, общее направление их пути было явно нисходящим.

Когда они прошли некоторое расстояние, Лирри, снова взявший на себя роль лидера, остановился и велел Нхару погасить факел. Затем он пошел медленнее, время от времени останавливаясь. Вэнс чувствовал, что жрец напряженно вслушивается, и осознание того, что предстоит новая и, возможно, решающая схватка, помогло вернуть нервам хладнокровие, а мышцам – твердость.

Наконец, когда Лирри остановился в третий или четвертый раз, американец понял, что непроглядный мрак уже не такой густой, как минуту назад. Он сразу же понял, что впереди должен быть свет, а вместе с ним и новые враги, которых нужно уничтожить.

Глава 18. Еще один

После секундного колебания Лирри притянул Нхара к себе и шепотом дал ему какое-то указание. Вэнс едва мог различить две фигуры, стоящие близко друг к другу. Затем меньшая отделилась от другой и исчезла в направлении света.

Мгновения тянулись как часы. Ни малейшее подозрение на звук не нарушало жуткую тишину, которую американец мог сравнить только со смертью и могилой. Он чувствовал, что его восприятие уже заметно обострилось, и начал почти понимать то, что всегда казалось ему непостижимым, – как кроты и даже черви могут обитать в подземных ходах, прорытых по необходимости, и обладать органами чувств, позволяющими им преследовать добычу, спасаться от врагов и выполнять все разнообразные функции животной жизни.

Наконец до его слуха донесся слабый звук. Лирри тоже услышал его: звук приближающихся шагов – Нхар возвращался с задания.

С негромким предупреждением, чтобы его не приняли за врага, мальчик скользнул вперед, как тень, и, приблизившись к жрецу, что-то прошептал ему на ухо.

– На небольшом расстоянии вдоль галереи есть большой зал, – негромко повторил Лирри, обращаясь к Вэнсу. – Нхар сказал мне, что там на страже стоят пять человек, но двое из них спят.

– Надеюсь, хоть они окажут сопротивление, – прошептал американец. Борьба – это жизнь, основанная на убийстве, даже в большей степени, чем конкуренция – это жизнь торговли.

Лирри ничего не ответил, но, хотя Вэнс не мог видеть его лица, он инстинктивно знал, что на нем было написано удивление, вызванное не столько его легкомыслием, сколько нежеланием кого бы то ни было расправиться с врагами самым безопасным, самым быстрым и самым эффективным способом.

Затем, положив руку на плечо впереди идущего, они осторожно поползли вперед – сначала Нхар, потом Лирри, а Вэнс шел сзади.

Постепенно свет из зала впереди становился все яснее, они приближались, поминутно останавливаясь, чтобы прислушаться.

– Тебе повезло, – прошептала Лирри. – Обычно в такое время на страже стоят двенадцать жрецов. Я не знаю, почему Ароо сократил их число до шести.

Он поднял руку, когда Вэнс собирался ответить, и тут же повернулся и велел Нхару снова идти вперед.

Наконец мальчик остановился перед поворотом прохода. Лирри пробрался вперед и, заглянув за угол скалы, показал Вэнсу, чтобы тот подошел к нему. Перед их глазами предстало странное зрелище.

Примерно в двадцати футах перед ними находился квадратный зал с высокой сводчатой крышей. Несколько факелов, установленных в удобных нишах, проливали довольно яркий свет на внутреннее помещение, показывая темный проход напротив, который, очевидно, вел дальше в гору. В центре комнаты стоял тяжелый стол из черного дерева, за которым сидели три жреца, ели и пили. Еда и вино стояли перед ними в изобилии, и они разговаривали друг с другом тихими голосами, которые, хотя и не выражали искреннего веселья кутил, несли в себе отпечаток глубокого внутреннего удовлетворения истинных гурманов. В тени виднелись еще две фигуры, вытянувшиеся во весь рост на подстилках из сухой травы и погруженные в дремоту.

После короткого осмотра Лирри медленно вытащил меч, и Нхар последовал его примеру. Клинок последнего слегка скрежетнул о ножны – один из мужчин быстро поднял голову. Трое наблюдателей отпрянули назад, едва осмеливаясь дышать.

Однако подозрения жреца не вызвали у него серьезных опасений, и он не стал сообщать о них своим спутникам, а снова погрузился в размышления. Тем не менее Лирри позволил пройти нескольким минутам, прежде чем пошевелился. Затем он обратился к Вэнсу, указав на меч и обозначив свое желание медленным движением одной руки через другую.

Американец заколебался. Он чувствовал, что пришло время использовать все имеющиеся в его распоряжении силы и что вступать в рукопашную схватку с одним здоровым мужчиной, мальчиком и инвалидом против пяти противников – значит подвергать своих товарищей совершенно ненужной опасности. Кроме того, опасность и волнение, вызванные всем этим, притупляли более тонкие чувства, и в данных обстоятельствах нападение из засады казалось вполне оправданным. Но даже в этом случае шансы были бы не более чем равны.

На лице Лирри появилось выражение удивления, не смешанного с презрением, когда он заметил нерешительность американца, но, не обращая внимания на это, Вэнс снял с пояса один из револьверов и, отодвинув своих спутников в сторону, зашагал вперед. Они с удивлением смотрели на него и его оружие. Через мгновение он вышел в проход и, направив револьвер на священника, который был самым бдительным, выстрелил.

Трудно было бы представить себе более ужасный эффект от эха, которое раздавалось и раздавалось снова, словно через многие мили галерей, – то почти затихая, то вновь набирая громкость и вновь доносясь до их ошарашенных ушей. Дым висел вокруг нападавшего, как пелена, но он прорвался сквозь него и выстрелил снова.

Человек, в которого он целился, упал от первого выстрела и лежал неподвижно. Другой упал от второго выстрела, но почти сразу же, шатаясь, поднялся на ноги, когда третий выстрел растянул его на каменном полу.

Американец продолжал продвигаться в зал, стараясь при этом все разглядеть сквозь дым. Он выстрелил в то, что принял за фигуру третьего пирующего, все еще сидящего на своем месте и, по-видимому, парализованного страхом. Попал он или нет, но выстрел, похоже, освободил его от оцепенения, так как он с воплем вскочил и, словно ослепленный, бросился прямо на своего врага. Вэнс скорее почувствовал, чем увидел его приближение, и пятая и последняя камора револьвера была разряжена тогда, когда дуло почти упиралось в тело жреца. Тот упал, как бык на бойне, и лежал неподвижно.

К этому времени грохот, дым и запах пороха, смешавшись со стонами одного из упавших мужчин, привели к тому, что сцена стала не иначе как инфернальной. Вэнс ожидал, что его спутники убегут, и понимал, что в этом случае вряд ли можно их винить. Он намеревался предупредить Лирри о природе своего оружия, как только будет достаточно доверять ему, чтобы быть уверенным, что не возникнет повода, когда он сочтет необходимым пустить в ход револьверы против ложного союзника, но эта уверенность появилась лишь недавно, а затем события развивались столь стремительно, что он и думать забыл об этом.

Однако быстро выяснилось, что эти островные жрецы сделаны из более прочного материала, чем большинство дикарей, ибо, какой бы эффект ни произвел на Лирри и Нхара первый выстрел, последний едва успел прозвучать, а его жертва упасть, как Вэнс почувствовал, что кто-то толкнул его сзади и скользнул вперед в облако дыма, заполнившее комнату.

Он понял, что это, должно быть, Нхар, и его догадка тут же подтвердилась, потому что мгновением позже Лирри оказалась рядом с ним и ответила на его вопросительный взгляд:

– Он пошел найти и убить тех двоих, которые спали!

Из середины комнаты донесся звук короткой борьбы, а затем тяжелое тело упало на стол и опрокинуло его. Эта суматоха потревожила дым, который клубился вокруг и приподнимался. Потом они увидели, что один из спящих мужчин пошатываясь поднялся на ноги и, налетев на Нхара, был заколот до смерти, прежде чем успел осознать, что произошло.

Другой, как было видно, тщетно пытался подняться со своего ложа, видимо, был опьянен вином или каким-то наркотиком. Нхар, который до сих пор не мог сориентироваться в дыму, увидел его в тот же миг и бросился к нему с мечом, с которого капала кровь, но едва он успел добежать до последнего врага, как в противоположном проходе внезапно поднялся шум, и еще пять жрецов заскочили в комнату, задыхающихся в атмосфере сгоревшего пороха и усеянную телами их мертвых и умирающих товарищей.

Их мантии были отброшены в сторону, в руках были мечи, а бритые макушки причудливо поблескивали в странном свете. Они замерли на мгновение, словно пытаясь поянть ситуацию, сгрудившись у входа, и в этот момент произошли две вещи. Заговорил второй револьвер Вэнса, и один из них упал, а Нхар, склонившись над распростертой на ложе фигурой, быстро перехватил своим оружием у горла парня.

Храбрость этих людей показалась американцу чем-то феноменальным. Не обращая внимания на таинственную силу, которая сразила их товарищей и теперь угрожала им, не помня даже о ужасах смерти в священных пределах, они толком не успели осознать в полуслепом состоянии, что произошло, и заметив поступок Нхара, как в едином порыве яростно бросились на него.

То, что последовало за этим, произошло в одно мгновение. Мальчик обратился в бегство и уже достиг входа в проход, где скрывались его друзья, как споткнулся о тело одного из тех, кого застрелил Вэнс. Не успел он опомниться, как четверо преследователей настигли его, и он был буквально изрублен на куски мечами, которые в слепой ярости своих владельцев ранили даже союзников своими бешеными ударами и выпадами.

Во время этого внезапного бегства и преследования Вэнс не осмеливался стрелять, боясь задеть беглеца, но когда тот упал, и он, и Лирри бросились вперед из своего укрытия. Револьвер изрыгнул четыре оставшиеся полосы пламени на всю комнату, но из-за поспешного прицеливания и дыма, осевшего после первого выстрела, из жрецов упал только один. Другой был ранен в руку, но нападавшие ничего не знали об последствиях этих выстрелов, когда с головой погрузились в кучу людей, которые все еще были заняты тем, что вбивали свое оружие в распростертого Нхара.

Затем последовала беспорядочная схватка, в которой удары и выпады наносились вслепую и принимались почти не ощутимо. Три жреца, к счастью, пострадали больше других из-за этой слепоты. Совершенно не зная о количестве нападавших и, естественно, отчаявшись спастись, они метались во все стороны с неистовством людей, лишенных рассудка и движимых лишь животным инстинктом борьбы.

Вэнс знал, что он пронзил саблей одного человека, по тому, как тот сопротивлялся удару, и знал, что тот упал под тяжестью острия, когда он отводил оружие назад. Лирри, к счастью для себя, налетел на одного из своих врагов, не заметив его в дыму, и, к еще большему счастью, это был тот, чья рука была сломана. Он выронил меч из правой руки и нащупывал его левой на полу, когда нападавший буквально навалился на него. Он получил еще одну легкую рану от меча Лирри, а затем они вместе упали – Лирри стремился занести свой клинок для нового удара, а второй вцепился в горло врага здоровой рукой и пытался задушить.

Едва Вэнс успел освободить оружие из тела стоявшего перед ним противника, как услышал движение позади и в тот же миг почувствовал, что его самого пронзили чуть позади плеча, но слишком высоко, чтобы причинить большой вред. Когда он быстро развернулся, меч его потенциального убийцы зацепился за лопатку или ключицу и был вырван из руки, державшей его, а Вэнс, кружась, со всей силы нанес длинный, размашистый удар в направлении своего противника. Он достиг шеи священника и опустился почти до груди. Этот тоже был обезврежен.

Лейтенант, не обращая внимания на свою рану, из которой все еще торчало оружие, нанесшее её, повернулся, чтобы поискать своего товарища. Когда дым снова начал подниматься, он увидел, что тот все еще борется со своим раненым врагом.

Последний был сильным парнем, и, несмотря на ранения, ему наконец удалось взять верх. Теперь он пытался вырвать меч Лирри из его быстро ослабевающей хватки. Вэнс бросился к ним и, схватив мужчину за горло, отбросил его в сторону, нанеся при падении удар по голове, который раскроил череп. Лирри с трудом поднялся на ноги.

Прошло несколько мгновений, прежде чем они смогли ясно разглядеть поле битвы, на котором они стояли, но как только стали различимы распростертые вокруг них фигуры, Лирри принялся осматривать их одного за другим, переворачивая на спину и вглядываясь в лица, искаженные яростью боя и предсмертной агонией. Один человек открыл глаза и пристально посмотрел на него, и Вэнс, несмотря на все возбуждение и усталость, почувствовал новый приступ ужаса, увидев, как его спутник намеренно провел мечом по горлу этого парня. С другим, который слабо стонал, поступил точно так же, а американец прислонился к стене, слишком слабый, чтобы протестовать. Закончив этот ужасный осмотр, Лирри поднялся и тщательно пересчитал трупы.

– Десять, – сказал он, и его брови на мгновение сжались. – Нет, одиннадцать, – добавил он после паузы. – Я забыл о человеке, которого ты убил в галерее. Что же, есть еще один.

Глава 19. Сердце Тао

В этом сообщении было нечто такое, что, казалось, спасло Вэнса от гибели. Напряжение и физическое истощение от боя, наложенные на нервы, ослабленные глубокой тревогой последней недели, знание того, что в течение нескольких минут он собственной рукой убил девять человек, не говоря уже о потере крови и боли от раны, которая теперь, когда бой закончился, начала резко давать о себе знать, – все это вместе взятое переполняло его. Ничто, кроме осознания того, что работа еще не закончена, не могло возродить его энергию из полуобморочного состояния, но это осознание оказалось самым действенным. Теперь он совершенно понимал, что означал уход одного человека, это означало уверенность в том, что их одолеют в недрах земли, без шансов на спасение и тем более на успех их затеи, какой бы она ни была. И он, и Лирри были более или менее искалечены, Нхар был мертв, и, механически перезаряжая револьверы, он не мог не чувствовать, что моральное воздействие этого оружия на его противников было практически равно нулю. Их хватило бы еще на полдюжины жизней, и не более того.

Выносливость его спутника, несмотря на ранение и грубое обращение, удивляла Вэнса не меньше, чем отчаянная храбрость их врагов. Лирри, казалось, ничего не прибавил к своим физическим повреждениям в ходе борьбы, в которую он ввязался, а его глаза и движения свидетельствовали о не иссякающем запасе нервной энергии. Теперь он был озабочен тем, чтобы остановить кровь, которая все еще текла из плеча лейтенанта, и перевязать рану полосками мантии мертвого священника. Закончив с этим, он взял из ниши в стене новый факел и направился в противоположный проход. Вэнс последовал за ним, предварительно подкрепив силы глубоким глотком вина, часть которого еще оставалась в одной из опрокинутых фляг.

Галерея, в которой они теперь оказались, была похожа на ту, из которой они вошли в камеру смерти, но спуск в нее был гораздо более обрывистым. Воздух тоже казался намного плотнее и был насыщен вулканическими газами, очень сернистыми и удушливыми, – плохая замена даже пропитанной порохом атмосфере, которую они оставляли позади. Если бы существовал земной вход в области ада, Вэнс чувствовал, что этот путь был бы более реальным кандидатом на эти почести, чем любой из тех, что описаны в стихах или художественной литературе от "Энеиды" до "Ватека". Затем он обнаружил, что улыбается легкомысленности своих мыслей и снова удивляется склонности типичного американца, и особенно американца из Среднеатлантических Штатов, относиться с внешним легкомыслием к чрезвычайным ситуациям, которые на самом деле вызывают и поглощают его высочайшее внимание и энергию. Он даже начал рассуждать, не может ли это быть результатом такого перенапряжения нервной системы, которое вызывает истерику у женщин. Конечно, это не было жеманством, как бы оно ни выглядело.

От этих ничего не значащих размышлений, которые послужили ему некоторым отдыхом, его отвлек внезапный и резкий уклон тропинки. На протяжении примерно двухсот футов им пришлось спускаться очень осторожно. Затем они вышли на ровный пол из камня, круглый по форме, – что-то вроде предыдущего зала, но без высокой сводчатой крыши, которая отличала прежнюю комнату. Это помещение было не выше узкого прохода, который вел в него. Стены его тоже были шероховатыми и неровными, с выступающими то тут, то там углами скалы, как будто по какой-то причине он был вырублен более поспешно, чем остальные подземные сооружения.

Однако самой примечательной особенностью этого места была та, которая, казалось, обозначала окончание их пути – на дальней стороне от прохода, через который они вошли, Вэнс различил вместо новой галереи или даже барьера из скалы огромную черную яму, которая тянулась по всей ширине пещеры и препятствовала дальнейшему продвижению. Когда Лирри приблизил свой факел к краю, дно пропасти виднелось не более чем в двадцати футах ниже площадки, на которой они стояли, но спуск был отвесным и обрывистым. Длину и ширину пропасти было не измерить, потому что, хотя мрак далеко вокруг освещался лучами факела, за ними были еще более черные глубины.

Он лишь успел заметить, что, судя по тому, что он видел на дне и на обрыве, спускавшемся к нему, лавовая порода, образовавшая их, была гораздо более поздней, чем та, через которую они прошли, когда Лирри схватил его за руку и указал на четыре прута из металла, похожего на бронзу. Они были прикреплены, как рычаги, у края спуска и у одного края зала. Три из них вертикально выступали из пола и были средней длины, но четвертый, горизонтально выступавший из стены немного позади остальных, был гораздо длиннее и тяжелее, словно предназначался для приложения гораздо большей силы. Вэнс заметил, что для их перемещения, по-видимому, имелось какое-то приспособление, которое можно было использовать на расстоянии. В конце каждого из них был широкий перфорированный фланец, как бы под крепкие крюки, которые, как он заметил, были прикреплены к концам четырех канатов из плетеного металла, пропущенных через отверстия в стене позади него и аккуратно свернутых на полу под ногами.

Он повернулся к Лирри с любопытствующим взглядом и с удивлением заметил, что его спутник, похоже, находится в сильном волнении. Все его тело сильно дрожало, а темное лицо приобрело почти пепельный оттенок. Все это и многое другое можно было бы ожидать от любого обычного человека, но Вэнс не без оснований считал священника совершенно далеким от большинства обычных человеческих эмоций. Единственный раз, когда он проявил хоть какое-то чувство, это когда выразил благодарность за спасение из оврага на горе, и американец инстинктивно почувствовал, что нынешняя потеря самообладания указывает на какую-то серьезную надвигающуюся опасность, о которой он и сам не знал. Однако к этому времени он был полностью готов к тому, чтобы пройти через все, что могло бы его ожидать, и спокойно ждал следующих указаний.

Тем временем глаза Лирри беспокойно блуждали по залу. В их сумрачных глубинах отражался абсолютный ужас, но после нескольких мгновений колебаний он, казалось, вернул себе самообладание и, снова указав на рычаги, сказал низким голосом:

– Выдвигайте их вперед, один за другим, – сначала маленькие. Это последнее усилие и самое опасное. Пусть твой бог даст тебе силы сдвинуть большой.

Без промедления Вэнс принялся за выполнение поставленной задачи. Три маленьких рычага поддались без особого усилия и один за другим были повернуты вниз вровень с полом.

– Теперь последний! Быстро! Быстро! – крикнул Лирри. – Газы освобождены. Нужно повернуть их поток под море.

Не понимая ни малейшего значения слов своего спутника, Вэнс навалился всем весом на огромный бронзовый брус. Он не почувствовал, что он сдвинулся хоть на волосок. Лирри почти рассвирепел, увидев, что первая попытка оказалась неудачной.

– Еще! Еще! – закричал он. – Всеми твоими силами! Он рассчитан на трех человек, но ты должен сдвинуть его с места. Сто ударов пульса, и смертельные пары будут здесь, и мы умрем.

Вэнс снова принялся за дело, напрягая все свои внутренние силы, на которые были способны соединенные в едино порывы любви и страха. Вдруг показалось, что рычаг слегка дрогнул, и Лирри, который до сих пор лишь держал факел и подбадривал своего товарища, бросился вперед и положил руку на металл, как бы добавляя силы. Затем он внезапно отпрыгнул назад с криком предупреждения.

Вэнс уловил слова "Двенадцатый священник!" и, повернув голову, увидел несущегося к нему единственного оставшегося в живых хранителя горы. Его плащ был отброшен в сторону, и, сверкая глазами, с обнаженным клинком и подпоясанной красной туникой, он показался изумленному взору незваного гостя демоном, стоящим над пропастью, в которую они так опрометчиво проникли. Несомненно, он все это время прятался за каким-то выступом неровных стен.

Все промелькнуло как один миг. Когда глаза американца впервые увидели опасность, его враг был уже в четырех или пяти футах. Еще одно движение – и он настигнет его, и он почувствует, как острый клинок пронзит его спину и пройдет через горло. Инстинктивно он бросился в одну сторону, да так быстро, что тело другого было отнесено его толчком к рычагу с такой силой, что он полностью перевернулся через него.

Почти в тот же миг Вэнс, поднявшись на ноги, прыгнул на спину врага и, не имея времени достать меч или пистолет, попытался, ухватившись обеими руками за длинный рычаг, удержать нападавшего, пока Лирри не сможет вернуться и перерезать ему горло самым эффективным способом. Результат оказался таким, на который он не рассчитывал. Импульс двух тел, почти одновременно навалившихся на рычаг, казалось, придал ему импульс, который не мог создать один человек. Скрипя, он медленно повернулся.

Эффект был поразительным, не сравнимым ни с чем, что еще случалось. Вся гора содрогнулась и покачнулась, словно под действием какой-то огромной силы, а до ушей Вэнса донесся тупой, тяжелый рев, похожий на стремительное падение водопада из расплавленного свинца, который с каждым мгновением становился все громче и ближе.

Он полуобернулся, чтобы посмотреть, почему Лирри так долго медлит, чтобы прийти ему на помощь и освободить его из неудобного положения. К своему изумлению и ужасу, он увидел, что его спутник, обычно такой спокойный и мужественный, повернулся и, словно одержимый беспричинным ужасом, бешено карабкается вверх по крутому проходу.

Брошенный на произвол судьбы и охваченный чувством надвигающейся опасности, хотя и не понимая ее природы, американец ослабил хватку и, подняв полуобморочного пленника на руки, развернул его и с силой бросил в пропасть. Один пронзительный вопль неописуемого страха и ужаса достиг его ушей преодолев окружавший его грохот, а затем, когда все чувства, кроме инстинкта самосохранения, исчезли, он повернулся и бросился вверх по склону вслед за убегающим Лирри.

Тот уже исчез, но свет факела, который он все еще нес, тускло светил в галерее и показывал, что он не так уж и далеко впереди.

Спотыкаясь, восстанавливая силы, разрывая одежду и даже плоть о выступающие камни, Вэнс карабкался и бежал вперед. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он смог догнать спутника. Наконец, поднявшись на уровень, он увидел, что священник с трудом продвигается вперед и шатается из стороны в сторону, словно пьяный. Сильный удушливый запах начал проникать в плотный воздух, а рев позади усиливался с каждой секундой.

Вэнс стремительно набирал скорость, но в тот момент, когда их разделял всего один шаг, Лирри остановился, покачнулся на месте и медленно опустился, а его спутник рванул вперед как раз вовремя, чтобы схватить факел и не дать ему погаснуть. Священник посмотрел на него остекленевшими от ужаса глазами и слабо задышал:

– Быстрее – туда, откуда мы пришли, и уходим! Никто не может дышать этим и остаться в живых.

Не зная, что ему делать, американец опустился на землю и, подхватив на руки бесчувственное тело, возобновил свой бег. В голове у него все крутилось. Его рука все еще хваталась за факел, но глаза были слепы к его свету. В какой-то момент он смутно осознал, что пересекает первый зал, где шел бой. Дважды он спотыкался о мертвецов, а один раз чуть не упал на землю вместе со своей ношей. Крики призраков вперемешку с торжествующим смехом настигали его, и ему казалось, что руки трупов тянутся вверх, хватают его за тунику и пытаются утащить его вниз, пока он не вырвался оттуда и не продолжил свой путь.

В другой момент он обнаружил, что серьезно сомневается, не мертв ли он на самом деле, и просто пытается выбраться из ада, в который он попал, в то время как, чтобы усугубить его замешательство, факел, то ли ударившись о стену, то ли перегорев, внезапно погас.

Как был проделан остаток пути, он так и не вспомнил, но наконец стала видна узкая полоска света, – света, который во внешнем мире, несомненно, назвали бы тьмой, но который казался ярким светом в густом мраке этой подземной галереи. На мгновение его чувства пробудились. Он находился у огромной вращающейся скалы, закрывавшей вход в проход, которую, к счастью, не успели захлопнуть. Но беглец не знал, как сдвинуть эту массу изнутри, и мог лишь вслепую бросаться на нее.

Точность, с которой было выверено равновесие, пошла ему на пользу – скала, похоже, сжалившись над его усталостью, медленно поддалась, и Вэнс, все еще держа тело Лирри в почти смертельной хватке, скорее упал, чем прошел через расширяющийся проем. Затем он свалился, как бревно, и даже инстинкт покинул его.

Глава 20. Враги на марше

Испытать все ощущения насильственной смерти и при этом вернуться к жизни – это умение, которым не обделено человечество, и менее всего солдат, но сцены крови и почти сверхъестественного ужаса, через которые прошел Вэнс, были по своей природе далеко за гранью даже необычных страданий, и обморок, последовавший за ними, был полнейшим и абсолютным.

Первым признаком возвращения сознания к нему было ощущение тупой боли, пульсирующей в плече и время от времени отдающейся по всем нервам его тела. По мере того как он медленно возвращался из темного мира небытия, боль усиливалась, пока он не разжал губы в стоне.

Это усилие, казалось, еще больше пробудило его. Он открыл глаза, но ослепительный свет заставил его снова закрыть их. Он почувствовал, что его голова покоится на чьих-то коленях. Яркий свет прожигал его сквозь закрытые веки. Постепенно, по мере того как он привыкал к нему, он, казалось, становился все тусклее, и наконец он снова решился посмотреть вверх. Эта попытка увенчалась успехом. Теперь он смог перенести то, что, как он знал, могло быть только дневным светом, да и тот проникал сквозь сеть лиан, закрывавших внешний проход. Темное лицо и глубокие глаза Лирри, снова непостижимые и лишенные выражения, были над ним, хотя трудно было осознать, что эти черты он видел совсем недавно, искаженными и побледневшими от сменяющих друг друга волн ярости и ужаса. Возможно, они оба действительно мертвы, подумал он, и это дух священника вновь обретшего покой.

Однако горлышко фляги, зажатое между зубами, развеяло все иллюзии, цеплявшиеся за его крепнущий рассудок, и вскоре сквозняк вернул ему полное понимание того, что он жив и ранен, а также помог вспомнить о случившемся и, прежде всего, о Зелке. Вместе с этой мыслью пришла и сила, какой не могли дать никакие духи.

– Что произошло? Удалось ли нам это? Она в безопасности? – спросил он.

– Еще многое предстоит сделать, – медленно ответила Лирри.

Через мгновение Вэнс уже был на ногах. Нервы, которые сдали, когда казалось, что дело сделано, сразу же возобновили свою стимулирующую силу.

– Очень хорошо. Я готов, – коротко сказал он.

Лирри осталась сидеть и некоторое время с любопытством разглядывала его. На лице жреца появилось выражение, близкое к изумлению, и Вэнс, проследив за взглядом собеседника, опустил глаза на себя.

Именно тогда он впервые в полной мере осознал, что произошло. Его туника, единственная одежда, которую он сохранил, висела на нем клочьями, а лохмотья были в пятнах земли и заляпаны кровью его самого и его врагов. Меч священника пропал с его пояса, но его собственная сабля и пистолеты были в целости и сохранности. Порыв от души посмеяться над своим видом и состоянием Лирри, которому было немногим лучше, был сдержан резкой болью в раненом плече, – болью от раны, которая, казалось, пронзала все его тело, то и дело останавливаясь, чтобы обменяться любезностями с многочисленными мелкими порезами и ушибами, встречавшимися на ее пути.

– Ты сможешь еще идти и сражаться? – спросил наконец его спутник.

– Ты же видишь – я могу стоять, – ответил Вэнс, – и, думаю, смогу взвести курок.

Он взглянул на свои револьверы, и Лирри, уловив намек, сказала:

– Ты сражаешься громом и молнией. Это хорошее оружие. Тао не научил своих избранников управлять ими.

На лице говорившего появилось выражение циничного презрения. Вэнс истолковал это как свидетельство того, что в цивилизации можно было бы назвать развитым состоянием скептицизма со стороны жреца. Конечно, он вряд ли мог верить в бога, чьи явные проявления были столь очевидным результатом мошенничества жрецов. Тем не менее, было очевидно, что он достаточно верил во что-то, чтобы бояться смерти на горе и испытывать сильнейшую благодарность за то, что его спасли от этой участи. Вэнс еще не перестал удивляться мужеству всех этих людей, оказавшихся лицом к лицу с таким загадочным средством уничтожения, как порох, хотя, возможно, он смог бы лучше понять и другие качества Лирри, если бы задумался, как непоследовательно скептицизм и суеверие порой смешиваются в людях более просвещенных народов.

– Вперед, – наконец сказал Вэнс, видя, что его спутник погрузился в глубокую задумчивость, – ты можешь рассчитывать на меня, пока есть работа, но все же было бы неплохо закончить ее как можно скорее. Как насчет тебя? – добавил он после паузы, во время которой Лирри ничего не сказал. – Не пострадала ли ты еще больше? Можешь ли ты еще рассчитывать на свои силы?

Перспектива снова нести своего спутника довольно сильно поколебала его уверенность в своих силах, но даже в этом случае ему ничего не оставалось делать, как продолжать выполнять свою задачу до самого её или его конца. Однако он быстро успокоился на этот счет, потому что Лирри вскочил на ноги с ловкостью, которая изумила его.

– Думаю, за последние несколько часов кость срослась лучше, – сказал священник. – Повязки наложены хорошо, и они все еще на месте. Не бойтесь, я буду терпеть столько, сколько потребуется, мы, островитяне, все приучены терпеть, но позвольте мне сначала осмотреть вашу рану.

Ловко и быстро орудуя пальцами он провел осмотр.

– Все не так уж плохо, – сказал он. – Это не выведет тебя из строя, если не обращать внимания на боль.

– Она терпима, – с гримасой ответил Вэнс, когда Лирри продолжил работать с плечевым суставом.

– Ты должен быть осторожен, чтобы он не онемел, – добавил он. – Ни одна кость не задета, ни одна мышца не разделена. Кровь тоже перестала течь. Что вы сделали с последним священником?

– Я бросил его в пропасть, – сказал Вэнс.

Лирри вздрогнул.

– Да… – продолжил он после паузы. – Значит, он отправился к океану в гробу из лавы. Продолжим путь.

Они начали спускаться в овраг, и, независимо от того, было ли это вызвано мышечным усилием или обновлением нервной силы, Вэнс чувствовал, что с каждым шагом становится все сильнее. Он также воспользовался случаем, чтобы последовать полученному совету шевелить раненым плечом, что он и делал, стиснув зубы, и поначалу осторожно, чтобы не разбередить рану. Вскоре он убедился, что Лирри был прав относительно характера травмы, и к тому времени, когда он добрался до входа, его левая рука казалась почти такой же полезной, как и правая. Болезненность прошла, и потребовалось лишь небольшое усилие воли, чтобы привести все тело в рабочее, если и не в совсем здоровое состояние.

Несколько раз по дороге он пытался расспросить своего спутника и получить хоть какое-то представление о том, чего они достигли, как это было сделано и каким образом это повлияло на их конечную цель. Он осознавал и все еще испытывал некоторое раздражение от того, что все это время его использовали как простой автомат, и он только и делал, что слепо подчинялся приказам, убивал, когда ему приказывали, и защищался, когда на него нападали. Конечно, теперь он был полностью уверен в добросовестности жреца, но чувствовал, что его собственные усилия могли бы быть и были бы гораздо более эффективными, если бы он имел хотя бы самое смутное представление о том, какова может быть их цель.

Лирри, однако, снова погрузился, если можно так выразиться, в свое ничего не замечающее состояние. На самом деле он, казалось, даже не слышал вопросов, обращенных к нему. Только когда они снова пролезли через отверстие, через которое попали в овраг, и вышли на несколько шагов на открытую местность, он положил ладонь на руку Вэнса и указал на кратер над ними. Тонкая ниточка пара поднималась от вершины вверх и терялась в голубом своде, не заслоняя собой глубокой лазури. Извержение полностью прекратилось.

Вэнс вопросительно посмотрел на священника.

– Это наша работа на сегодняшний день, – ответил Лирри.

Не сказав больше ни слова, он снова повернулся и повел его по спуску Вэнс больше не задавал вопросов. Он понял, что они бесполезны для получения информации от его спутника, и поэтому они шли молча, хотя активный ум американца начинал без посторонней помощи постигать почти немыслимую истину.

Когда они снова вышли на ровную землю, путь стал легче. Они снова вышли на широкую вымощенную дорогу, ведущую к городу, и вскоре блеск солнечного света на его белых стенах радовал их глаза. Неосознанно они пошли быстрее, пока, наконец, не прошли под сенью ворот, через которые выходили накануне вечером.

Вэнс не обратил внимания на то, что улицы, по которым они спешили, были почти пустынны, и, судя по любопытным взглядам, которыми несколько встречных женщин одарили его, безусловно, поразительную внешность, он от души порадовался, что большинство жителей заняты своими делами. Вскоре до их слуха донесся низкий, гулкий, как от множества голосов, звук. До площади оставалось совсем немного. Очевидно, именно там собирался народ, причем в большем количестве, чем когда-либо.

Повернули за угол, и вот уже показалось начало толпы, простирающейся далеко по улице. Казалось, дальше проникнуть невозможно. Лирри заговорила с человеком, который стоял к ним спиной, впустую пытаясь заглянуть поверх голов тех, кто стоял впереди, туда, где угол стены еще лучше скрывал все, что могло происходить дальше.

– Не скажешь ли ты мне, друг, причину этого переполоха?

Каранинец повернулся и оглядел их с ног до головы с изумлением. С первого взгляда он принял их обоих за жрецов, находящихся в самом отчаянном положении. Затем его взгляд остановился на некоторых местах, где кровь или вода удалили темную окраску с лица и тела Вэнса или где оно было соскоблено при соприкосновении с человеком и камнем.

– Чужак! – воскликнул он.

– Но все же, для чего собрались люди? – снова спросил Лирри.

Мужчина тупо посмотрел на него.

– Я не знаю, – сказал он. – Я увидел, как бегут другие, и последовал за ними.

– Тао умиротворен, – объяснил случайный прохожий, привлеченный разговором, – а Меррак и Ароо созвали людей, чтобы поблагодарить его. Должно быть, невеста умерла быстро.

– Чепуха! – вскричал другой. – Пробегавший мимо меня человек сказал, что Ароо убил Совита.

Толпа становилась все более возбужденной, и, по мере того как шепот переходил из уст в уста, гневное чувство против американца как причины их бед снова начало обретать форму, и угрожающие взгляды устремились на него со всех сторон. В тот же момент с площади перед домом донесся еще более громкий шум.

– Слушайте! – громко крикнул Лирри, обращаясь к ближайшим к нему людям. – Я священник. Этот человек находится под защитой Тао, пока Тао не прикажет его убить. Разве Ароо не провозгласил это? Мне приказано прямо сейчас, немедленно привести его туда, где Совит и Верховный жрец обсуждают его судьбу. Вы видите, с каким трудом я его заполучил. Дорогу пленнику Тао! Дорогу!

С напускной властностью он начал проталкиваться сквозь толпу, торопливо шепча на ухо Вэнсу:

– Нам необходимо немедленно добраться до Совита.

При этих словах окружающие угрюмо расступились, а их взгляды в сторону мнимого пленника стали более враждебными, но менее угрожающими. Однако дальше пресса становилась все плотнее, и на каждом шагу приходилось давать новые объяснения. Лирри уже почти начал отчаиваться.

И тут ему на помощь пришло очень своевременное проявление той скорости, с которой слухи прокладывают себе путь через толпу. С середины площади вдруг поднялся рокот голосов, в которых смешались приказные и увещевательные тона, и покатился все ближе и ближе. Вскоре по усиливающемуся давлению они поняли, что впереди происходит какая-то суматоха. Людская масса металась туда-сюда, а в шуме то и дело раздавался крик – "Дорогу людям Совита!".

Было очевидно, что некто, облеченный властью, пробивается сквозь толпу и медленно продвигается к тому месту, где священник и Вэнс почти прекратили свои попытки пробиться дальше. Теперь они ждали будущего.

Оно наступило быстро. Сначала возникла дикая толкотня и неразбериха, борьба тех, кто шел впереди, за то, чтобы убраться с дороги, казалось, распространяла свое влияние на всю толпу, как волна катиться по океану. Наконец показалась голова роты дворян, и, благодаря хриплым командам, крепкому напору и редким уколам острыми мечами, она вскоре пробилась к тому месту, где стояли Лирри и его спутник.

Командир смотрел на искателей приключений с нерешительным видом. Наконец он сказал:

– Ты Лирри, жрец Тао?

Лирри поклонился.

– А этот человек? Тот ли это чужестранец из-за моря? – продолжал офицер, указывая на Вэнса, но с еще большей неуверенностью.

– Ты сказал правду, – ответил Лирхи, – и он требует, чтобы его немедленно доставили в Совит по делу особой важности, которое не терпит отлагательств.

Зловещая улыбка искривила бородатые губы каранийца.

– Меня послали привести его, – коротко ответил он. – Ходили слухи, что он среди людей. Пусть молит своего бога, чтобы все другие его просьбы были выполнены так же легко, как и эта.

Он повернулся и обратился с несколькими словами к своим людям, которые тут же принялись расчищать место и окружили стеной Лирри и Вэнса. Затем они пустились в обратный путь сквозь толпу, подобно кораблю в волнах моря, которые настигают его так быстро, как только его гребень отбрасывает воду в сторону.

Тем временем та часть площади, которая находилась прямо перед домом Совита и откуда исходило больше всего шума, стала сравнительно тихой. Казалось, что противоборствующие силы утихли до появления на сцене новых участников.

Когда они приблизились, Вэнс увидел, что терраса над длинными ступенями до самых дворцовых ворот заполнена рядами знати, а в нескольких шагах впереди них он различил самого Меррака, восседавшего на низком троне. В здании, похоже, тоже был гарнизон, а огромный черный храм рядом с ним грозно нахмурился. Наконец группа прорвалась сквозь внутренний круг толпы и вышла на открытое пространство у подножия ступеней, которое с большим трудом удерживала многочисленная стража.

Ароо, окруженный десятком своих последователей, стоял на этом месте лицом к лицу с Совитом, который, поддерживаемый вооруженными людьми своего народа, спокойно смотрел на своего соперника. Рядом с первым стоял офицер, державший в руке табличку, подобную той, что Вэнс видел у Лирри на столбе возле дворца перед тем, как отправиться в горы.

Как только они остановились, американец окинул толпу быстрым взглядом, чтобы, по возможности, по ближайшим лицам составить представление о сути и характере предстоящих дел. С некоторым смущением он увидел, что первые ряды состояли сплошь из священников, среди которых, казалось, чередовались чувства гнева и заботы. Было совершенно очевидно, что они либо подверглись нападению, либо опасались, что на них вот-вот нападут, если не на их личности, то, по крайней мере, на их власть и привилегии. Времени на осмотр оставалось мало. На лице Совита промелькнуло выражение радости, когда он увидел, что его люди нашли тех, за кем посылали. Затем, когда его взгляд на мгновение остановился на Вэнсе, он сильно нахмурился. В тот же миг Ароо повернулся, но выражали ли его черты страх, ненависть, триумф или все вместе взятое, сказать было нелегко. Каким бы ни было выражение, оно ушло так же быстро, как и появилось, и он со спокойным челом вновь предстал перед Совитом.

Тот подал знак офицеру, державшему планшет, и тот шагнул вперед и вопросительно взглянул на своего правителя. Меррак произнес:

– В присутствии обвинителя и обвиняемого, передо мной и моим народом, пусть будет зачитано обвинение.

Глава 21. Массовое убийство

Слова Совита не могли быть услышаны далеко, но действия его секретаря, а таковым он, похоже, был, несли в себе более глубокое значение. Глубокая тишина опустилась на переполненную площадь, когда последний начал читать громким, звонким голосом:

– Я осуждаю и бросаю вызов лжебогу Тао, Ароо, его жрецу, и всем, кто повинуется ему, чтобы заставить кровь течь. До наступления утра Тао должен склониться перед моей силой и вернуться в свои узы, пока невеста еще жива. Наказать его последователей, которые обманули народ и устроили заговор против народа. Так говорит чужеземец.

Никакой вспышки гнева не последовало за этим дерзким обвинением, но для опытного человека тишина, которая продолжала царить, была более угрожающей, чем самый дикий шум. Вероятно, огромная толпа ожидала страшного возмездия над богохульником, поэтому их негодование против его поступка было почти утрачено в жалости к его предстоящей судьбе. А некоторые, несомненно, были охвачены страхом, опасаясь, что Тао в своем слепом гневе смешает невинных и виновных в одном ужасном костре огня и смерти.

Секунда за секундой проходила в странной тишине. Небо по-прежнему было светлым и чистым, а нить пара, вырывавшаяся изо рта Тао, стала настолько слабой, что ее почти было не видно. Возможно, в конце концов, бог оставил свое оправдание в руках своих детей, потому что в этот момент голос Ароо прозвучал резко и грозно:

– Во имя Тао я требую, чтобы святотатца-чужеземца отдали, чтобы он впился в уста бога, которого он хулил!

Снова наступила тишина. Людям должно было показаться, что первосвященник небрежно относится к своему долгу, требуя столь мягкого приговора. В конце концов, дело закончилось бы бесславно.

Что касается Вэнса, то он был склонен думать, что настал его последний час. Он начал всерьез подумывать, не стоит ли ему сразу же выпустить все патроны из одного револьвера в тело Ароо и тем самым обеспечить наказание злодея, а не пытаться лично защищаться, что было бы безнадежно. Наконец Совит нарушил молчание.

– Пусть незнакомец скажет сам, – сказал он.

Ароо рванулся вперед. Его самообладание исчезло, а темное лицо пылало от ярости. Подняв руку, он воскликнул:

– Ты выслушаешь его? Ты позволишь ему снова произнести богохульства, которые все уже выслушали? Внимайте! Тао долго терпел, но терпению придет конец.

Совит, казалось, колебался. Его взгляд блуждал от первосвященника к Вэнсу, а затем по морю лиц, которые, все еще молчаливые и сосредоточенные, с тревогой ожидали развязки.

– Разве чужеземец не выполнил своего обещания, о Совит? Иди и приведи домой невесту.

Эти слова, произнесенные голосом, который до тех пор был неслышен, словно электрический разряд ударил по напряженным нервам всех присутствующих. Говорившим был Лирри, который теперь подошел к трону и стоял, сложив руки на груди и устремив глаза на лицо государя, пока оно медленно краснело под пристальным взглядом.

Среди толпы, как знати на ступенях и выше, так и жрецов и людей внизу, на площади, не было ни одного, кто не заметил бы этого факта, только их смятенные умы не осознали всего его значения. Инстинктивно каждый человек повернул голову в сторону горы, и смущенный ропот, медленно набирая громкость, поднялся, как бы желая разрядить обстановку. И все же, хотя слова Лирри, произнесенные в такое время и подкрепленные таким наглядным свидетельством, произвели, конечно, глубокое впечатление, смятение чувств отнюдь не было всеобщим. Силы суеверия не могут быть повержены так легко, и жрецы, в частности, все разом придвинулись к открытому пространству и с угрожающими лицами и жестами стали медленно оттеснять стражников к ступеням.

Однако на самого Ароо слова Лирри подействовали самым ошеломляющим образом. На мгновение он с немым изумлением взирал на это нападение из, казалось бы, дружественного мира. Затем, когда его хитрость подтвердилась, и он осознал неизбежное влияние такой речи, в его голове промелькнула истина о том, что должно было произойти и благодаря каким действиям. Мгновенно все остатки спокойствия и самообладания покинули его. Ненависть и страх придали его лицу почти демоническое выражение. Меч мелькнул у него на поясе, и с криком "Предатель!" он, как кошка, бросился на человека, покинувшего свою касту.

Лирри и окружающие его люди замерли, словно парализованные внезапным натиском. Затем последовала ослепительная вспышка и грохот пистолетного выстрела. Над открытым пространством повисло облако. По площади разнеслись крики и стоны, многие закрыли лица. Тао наконец-то сразил нечестивого чужеземца, и они ждали, когда он соизволит потребовать другие жертвы, способные утихомирить его гнев.

Прежде всего бросались в глаза непоколебимая покорность и фаталистическое спокойствие островитян. Никто на площади и не думал о побеге. Если бы такой порыв возобладал, тысячи людей были бы раздавлены насмерть, но ситуация, по их мнению, была такова – их бог разгневан, он убивает, кого пожелает, и они не могут избежать этого, поэтому они подчиняются его воле.

Еще через мгновение ветерок унес дым, и те, кто осмелился взглянуть, увидели зрелище для них непостижимое. Лирри стоял невредимый. Нечестивый чужеземец, которого они сами видели охваченным огнем, брошенным вниз, чтобы уничтожить его, стоял рядом со священником, держа в руке маленький кусочек металла, все еще слабо дымящийся, а прямо у их ног корчился на земле всесильный Ароо, любимый сын Тао.

Масса дворян на ступенях в момент ужаса дала понять, что они отличаются от народа. Многие из них попытались бежать, и в их рядах воцарилось большое смятение. В конце концов, однако, те, кто не хотел покидать своего монарха, и те, кто смог осознать фатальность паники, вновь одержали верх, особенно когда было замечено, что уничтожитель остановил свою руку. Ароо с трудом поднялся. Он был ранен в грудь, и его лицо было искажено мукой, сквозь которую все еще светились ненависть и непобедимая воля. Один раз он поднялся на колени, но тут же упал обратно. Вэнс наблюдал за ним с напряженным вниманием. Вдруг с неимоверным усилием первосвященник поднялся на ноги, мгновение поколебавшись. В его глазах появился стальной блеск, и он опустил голову, как раненый бык, готовый броситься в атаку. Взгляд Лирри был прикован к Вэнсу со всей силой гипнотизера, и тот, едва сознавая, что делает, снова поднял пистолет, приставил его почти к груди своего врага и выстрелил. Ару упал навзничь и, после одного или двух конвульсивных вздрагиваний, затих. Сдерживаемые чувства Лирри вырвались наружу в глубоком вздохе, а Вэнс, как человек, только что пробудившийся от дремоты, безучастно смотрел вокруг себя. Затем его взгляд упал на труп и переместился на дымящийся пистолет.

Его лицо стало твердым и решительным, и он вызывающе повернулся к толпе. Второй выстрел, хотя и был полностью оправдан намерением и вероятной способностью Ароо причинить вред, тщетностью любой попытки уклониться от него на небольшом пространстве, а также беспомощностью или нежеланием окружающих сдержать ярость раненого, был, тем не менее, в каком-то смысле неудачным. Он ясно показал причастность Вэнса к тому, что большинство людей до этого считали ударом некой таинственной силы. Тут же жрецы начали бурно пробиваться вперед, размахивая мечами и тесня стражников, стоявших перед ними, под мощным напором массы сзади.

Вэнс и Лирхи медленно отступили к ступеням и, поднявшись, протиснулись в первые ряды знати, которая стояла, не зная, что делать, и ожидая каких-то слов от Совита, совершенно ошеломленного произошедшим.

Наконец, когда возглавляемая священниками толпа уже поднялась на первую ступеньку, а стражники теснились к основной массе своих товарищей, голос Лирри снова возвысился над шумом, который быстро набирал силу и громкость. Пробившись к тому месту, где сидел Совит, опустив голову на грудь, он воскликнул:

– Пусть народ остановится и послушает.

На мгновение шум и смятение стихли.

– Есть ли у меня разрешение говорить? – продолжал он, обращаясь к Мерраку.

Тот склонил голову и низким голосом произнес:

– Да, да; обратись к ним.

– И к ним и к вам, – крикнул Лирри, одновременно поворачиваясь лицом к площади, – чтобы все узнали, как чужестранец поверг самозванцев. Он спас меня от смерти, и потому я помог ему против убийцы и раскрыл все зло, тайну которого я узнал. Пусть те, кто верит, что это гнев Тао вызвал пламя и гром горы, знают теперь, что это был лишь гнев Ароо и тех, кто ему предшествовал…

При этих словах среди жрецов поднялся страшный шум. Некоторые пытались заглушить обвиняющий голос дикими воплями, другие пытались прорваться сквозь стражу, которая, поддерживаемая толпой на ступенях, не могла продвинуться дальше и представляла собой сплошной фронт. В то же время люди на площади слушали с ошеломленным выражением лица. Они больше не поддерживали своей плотной массой ряды священников. Если бы они это сделали, то, должно быть, сила была бы непреодолимой, и площадь вскоре была бы завалена телами задохнувшихся или раздавленных насмерть людей.

– Это Ароо жаждал смерти дочери Совита, – продолжал Лирри, возвышая свой голос над шумом, который ему противостоял, – Ару и те любимые сыновья Тао, которые были до него и которые, чтобы смирить и сдержать власть людей с моря, придумали жертвоприношение и пробурили свои шахты в груди Тао и создали хитроумные механизмы, с помощью которых можно было сдерживать и выпускать на волю взрывающиеся газы, а огненные потоки уходили под океан или поднимались высоко в воздух и обрушивались на страну.

На мгновение на площади воцарилась тишина, как будто всплеск голосов приостановился, чтобы набрать силу и обрушиться на эти ужасные откровения, но тем временем проблеск важности услышанного, казалось, пронзил мозг Совита, а вместе с ним и внезапное осознание его истиности. Многие из окружавших его людей пришли к такому же убеждению, как это часто бывает в толпе, которая слушает, раскрыв рот, пока в одно мгновение мысль не пронесется через самые ее пределы, достигая каким-то тонким влиянием от человека к человеку даже тех, кто не слышал слов, вызвавших ее появление.

Словно вдохновленный всей стремительной решимостью и активностью молодости, повелитель, который был таким слабым и колеблющимся перед ужасом невидимой силы, вскочил со своего места и воскликнул:

– Пусть каждый сын Тао будет взят под охрану!

Некоторые жрецы, более дальновидные или более робкие, чем остальные, воспользовались временем, в течение которого происходили эти события, чтобы затеряться в толпе, но подавляющее большинство, уверенное в силе своего престижа и даже не думавшие о том, что дело примет действительно опасную для них как касты фазу, были агрессивными и воинственными до самого момента приказа Совита. Затем, все разом, они осознали опасность для них. На площади дворяне превосходили их числом пять к одному, но черный храм удерживал сильный гарнизон, а гора с ее высотами и разломами представляла собой убежище, где можно было вести длительную оборону.

Проблема была в том, что между ними, горой и храмом, находилась плотная людская масса, которая в обычных условиях не смогла бы покинуть площадь по крайней мере в течение часа. Казалось, есть только один шанс.

К счастью или к несчастью, но древние законы запрещали островитянам носить оружие. Много лет назад, во время постоянного наращивания власти жрецов, это право было уступлено священству, и, как Вэнс узнал позже, к моменту его высадки, Ароо почти довел до ума некоторые свои планы, в результате которых дворяне были бы разоружены, а его последователи остались бы единственными людьми на острове, способными моментально атаковать или защищаться. Вряд ли он рассчитывал осуществить этот последний удар без насилия, но к этому он уже почти подготовился, когда появление Сокола заставило его отложить переворот.

Если бы простые люди были вооружены, еще вопрос, чьей стороне они придут на помощь, – возобладает ли расовое родство или чувство справедливости. Вероятно, учитывая тот факт, что лишь один человек из пятидесяти слышал и видел то, что произошло, и что большинство из тех, кто слышал, не могли понять до конца всего услышанного, священство могло довольно уверенно рассчитывать на поддержку вооруженной толпы.

Об этом знали их лидеры, но в тот момент толпа не была вооружена. Она практически ничем не могла помочь. Они должны были выбраться из ловушки, в которую попали, и единственный путь лежал через народ.

По системе приказов, хитро придуманной Ароо как часть механизма для достижения своих честолюбивых целей, вся масса священников была внезапно и одновременно повернута лицом к народу, а затем с ужасающей силой брошена на толпу. Все это произошло до того, как вельможи собрались в достаточном количестве, чтобы исполнить отнюдь не простой приказ Совита.

Под ударом массы, собранной в таком тесном порядке и представляющей, насколько возможно, клинообразный фронт, люди были отброшены в сторону, повалены и растоптаны ногами, или отброшены назад, раздавленные и задыхающиеся. Даже мечи использовались для того, чтобы побудить к более активному действию тех, кто медлил уступить дорогу, лидеры жрецов, несомненно, рассудили, что если заставить толпу растоптать и раздавить саму себя до смерти, то они и их последователи смогут убежать с большей скоростью и меньшими потерями.

В течение нескольких мгновений казалось, что эта тактика приносит успех. Вес, плотность и строй атакующих рядов поначалу продвинули их далеко по площадь, как винтовочная пуля пробивает насыпь сыпучего песка. Везде царила паника и на их пути не было ни одного человека, который не пытался бы энергично бежать и освободить место для человеческого тарана, который атаковал его и его товарищей.

Но ни желания, ни страха, ни силы не хватило, чтобы долго преодолевать пассивное сопротивление огромной массы людей, собранных в ограниченном пространстве. Далеко в тылу оставались те, кому нельзя было достаточно быстро придать скорости, и чьи движения, даже если они смогли их сделать, почти с такой же вероятностью могли как помешать, так и ускорить прохождение пути.

Вскоре колонна беглецов, подобно той же ружейной пуле, пущенной в песчаный бруствер, оказалась остановленной. Тогда, разъяренные невольным сопротивлением и не заботясь о судьбе друзей или врагов, те, кто был в первых рядах, начали всерьез орудовать мечами и вскоре уже карабкались вперед по грудам истекающих кровью трупов.

Люди со свойственной им непоколебимостью подчинились тому, чтобы их раздавили и затоптали до смерти их духовные наставники. Несомненно, даже добрая воля сыграла большую роль в их готовности освободить дорогу, чем жестокость, с которой эту дорогу требовали, но теперь, когда перед их глазами засверкало оружие, и оно снова и снова погружалось в тела соседей и друзей, гнев и отчаяние сменили покорность и страх. Они яростно набросились на своих обидчиков, они цеплялись за их поднятые руки, они обхватывали их за ноги и сжимали их так сильно, что те падали, чтобы никогда больше не подняться, они пытались задушить их своими сильными, рабочими руками, они совали пальцы им в глаза, раздирали их лица ногтями и пытались укусить их. Многие падали, но бойня сама по себе со временем становится утомительной, и потом, чем больше груды трупов, тем больше усилий нужно приложить, чтобы перелезть через них. Наконец натиск колонны был остановлен, и в тот же миг дворяне, вновь обретшие рассудок и ведомые теперь уже энергичным Мерраком, хлынули с террасы и яростно обрушились на ее тыл.

Затем последовала сцена, слишком кровавая, чтобы ее можно было описать. О пленных больше не думали. Вид и запах крови отбили всякое доброе намерение, и, кроме того, предстояло отомстить за годы политических посягательств, за годы самонадеянной наглости нижестоящих, которые должны были быть смыты багровыми волнами.

Теперь жрецы так тесно сгрудились под давлением со всех сторон, что им стало почти невозможно использовать свои мечи, не говоря уже о том, чтобы задние ряды могли повернуться лицом к своим врагам. Это была не битва, а двойная резня. Жрецы убивали безоружных жителей, дворяне – таких же беспомощных священников.

Для Вэнса самой странной особенностью всего этого была тишина, в которой совершалось ужасное дело. Нападавшие дворяне издали несколько криков, но ни один вопль этих странных стоических островитян не поведал об их страданиях. Даже стоны раненых и умирающих заглушались ими же, пока оставалось сознание, и самым отчетливым звуком, который он слышал, звуком, который еще долго звучал в его ушах, был шум мечей, рассекающих и вонзающихся в плоть и кости.

Глава 22. Дом Тао

Пока глаза Вэнса в ужасе смотрели на ужасающую работу, происходящую перед ними, он вдруг осознал, что кто-то зовет его по имени, как будто издалека. Придя в себя, он огляделся по сторонам. Последние дворяне уже пронеслись мимо того места, где он стоял. Он был один, если не считать трупа Ароо, лежавшего почти у его ног, и Лирри, опустившегося на ступени от полного упадка сил. Последний как раз и говорил, но таким слабым голосом, что вряд ли привлек бы внимание своего спутника.

Быстро подойдя к священнику, он приподнял его руками и с тревогой вгляделся в его лицо. Оно было очень бледным, но глаза по-прежнему сияли. С усилием он приблизил губы к уху Вэнса и медленно, но отчетливо прошептал:

– Скорее! Разве ты не понимаешь? Дом Тао! Они пошлют туда гонцов.

Вэнс вздрогнул, когда до него дошел смысл сказанного. Кто-то из жрецов, несомненно, сбежал, и они, естественно, как можно скорее отправятся туда, чтобы рассказать о случившемся тем, кто охранял принцессу. Он содрогнулся при мысли о том, что они выместят гнев на принцессе.

И все же он не мог заставить себя бросить своего явно умирающего друга, тем более что одна только священническая одежда в такое время наверняка подвергла бы человека в ней всяческим унижениям со стороны торжествующих дворян. Лирри заметил это колебание и догадался о его причине. Улыбка пересекла его черты, и с новым усилием он сказал более громким голосом:

– Я говорю вам, вы должны поторопиться, иначе она погибнет. Я здоров, просто утомился. Я буду жить.

В этот момент Вэнс увидел человека в дворянской одежде, спешившего от дверей дворца, и, когда он приблизился, лейтенант узнал лицо Эсбала и окликнул его. Мрачный моряк с галеры внезапно остановился, услышав свое имя, и подошел к месту, где стоял Вэнс. Тот указал на Лирри и сказал:

– Позови женщин из дворца, пусть присмотрят за ним, и охраняй его безопасность как свою жизнью. Таков приказ Совита.

Затем, не дав собеседнику возможности ответить или задать вопрос и полагая, что тот вряд ли рискнет ослушаться столь простого приказа, американец отвернулся и, устремившись туда, где задние ряды дворян устремились за своими товарищами, крикнул: "За мной! К принцессе!"

Несколько человек остановились и, повернувшись, с любопытством посмотрели на него. Затем смысл его слов, казалось, промелькнул в умах некоторых из них, и, когда он стремительно побежал вдоль основания террасы, за ним следовало дюжина вооруженных мужчин.

Бросив взгляд назад, туда, где он оставил Лирри, он увидел, что Эсбал взял священника на руки и поднимается по ступеням, а затем, освободив свой разум по крайней мере от одной из проблем, он бросился в боковую улицу, за ним последовала группа добровольцев.

Постепенно шум боя становился все слабее, и к тому времени, когда они достигли ворот, ничто не указывало на то, что люди заняты чем-то иным, кроме как своими обычными делами.

Вэнс сразу же свернул на дорогу, ведущую через плантации и виллы к возвышенностям, окружающим город. Облака лениво плыли по небу, птицы перелетали с брызг на брызги, щебетали и пели обо всем, кроме войны и резни. Даже те деревенские жители, которым не посчастливилось попасть в город, прекратили свою работу и с удивлением смотрели на группу вооруженных людей, которые с подпоясанными туниками, согнутыми телами и отрешенными лицами молча пробегали мимо. Один только парень, казалось, понял ситуацию.

– Вам придется быстро бежать, чтобы поймать их, – крикнул он. – Они оба голые.

– Кто? – крикнул Вэнс, пробегая мимо.

– Воры, если не ошибаюсь, – ответил другой.

Очевидно, по меньшей мере два священника были впереди и сбросили свои одежды, чтобы двигаться быстрее, а крестьянин по разорванному и окровавленному виду Вэнса догадался, что на него напали воры, в погоню за которыми он теперь вел представителей правосудия.

С момента его первого крика о помощи между американцем и с последовавшими за ним не было произнесено ни слова. Ситуация была совершенно очевидна для всех, и получение этой новой, самой тревожной информации заставило их только сильнее стиснуть зубы и прибавить скорость. Если бегущие посланцы достигнут дома Тао раньше них, надеяться было не на что, но, с другой стороны, жрецы не могли знать, что их так тщательно выслеживают, и был шанс, что они не станут чрезмерно напрягаться.

И вот высоты были достигнуты, возделанная земля осталась позади, и преследователи вытянулись в ниточку вдоль узкой лесной тропы, по которой их предводитель первым взошел на гору. От городских ворот до места назначения было пройдено, должно быть, больше половины расстояния, когда из-за неожиданного поворота они увидели добычу – двух жрецов, в разорванной одежде и с оружием, бегущих примерно в двадцати ярдах впереди.

Прежде, чем жрецы поняли, что враги почти настигли их, Вэнс выхватил пистолет и выстрелил. Пуля, видимо, прошла мимо, и один из священников помчался вперед с еще большей скоростью. Другой, однако, на мгновение замедлил шаг и бросил испуганный взгляд через плечо. Это действие было роковым. Снова раздался выстрел пистолета, и на этот раз с некоторым эффектом, так как парень начал хромать на бегу. Затем его ноги словно подкосились, он споткнулся и упал.

Вэнс перепрыгнул через свою жертву и бросился дальше в погоню за вторым, но жажда крови уже набралась сил, и он с чувством явного одобрения понял, даже не оглядываясь, что первый из его последователей приостановился на достаточное время, чтобы несколько раз полоснуть мечом по телу раненого. Его сознание основательно взбодрилось, а тело казалось таким же сильным и активным, как если бы предыдущая ночь прошла в постели, а не в нанесении и получении ран и не в смертельной схватке с самыми ужасными силами природы. Но одно обстоятельство не давало ему покоя – с пистолетом в руке он с нетерпением ждал, когда сквозь листву проглянет второй гонец. Он не мог допустить, чтобы все его воины, сохраняя прежнюю скорость, пришли усталыми и изможденными к схватке с тридцатью свежими врагами. Человек, которого они преследовали, был безоружен, и для борьбы с ним такая сила была совершенно излишней. Повернувшись на бегу, он крикнул:

– Пусть двое самых быстрых следуют за мной, а остальные сбавят скорость и сохранят силы.

Мгновение спустя он увидел, что приказ или предложение было понято и исполнено. Только трое из каранианцев теперь бежали за ним по пятам. Остальные отступили и двигались не так быстро.

Однако для лидеров передышки не было. Только сила воли Вэнса задавала темп его измученному телу и не давала ему даже понять, что он устал. Тем не менее, он не набирал скорость, но и не терял ее. Несколько раз он улавливал отблеск обнаженного коричневого тела, проносящегося на некотором расстоянии впереди, но каждый раз, прежде чем он успевал поднять пистолет, чтобы прицелиться, его след снова скрывался в низко нависшей листве. Тем временем он почувствовал, что до конца дистанции осталось совсем немного, и тогда ему оставалось только поднапрячь мышцы.

Внезапно лес словно поредел, впереди показалась поляна, и Вэнс увидел, что бегущий священник на расстоянии примерно десяти шагов от него стремительно бежит к группе вооруженных людей в красных туниках и черных мантиях, сгрудившихся перед домом Тао. Остановиться и поднять пистолет было делом одного мгновения. Он встал как вкопанный и тщательно прицелился. Затем он выстрелил, и через секунду с удовлетворением увидел, как жрец покатился вперед и упал на землю почти у ног тридцати стражников, которые тупо смотрели на эту сцену, но на их мрачных лицах было больше изумления, чем ужаса.

Вэнс только-только успел нырнуть обратно за деревья и начать заряжать пустые каморы своего револьвера, как услышал, что гонец, который, по несчастью, был лишь тяжело ранен, что-то кричит на языке островитян собравшимся вокруг него людям. Сначала они замешкались и удивленно смотрели друг на друга, как будто полученная информация была невероятной, но через минуту один из них опознал в раненом человеке члена своей касты. Однако они не узнали преследователя, чья испачканная кожа и одежда, или то, что от нее осталось, за то мгновение, пока он был виден, выдавали в нем жреца. Все это было для них непонятно, и они боялись, что их заманивают в ловушку. Новый поток слов, вырвавшихся у умирающего каранийца, окончательно развеял их сомнения, и по лесу разнеслись крики горя и ярости. Несколько человек опустились на колени рядом с распростертой фигурой, кто-то направился к тому месту, где исчез Вэнс, а другие вернулись к дому и смотрели на винтовую лестницу, ведущую на крышу.

За последними американец внимательно наблюдал, прекрасно понимая, что каждое мгновение нерешительности с их стороны было жизненно важным для его успеха. С ним было только трое запыхавшихся и измученных людей – слабая сила для нападения на тридцать охранников, и минуты промедления позволяли девяти оставшимся людям Вэнса приблизиться к месту, где должен произойти последний решающий бой. Подобная мысль, похоже, пришла и к раненому священнику, и он снова выкрикнул несколько слов, которые подействовали на слушавших его как электрический разряд. Почти единодушно они повернулись и поспешили к лестнице.

Дальше бездействовать было нельзя. Вэнс выскочил из укрытия и бросился вперед, а трое его уставших спутников последовали за ним, явно готовые мужественно погибнуть рядом.

На выбор предлагалось два пути: первый – попытаться пробиться сквозь толпу, пробиться и удержать лестницу до прибытия остальных его людей; второй – отойти назад и убивать священников одного за другим, пока они поднимаются на крышу. Первый вариант казался абсолютно безнадежным, второй – почти таким же. Понимая это, он крикнул своим товарищам, чтобы они остановились, и двое услышали его и с удивлением повиновались. Третий, уже обезумевший, не остановился и бросился в гущу черных одеяний, рубя и нанося удары направо и налево, пока не свалился от дюжины ран, убив одного из врагов и ранив еще парочку.

Тем временем Вэнс дважды прицельно выстрелил, и каждый раз первый в шеренге, уже начавшей подниматься по лестнице, падал на землю. Двое дворян наблюдали за его работой с нескрываемым восхищением и, поняв цель и мудрость его действий, спокойно приготовились защищать его от десяти или двенадцати человек, которые уже бросились к месту, откуда исходило это огненное уничтожение. На этих последних американец не обратил никакого внимания. Все его внимание требовали потенциальные убийцы принцессы на ступеньках.

Один из его револьверов был уже пуст, но только один из выстрелов был сделан впустую. Он машинально сунул его за пояс и достал второй. К этому времени оба его защитника были убиты. Только трое из нападавших пали вместе с ними, а оставшиеся в живых бросились на него с окровавленными мечами.

Он на мгновение замешкался, решая, стрелять ли ему, защищая себя, или продолжить палить по тем, кто пытался забраться в дом. Затем из выровненного ствола вырвалась струя пламени, и еще один человек свалился с лестницы. Когда Вэнс сделал один короткий, быстрый вдох в полном ожидании, что занесенные мечи сделают его последним, в его ушах раздался звон оружия, и он задался смутным вопросом, как ему удалось остаться в живых.

Впрочем, объяснение было очевидным. Прибыли остальные его последователи, и перед ним, словно клубок огромных змей, возникла стремительная масса сражающихся людей. Его взгляд снова устремился к лестнице, и он увидел, что она не занята. Конечно, никто не мог забраться наверх! Все, кто еще поднимался, должны были сейчас подниматься по той части спирали, которая находилась по другую сторону дома.

Он едва успел сделать этот вывод, как его истинность стала очевидной. Над крышей поднялись голова и плечи человека, затем целая фигура, но только для того, чтобы упасть назад при выстреле из револьвера. Упал еще один и еще. Рука Вэнса казалась такой же твердой, как железный прут. Но в барабане оставался один заряд, и когда появилась еще одна темная фигура и бросилась к центральной платформе, он в последний раз поднял оружие и выстрелил.

Парень, несомненно, был ранен, так как на мгновение пошатнулся и попятился, а затем либо упал, либо спрыгнул вниз, в глубь здания.

Вэнс больше не ждал. Бросив пустой револьвер на землю, он выхватил саблю и бросился к дому Тао, зарубив священника, который попытался преградить ему дорогу. Остальные противники были слишком заняты, чтобы заметить, а тем более остановить его, но один из его людей сумел выпутаться из этой мешанины и последовал за ним. Достигнув дома, американец помчался вверх по винтовой лестнице. Через мгновение он оказался на крыше, а затем перемахнул через проем и упал на пол. Он почувствовал, как под ним подгибаются обессилевшие ноги, и, кувырнувшись по полу, смутно разглядел, что острие меча направлено ему прямо в сердце. Инстинктивно он вскинул руку и поймал опускающуюся рукоять. Схватившись с последним противником, он вслепую нащупывал свою саблю, которая выпала из его руки, как вдруг сверху раздался резкий предупреждающий крик. Туман словно рассеялся перед его глазами, и он понял, что бьется с самой Зелкой.

Глава 23. Осажденные

Постепенно глаза Вэнса привыкали к тусклому свету. Он увидел, что жрец, в которого он стрелял в последний раз, лежит рядом с ним мертвый, и понял, что девушка, приняв Вэнса за очередного своего врага, пыталась защититься от него мечом первого.

Даже сейчас, должно быть, было нелегко узнать в избитой и испачканной фигуре у ее ног незнакомца, произнесшего слова, которые, как ее учили, она никогда не должна была слышать, но, когда признаки того, что она его узнала, промелькнули у нее на лице, несколько более бледному, чем когда Вэнс видел его в последний раз, но с идеальными очертаниями, ее стройная фигура слегка покачнулась.

Силы человека должны быть уже на исходе, если такая ситуация не пробуждает его к действию, а Ричард Вэнс еще не достиг еще такого состояния истощения. Он сумел вовремя подняться на ноги и подхватить Зелку на руки, уже почти терявшую сознание от внезапно нахлынувших чувств, и прижать ее к себе с силой, в которую он и сам не верил.

– Почему ты не послушался меня, любимый? – прошептала она; и даже в измученных чувствах Вэнса осталось достаточно разума, чтобы понять, что поцелуи – самый подходящий ответ на подоюный женский вопрос. На несколько мгновений ему показалось, что он погрузился в какой-то дивный сон, навеянный черным дымом Востока. Великолепие окружающей обстановки, мрачное лицо мертвеца у его ног и восточное совершенство красоты в его объятиях были подобны фантазиям арабской ночи.

Но было мало времени, чтобы отдаться мягкому сладострастию, которое грозило лишить его чувств. В течение минуты, а вероятно, все, что произошло с тех пор, как он вошел в дом Тао, заняло не больше этого времени, он совершенно не обращал внимания на шум боя, бушевавшего снаружи, и теперь он впервые вспомнил о себе благодаря их внезапному прекращению. Затем он услышал тот самый голос, который так вовремя предотвратил гибель от руки врагов либо его самого, либо Зелки, и, подняв взгляд к круглому отверстию наверху, увидел бородатое лицо благородного воина, который последовал за ним на крышу. Слова этого человека были просты и зловещи.

– Все наши люди погибли, а жрецов осталось четверо. Я, Сиром, буду защищать лестницу.

Вэнс сразу же увидел опасность, которая все еще окружала его – он был заперт в месте, откуда невозможно было выбраться, и где он не мог сделать ничего, кроме как ждать, когда его освободит друг или когда враг перережет ему горло. Вряд ли можно винить себя за то, что он спустился вниз, ведь он не знал о состоянии священника, который упал через выход на крышу, но он горько пожалел, что выбросил один из своих револьверов. Теперь ничего не оставалось делать, как перезарядить тот, что у него еще оставался, и, усевшись с Зелкой у ног, слушать, как его последний союзник пытается не сдать свою позицию.

Что касается самой девушки, то никто не мог быть более забывчивым, что происходит что-то, что может угрожать их безопасности или радости. Обхватив руками его колено, она смотрела на него своими красивыми глазами, словно прекрасная и благодетельная змея, стремящаяся отогнать все мысли, которые могли бы помешать совершенному счастью. Поза, лицо, ореол души, чувств и благоухания, окружавший ее, могли бы доказать, что каранианцы – восточная раса, даже если бы не было других доказательств.

И вот раздались зловещие звуки нового боя. Пленница услышала сначала топот ног по лестнице, затем мгновенную потасовку, затем короткий вздох и стук упавшего на траву тела. Четыре раза повторилась та же череда звуков, но не было произнесено ни слова, ни крика. Мгновение спустя лицо Сирома снова появилось у отверстия.

– Они мертвы, мой господин, – тихо сказал он, – а я почти не пострадал. Порез на ноге, вот и все.

– Слава Богу! – воскликнул Вэнс на своем родном языке. – А теперь, если ты поможешь нам выбраться из этой дыры, я обработаю твою рану и…

– Да спасет нас Тао! – вскричал вдруг Сиром. – Здесь по меньшей мере пятьдесят жрецов, сбежавших с площади или из храма.

Он снова скрылся в проеме. Вэнс услышал гул голосов и топот ног, спешащих со стороны леса. Затем раздался крик, несомненно, когда их взгляды упали на Сирома, и почти сразу же за этим последовал новый натиск на лестницу, за которым последовал стук падающих тел, свидетельствующий о хорошо организованной обороне.

Так прошло несколько мгновений, и наконец прилив, казалось, отступил, но прежде чем Вэнс успел удивиться, как Сирому удалось в одиночку отразить такую огромную силу, он услышал резкий треск, как от удара небольшого камня о каменную кладку, а затем на крышу обрушился целый ливень таких же снарядов. В следующее мгновение отверстие наверху потемнело, и их чемпион, перемахнув через него, упал на пол. У него сильно кровоточила глубокая рана чуть ниже колена, а его левая рука беспомощно болталась рядом.

– Они используют свои балери, – сказал он. – Камень сломал мне руку. Я больше не смог продержаться наверху.

Даже в этой новой чрезвычайной ситуации у Вэнса мелькнула мысль, что под словом "балери" каранинец, должно быть, имел в виду пращи и что пращники Балеарских островов славились среди наемников, служивших Карфагену, но эти блуждающие мысли были быстро отброшены, и его мозг погрузился в размышления об опасности, которая им угрожала. Несмотря на все это, он чувствовал, что становится спокойнее и увереннее. Успешный исход череды, казалось бы, непреодолимых опасностей, через которые прошли его надежды, породил своего рода фаталистическую уверенность в том, что, чем бы это ни грозило, результат все равно должен быть каким-то образом удачным.

Однако времени на размышления было мало, потому что не успели они осмотреть раны Сирома, как до их ушей снова донесся звук множества ног, огибающих стену и мчащихся наверх. Они едва успели отступить в сторону, как в проем просунулось лицо. Вэнс выстрелил, и голова поникла и повисла, а кровь закапала с нее на пол. Зелка прикрыла глаза.

Наверху на мгновение возникла задержка, как раз, чтобы Вэнс успел перезарядить пустую камору револьвера, а затем жуткое зрелище исчезло, так как тело откинули назад, чтобы освободить место для другого человека, который теперь принялся на руках перекидывать себя через край. Еще один выстрел раздался прежде, чем он успел ослабить хватку, и он упал вниз, корчась. За ним быстро последовали еще трое и так же быстро упали.

Револьвер был уже пуст, а посреди комнаты на полу лежала груда мертвых и умирающих людей, а дым душил легкие живых и медленно поднимался вверх через единственное отверстие. Но один из осаждавших достиг дна в опасной близости, и Сиром успел свалить его, прежде чем он смог встать на ноги.

Затем атака возобновилась, но с этого момента Вэнс был вынужден полагаться лишь на свою саблю и меч своего раненого товарища. К счастью для них, отверстие в крыше не пропускало более одного врага за раз. Падение было достаточно свысока, чтобы ошеломить человека, особенно если он неожиданно приземлялся на извивающуюся массу человеческих тел, и, независимо от того, поскользнулся он, зашатался или упал, всегда оставалось мгновение, когда хорошо направленный удар или выпад мог свалить его. Затем меч Сирома обезвреживал любого.

Но даже с такими преимуществами поединок вряд ли мог продолжаться вечно. Нападавшие казались совершенно безрассудными, мечи гарнизона быстро уставали и руки, державшие оружие, слабели, а трупы врагов обещали вскоре завалить их или, по крайней мере, подняться так высоко, что остальные могли не падать, а спокойно спрыгивать.

Но как раз в этот момент атака прекратилась так же внезапно, как и началась, и Вэнс воспользовался передышкой, чтобы оттащить нескольких убитых и раненых в сторону, чтобы освободить место для других. Каждое мгновение давало дыхание его легким и силу его мышцам. Он снова перезарядил револьвер. Взглянув назад, он увидел, что Сиром все же потерял сознание от потери крови, а Зелка занялась тем, что перевязывала его раны, как могла, золотой тканью с великолепной вышивкой. До слуха пленников донесся многоголосый ропот.

Возобновление штурма все еще откладывалось, и вот наступило объяснение всему этому. Пули пращников снова начали стучать по крыше, шаги снова загремели по лестнице, звук падающих тел обрел свою смертоносную силу, а с поляны и из леса доносились слова приказа. Очевидно, все снова перевернулось – победоносные каранийские дворяне поднялись наверх, а осаждающие сами оказались в осаде.

Вэнсу ничего не оставалось делать, как ждать, пока его окончательная судьба будет решаться другими, и, хоть раз в жизни, он отнесся к этой обычно самой печальной ситуации с чем-то похожим на облегчение. Он различил три отдельных штурма, каждый из которых, очевидно, был отбит со значительными потерями, и все это время град камней непрерывно сыпался на крышу. Он про себя проклинал безрассудство нападавших, которые упорно продолжали штурмовать позицию, которую практически мог защитить один человек, но забывал, что они, как и он, должно быть, были уверены в том, что их помощь была крайне необходима. Однако после третьей атаки последние, похоже, убедились в тщетности таких усилий, отступили и стали полностью полагаться на камни. Каменные пули сыпались ливнем, и несколько из них, круглых и отполированных, как виноградная косточка, пролетели через отверстие в крыше и отскочили от внутренней стены. Оборона явно ослабевала. Еще два священника один за другим вывалились через отверстие, чтобы быть так же быстро расстрелянными, как и их предшественники. Затем последовал еще один бросок, последняя короткая схватка с защитниками, очевидно, ранеными и обессиленными до смерти, и сердце Вэнса екнуло, когда он увидел бледное, бородатое лицо карфагенянина, удивленно смотревшего на него сверху вниз и пытавшегося привыкнуть к дыму и темноте, чтобы отличить мертвых от живых.

В следующее мгновение американец сдался от напряжения, которое он так долго выдерживал, и упал, как камень из пращи, на пол.

*****

Все эти события произошли в январе и феврале 1839 года, но прошло не более двадцати лет с тех пор, как бывший офицер военно-морского флота Соединенных Штатов управлял колонией карфагенских изгнанников на острове, не обозначенном ни на одной из сохранившихся карт или схем. Едва ли возможно, что он может править там и сегодня, старый, но, несомненно, счастливый человек, с ней, которая шестьдесят лет назад была самой прекрасной принцессой, которую древняя кровь Финикии когда-либо согревала для жизни.

Жрецы Дао погибли – все, кроме Лирри, – и их тела были унесены с площади и из храма и брошены в дом невесты их бога, который затем был погребен под огромным курганом земли, чтобы они сгнили вместе с варварским вероучением, которому служили, в то время как некогда страшная гора изливает свои расплавленные потоки глубоко под морем и больше не беспокоит ни земледельцев, ни пастухов.

Двадцать лет назад в Каране появились принцы новой расы – высокие мужчины с темными глазами и каштановыми, вьющимися бородами, – и принцессы, почти такие же прекрасные, как та, что заставила их отца забыть о доме, родне и положении ради таких поцелуев, какие застыли на губах людей более ранних времен и народов, населявших когда-то эту землю.

Конец.

1897 год

Примечания

1

Коту́рн (платформа) – высокий открытый сапог из мягкой кожи на высокой подошве.

2

синяя рубашка – прозвище матроса английского военного флота.

3

Ретиарий – один из видов гладиаторов. Снаряжение этого гладиатора должно было напоминать рыбака, его вооружение состояло из сети, которой он должен был опутать противника, трезубца и кинжала, а доспехи ограничивались наручем и наплечником, который закрывал плечо и левую часть груди.

Content

Даффилд Осборн
Тайна кратера

Глава 1. Пролог

Глава 4. Карана

Глава 16. Начало

Глава 20. Враги на марше

Глава 21. Массовое убийство

Примечания