Фрэнк Стоктон

Великий камень Сардиса

Глава I. Прибытие "Эвтерпы-Талии"

Около полудня, в один из дней начала лета, атлантический лайнер, направлявшийся на запад, быстро приближался к порту Нью-Йорка. Незадолго до этого, с его борта, был замечен старый маяк на Монток-Пойнт, и все на борту судна были воодушевлены осознанием того, что через несколько часов их путешествие закончится.

Судно, которое сейчас с большой скоростью двигалось вдоль южного побережья Лонг-Айленда, было "Эвтерпа-Талия" из Саутгемптона. В среду утром оно покинуло свой английский порт, и многие из его пассажиров, естественно, стремились попасть на берег, чтобы успеть сделать свои дела в последний день недели. Были даже те, кто рассчитывал совершить обратный рейс на лайнере "Мельпомена-Талия", который отплывал из Нью-Йорка в следующий понедельник.

"Эвтерпа-Талия" было одним из тех комфортабельных океанских судов, которые используются уже почти десять лет, и хотя нынешнее путешествие не было особенно быстрым, оно было совершено чуть менее чем за три дня.

Как легко себе представить, такое судно сильно отличалось от старых пароходов, которые пересекали Атлантику – "океанских борзых", как их называли во второй половине девятнадцатого века.

Здесь было бы неуместно давать полное описание судов, которые в период нашего повествования, в 1947 году, пересекали Атлантику в среднем за три дня, но представления об их конструкции будет достаточно. Большинство этих судов принадлежали к классу "Эвтерпа-Талия" и были, по сути, составными морскими сооружениями, две части которых полностью отличались друг от друга. Большой корпус каждого из этих судов не содержал ничего, кроме электрических двигателей и движущих механизмов, с необходимым топливом и вспомогательным оборудованием.

Верхняя часть составного судна состояла из палуб и кают для пассажиров и экипажа, а также трюмов для груза. Все это находилось в огромном верхнем корпусе, который опирался на нижний корпус, вмещавший двигатели, а их единственной точкой соприкосновения был огромный шарнир. Таким образом, независимо от того, насколько сильно нижний корпус мог крениться, вертеться и кувыркаться, верхний корпус оставался ровным и сравнительно спокойным.

Такое устройство составного судна не только обеспечило комфорт пассажирам и безопасность перевозимому грузу, но и позволило сделать нижний корпус гораздо меньшего размера, чем это было принято в прежние времена пароходов, когда корпус должен был быть достаточно большим, чтобы вместить все необходимое. Поскольку более современный корпус не вмещал ничего, кроме механизмов, он был мал по сравнению с верхним корпусом, и, таким образом, сила двигателя, некогда необходимая для того, чтобы двигать огромную массу через сопротивляющуюся среду океана, теперь использовалась на сравнительно небольшом корпусе, а огромное тело судна не встречало никакого сопротивления, кроме сопротивления воздуха.

Не обязательно, чтобы обе части этих составных судов всегда были одинаковыми. Верхние корпуса, принадлежащие одной из трансатлантических линий, обычно были сконструированы таким образом, что их можно было присоеденить к любому из нижних корпусов с двигателями. Каждый корпус имел собственное имя, и поэтому комбинированное название всего судна часто изменялось.

Еще не было и трех часов, когда "Эвтерпа-Талия" прошла через Нарроуз и медленно двинулась к своему причалу на Лонг-Айлендской стороне города. Карантинные офицеры, сопровождавшие судно во время плавания, передали свой отчет на официальный буксир, который встретил судно при входе в гавань, и, поскольку старые раздражители в виде таможни уже давно были упразднены, большинство пассажиров были готовы к скорой высадке.

Один из этих пассажиров – мужчина лет тридцати пяти – стоял, глядя на корму судна, а не смотрел, как большинство его спутников, в сторону города, к которому они приближались. Он смотрел на гавань, под большой мост, плавно перекинутый между западной частью Лонг-Айленда и берегом Нью-Джерси, его центральный пирс покоился там, где когда-то стояла старая Батарея, и так он смотрел на реку, на дома, простирающиеся далеко на запад, как будто его глаза могли уловить какие-то особенности страны далеко за их пределами. Это был Роланд Клив, герой нашего рассказа, который в течение последнего года учился и экспериментировал в научных школах и мастерских Германии. Именно к его собственной лаборатории и мастерским, которые лежат в местности далеко за широкой линией зданий и поселений, выстроившихся вдоль западного берега Гудзона, устремилось его сердце, а глаза тщетно стремились следовать за ним.

Умело управляемая, "Талия" медленно двигалась между высокими каменными пирсами массивной конструкции, но "Эвтерпа", или верхняя часть судна, проходила не между пирсами, а над ними, и когда верхушки пирсов выступали за ее корму, движение нижнего судна прекращалось. Затем большой поршень, который поддерживал гнездо, в котором двигался шарнир "Эвтерпы", медленно начал опускаться в центральную часть Талии, и, поскольку прилив был слабым, прошло немного времени, прежде чем каждая сторона верхнего корпуса прочно и надежно уперлась в каменные опоры. Затем раструб нижнего судна быстро опустился вниз, пока не оказался совершенно свободным от крепления шарнира, и "Талия" отошла от пирсов, чтобы занять свое место в доке, где ее приготовят к плаванию на следующий день, но не позже, когда она подплывет к "Мельпомене", стоящей на пирсах на небольшом расстоянии ниже, и, приспособив свой раструб к ее шарниру, поднимет ее с пирсов и понесет через океан.

Причал "Эвтерпы" находился недалеко от большого моста Лонг-Айленда и Нью-Джерси, и Роланд Клив, выйдя на широкий тротуар, идущий вдоль берега реки, быстро зашагал к мосту. Подойдя к нему, он вошел в один из лифтов, расположенных с интервалами вдоль его сторон от набережной до той далекой точки, где он касался суши, и в компании десятка-других пешеходов быстро поднялся на вершину моста, по которому двигались две большие платформы или площадки, одна из которых всегда держала путь на восток, а другая – на запад. Пол лифта отделялся от остальной конструкции и двигался вместе с подвижной платформой до тех пор, пока все пассажиры не переходили на нее, а затем возвращался обратно с теми, кто желал спуститься в этот момент.

Когда Клив пошел вдоль платформы, двигаясь вместе с ней на запад, как бы ускоряя таким образом свое прибытие на другой конец моста, он заметил, что за год его отсутствия были сделаны большие улучшения. Сооружения на платформах, куда люди могли войти в плохую погоду или когда хотели подкрепиться, были более многочисленными и, очевидно, лучше обустроенными, чем когда он видел их в последний раз, а длинные ряды скамеек, на которых пассажиры могли сидеть под открытым небом во время поездки, также увеличились в количестве. Многие люди шли по мосту, делая зарядку, а некоторые, вышедшие подышать воздухом и полюбоваться видами, шли в направлении, противоположном движению платформы, что удлиняло приятное путешествие.

У большого лифта над старой Батареей многие пассажиры спускались и многие поднимались, но широкие платформы по-прежнему двигались на восток и двигались на запад, никогда не останавливаясь и не меняя скорости.

Роланд Клив оставался на мосту до тех пор, пока не достиг его западного конца, далеко на старой равнине Джерси, и там сел в вагон подвесной электрической линии, которая должна была доставить его домой, примерно на пятьдесят миль в глубь страны. Рельсы этой линии проходили по верху параллельных брусьев, примерно в двадцати футах от земли, а ниже и между этими рельсами были подвешены вагонетки, колеса которых опирались на рельсы и прикреплялись к верху вагонетки. Таким образом, вагонетки не могли сойти с рельсов, а поскольку их днища или полы находились в десяти или двенадцати футах от земли, они не могли встретить никаких опасных препятствий. Вследствие безопасности этой конструкции поезда ходили с очень высокой скоростью.

Роланд Клив был человеком, который еще до того, как перестал быть мальчиком, посвятил свою жизнь изучению физических наук и их практике, и те, кто считал, что знает его, называли его великим изобретателем, но он, знавший себя лучше, чем кто-либо другой, сознавал, что до сих пор не изобрел ничего достойного той силы, которую он чувствовал в себе.

После приливной волны усовершенствований и открытий, обрушившейся на мир в конце девятнадцатого века, началось постепенное затихание вод человеческого прогресса, и год за годом они опускались все ниже и ниже, пока, когда двадцатый век еще только начинался, не стало обычным явлением говорить, что человеческая раса, похоже, откатилась на пятьдесят или даже сто лет назад.

Стало модно быть непрогрессивным. Как старая мебель в ушедшем веке, старые нравы, обычаи и идеи стали более привлекательными, чем современные. Философы говорили, что общество регрессирует, что оно довольствуется меньшим, чем положено, но общество отвечало, что оно возвращается к вещам своих предков, которые были более прочными и долговечными, более простыми и красивыми, более достойными настоящего мужчины и женщины, чем вся та масса досаждающих улучшений, которая обрушилась на человечество в тревожные и беспокойные дни конца девятнадцатого века.

На больших шоссе, гладких и красивых, дилижансы заменили в значительной степени железнодорожные поезда; пароход, который двигался плавно и с меньшим количеством толчков и тряски, связанных с высокой скоростью, был излюбленным судном океанских путешественников. Читать ежедневные газеты не считалось хорошим тоном, и только те, кто спешил по своим делам, были вынуждены делать это, чтобы их работодатели могли заниматься своими делами в неторопливой манере, которая была тогда обычаем делового мира.

Быстрые лошади стали почти забыты, а среди тех, кто все еще пользовался этими животными, предпочтение отдавалось спокойной езде. Велосипеды ушли в прошлое с наступлением нового века, их, разумеется, должны были заменить новые электромобили всех видов и фасонов, на которых можно было крутить педали, если хотелось физических упражнений, или спокойно сидеть, если склонность была иной, и только очень молодые или несдержанные люди позволяли себе быстрое передвижение на электрифицированных колесах. В то время скорость на дороге считалась такой же вульгарной, как в XIX веке – бег по городскому тротуару.

Люди думали, что мир так движется медленнее, во всяком случае, они надеялись, что скоро это произойдет. Даже самые мудрые революционеры откладывали свои восстания. Они верили, что успех охотно улыбнется усилиям, которые были успешно отложены.

Люди стали воспринимать телеграмму как оскорбление, телефон был предпочтительнее, потому что позволял говорить медленно, если захочется. Фотоаппараты можно было найти только на чердаках. Вошедшие в моду пятнадцатиминутные сеансы передавали на пластинку цвет глаз, волос и телесные оттенки позировавшего. Дамы носили юбки-обручи.

Но эти дни пассивности, наконец, прошли, серьезные мыслители не верили в них, они знали, что они просто реакционны и не смогут продолжаться долго, и не прошло и двадцати лет, как мир оказался в буре активных действий, никогда ранее не известных в его истории. Религия, политика, литература и искусство были призваны встать и освободиться от дремоты многолетнего бездействия.

На этой большой и переполненной сцене, где мыслители мира были заняты созданием новых ролей для себя, не обращая особого внимания на то, что другие люди делают в своих ролях, Роланд Клив был готов теперь начать снова, с большей серьезностью и энтузиазмом, чем раньше, чтобы сочинить персонаж, который, если он будет действовать так, как он хотел, даст ему исключительную честь и славу, а миру, возможно, исключительное благо.

Глава II. Сардисские цеха

На маленькой станции Сардис, расположенной в холмистой местности штата Нью-Джерси, Роланд Клив сошел с поезда, и почти сразу же его руку схватил пожилой человек, скромно и даже простовато одетый, который был очень рад его видеть. Клив тоже был очень рад этой встрече.

– Скажи мне, Сэмюэль, как дела? – спросил Клив, когда они шли рядом. – У тебя есть что сказать о том, что ты не сообщил по телеграфу? Как твоя жена?

– С ней все в порядке, – последовал ответ. – И ничего не случилось, кроме того, что позавчера вечером один человек пытался заглянуть в ваш дом-линзу.

– Как ему это удалось? – воскликнул Клив, внезапно повернувшись к своему собеседнику. – Я поражен! Он воспользовался лестницей?

Старый Сэмюэль усмехнулся.

– Он не мог этого сделать и вы знаете почему – потому что гибкая ограда не пустила бы его. Нет, он пролетел над этим местом в одной из этих воздушно-винтовых машин, с пропеллером, работающим под машиной, чтобы удерживать ее.

– И он взлетел над моей стеклянной крышей и посмотрел вниз, как я полагаю?

– Так он и сделал, – сказал Сэмюэль, – но ему было очень трудно это осуществить. Был лунный свет, и я наблюдал за ним.

– Почему ты не выстрелил в него? – спросил Клив. – Или, по крайней мере, не выпустил одну из аммиачных струй и не сбил его?

– Я хотел посмотреть, что он будет делать, – сказал старик. – Машина, которая у него была, конечно, не могла хорошо управляться. Он мог подниматься достаточно успешно, но ветер нес его куда хотел. Но я должен отдать этому парню должное – он неплохо управлялся со своей машиной. Он направил ее с подветренной стороны от линзового домика, а потом направил вверх, рассчитывая, что ветер отнесет ее прямо на стеклянную крышу, но она немного сместилась, и он промахнулся мимо крыши, и ему пришлось пробовать снова. Он сделал две или три неудачных попытки, но в конце концов справился, зацепившись длинным шнуром за дерево, а потом ветер держал его там достаточно устойчиво, чтобы он мог смотреть вниз некоторое время.

– Не говори мне этого! – воскликнул Клив. – Неужели ты остался на месте и позволил ему смотреть вниз, в мой дом-линзу?

Старик рассмеялся.

– Я позволил ему посмотреть вниз, – сказал он, – но он ничего не увидел. Я смеялся над ним все время, пока он трудился. У него были с собой инструменты, и он направлял вниз разные виды ламп, думая, конечно, что сможет увидеть сквозь любое покрытие, которое мы надеваем на наши машины, но, благослови вас Бог! Он ничего не смог сделать, и я слышал, как он ругался, когда протирал глаза после того, как немногое увидел внизу.

Клив рассмеялся

– Понятно, – сказал он. – Полагаю, вы включили фотошланги.

– Именно это я и сделал, – сказал старик. – Каждый вечер, пока тебя не было, я наполнял линзовую комнату вращающимися световыми струями, и когда их включали, я знал, что через них не проникают никакие лучи. Человек может смотреть сквозь крышу и стену, но он не сможет что-то увидеть сквозь свет, идущий в другую сторону, особенно когда он крутится, извивается и брызжет.

– Это отличная идея, – сказал Клив. – Я никогда не думал об использовании фотошланга таким образом. Но в этом мире очень мало людей, которые знали бы что-нибудь о моей новой линзовой технике, даже если бы увидели ее. Этот человек, должно быть, тот поляк, Ровинский. Я встречал его в Европе, и думаю, что он приехал сюда незадолго до меня.

– Это он и есть, сэр, – сказал Сэмюэль. – Я направил на него игольчатый прожектор как раз в тот момент, когда он начинал свои дела, и у меня есть его маленькая фотография в доме. Его лицо в основном заросло бородой, но вы его узнаете.

– Что с ним стало? – спросил Клив.

– Мой свет напугал его, – сказал он, – и ветер унес его в лес. Я подумал, что раз вы так скоро вернетесь домой, то я больше ничего не буду делать. Вам лучше самому им заняться.

– Очень хорошо, – сказал Клив. – Я так и сделаю.

Дом Роланда Клива, небольшой, просто обставленный, но достаточно хороший для холостяцкой квартиры, стоял в полумиле от станции, а рядом с ним находились обширные здания, которые он называл своим заводом. Здесь были лаборатории, большие машинные цеха, в которых множество людей занимались всякими странными приспособлениями из металла и других материалов, кроме того, помимо других небольших построек, было большое круглое сооружение, похожее на башню, с гладкими железными стенами высотой в тридцать футов, без окон, которое освещалось и вентилировалось сверху. Это была специальная мастерская Клива; кроме старого Сэмюэля Блока и тех рабочих, которые были крайне необходимы и которым можно было доверять, туда мало кто заходил, кроме него самого. Производство в различных зданиях было разнообразным, некоторые из них не имели никакой видимой связи с другими. От каждого из них ожидали чего-то такого, что могло бы произвести революцию в этом мире, но в эти дни Роланд Клив уделял особое внимание именно своему линзовому дому. Здесь вскоре должно было начаться великое предприятие, более важное в его глазах, чем все, что было связано с остальными человеческими начинаниями.

Когда иногда в минуты размышлений он чувствовал себя обязанным рассмотреть чудеса прикладного электричества и отвести им должное место в сравнении с крупной проблемой, которую он рассчитывал решить, у него возникали моменты сомнения. Но такие моменты приходили не часто. Приближался день, когда из его дома-линзы появиться великое открытие, которое поразит мир.

Во время поездки Роланда Клива в Германию его работы находились под общим руководством Сэмюэля Блока. Этот старик не был ученым человеком, не был искусным механиком, по сути, в молодости он был сапожником. Но когда Роланд Клив, примерно за пять лет до этого, поставил свои цеха возле маленькой деревни Сардис, он послал за Блоком, которого знал всю свою жизнь и который в то время был арендатором небольшой фермы, построил коттедж для него и его жены и попросил его позаботиться об этом месте. От планирования территории и надзора за ней, старый Сэмми начал присматривать за строителями и механиками, и, будучи очень проницательным человеком, он постепенно расширял сферу своей заботы, пока к настоящему времени не стал осуществлять полный надзор за всеми постройками. Он знал, что происходит в каждой из них, иногда имел представление о научной основе того или иного механизма, постепенно познакомился с работой и управлением многих приборов, время от времени он давал своему работодателю очень хорошие подсказки в отношении средств достижения цели, особенно в том, что касается выполнения чего-либо с помощью инструментов, не предназначенных для этой цели. Если бы Сэмми мог взять любую машину, сконструированную для бурения отверстий, и заткнуть ею отверстия, он считал бы, что принес пользу своему роду.

Блок был абсолютно лояльным человеком. Интересы своего работодателя он всегда ставил превыше всего. Но хотя старик понимал, иногда даже очень хорошо, но всегда в достаточной степени, чего пытается добиться изобретатель, и оценивал масштабность и часто удивительный характер его исследований, он никогда не верил ни в одно из них.

Сэмми был глубоко старомодным человеком. Он родился и вырос в те времена, когда паровой локомотив был достаточно хорош и быстр для любого разумного путешественника, и он предпочитал хорошую пару лошадей любому транспортному средству, которым управляют с помощью ручки и контролируют его скорость с помощью регулятора. Роланд Клив мог придумывать любые чудесные приспособления, какие ему заблагорассудится, и делать с их помощью всевозможные удивительные вещи, но Сэмми все равно считал, что, даже если машины будут делать все, что от них ожидается, вещи, которые они делают, в целом не стоят того, чтобы их делать.

Тем не менее, старик ни словом, ни делом не вмешивался в планы и действия своего работодателя. Напротив, он всячески помогал ему – верностью, советами, неизменной преданностью и трудолюбием, но, несмотря на все это, одним из самых твердых принципов его жизни было то, что Роланд Клив не имел права просить его поверить в ценность невероятных и удивительных замыслов, которые он вынашивал.

Прежде чем Роланд Клив уснул этой ночью, он посетил все свои мастерские, фабрики и лаборатории. Его люди были заняты во время его отсутствия под руководством различных специалистов и управляющих, и те, кто отвечал за это, считали, что все продвигалось так хорошо и быстро, как и следовало ожидать, но Роланд Клив не был доволен, хотя многие из его изобретений и машин оказались гораздо ближе к завершению, чем он ожидал. Работа, которую необходимо было выполнить в его линзовом доме, прежде чем он сможет приступить к великому делу своей жизни, была еще не закончена.

Насколько он мог судить, пройдет месяц или два, прежде чем он сможет посвятить себя работе в линзовой мастерской, мысли о которой так долго занимали его ум днем и даже во сне.

Глава III. Маргарет Рэли

После завтрака на следующее утро Роланд Клив сел на лошадь и поехал к красивому дому, стоявшему на холме в полутора милях от Сардиса. Лошади, почти вышедшие из употребления в первой трети века, теперь снова входили в моду. Многие люди теперь ценили то удовольствие, которое эти животные дарили миру с начала истории, и место которых в эстетическом смысле не могла занять ни одна неодушевленная машина. Когда Роланд Клив спрыгнул с седла у подножия широкой лестницы, дверь дома открылась, и появилась дама.

– Я увидела, что вы едете! – воскликнула она, сбегая по ступенькам навстречу ему.

Она была красивой женщиной, высокого роста и лет на пять моложе Клива. Это была миссис Маргарет Рэли, партнер Роланда Клива по работам в Сардисе и, по сути, главная владелица этого большого поместья. Она была вдовой, а ее муж был не только ученым, но и очень богатым человеком, и когда он умер, в самом начале своей карьеры, его вдова сочла своим долгом посвятить его состояние продолжению и развитию научных работ. Она знала Роланда Клива как усердного студента и труженика, как человека блестящих и оригинальных идей и как автора планов, которые, в случае успешной реализации, поставили бы его в ряд великих изобретателей мира.

Она не была ученой женщиной в строгом смысле этого слова, но у нее была самая глубокая и благодарная привязанность ко всем формам физических исследований, и в целях, на которые Роланд Клив направил свой жизненный потенциал, были своеобразность и величие, которые заставили ее объединить все свои средства и личную поддержку в работе, которую он возложил на себя.

Поэтому основная часть состояния, оставленного Гербертом Рэли, была вложена в мастерские и литейные цеха в Сардисе, а Роланд Клив и Маргарет Рэли стали партнерами и совладельцами бизнеса и предприятия.

– Я рада приветствовать вас снова, – сказала она, взяв его руку в свою. – Но мне кажется странным, что вы приехали на лошади, я бы предположила, что к этому времени вы уже пронесетесь над верхушками деревьев на воздушных коньках.

– Нет, – сказал он. – Я конечно могу изобрести такую штуку, но я предпочитаю использовать лошадь. Разве вы не помните мою кобылу? Я ездил на ней перед отъездом. Я оставил ее на попечение старого Сэмми, и он ездил на ней каждый день.

– И был рад этому, я уверена, – сказала она, – потому что я слышала, как он говорил, что больше всего на свете он ненавидит мертвые ноги. "Когда я не смогу пользоваться своими, – говорил он, – пусть меня будут возить живые". Это такое милое создание, – добавила она, пока Клив искал место, к которому можно было бы привязать животное, – что я очень хочу научиться ездить верхом!

– Женщина на лошади была бы странным зрелищем, – сказал он, и с этими словами они пошли в дом.

В то утро в библиотеке миссис Рэли состоялось долгое и несколько тревожное совещание. В течение нескольких лет деньги из состояния Рэли свободно и щедро расходовались на предприятия в Сардисе, но до сих пор ничего существенного не принесли. Многое было выполнено достаточно успешно на разных стадиях, но ничего не было закончено, и теперь двум партнерам пришлось признать, что работа, которую Клив рассчитывал начать сразу после возвращения из Европы, должна быть отложена.

Тем не менее, ни в голосах, ни в лицах – можно сказать, в душах мужчины и женщины, которые сидели и разговаривали за столом, не было и намека на уныние. Он был полон надежды, как и прежде, а она – веры.

На них было интересно смотреть. Он, смуглый, со слегка впалыми щеками, легкой линией беспокойства на лбу, красивыми, хорошо подстриженными усами, без бороды, с несколько худощавым, но крепким телосложением; мужчина с изящной, но непринужденной походкой, одетый в пальто для верховой езды, бриджи и кожаные гамаши. Она, щеки которой раскраснелись от серьезности мыслей, а серые глаза стали больше, чем обычно, когда она подняла взгляд от бумаги, в которой вела расчеты, была одета по простой современной моде того времени. Ниспадающие складки полуприлегающих тканей хорошо облегали фигуру, которая даже в этот момент отдыха выдавала скрытую энергию и активность.

– Если нам придется ждать артезианского луча, – сказала она, – мы должны попытаться сделать что-то еще. Люди наблюдают за нами, говорят о нас, ждут от нас чего-то; мы должны дать им нечто. Вопрос в том, что это будет?

– Я смотрю на это так, – сказал ее собеседник. – Долгое время вы наблюдали, ждали и ожидали чего-то, и пришло время, когда я должен дать вам что-то, теперь вопрос в том…

– Вовсе нет, – сказала она, прерывая его. – Ты слишком много о себе возомнил. Я не жду, что вы мне что-то дадите. Мы работаем вместе, и мы оба должны дать этому бедному старому миру что-то, что удовлетворит его на время, пока мы не сможем открыть ему это великое открытие, более великое, чем все, что он когда-либо мог себе представить. Я хотела бы продолжить разговор об этом, но не стану этого делать, мы должны привязать наши умы к какой-то текущей цели. Итак, мистер Клив, за что мы можем взяться и немедленно приступить к делу? Может быть, это будет большой снаряд?

Клив покачал головой.

– Нет, – сказал он, – работа по нему продвигается замечательно, но нужно еще многое сделать, прежде чем мы сможем экспериментировать с ним.

– С тех пор как тебя не было, – сказала она, – я часто наблюдала за проектами, чтобы посмотреть на них, но все вокруг кажется таким медленным. Однако, я полагаю, все пойдет гораздо быстрее, когда все будет закончено.

– Да, – сказал он. – Я надеюсь, что этот проект будет идти достаточно быстро, чтобы перевернуть артиллерию всего мира, но, как вы говорите – не позволяйте себе говорить о том, чего мы должны ждать. Я внимательно рассмотрю все, что находится в работе, и завтра предложу то, с чем мы можем идти дальше.

– В конце концов, – сказала она, когда они стояли рядом перед расставанием, – я не могу отвлечься от артезианского луча.

– Я тоже не могу, – ответил он, – но сейчас мы должны приложить наши руки к чему-то другому.

Артезианский луч, о котором говорили эти двое, был изобретением, над которым Роланд Клив экспериментировал в течение долгого времени, и которое было и оставалось объектом его трудов и исследований во время пребывания в Европе. В первом десятилетии века было принято считать, что рентгеновские лучи, или катодные лучи, были разработаны и применены в максимальной степени своих возможностей. Он использовался в хирургии, в машиностроении, во многих видах научных исследований, но в течение четверти века не было отмечено значительного прогресса в области его применения. Но Роланд Клив поверил в существование фотосилы, несколько похожей на катодный луч, но имеющей бесконечно большее значение и важность для искателя физической истины. Проще говоря, его открытие представляло собой мощный луч, созданный новой комбинацией электрических ламп, который проникал вглубь земли, проходя через все вещества, которые встречал на своем пути, освещая и раскрывая все, через что проходил.

Все вещества, которые можно было найти под поверхностью земли в этой части страны, были испытаны Кливом, и ничто не устояло перед проникающим и освещающим воздействием его луча, названного артезианским, так как он был предназначен для проникновения в недра земли. Проведя множество мелких испытаний силы и мощности своего луча, Роланд Клив взялся за строительство массивного аппарата, с помощью которого, как он полагал, можно было генерировать луч, который мало-помалу, возможно, фут за футом, проникал бы в землю и освещал все между самой дальней точкой, которой он достигал, и линзами его аппарата. Иными словами, он надеялся получить длинное отверстие света диаметром около трех футов и такой глубины, на которую его можно будет опустить, и в котором он сможет увидеть все разнообразные пласты и отложения, из которых состоит земля. Как далеко он сможет спустить этот пронзающий луч света, он даже не позволял себе задумываться. С маленьким и несовершенным аппаратом он видел на несколько футов вглубь земли, с большим и мощным аппаратом, который он сейчас строил, почему бы ему не заглянуть ниже самой глубокой точки, до которой когда-либо доходили знания человека? Настолько далеко вниз, что он должен будет следить за его нисходящим лучом с помощью телескопа; вниз, вниз, вниз, пока он не откроет скрытые тайны Земли!

Особенностью этого луча, дававшей ему огромное преимущество перед всеми другими проникающими лучами, была способность освещать объект, проходить сквозь него, делать его прозрачным и невидимым, освещать непрозрачное вещество, которое он встречал на своем пути, и после этого делать его прозрачным. Если бы камни и земля в цилиндрической шахте луча, который Клеве уже создал в своих экспериментах, были действительно удалены кирками и лопатами, высвеченное отверстие глубиной в несколько футов не могло бы выглядеть менее реальным, дно и бока маленького колодца могли бы быть показаны более резко и отчетливо, и все же в земле не было никакого отверстия, и если бы кто-нибудь попытался поставить ногу в высвеченное отверстие, он обнаружил бы, что оно такое же твердое, как и любая другая часть земли.

Глава IV. Миссия Самуила Блока

Недалеко от предприятий в Сардисе находился большой пруд, образовавшийся в результате запруживания ручья, который в этом месте протекал между высокими холмами. Чтобы получить достаточную глубину воды для своих морских экспериментов, Роланд Клив построил необычайно высокую и прочную плотину, и этот водоем, который назывался озером, значительно расширялся за плотиной и простирался более чем на полмили.

Рано утром следующего дня он стоял на берегу этого озера в компании нескольких рабочих и осматривал любопытное судно, пришвартованное неподалеку, когда к нему подошла Маргарет Рэли. Увидев ее, он оставил мужчин и пошел ей навстречу.

– Вы не смогли дождаться момента, пока я подойду к вашему дому, чтобы рассказать вам, что я собираюсь делать? – сказал он, улыбаясь.

– Нет, – ответила она, – не могла. Артезианский луч не давал мне спать почти всю ночь, и я чувствовала, что должна успокоить свой разум как можно скорее, дав ему что-то реальное и осязаемое, за что можно ухватиться. Так что же вы собираетесь делать? Что-нибудь по корабельной линии?

– Да, – сказал он, – что-то в этом роде. Но давайте отойдем немного назад, я не совсем готов рассказать всё и всем. Я думал, – сказал он, когда они вместе шли от озера, – о том практическом предприятии, за которое мы должны взяться и закончить, чтобы оправдаться перед общественностью и теми, кто разными способами поддерживал наши предприятия, и я пришел к выводу, что лучшее, что я могу сделать, это осуществить свой план путешествия к северному полюсу.

– Что! – воскликнула она. – Вы же не собираетесь попытаться сделать это… вы, вы сами?

И когда она говорила, ее голос слегка задрожал.

– Да, – сказал он, – я решил, что поеду сам, или пошлю Сэмми.

Она рассмеялась.

– Нелепо! – сказала она. – Послать Сэмми Блока! Вы шутите?

– Нет, – сказал он, – не шучу. Я планировал экспедицию, и думаю, что Сэмми будет отличным кандидатом, чтобы возглавить ее. Я мог бы пройти часть пути, по крайней мере, достаточно далеко, чтобы начать его, и я мог бы так организовать дела, чтобы Сэмми не испытывал трудностей с завершением экспедиции, но я не думаю, что смог бы уделять этому время, которого заслуживает такое предприятие. Недостаточно просто найти полюс, нужно остаться там и сделать наблюдения, которые могут оказаться полезными.

– Но если Сэмми сам закончит путешествие, – сказала она, – слава будет принадлежать ему.

– Пусть он ее получит, – ответил Клив. – Если мой метод исследования Арктики решит главный вопрос полюса, я буду удовлетворен славой, которую получу от задуманного. Простое путешествие к северному концу земной оси не имеет большого значения. Я буду рад, если Сэмми отправится первым, а за ним последуют многие, кто решит отправиться в этом направлении.

– И все же это великое достижение, – сказала она. – Я бы многое отдала, чтобы стать первым человеком, который поставил ногу на северный полюс.

– Боюсь, что вы промокнете, – улыбнулся Клив, – но это не та слава, которой я жажду. Если я могу помочь человеку отправиться туда, я охотно сделаю это при условии, что он представит мне достоверный отчет о своих открытиях.

– Расскажите мне об этом, – сказала она, – когда вы отправитесь? Сколько человек поедет?

– На судне нужно кое-что сделать, – сказал он. – Позвольте мне дать людям распоряжения, а потом мы пойдем в офис, и я все вам расскажу.

Когда они расположились в тихой маленькой комнатке, пристроенной к одному из больших зданий, Роланд Клив приготовился описать предполагаемую арктическую экспедицию своему партнеру, в голове которого возникло удивительное предприятие, изгнав настойчивые мысли об артезианском луче.

– Вы уже рассказывали мне об этом, – сказала она, – но я не совсем уверена, что все это осталось у меня в голове. Вы отправитесь, я полагаю, в подводной лодке – то есть, кто поедет, тот и отправиться в ней?

– Да, – сказал он, – часть пути. Мой план состоит в том, чтобы проследовать на обычном судне на север до мыса Тариф, взяв на буксир "Дипси", мою подводную лодку. Исследовательская группа с необходимыми запасами и приборами пересядет на "Дипси", но прежде чем они отправятся в путь, они установят телеграфную связь со станцией на мысе Тариф. Дипси будет нести один из этих легких, портативных кабелей, который будет намотан на барабан в ее трюме, и это будет выплачиваться по мере того, как она будет продолжать свой путь. Таким образом, с помощью кабеля от мыса Тариф до Сент-Джонса мы сможем поддерживать постоянную связь с Сэмми, куда бы он ни отправился, ведь нет причин полагать, что океан в этих северных районах слишком глубок, и это позволит успешно проложить телеграфный кабель.

– Мой план очень прост, но поскольку мы не обсуждали его некоторое время, я опишу его подробно. Все исследователи, которые пытались добраться до северного полюса, встречали одну и ту же неудачу. Они не могли преодолеть огромные и смертельные ледяные пространства, которые лежали между ними и той далекой точкой, к которой они стремились, смертоносная ледяная земля всегда была слишком тяжела для них, они погибали или поворачивали назад.

– Когда около двадцати лет назад летательные аппараты были доведены до нынешнего совершенства, считалось, что полюс будет легко достигнут, но там всегда дули сильные и свирепые ветры, которые сводили на нет любое управление аппаратом. Мы можем рулить и управлять нашими судами в самые сильные штормы на море, но когда океан движется одной большой приливной волной, наши рули бесполезны. Все стремительно мчится, и наши самые сильные корабли оказываются выброшенными на сушу.

– Так случилось с канадцем Багне, который отправился в 1927 году на лучшем из когда-либо созданных летающих кораблей, который, как предполагалось, мог устойчиво держаться на курсе игнорируя влияния самых сильных ветров, но сильный ураган обрушился с севера, как будто квадратные мили атмосферы неслись вперед сплошной массой, и бросил его и его аппарат на айсберг, и ничего от его воздушного судна, кроме кусков дерева и железа, которые медведи не смогли съесть, больше никогда не видели. Это была последняя полярная экспедиция такого рода, впрочем как и любого другого рода, но мой план настолько прост в исполнении, по крайней мере, мне так кажется, и настолько лишен риска и опасности, что меня удивляет, что его никогда не пробовали применить раньше. На самом деле, если бы я не думал, что отправиться на полюс будет таким сравнительно легким делом, я думаю, что уже давно был бы там, но я всегда считал, что это можно сделать в определенное время, когда более трудные и увлекательные проекты не будут давить на меня.

– Я предлагаю опуститься ниже дна льда в арктических регионах, а затем двигаться по прямой линии на север к полюсу. Расстояние между нижними частями льда и дном Северного Ледовитого океана я считаю вполне достаточным, чтобы предоставить мне все необходимое для навигации. Я не считаю нужным даже рассматривать случай, что самый большой айсберг или льдина достигнет дна арктических вод, следовательно, без проблем и опасности "Дипси" может держать прямой курс прямо на север.

– С помощью приборов, которые будет нести "Дипси", будет сравнительно легко определить положение полюса, и прежде чем эта точка будет достигнута, я полагаю, судно окажется в открытом море, где сможет подняться на поверхность. Но если этого не произойдет, будет выбрано сравнительно тонкое место во льдах, и в нем будет проделано большое отверстие с помощью подъемного снаряда, несколько из которых она возьмет с собой. Затем она поднимется на поверхность воды в этом отверстии, и будут проведены необходимые исследования.

– Мистер Клив, – сказала Маргарет Рэли, – это настолько жутко, что я не могу даже думать об этом. Возможно, "Дипси" придется проплыть сотни и сотни миль подо льдом, закрытым, словно гигантской крышкой. Что бы там ни случилось, он не сможет подняться и выбраться, это будет то же самое, как если бы над ней простиралось огромное ледяное небо. Я думаю, что сама мысль об этом заставила бы людей содрогнуться и умереть.

– О, все не так плохо, как вы представляете, – ответил Клив. – Нет ничего дороже для морского исследователя, чем много воды и много места для плавания, и подо льдом "Дипси" найдет все это.

– Но есть так много опасностей, – сказала она, – от которых нельзя уберечься заранее.

– Это верно, – сказал он, – но я так много думал о них, так много изучал и консультировался по ним, и думаю, что предусмотрел все опасности, которые мы можем ожидать. Для меня все это дело выглядит как очень простое, прямолинейное плавание.

– Оно может показаться таким здесь и сейчас, – сказала Маргарет Рэли, – но совсем другое дело под арктическими льдами.

Подготовка к экспедиции продвигалась с максимальной скоростью, и Клив с удовольствием отправился бы в это путешествие в неисследованные области подземных льдов, но он знал, что его долг – не терять времени и не рисковать жизнью, когда он стоит на пороге открытия, гораздо более удивительного и гораздо более важного для мира, чем достижение полюса. Поэтому он решил, что пойдет с экспедицией не дальше того места, где лед помешает дальнейшему продвижению судна, на котором они отплывут из Нью-Йорка.

Не стоит думать, что Роланд Клив намеревался доверить такую экспедицию под абсолютное командование такого человека, как старый Сэмюэл Блок. На борту "Дипси" будет электрик, который давно готовился к этой экспедиции, будут и другие научные сотрудники, будет инженер-подводник и такие мелкие офицеры и помощники, которые будут необходимы; но Клиу нужен был кто-то, кто представлял бы его, кому можно было бы доверить действовать вместо него в случае успеха или неудачи, на кого можно было бы полностью положиться, если возникнет серьезная чрезвычайная ситуация. Таким человеком был Сэмюэл Блок, и, как ни странно, старый Сэмми был абсолютно готов отправиться к северу. Он всегда был готов ко всему, что не выходило за рамки его обязанностей, а в эти рамки входило все, что хотел поручить ему мистер Клив.

Сэмми был старомодным человеком, и поэтому, обсуждая с Роландом Кливом все приготовления, он настоял на том, чтобы в отряде был моряк.

– В старые времена, – сказал он, – когда я был молод, никому и в голову не приходило отправиться в какое-нибудь морское путешествие, не взяв с собой матроса. Дело в том, что раньше они были почти все моряками.

– Но в этой экспедиции, – сказал Клив, – моряк был бы не к месту. Ни один из ваших старомодных моряков не знает, что делать под водой. Подводное плавание – это совершенно иная профессия, чем та, которой занимался старый штурман.

– Я все это понимаю, – сказал Сэмми. – Но я никогда не забуду, как здорово было плыть по морю, когда дул ветер, а вода журчала под килем. Я жил на побережье и при любой возможности выходил в море, но в наши дни все сильно изменилось. Только подумайте об этих гонках на яхтах в Англии на днях – гонка между двумя электрическими яхтами, а пара судов плывет с наветренной стороны, держа между собой ограждение высотой в тридцать футов, чтобы уберечь яхты от ветра и дать им обоим ровную воду и равные шансы. Я не могу привыкнуть к такому, и говорю вам, сэр, что если я отправлюсь в путешествие к полюсу, я хочу иметь с собой моряка. Если все пойдет хорошо, мы должны когда-нибудь оказаться на поверхности, и тогда у нас должен быть хотя бы один человек, который разбирается в надводной навигации.

– Хорошо, – сказал Клив. – бери своего моряка.

– Я положил на одного глаз, он из Кейп-Кода, и он не так уж стар. Когда он был мальчиком, люди передвигались на кораблях с парусами, и даже после того, как он вырос, капитан Джим остался отличным специалистом, чтобы управлять судном, ведь на Кейп-Коде все движется медленнее, чем в других частях света.

Итак, капитан Джим Хаббелл был назначен капитаном экспедиции, и когда он прибыл в Сардис и осмотрел "Дипси", то выразил свое мнение о ее конструкции и возможностях, что свидетельствовало о его готовности отправить ее и все другие суда, построенные по такой схеме, на глубину гораздо большую, чем когда-либо предполагали их изобретатели. Тем не менее, поскольку он очень хотел попасть на полюс, если это возможно, и поскольку предложенная ему зарплата была очень высокой, капитан Джим записался в команду. Его должность вступала в силу, когда "Дипси" будет плавать на поверхности моря как обычное судно.

За день или два до того, как экспедиция была готова к отплытию, Роланд Клиу был очень удивлен, когда однажды утром его посетила жена Сэмми, миссис Сара Блок, которая, не теряя времени, сообщила ему, что приняла решение сопровождать своего мужа в опасном путешествии, которое он собирается совершить.

– Вы! – сказал Клив. – Вы не можете отправиться в эту экспедицию!

– Если Сэмми отправляется, то отправлюсь и я, – сказала миссис Блок. – Если это опасно для меня, то это опасно и для него. Я пыталась вбить ему в голову достаточно здравого смысла, чтобы заставить его остаться дома, но у меня ничего не вышло, поэтому я решила – или я еду с ним, или он не едет совсем. Мы вместе путешествовали по земле, вместе путешествовали по воде, а если придется путешествовать под водой, то мы все равно будем путешествовать вместе. Если Сэмми идет на поляну, я иду на поляну. Я думаю, что он глупец, раз так поступает, но если он будет глупцом, то и я буду глупой. А что касается того, что я буду мешать, не стоит об этом беспокоиться, мистер Клив. Я могу готовить для живых, могу ухаживать за больными и зашивать мертвых в саваны.

– Хорошо, миссис Блок, – сказал Клив. – Если вы настаиваете на этом, и Сэмми согласен, вы можете принять участие в экспедиции, но я попрошу вас ничего не распространяться о третьем классе добрых услуг, которые вы собираетесь оказать команде, потому что это может навести уныние на некоторых слабых духом.

– Навести уныние! – сказала миссис Блок. – Если все, что я слышала, правда, то наступит всеобщее уныние, которое будет похоже на то, как если бы тебе на голову повязали черный платок, и я не знаю, что я могла бы сказать, чтобы сделать это уныние еще более унылым.

Когда Маргарет Рэли рассталась с Кливом на палубе "Беспечного", большого электрического судна, которое должно было отбуксировать "Дипси" до границ судоходных северных вод, она знала, что ему предстоит долгое путешествие, почти вдвое большее, чем путешествие в Англию, прежде чем она сможет получить от него весточку; но когда он прибудет на мыс Тариф, точку далеко на северо-западном побережье Гренландии, она получит от него послание, потому что в этой точки есть телеграфная связь с остальным миром. Там была небольшая станция, созданная несколькими коммерческими компаниями, а их представитель был телеграфистом.

Переход от Нью-Йорка до мыса Тариф прошел без происшествий, и когда Клив высадился на одинокой гренландской станции, его встретило длинное послание от миссис Рэли, суть которого заключалась в том, что он ни в коем случае не должен поддаваться на уговоры отправиться в подводное плавание на "Дипси". Со своей стороны, Клив не хотел менять свои планы. На протяжении всего долгого плавания на север его сердце было в Сардисе.

Судно "Дипси" было сравнительно небольшим, но на нем с комфортом разместились дюжина человек, и хватило места для всех запасов, которые могли понадобиться в течение года. Кроме того, судно было снабжено книгами и всеми полезными и удобными приспособлениями, которые были сочтены необходимыми для этой необычайной экспедиции.

Когда все было готово, Роланд Клив оставил капитана, команду и пассажирку на борту "Дипси", и последняя, пожимая ему руку, заплакала.

– Мне кажется, мистер Клив, это похоже на массовое самоубийство общины, – сказала она. – И даже нельзя сказать, что все прихожане делают это по собственной воле, потому что это не так. Если бы Сэмми не пошел, я бы не пошла, но если он пошел, я пошла, и вот конец всему, и я полагаю, что пройдет не так много времени, прежде чем наступит конец всем нам. Надеюсь, вы передадите миссис Рэли мои последние слова, ибо даже если я увижу ее снова, мне покажется, что я начинаю все заново, и это будет конец этой части моей жизни. Я надеюсь и молюсь о том, чтобы никто из участников не умер от какой-нибудь болезни до того, как все остальные вместе придут к своему концу, ведь остаться на борту подводного судна – это то, чего мало какие нервы смогут выдержать.

Когда все попрощались, мистер Клив поднялся на борт "Беспечного", на палубе которого находились офицеры, команда и немногочисленные обитатели станции, затем стеклянные люки "Дипси" были плотно закрыты, и он начал погружаться, пока полностью не скрылся под поверхностью воды, оставив над собой маленький плавающий стеклянный шар, соединенный с ним электрическим проводом.

Когда "Дипси" уходила под воду, этот шар поднимался над судном на поверхность, и "Беспечный" тут же начинал двигаться за ней. Это было сделано потому, что Клив хотел некоторое время следовать за "Дипси", чтобы убедиться, что все работает как надо. Она шла прямым курсом, время от времени мигая огоньком в маленьком шаре, и наконец, встретив плавучий лед, разнесла шар взрывом, который стал сигналом, свидетельствующим о том, что все в порядке и "Дипси" в одиночку отправился в подводное путешествие к полюсу.

Роланд Клив окинул взглядом широкую полосу темно-зеленых волн и сверкающих гребней, где не было видно ничего, что указывало бы на жизнь, кроме далекой, устало летящей морской птицы, а затем, отвернувшись от полюса, занялся приготовлениями к обратному плаванию в Нью-Йорк, в порту которого он мог рассчитывать получить свежие новости от Сэмми Блока и его спутников.

Глава V. Под водой

Когда "Дипси", маленькое подводное судно, которое начало свой путь к северному полюсу подо льдами арктических регионов, скрылось из виду под водой, на его борту вся команда тихо и внимательно наблюдала за происходящим. Каждому хотелось узнать, что произойдет дальше, и все, чьи обязанности позволяли им это сделать, собрались под большим световым люком на верхней палубе и смотрели вверх на маленькую стеклянную сферу на поверхности воды, которую они буксировали с помощью электрического провода, и каждый раз, когда в этой колбе вспыхивал свет, им казалось, что они на мгновение воссоединяются с тем огромным открытым миром над водой. Когда, наконец, стеклянный шар был взорван в знак того, что "Дипси" освободилась от всех связей, соединявших ее с внешним миром, они увидели сквозь воду над собой вспышку и искры, а затем все погрузилось во тьму.

Внутреннее пространство подводного судна было ярко освещено электрическими лампами, и души людей, находившихся в нем, вскоре начали светлеть благодаря трудам и заботам, который они проявляли к своему новому начинанию, однако было одно исключение – душа миссис Блок не светлела.

Миссис Сара Блок была необычным человеком, она была второй женой своего мужа, и ей было около сорока лет. Ее семья была деревенской, фермерами, и ее жизнь в детстве прошла среди людей столь же старомодных, как если бы они жили в прошлом веке и принесли свои старомодные идеи с собой в век нынешний. Но Сара не хотела быть старомодной. Она сочувствовала социальным движениям того времени, верила в изобретения и прогресс, ходила в школу и изучала многое из того, о чем ее родители никогда не слышали, о чем она очень быстро забыла. Когда она выросла, то носила самые широкие юбки-обручи, одной из первых стала пользоваться электрической прялкой, а когда она стала хозяйкой отцовского дома, то изгнала на чердак старомодную швейную машинку и велосипеды, на которых когда-то катались старшие члены семьи. Она пыталась убедить отца использовать плуг с подогревом воздуха и отказаться от содержания коров в эпоху, когда молоко и масло считались не только ненужными, но и вредными для здоровья человека. Когда она вышла замуж за Сэмюэля Блока, тогда еще сорокапятилетнего мужчину, она действительно думала, что сделала это потому, что он был человеком прогрессивных идей, но на самом деле она вышла за него потому, что он любил ее и ухаживал за ней, и потому, что он делал это честным, старомодным способом.

В душе Сара была такой же старомодной, как и все – она родилась такой и никогда не менялась. Как бы она ни старалась заставить себя поверить, что она женщина современных мыслей и чувств, ее душа на самом деле тянулась к моде и обычаям, в которых она была воспитана, и те, к которым она пыталась себя приучить, были для нее внешней стороной, никогда не были ее частью, но всегда были объектами ее стремлений. Эти стремления она считала принципами. Она пыталась настроиться на раскрывающиеся откровения эпохи, как молодые женщины во времена ее деда постоянно пудрились. Когда Сара сказала мистеру Кливу, что идет на "Дипси", потому что не отпустит мужа одного, она сделала это потому, что ей было стыдно сказать, что она настолько увлечена великими научными движениями того времени, что считает своим долгом присоединиться к одному из них, но хотя она думала, что поступает в соответствии с высокими принципами, на самом деле она выражала истинную привязанность своей старомодной натуры – натуры, которую она всегда старалась не замечать, но которая из своего темного угла управляла ее жизнью.

У нее был старомодный характер, который наслаждался ограничениями. Чем больший интерес она проявляла к чему-либо, тем более остро ощущала недостатки этого предмета интереса. Она старалась быть хорошим членом своей церкви, но прихожане отзывались о ней резко.

Никакая электрическая иллюминация не могла осветить душу миссис Блок. Она передвигалась по маленькому судну с омраченным лицом. Ее не покидало ощущение, что что-то не так, даже сейчас, в самом начале пути, хотя, конечно, от нее нельзя было ожидать, что она знает, что именно.

На носу и в разных местах по бортам судна, и даже в днище, находились большие пластины толстого стекла, через которые люди могли смотреть в воду, и там струилась вперед в тихие глубины океана длинная световая дорожка, исходящая от мощного прожектора на носу. В этом свете можно было увидеть любой объект в воде за некоторое время до того, как судно его достигнет, но для более надежной защиты от самого страшного препятствия, которое они опасались встретить на своем пути, тянущихся вниз масс льда, гидравлический термометр, установленный на маленьком подводном судне, соединенным с "Дипси" проводами, шел впереди на большом расстоянии. Приводимая в движение и направляемая батареями более крупного судна, эта маленькая лодка-термометр мгновенно сообщала о любых изменениях температуры воды, вызванных близостью льда. Чтобы не погрузиться слишком глубоко, далеко под "Дипси" висел тяжелый свинец, на котором было несколько электрических ламп, готовых в любое время дня и ночи подать сигнал, если судно подойдет слишком близко к рифам и пескам дна Северного Ледовитого океана.

Стюард только что объявил, что первый обед на борту "Дипси" готов для офицерской столовой, когда в каюту неожиданно ворвалась миссис Блок.

– Послушай, Сэмми, – воскликнула она, – я хочу, чтобы ты или кто-нибудь, кто знает больше тебя, сказал мне, как люди на этом судне собираются получать воздух для дыхания. Меня только что осенило, что когда мы вдохнем весь воздух, который есть внутри, мы просто задохнемся, как если бы нас просто утопили снаружи лодки, и со своей стороны я не вижу никакой разницы, кроме того, что в одном случае мы остаемся сухими, а в другом – будем мокрыми.

– Более того, мадам, – сказал мистер Гиббс, мастер-электрик, который, по сути, занимал должность первого помощника капитана судна, – если мы утонем снаружи в открытой воде, то станем пищей для рыб, тогда как если мы задохнемся внутри судна, то станем пищей для размышлений, если нас вообще кто-нибудь найдет.

– Надеюсь, вы не ожидаете именно этого? – сказала миссис Блок. – Я чувствовала, что что-то случится, когда мы стартовали, но я никогда не предполагала, что нам не хватит воздуха.

– Не беспокойся об этом, Сара, – сказал Сэмми. – У нас будет столько воздуха, сколько мы захотим, мы бы не не отправились в такое предприятие, не подумав об этом.

– Ох, не знаю, – сказала Сара. – Крайне редко люди отправляются куда-либо, не забыв о чем-нибудь.

– Давайте присядем, миссис Блок, – сказал мистер Гиббс, – и я успокою вас по поводу воздуха. Здесь на борту есть множество машин и механических устройств, которые вы, конечно, не понимаете, но я с удовольствием объясню вам, когда вы захотите что-нибудь о них узнать. Среди них два больших металлических устройства, расположенных снаружи "Дипси" и около носа, которые открываются в воде, а также сообщаются с внутренней частью корпуса. Эти устройства называются электрическими жабрами, и они отделяют кислород от воды вокруг нас способом, несколько напоминающим действие жабр рыбы. Они постоянно доставляют воздух в достаточном количестве, чтобы обеспечить нас не только всем необходимым для дыхания, но и чтобы поднять нас на поверхность воды, когда мы захотим произвести его в достаточном количестве.

– Я рада это услышать, – сказала миссис Блок, – и надеюсь, что машины никогда не выйдут из строя. Но я думаю, что такой воздух, полученный из воды, будет очень влажным. Он очень отличается от того воздуха, к которому мы привыкли, нагретого солнцем и хорошо проветренного.

– Воздух, который проветривается – это кажется мне забавным, – заметил Сэмми.

Огромные стеклянные фонари в Дипси завораживали, что было совсем не удивительно, и всякий раз, когда человек не был на службе, он непременно оказывался у одного из этих окон, если к нему попасть. Поначалу миссис Блок боялась выглянуть из любого из них. По ее словам, у нее кровь стыла в жилах, когда она смотрела на эту величественную воду. Первые два дня, когда никто не мог с ней поговорить, она почти все время сидела в каюте, держа в одной руке щетку для пыли, а в другой – фермерский альманах. Она не пользовалась щеткой и не читала альманах, но они напоминали ей о доме и реальном мире.

Но когда она все-таки решилась взглянуть в иллюминатор, ей стало очень интересно, особенно на носу, где она могла смотреть на воду, освещенную длинной полосой света, отбрасываемого прожектором. Здесь она постоянно воображала, что видит что-то, и иногда своими восклицаниями сильно тревожила людей на вахте. Однажды ей показалось, что она видит плывущий труп, но, к счастью, рядом с ней был Сэмми, когда она объявила о своем открытии, и он не поверил в подобную чепуху, предположив, что это могла быть какая-то рыба. После этого мысль о рыбе заполнила разум миссис Блок, и она принялась за работу, разыскивая в энциклопедии, которая была на борту, описания рыб, обитающих в глубинах арктических морей. Встретить кита, думала она, было бы очень некстати, но кит неуклюж и мягок, больше всего она боялась рыбы-меч. Рыба-меч, пронзившая мечом одно из стеклянных окон и, возможно, проникшая внутрь вместе с водой, вызывала у нее холодок по спине каждый раз, когда она думала и говорила об этом.

– Не стоит бояться рыбы-меч, – сказал капитан Джим Хаббелл. – Они боятся холодной воды, в которой мы плывем, а что касается китов, разве вы не знаете, мадам, что их больше нет?

– Китов больше нет!? – воскликнула Сара. – Но я слышала о них всю свою жизнь!

– О, вы можете читать и слышать о них достаточно часто, – ответил капитан Джим, – но ни вы, ни кто-либо другой никогда не увидит ни одного из них – по крайней мере, в этой части света. Кашалотов стало очень мало, когда я был еще мальчиком, и очень скоро не осталось ничего, кроме касаток и гренландских китов, которые старались держаться подальше от людей, живя далеко на севере, но когда в них начали стрелять из пушек, способных поражать цель за три или четыре мили, день кита закончился, и ох становилось все меньше и меньше, пока не исчезли совсем. В 1935 году британское судно "Баркрайт" убило двух гренландских китов к северу от острова Мелвилл, но с тех пор во всех арктических водах не видели ни одного кита. Я слышал, как об этом говорили моряки, и читал об этом. Они все были убиты, и от них ничего не осталось, кроме скелетов, которые хранятся в музеях.

Миссис Блок вздрогнула.

– Было бы ужасно встретить живого кита, но еще более ужасно думать, что они все мертвы и исчезли, – сказала она.

Глава VI. Голоса из Полярного моря

Хотя Сэмми Блок и его спутники находились не только далеко посреди тайн региона вечных льдов, но и были погружены вне поля зрения, так что их судно стало одной из этих тайн, для них все же была вполне возможна связь с людьми во всем мире с помощью телеграфного провода, который постоянно разматывался за кормой. Но это общение требовало большой осторожности и рассудительности, и Роланд Клив очень тщательно все обдумал.

Когда он вернулся на мыс Тариф после расставания с "Дипси", то получил от Сэмми несколько сообщений, в которых его заверили, что подводное плавание проходит благополучно. Но когда он взошел на борт "Беспечного" и отправился в обратный путь, он больше ничего не мог услышать от подводников, пока не достигнет Сент-Джонса на Ньюфаундленде – первого места, где его судно коснется берега. Конечно, постоянная связь с Сардисом будет поддерживаться, но эта связь может стать источником большой опасности для планов Роланда Клива. Какие бы важные сообщения ни приходили из арктических глубин, он хотел, чтобы они приходили только к нему или к миссис Рэли. Он придумал телеграфный шифр, известный только миссис Рэли, Сэмми и двум офицерам "Дипси", и, чтобы обеспечить секретность, Сэмми было строго-настрого приказано не передавать никакой информации иначе, чем этим шифром.

В течение многих лет как в Америке, так и в Европе находились люди, которые с ревнивым вниманием следили за изобретениями и исследованиями Роланда Клива, и он прекрасно понимал, что если они получат его технологии и схемы до того, как они будут доведены до успешного завершения, то он может рассчитывать на то, что у него отнимут многие результаты его трудов. Первой новостью, которая дошла до него после недавнего возвращения в Америку, была история, рассказанная Сэмми Блоком, о человеке в воздухе, который пытался заглянуть в его линзу-домик, и он слышал о других подобных попытках. Поэтому телеграфный аппарат на "Дипси" был передан в единоличное распоряжение Сэмюэля Блока, который стал очень способным оператором, и на которого можно было положиться в том, что он не передаст по проводу никаких новостей, которые могли бы дать полезную информацию операторам на линии от мыса Тариф до Сардиса в штате Нью-Джерси.

Но Клив ничуть не хотел, чтобы Маргарет Рэли заставляли ждать новостей от экспедиции, которую она, как и он сам, отправила на неизведанный Север, до его возвращения из арктических регионов. Поэтому Сэмюэлю Блоку было сказано, что он может общаться с миссис Рэли так скоро и так часто, как ему заблагорассудится, не забывая при этом о том, что он не должен посылать ни одного слова, которое могло бы раскрыть что-либо во вред его работодателям. Когда на борт "Дипси" поступит сообщение, что мистер Клив готов к общению с ними, от мастера-электрика ожидались частые сообщения, но именно Сэмми должен был отпереть крышку, закрывавшую прибор.

Перед тем как лечь в койку в первую ночь на борту "Дипси", Сэмми счел нужным отправить сообщение миссис Рэли. Он не телеграфировал раньше, так как знал, что мистер Клив свяжется с ней до того, как покинет мыс Тариф.

Маргарет Рэли легла спать поздно, и час или два не могла уснуть, так заняты были ее мысли чудесными событиями, происходившими в далеких полярных областях, странных и страшных, в которых она была так искренне и живо заинтересована. От Роланда Клива она узнала об успешном начале плавания "Дипси", а перед тем, как отправиться в свою комнату, получила от него последнее сообщение о том, что он покидает мыс Тариф, и теперь, когда она лежала в своей постели, вся ее душа была занята мыслями об этой маленькой группе людей – некоторые из них были ей так хорошо знакомы – все они были отправлены в эту опасную и необычную экспедицию с ее согласия и при ее содействии, а теперь остались одни, чтобы прокладывать свой путь через страшные и безмолвные воды, которые лежат под ужасающими ледяными областями полюса. Она чувствовала, что пока бодрствует, она не может не думать о них, и пока она думает о них, она не может заснуть.

Вдруг раздался звонок в дверь, заставивший ее вскочить с постели, и вскоре горничная принесла ей телеграфное сообщение. Оно было из глубин Северного Ледовитого океана и гласило следующее:

"Дела идут очень хорошо. Никаких происшествий. Не холодно. Небольшой ревматизм в плече Сары. Хочет знать, с какой стороны пластыри, которые вы ей дали, накладываются на кожу, Сэмюэль Блок".

Через час после этого на север, дальше, чем когда-либо прежде, пронесся ток от батареи и пришло искреннее, сердечное, почти ласковое послание от Маргарет Рэли к Саре Блок, которое заканчивалось информацией о том, что пластыри должны прилегать к коже именно шершавой стороной. После этого миссис Рэли легла в постель со спокойной душой и крепко спала.

В течение следующих нескольких дней между Полярным морем и Сардисом происходили частые сообщения, всегда дружеского или бытового характера. Миссис Рэли телеграфировала бы гораздо чаще, если бы не большие расходы на передачу от Сардиса до мыса Тариф, но Сару Блок сдерживали не материальные соображения, а чувство Сэми. Он почти всегда редактировал и укорачивал ее сообщения, даже когда соглашался их отправлять. Одно сообщение он категорически отказался передавать…

Однажды она пришла к нему в сильном волнении.

– Сэмми, – сказала она, – я только что кое-что узнала и не могу успокоиться, пока не расскажу миссис Рэли. Я не буду говорить об этом здесь, потому что это может безумно напугать некоторых людей. Сэмми, ты знаешь, что на борту этого судна ровно тринадцать человек?

– Сара Блок! – воскликнул ее муж, – О чем, во имя здравого смысла, ты говоришь? Какая разница, тринадцать человек на судне или двенадцать? А если и есть разница, что ты собираешься с этим делать? Вы ожидаете, что кто-нибудь выберется?

– Конечно, нет, – ответила Сара, – хотя есть некоторые из них, которые не вошли бы сюда, если бы я имела на это право, но поскольку миссис Рэли – одна из владельцев судна и настоящий хороший друг для нас с тобой, Сэмми, наш долг – сообщить ей, какое ужасное несчастье мы несем с собой.

– Разве ты не думаешь, что она знает, сколько людей на борту? – спросил Сэмми.

– Конечно, она знает, но она не думает, что это значит, иначе бы мы все не оказались здесь. Это ее право знать, Сэмми. Может быть, она прикажет нам вернуться на мыс Тариф и высадить кого-нибудь на берег.

В глубине души Сэмюэль Блок считал, что в случае принятия такого решения он будет совершенно уверен в том, кто именно будет высажен на берег, если голосование проведут офицеры и команда, но он был слишком мудр, чтобы что-то сказать по этому поводу, и довольствовался тем, что категорично отказался посылать на юг любые известия о дурном предзнаменовании.

На следующий день миссис Блок почувствовала, что должна высказаться на эту тему или погибнуть, и спросила мистера Гиббса, что он думает о том, что на борту тринадцать человек.

– Мадам, – сказал он, – эти приметы теряют свою силу выше семидесятой широты. Более того, ни одно из них никогда не сбывалось выше шестидесяти восьми градусов и сорока минут, а мы находимся гораздо выше, как вы знаете.

Сара ничего не ответила, но позже сказала мужу, что, по ее мнению, у мистера Гиббса в голове так много электричества, что в ней не осталось места для старомодного здравого смысла. Не следует с насмешкой относиться к знакам и предвестиям. Среди самых ранних вещей, которые она запомнила, была история, рассказанная ей о брате ее бабушки, который в молодости был тринадцатым пассажиром в омнибусе и умер той же ночью, соскользнув с задней ступеньки, где он вынужден был стоять, и проломив себе череп.

Наконец наступил день, когда на борт "Дипси" пришло шифрованное послание от Роланда Клива, и с этого момента доселе неведомое чувство безопасности, казалось, охватило умы офицеров и команды. Конечно, для этого не было веских причин, ведь если бы их настигла катастрофа или даже угрожала им, не было ни одной подводной лодки, готовой прийти им на помощь; а если бы и была, прошло бы много-много времени, прежде чем такая помощь смогла бы до них добраться, но все же они были утешены, ободрены и воодушевлены. Теперь, если что-нибудь случится, они могли послать известие об этом человеку, которому все они доверяли, а через него – домой, и все, что хотели сказать им далекие друзья, они могли передать без проблем.

Пока не было ничего, что имело бы определенное научное значение, но сообщения мастера-электрика были частыми и длинными, независимо от расходов, и, насколько ей позволял муж, Сара Блок информировала миссис Рэли о неудачах и опасностях, подстерегавших экспедицию. Однако следует сказать, что миссис Блок никогда не предлагала отправить на землю ни одного слова, которое бы свидетельствовало о том, что она выступает за отмену экспедиции или за свой уход из нее, если позволит возможность. Она отправилась на северный полюс, потому что туда собирался Сэмми, и чем дольше она с ним пикировалась, тем сильнее становилось ее любопытство увидеть полюс и узнать, как он выглядит.

Ни при каких обстоятельствах не ожидалось, что "Дипси" будет быстроходным судном, и теперь, заторможенный внешним навесным оборудованием, он медленно двигался под водой. Телеграфный провод, который он проложил по ходу движения, был самым тонким и легким подводным кабелем из когда-либо производившихся, но его общая масса была все же очень велика, и, опустившись на дно, он значительно замедлял продвижение судна, которое двигалось медленнее, чем было необходимо, боясь нарушить эту связь с остальным миром.

Двигаясь вперед со скоростью всего несколько узлов в час, "Дипси" плыл как рыба посреди моря. Авторы проекта были твердо уверены, что из Баффинова залива есть канал в открытое полярное море, который будет судоходным, если вход в него не заблокирован льдами, и на этом были основаны все их надежды на успех. Поэтому исследователи неуклонно продвигались вперед, всегда с тревогой поглядывая наверх, боясь удариться о нависающие льды, всегда с тревогой поглядывая вниз, опасаясь опасностей, которые могут возникнуть со дна, всегда с тревогой оглядываясь по правому борту, боясь натолкнуться на фундамент Гренландии, всегда с тревогой оглядываясь по левому борту, боясь удариться о грунт неизвестной земли на западе, и всегда держась начеку во всех направлениях, чтобы эти неизвестные воды не закрыли им путь.

Капитан Джим Хаббелл не симпатизировал методам навигации, применяемым на борту "Дипси". Пока он не мог выходить на палубу и вести свои полуденные наблюдения, он не считал возможным точно знать, где находится его судно, но он смирился с ситуацией и не возражал ни против одного из методов ученых-навигаторов.

– Это очень простой способ навигации, – сказал он Сэмми. – Пока есть вода, по которой можно плыть, надо просто встать на линию долготы, неважно, на какую, лишь бы впереди была вода, и держаться ее, и если ты держишь курс на север, постоянно стараясь не отклоняться к магнитному полюсу, конечно, ты будешь держаться его. И поскольку все линии долготы в конце концов приходят в одну и ту же точку, и поскольку это та точка, к которой вы плывете, конечно, если вы сможете держаться этой линии долготы столько, сколько она продлится, то, следовательно, вы обязательно туда попадете. Если на этой линии долготы вы доберетесь до места, где воды недостаточно для плавания, вам придется остановить судно, а затем, если вы не видите никакого способа идти вперед по другой линии долготы, вы можете выйти из этого места по той же линии долготы, по которой вы пришли в него, и так вы можете рассчитывать найти свободный путь. Это очень простое плавание, легкая азбучная навигация, хотя и не совсем обычная.

– Похоже на то, капитан Джим, – сказал Сэмми, – и я думаю, что впереди нас ждет еще долгий подводный путь, но точно мы не можем сказать. Откуда нам знать, что мы не встанем утром, не выглянем из верхнего люка и не увидим ничего, кроме воды над нами и дневного света за бортом?

– Когда мы это сделаем, Сэмми, – сказал капитан Джим, – тогда я действительно поверю, что нахожусь в путешествии!

Глава VII. Хорошие новости из Сардиса

Когда Роланд Клив после плавания от мыса Тариф, которое было бы для него утомительным, каким бы коротким оно ни было, прибыл в Сардис, его мысли были заняты главным образом людьми, которых он оставил позади себя в арктических морях, но эта важная тема не мешала ему уделять внимание и другой великой цели, к которой была устремлена его душа. В Сент-Джонсе и в других пунктах своего путешествия оттуда он получал сообщения с "Дипси", так что он знал, что пока все в порядке, и когда он встретил миссис Рэли, ей было что рассказать ему о том, что можно было бы назвать домашними делами маленького судна.

Но, поддерживая связь, так сказать, с полярными областями, Роланд Клив жаждал использовать средства, которыми, по его мнению, он обладал, чтобы заглянуть в подземные тайны земли под ним. Работа над большой машиной, с помощью которой он будет генерировать артезианский луч, шла вполне успешно, и были все основания полагать, что вскоре он сможет пустить ее в дело.

Он нашел Маргарет Рэли совсем другой женщиной, чем она была, когда он ее оставил.

Отсутствие было недолгим, но перемены в ней были очень заметны. Она стала более спокойной, более сосредоточенной. Она всегда проявляла большой интерес к его начинаниям, но теперь этот интерес, казалось, не только углубился, но и был наполнен некой тревогой. Она была с ним пылкой, жизнерадостной и подающей надежды сотрудницей, насколько это было в ее силах, но теперь, хотя она была такой же пылкой, жизнерадостность исчезла, и она не упоминала о надежде.

Но это не удивляло Клива, он считал это вполне естественным, ведь одной полярной экспедиции была достаточно, чтобы подпортить настроение любой женщины, которая принимала в ней активное участие и чувствовала, что большая часть ответственности за нее лежит на ней. Временами эта ответственность очень сильно ложилась на него самого. Но если мысли о той маленькой подводной команде на безлюдном краю света приходили к нему, когда он сидел в своем удобном кресле, и холодный ужас пронизывал его, как это часто случалось в такие моменты, он поспешно шагал к своему телеграфному аппарату, и когда получал от Сэмми Блока сообщение, что с ними все в порядке, его настроение снова поднималось, и он продолжал свою работу с душой, ободренной и вдохновленной.

Но хорошие новости с Севера, похоже, не ободряли и не вдохновляли душу миссис Рэли. Она выглядела озабоченной и встревоженной даже после того, как услышала новость.

– Мистер Клив, – сказала она, когда он позвал ее на следующее утро после своего возвращения, – предположим, вы услышите плохие новости от Дипси или вообще ничего не услышите, не получите ответа на свои послания, что бы вы сделали?

Его лицо стало озабоченным.

– Это ужасный вопрос, – сказал он. – Я часто задавал его себе, но удовлетворительного ответа на него нет. Конечно, как я говорил себе и говорил вам, нет причин ожидать катастрофы. В тихих глубинах, в которых плавает "Дипси", не бывает штормов. Лед не опускается с поверхности, и даже если плавающий айсберг перевернется, как это иногда случается в открытом море, "Дипси" будет держаться достаточно низко, чтобы избежать такой опасности. На самом деле, я почти уверен, что если она встретит какое-либо препятствие, которое помешает ей держать курс к полюсу, все, что ей нужно будет сделать, это развернуться и вернуться обратно. Что касается возможности неполучения сообщений, то в этом случае я должен сделать вывод, что провод оборвался, и подождать несколько дней, прежде чем позволить себе серьезно встревожиться. Мы предусмотрели все на случай такой аварии. Дипси" оборудован как кабелеукладчик, и если оборванный провод находится не на слишком большой глубине, команда сможет его восстановить, но я отдал приказ, что если произойдет такая авария, и они не смогут восстановить связь, они обязательно должны вернуться.

– Куда? – спросила миссис Рэли.

– К мысу Тариф, конечно. Дипси не может перемещаться по поверхности океана на значительные расстояния.

– А потом? – спросила она.

– Я бы как можно быстрее отправился в Сент-Джонс, где, как я договорился, для меня будет готово судно, и встретил бы экспедицию на мысе Тариф, и там спланировал бы возобновление предприятия, или вернул бы всех домой. Если они не смогут вернуться на мыс Тариф, то для меня все останется в прошлом. Мы не должны об этом думать.

– Но вы все равно поедете туда? – спросила она.

– О да, я обязательно поеду туда.

Миссис Рэли ничего не ответила, а лишь сидела, глядя в пол.

– Но почему эти страхи должны беспокоить нас? – продолжал Клив. – Мы рассмотрели все возможные опасности и предусмотрели их, и в данный момент все идет прекрасно, и есть все основания, чтобы мы чувствовали надежду и воодушевление. Мне жаль, что вы выглядите такой озабоченной и унылой.

– Мистер Клив, – сказала она, – у меня много тревог, это естественно, и я ничего не могу с этим поделать, но есть только один страх, который серьезно влияет на меня.

– И от этого вы бледнеете, – сказал Клив. – Вы боитесь, что если я начну работать с артезианским лучом, то погружусь в него настолько, что забуду наших друзей там, на севере? Никакой опасности нет. Неважно, что я буду делать с лучом, я могу в одно мгновение отключить батареи, запереть линзовый дом и в течении получаса отправиться в Сент-Джонс. Затем я отправлюсь на Север, если там нужно сделать что-то, что не смогут сделать люди.

Она смотрела на него непоколебимо.

– Именно этого я и боюсь, – сказала она.

Роланд Клив не сразу заговорил. Для него Маргарет Рэли была двумя личностями. Она была деловой женщиной, искренней, внимательной, отзывчивой, щедрой и мудрой, женщиной, с которой он работал, советовался, планировал, которая позволила ему осуществить те исследования и предприятия, которым он посвятил свою жизнь. Но, кроме того, она была и другим существом – она была женщиной, которую он любил, горячей, страстной любовью, которая росла с каждым днем и которая год назад грозила разрушить все барьеры благоразумия и бросить его на колени перед ней как униженное существо, которое притворялось, что любит знания, философию и науку, а на самом деле любило красоту и богатство её души. Именно страх перед этой катастрофой и привел его в Европу.

Но теперь, по какому-то магическому влиянию – влиянию, которое он не был уверен, что понимает, – эта первая женщина, женщина партнер по бизнесу, его коллега, исчезла, и перед ним сидела женщина, которую он любил. Он чувствовал в душе, что если попытается прогнать ее, то это будет невозможно, ни словом, ни делом он не мог в этот момент вернуть другую.

– Маргарет Рэли, – сказал он вдруг, – вы вывели меня из равновесия. Вы можете не верить в это, вы можете не представлять себе возможности этого, но дух, огненный дух, который я долго держал в себе, разорвал свои узы и овладел мной. Это может быть дьявол или ангел, но он держит меня и управляет мной, и его освободили слова, которые вы только что произнесли. Этот дух – моя любовь к вам, Маргарет Рэли!

Он продолжал безостановочно говорить.

– А теперь скажите мне, – промолвил он. – Я ведь часто обращался к вам за советом и помощью – дайте мне их и сейчас. В лаборатории, в мастерской, в офисе, с вами и вдали от вас, за границей и дома, днем и ночью, всегда и везде я любил вас, жаждал увидеть вас, услышать от вас хоть слово, даже если бы это было слово о палке или булавке. И всегда и везде я твердо решил быть верным себе, верным тебе, верным всем принципам чести и здравого смысла и ничего не говорить тебе о любви, пока каким-то успехом не добьюсь права на это. Словами, которые заставили меня вообразить, что вы проявляете ко мне личный интерес, вы прогнали все эти решения, вы… Но я все больше и больше схожу с ума. Мне уйти из этой комнаты? Должен ли я поклясться никогда больше не говорить…

Она подняла на него глаза. Пепельный блеск исчез с ее лица. Ее глаза были яркими, и когда она подняла их к нему, в центре каждого из них появилась золотистая мягкость и туманность, как будто он мог заглянуть через них в ее душу.

– На твоем месте, – сказала она, – я бы осталась здесь и сказала все, что ты еще хочешь сказать.

Он промолвил, что ему еще есть, что сказать, но при этом обнял ее за плечи и пристально посмотрел ей в глаза.

– Знаешь ли ты, – сказала она немного погодя, – что в течение многих лет, пока ты жаждал добраться до полюса, увидеть землю и совершить все другие чудесные вещи, над которыми ты работаешь в своих мастерских, я тоже жаждала сделать нечто – жаждала сотни и сотни раз, когда мы говорили о батареях и линзах и о предприятиях, которые мы вели.

– И что же это было? – спросил он.

– Это было отодвинуть эту прядь волос с твоего лба. Вот, теперь вы даже не представляете, насколько лучше вы выглядите!

Перед тем как Клив покинул дом, было решено, что если вдруг ему понадобится отправиться в полярные края, то эти двое должны пожениться со всей возможной быстротой и вместе отправиться на Север.

После обеда счастливая пара снова встретилась и составила послание к арктическим морям. Пока не считалось необходимым сообщать обществу о случившемся, но они оба чувствовали, что их друзья, которые находятся так далеко и полностью отрезаны от всех отношений с миром, но при этом так тесно связаны с ними, должны знать, что Маргарет Рэли и Роланд Клив обручились.

Роланд отправил сообщение тем же вечером из своего кабинета. Он необычайно долго ждал ответа, но наконец он пришел – от Сэмми. Шифр, когда его перевели, гласил следующее:

"Все так рады, как только могут радоваться люди. Особенно Сара. Буду регулярно посылать поздравления. Скоро будет личное сообщение от меня. У нас на борту дьявол".

Клив был поражен – Сэмюэл Блок был настолько спокойным, уравновешенным человеком, настолько не привыкшим к экстравагантности и волнениям, что это сенсационное сообщение было совершенно непостижимо для него. Он не мог найти в нем никакого смысла и был рад, что оно пришло не тогда, когда он был в компании Маргарет. Теперь уже было слишком поздно беспокоить ее, и он искренне надеялся, что объяснение придет до того, как он снова увидит ее.

В ту ночь ему приснилось, что возле полюса есть большое отверстие, через которое можно попасть в нижние регионы, и что на борт "Дипси" поднялся дьявольский чиновник, который пришел изучить ее бумаги и поинтересоваться здоровьем пассажиров и команды.

Глава VIII. Дьявол на Дипси

После беспокойной ночи Роланд Клив поднялся рано. Он решил, что то, что Сэмми хотел сообщить, является каким-то секретом, иначе об этом сразу же сообщили бы по телеграфу. По этой причине он не стал посылать ему сообщение с просьбой немедленно сообщить все подробности, а подождал. Однако теперь он почувствовал, что больше не может ждать, он должен узнать что-то определенное до того, как увидит Маргарет. Чтобы не возбуждать подозрений телеграфированием в неурочное время, он подождал до утра, а поскольку "Дипси" находился примерно на той же долготе, что и Сардис, и поскольку на борту судна соблюдался обычный распорядок дня, без учета дня и ночи арктических регионов, он знал, что теперь вряд ли помешает кому-то выспаться вызывая полюс.

Хотя телефон в наши дни был доведен до совершенства, Роланд Клиу никогда не думал использовать его для связи с "Дипси". Необходимый провод был бы слишком тяжелым, и его сообщения не удалось бы сохранить в тайне. В то же время, телеграфная связь между Сардисом и подводным судном была почти такой же примитивной, как и та, что использовалась во второй половине девятнадцатого века.

Но едва Клиу вошел в кабинет, как тут же услышал звук аппарата, и вскоре он обнаружил, что Сэмми взывает к нему из полярных морей. Он мгновенно сел за стол и получил следующее сообщение:

"Не смог отправить больше вчера вечером. Пришел Гиббс. Не хотел, чтобы он знал, пока я не получу от тебя весточку. Этот поляк, Ровинский, на борту. До вчерашнего дня я об этом не знал. Он сбрил бороду и постригся налысо. Он дал ей отрасти, и я его опознал. Ошибки нет. Я его узнал, но он об этом не догадывается. Он на борту, чтобы опередить вас тем или иным способом – возможно, поднять мятеж и самому отправиться к полюсу. Он самый дурной человек, которого я когда-либо видел, и он напугал меня, когда я впервые узнал его. Я буду посылать новости, пока буду на месте. Дайте мне знать, что вы думаете. Я хочу выбросить его за борт. Сэмюэл Блок".

– Если бы это можно было сделать, – сказал себе Клив, – то это положило бы конец многим неприятностям.

Шлюпочный ящик на подводном судне был приспособлением для выбрасывания вещей за борт. Он состоял из стального ящика длиной около шести футов и шириной в два фута на концах, с плотно прилегающей дверцей на каждом конце. Когда этот ящик использовался, его спускали вниз через квадратное отверстие в днище "Дипси", открывали верхнюю дверцу, бросали в него то, что нужно было выбросить, закрывали верхнюю дверцу и открывали нижнюю, после чего все, что в нем находилось, опускалось в море, и вода заполняла ящик. Когда этот ящик с помощью механизмов поднимался вверх, вода вытеснялась, так что когда он полностью оказывался внутри корпуса судна, он был пуст, и тогда нижняя дверь закрывалась. На несколько мгновений идея, предложенная Сэмми, показалась Кливу очень привлекательной, и он не мог не подумать, что может представиться случай, когда будет совершенно уместно привести ее в исполнение.

Теперь, когда он знал о сути необычного сообщения Сэмми, ему казалось, что было бы неправильно скрывать это от Маргарет. Конечно, это могло сильно встревожить ее, но это было то предприятие, в котором люди должны были ожидать неприятностей. Полное доверие и сердечная помощь – вот чего эти двое теперь ожидали друг от друга.

– Чего именно вы опасаетесь? – спросила она, услышав новость.

– Трудно сказать, – ответил Роланд. – Этот Ровинский – ученый шакал, у него амбиции до небес, и он стремится удовлетворить их путем обмана и злодейства. Вот уже почти два года, как я узнал, что он следит за мной, пытаясь узнать, что я делаю и как я это делаю; и как только он получит сведения о практической и работоспособной схеме чего-либо, он воспользуется этими знаниями, насколько сможет. Возможно, он преуспеет, но в любом случае он почти наверняка разрушит мои шансы на успех – то есть в случае, если я не захочу откупиться. Он наверняка попытается шантажировать меня, если обнаружит, что не может воспользоваться украденными знаниями.

– Вот негодяй! – воскликнула Маргарет. – Вы полагаете, он надеется отобрать у вас открытие полюса?

– Это кажется очевидным, – ответил Роланд, – и Сэмми тоже так думает. Больше всего на свете жаль, что его не обнаружили до того, как он попал на "Дипси".

– Но что вы можете сделать? – воскликнула Маргарет.

– Даже не представляю, – ответил он, – если только не отозвать "Дипси" к мысу Тариф, подняться на борт и задержать его.

– А разве его нельзя задержать там, где он находится? – спросила она. – На борту достаточно людей, чтобы схватить его и посадить куда-нибудь, где он не сможет причинить вреда.

– Я думал об этом, – ответил Роланд, – но это будет очень трудное и деликатное дело. Наши люди на борту "Дипси" – надежные ребята, по крайней мере, я так думал, когда их нанимал, но неизвестно, какой мятежный яд мог влить в их умы этот поляк. Если на одного из них надеть наручники и запереть без веской причины, они, естественно, могут взбунтоваться, и будет очень трудно найти подходящие причины для ареста Ровинского. Даже Гиббс может возразить против такой суровости на основаниях, которые могут показаться ему неопределенными и недостаточными. Сэмми знает Ровинского, я знаю его, но другие не знают, и может быть трудно убедить их, что он именно такой чертов негодяй, каким мы его считаем, поэтому мы должны быть очень осторожны в своих действиях.

– Что касается вызова Дипси обратно, – сказала Маргарет, – я бы не стала этого делать, я бы пошла на риск.

– Я думаю, ты права, – ответил Клив. – У меня такое чувство, что если они вернутся на мыс Тариф, то больше не выйдут в море. Некоторые из людей уже могут быть несколько подавлены, и это произведет плохое воздействие на всех них, если они повернут назад по какой-то непонятной причине или по причине, которую мы могли бы им назвать. Мне бы не хотелось возвращать их назад, раз уж у них все так хорошо.

Утром офицеры, команда и пассажиры "Дипси" прислали мистеру Кливу и миссис Рэли весьма сердечное и приятное послание, поздравляя их с радостным событием, о котором им сообщили. Сара Блок настояла на том, чтобы отправить дополнительное послание от себя, в котором она в частном порядке поздравила их настолько, насколько ей позволил муж, и которое заканчивалось надеждой, что если они доживут до свадьбы, то будут довольствоваться исследованиями на твердой земле. Она не хотела возвращаться, пока не увидит полюс, но некоторые ее представления о такого рода путешествиях становились гораздо более определенными, чем раньше.

Совет, который Роланд Клив дал Сэмюэлю Блоку, был достаточно прост и, возможно, излишен, но больше ему сказать было нечего. Он настоял на том, чтобы за Ровинским было установлено строжайшее наблюдение, чтобы ему ни в коем случае нельзя было подходить к телеграфному аппарату, а если из-за неподчинения или какого-либо дурного поведения появится предлог для его наказания, его следует немедленно закрыть там, где он не сможет общаться с людьми. Было очень важно, чтобы он как можно дольше оставался в неведении о том, что происходит и что должно быть сделано, это, в конце концов, было главным. Если полюс будет обнаружен, Ровинский не должен иметь к этому никакого отношения. Сэмми ответил, что обо всем будет докладывать, как только это обнаружится, и все приказы, полученные от мистера Клива, будут выполняться до тех пор, пока он жив, чтобы обеспечить их исполнение.

– Теперь, – сказал Роланд Маргарет, – мы больше ничего не можем сделать в связи с этим делом. Как только произойдут какие-нибудь новые события, мы должны будем рассмотреть его снова, но до тех пор давайте отдадим все наши души друг другу и артезианскому лучу.

– Мне кажется, – сказала она, – что если бы мы уже давно открыли какой-то луч, с помощью которого мы могли бы заглянуть в душу друг друга, то мы бы выиграли много часов, которые сейчас потеряны.

– Вовсе нет, – ответил Клив, – они не потеряны. Для нашей любви ничто не потеряно. Все радости, которые мы упустили в днях прошедших, будут вложены в дни грядущие.

Глава IX. Артезианский луч

Меньше чем через неделю после помолвки Роланда Клива и Маргарет Рэли работа над большой машиной, которая должна была генерировать артезианский луч, продвинулась настолько, что стало возможным провести некоторые предварительные эксперименты с ней. Хотя Клив с сожалением думал о том, что Сэмюэл Блок взял с собой в полярные области весьма нежелательного компаньона, он не мог не испытывать определенного облегчения от мысли, что теперь нет никакой опасности, что Ровинский получит какие-либо сведения о важных исследованиях, которые он проводил в Сардисе. Он получал частые телеграммы от Сэмми, но никаких неприятностей пока не возникало. Правда, время для неприятностей, если они и должны были возникнуть, вероятно, еще не пришло, но Клив не мог позволить себе тревожить свой разум предчувствиями неприятных вещей, которые могут произойти.

Масса линз, батарей, трубок и катушек, составлявших новый прибор, была установлена в линзовой мастерской, и именно с помощью этого изобретения Кливу удалось получить новую форму света, который не только проникал в любую материальную субстанцию, но освещал и делал прозрачным все, через что проходил, и который, как надеялись, мог проникнуть в землю на глубину, ограниченную только электрической силой, используемой для его генерации.

Маргарет очень желала присутствовать при первом эксперименте, но Клив не хотел этого.

– Почти наверняка, – сказал он, – вначале будут неудачи, вызванные, возможно, не серьезными изъянами аппарата, а незначительными неполадками в какой-то его части. Такое почти всегда случается с новыми машинами, и тогда появляются скучная работа и унылое ожидание. Как только я увижу, что мое изобретение будет действовать так, как я хочу, я приглашу вас к себе в линзовую мастерскую. Возможно, сначала мы не сможем многого добиться, но когда я действительно начну что-то делать, я хочу, чтобы мы оба видели, как это происходит.

В той части линзовой, где была установлена машина, не было пола, так как Клив хотел, чтобы его новый светильник воздействовал прямо на землю. На высоте около восьми футов над землей находилось отверстие, через которое артезианский луч должен был проходить перпендикулярно вниз при каждом движении рычага, подключающего основной электрический ток.

Когда все было готово, Клив выдворил из комнаты всех, даже Брайса, мастера-рабочего. Если его изобретение потерпит полное фиаско, он не хотел, чтобы кто-то, кроме него самого, был свидетелем этого провала, если же оно окажется успешно работающим или хотя бы подаст надежду на успех, он будет рад, если глаза его надежных помощников станут свидетелями этого успеха. Когда двери были закрыты и заперты, Клив передвинул рычаг, и на земле появился диск света диаметром в три фута. Это был нейтральный свет, но он, казалось, придавал более яркий оттенок всему, что освещал: маленьким камешкам, куску дерева, наполовину вросшему в землю, песчинкам и кусочкам цемента. Однако через несколько секунд все это исчезло, и глазам Клива предстала совершенно гладкая поверхность коричневой земли. Так продолжалось еще несколько минут, время от времени в ней появлялись округлые или приплюснутые камни, а затем они постепенно исчезали.

Когда Клеве пристально смотрел вниз на освещенное пространство, коричневая земля, казалось, растаяла и исчезла, и его взору предстала поверхность мелкого песка темного или желтоватого цвета, густо усеянная гравием. Затем картина изменилась, и почти в центре светящегося диска показался большой округлый камень. Шероховатая и ровная поверхность камня исчезла, и он увидел нечто похожее на расколотую часть булыжника. Затем он исчез совсем, и появилась еще одна ровная поверхность из гравия и песка.

Между ним и освещенным пространством, на которое он смотрел, в этот момент его дыхание участилось, глаза расширились, казалось, не было ничего. Судя по всему, он смотрел в цилиндрическую яму глубиной в несколько футов. Все, что находилось между дном этой дыры и им самим, было невидимо, свет сделал остальные вещества прозрачными и лишил их цвета и формы. Казалось, что он смотрит сквозь воздух.

Затем его взгляд упал на боковые стороны этого цилиндрического отверстия, и они, освещенные, но не подвергшиеся иному воздействию артезианских лучей, показали во всех своих истинных цветах и формах все, что составляло боковые стороны яркой полости, в которую он смотрел. Он видел различные пласты глины, песка, гравия, точно такие, какими они были бы в круглом отверстии, точно и ровно вырезанном в земле. Ни один камень или глыба не выступали сбоку из этого призрачного котлована, внутренняя поверхность которого была гладкой, словно вырубленной острым инструментом.

Клив был поражен. Возможно ли, чтобы существовала эта полость, в которую он смотрел? Он отступил назад, он уже собирался поставить ногу, чтобы почувствовать, действительно ли там твердая земля, на которую льется этот свет, но воздержался. Он взял длинную палку и коснулся ею центра света. То, что он почувствовал, было твердым и прочным, конец палки, казалось, расплавился, и это его испугало. Он отдернул палку – он не мог действовать дальше один. Ему нужно, чтобы кто-то был здесь с ним, ему нужно свидетельство других глаз, ему нужна компания человека с холодным и твердым умом.

Он бросился к двери и позвал Брайса. Когда мастер-рабочий вошел и закрыл за собой дверь, он воскликнул:

– Какой вы бледный! Эта штука работает?

– Думаю, да, – сказал Клив, – но, возможно, я сошел с ума и мне это только кажется. Видишь круглое пятно света на земле? Я хочу, чтобы ты подошел к нему вплотную и посмотрел вниз, и сказал мне, что ты видишь.

Брайс быстро подошел к освещенному месту. Он посмотрел вниз, затем подошел ближе, потом осторожно поставил ноги на край, наклонился еще дальше, пристально глядя вниз, и воскликнул:

– Боже правый! Как вы сделали это отверстие?

В этот момент он услышал стон и, взглянув на освещенное пространство, увидел, что Клив пошатывается. В следующее мгновение он уже лежал на земле в глубоком обмороке.

Когда Брайс поспешил к своему работодателю и опрокинул на него кувшин с водой, Клив не сразу пришел в себя. На расспросы Брайса он просто ответил, что, по его мнению, был слишком взволнован успехом своей работы.

– Видите ли, – сказал он, – это вовсе не отверстие, в которое вы смотрели, это была твердая земля, ставшая прозрачной благодаря артезианскому лучу. Эта штука работает прекрасно. Пожалуйста, подойдите к рычагу и выключите его. Мне нужна передышка.

Брайс передвинул рычаг, и свет на земле исчез. Он подошел к тому месту, где он был, там была только обычная земля. Он поставил на нее ногу, он перенес на нее вес всего тела – она была такой же твердой, как и любая другая часть штата.

– И все же я заглянул в нее, – воскликнул он, – по крайней мере на полдюжины футов!

Когда Брайс повернулся и пошел обратно к Кливу, то тоже стал бледен.

– Я не удивляюсь, что вы упали в обморок, – сказал он. – Я не думаю, что то, что вы увидели, расстроило вас, это было то, что вы ожидали увидеть – не так ли?

Клив неопределенно кивнул.

– Мы не будем распространяться об этом сейчас, – сказал он. – Мне хватит экспериментов на сегодня. Мы закроем прибор и удалимся.

Когда Роланд Клив добрался до своей комнаты, он сел в кресло, чтобы подумать. Он добился грандиозного и замечательного успеха, но сейчас его мысли были сосредоточены не на этом. Он думал о случайном и нечаянном эффекте работы его изобретения, о котором он и не мечтал. Брайс совершил большую ошибку, решив, что не то, что увидел Роланд Клив, а то, что он ожидал увидеть, стало причиной его падения в обморок. Это было то, что он увидел.

Когда мастер-рабочий подошел к освещенному месту на земле, Клив встал напротив него, на небольшом расстоянии от аппарата. По мере того как Брайс смотрел вниз, он все больше и больше наклонялся вперед, пока большая часть его тела не оказалась прямо над освещенным пространством. Взглянув на него, Клив с удивлением, изумлением и ужасом обнаружил, что вся та часть его лица, которая вошла в пределы света, полностью исчезла, и что он смотрит на часть туловища человека, ярко освещенную и показанную во всех ее внутренних цветах и очертаниях. Такого зрелища было достаточно, чтобы лишить чувств любого человека, и он не удивился, что потерял сознание.

– Итак, – сказал он себе, – все то время, пока я смотрел в это видимое отверстие, не думая о том, что для того, чтобы смотреть в него, я должен был проецировать часть себя на линию артезианского луча, эта часть меня была прозрачной, невидимой. Если бы Брайс вошел! А еще, – когда эта мысль пришла ему в голову, его сердце перестало биться, – если бы Маргарет была там!

В течение часа он сидел в кресле, ломая голову.

– Она должна увидеть работу луча, – сказал он. – Я должен рассказать ей о своем успехе. Она должна увидеть это как можно скорее. Жестоко заставлять ее ждать. Но как мне это сделать? Как оградить ее от малейшей возможности того, что случилось со мной? Боже! – воскликнул он, – что бы случилось, если бы она была там сегодня!

Через некоторое время он решил, что прежде чем проводить дальнейшие эксперименты, он построит круглый экран, маленькую комнату, которая должна полностью окружать пространство, на котором работал артезианский луч. Только одному человеку за один раз должно быть позволено войти в это экранированное помещение, которое затем должно быть закрыто. Не имело значения, станет ли человек невидимым, если об этом никто не узнает.

Вечером следующего дня Маргарет увидела действие артезианского луча. Сначала она очень противилась тому, чтобы в одиночку заходить внутрь экранированного пространства, и просила Роланда сопровождать ее, но он упорно отказывался, уверяя ее, что наблюдать за действием луча должен только один человек за раз. Она долго сопротивлялась, но в конце концов согласилась, чтобы ее закрыли за ширмой.

То, что увидела Маргарет, отличалось от постепенного раскопа, который предстал перед глазами Роланда. Она сразу же заглянула в яму глубиной около десяти футов. Действие аппарата было таково, что сила проникновения, полученная лучом во время его работы в любое время, сохранялась, так что при отключении тока фотобурение прекращалось и возобновлялось, когда батареи снова включались в работу в том месте, где оно прекратилось. Как только Маргарет посмотрела вниз, она издала небольшой крик и отпрянула назад к экрану. Она испугалась, что упадет.

– Роланд, – воскликнула она, – ты же не хочешь сказать, что на самом деле это не отверстие в земле?

Он был рядом с ней по другую сторону экрана и объяснил ей действие света. Она снова и снова просила его зайти внутрь и рассказать ей, что она видит, но он всегда отказывался.

– Дно очень гладкое и серое, – воскликнула она, – что это?

– Песок, – ответил Роланд.

– А теперь оно белое, как кусок керамики, – воскликнула она.

– Это белая глина, – сказал он.

– Не хочешь ли ты занять мое место, – сказала она, – если ты не желаешь быть со мной одновременно?

– Нет, – сказал Роланд. – Смотри вниз, сколько хочешь, я хорошо знаю, что ты увидишь в ближайшее время. Есть ли какие-нибудь изменения?

– Дно по-прежнему белое, – ответила она, – но оно блестит.

– Это белый песчаник, – сказал он. – Артезианский колодец, питающий завод, уже давно открыл мне характер почвы в этом месте, так что на протяжении ста футов или более я знаю, что мы можем увидеть.

Она поспешно вышла.

– Когда вы начинаете говорить о колодцах, – сказала она, – я пугаюсь. Если я увижу воду, то потеряю голову.

Она села и поднесла руку к глазам.

– Мой мозг ослеплен, – сказала она. – Я не чувствую в себе достаточно сил, чтобы поверить в то, что я видела.

Роланд выключил ток и открыл экран.

– Иди сюда, Маргарет, – сказал он, – это то место, на которое падал свет. Я думаю, тебе будет полезно посмотреть на него. Наступите на него, это поможет вам убедиться в том, что вещи вокруг нас реальны.

Маргарет молчала несколько мгновений, а затем, подойдя к Роланду, взяла его за обе руки.

– Ты преуспел, – сказала она, – ты величайший первооткрыватель этого века!

– Моя дорогая Маргарет, – быстро прервал он ее, – не позволяйте нам говорить в таком тоне, мы только начали работать. Прежде всего, не позволяйте нам волноваться. Если все будет работать правильно, то пройдет не так много времени, прежде чем я смогу направить артезианский луч в глубины, с которыми я не знаком – насколько далеко, я не знаю, – но мы должны подождать и посмотреть, что является пределом наших возможностей. Когда мы достигнем этой точки, можно будет поднять флаги и трубить в трубы. Я надеюсь, что пройдет не так много времени, прежде чем свет опустится так глубоко, что мы будем вынуждены использовать телескоп.

– А возможно ли, Роланд, – серьезно сказала Маргарет, – что мы когда-нибудь вместе посмотрим в землю? Когда свет проникнет дальше той глубины, на которой люди копали и бурили, я совершенно не захочу стоять там одна за экраном и смотреть на то, что покажется дальше.

– Этот экран – неудобная штука, – сказал Роланд. – Возможно, я придумаю способ, как его можно убрать, и мы сможем стоять бок о бок и смотреть в глубину земли, насколько хватит нашего артезианского луча.

Глава X. "Озеро Шивер" ("Озеро дрожи")

Неуклонно "Дипси" продвигалась на север, и по мере продвижения вперед ее ход становился несколько медленнее, чем вначале. Это снижение скорости частично объяснялось крайней осторожностью мистера Гиббса, мастера-электрика.

Телеграфный кабель, который постоянно тянулся за маленьким судном, был новейшим и усовершенствованным образцом глубоководных кабелей. Токопроводящие провода в центре кабеля были едва ли толще волоска, а провода, образующие окружающую оболочку, хотя и были настолько малы, что диаметр всего кабеля не превышал одной восьмой дюйма, были намного прочнее толстых подводных кабелей, которые использовались в первые дни океанской телеграфии. Эти внешние провода были сделаны из шведского упрочненного стального волокна, и в 1939 году по одному из них диаметром чуть более шестнадцати дюймов удалось провести грузовое судно весом одиннадцать тысяч тонн через только что открытый Большой Нью-Джерсийский канал, соединявший Филадельфию с океаном.

Но, несмотря на веру в прочность кабеля, мистер Гиббс все больше и больше чувствовал, чем дальше он удалялся от обитаемого мира, как важно уберечь его от несчастного случая. Он зашел уже так далеко, что вынужден был бы повернуть назад, произойди нечто с кабелем.

"Дипси" плыла на гораздо меньшей глубине, чем в начале своего подводного пути. Привыкнув к ощущению, что их окружает вода, ее обитатели, казалось, испытывали большее чувство безопасности, когда находились глубоко внизу, под всеми возможными угрожающими факторами. Когда они смотрели вперед по линии поискового фонаря или через любое из окон в разных частях судна, они никогда не видели ничего, кроме воды – ни рыб, ни вообще ничего плавающего. Они были слишком далеко подо льдом, чтобы увидеть его, и слишком далеко от того, что могло быть по обе стороны от них, чтобы увидеть его мельком. Дно было глубоко под ними, и казалось, что они движутся в водной атмосфере.

Им было комфортно, и они начинали привыкать к окружающим условиям. Воздух регулярно и стабильно поступал через электрические жабры, а когда испорченный воздух собирался в камере истечения в верхней части судна, его выталкивал большой поршень, который сотней маленьких клапанов отправлял его в окружающую воду. Таким образом, чистый воздух поступал внутрь, а отработанный выходил наружу, как будто маленький "Дипси" ровно дышал, прокладывая себе путь через глубины.

Миссис Блок несколько набрала вес. Тесные помещения, вечный электрический свет, однообразие пищи и полное отсутствие происшествий стали для нее вполне естественными, и она перестала зависеть от общения с щеткой для пыли и альманахом, которые возвращали ее мысли к тому, что она считала обычными житейскими делами.

Теперь у Сары было кое-что получше, чтобы вернуть ее мысли в Сардис, к людям и вещам на суше. Помолвка и, вероятно, скорый брак мистера Клива и миссис Рэли произвели на нее большое впечатление, и бывали дни, когда она не вспоминала о полюсе, настолько она была занята построением планов, основанных на будущем соединении жизни ее и Сэмми с жизнью мистера и миссис Клив.

У Сэмми и его жены были очень хорошие апартаменты в пределах территории завода, но Сара никогда не была ими довольна, и когда новое хозяйство Клива будет обустроено, и все новые домашние дела будут сделаны, она надеялась на лучшее. Маленький коттедж мистера Клива будет свободен, поскольку, конечно, он и его жена не стали бы жить в таком месте, и она решила, что он должен достаться ей и Сэмми. Час за часом и день за днем она планировала обустройство, оборудование и управление этим коттеджем.

Она твердо решила, что у нее будет служанка, женщина, способная выполнять всю работу по дому, а потом, бывало, она верила, что если Сэмми удастся найти полюс, его жалованье будет увеличено, и они смогут позволить себе двух слуг. Снова и снова она размышляла над вопросом, должны ли в этом последнем случае обе эти женщины быть прислугой по дому, или одна из них будет кухаркой, а другая – горничной и прачкой. С каждой стороны было что рассмотреть. В последнем случае можно получить более эффективную работу, а в первом, если одна из них внезапно уйдет или уедет на день, другая сможет выполнять всю работу. Миссис Блок было очень приятно сидеть в удобном кресле и смотреть в будущее. Иногда она смотрела на воду вверху, иногда на воду впереди, но ничего не могла разглядеть. Но в манящем просторе воображаемого будущего она могла увидеть все, что пожелает.

Сэмми, однако, не увеличился в размерах, более того, он стал еще стройнее. Ничего важного в отношении поляка Ровинского не происходило, но, конечно, что-то должно было произойти, иначе зачем поляк взошел на борт "Дипси"? Бесконечные предположения о том, что сделает Ровинский, когда он что-нибудь сделает и когда он начнет это делать, не давали доброму Сэмюэлю покоя в течение многих часов, когда он должен был крепко спать. Он еще ничего не сказал мистеру Гиббсу по этому поводу. Каждый день он докладывал Роланду Кливу о Ровинском, но Клив проинструктировал его, что, пока поляк ведет себя прилично, нет причин тревожить умы членов экипажа опасениями по поводу беззакония с его стороны. У них и без того было чем занять свои мысли.

По мнению самого Клива, Ровинский не мог ничего сделать, кроме как действовать как шпион, а затем вероломно использовать полученные знания, но этот человек попал во владения Клива, и он не мог от него отделаться, пока не вернется на мыс Тариф, а даже там это будет непросто. Правильным и единственным выходом было держать его под присмотром как можно дольше. Когда его вернут в страну закона и справедливости, возможно, удастся хотя бы на время помешать поляку воспользоваться результатами его коварных наблюдений.

На борту был еще один человек, чьи мысли были встревожены Ровинским. Это был мистер Марси, помощник инженера, активный, энергичный человек, полный амбиций и любви к приключениям, один из самых надеющихся и жизнерадостных людей на борту. Он никогда не слышал о Ровинском и не знал, что в мире есть кто-то, кто пытается извлечь мошенническую выгоду из знаний об открытиях и изобретениях мистера Клива, но он ненавидел поляка по собственным причинам.

Лицо этого человека было настолько злодейским, что одного этого было достаточно, чтобы вызвать неприязнь у такого здорового молодого человека, как Марси, но, кроме того, поляк имел привычку шнырять по судну, а после уединяться в укромных уголках, где он что-то писал в карманном блокноте. Такое поведение человека, чье положение соответствовало положению рядового матроса на обычном судне, казалось противоречащим дисциплине и хорошему поведению, и он упомянул об этом мистеру Гиббсу.

– Я полагаю, этот человек просто пишет письмо своей жене, – сказал тот. – Вы же не хотите ему это воспретить?

И на это нельзя было ничего ответить толком.

Поляк никогда не делал записей, когда Сэмми находился где-либо, где он мог его увидеть, и если бы мистер Марси сообщил об этом старику, то, вероятно, Ровинский быстро лишили бы карандашей и бумаги, а его настоящий облик стал бы известен офицерам.

Однажды люди, выглядывавшие из окна на верхней палубе, заметили, что вода над ними стала прозрачнее, чем они обычно ее наблюдали, а когда погасили электрический свет в комнате, расположенной прямо под окном, стало почти невозможно различить предметы в комнате. Мгновенно на борту "Дипси" возникло сильное волнение, и вскоре наблюдения показали, что над судном нет ничего, кроме воды и воздуха.

Сначала, как электрическая вспышка, по судну пробежала мысль, что они достигли открытого моря, которое, как предполагается, окружает полюс, но размышления вскоре показали тем, кто был достаточно хладнокровен, что если это так, то море должно быть гораздо больше, чем они предполагали, поскольку они все еще находятся далеко от полюса. В одном, однако, все были согласны – они должны без потери времени подняться на поверхность воды над ними.

"Дипси" поднялся, и прошло совсем немного времени, прежде чем огромное стекло на верхней палубе пропустило чистый свет из внешнего мира. Затем судно смело поднялось и поплыло по поверхности открытого моря.

Люки были открыты, и через несколько мгновений почти все находившиеся на борту стояли на верхней палубе, дышали свежим воздухом и смотрели вокруг себя на яркий солнечный свет. Палуба была почти плоской и окружена перилами. Её поверхность была мокрой и немного скользкой, но никто не обращал внимания на это, они думали только о чудесном месте, в котором оказались.

Они находились в небольшом озере, окруженном высокими и обрывистыми айсбергами. Со всех сторон эти сверкающие скалы поднимались высоко в воздух, нигде не было ни пролома, ни отверстия. Казалось, что они находятся в огромной ледяной тюрьме. Можно было бы предположить, что для команды, которая долгое время была погружена под воду, это будет бодряще – снова оказаться на открытом воздухе и при свете дня, но ничего подобного не произошло. Воздух, которым они дышали, был резким и холодным и резал горло и легкие, привыкшие к более мягкому воздуху внутри судна. Едва ли кто-то из них, спеша выйти из теплых кают, подумал о необходимости плотно закутаться, и холод наружного воздуха ощутимо леденил кровь. Невольно, немного оглядевшись снаружи, они торопливо поднимались и спускались по палубе, чтобы согреться.

Офицеры ломали голову над тем, как образовалось это озеро, окруженное льдом. Казалось, что огромная ледяная гора опустилась на дно среди своих товарищей и оставила эту ужасную дыру. Однако это было невозможно. Ни один закон природы не мог объяснить такое исчезновение ледяной горы. Мистер Гиббс подумал, что при каких-то особых обстоятельствах масса льда могла отколоться и выплыть из окружения, а затем, увеличившись в размерах, снова приплыть обратно и, будучи слишком большой, чтобы снова войти в проделанное ею отверстие, закрыть замерзшие стены этого одинокого озера, доступного только тем, кто поднимется в него из пучины моря. Внезапно миссис Блок замерла.

– Что это? – крикнула она, указывая на место в ледяной стене, которое было ближе всего к судну.

Мгновенно все взгляды обратились в ту сторону. Они увидели очень четкое, неровное пятно, окруженное почти прозрачным льдом. На это пятно направили несколько биноклей, и обнаружили, что это тело белого медведя, лежащее на боку, как бы спящее, и полностью покрытое льдом.

– Должно быть, он лег умирать на поверхность льда, – сказал мистер Гиббс, – и постепенно над ним образовался лед, и теперь он покоится в этом огромном погребальном саркофаге.

– Как давно он там умер, мистер Гиббс? – спросила Сара, отнимая бинокль от глаз. – Он выглядит так же естественно, как если бы просто спал.

– Я не могу сказать, – ответил он. – Возможно, это было сотни, даже тысячи лет назад.

– О, ужас! – сказала Сара. – Все это заставляет меня дрожать. Я бы хотела, чтобы мы спустились вниз, Сэмми, я бы хотела выбраться из этого ужасного места, с этими ужасными сверкающими стенами, по которым никто не может подняться или перелезть, и вещи лежат замороженные тысячу лет, и, кроме того, здесь так холодно!

Казалось, слова Сары прозвучали как удар по чувствам всей компании. В сердце каждого возникло сильное желание нырнуть из этого холодного, мрачного, пугающего открытого воздуха в уютные материнские объятия окружающих вод. В течение нескольких минут капитан Джим Хаббелл испытывал чувство полного удовольствия от того, что снова оказался на палубе судна, плывущего в открытом море. Он чувствовал, что находится в своей стихии и что пришло время занять подобающее ему положение моряка, но это чувство вскоре прошло, и он заявил, что его позвоночник похож на длинную сосульку.

– Как ты полагаешь, может нам лучше снова спуститься вниз? – сказал Сэмми. – Я думаю, мы все уже достаточно насмотрелись на все это, и это не то, из чего можно извлечь какую-то пользу.

– Ты прав, – сказал мистер Гиббс. – пусть все спускаются вниз.

Но всем было нелегко подчиниться этому приказу. Мокрая палуба теперь была покрыта тонким слоем льда, и тем, кто стоял неподвижно несколько мгновений, было трудно оторвать обувь от настила палубы, а несколько человек поскользнулись, пробираясь к переднему люку. Что касается Сары Блок, то она вообще не могла двигаться. Ее обувь была особого вида – подошвы были сделаны из толстого войлока, и они, пропитавшись водой, прочно примерзли к палубе. Она попыталась сделать шаг и чуть не упала.

– Небо и земля! – закричала она, – не дайте судну пойти ко дну и оставить меня стоять снаружи!

Ее муж и двое мужчин попытались освободить ее, но не смогли отцепить ее обувь от палубы; тогда Сэмми пришлось ослабить ремешки на ее обуви, затем он и еще один мужчина подняли ее и понесли к люку, откуда она очень быстро поспешила вниз.

Теперь все были внутри судна, люки были плотно закрыты, и "Дипси" начала погружаться. Когда судно опустилось на сравнительно умеренные морские глубины, а его обитатели оказались в теплых и хорошо освещенных отсеках, все стали ходить и пожимать друг другу руки. Некоторые из них даже пели небольшие отрывки песен, настолько им было хорошо, скрывшись от этого ужасного верхнего воздуха.

– Конечно, я больше никогда не увижу своих ботинок, – сказала миссис Блок, – а они были очень удобные. Я полагаю, когда они пробудут некоторое время в этой воде, которая, должно быть, почти ледяная по сравнению с той, что наверху, они оттают и всплывут, а потом, Сэмми, предположим, они попадут на лед и замерзнут на тысячу лет! Боже правый! У меня мурашки по коже от мысли, что это случится с моими ботинками, которые я ношу каждый день! Не хотите ли вы чашечку чая?

"Очень жаль, – подумал про себя Сэмми, – что не этот поляк приморозил ноги к палубе. Остальным могло бы повезти, и они не заметили бы его, когда лодка погрузилась бы.

– Надо бы придумать название для этого водоема, – сказал мистер Гиббс, составляя отчет о дневных приключениях. Может, назовем его "Озеро Клива"?

– О, не надо! – воскликнул Сэмми Блок. – Мистер Клив слишком хороший человек, чтобы его имя было прикреплено к этой дыре. Если вы хотите назвать ее, почему бы вам не назвать ее "Озеро Шивер"?

– Это хорошее название, – ответил мистер Гиббс, и в итоге так оно и было названо.

Глава XI. Возможно, это полярное море

Решив больше подниматься в случайные отверстия во льду, путешественники на "Дипси" продолжали свой неторопливый путь, пока на третий день после открытия озера электрический сигнал от свинцового груза, который всегда висел под судном, пронзительно не зазвонил, указывая на то, что оно коснулось дна. Этот звук всполошил всех на борту. За всю свою подводную практику они еще не опускались настолько низко, чтобы оказаться на дне моря.

Конечно, был отдан приказ немедленно подняться, и в то же время через палубный люк наверх был направлен небольшой поисковый фонарь. К ужасу наблюдателей, лед висел над ними, как неровное серое небо.

Это было положение вещей, которое никак нельзя было предвидеть. Дно внизу и лед вверху приближались друг к другу. Конечно, это мог быть какой-нибудь выступ скалы в море, о который ударился их сигнальный провод, но на борту имелся прибор для измерения глубины с помощью подвешенного снаружи провода, пропущенного через водонепроницаемое отверстие в днище судна, и когда "Дипси" поднялся на несколько саженей и продвигался очень медленно, этот прибор использовался через частые промежутки времени, и было обнаружено, что электрический провод не коснулся выступающей вверх скалы и что дно практически ровное.

Прибор мистера Гиббса давал ему приблизительное представление о глубине под судном, а циферблат, соединенный со звуковым прибором, показывал ему час за часом, что расстояние от дна, по мере того как судно продвигалось вперед по той же плоскости, становилось все меньше и меньше. Поэтому он решил, пока есть возможность продолжать движение, держать "Дипси" как можно ближе к середине между льдом и дном.

Это было тревожное время. Пока они чувствовали, что для них достаточно места в море, маленькая компания искателей приключений еще видела никакой опасности, которая, по их мнению, могла бы удержать их от дальнейшего продвижения, но если лед и дно сближались, что они могли сделать? Можно было с помощью взрывчатки, которую они имели при себе, раздробить лед над ними, но такие действия не рассматривались, кроме случая, если они не окажутся на полюсе и не будут по-прежнему закрыты льдами. Они не хотели выходить на открытый воздух в том месте, где они оказались, и, кроме того, было бы небезопасно взрывать их большие бомбы на таком мелководье. Посовещавшись, было решено, что лучше всего отклониться от курса, которого они неуклонно придерживались, и попытаться найти более глубокий канал, ведущий на север. Соответственно, они взяли курс на восток.

Вскоре они убедились, что поступили мудро – дно опустилось далеко за пределы досягаемости их электрического провода, и они смогли держаться на безопасной дистанции от нависающего льда.

– Я уверен, – сказал мистер Гиббс, – что мы едва не столкнулись с какой-то выступающей частью западного континента, и теперь нам нужно искать фундамент ледяных гор Гренландии.

Он говорил уверенно, так как хотел ободрить своих спутников, но когда он ни с кем не общался, на его лице было очень тревожное выражение.

На следующий день все были встревожены, независимо от того, говорил он или молчал. Дно снова поднималось, и "Дипси" был вынужден плыть все ближе и ближе к ледяной поверхности. Находясь между двумя угрозами, зажатые и стесненные, никто из них не мог не чувствовать ужаса своего положения, и если бы не ободряющие сообщения, которые постоянно приходили к ним из Сардиса, они, возможно, не смогли бы сохранить храбрость сердца.

После двух дней осторожного продвижения, в течение которых уровень воды становился все меньше и меньше, было обнаружено, что лед, к которому теперь приходилось подходить гораздо ближе, чем раньше, сравнительно тонкий и во многих местах разрушенный. В нем то тут, то там виднелись большие трещины, и можно было различить движения, указывающие на то, что это была льдина, или плавающая масса льда. Если это так, то не исключено, что сейчас они приблизились к краю льда, под которым так долго плыли, а за ним – открытая вода. Если они смогут достичь ее и найти там открытое море, которое должно было существовать на этом конце земной оси, то их экспедиция будет успешной. В этот момент они находились менее чем в ста милях от полюса.

Кто был более взволнован – то ли путешественники на "Дипси", когда им стало известно о вероятном положении дел, то ли Роланд Клив и Маргарет Рэли в рабочем офисе в Сардисе, когда получили в тот день сообщение из арктических районов, сказать трудно. Если у маленького подводного судна будет достаточно места для безопасного плавания подо льдом, который, как есть все основания полагать, плавал на краю открытого моря, которое они искали, и по поверхности которого они смогли бы свободно плавать, то что тогда может помешать им достичь полюса? Никто из участников экспедиции не опасался присутствия льда вблизи этой крайней северной точки, поскольку считалось, что вращательное движение Земли будет иметь тенденцию отталкивать его от полюса под действием центробежной силы.

Маленькая лодка-термометр, которая во время подводного плавания "Дипси" постоянно следовала перед ней, предупредившая о затонувшем основании большого айсберга, теперь была притянута вплотную к носу, льда было так много, что его предупреждения были постоянными, а значит, ненужными.

Электрический провод был укорочен до длины в несколько саженей, но и тогда он иногда неожиданно подавал сигнал тревоги. Через некоторое время дно моря стало видно через прочное стекло защищенного иллюминатора на носу, и туда поставили человека, который докладывал, что он видно под ними.

Теперь стало так светло, что в некоторых частях судна были погашены электрические лампы. Во льду появились трещины значительных размеров, а затем, к всеобщему восторгу, судно медленно выдвинулось под широкое пространство открытой воды, но впереди виднелся лед, и они не всплывали. Дно не приближалось, и "Дипси" осторожно двинулся дальше. Никто не думал о еде, они мало разговаривали, но перед каждым из иллюминаторов виднелись любопытствующие лица.

Наконец они не увидели над собой ничего, кроме плавающих фрагментов льда. И все же они продолжали идти, пока не оказались под поверхностью открытой воды. Тогда мистер Гиббс посмотрел на Сэмми.

– Думаю, пора подниматься, – сказал он и Сэмми передал, что "Дипси" всплывает.

Когда маленькое суденышко, так долго погруженное в тихие глубины арктического моря, поднялось, пока не уперлось в поверхность воды, не возникло всеобщего желания, как это было, когда оно вышло в озеро Шивер, броситься на верхнюю палубу. Вместо этого пассажиры собрались вместе и смотрели друг на друга в нерешительности, как будто боялись выйти и посмотреть, действительно ли они находятся в открытом море или лежат в небольшом замкнутом льдом водоеме.

Мистер Гиббс был очень бледен.

– Друзья мои, – сказал он, – мы выходим на палубу, чтобы выяснить, достигли мы открытого полярного моря или нет, но мы не должны волноваться и делать поспешные выводы, возможно, мы нашли то, что искали, а возможно и нет. Но мы поднимемся и посмотрим на полярный мир, насколько мы можем его разглядеть, и мы не будем принимать решения по тому или иному вопросу, пока не изучим всю ситуацию досконально. Двигатели остановлены, и каждый сможет подняться, но я советую вам всем надеть самую теплую одежду. Мы должны помнить наш опыт на озере Шивер.

– Неплохо было бы, – сказал Сэмми Блок, – разложить много брезента, на который можно встать, чтобы никто из нас не примерз к мокрой палубе, как это случилось раньше.

Когда люк был открыт, человек с черной бородой протиснулся вперед к трапу.

– Держитесь здесь, сэр, – сказал мистер Марси, хлопнув его рукой по плечу.

– Я хочу быть готовым расстелить брезент, сэр, – ответил тот, извиваясь, как будто хотел освободиться.

– Я предполагаю, что вы хотите первым увидеть полярное море, – сказал мистер Марси, – но вы останетесь там, где вам и место.

И с этими словами он подтолкнул нетерпеливого Ровинского в спину.

Через пять минут после этого Маргарет Рэли и Роланд Клиу, сидевшие вблизи друг друга у телеграфного аппарата на заводе в Сардисе, получили следующее сообщение:

"Мы поднялись на поверхность, как мы полагаем, открытого полярного моря. Все на палубе, кроме меня. Очень холодно, дует ветер. Слева от нас находятся высокие горы, простирающиеся на запад, насколько мы можем видеть. Они покрыты снегом и льдом, но выглядят голубыми, зелеными и красивыми. От этих гор отходит длинный мыс с маленькой горой в конце. Мистер Гиббс говорит, что эта гора, которая находится примерно в двадцати милях от нас, должна быть почти между нами и полюсом, но она не отрезает нас. Далеко справа, насколько мы можем видеть, есть открытая вода, сверкающая на солнце, так что мы можем обогнуть мыс. Справа и позади нас, на юге, – вечные равнины снега и льда, из-под которых мы только что вынырнули. Они настолько белые, что при взгляде на них глаза слепнут. В некоторых местах они гладкие, а в некоторых – вздыбленные. На самом краю неба, в том направлении, есть еще горы. Нигде нет ни животных, ни людей. Очень холодно, даже внутри лодки. Мои пальцы окоченели. Теперь, когда мы на воде, в нормальном положении, капитан Джим Хаббелл принял командование. Мы собираемся отправиться на север, как только все будет налажено для надводного плавания. Сэмюэль Блок".

Глава XII. Капитан Хаббелл принимает командование

На "Дипси" команда веселилась и радовалась, никто из них не сомневался, что они вышли из-подо льда в полярное море. На северо-востоке они видели его волны, сверкающие и переливающиеся до самого горизонта, и они верили, что за мысом перед ними эти воды простираются до самого северного полюса. Они дышали полярным воздухом, который, по мере того как они привыкали к нему, бодрил и оживлял их, и грелись на солнце, которое, хотя и не очень согревало их тела, веселило и освещало их души. Но больше всего их радовала мысль о том, что скоро они начнут движение прямо к полюсу, по воде, и ничто не будет им мешать.

Когда капитан Джим Хаббелл принял командование "Дипси", положение дел на судне сильно изменилось. Он был резок, конкретен и суров, он осознавал важность своей должности и хотел, чтобы все видели, что это так. Люди на борту, которые раньше были рабочими, теперь стали моряками – по крайней мере, в глазах капитана Хаббла. Он мало что знал о работе, которую они выполняли, но намеревался обучить их обязанностям матросов, как только найдет для них такие обязанности. Он расхаживал по палубе с важным видом и искал что-нибудь, о чем можно было бы отдать распоряжение. Здесь не было ни мачт, ни лонжеронов, ни шпангоутов, ни парусов, но на палубе лежал брезент, и вскоре он был уложен по-моряцки. На палубе был установлен компас, и капитан Хаббелл установил связь с электрическим рулевым.

Когда "Дипси" вышел из моря, было уже утро, хотя день и ночь в это время года были одинаково светлы, и в двенадцать часов капитан Хаббелл при помощи Сэмми произвел наблюдение. Результат оказался следующим: долгота – 69° 30'; широта – 88° 42'.

– Мне кажется, – сказал капитан Джеймс Хаббелл, – что эта широта превосходит все, что когда-либо измерял шкипер, древний или современный.

– Я бы так и сказал, – ответил Сэмми. – Но этот рекорд не идет ни в какое сравнение с тем, который мы собираемся установить.

Работа шла очень быстро, чтобы привести "Дипси" в нормальное мореходное состояние, и хотя это было не в его компетенции, капитан Хаббелл постарался руководить всем, чем мог. Электрические жабры были установлены как можно ближе к борту судна, а различные приспособления для отопления и вентиляции при плавании под открытым небом были приведены в рабочее состояние. В четыре часа дня наша команда начала огибать ледяной мыс, ободренная самым сердечным и вдохновляющим сообщением с холмов Нью-Джерси.

– Все это очень хорошо, – сказала Сара Блок своему мужу, – когда все на борту говорят о том, как прекрасно плыть по поверхности моря, в ярком и прекрасном воздухе, но я должна сказать, что мне нравится, когда корабль не шумит, когда я нахожусь на его борту. Мне пришлось несладко, когда я поднимался на "Беспечный", но он был больше и не раскачивался, как эта маленькая штучка. Мы прекрасно шли под водой, пол был ровный, как в доме, а сейчас я чувствую себя не так хорошо, как раньше. Со своей стороны, я думаю, что было бы гораздо лучше снова опуститься и пройти остаток пути под водой. Уверен, нам там было очень удобно и гораздо теплее.

Сэмми рассмеялся.

– О, с этим не все согласятся, – сказал он. – Нельзя ожидать, что люди на борту этого судна захотят барахтаться под водой, когда у них есть возможность плыть, как христианам, под открытым небом. Это внезапная перемена беспокоит тебя, Сара, ты скоро к этому привыкнешь.

Но Сара не успокоилась. "Дипси" сильно качало, и доброй женщине часто приходилось останавливаться и находить равновесие, когда она пересекала маленькую каюту.

– Я чувствую себя так, – сказала она, – как будто вчера у меня был рождественский обед, а пироги испек кто-то другой.

Недовольное состояние миссис Блок оказало ободряющее влияние на капитана Хаббла, когда он услышал об этом.

– Боже мой! – сказал он, – это похоже на старые добрые времена. Когда я был молод и когда на борту были женщины, все они страдали от морской болезни, но сейчас, на этих новых кораблях, о таких вещах не слышно. Женщина с морской болезнью – это самое естественное, что я повстречал в этом путешествии.

Беспокойство миссис Блок, однако, длилось недолго. Несколько электрических капсул по половине вольта альтератива[1] каждая вскоре принесли ей облегчение, но ее мысли все еще были не в порядке, она не была довольна. Она привыкла к подводным условиям, а обычное плавание было совсем другим.

– Меня не удивит, – сказала она, – если мы обнаружим, что никакого полюса нет, так обычно и бывает.

Через несколько часов "Дипси" обогнул мыс, держась далеко от берега. Впереди была чистая гладь воды. В телескопы они не могли разглядеть на горизонте ничего, что указывало бы на наличие суши. Если море будет простираться перед ними, как они надеялись и ожидали, то через семьдесят миль они должны были достигнуть полюса. "Дипси" шел не на полной скорости, спешить было некуда, и, поскольку он находился в совершенно незнакомых водах, капитан Хаббелл не хотел рисковать наткнуться на затонувшие рифы или едва погруженные в воду острова. Зондирование проводилось часто, и они убедились, что полярное море, по крайней мере, та его часть, над которой они плыли, сравнительно мелкое.

Еще до отплытия из Сардиса были проведены подготовительные работы для соответствующего и постоянного обозначения точного положения северного конца земной оси. На случай, если она окажется на твердой земле, на борту судна имелся большой железный штандарт или столб, состоящий из отдельных частей, со всеми приспособлениями для установки его на скалах, земле или льду; если же окажется, что конец упомянутой оси покрыт водой не слишком большой глубины, был предусмотрен буй, который должен был быть закреплен на полярной точке.

Этот буй представлял собой большой полый алюминиевый шар, от которого вверх на значительную высоту выступал высокий стальной флагшток с легким флюгером, который, когда буй находился в предназначенном для него положении, всегда указывал на юг, независимо от того, в какую сторону дул ветер. Этот большой буй содержал различные нужные предметы, которые были герметично запечатаны в нем до того, как он покинул Сардис, где его изготовили. Все документы, книги, монеты и другие предметы, которые обычно кладут в краеугольные камни важных зданий, были помещены в него, вместе с именами тех, кто отправился в эту опасную экспедицию, и тех, кто был ее инициатором и организатором. Более того, на верхней части буя была сделана соответствующая надпись, глубоко врезанная в металл, и оставлено место для даты открытия, если оно когда-нибудь состоится.

Но одной лишь церемонии постановки буя на якорь в точном месте полюса было недостаточно, чтобы удовлетворить честолюбивые амбиции мистера Гиббса. Он отправился в это опасное плавание с искренним намерением выполнить свой долг во всех отношениях, стараясь сделать великое открытие века, и если это открытие будет сделано, он верил, что его страна должна разделить с ним славу и материальную выгоду, какой бы она ни была, от этого достижения. Поэтому он считал, что если полюс будет открыт, то первооткрыватели должны завладеть им от имени своей страны. Все на борту, кроме Сары Блок, которой было что сказать по поводу старой пословицы о подсчете цыплят до того, как они вылупятся, сочли это хорошей идеей, и когда план был представлен мистеру Кливу и миссис Рэли, они его горячо одобрили.

Уже были сделаны приготовления, чтобы завладеть полюсом, если они доберутся до него по воде. На задней части палубы было обозначено кольцо диаметром около трех футов, и было решено, что когда они путем самых точных наблюдений и расчетов определят верное положение полюса, то направят свое судно так, чтобы это кольцо оказалось как можно ближе к нему. Затем один из участников должен войти внутрь кольца и объявить полюс владениями государства. После этого буй будет поставлен на якорь, а намеченные научные наблюдения и исследования будут продолжены.

Как на "Дипси", так и в Сардисе предполагалось, что мистер Гиббс возьмет на себя честь совершить этот акт вступления во владение, но этот джентльмен отказался это сделать. Он считал, что если они достигнут полюса, то он откроет его не больше, чем его спутники, кроме того, он полагал, что с широкой точки зрения настоящим первооткрывателем является мистер Роланд Клив. Поэтому он посчитал, что непосредственный представитель интересов мистера Клива должен вступить во владение, и было решено, что Самуэль Блок должен присоединить северный полюс к территории своей родины.

Когда все было решено, в сознании Сары Блок произошла большая перемена. То, что именно ее муж должен совершить это великое дело, наполнило ее гордостью и боевым энтузиазмом.

– Сэмми, – воскликнула она, – когда ты сделаешь это, ты станешь самым великим человеком в этом мире и будешь стоять на вершине всего.

– А если бы на южном полюсе стоял человек, – сказал Сэмми, – разве он не имел бы такого же права сказать, что он на вершине всего?

– Нет, – резко ответила Сара. – Я считаю, что северный полюс находится вверху, а южный – внизу, но там внизу нет других людей, так что и не стоит об этом говорить. А теперь, Сэмми, если ты собираешься завладеть полюсом, ты должен надеть свою лучшую одежду. Во-первых, ты должен надеть пару новых красных фланелевых носков, которые ты еще не надевал, это будет хороший повод распаковать их. Все на вас должно быть совершенно свежим и чистым, и таким же красивым. Это будет первый раз, когда кто-то овладевает полюсом, и вы должны выглядеть наилучшим образом. Я бы попросила вас побриться, потому что так вы будете выглядеть лучше, но я полагаю, что если вы сбреете бороду, у вас замерзнут челюсти. И я хочу, чтобы вы стояли прямо и говорили об этом как можно дольше. Ты слишком любишь сокращать церемонии, как, помнится, было, когда ты говорил по поводу нашей свадьбы, но у меня был свой выбор тогда, и я хочу иметь его сейчас. Ты станешь большим человеком, Сэмми, и твое имя будет на слуху у всего мира, так что ты должен накрутить себе столько, сколько сможешь выдержать.

Сэмми засмеялся.

– Ну, я сделаю все, что смогу, – сказал он, – это при условии, что наши цыплята вылупятся.

– О, они появятся в свое время, – сказала Сара. – Я нисколько в этом не сомневаюсь, ведь ты будешь главной фигурой.

Вскоре после обычного времени подъема капитан Хаббелл отдал приказ, который выполнял Сэмюэл Блок, о том, что никому не разрешается выходить на палубу не позавтракав. На борту судна были те, кто оставался бы на палубе все часы, которые должны были быть посвящены сну, если бы не было так холодно. Возможно, когда они достигнут полюса, смотреть будет не на что, но они хотели быть наготове, чтобы самим убедиться, что смотреть действительно не на что.

Глава XIII. Последняя долгота

Солнце стояло так высоко в полярных небесах, как никогда не поднималось в этой части света. Капитан Хаббелл стоял на палубе "Дипси" со своим квадрантом в руках и вел наблюдения. Двигатели были остановлены, и почти все на судне окружили его.

– Долгота все, – сказал капитан Джеймс Хаббелл, – широта девяносто, насколько точно я могу определить.

– Друзья мои, – сказал мистер Гиббс, оглядываясь вокруг, – мы нашли полюс.

При этих словах все головы обнажили головы.

Несколько мгновений никто не говорил, но на лицах большинства участников было выражение чувства, которое озвучила Сара Блок.

– И все же, – сказала она низким тоном, – в конце концов, здесь не на что смотреть!

Наблюдения и расчеты капитана Хаббла, хотя и достаточно точные для обычных морских задач, были недостаточно точны, чтобы удовлетворить требования настоящего случая, и мистер Гиббс с электриками начал серию экспериментов по определению точного положения истинного полюса.

Теперь судно направляли то в одну, то в другую сторону, иногда назад, а затем снова вперед. Примерно через час такой зигзагообразной работы мистер Гиббс приказал остановить двигатель.

– Теперь, – сказал он, – кольцо на палубе находится точно над полюсом, и мы можем готовиться к вступлению во владение.

При этих словах Сэмюэл Блок исчез внизу, за ним последовала его жена.

– Странное у вас выражение лица, капитан Хаббелл, – сказал мистер Гиббс, – когда вы сказали, что мы достигли долготы всего. Оно, конечно, верное, но мне оно не представляется в таком свете.

– Конечно, это правильно, – сказал капитан Хаббелл. – Конец каждой линии долготы находится прямо здесь, в точке. Если бы вы были птицей, вы могли бы выбрать одну из них и лететь по ней до Вашингтона, или Гринвича, или любой другой точки. Все долготы таковы, каковы они есть, все они у нас под ногами.

Теперь Сэмюэл Блок вышел на палубу, где вскоре собрались все остальные члены экипажа. Со свернутым флагом в руке, одетый в свою лучшую и самую чистую одежду, с большим меховым плащом, накинутым на плечи, мистер Блок направился к кольцу на палубе, рядом с компасом.

Но он был еще в нескольких ярдах от этой точки, когда черная фигура, прижавшаяся к палубе, вышла из рядов людей, немного позади группы, и бросилась к кольцу. Это был поляк Ровинский, который стоял, дрожа от волнения, ожидая этого торжественного момента. Но почти в то же мгновение со стороны мистера Гиббса появилась еще одна фигура с лицом, побледневшим от волнения. Это был мистер Марси, который заметил нервозность иностранца и наблюдал за ним. Как камень из катапульты, мистер Марси бросился к Ровинскому, взяв курс по диагонали от последнего, и, ударив его с огромной силой перед самым кольцом, он швырнул его о перила с такой силой, что импульс, приданный его голове и телу, полностью перебросил их через поручни, а его ноги последовали за ними, и человек полетел головой вниз в море.

Мгновенно раздался крик ужаса. Сара Блок яростно закричала, а ее муж воскликнул:

– Этот проклятый полюс! Теперь он опуститься прямо на него, и я надеюсь, что он там останется!

– Что все это значит, мистер Марси? – прорычал капитан Хаббелл, – и почему вы выбросили его за борт?

– Неважно, – крикнул Сэмми, его голос возвысился над хаосом. – Я вам все расскажу. Я понял, что он задумал. Скорее всего, он хотел завладеть полюсом от своего разбойничьего имени.

– Я не понял ни слова из всего этого, – воскликнул мистер Гиббс. – Но вот и человек, он вплыл на поверхность.

– Дадим ему утонуть, – крикнул Сэмми, – или поднимем его на борт?

– Пусть тонет! – крикнул капитан Хаббелл. – Вы же это имели в виду, сэр?

– Ну, я полагаю, что это бессмысленно, – сказал Сэмми, – и мы должны поднять его на борт.

Капитан Хаббелл прокричал приказ бросить спасательные круги и спустить шлюпку, но, вспомнив, что он не на борту судна старых времен, он изменил приказ и приказал использовать патентованный шлюпочный крюк для человека в воде.

Конец этого крюка, который можно было выпустить, как удочку, зацепился за одежду Ровинского, и его подтянули к судну. Затем спустили веревку, и его, дрожащего и трясущегося, втащили на борт.

– Отведите его вниз и посадите в кандалы, – крикнул Сэмми.

– Мистер Блок, – сказал капитан Хаббелл, – я хочу, чтобы вы понимали, что я шкипер этого судна, и что я должен отдавать приказы. Я ничего не знаю об этом человеке, но вы хотите, чтобы его посадили в кандалы?

– Да, – сказал Сэмми, – пока что.

– Отведите этого человека вниз и посадите его в кандалы! – прорычал капитан Хаббелл.

– И дайте ему сухую одежду, – добавила Сара Блок.

Когда смятение, вызванное этим инцидентом, улеглось, все выразили общее желание ни на минуту не откладывать акт вступления в законное владение обнаруженным ими полюсом.

Сэмми вышел вперед с меховой шапкой в одной руке и флагом в другой и занял позицию в центре круга. Несколько мгновений он молчал, но медленно поворачивался вокруг себя, словно желая воспользоваться доселе неизвестной привилегией смотреть на юг во всех направлениях.

– Я рада, что он помнит то, что я ему сказала, – сказала Сара. – Он старается, чтобы это длилось как можно дольше.

– Как представитель Роланда Клива, эсквайра, – сказал Сэмюэль, четко и ясно, – я вступаю во владение северным полюсом этой земли от имени Объединенной Северной Америки.

С этими словами он развернул свой флаг с широкими красными и белыми полосами и семью большими звездами на синем поле и воткнул острый конец древка флага в палубу в центре круга[2].

– Теперь, – сказал он своим спутникам, – этот полюс наш, и если кто-нибудь когда-нибудь придет в это море из России, или Исландии, или любого другого места, он обнаружит, что северный полюс принадлежит другим.

При этих словах собравшаяся компания трижды от души поаплодировала, после чего надела свои шляпы.

Остаток того дня и часть следующего были потрачены на проведение зондирования, и были получены очень любопытные и удивительные результаты. Электрический зонд, который звенел, как только касался дна, показал, что море непосредственно над полюсом было сравнительно мелким, в то время как во всех направлениях от этой точки глубина быстро увеличивалась. Было проведено много интересных экспериментов, которые определили характер дна и разнообразные отложения на нем, но самым важным результатом работы господина Гиббса и его помощников стало открытие образования самой северной части Земли. Было обнаружено, что морское дно имеет форму сплюснутого конуса, регулярно отклоняющегося от полярной точки.

По мнению господина Гиббса, эта особая форма твердой части Земли у полюса была вызвана вращательным движением дна моря, которое двигалось гораздо быстрее, чем вода над ним, таким образом, постепенно изнашиваясь и придавая нашей Земле ту впадину у полюсов, которая так давно известна географам.

День за днем эксперименты продолжались, мистер Гиббс и его помощники были чрезвычайно заинтересованы в том, что они делали, но некоторые из остальных членов экипажа начали немного уставать от однообразия. Смотреть было абсолютно не на что, кроме воды и неба, и хотя температура часто была на несколько градусов выше нуля, а иногда становилась вполне приятной по мере того, как они постепенно привыкали к арктической атмосфере, те, у кого не было особого занятия, чтобы отвлечься, часто жаловались на холод. Иногда случались снежные бури, но они длились недолго, и, как правило, небо было ясным.

– Но подумай, Сара, – сказал Сэмюэл Блок в ответ на некоторые ее жалобы, – что было бы, если бы сейчас была зима, и вместо того, чтобы все время было светло, было бы темно, а ртуть была бы на самом дне термометра!

– Я вообще не собираюсь об этом думать, – резко ответила Сара. – Неужели ты думаешь, что я соглашусь оставаться здесь до тех пор, пока не наступит вечная ночь? Если бы это случилось, я бы просто легла и умерла. Мне и так плохо, но когда я смотрю на солнце и думаю, что это то же самое солнце, которое светит над Сардисом и над домом, который, я надеюсь, мы получим, когда вернемся, мне кажется, что здесь уже есть что-то кроме тебя, Сэмми, к чему я привыкла. Если бы не ты и не солнце, я бы вообще не смогла жить, но если солнца не будет, я не думаю, что тебя одного будет достаточно. Я бы хотела, чтобы они установили этот буй на полюсе и отпустили нас.

Но самым недовольным человеком на борту был поляк Ровинский. Он был прикован к полу в трюме и ничего не мог видеть, не мог он ничего и узнать. Сэмми обрисовал его личность и вероятные намерения капитану Хаббеллу, который после этого прочитал мистеру Блоку очень суровую нотацию за то, что тот не сказал ему об этом раньше.

– Если у меня на борту негодяй, я хочу знать об этом, и я надеюсь, что подобное больше не повторится, мистер Блок.

– Не понимаю, как это стало возможно, – ответил Сэмми, – и должен признать, что мне следовало бы сказать вам, как только вы приняли командование, но люди не всегда делают все, что должны делать, а что касается того, чтобы рассказать мистеру Гиббсу, я бы не стал этого делать, потому что его разум все равно держится на пружине толщиной с волосок, не стоит его расстраивать.

– И что мы будем делать с этим парнем? – спросил капитан. – Теперь, когда я знаю, что такое этот полюс, я жалею, что не позволил ему спуститься на другой его конец и остаться там.

– Я тоже так сначала думал, – сказал Сэмми, – но я рад, что он этого не сделал, мне было бы неприятно представлять наш славный полюс с этой штукой, болтающейся на нем.

Наконец все было готово, чтобы бросить большой буй, и приготовления к этому важному событию шли полным ходом, когда всех напугал крик мистера Марси.

– Смотрите! – крикнул он. – Что это? Парус?

– Где? – крикнул капитан.

– На юге, – ответил мистер Марси. И мгновенно все стали смотреть в разные стороны. Но вытянутая рука мистера Марси вскоре указала всем местонахождение причины его крика. Это было черное пятно, ясно видимое на поверхности моря, и, по-видимому, на расстоянии около двух миль. Капитан Хаббелл быстро направил на него свое стекло и в следующее мгновение издал громкий крик.

– Это кит! – крикнул он. – В этом полярном море есть киты!

– Я думал, ты сказал, что киты вымерли, – воскликнул Сэмми.

– Так и есть, – ответил капитан. – И так во всех христианских водах. Кто бы мог подумать, что мы найдем их здесь?

Сара Блок так испугалась, когда узнала, что в той же воде, в которой плавал "Дипси", находится кит, что сразу же поспешила вниз, пробормотав, что ей нужно что-то найти. Но вскоре, осознав положение дел, она села в кресло, накинула на голову шаль и стала ждать ужасного удара.

– К счастью, киты мягкие, – говорила она себе, снова и снова.

О буйках теперь никто не думал. Все глаза на палубе были прикованы к спине кита над поверхностью, и все быстро согласились, что он приближается к ним. Он действительно приближался все ближе и ближе, и в какой-то момент поднял голову, словно пытаясь рассмотреть над водой странный объект, появившийся в этих морях. Затем он вдруг высоко подбросил хвост в воздух и скрылся из виду.

– Это касатка! – воскликнул капитан Хаббелл. – В этом море водятся киты! Давайте покончим с буями и отправимся в плавание за ними.

Было много восторженных разговоров о появлении кита, но это не помешало делу. Цепь, не очень тяжелая, но огромной прочности, достаточной длины, чтобы достать до дна и дать большую свободу передвижений, была прикреплена к якорю особого вида. Он был очень большой и тяжелый, из железа, по форме напоминал каракатицу, со множеством рук, которые цеплялись за дно, если приложить силу, чтобы сдвинуть якорь. Другой конец цепи был прикреплен к нижней части буя, и с помощью мощных кранов якорь был поднят на палубу, а когда все было готово, буй, на котором была вырезана соответствующая дата, был опущен в воду. Затем большой якорь опустили в море, как можно ближе к бую.

От резкого рывка вниз якоря и цепи, буй погрузился в море, как будто собирался скрыться из виду, но через несколько мгновений он снова поднялся, и большой шар, наполовину вынырнув из воды, гордо парил на поверхности полярного моря.

Затем раздалось ликование, и миссис Блок, которая, убедившись, что кит исчез, вышла на палубу, повернулась к мужу и сказала:

– Сэмми, есть ли хоть одна земная причина, почему бы нам не развернуться и не отправиться домой прямо сейчас? Полюс найден, место обозначено, и что нам еще здесь делать?

Но прежде чем ее муж успел ей ответить, капитан Хаббелл возвысил свой голос, полный энергии и энтузиазма.

– Друзья! – закричал он, – мы коснулись полюса, закрепили буй, а теперь пойдем за китом. Я уже тридцать лет не видел ни одного из их представителей, и за все дни от моего рождения я никогда не думал, что буду ловить кита.

Остальные члены компании на "Дипси" не проявили большого интереса к китобойному походу, но, посоветовавшись с мистером Кливом и миссис Рэли в Сардисе, было решено, что они ни в коем случае не должны покидать полярное море, пока не исследуют его настолько тщательно, насколько позволят обстоятельства. Поэтому на следующий день "Дипси" отплыл от полюса, оставив блестящий на солнце буй качаться на морских волнах, его высоко поднятый флюгер сверкал на солнце, а каждый из его концов всегда точно указывал на юг.

Глава XIV. Область небытия

В офисе завода в Сардисе, бок о бок за столом, на котором стоял телеграфный аппарат, Маргарет Рэли и Роланд Клив, получая ежедневные сообщения с "Дипси", находились в таком единении и согласии с командой, которую они отправили в эту экспедицию, что в своем воображении они тоже медленно пробирались под мрачными нависающими льдами в открытое полярное море. Они тоже стояли на палубе судна, которое, словно призрак, поднялось из воды, и в холодной, прозрачной атмосфере смотрели вокруг себя на эту доселе неизвестную часть света. Их охватило восторженное волнение, когда кольцо на палубе "Дипси" было расположено на фактическом местоположении полюса, их охватил гнев, когда они услышали о поступке Ровинского, их души расширились от благородной любви к стране и гордости за свои собственные достижения, когда они услышали, что они, их представитель, сделали северный полюс частью своей родной земли. Они слушали, едва дыша, волнующий рассказ о закреплении большого буя на одном конце земной оси, и с изумлением воскликнули, когда им сообщили, что в закрытых водах полюса все еще водятся киты, тогда как во всех других частях Земли они совершенно пропали.

Но теперь волнующие события в арктических регионах, которые так захватывали и увлекали их изо дня в день, через некоторое время прекратились. Мистер Гиббс занимался экспериментами, наблюдениями и исследованиями, результаты которых он излагал в тщательно подготовленных отчетах, и ежедневные сообщения Сэмми обещали быть довольно однообразными. Роланд Клив чувствовал огромную важность тщательного исследования и изучения полярного моря. Отправленное им судно достигло этого доселе недоступного региона, но не было никакой уверенности в том, что новое плавание, даже похожее на это, будет успешным. Поэтому он посоветовал ответственным за экспедицию не пытаться возвращаться до тех пор, пока результаты их работы не будут как можно более полными. Если арктическая ночь застанет их до выхода из полярного моря, это не помешает им вернуться тем же путем, каким они отправились на север, поскольку в подводном плавании искусственное освещение необходимо в любое время года. Поэтому на некоторое время Роланд и Маргарет в значительной степени отвлеклись от мыслей о полярной области и посвятили себя работе дома.

Когда Роланд Клив проник своим артезианским лучом так глубоко в землю под ним, как только позволяла фотомощность его прибора, он приложил все силы своего предприятия, люди работали в круглосуточном режиме, к изготовлению приборов, которые должны были увеличить мощность проникающего света, что, как он надеялся, позволит ему увидеть внутреннюю структуру Земли, до сих пор неизвестную человеку, как и области полюсов.

Роланд посвятил много времени созданию системы отражателей, с помощью которых он надеялся сделать возможным смотреть вниз в цилиндр света, создаваемый артезианским лучом, не проецируя на луч какую-либо часть тела наблюдателя. Это было сделано главным образом для того, чтобы предотвратить возможный шок Маргарет, подобный тому, который он получил, увидев человека, у которого верхняя часть тела была совершенно невидимой, а часть другой части была обнажена для глаз человека, стоящего перед ним. Но его успех не был полным. Совсем другое дело – смотреть прямо вниз, в магическое отверстие у его ног, вместо того чтобы изучать отражение того же самого, нечетко и неопределенно проявленное системой зеркал.

Поэтому план с отражателями был отброшен, и Роланд решил, что правильнее всего будет взять Маргарет под свою ответственность и объяснить ей, почему он и она не должны стоять вместе и смотреть вниз по линии артезианского луча. Она отругала его за то, что он не сказал ей всего этого раньше, и вокруг места, где должен был работать луч, был возведен постоянный экран из венецианских жалюзи с закрепленными планками, так что человек, находящийся внутри, мог спокойно разговаривать и советоваться с другими людьми снаружи, не будучи видимым ими.

Как и следовало ожидать, эта работа с "фотобуром", как Клив теперь называл свой прибор, представляла огромный интерес. В течение дня или двух после того, как он был снова запущен, Маргарет и Роланд едва могли оторваться от него, чтобы поспать и поесть, а нескольким людям, связанным с производством, часто разрешалось наблюдать за его чудесными действиями.

Вниз, вниз, вниз спускался этот цилиндр света, пока не прошел через все известные геологические пласты в этой части Нью-Джерси и не достиг подземных глубин, известных Кливу только теоретически.

Видимый проем ушел так далеко вниз, что диск внизу, хотя и был так же ярко освещен, уже не был хорошо виден невооруженным глазом и быстро уменьшался в размерах из-за перспективы. Но телескопы, которые установил Клив, легко преодолели эту трудность. Он был уверен, что его свет не сможет проникнуть на глубину, которая не может быть хорошо видна в его телескопы.

Это было удивительное и странное ощущение, которое испытали те, кто стоял с телескопом в руке и смотрел на путь артезианского луча. Далеко-далеко под собой они видели освещенный диск, который показывал характер пласта, до которого доходил свет. И при этом они не могли видеть телескоп, который держали в руках, они не могли видеть свои руки, они знали, что их головы и плечи невидимы. Все наблюдатели, кроме Клива, держались на расстоянии от края страшного светового отверстия, в которое они заглядывали, а однажды, когда вес телескопа, который она держала, заставил Маргарет сделать непроизвольный шаг вперед, она испуганно вскрикнула, так как была уверена, что упадет в недра земли. Клив, который всегда стоял рядом, держа руку на рычаге, управляющем лучом, мгновенно выключил свет, и хотя Маргарет убедилась, что стоит на обычном месте, она вышла из-за ширмы и некоторое время не могла оправиться от нервного потрясения, вызванного этой игрой воображения.

Сам Клив с большим удовольствием проводил эксперименты, связанные с отношением наблюдателя к действию артезианского луча. Например, он обнаружил, что, стоя и глядя вниз, в большое фотонное отверстие под собой, он мог смотреть в него так же хорошо, закрыв глаза, как и открыв их, свет, проходящий через его голову, делал его веки невидимыми. Он стоял в самом центре светового круга и смотрел вниз сквозь себя.

Роланд Клив прекрасно понимал, что открытое им применение света окажет величайшую пользу в хирургии. Полностью убрав из поля зрения какую-либо часть человеческого тела, чтобы обнажить участок тела, который необходимо исследовать, можно было бы изучить внутреннюю структуру пациента так же легко, как и внешнюю, и хирург смог бы препарировать живое существо так же легко, как если бы это был труп. Но Клив не собирался сейчас обнародовать необыкновенные возможности своего открытия для использования медиками и хирургами. Он был намерен открыть, насколько это было возможно, внутреннюю структуру земли, на которой он жил, и не хотел мешать этой великой и увлекательной цели, уводя свой ум каким-либо другим применением артезианского луча.

Здесь нет необходимости подробно описывать различные этапы продвижения артезианского луча в подземные области. Иногда он показывал пласты, окрашенные в красный, желтый или зеленый цвет из-за присутствия железной руды, иногда на небольшом расстоянии виднелся сверкающий диск, образовавшийся в результате воздействия света на глубоко лежащую полость с водой, затем он шел дальше, час за часом, вниз, вниз, вниз в вечные породы.

Когда артезианский луч начал пробивать себе путь сквозь скалы, Маргарет стала с меньшим интересом наблюдать за его продвижением. Ничего нового не появлялось, это был один сплошной каменный диск, который она видела, когда смотрела вниз в шахту света под собой. Наблюдения становились все труднее и труднее даже для Роланда Клива, и в конце концов он был вынужден установить большой телескоп на подставке и приставить лестницу, чтобы пользоваться им.

День за днем артезианский луч уходил вниз, неизменно обнажая лишь только камень. Приборы для увеличения электрической энергии работали хорошо, и Клив был совершенно доволен работой своего фотобура.

Однажды утром он поспешно пришел к Маргарет домой и с сияющими глазами заявил, что его луч теперь проник в землю на большую глубину, чем когда-либо достигал человек.

– Что ты там нашел? – взволнованно спросила она.

– Камень, камень, камень, – ответил он. – Это наше маленькое государство покоится на прочном фундаменте.

Хотя Роланд Клив находил свои наблюдения довольно монотонной работой, он регулярно и постоянно находился на своем посту и давал мало возможностей своему неуклонно углубляющемуся световому цилиндру достичь и пройти незамеченным мимо всего, что могло бы представлять интерес.

Почти через неделю после того, как он объявил Маргарет, что видел глубже, чем кто-либо до него, он поднялся на лестницу, чтобы сделать последнее наблюдение на эту ночь. Когда он смотрел в телескоп, его глаза ослепил свет, который заставил его резко зажмуриться и поднять голову. Сначала он подумал, что попал в сказочную область вечного огня, но понял, что это абсурд; кроме того, свет не был светом огня или раскаленных веществ. Он был бледным, бесцветным, и хотя сначала он ослеплял, но, когда он с большой осторожностью снова приложил глаз к телескопу, оказалось, что он не так уж и ярок. На самом деле, он мог смотреть на него так же пристально, как на ясное небо.

Но как он ни вглядывался, он ничего не видел – ничего, кроме света; приглушенного, мягкого, прекрасного света. Он знал, что луч неуклонно идет вниз, потому что механизм работал в обычном режиме, но он ничего не открывал ему. Он не мог этого понять, его разум был ошеломлен. Он подумал, что, возможно, что-то не так со зрением. Он спустился с лестницы и поспешно послал за Маргарет, а когда она пришла, попросил ее посмотреть в телескоп и рассказать ему, что она увидела. Она вошла внутрь экрана, поднялась по лестнице и посмотрела вниз.

– Это ничего не значит, – сказала она вскоре. – Это похоже на атмосферу, но этого не может быть. Возможно, что-то не так с вашим телескопом.

Клив задумался об этом, и как только она вышла, он осмотрел прибор, но линзы были в порядке. С телескопом все было в хорошо.

Эту ночь Роланд Клив провел в линзовой, почти не отрываясь от телескопа, но ничего, кроме диска мягкого белого света, не увидел.

– Земля не может быть полой! – сказал он Маргарет на следующее утро. – Она не может быть заполнена воздухом или еще чем-то подобным, и мой луч не мог бы осветить воздух. Я не могу этого понять. Если бы ты не видела того же, что увидел я, я бы подумал, что схожу с ума.

– Не говорите так, – воскликнула Маргарет. – Возможно, это какая-то полость, через которую скоро пройдет луч, и тогда мы снова придем к старой доброй знакомой скале.

Но Клив не мог успокоиться так просто. Он не видел причин, по которым его луч, воздействуя на пустоту пещеры, мог бы произвести тот эффект, который он наблюдал. Более того, если луч обнаружил пещеру значительной протяженности, он не мог ожидать, что теперь сможет пройти сквозь нее, так как предел его действия был почти достигнут. Его электрические аккумуляторы перестанут действовать через несколько часов. Луч спустился уже более чем на четырнадцать миль – его предел был пятнадцать.

Маргарет была очень обеспокоена тем, как этот результат работы светового бура повлиял на Роланда. Его разочарование было очень велико, и оно отразилось на его лице. Его артезианский луч опустился на расстояние большее, чем иногда считалось толщиной земной коры, и результат не принес ничего нового. Роланд не верил, что у Земли есть кора. Он не верил в старомодную идею, что большая центральная часть Земли представляет собой массу расплавленного вещества, но он не мог изгнать из своего сознания убеждение, что его свет прошел через твердую часть Земли и вышел в нечто, что не было твердым, не было жидким, было ничем.

Все его труды свелись к следующему – он обнаружил, что различные пласты у поверхности Земли покоятся на огромном пласте породы, и что этот пласт породы не покоится ни на чем. Конечно, не исключено, что расположение веществ, из которых состоит земной шар, в этом месте было особым и что в четырнадцати милях под ним находилась большая пещера, но почему такая пещера должна быть наполнена светом, отличным от того, который излучает его артезианский луч при освещении любых других веществ, открытого воздуха или твердой материи?

Он не мог спуститься глубже – по крайней мере, в настоящее время. Если бы он мог сделать прибор большей мощности, то на это потребовалось бы много месяцев.

– Но я сделаю это, – сказал он Маргарет. – Если это пещера и если у нее есть дно, я до него доберусь. Я пойду дальше и посмотрю, что там внизу. На основании такого открытия, какое я сделал, нельзя делать никаких выводов. Если я не смогу пройти дальше, значит, мне вообще не нужно было спускаться.

– Нет, – сказала Маргарет, – я не хочу, чтобы ты шел дальше – по крайней мере, сейчас, ты должен подождать. Земля подождет, и я хочу, чтобы и ты набрался терпения. Сейчас ты должен полностью прекратить работу над этим. Прекратить делать что-либо, прекратите думать об этом. Через некоторое время, скажем, в начале зимы, мы сможем возобновить работу с артезианским лучом, если мы сочтем нужным это сделать. Вам следует прекратить это и заняться чем-нибудь другим. У вас есть несколько разработок, которые очень важны и должны быть продолжены. Займитесь одной из них и не думайте больше несколько месяцев о небытии, которое находится в четырнадцати милях под нами.

Роланду Кливу не составило труда убедить себя в том, что это был очень хороший совет. Он решил на время полностью закрыть свой дом-линзу и больше не думать о той большой работе, которую он проделал в нем, а заняться тем, чем давно пренебрегал и что могло бы отвлечь и дать отдых его измученному разуму.

Глава XV. Автоматический снаряд

В большом здании, недалеко от линзовой мастерской, в которой Роланд Клив проводил эксперименты, закончившиеся столь неутешительно, находился механизм, заинтересовавший изобретателя больше, чем все остальные его работы, за исключением, конечно, фотобура.

Это был огромный снаряд, особенность которого заключалась в том, что его движущая сила была заключена в нем самом, подобно тому, как ракета содержит взрывчатые вещества, которые посылают ее вверх. Однако он отличался от ракеты или любого другого подобного снаряда, и многие его особенности являлись совершенно оригинальными разработками Роланда Клеве.

Этот необычный механизм, названный автоматическим снарядом, имел цилиндрическую форму, восемнадцать футов в длину и четыре фута в диаметре. Передний конец был коническим и не сплошным, а состоял из нескольких плоских стальных колец, уменьшающихся в размере по мере приближения к острию конуса. В нерабочем состоянии эти кольца не соприкасались друг с другом, но их можно было сжать давлением на острие конуса. Этот снаряд мог содержать взрывчатку или нет, в зависимости от желания, и предполагалось не выстреливать его из пушки, а запускать в из длинного полуцилиндрического желоба, который использовался просто для придания ему нужного направления. После того, как снаряд запускался поршнем, приводимым в действие механизмом на заднем конце желоба, он сразу же начинал приводить себя в движение с помощью содержащегося в нем двигателя.

Но главная ценность этого снаряда заключалась в том, что как только он сталкивался с плотным веществом или каким-либо препятствием, его движущая сила увеличивалась. Кольца, образующие конус на его переднем конце, сжимались, электрическая движущая сила увеличивалась пропорционально давлению, и таким образом, чем больше было сопротивление, оказываемое снаряду, тем больше становилась его скорость и сила продвижения, и его движение вперед продолжалось до тех пор, пока его самоподдерживающая сила не будет исчерпана.

В этот момент мощь взрывчатых веществ достигала такого высокого уровня, что не было необходимости придумывать какие-либо способы увеличения их огромной энергии, и единственная проблема, стоявшая перед учеными-артиллеристами, касалась методов доставки снарядов в нужные точки. Прогресс в этой области науки зашел так далеко, что нападение бронированных судов на укрепленный порт теперь считалось делом прошлого, и хотя в последние годы не было битв на море, считалось, что никогда больше не будет сражений между железными и стальными кораблями.

Недавно изобретенный магнитный снаряд превратил артиллерийскую стрельбу по судам из железа в простой механический процесс, не требующий никаких навыков. Когда один из этих магнитных снарядов выстреливали вблизи железного корабля, мощный магнетизм, заключенный в нем, мгновенно притягивал его к судну, которое разрушалось от последующего контакта и взрыва. Два железных корабля, встретившиеся в океане, должны были выпустить лишь по одному снаряду, чтобы уничтожить друг друга. Неспособность железных боевых кораблей противостоять этому усовершенствованию артиллерии уже натолкнула морских инженеров мира на мысль о строительстве военных кораблей, которые не могли бы притягивать магнитный снаряд, который был эффективен даже тогда, когда лежал на дне гавани, и Роланд Клив занялся разработкой планов и экспериментов по строительству бумажного военного корабля, который, по его мнению, отвечал бы требованиям сложившейся ситуации.

Когда Клив решил последовать совету Маргарет Рэли и на время отказаться от работы с артезианским лучом, его мысли, естественно, обратились к автоматическому снаряду. Работа над этим изобретением была уже почти завершена, но главная трудность, с которой ожидал столкнуться изобретатель, заключалась в том, чтобы убедить правительство провести его испытания. Такое испытание было бы чрезвычайно дорогостоящим и, вероятно, привело бы к разрушению снаряда, и он не чувствовал себя способным или желающим экспериментировать с ним без поддержки правительства.

Снаряд предназначался для использования как на суше, так и на море, против городов и больших укрепленных сооружений, и Клив считал, что автоматический снаряд можно подвести к городу на расстояние пятидесяти миль, установить его пусковую установку и направить по ровной линии к объекту, к которому он будет двигаться с неодолимой силой и скоростью, через леса, холмы, здания и все остальное, набирая силу от каждого противодействия, стоящего на прямой линии его продвижения. Атакуя укрепления с моря, судно, несущее этот огромный снаряд, могло действовать на расстоянии, недоступном для магнитного снаряда.

Теперь, когда сам корпус снаряда был готов, и оставалось только достроить большой стальной желоб, в котором он будет лежать, Роланд Клив столкнулся с делом, которое было очень трудным и очень неприятным для него. Он должен был вдохновить других людей делать то, чего не мог сделать сам. Пока его снаряд не будет испытан на практике, он не будет иметь никакой ценности ни для мира, ни для него самого.

В одном из многочисленных разговоров на эту тему Маргарет предложила нечто, что быстро проросло и развивалось в сознании Роланда.

– Он стал бы превосходным инструментом для прокладки туннеля в горах, – сказала она. – Конечно, я имею в виду большой снаряд, каким и должен быть туннель.

Менее чем за день Клив довел до совершенства идею, которая, по его мнению, могла принести практическую пользу. Уже некоторое время велись разговоры о строительстве новой железной дороги в этой части штата, но одной из трудностей на этом пути была необходимость проложить туннель или глубокий проход через небольшую гору. Объезд этой горы был бы нежелателен по многим причинам, а проход через нее был бы чрезвычайно дорог. Клив хорошо знал эту местность, и душа его светилась, когда он думал, что здесь, возможно, представится возможность продемонстрировать ценность своего изобретения не только как средства ведения войны, но и как прекрасного помощника в мирном развитии Земли.

Не было причин, по которым такие снаряды не могли бы быть построены специально для прокладки туннелей. Ничто не могло быть лучше приспособлено для подобного эксперимента, чем рассматриваемая невысокая гора. Если снаряд пройдет через нее в нужной точке, за ней не будет ничего, что можно было бы повредить, и тогда он попадет в конец небольшой цепи гор и сможет пройти дальше, насколько хватит его движущей силы, не причиняя никакого вреда. Более того, его курс можно было проследить и корректировать.

Роланд и Маргарет с большим энтузиазмом отнеслись к испытанию автоматического снаряда и решили, что если железнодорожная компания заплатит им справедливую цену, если им удастся пробить тоннель в горе, то они ничего не возьмут, если их эксперимент окажется неудачным. Конечно, туннель, который проложит снаряд, если все будет работать правильно, не будет достаточно большим для практического использования; но по всей его длине можно будет установить взрывчатку, которая, при желании, разнесет ту часть горы, которая находится непосредственно над туннелем, и этот большой проход можно будет легко расширить до любых желаемых размеров.

Клив немедленно отправился бы на переговоры с секретарем железнодорожной компании, с которым он был знаком, но тот был на берегу моря, и дело пришлось отложить.

– Сейчас, – сказал Клив Маргарет, – если бы я мог, я бы хотел прокатиться до полярного моря и посмотреть своими глазами, что они там обнаружили. Судя по нечастым депешам Сэмми, команда в целом, должно быть, немного устала от экспериментов и зондирований мистера Гиббса, но для меня они представляют огромный интерес.

– Я не удивляюсь, – ответила Маргарет, – что они устали, они нашли полюс и хотят вернуться домой. Это вполне естественно. Но, со своей стороны, я очень рада, что мы не можем сбежать туда. Даже если бы у нас был другой Дипси, я была бы решительно против. Я могу согласиться с тем, что мы должны отплыть к мысу Тариф, но я не соглашусь ни на что большее. Вы можете открывать полюса, если хотите, но вы должны делать это по согласию.

В этот момент раздался ужасный грохот. Он доносился из здания, где находился автоматический снаряд. Клив и Маргарет поднялись на ноги. Они посмотрели друг на друга, а затем оба побежали из офиса с максимальной скоростью. Другие люди бежали из разных концов завода. Дыма не было, пыли не было. Не было и взрыва, как опасался Клив во время первого сигнала тревоги.

Когда они вошли в здание, Клив и Маргарет замерли в ужасе. Рабочие кричали или стояли с открытыми ртами, другие вбегали внутрь. Массивные строительные леса высотой в двадцать футов, на которых был поднят снаряд, чтобы под ним можно было пропустить стальной желоб, лежали на земле разбитые в щепки. Сам огромный автоматический снаряд полностью исчез.

Несколько мгновений никто ничего не говорил; все стояли в изумлении, глядя на место, где был снаряд. Затем Клив поспешил вперед. В земле, среди обломков строительных лесов, было круглое отверстие диаметром около четырех футов. Взяв за руку стоявшего рядом человека, он осторожно свесился через край и посмотрел вниз. Там было темно и глубоко, он ничего не разглядел.

Роланд Клив отступил назад, он закрыл глаза руками и задумался. Теперь он все ясно понимал. Вес снаряда был слишком велик для его опор. Носовая часть, в которой находился движущий механизм, была намного тяжелее другого конца, и она провалилась первой, так что снаряд перевернулся и упал перпендикулярно, ударившись острием конуса о землю. Затем мгновенно возникла его огромная движущая энергия, бесконечно более мощная, чем любая динамическая сила, о которой мечтали в предыдущем веке. Затем началось немыслимо быстрое движение, которое, подобно винту, погнало его вперед, и он глубоко вонзился в твердую землю.

– Роланд, дорогой, – сказала Маргарет, тихо подойдя к нему, со слезами на бледном лице, – как думаешь, его можно снова поднять?

– Надеюсь, что нет, – ответил он.

– Почему вы так говорите? – спросила она, пораженная.

– Потому что, – ответил он, – если он не проник в землю настолько глубоко, что достать ее снова будет совершенно невозможно, то дело провалилось.

"Более того, – подумала Маргарет, – если он упал совершенно недосягаемо для нас, то это все равно провал, потому что я не верю, что его можно убедить сделать еще один".

Глава XVI. След снаряда

За время своей жизни изобретателя Роланд Клив привык к разочарованиям, он очень тревожился о том, что начинает их ожидать. Если бы это действительно произошло, его карьере пришел бы конец.

Но когда он заговорил об этом с Маргарет, она отругала его.

– Какой абсурд, – сказала она, – для человека, только что открывшего северный полюс, сидеть в кресле и говорить о себе в таком уничижительном тоне!

– Я не открывал его, – сказал он, – это Сэмми и Гиббс нашли полюс. Что касается меня, то я не думаю, что когда-нибудь увижу его.

– Я не уверена в этом, – сказала она. – Возможно, мы еще изобретем телескоп, который будет изгибать свои отраженные лучи над поверхностью Земли и над самыми высокими айсбергами, так что мы с тобой сможем сидеть здесь и смотреть на воды полюса, мягко плещущиеся вокруг большого буя.

– И брать по доллару со всех других людей, которые захотят посмотреть на полюс, и так мы могли бы заработать много денег, – сказал он. – Но я действительно должен пойти и сделать что-нибудь, я сойду с ума, если буду сидеть здесь без дела.

Маргарет знала, что потеря снаряда была самым большим ударом, который Роланд когда-либо получал. Его амбиции как ученого-изобретателя были разнообразны, но она хорошо знала, что в течение нескольких лет он считал очень важным сделать что-то, что принесло бы ему достаточно денег, чтобы продолжать свои исследования и труды, не завися от нее в плане необходимого капитала. Если бы он смог пробить гору с помощью этого снаряда или хотя бы частично преуспел в этом, деньги пришли бы к нему. Он добился бы своего первого финансового успеха, имеющего большое значение.

– Что ты собираешься делать, Роланд? – спросила она, когда он поднялся, чтобы выйти из комнаты.

– Я собираюсь измерить глубину дыры, которую проделал снаряд. Ее нужно засыпать, и я должен подсчитать, какие объемы земли и камней потребуется для этого.

После обеда он пришел в дом миссис Рэли.

– Маргарет, – воскликнул он, – я опустил в эту дыру свинцовый груз со всей леской, которая у нас здесь была, и мы не можем нащупать дна. Я послал телеграмму за большим количеством зондирующей проволоки, и я должен ждать, пока она придет, прежде чем сделать что-либо еще.

– Ты должен быть очень, очень осторожен, Роланд, когда делаешь эту работу, – сказала Маргарет. – Вдруг ты упадешь!

– Я предусмотрел это, – сказал он. – Я настелил пол над тоннелем, в котором есть лишь небольшое отверстие, так что опасности нет. И еще одна любопытная вещь, которую я должен вам сказать – наш тоннель сухой, мы не задели воду!

Когда Маргарет посетила завод на следующий день, она обнаружила Роланда Клива и нескольких рабочих, окружавших настил, который был уложен над отверстием. Они орудовали лебедкой, на которой лежала огромная катушка с проволокой. Проволока была очень тонкой, но вес той ее части, которая уже была размотана, был настолько велик, что четверо мужчин держали ручки лебедки.

Роланд вышел навстречу Маргарет, когда она вошла.

– Свинец ушел вниз на шесть миль, – сказал он низким голосом, – а мы еще не коснулись дна.

– Невозможно! – воскликнула она. – Роланд, этого не может быть! Проволока должно быть где-то зацепилась. Это невероятно! Свинец не мог опуститься так далеко!

– До этого свинец уже опускали так же глубоко, – сказал он. – В море были измерены глубины более шести миль.

Она пошла с ним и встала возле лебедки. В течение часа она не отходила от него ни на шаг, а катушка все так же уверенно вращалась, и трос спускался в отверстие.

– Ты, конечно, узнаешь, когда он достигнет дна? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Когда электрическая кнопка под проводом коснется чего-нибудь твердого или даже жидкости, зазвонит вот этот звонок.

Она оставалась до тех пор, пока были силы. Она знала, что бесполезно уговаривать Роланда отойти от лебедки. На следующее утро рано утром, еще до того, как она встала, ей принесли записку, на которой было написано:

"Мы коснулись дна на глубине четырнадцать и восемь десятых мили."

Когда Роланд пришел в дом миссис Рэли около девяти часов утра, его лицо было бледным, а все тело дрожала.

– Маргарет, – воскликнул он, – что мы будем с этим делать? Это чудесно настолько, что я не могу этого оценить. Сегодня утром я собрал всех рабочих в кабинет и обязал их хранить тайну. Конечно, они не сдержат своих обещаний, но это все, что я мог сделать. Я не могу представить себе никакого особого вреда, который могли бы мне причинить, если бы об этом стало известно, но я не могу допустить, чтобы об этом узнала общественность, пока я сам все пойму. Маргарет, а я ничего не понимаю.

– Ты завтракал? – спросила она.

– Нет, – ответил он, – я даже не вспоминал об этом.

– Ты ел что-нибудь вчера вечером?

– Я не помню, – ответил он.

– Я хочу, чтобы вы сейчас же прошли в столовую, – сказала она. – Я недавно съела легкий завтрак и собираюсь съесть еще один с тобой. Я хочу, чтобы вы мне кое-что рассказали. На днях здесь был человек с патентом на машину для изготовления отверстий для пуговиц, вы знаете, что старомодные отверстия для пуговиц снова входят в моду, и если это хорошее изобретение, оно должно продаваться, потому что практически все забыли, как делать отверстия для пуговиц старым способом.

– О, какая чепуха! – сказал Роланд. – Как ты можешь говорить о таких вещах? Я не могу взять в толк…

– Я знаю, что не можешь, – прервала она его. – Ты все время думаешь об этой вечной дыре в земле. Ну, я устала от этого, давай поговорим о чем-нибудь другом.

Маргарет Рэли не просто устала от этой феноменальной дыры в земле, которую проделал автоматический снаряд, она была напугана ею. Это было что-то ужасное для нее, она почти не спала этой ночью, и ей, как и Роланду, нужен был завтрак и перемена мыслей.

Но прошло совсем немного времени, и она обнаружила, что невозможно отвлечь его мысли от этой всепоглощающей темы. Все, что она могла сделать, это попытаться направить их в спокойное русло.

– Что ты собираешься делать сегодня утром? – спросила она ближе к концу завтрака.

– Я собираюсь попытаться измерить температуру в шахте в разных точках, – ответил он.

– Это будет замечательно, – ответила она, – вы можете сделать ценные открытия, но я думаю, что тепла на такой большой глубине будет достаточно, чтобы расплавить ваши термометры.

– Она не расплавила ни мой свинец, ни мой зондирующий провод, – сказал он.

И когда он произнес эти слова, ее сердце упало.

Температура в этом большом отверстии была измерена во многих точках, и когда Роланд принес Маргарет данные о высоте ртути на самом дне, она была поражена и потрясена, обнаружив, что она составляет всего восемьдесят три градуса.

– Это ужасно! – воскликнула она.

– Что вы имеете в виду? – удивленно спросил он. – Это не жарко. Это словно летняя погода.

Но она считала ужасным не то, насколько там было жарко, ее потрясло то, что было так прохладно. При такой температуре можно жить! У нее отняли великий источник доверия и надежды.

– Роланд, – сказала она, опускаясь на стул, – я совершенно этого не понимаю. Я всегда думала, что по мере углубления в землю становится все жарче и жарче, и однажды я прочитала, что на глубине двадцати миль под поверхностью, если тепло увеличивается пропорционально увеличению температуры в шахте, температура должна быть более тысячи градусов по Фаренгейту. Возможно, ваш прибор не зарегистрировал температуру должным образом, возможно, он не опустился до конца, а возможно, все это ошибка. Может быть, свинец опустился не так далеко, как вы думаете.

Он улыбнулся; теперь он становился спокойнее, потому что он был занят делом – он получал результаты.

– Эти гипотезы об увеличении тепла на все большей глубине устарели, Маргарет, – сказал он. – Новейшая наука дала нам лучшие теории. Известно, что в недрах Земли есть огромное количество тепла, и также известно, что передача этого тепла к поверхности зависит от проводимости пород в определенных местах. В некоторых местах тепло поступает очень близко к поверхности, а в других – гораздо, гораздо глубже. Более того, температура может повышаться по мере того, как мы спускаемся вглубь земли, а затем снова понижаться. Там может быть пласт близко расположенных зернистых пород, возможно, содержащих металл, поднимающийся из недр в диагональном направлении и несущий тепло к поверхности, а под ним могут быть обширные области других пород, которые не очень хорошо проводят тепло и которые не происходят из нагретых частей земных недр. Когда мы доберемся до них, мы должны обнаружить более низкую температуру, как само собой разумеющееся. Теперь я действительно это сделал. Чуть больше пяти миль вниз мой термометр показал девяносто один, а после этого он начал понемногу падать. Но скалы под нами – плохие проводники тепла, и, кроме того, весьма вероятно, что они не имеют тесного сообщения с источником внутреннего тепла.

– Я думала, что эти гипотезы более точны и закономерны, – сказала она, – Я полагала, что если спуститься на милю в одном месте, то там будет так же жарко, как и в другом.

– О нет, – сказал он. – В природе нет ничего регулярного или точного, даже наша Земля не является идеальной сферой. Природа никогда не бывает математически точной. Вы всегда должны допускать отклонения. В некоторых частях Земли ее раскаленное ядро, или что там может быть, должно находиться очень, очень далеко внизу.

В этот момент Маргарет посетила счастливая мысль.

– Как легко было бы, Роланд, исследовать это огромное отверстие! Я могу это сделать, любой может это сделать. Это просто удивительно, если подумать. Все, что тебе нужно сделать, это занести свой артезианский аппарат с лучами в это здание и установить его над отверстием, тогда ты сможешь осветить все внутри, до самого дна, и с помощью телескопа ты сможешь увидеть все, что в нем находится.

– Да, – сказал он, – но я думаю, что смогу сделать это лучше. Будет очень трудно перенести фотобурильщика в другое здание, а я могу прекрасно осветить внутренность с помощью электрических ламп. Я даже могу опустить камеру в самый низ и сфотографировать.

– Это было бы просто великолепно! – воскликнула Маргарет, вскочив на ноги, испытывая огромное облегчение при мысли о том, что для изучения этой шахты никому не придется спускаться в нее.

– Я бы немедленно приступил к работе, – сказал он, – но у меня должен быть другой вид лебедки – та, которая будет приводиться в движение двигателем. Я также прикреплю большой телескоп, чтобы мы могли смотреть вниз, когда осветим дно.

Потребовалось несколько дней, чтобы сделать все, что запланировал Роланд Клив. Большая часть необходимой работы была сделана в его собственном заведении, а многие механизмы были присланы из Нью-Йорка. Когда все было готово, было проведено множество экспериментов с электрическим освещением и фотоаппаратом, и в различных точках по сторонам этого удивительного перпендикулярного туннеля были сделаны фотографии, представляющие невыразимую ценность и интерес.

Наконец Клив был готов сфотографировать нижнюю часть шахты. С помощью специальной камеры и мощного света было сделано пять фотографий самого дна шахты, четыре в горизонтальном направлении и одна непосредственно под камерой. Когда эти фотографии были отпечатаны усовершенствованным способом, который тогда был в моде, Клив схватил снимки и с жадной поспешностью изучил их. Несколько мгновений он стоял молча, его взгляд был прикован к фотографиям, как будто в этом мире больше ничего не существовало, но все, что он увидел на каждой из них, было неровное пятно света. Он отложил снимки в сторону и громким, резким голосом приказал принести большой телескоп и установить его над отверстием. Свет все еще был внизу, и как только телескоп оказался на месте, Клив взобрался на стремянку и направил прибор вниз. Через несколько мгновений он издал возглас, а затем спустился со стремянки так быстро, что едва не упал. Он вошел в свой кабинет и послал за Маргарет. Когда она пришла, он показал ей фотографии.

– Смотрите! – сказал он. – То, что я нашел, – ничто, даже фотоаппарат ничего не показывает, и когда я смотрю вниз через стекло, я ничего не вижу. Это именно то, что показал мне артезианский луч, это вообще ничего!

– Я думаю, – сказала она, говоря очень медленно, – что если бы ваш зонд опустился в ничто, он бы продолжал опускаться бесконечно. Что могло бы остановить его, если бы там ничего не было?

– Маргарет, – сказал он, – я ничего об этом не знаю. Это сокрушительная правда. Я вообще ничего не могу понять. Когда я смотрю вниз сквозь землю с помощью артезианского луча, я достигаю определенной глубины, а затем вижу пустоту, когда я смотрю вниз через совершенно открытый проход на ту же глубину, я все равно вижу пустоту.

– Но, Роланд, – сказала Маргарет, держа в руке снимок дна шахты, – что это в середине снимка? Оно темнее, чем все остальное, но кажется, что все покрыто туманом. У вас есть лупа?

Роланд нашел увеличительное стекло и взял в руки фотографию. Он даже позабыл о своей привычной вежливости.

– Маргарет, – воскликнул он, – эта темная штука – мой автоматический снаряд! Он лежит на боку. Я вижу большую его часть. Он находится не в отверстии, которое проделал сам, он находится в полости. Он перевернулся и лежит горизонтально, он провалился в пещеру, Маргарет, в пещеру – в пещеру с твердым дном – пещеру, сделанную из света!

– Чепуха! – сказала Маргарет. – Пещеры не могут быть сделаны из света, свет, который ты видишь, исходит от твоей электрической лампы.

– Вовсе нет! – воскликнул он. – Если бы там что-то было, свет моей лампы показал бы это. На протяжении всей глубины шахты свет показывал все, и камера показывала все; вы можете видеть саму текстуру скал, но когда камера опускается на дно, когда она входит в это пространство, в которое явно ведет шахта, она не показывает ничего, кроме того, что я, можно сказать, поместил туда. Я вижу только мой снаряд, окруженный светом, покоящийся на свете!

– Роланд, – сказала Маргарет, – ты сошел с ума! Может быть, это вода, которая наполняет эту пещеру, или что-то подобное.

– Вовсе нет, – сказал Роланд. – Она не похожа на воду, и когда камера поднялась, она не была мокрой. Нет, это пещера света.

Несколько минут он сидел, молча глядя в окно. Маргарет придвинула свой стул ближе к нему. Она взяла одну из его рук в обе свои.

– Посмотри на меня, Роланд! – сказала она. – О чем ты думаешь?

Он повернулся к ней лицом, но ничего не сказал. Она посмотрела прямо ему в глаза, и ей не понадобился артезианский луч, чтобы проникнуть сквозь них в его разум. Она видела, что наполняло этот разум, это было одно огромное, непреодолимое желание спуститься на дно этой дыры, чтобы узнать, что именно он обнаружил.

– Маргарет, ты сделала мне больно! – воскликнул он вдруг.

В порыве чувств, вызванных тем, что она обнаружила, ее ногти едва не проткнули его кожу. Ей казалось, что она обнимет его и будет держать вечно, но она отпустила его руку.

– Мы еще не говорили об этой машинке с отверстиями для пуговиц, – сказала она. – Я хочу знать твое мнение о ней.

К ее удивлению, Роланд сразу же начал обсуждать новое изобретение, о котором она говорила, и попросил ее описать его. Сейчас ему совсем не хотелось рассказывать Маргарет о том, о чем он думал касаемо шахты от снаряда.

Глава XVII. Капитан Хаббелл отказывается от китобойного промысла

Самым нетерпеливым человеком на борту "Дипси" был капитан Джим Хаббелл. Сара Блок тоже очень хотела вернуться домой, как только удастся уладить дела с обратным путешествием, и много говорила об ужасной судьбе, которая непременно постигнет их, если они к своей беде задержатся до наступления арктической ночи, но, в конце концов, она не была настолько нетерпеливой, как капитан Хаббелл. Она просто хотела домой, а он не только очень хотел вернуться к жене и семье, но и хотел сделать кое-что еще, прежде чем отправиться на юг, он хотел заняться китобойным промыслом. Он считал себя единственным человеком в мире, у которого есть шанс заняться китобойным промыслом, и его мутило при мысли о препятствиях, которые мистер Гиббс постоянно ставил на пути к этому величайшему из видов спорта.

Мистер Гиббс был человеком мягким и довольно тихим, но он прекрасно понимал важность исследований, которые он проводил в полярном море, и очень дорожил представившейся ему возможностью изучить чудеса региона, до сих пор закрытого от цивилизованного человека. Капитан Хаббелл был поражен, найдя, что во время своих исследований и зондирования мистер Гиббс был тверд и непреклонен, как айсберг. Бесполезно было говорить с ним о китобойном промысле, перед ним была работа, и он должен был ее делать.

Но пришло время, когда мистер Гиббс сдался. Судно "Дипси" обогнуло всю границу полярного моря, были сделаны наблюдения, съемки и карты, и общая география региона была достаточно хорошо изучена. Оставалось еще несколько недель арктического дня, и было желательно, чтобы они начали обратный путь именно сейчас, поэтому мистер Гиббс сообщил капитану Джиму, что если он хочет заняться китобойным промыслом, то пусть не теряет времени.

Почти с самого прибытия в полярное море тема китов очень интересовала всех на "Дипси". Даже Ровинский, которого через несколько дней освободили из заключения, поскольку он не совершил никакого преступления, кроме потворства своим непомерным амбициям, каждую свободную минуту проводил в поисках китов. Было странно, что ничто в этом северном регионе не интересовало людей на "Дипси" (за единственным исключением мистера Гиббса) так сильно, как эти огромные животные, которые казались единственными видимыми обитателями полярных просторов. Вероятно, где-то на ледяных берегах вокруг них водились белые медведи, но они ни разу не показались им на глаза; а если там и водились птицы, то они не летали над этим морем.

Были основания предполагать, что в полярном море водится много китов. Куда бы наша группа ни плыла, где бы ни ложилась или где бы ни становилась на якорь, они были уверены, что вскоре увидят кита, который выгибает свою блестящую черную спину на свет или посылает в воздух две прекрасные струи воды. Каждый раз, когда видели кита, кто-нибудь на борту обязательно отмечал, что эти существа в этой части света кажутся почти ручными. Нередко случалось видеть, как один из китов в течение часа или даже больше развлекался на небольшом расстоянии от судна.

– Если бы мне удалось попасть в школу китов где-нибудь в окрестностях Нантакета и найти их такими же ручными, как эти, – сказал капитан Джим, – я бы устроил такой бум в китобойном бизнесе, какого не было уже лет сорок.

Но незадолго до того, как мистер Гиббс сказал капитану, что он может заняться китобойным промыслом, если ему так хочется, старый моряк передумал. Он стал самым ярым исследователем китов. В молодости он видел китов, но они, как правило, были далеко, а поскольку от устаревшего метода преследования китов на лодках уже тогда отказались в пользу их убийства из нарезной пушки, капитан Хаббелл видел этих существ лишь тогда, когда их буксировали рядом. Но теперь он мог изучать китов в свое удовольствие. Ему редко приходилось долго ждать, пока он увидит одного из них достаточно близко, чтобы рассмотреть его с помощью бинокля, и он никогда не упускал такой возможности.

В результате этого постоянного и тщательного наблюдения капитан Хаббелл пришел к выводу, что в полярном море водится только один кит. Он заметил, как и другие, что они никогда не видели сразу двух китов, и капитан так часто и так исправно пользовался своим биноклем, что однажды утром он топнул ногой по палубе и сказал Сэмми:

– Я считаю, что это один и тот же кит, появляющийся раз за разом. Я знаю его как книгу, у него свои повадки и манеры, и неразумно полагать, что у всех китов они одинаковые. Он подходит к судну, останавливается и выдувает струю воды. Затем он на некоторое время выгибает спину на солнце, а потом вскидывает хвост и издает крик. Он делает это так же регулярно, как если бы он был полярными часами. Я знаю форму его хвостового плавника; и два или три дня назад, когда он издавал звук, я подумал, что кончик верхнего хвостового плавника выглядит так, как будто он был поврежден – как будто он сломал его, проплывая в каком-то узком месте; и с тех пор, когда я видел кита, я всматривался в кончик верхнего хвостового плавника, и там был тот же самый излом. Не может быть, чтобы здесь было много китов, и каждый из них был с обломанным хвостовым плавником.

– Это выглядит как-то странно, – задумчиво произнес Сэмми.

– Сэмми Блок, – внушительно сказал капитан Джим, – я считаю, что в этом полярном море есть только один кит, более того, я считаю, что в этом мире есть только один кит, и тот, которого мы видели, и есть он самый! Сэмюэль Блок, он последний кит во всем мире! Теперь вы знаете, что я хотел пойти на кита, это вполне естественно, даже мистер Гиббс дозвонился и сказал, что я могу взять это судно и пойти на кита, если захочу, что было бы довольно легко, потому что у нас на борту есть ружья, которые убьют любую касатку, но я не хочу такой охоты. Я не хочу лежать на смертном одре и думать, что я человек, который убил последнего кита в мире. Я командую этим судном, и я плыву на нем, куда скажет мистер Гиббс, но если он хочет взять кости кита домой как диковинку, и скажет мне плыть на этом судне за китом, я этого не сделаю.

– Я с тобой согласен, – сказал Сэмми. – Я размышлял, пока ты говорил, и я думаю, что это не только последний кит в мире, но и почти ручной. Я думаю, что он так рад видеть в этом одиноком море еще какое-то движущееся существо, что все время хочет составить нам компанию. Нет, сэр, я бы не стал убивать это животное!

Мнения капитана и Сэмми были переданы остальным членам команды на борту, и почти все они решили, что у них самих была такая мысль. Кит выглядел очень дружелюбным каждый раз, когда показывался.

Для мистера Гиббса это одинокое существо, если оно было таковым, теперь стало объектом пристального интереса. Очевидно, это был экземпляр касатки, некогда распространенных в северных морях, скелеты которых можно увидеть во многих музеях. Её поимка ничего не дала бы науке, и мистер Гиббс согласился с остальными, что было бы жаль причинить вред этому последнему представителю своего рода.

Размышляя и обсуждая этот вопрос, мистер Гиббс создал теорию, которая, по его мнению, объясняла присутствие этого одинокого кита в полярном море. Он считал весьма вероятным, что этот кит пробрался под лед и продолжил свой северный путь так же, как и "Дипси", и наконец вышел, как и они, в полярное море в месте, возможно, таком же мелком, как то, где подводное судно всплыло из-подо льда.

– И если это так, – сказал капитан Хаббелл, – то десять к одному, что он не смог выбраться обратно и оказался здесь, как в ловушке. Они не любят заплывать в узкие места. Они могут сделать это один раз, но не захотят повторить это вновь. Именно из-за этой склонности их легко поймать в ловушку. Я думаю, вы правы, мистер Гиббс. Я считаю, что этот кит попал сюда и не может выбраться – или, по крайней мере, думает, что не может, – и никто не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые попал сюда. Возможно, это было сто лет назад. В этих водах полно мелкой рыбы, которой он может питаться, и он единственный, нуждающийся здесь в пропитании.

Мысль о том, что в этом полярном море вместе с ними находится огромный кит, который, вероятно, оказался здесь просто потому, что не мог выбраться, угнетающе подействовала на умы команды "Дипси". Возможно, не было никаких реальных причин опасаться за судьбу огромного животного, но, в конце концов, эта тема должна была быть очень серьезно рассмотрена. Последняя часть пути подо льдом была очень опасной. Если бы они ударились об острый камень внизу, или если бы их пронзила зазубренная масса льда сверху, экспедиция, вероятно, быстро бы завершилась, и теперь, благополучно выйдя из этого опасного мелководья, они боялись снова войти в него.

По общему мнению, если они проплывут значительное расстояние на восток, то не смогут не найти глубокий канал, по которому воды этого моря сообщаются с Баффиновым заливом; но в этом случае им пришлось бы оставить линию долготы, по которой они благополучно прошли от мыса Тариф до полюса, и искать другой путь на юг, вдоль какой-то другой линии, которая привела бы их экспедицию неизвестно куда.

– Мне холодно, – сказала Сара Блок. – Поначалу мне было хорошо со всеми этими мехами, и я спускалась вниз по лестнице каждый раз, когда мне становилось зябко, но морозный воздух начинает впиваться в мои кости, как иголки, и если надвигается зима, и будет еще холоднее, чем сейчас, то Нью-Джерси – самое место для меня. Но есть одна вещь, которая леденит мою кровь сильнее, чем даже холодная погода, и это мысль о том, что за нами следует кит. Если мы спустимся в те мелкие места подо льдом, и он решит пойти с нами, ему будет хуже, чем быку в посудной лавке. Я не хочу сказать, что думаю, будто он захочет причинить нам вред, потому что он никогда не выказывал никаких признаков таких намерений, но если он начнет дрыгаться и метаться, когда поцарапается о камни, нам придется несладко.

Никто из остальных особо не разделял этих опасений миссис Блок, но все они, как и она, не хотели начинать новое подводное плавание на мелководье, которое они с таким удовольствием покинули.

По общему контуру окружающей местности считалось, что если бы лед растаял, то стало бы видно, что твориться в том месте, где они вошли в полярное море, от американского континента на восток отходит мыс, и что именно пересекая подводное продолжение этого мыса, они наткнулись на мелководье. За ним и на юге, как они знали, вода была глубокой и безопасной. Если бы они смогли достичь этой части моря, не пересекая мелководье, они могли бы не опасаться за свое обратное плавание. Они знали, как далеко на юг лежит эта глубокая вода, и вопросы, стоявшие перед ними, касались наилучших способов ее достижения.

На общем совете офицеров Сэмми и капитан Хаббелл заявили, что не желают идти домой никаким другим путем, кроме того, который ведет вдоль семидесятой долготы. По ней они благополучно поднялись наверх, по ней же они благополучно спустятся вниз. Если они уйдут под лед в какой-то точке восточнее, как они найдут семидесятую линию долготы? Они не смогут вести наблюдения там, возможно, им придется идти на юг по какой-то другой долготе, которая приведет их неизвестно куда. Мистер Гиббс мало что сказал, но он считал, что было бы хорошо вернуться назад тем же путем, каким они пришли.

Наконец мистер Марси предложил план, который был принят без разногласий. Вся местность, лежащая в направлении, в котором они хотели двигаться, представлялась огромной равниной изо льда и снега, с горами, возвышающимися на западе и на юго-востоке. Местами огромные плиты льда, казалось, были сложены в скалистые массивы, но в целом поверхность страны была довольно ровной, что указывало на наличие под землей воды. На самом деле, немного восточнее того места, где они вошли в полярное море, береговую линию рассекали большие трещины и рифы, некоторые из которых простирались почти на милю вглубь. Команда на "Дипси" была вполне способна передвигаться по гладкому льду и замерзшему снегу, поскольку этот случай был предусмотрен и продуман, но отправиться на "Дипси" в сухопутное путешествие было бы, конечно, невозможно. Однако по плану мистера Марси считалось, что "Дипси" вполне может плыть вглубь материка, пока не достигнет точки, где, как они были уверены, под окружающим их льдом будет безмятежно лежать глубокое море.

Глава XVIII. Канал мистера Марси

Двенадцать мужчин и одна женщина на борту "Дипси", стоявшего сейчас на якоре в полярном море, были полны согревающего и ободряющего энтузиазма, когда они начали подготовку к обратному путешествию, хотя эта подготовка включала в себя то, что для всех них было очень неприятным действием. Выяснилось, что совершенно необходимо отсоединиться от электрического шнура, который на протяжении всех плаваний в этих пустынных арктических регионах, под водой и над водой, соединял их с заводом Роланда Клива в Сардисе в штате Нью-Джерси. На борт "Дипси" было загружено достаточная длина этого шнура, слишком тонкого, дабы называть его полноценным кабелем, чтобы протянуть его от мыса Тариф до полюса, с запасом на все возможные непредвиденные случаи, и ожидалось, что по возвращении судна эти тонкие, но чрезвычайно прочные провода будут смотаны, вместо того чтобы быть выкинутыми, и таким образом по-прежнему соединят судно с офисом мистера Клива.

Но "Дипси" плыл такими извилистыми путями и в столь разных направлениях, проложив большую часть кабеля по дну полярного моря, и было бы трудно, а может быть, и невозможно, проплыть назад по прежним путям и снова поднять его; к тому же его оставалось недостаточно, чтобы пройти очень далеко на юг и сохранить телеграфную связь. Поэтому было решено, что, отправившись на юг, они должны прервать всякую связь со своими друзьями и остальным миром. Все равно через некоторое время им придется это сделать. Если они оставят конец провода в каком-нибудь подходящем месте на берегу полярного моря, то он может оказаться полезным для исследователей, тогда как если они оборвут его, когда будут погружены в океан, то этот кабель от мыса Тариф до полюса навсегда станет абсолютно бесполезным. Поэтому было решено построить небольшой домик, для которого у них был материал, и поместить в нем телеграфный аппарат, соединенный с проводом, и снабженный одной из батарей Коллисона, которая будет оставаться в рабочем состоянии с зарядом на сорок лет, и это, вместе с заземляющим проводом, проведенным через лед к твердой земле, может сделать телеграфную связь возможной для какого-нибудь последующего посетителя полюса.

Но если не считать необходимости отказаться от связи с Сардисом, путешествие назад не казалось таким удивительным и торжественным, как путешествие на север. Если бы им удалось спуститься в морские глубины в точке на семидесятой линии долготы, они могли бы плыть прямо на юг с полной уверенностью, что благополучно выйдут в Баффинов залив.

Последние телеграммы между Сардисом и полярным морем состояли в основном из сообщений о самой теплой дружбе и поддержке. Если мистер Клив и миссис Рэли и испытывали какие-то опасения относительно успеха первой части обратного путешествия, то они не выказывали их, а Сэмми ни разу не упомянул о часто высказываемом женой мнении, что есть все основания полагать, что все закончится тем, что "Дипси" со всеми, кто на нем находился, вдруг, в результате одного из тех казусов, которые никто не может предугадать, разлетится в мелкую пыль.

План мистера Марси был очень прост. На борту "Дипси" был большой запас взрывных устройств различных моделей и самых совершенных видов, некоторые из них были огромной мощности, и мистер Марси предложил проложить длинную линию из них над ровным льдом, а затем взорвать. Лед под ними рассыпался бы на атомы, и он полагал, что таким образом можно создать открытый канал, по которому легко пройдет "Дипси". Затем впереди курса судна будет проложена еще одна линия взрывчатки, и длина канала увеличится. Это будет медленный способ, но его посчитали наиболее надежным.

Что касалось продвижения по снегу и льду тех, кто должен был прокладывать линии зарядов, то с этим не было проблем. Предполагалось, что команде придется совершать переходы по суше, и для этой цели было предоставлено двадцать или более саней с электродвигателями. Эти сани намного превосходили любые сани, запряженные собаками или оленями; каждое из них, установленное на широких полозьях из алюминия, было снабжено небольшим двигателем, заряженным на судне электричеством, которого хватало на неделю, и приводились в движение с помощью колеса из легкого металла с острыми концами на внешнем ободе. Это колесо находилось под носовой частью саней, и, быстро вращаясь, его острия зацеплялись за лед или замерзший снег и приводили сани в движение с приличной скоростью. Колесо можно было поднимать или опускать, чтобы его острия больше или меньше цеплялись за лед, в зависимости от обстоятельств. При спуске с уклона его можно было поднять полностью, чтобы человек на санях мог ехать, и в любой момент его можно было опустить до упора, чтобы оно служило тормозом.

Как только удалось привести все в порядок, группа из шести человек на электрических санях во главе с мистером Марси отправилась на юг по ровному льду, везя с собой несколько зарядов, которые были установлены в длинную линию и соединены электрическим проводом с "Дипси". Когда группа вернулась и снаряды были взорваны, сбылись самые смелые ожидания мистера Марси. На юг открылся великолепный канал длиной в три мили.

Тут же якорь "Дипси" был поднят, и наша команда попрощалась с полярным морем. Большой шаровой буй с высоким шестом и флюгером гордо плыл над северным концом земной оси. Маленький телеграфный домик был в полном порядке и максимально защищен, и под ним люди с "Дипси" сделали "тайник" с провизией, оставив записку на нескольких языках, чтобы рассказать, что они сделали.

– Если кит захочет выйти на берег, чтобы поесть и послать сообщение, то вот его шанс! – сказал Сэмми, – но мне кажется, что если люди когда-нибудь снова достигнут этого полюса, они не придут тем же путем, которым пришли мы, и не увидят этот маленький домик, потому что не потребуется много снежных бурь, даже если они будут не суровее тех, что мы видели, чтобы скрыть его из виду.

– Я не верю, что оставление здесь этого запаса принесет хоть малейшую пользу, – сказал мистер Гиббс, – но мне это кажется правильным, и я не буду доволен, если уеду и оставлю бесполезный кабель в этих краях. Мы установим самый высокий шест, который у нас есть, возле маленького домика, и это все, что мы можем сделать.

Когда "Дипси" отчалил, все на борту оглянулись на корму, чтобы увидеть своего старого товарища, кита. Почти все они сожалели, что приходилось покидать эти края и оставить это живое существо в одиночестве. Они еще не вошли в канал, когда увидели кита. Две высокие прощальных водяные струи поднялись в воздух, а затем его хвост с поврежденным хвостовым плавником был поднят вверх и помахал им в знак прощания. С "Дипси" закричали и попрощались, и кит исчез из их поля зрения.

– Надеюсь, он не подплывет к нам близко, – сказала миссис Блок. – Но я не думаю, что он это сделает. Он всегда держался на почтительном расстоянии, и пока мы будем плыть по каналу, я нисколько не буду возражать, если он будет следовать за нами. Но что касается того, чтобы спуститься с ним под воду, я не хочу, чтобы кто-то даже намекнул на это.

Наша исследовательская группа теперь находила свою арктическую жизнь гораздо более интересной, чем раньше, потому что время от времени все они могли покидать судно и путешествовать если не по твердой земле, то по очень твердому льду. На "Дипси" было несколько небольших лодок, и даже Сара Блок часто высаживалась и каталась на моторных санях. Иногда лед был неровным, или замерзший снег скапливался в холмы, и в таких случаях было достаточно идти пешком и тянуть легкие сани, но в целом люди на санях могли путешествовать быстро и комфортно. Пейзаж был довольно однообразным, с его бесконечными полосами льда и снега, но вдали вырисовывались горы в красивых цветах, которые им придавала арктическая атмосфера, а лучи солнца по-прежнему освещали пейзаж в любое время суток. Иногда на большом расстоянии видели животных, предположительно песцов, и в команде были те, кто утверждал, что видел медведя. Но охота не поощрялась. Партия не нуждалась в свежем мясе, и нужно было выполнять важную работу, которой не должны были мешать развлекательные выходы.

Бывали дни медленного продвижения, но разнообразного и часто захватывающего опыта, поскольку иногда русло канала мистера Марси проходило через высокие массы льда, и здесь необходимые взрывные работы часто носили весьма увлекательный характер. Они рассчитывали прекратить свое надводное путешествие до того, как достигнут гор, которые на юге и западе громоздились гораздо ближе к ним, чем в других районах, но с удивлением обнаружили, что их путь прервался гораздо раньше, чем они ожидали, из-за масс айсбергов, которые возвышались перед ними из снежной равнины.

Когда они оказались в нескольких милях от этих сверкающих громад, они прекратили дальнейшие действия и провели совет. В этой точке можно было пробить большую дыру во льду и погрузиться в море, но они предпочли бы отправиться дальше на юг, прежде чем начать подводное путешествие. К востоку от айсбергов они могли видеть в бинокль большие участки открытой воды, и это препятствовало прокладке канала вокруг айсбергов, так как невозможно было бы обследовать маршрут на санях или проложить линию взрывов.

Последовало долгое обсуждение, в ходе которого капитан Хаббелл настоятельно рекомендовал пробить путь к открытой воде и выяснить, что можно сделать, чтобы плыть на юг обычным морским путем. Если "Дипси" сможет продолжить плавание над водой, он был за то, чтобы так и сделать, но даже капитан Джим Хаббелл не мог дать веских оснований полагать, что если судно попадет в открытую воду, партия не будет вынуждена устроиться на зимовку в этих ледяных краях; ведь через несколько недель наступит арктическая зима. Под водой им было бы все равно, светло или темно на поверхности, а вот на свежем воздухе – совсем другое дело.

Поэтому от плана капитана Хаббла пришлось отказаться, но все согласились, что было бы очень разумно, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, взобраться на один из айсбергов впереди и посмотреть, что находится на другой стороне.

Группа альпинистов состояла из мистера Гиббса, мистера Марси и трех самых спортивных мужчин. Сэмми Блок хотел пойти с ними, но его жена не позволила ему этого сделать.

– Ты можешь овладеть всеми полюсами, Сэмми, – сказала она, – потому что в этом ты хорош, но когда дело доходит до карабканья по айсбергам, ты будешь не на своем месте, и если я получу тот дом, в котором сейчас живет мистер Клив, но который он собирается бросить, когда женится, я не хочу жить там одна. Я не могу представить себе ничего более тоскливого, чем вдова с полярным ревматизмом, и я уверена, что так оно и будет.

Подъем на ближайший айсберг оказался не таким уж сложным делом, как в те времена, когда Сэмми Блок и капитан Хаббелл были мальчишками. Альпинисты были обуты в скалолазные ботинки с кожаными присосками на подошвах, как у мух, так что соскользнуть было почти невозможно, а когда они подходили к наклонной поверхности, где подъем был слишком крутым, они использовали моторные сани с колесом, отличающимся от других. Вместо точек на внешнем ободе этого колеса был ряд присосок, похожих на те, что были на подошвах обуви участников. При вращении колеса, обладавшего необычайной прочностью, его обод плотно прижимался к любой поверхности, к которой он был прижат, без учета угла наклона этой поверхности. В 1941 году с помощью таких саней Мартин Галлине, швейцарский проводник, поднялся на семьдесят пять футов по перпендикулярному скальному склону на Монте-Роза. Сани, медленно приводимые в движение колесом, поднимались по склону скалы, словно муха по стеклу, а Галлине, подвешенный под этими санями с помощью ремня под мышками, был доставлен на вершину обрыва.

При подъеме на айсберг не было необходимости карабкаться по таким обрывам, но было несколько крутых склонов, и по ним все из группы были благополучно доставлены один за другим с помощью того, что они называли своими "Мухоногими санями".

После часа или двух подъема наша группа благополучно достигла самой верхней точки айсберга и начала осматриваться. Вскоре они обнаружили, что за ними находятся другие пики и вершины, и что было бы трудно сделать круг, который позволил бы им продолжить план мистера Марси по прокладке канала по ровному льду. Далеко за ними, на юге, то тут, то там были разбросаны ледяные холмы и ледяные горы.

Внезапно мистер Гиббс издал возглас удивления.

– Я уже бывал здесь раньше, – сказал он.

– Конечно, бывали, – ответил мистер Марси. – Это озеро Шивер. Разве вы не видите, вон там, на другой стороне открытой воды под нами, маленькое темное пятнышко в ледяной стене? Это замерзший белый медведь. Возьмите свой бинокль и посмотрите, прав ли я.

Глава XIX. Ледяной шлюз

Когда мистер Гиббс и его спутники вернулись на "Дипси", спустившись с айсберга, их отчет вызвал оживленную дискуссию.

– Как будто домой вернулся, – сказала миссис Блок. – А у кровати, возможно, я найду свои тапочки.

Не было ничего странного в том, что они снова встретились с этим маленьким озером, скованным льдом, ведь они пытались вернуться по маршруту, который вел прямо на юг, а с другой стороны – прямо на север. Но никто не ожидал снова увидеть это озеро, и они были не только удивлены, но и обрадованы и воодушевлены. Здесь было место, где, как они знали, глубина воды была достаточной для совершенно безопасного подводного плавания, и если бы они могли стартовать здесь подо льдом, то были бы совершенно уверены, что не встретят никаких препятствий на протяжении всего своего путешествия.

Поскольку с того места, где сейчас находится "Дипси" в конце своего канала, вход в это озеро был невозможен, Сэмми предложил им спуститься под воду в том месте, где они находились, если, после проведения зондирования, глубина окажется достаточной. Тогда они смогут двигаться на юг так же удобно, как если бы они начали путь от озера Шивер.

Но это не устраивало мистера Гиббса. Ему очень хотелось достичь вод маленького озера, потому что он знал, что на его дне лежит телеграфный кабель, который ему пришлось бросить, и он думал, что сможет поднять этот кабель и восстановить телеграфную связь с мысом Тариф и Нью-Джерси.

Сэмми считал, что желание мистера Гиббса можно осуществить, опустившись под воду, в том месте, в котором они сейчас находятся, и проплыв под айсбергами к озеру, но мистер Гиббс был против. Он боялся проплыть под айсбергами. Конечно, они уже проплывали под одним из них, когда "Дипси" шел на север от озера, но они нашли, что глубина воды в разных местах очень сильно варьируется, и айсберги перед ними могут быть тяжелее, а значит, и глубже затоплены, чем те, под которыми они проходили раньше.

Если бы была возможность продлить канал до озера Шивер, то мистер Гиббс хотел бы это сделать, но если бы это не удалось, то, конечно, пришлось бы спуститься на дно в этом или соседнем месте.

– Все это очень хорошо, – сказал капитан Хаббелл, который был немного встревожен, потому что быстро приближалось время, когда он больше не будет командовать судном, – но одно дело – проложить канал через поля ровного льда, а другое – пройти через айсберг; но если вы считаете, что сможете это сделать, я не против. Я бы предпочел проплыть над водой столько, сколько мы сможем.

Мистер Гиббс изучал ситуацию, и в его голове формировались некоторые идеи, связанные с решением стоящей перед ним проблемы. Наконец он придумал план, который, по его мнению, мог бы открыть воды озера Шивер для "Дипси", и, поскольку проверка его плана не займет много времени, было решено провести эксперимент.

На борту было немного людей, которые не знали, что если вставить клин в верхнюю часть большой глыбы льда, а затем сильно вбить ее, то лед расколется. На этом факте мистер Гиббс основывал свою теорию о том, как сделать проход в озеро.

Группа альпинистов, большая, чем предыдущая, отправилась к айсбергу, взяв с собой на нескольких санях длинный и тяжелый железный стержень, который был частью дополнительного механизма на судне "Дипси", и несколько взрывчатых веществ особого типа.

Когда айсберг был достигнут, несколько человек из команды поднялись наверх с помощью подъемного устройства, и с его помощью стержень был поднят на вершину и установлен перпендикулярно на центральном месте на вершине айсберга, заостренным концом вниз, а к его верхнему концу была прикреплена бомба большой мощности. Эта бомба была сконструирована таким образом, чтобы вся ее взрывная сила была направлена в одну сторону, и она была установлена так, чтобы эта сила была направлена вниз. Когда все было готово, электрический провод, прикрепленный к бомбе, был спущен с айсберга и аккуратно уложен на лед, когда группа возвращалась на "Дипси".

Все, конечно, были очень заинтересованы в этом эксперименте. Судно находилось по меньшей мере в двух милях от айсберга, но в прозрачной атмосфере сверкающий гигант был хорошо виден, а с помощью бинокля можно было прекрасно рассмотреть большой железный стержень, стоящий высоко на его вершине. Все были на палубе, когда мистер Гиббс приготовился воздействовать бомбой на стержень, и все взгляды были прикованы к айсбергу.

Раздался взрыв – не очень громкий, даже учитывая расстояние, – и те, у кого были бинокли, увидели, как стержень исчез вниз. Затем над белоснежной равниной раздался странный скрежещущий стон, и стало видно, что огромный айсберг раскололся пополам, две его вершины отвалились друг от друга. Самая дальняя из двух огромных секций откинулась далеко назад и с огромным треском перевернулась, так как ее верхняя часть была тяжелее основания. Она ударилась об айсберг позади нее, соскользнула на ровный лед внизу, пробила его и скрылась из виду. Затем было видно, как он снова медленно поднимается, но на этот раз его основание было наверху. Другая, ближняя часть, гораздо меньшего размера, упала на соседний айсберг, где она оставалась в течение нескольких минут, но вскоре приняла вертикальное положение. Линия раскола не была перпендикулярной, и большая часть основания первоначального айсберга осталась на ближней части.

Когда место разрушения льда было тщательно осмотрено с палубы "Дипси", были вызваны добровольцы, чтобы пойти и исследовать состояние дел возле разбитого айсберга. Четверо мужчин, включая мистера Гиббса и мистера Марси, отправились выполнять это опасное поручение, поскольку они не знали, насколько лед на их пути мог быть раздроблен или ослаблен обломками айсберга. Они увидели, что лед между ними и ближайшей частью айсберга почти не пострадал, и, продолжая двигаться на санях на восток, смогли окинуть взглядом эту огромную глыбу и увидеть открытый водоем вблизи более отдаленной части, почти полностью покрытый плавающим льдом. Продвигаясь еще дальше на восток и зайдя так далеко на юг, как только смогли, они наконец увидели, что две части первоначального айсберга плавают на значительном расстоянии друг от друга, и что, следовательно, ничто не препятствует существованию открытого прохода между ними в озеро.

Когда группа вернулась с этим отчетом, работы были приостановлены, но на следующий день отправились взрывные партии. Канал проложили до основания ближайшего айсберга, вокруг него провели небольшую лодку, и после тщательного обследования выяснилось, что если секции айсберга не сдвинутся вместе, то между ними останется достаточно места для прохода "Дипси".

Когда маленькая лодка и сани вернулись на судно, и все было готово к движению по каналу до озера, один из людей подошел к капитану Хаббеллу и сообщил, что поляк Ровинский отсутствует. На одно короткое мгновение в душе Сэмюэля Блока зародилась надежда, что этот человек мог упасть за борт и уйти под лед, но ему не позволили допустить эту приятную мысль. Мистер Марси схватил подзорную трубу и стал осматривать в неё ледяную равнину во всех направлениях.

– Смотрите! – крикнул он. – Кто-то идет сюда! Видите это движущееся пятнышко там, на севере? Думаю, это и есть тот негодяй.

Несколько биноклей были направлены в ту же сторону.

– Это поляк! – крикнул Сэмми. – Он украл сани и убегает!

– Куда он может бежать? – воскликнул мистер Гиббс. – Этот человек сумасшедший!

Мистер Марси ничего не сказал. Его моторные сани, очень хорошие, с необычайно большим колесом, все еще стояли на палубе. Он бросился к ним.

– Я еду за ним! – крикнул он. – Пусть кто-нибудь поедет со мной. Он замышляет злодейство! Он не должен уйти!

– Злодейство! – воскликнул мистер Гиббс. – Я не понимаю, что он может натворить. Он не может жить здесь без крова; он умрет уже к утру.

– Не здесь, – возразил Сэмми. – Он прирожденный дьявол, с дюжиной жизней! Возьмите с собой ружье, мистер Марси, и пристрелите его, если не сможете поймать!

Мистер Марси не взял ружье, у него не было времени останавливаться для этого. Через несколько мгновений он был уже на льду со своими санями, а затем на полной скорости понесся в сторону удаляющегося черного объекта.

Двое мужчин вскоре последовали за мистером Марси, но они сильно отстали от него, так как их сани не могли нести их с той скоростью, с которой он летел по льду и снегу.

Вскоре Ровинский обнаружил, что его преследуют, и, часто поворачивая голову назад, увидел, что передние сани настигают его, но, пригнувшись как можно ниже, чтобы избежать выстрела из винтовки, он продолжал свой путь.

Но он не мог не поворачивать голову время от времени, и в один из таких моментов его сани ударились о выступающий кусок льда и внезапно перевернулись. Ровинский выкатился на твердый снег, и колесо, приводившее сани в движение, стремительно вращалось в воздухе. Поляк быстро пришел в себя и перевернул сани в нужное положение. Он сделал это так поспешно, что забыл, что колесо все еще вращается, и поэтому был совершенно не готов к тому, что сани на огромной скорости унеслись прочь, оставив его стоять на снегу, наполненного изумлением и яростью.

Марси был достаточно близко, чтобы наблюдать за этой катастрофой, он остановил сани и разразился смехом. Теперь, когда поляк был обезврежен, Марси стал ждать своих спутников. Когда остальные подъехали к нему, все трое направились к Ровинскому, который стоял к ним лицом и ждал. Как только они приблизились на расстояние вытянутой руки, он крикнул:

– Остановитесь и ни шагу дальше! У меня есть пистолет, и я застрелю вас не колеблясь, если вы подойдете ближе. Я свободный человек! Я имею право идти, куда хочу. Я потерял свои сани, но я могу идти. Возвращайтесь и скажите своим хозяевам, что я покинул их службу.

Мистер Марси на мгновение задумался. Он был вооружен, но это было очень необычное оружие, предназначенное для использования на корабле в случае мятежа. Это был пистолет с небольшим радиусом действия, снаряженный аммиачным патроном. Если бы ему удалось подобраться к Ровинскому, он мог бы быстро уладить дело, но он полагал, что пистолет, который носил поляк, был обычного образца и очень опасен.

Нужно было немедленно что-то предпринять. Было очень холодно и они должны были скорее вернуться на судно. Внезапно, без единого слова, мистер Марси пустил свои сани вперед с максимальной скоростью. Поляк издал громкий крик и поднял правую руку, в которой держал тяжелый пистолет. Несколько минут он стоял, сняв перчатку и зажав в руке пистолет. Он был так возбужден, что совершенно забыл о сильнейшем холоде. Он попытался прицелиться и нажать указательным пальцем на спусковой крючок, но кисть и запястье были неподвижны, пальцы застыли. Ствол пистолета был направлен под углом вниз, у него не было сил ни выпрямить его, ни нажать на курок. Стоя так, с лицом, белым от бессильной ярости, и поднятой рукой, трясущейся, как при параличе, он получил сильный удар в лицо зарядом из широкоствольного пистолета Марси. Хрупкая капсула лопнула, и через секунду, потеряв сознание от испарений содержащегося в ней аммиака, Ровинский упал плашмя на снег.

Когда поляк был доставлен на судно и заключен под стражу, мистер Гиббс, совершенно не понимая мотивов, побудивших его броситься умирать в одиночестве среди суровых полярных условий, спустился поговорить с ним. Сначала Ровинский отказывался отвечать на заданные ему вопросы, но в конце концов, видимо разгневанный обвинением в том, что он должен быть слабоумный идиот, раз повел себя таким невменяемым образом, он внезапно вспылил:

– Идиот! – закричал он. – Слабоумный! Если бы не эти проклятые сани, я бы показал вам, какой я идиот. Теперь я не могу убежать, и я расскажу вам, каким я был бы идиотом. Я бы вернулся к полюсу, по крайней мере, к маленькому домику, где, как дурак, вы оставили конец вашего троса доступным для меня, доступным для любого на борту, кто может быть достаточно храбр, чтобы воспользоваться вашим безрассудством. У меня было достаточно еды, чтобы продержаться до возвращения на полюс, и я знал о "тайнике", который вы там оставили. Задолго до того, как вы достигли мыса Тариф, и до того, как ваш хозяин был готов объявить миру о ваших открытиях, я бы воспользовался вашим кабелем. Я бы объявил о своих открытиях не шифром, а открытым текстом, не в Сардис, а в обсерваторию в Санкт-Петербурге. Я бы объявил об открытии полюса, я бы рассказал о ваших наблюдениях и экспериментах, ибо я человек науки, я понимаю эти вещи. Мне бы достались честь и слава. Северный полюс стал бы полюсом Ровинского, а открытое море стало бы морем Ровинского. Все, что вы могли бы сказать после этого, не имело бы никакого значения, это была бы никому ненужная история, я бы объявил об этом задолго до вас. Слава была бы моей – моей на все века вперед.

– Но послушай, глупый человек, – воскликнул мистер Гиббс, – ты бы погиб там, наверху – ни огня, ни жилья, кроме этой хижины, и очень мало еды. Даже если бы, согретый и живой своим энтузиазмом и честолюбием, ты смог послать одно сообщение, то вскоре после этого ты бы погиб.

– И что с того? – сказал Ровинский. – Я бы послал свое сообщение, я бы рассказал, как был найден северный полюс. Слава и честь были бы моими.

Когда мистер Гиббс рассказал, что он услышал во время этой беседы, Сэмми заметил, что очень жаль подобным образом вмешиваться в честолюбивые замыслы, а Сара призналась своему мужу, но только ему одному, что никогда еще ее сердце не сжималось так сильно, как тогда, когда она увидела мистера Марси, возвращающегося с этим чернолицым и черносердым поляком.

– Я была уверена, – сказала она, – что мы избавились от него, и что после этого мы перестанем быть командой из тринадцати человек. Мне кажется, что это нечестно – возвращать такое существо цивилизованным людям. Это все равно что переносить болезни на своей одежде, как это делали люди в старые времена.

– Ну, – сказал Сэмми, – если бы мы могли окурить это судно и быть уверенными, что погибнут только плохие микроорганизмы, я был бы за то, чтобы сделать это.

Глава XX. "Вот как я тебя люблю"

В течение нескольких дней между Маргарет и Роландом не поднималась тема огромного отверстия, проделанного автоматическим снарядом. Это очень беспокоило ее, так как она прекрасно понимала мысли своего возлюбленного и знала, что он хочет сказать ей что-то важное, но выжидает, пока полностью не проработает задуманное. Она ничего не сказала об этом, потому что это было невозможно. Ей было даже неприятно думать об этом, и все же её мысли постоянно возвращались к этому.

Наконец, однажды утром он пришел к ней, его лицо было бледным и серьезным. Она сразу же поняла, что он пришел что-то сказать ей, и что именно.

– Маргарет, – сказал он, начав говорить, как только сел, – я все решил насчет этого отверстия. Было бы совсем нехорошо, если бы я не спустился на дно и не посмотрел, что там. Я обнаружил нечто, нечто удивительное, и я не знаю, что это такое. У меня нет никаких идей на этот счет, нет ничего, на чем я мог бы построить какую-либо теорию. Я сделал все возможное, чтобы решить эту проблему, не спускаясь вниз, но мой телескоп ничего не показывает, моя камера вообще ничего не фиксирует.

Она сидела совершенно спокойно, бледная и тихая.

– Я размышлял над этим днем и ночью, – продолжал он, – но вывод напрашивается сам собой, неуклонно и неодолимо, что мой долг – спуститься в шахту. Я тщательно обдумал все, абсолютно все, что связано с безопасностью такого спуска. Воздух в полости, где сейчас покоится мой снаряд, вполне хорош, я проверил его. Температура обычная теплая, и нет никакой опасности зыбучих песков или чего-либо подобного, потому что мой снаряд все еще покоится так же неподвижно, как и тогда, когда я впервые увидел его под дном шахты.

– Что касается расстояния, на которое мне придется спускаться, то, если подумать, это ничто. Что такое четырнадцать миль в туннеле через гору? Некоторые из них на Большой Магистральной Тихоокеанской железной дороге имеют длину сорок миль, и поезда ходят туда-сюда каждый день, и никто не задумывается об опасности; и все же опасность обрушения одного из этих туннелей на самом деле больше, чем в моей перпендикулярной шахте, где обрушение практически невозможно.

– Что касается опасности, которая сопровождает такой глубойкий спуск, то я все предусмотрел. На самом деле, я не вижу, если я осуществлю свои планы, как может существовать какая-либо опасность, большая, чем та, которая постоянно окружает нас в обыденной жизни. Прежде всего, мы не должны думать о такой большой глубине. Если бы человек упал в любую из глубоких шахт на наших серебряных рудниках, он был бы лишен жизни так же, как если бы он упал в мою шахту. Но упасть в мою шахту, и я хочу, чтобы ты подумала об этом, Маргарет, и полностью это поняла, было бы почти невозможно. Я спланировал все механизмы и приспособления, которые будут необходимы, и хочу описать их вам, и тогда, я уверен, вы сами убедитесь, что элемент опасности устранен более полно, чем если бы я катал вас по озеру в маленькой лодке.

Она сидела тихо, все еще бледная, все еще слушала, ее глаза были устремлены на него.

– Я придумал машину, – сказал он, – в которой я могу удобно расположиться и курить сигару, пока совершаю спуск. Это, при комфортном и постоянном темпе, с которым будут работать мои двигатели, займет менее трех часов. При желании я мог бы ехать гораздо быстрее, но и этого будет достаточно. Подумайте об этом – четырнадцать миль за три часа! Это считалось бы очень медленным и легким путешествием по поверхности земли. Эта машина будет подвешена на двойной цепи из самой лучшей закаленной стали, которая будет достаточно прочной, чтобы выдержать десять машин весом с мою. Лебедка будет приводиться в движение электрическим двигателем достаточной мощности, чтобы сделать в двадцать раз больше работы, чем я от нее потребую, но для того, чтобы сделать все, что можно назвать супербезопасным, к машине будет прикреплена еще одна двойная цепь, такая же, как первая, и она будет намотана на другую лебедку и приводиться в действие другим двигателем, таким же мощным, как и первый. Таким образом, даже если одна из этих двойных цепей порвется – случай почти невозможный – или если что-то случится с одним из этих двигателей, второго двигателя будет более чем достаточно для работы. Верхняя часть этой машины будет конической, заканчивающейся острым концом, и сделана из стали, так что если какой-либо фрагмент в стене туннеля оторвется и упадет, он отскочит от этой крыши и упадет между боком машины и внутренней поверхностью шахты; ведь машина должна быть только двадцать шесть дюймов в диаметре, достаточно широкая для моей цели, и это оставит по крайней мере десять дюймов пространства вокруг машины. Но, как я уже говорил, стенки этого туннеля твердые и гладкие. Вещества, из которых они состоят, были спрессованы огромной силой. Маловероятно, чтобы что-то выпало из них, как и маловероятно, чтобы частицы выпали из внутренней части ствола винтовки.

– Я признаю, Маргарет, что предлагаемое путешествие в глубины земли очень необычно, но, в конце концов, это сравнительно легкое и безопасное занятие по сравнению с другими, которые совершали люди. Альпинисты времен наших отцов, которые поднимались на самые высокие вершины, не имея ничего, кроме шипованных башмаков и заостренных шестов, подвергались гораздо большим опасностям, чем те, кто спуститься в такую шахту, как моя.

– И потом, Маргарет, подумайте о том, что делали и делают наши друзья на борту "Дипси"! Подумай о сотнях миль, которые они прошли через неизвестные морские глубины! Их экспедиция была в пятьдесят раз опаснее, чем путешествие на несколько часов, которое я предлагаю.

Теперь заговорила Маргарет.

– Но я не собираюсь выходить замуж ни за Сэмюэля Блока, ни за мистера Гиббса, ни за кого-либо из них.

Он придвинул свой стул ближе к ней и взял обе ее руки в свои. Он держал их так, словно это были две безжизненные вещи.

– Маргарет, – сказал он, – ты знаешь, что я люблю тебя, и…

– Да, – перебила она, – но я знаю, что ты любишь науку еще больше.

– Вовсе нет, – сказал он, – и я собираюсь показать тебе, как сильно ты ошибаешься. Скажи мне не спускаться в шахту, скажи мне жить дальше, никогда не зная, что именно я открыл, скажи мне взрывать бомбы в этой огромной дыре, пока я не завалю ее, и я послушаюсь тебя. Вот как я люблю тебя, Маргарет.

Она смотрела в его глаза, и ее руки, из просто безжизненных, стали наполняться нежным теплом, они двигались, как будто хотели вернуть рукопожатие, в котором их держали. Но она не говорила, она просто смотрела на него, а он терпеливо ждал. Внезапно она поднялась на ноги, вырвав руки из его объятий, словно он причинил ей боль.

– Роланд, – воскликнула она, – ты думаешь, что знаешь все, что у меня на сердце, но это не так. Ты знаешь, что оно наполнено ужасом, кошмаром, отвратительным страхом, но оно хранит в себе нечто большее. Оно хранит любовь к тебе, которая сильнее любого страха, ужаса или кошмара. Роланд, ты должен спуститься в шахту, ты должен знать, какое великое открытие ты сделал – даже если ты никогда больше не сможешь вернуться на землю, ты должен умереть, зная, что это такое. Вот как я люблю тебя!

Роланд быстро сделал шаг вперед, но она отступила назад, словно собираясь снова сесть, но вдруг ее колени подогнулись, и, прежде чем он успел дотронуться до нее, она упала на бок и свалилась на пол без чувств.

Глава XXI. Пещера света

Маргарет была отдана на попечение своей верной экономки, и Роланд не видел ее до самого вечера. Встретившись с ним, она сразу же заговорила на какую-то неважную тему, и по ее лицу было видно, что она хотела, чтобы та главная мысль, которая занимала их обоих, не стала предметом их разговора. Она сказала ему, что собирается на короткое время на побережье, ей нужны перемены, и она поедет на следующий день. Он прекрасно ее понял, и они обсудили различные дела, связанные с комбинатом. Она ничего не сказала о времени своего возвращения, и он не стал спрашивать об этом.

В тот день, когда Маргарет покинула Сардис, Роланд начал подготовку к спуску в шахту. Он так тщательно продумал механизмы и приспособления, необходимые для этого дела, и так подробно разработал все свои планы в уме и на бумаге, что точно знал, что хочет сделать. Его заказы на цепи большой длины исчерпали запасы нескольких мануфактур, а полученные им двигатели были даже мощнее, чем он предполагал, зато их он мог приобрести немедленно, а меньшей мощности пришлось бы ожидать.

Круглый вагон, который должен был двигаться вверх и вниз по шахте, и особые механизмы, связанные с ним, и подъемные устройства – все это было сделано на его заводе. Его искусные ремесленники трудились день и ночь не покладая рук.

Прошло десять дней, прежде чем он был готов к спуску. Маргарет все еще была на побережье. Они часто писали друг другу, но ни один из них не упоминал о гигантской шахте. Даже когда он был готов к спуску, он никому не сказал о своем намерении спуститься. В устье шахты была массивная дверь, которую он приказал запереть и ушел.

На следующее утро он пришел в здание немного раньше обычного, позвал инженеров и мистера Брайса, который должен был отвечать за все, что связано со спуском, и объявил, что спускается, как только будут сделаны все приготовления.

Мистер Брайс и люди, которые должны были ему помогать, были очень серьезны. Они не говорили ничего лишнего. Если бы их работодателем был кто-то другой, а не Роланд Клив, возможно, они могли бы с ним поспорить. Но они знали его, и они не говорили и не делали ничего, кроме того, что входило в их обязанности.

Дверь шахты убрали, к устью отверстия опустили вагонетку, висевшую высоко над ним, и Роланд шагнул в нее и сел сам. Над ним и вокруг него были разложены геологические инструменты и приборы разных видов, фонарь, еда и питье – в общем, все, что могло понадобиться ему в этом необычном путешествии. Под рукой был телефон, с помощью которого он мог в любой момент связаться с поверхностью Земли. Были электрические сигналы, было все, чтобы сделать его экспедицию безопасной и плодотворной. Когда он дал команду запустить двигатели, не было никаких церемоний, и ничего не было сказано из ряда вон выходящего.

Когда коническая верхушка вагонетки опустилась под землю, над устьем шахты была спущена стальная решетка с отверстиями для прохода цепей, и началось движение вниз. В полу вагонетки были решетчатые отверстия, через которые Клив мог смотреть вниз, но хотя шахта под ним была ярко освещена электрическими фонарями, установленными под вагонеткой, это не пугало его и не вызвало головокружения при взгляде вниз, так как отверстие казалось не очень далеко под ним. Верхняя часть вагонетки была частично открыта, и яркие огни освещали стены шахты.

По мере того как он медленно спускался, он мог видеть, как различные пласты появляются и исчезают в том порядке, в котором он их знал. Недалеко под поверхностью он прошел полости, в которых, как он полагал, была вода, но сейчас воды в них не было. Он ожидал их увидеть и боялся, что по их краям могут быть разрыхленные участки породы или почвы, но все выглядело плотно утрамбованным и твердым. Если что-то и было разрыхлено, то оно уже ушло вниз.

Он спускался и спускался, пока не уперся в вечные скалы, где внутренняя поверхность шахты была отполирована, словно сделана из стекла. Становилось все теплее и теплее, но он знал, что скоро жара спадет. Характер скал менялся, и он изучал их по мере спуска и постоянно делал заметки.

Через некоторое время отполированные скалистые бока шахты стали торжественно-мрачными. Клив перестал делать записи, он зажег сигару и закурил. Он попытался спокойно представить себе, к чему он придет, когда доберется до дна, видимо, это будет что-то вроде пещеры, в которую его снаряд проделал отверстие. Ему стало интересно, что это за пещера и как высоко от дна находится ее крыша. Он подумал, не забыл ли его садовник, что он говорил ему о клумбах перед его домом, он хотел внести некоторые изменения, которые предложила Маргарет. Он старался отвлечься на клумбы, но мысли уносились к пещере внизу. Он начал думать, не попадет ли он в какой-нибудь подземный водоем, где его утопят, но он знал, что это глупая мысль. Если шахта проходила через подземные резервуары, то вода в них должна была вытечь и, не достигнув дна шахты, рассеяться в тумане.

Он спускался, спускался. Он посмотрел на часы – он пробыл в вагонетке всего полтора часа. Возможно ли это? Он думал, что уже почти на дне. Внезапно он подумал о людях наверху и о телефоне. Почему никто из них не поговорил с ним? Это было немыслимо! Он тут же позвонил Брайсу, и его сердце радостно забилось, когда он услышал знакомый голос у своего уха. Теперь он говорил без умолку больше часа. Он вызвал садовника и рассказал ему обо всем, что хотел сделать в цветниках. Он дал много указаний относительно различных работ на заводе. В последнее время все сильно затянулось. Он надеялся, что скоро все пойдет как обычно. Было два или три изобретения, которые его особенно интересовали, и о них он долго говорил с мистером Брайсом. Вдруг, в разгар разговора о полых стальных стержнях, он сказал Брайсу, чтобы двигатели работали быстрее, не было причин, почему машина должна ехать так медленно.

Лебедки задвигались с большей скоростью, и Клив повернулся и посмотрел на индикатор, который был установлен на боку машины, немного выше его головы. Этот прибор показывал глубину, на которую он опустился, но он не смотрел на него раньше, потому что если что и могло заставить его нервничать, так это постоянный контроль глубины, на которую он опустился.

Индикатор показывал, что он спустился на четырнадцать и одну восьмую мили. Клив повернулся и тяжело уселся на свое место. Он посмотрел вниз и увидел под собой только освещенную дыру, исчезающую на дне. Затем он повернулся, чтобы заговорить с Брайсом, но, к своему удивлению, не смог придумать, что сказать. После этого он зажег еще одну сигару и сидел молча.

Прошло несколько минут, он не знал, сколько именно, и Клив посмотрел вниз через решетку на полу вагона. Электрический свет струился вниз через глубокое отверстие, которое не исчезало и не прекращалось, оно заканчивалось чем-то темным и сверкающим. Затем, продвигаясь все ближе и ближе к этому сверкающему предмету, он увидел, что это его автоматический снаряд, лежащий на боку, но он мог видеть только часть его через отверстие в дне шахты, по которой он спускался. В одно мгновение, как ему показалось, машина вынырнула из узкой шахты, и он, казалось, повис в воздухе – по крайней мере, он ничего не мог видеть, кроме этого огромного снаряда, лежавшего в сорока футах под ним. Но это было невозможно, чтобы снаряд лежал на воздухе! Он позвонил, чтобы остановить машину.

– Что-нибудь случилось? – крикнул Брайс, почти в то же мгновение.

– Совершенно ничего, – ответил Клив. – Все в порядке, я уже на дне.

В состоянии сильнейшего нервного возбуждения Клив огляделся вокруг. Он больше не был в шахте, но где он был? С какой стороны ни посмотри, он не видел ничего, кроме света, исходящего от его ламп, который, казалось, простирался бесконечно далеко вокруг него. Казалось, не было предела для его зрения ни в одном из направлении. Тогда он перегнулся через борт машины и посмотрел вниз. Прямо под ним находился огромный снаряд, а под ним и вокруг него, так же далеко, как и во всех других направлениях, был свет его собственных ламп, и все же этот огромный снаряд весом в много тонн лежал так, словно покоился на твердой земле!

Через несколько мгновений Клив закрыл глаза, они заболели. Казалось, в них что-то проникает, как мелкий иней на зимнем ветру. Затем он позвонил Брайсу, чтобы машина спускалась очень медленно. Она спускалась, спускалась, постепенно приближаясь к огромному снаряду. Когда днище машины оказалось в двух футах от него, Клив приказал остановиться. Он посмотрел вниз на лежащую машину, над которой так долго работал, с чувством, похожим на привязанность. Он знал, что это его собственная машина. Глядя на ее знакомую форму, он почувствовал, что у него есть спутник в этой области нереальности.

Отодвинув раздвижную дверь машины, Клив сел на дно и осторожно вытянул ступни и ноги, опуская их до тех пор, пока они не коснулись снаряда. Он была твердым и прочным. Хотя он знал, что так и должно быть, неподвижность огромной массы железа вызвала у него внезапный приступ непонятного страха. Как она может быть неподвижной, если под ней ничего нет?

Но он должен выйти из машины, должен исследовать, должен выяснить. Пока он мог держаться за свой снаряд, опасности не было.

Он осторожно выбрался из машины и опустился на снаряд. Стоять на нем было неудобно из-за неровной поверхности с большими спиральными ребрами, и Клив сел на него цепляясь руками. Затем он наклонился в одну сторону и посмотрел под собой. Тени от снаряда уходили вниз, вниз, вниз, вниз, пока ему не стало тошно смотреть на них. Он быстро выпрямился назад, обхватил ракушку руками и закрыл глаза. Ему казалось, что он вот-вот упадет вместе с ней в бездонную глубину атмосферы.

Но вскоре он поднялся. Он спустился сюда не для того, чтобы пугаться и чтобы дать волю своим нервам. Он пришел сюда, чтобы все выяснить. На что опирается этот снаряд? Крепко ухватившись за два ребра, он позволил себе перевеситься на бок снаряда, пока его ноги не оказались на одном уровне с ее нижней стороной. Они коснулись чего-то твердого. Он надавил на это нечто – оно было очень твердым. Он приподнялся и встал на вещество, которое поддерживало снаряд. Оно была твердым, как камень. Он посмотрел вниз и увидел свою тень, простирающуюся далеко под ним. Казалось, что он стоит на окаменевшем воздухе. Выставив одну ногу, он немного пошевелился, все еще держась за снаряд. Он шел, как по твердому воздуху, к переднему концу длинного снаряда. Ему стало легче, когда он переключил свои мысли с окружающего мира на этот знакомый предмет. Он нашел его конический конец разбитым и сломанным.

Через некоторое время он медленно вернулся к другому концу снаряда, и теперь его глаза немного привыкли к огромному сиянию вокруг. Ему показалось, что он различает то тут, то там слабые признаки длинных, почти горизонтальных линий – линий различных оттенков света. Над ним, словно вися в воздухе, находилось круглое темное отверстие, через которое он спустился.

Он поднялся, отнял руки от снаряда и сделал несколько шагов. Он ступал по горизонтальной поверхности, но, выставляя вперед одну ногу, почувствовал небольшой уклон. Ему показалось, что он вот-вот соскользнет вниз! Мгновенно он отступил к снаряду и вцепился в него в безумном страхе.

Стоя так, с блуждающим взглядом, он услышал звонок телефона. Не раздумывая, он взобрался на снаряд и сел в машину. Брайс вызывал его.

– Поднимайся, – сказал он. – Ты пробыл там достаточно долго. Что бы ты ни нашел, тебе пора подниматься.

Роланд Клив не привык получать команды, но он мгновенно закрыл раздвижную дверь машины, сел и приложил рот к телефону.

– Хорошо, – сказал он. – Вы можете поднять меня, но сначала очень медленно.

Машина поднялась. Когда она достигла отверстия в верхней части пещеры света, Клив услышал, как коническая стальная крышка слегка скрипнула, коснувшись ее края, так как она все еще немного раскачивалась от движения, которое ей придал его вход в машину, но вскоре она повисла совершенно вертикально и бесшумно поехала вверх по шахте.

Глава XXII. Теория Клива

Сидя в машине, которая неуклонно поднималась по шахте, Роланд Клив не обращал внимания ни на что вокруг. Он не смотрел на ярко освещенную внутренность шахты, не обращал внимания на свои приборы, не смотрел на часы, на циферблат, показывающий пройденное расстояние. Несколько раз звонил телефонный звонок, и Брайс спрашивал, как у него дела, но на эти вопросы он отвечал как можно короче, сидел, глядя себе на колени и ничего не видя.

Когда он был уже на полпути, он вдруг осознал, что очень голоден. Он торопливо съел несколько бутербродов и выпил немного воды, а затем снова полностью отдался умственному труду. Когда, наконец, шум механизмов над головой и звуки голосов вывели его из задумчивости, машина выехала на поверхность земли, Клив поспешно распахнул дверцу и вышел. В тот же миг он почувствовал, что его обхватили чьи-то руки. Рядом находился Брайс, а у двигателей стояли другие люди, но обладатель этих рук не придал этому значения.

– Маргарет! – воскликнул Клив, – как ты здесь оказалась?

– Я была здесь все это время, – воскликнула она, – или, по крайней мере, почти все время.

И когда она заговорила, она отступила назад и посмотрела на него, ее глаза были полны слез счастья.

– Мистер Брайс телеграфировал мне, как только узнал, что вы спускаетесь, и я была здесь еще до того, как вы спустились до половины пути.

– Что! – воскликнул он. – И все эти сообщения исходили от вас?

– Почти все, – ответила она. – Но скажи мне, Роланд, скажи мне, ты добился успеха? Что вы обнаружили?

– Я преуспел, – ответил он. – Я открыл все!

Мистер Брайс вышел вперед.

– Я поговорю с вами со всеми очень скоро, – сказал Клив. – Сейчас я ничего не могу вам сказать. Маргарет, пойдем. Я хочу поговорить с вами напрямую, но только после того, как побываю в своем офисе. Я буду ждать вас у вашего дома через несколько минут.

С этими словами он вышел из здания и побежал в свой кабинет.

Четверть часа спустя Роланд вошел в библиотеку Маргарет, где она сидела и ждала его. Он тщательно закрыл двери и окна. Они сели бок о бок на диван.

– Итак, Роланд, – сказала она, – я не могу больше ждать ни секунды. Что ты обнаружил?

– Маргарет, – сказал он, – боюсь, тебе придется ждать еще много секунд. Если бы я прямо сказал вам, что я открыл, вы бы не поняли. Я обладатель удивительных фактов, но я также верю, что являюсь автором еще более удивительной теории. Факты я обнаружил, когда спустился в шахту, а теорию я разработал, поднимаясь наверх.

– Но озвучьте мне их поскорее! – вскричала она. – Сначала факты – я могу подождать с теорией.

– Нет, – сказал он, – я не могу этого сделать, я должен рассказать вам все в том виде, в каком оно у меня в голове. Итак, прежде всего, вы должны понять, что Земля когда-то была кометой.

– О, не загружайте меня своей астрономией, я действительно не смогу этого понять! Что вы нашли на дне этой дыры?

– Вы должны выслушать меня, – сказал он. – Вы не сможете понять ни одной моей фразы, если я не изложу вам все в правильном порядке. Существует множество теорий о кометах, но я верю только в одну из них. Вы знаете, что когда комета проходит вокруг Солнца, ее хвост всегда направлен в сторону от Солнца, так что независимо от того, насколько быстро голова движется по своей орбите, конец хвоста, чтобы сохранить свое положение, должен двигаться с быстротой, которую невозможно представить. Если бы этот хвост состоял из туманной дымки или чего-то подобного, он не смог бы сохранить свое положение. Существует только одна теория, которая может объяснить такое положение, и заключается она в том, что голова кометы – это линза, а хвост – свет. Свет Солнца проходит через линзу и устремляется в пространство, образуя хвост, который не следует за кометой немыслимым образом, как это обычно предполагается, а постоянно обновляется, постоянно простираясь от Солнца!

– О, Боже! – воскликнула Маргарет. – Я читала про это.

– Немного терпения, – сказал он. – Когда я добрался до дна шахты, я оказался в расщелине, я не знаю, насколько большой, сделанной в огромной массе прозрачного вещества, плотного, как самый твердый камень, и прозрачного, как воздух, в свете моих электрических ламп. Мой снаряд надежно покоился на этом веществе. Я ходил по нему. Казалось, что я могу видеть на много миль ниже себя. По моему мнению, Маргарет, это вещество когда-то было головой кометы.

– Что это за вещество? – поспешно спросила она.

– Это сплошной твердый алмаз!

Маргарет вскрикнула. Она не могла произнести ни слова.

– Да, – сказал он, – я думаю, что вся центральная часть Земли – это один большой алмаз. Когда она двигалась по своей орбите как комета, свет Солнца проходил через этот алмаз и распускал огромный хвост в пространство, через некоторое время это ядро начало гореть.

– Гореть! – воскликнула Маргарет.

– Да, алмаз – это практически чистый углерод, почему бы ему не гореть? Он горел, горел и горел. Пепел образовался на нем и окружил его, но он все еще горел, и когда он был полностью покрыт пеплом, он перестал быть прозрачным, он перестал быть кометой, он стал планетой и стал вращаться по другой орбите. Она по-прежнему горела под пеплом, и постепенно превратилась в камень, в металл, во все то, что образует земную кору.

Она смотрела на него, как завороженная.

– Некоторые части этой огромной центральной массы углерода горят более яростно, чем другие части. Некоторые части вообще не горят. В вулканических районах огонь бушует, там, где упал мой большой снаряд, он не горит вообще. Теперь вы услышали мою теорию. Она грубая и шероховатая, потому что я старался изложить ее как можно короче.

– О, Роланд, – воскликнула она, – это абсурд! Бриллиант! Люди сочтут тебя сумасшедшим. Ты не должен никому говорить такие вещи. Это просто невозможно, чтобы большая часть этой земли была огромным алмазом.

– Маргарет, – ответил он, – нет ничего невозможного. Центральная часть Земли из чего-то состоит, это может быть как алмаз, так и что-либо другое. На самом деле, если подумать, это более вероятно, потому что алмаз – очень спецефичное вещество. Как я уже сказал, это почти чистый углерод. Я не намерен говорить ни слова из того, что я вам сказал, никому – по крайней мере, пока вопрос не будет хорошо обдуман – но я не боюсь, что меня сочтут сумасшедшим. Маргарет, посмотрите на это.

Он достал из кармана несколько блестящих веществ, похожих на стекло. Некоторые из них были плоскими, некоторые круглыми; самый большой был размером с лимон, другие были меньшими осколками разных размеров.

– Это осколки большого алмаза, которые отбились, когда снаряд ударился о дно пещеры, в которой я его нашел. Я подобрал их, когда нащупывал путь вокруг снаряда, идя по тому, что казалось мне твердым воздухом. Я положил их в карман, и я не пришел к вам, Маргарет, с этой историей, пока не заглянул в свой офис, чтобы выяснить, действительно ли эти осколки являются алмазом. Я проверил их. Это – алмаз!

Ошеломленная, она взяла в руку самый большой кусок.

– Роланд, – прошептала она, – если это действительно алмаз, то ничто подобное ему не известно человеку!

– Действительно, ничего, – ответил он.

Она сидела и смотрела на большой кусок светящегося минерала, который лежал у нее в руке. Его поверхность была неровной, у него было много граней, приглушенный свет из окна придавал ему вид ожившей воды. Он почувствовал необходимость заговорить.

– Даже эти маленькие кусочки, – сказал он, – являются ценнейшими драгоценностями.

Она по-прежнему сидела молча, глядя на светящийся предмет, который держала в руках.

– Видишь ли, это не такие камни, как те, что находят в наших алмазных шахтах, – сказал он. – Скорее всего, это были маленькие, не сохранившиеся кусочки первоначальной массы, впоследствии постепенно вытесненные из недр, подобно тому, как вытесняются многие металлы и минералы, а затем округленные и притупленные бесчисленными веками шлифовки и истирания под действием камней или воды.

– Роланд, – взволнованно воскликнула она, – это богатство за пределами воображения! Что такое обычное богатство по сравнению с тем, что вы открыли? Каждое живое существо на земле могло бы…

– Ах, Маргарет, – прервал он, – не позволяйте своим мыслям идти в таком направлении. Если мое открытие будет использовано так, как вы думаете, оно принесет миру бедность, а не богатство, и любой алмаз на земле будет стоить не больше, чем обычный камешек. Повсюду, в цивилизованных странах и в варварских дворцах, люди будут видеть, как их богатство исчезает на глазах, словно его омрачило прикосновение злого волшебника.

Она вздрогнула.

– А эти – разве их можно оценить как обычные камешки?

– О нет, – сказал он, – пока эта шахта принадлежит мне, эти разбитые осколки будут для нас богатством, превосходящим наши самые смелые фантазии.

– Роланд, – воскликнула она, – ты спустишься в шахту за новыми осколками?

– Никогда, никогда, никогда больше, – сказал он. – Того, что мы имеем сейчас, нам достаточно, и если бы мне предложили все блага, которые есть в этом мире и которые нельзя купить за деньги, я бы никогда больше не спустился в эту шахту. Был один момент, когда я стоял в этой пещере, и в мою душу ворвался ужас, который я никогда не смогу забыть. В свете моих электрических ламп, проникавшем сквозь огромную прозрачную массу, я ничего не мог видеть, но мог чувствовать. Я протянул ногу и обнаружил, что она стоит на наклонной поверхности. В другое мгновение я мог бы соскользнуть – куда? Мне невыносимо думать об этом!

Она обхватила его руками и крепко прижалась к нему.

Глава XXIII. Последнее погружение "Дипси"

Когда двигатели "Дипси" остановились, и она тихо плыла по гладкой поверхности озера Шивер, мистеру Гиббсу очень хотелось соединиться с телеграфным кабелем, протянутым по дну океана под ним, и таким образом связаться с Сардисом. Но когда этот вопрос обсуждался на совете, было выдвинуто несколько возражений, главным из которых было то, что кабель не может быть соединен с "Дипси" без разрушения связи с маленькой станцией у полюса; И хотя это средство телеграфной связи с регионами, которые, возможно, никогда больше не будут посещены, вполне можно считать не имеющим особой ценности, все же проложить телеграфную линию к полюсу было таким замечательным делом, что разрушать ее после этого казалось величайшей жалостью в мире.

Друзья этой исследовательской команды не получали от нее никаких известий с тех пор, как она покинула полярное море, но не было никакого вреда в том, чтобы заставить их подождать еще немного. Если обратное плавание подо льдом пройдет так же успешно, как и первый подводный поход, то до прибытия "Дипси" к мысу Тариф пройдет не так уж много дней. Она не будет идти так же медленно, как при движении на север, потому что теперь ее офицеры будут чувствовать, что в какой-то мере знают курс, и, кроме того, их не будут задерживать работы по прокладке кабеля по мере продвижения.

Поэтому было решено, что останавливаться здесь и соединяться с кабелем – пустая трата времени и труда, и началась подготовка к спуску на безопасную глубину под поверхностью, после чего они отправятся на юг в обратное плавание. Миссис Сара Блок, закутанная с головы до ног в меха, оставалась на палубе до тех пор, пока ее муж позволял ей это делать. Некоторое время ее глаза медленно блуждали по краю этого одинокого участка воды, и теперь она с недовольным видом стояла и смотрела по сторонам. Наконец Сэмми взял ее за руку и сказал, что она должна спуститься вниз, потому что они собираются закрыть люки.

– Ну, – сказала Сара со вздохом, – наверное, я должна от них отказаться; они были самыми теплыми и удобными из всех, что у меня были, и я могла бы их вытопить и высушить, чтобы они были как новенькие. Я бы не возражала оставить их, если бы в округе был человек, который бы их носил, но его нет, и вряд ли когда-нибудь будет, и если они застыли во льду, то могут пролежать здесь, как новенькие, бесчисленное количество веков!

Конечно, все были очень счастливы, теперь, когда они возвращались домой после успешного путешествия, не имеющего аналогов в истории, и даже Ровинский начинал испытывать чувство радостного предвкушения. Его освободили из заточения и позволили заниматься своими обязанностями, но доверия, которое было оказано ему в прошлом, теперь не было. Все знали, что он беспринципный человек и что если он сможет получить доступ к телеграфному аппарату на мысе Тариф, то доставит неприятности настоящему первооткрывателю северного полюса, поэтому среди офицеров судна было решено вести за ним строжайшее наблюдение и не давать ему никаких привилегий на берегу.

Плавание "Дипси" на юг прошло легко и без заметных происшествий, и наконец наблюдатель, поставленный у верхнего люка, сообщил, что сверху появился свет. Это означало, что они достигли открытой воды к югу от замерзших районов, которые они исследовали, и великое подводное путешествие, самое необычное из когда-либо совершенных человеком, было завершено. Капитан Джим Хаббелл тут же надел тяжелый бушлат с серебряными пуговицами, потому что, как только судно поднимется на поверхность моря, он вновь станет командиром.

Когда плывущий "Дипси" поднялся из вод арктических регионов, можно было предположить, что люди на его борту попали в ту часть света, где они чувствовали себя как дома. Мыс Тариф, к которому они направлялись, находился в сотне миль, и сам по себе был одиноким местом, часто недоступным в суровую погоду, и им предстояло совершить долгое и опасное плавание от него, прежде чем они смогут добраться до своих домов, но по сравнению с абсолютно пустынным и таинственным регионом, который они покинули, любая часть света, где была возможность встретиться с другими человеческими существами, казалась знакомой и родной.

Но когда "Дипси" снова оказался на поверхности океана, когда дневной свет беспрепятственно освещал смелую фигуру капитана Хаббелла, расхаживающего по верхней палубе – осторожно, стараясь не стоять на месте, чтобы его ботинки не примерзли к палубе под ним, – люди на борту не были так довольны, как ожидали. Дул сильный ветер, и волны накатывались на борт. Недалеко от них, по правому борту, небольшой айсберг, накренившийся, как поврежденный корабль, несся к ним, подгоняемый порывами восточного ветра, и волны были такими высокими, что иногда брызги захлестывали палубу судна, делая невозможным для капитана Хаббелла и других людей рядом с ним оставаться сухими.

И все же капитан оставался на своем посту и выкрикивал приказы, и все же "Дипси" шел вперед против ветра и волн. Ее двигатели были мощными, ее электрические жабры были сложены близко к бортам, и она, казалось, чувствовала себя способной противостоять шторму, и в этом ее горячо поддерживал капитан.

Но у других людей на борту вскоре начали появляться мысли иного рода. Всем им, включая офицеров, казалось, что это судно, не рассчитанное на сильную непогоду, находится в опасности, и даже если ему удастся благополучно пережить шторм, их положение будет очень неприятным. Дипси" качало и швыряло, и под палубой сложилось общее мнение, что лучшим решением для нее будет погрузиться в тихие глубины под поверхностью, где она чувствует себя как дома, и продолжить свое плавание к мысу Тариф в привычной для нее подводной манере.

Прошло некоторое время, прежде чем капитан Хаббелл согласился выслушать подобное предложение, но когда волна, несущая на своем гребне глыбу льда размером с бочонок муки, обрушила свою ношу на палубу судна, протаранив его от форштевня до кормы, капитан, едва разминувшись с ледяным снарядом, согласился, что на судне с такими низкими поручнями и с такими несовершенными военно-морскими качествами, пожалуй, лучше плыть под водой, чем поверх неё, и поэтому он спустился вниз, снял свой бушлат с серебряными пуговицами и ушел в уединение. Затем "Дипси" опустился на тихую глубину и продолжил свой путь под водой, к большому удовольствию всех находившихся на борту.

В одно прекрасное морозное утро, когда дул сильный ветер, хотя шторм уже утих, немногочисленные жители маленького поселения на мысе Тариф увидели вдали флаг, плывущий над водой. Судно "Дипси" поднялось на поверхность примерно в двадцати милях от мыса и теперь смело шло вперед, капитан Хаббелл был на палубе, его серебряные пуговицы блестели на солнце. Море было неспокойным, но все были готовы терпеть небольшие неудобства, лишь бы увидеть полоску суши, на которой заканчивалось путешествие "Дипси", как можно раньше устремить свой взор на клубы дыма, исходящего от человеческого жилья, и увидеть самих людей.

Как только "Дипси" прибыл в гавань, Сэмми и большинство офицеров сошли на берег, чтобы открыть связь с Сардисом. Сара Блок осталась на судне. Она была на здесь берегу, когда прибыла на мыс Тариф на судне "Беспечный", и ее отвращение к стилю жизни в этой части света часто выражалось ею в довольно свободной форме. Пока на борту доброго судна у нее была вполне комфортабельная каюта, она не хотела посещать низкие хижины и тесные помещения, в которых жили люди маленькой колонии. Ровинский тоже оставался на борту, но не потому, что хотел этого. За ним было установлено наблюдение, но поскольку "Дипси" стоял на якоре на некотором расстоянии от места высадки, мистер Марси считал, что если он попытается доплыть до берега, то лучше позволить ему это сделать, поскольку если он не окоченеет в воде, в которую погрузится, то наверняка замерзнет насмерть, как только достигнет берега.

Сообщения, которые пришли из Сардиса, как только было получено известие о благополучном возвращении исследователей, были полны сердечных поздравлений и дружеских приветствий, но они были не очень длинными, и Сэмми сказал мистеру Гиббсу, что, по его мнению, это, вероятно, одно из-за самого напряженного периода в жизни мистера Клива. Тот телеграфировал, что немедленно пришлет за ними судно, а поскольку оно сейчас стоит в Сент-Джонсе, то им не придется долго ждать.

Дело в том, что весть о прибытии "Дипси" на мыс Тариф пришла в Сардис через неделю после спуска Клива в шахту, и он был поглощен душой и телом своими подземными открытиями. Он не испытывал ни симпатии, ни даже привязанности к людям, которые делали его работу, и его интерес к их благополучию и достижениям был так же велик, как и прежде, но идеи и мысли, которые теперь занимали его ум, были такого характера, что ослабляли и затмевали все остальные объекты внимания. Большинство сообщений, отправленных на мыс Тариф, пришло от Маргарет Рэли.

Глава XXIV. Ровинского поднимают на поверхность

Когда Сэмми Блок и его спутники-исследователи добрались от мыса Тариф до Сардиса, они нашли Роланда Клива готовым оказать им самый радушный прием и уделить полное и самое пристальное внимание рассказам об их приключениях и научным отчетам. На какое-то время он был готов оставить свое собственное великое открытие в покое и уделить все свое внимание замечательному достижению, которое было сделано под его руководством.

Он разработал свою теорию формирования и нынешнего строения Земли, написал полный и исчерпывающий отчет о том, что он видел и делал, и был готов, когда, по его мнению, наступит подходящее время, объявить миру о своих теориях и фактах. Более того, он послал нескольким ювелирам и минералогам несколько небольших фрагментов, которые он подобрал в пещере света, и эти специалисты, сообщив о материале образцов как о чистейших алмазах, выразили величайшее удивление их формой и блеском. Они, очевидно, не были отшлифованы или огранены, и все же их острые грани и сверкающие поверхности отражали свет, как будто они побывали в руках огранщика. Один из этих экспертов написал Кливу письмо, в котором спросил его, не копал ли он алмазы с помощью машины, которая разбивает драгоценные камни на куски.

Итак, душа Роланда Клива была довольна, казалось, она ходит по воздуху, как когда-то он сам ходил по тому, что казалось ему твердой атмосферой. Теперь его честолюбие не могло указать ничего такого, что побудило бы его попытаться подняться в области человеческих достижений выше, чем то место, на котором он стоял. С этого огромного возвышения он был совершенно готов смотреть вниз и с добродушием рассматривать героические деяния тех, кто достиг полюса и поставил буй на якорь на крайней северной точке земной оси.

Отчеты мистера Гиббса и его помощников были хорошо проработаны и представляли величайшую ценность для научного мира, и каждый из тех, кто совершил то памятное путешествие на "Дипси", мог рассказать истории, за которые редакторы в любой цивилизованной стране заплатили бы золотом сверх всяких прецедентов.

Но Роланд Клив не хотел ничего передавать миру, пока не скажет все, что хотел. Было известно, что он отправил экспедицию в северные воды, но что именно он намеревался сделать, не было известно, и то, что он сделал, не было сообщено даже телеграфистам на мысе Тариф. Они получали шифрованные депеши из далеких северных пунктов, но, передавая их в Сардис, не имели ни малейшего представления об их значении. Когда все будет готово, чтобы удовлетворить как ученый мир, так и общественное сознание, будет объявлено о великом открытии полюса.

Тем временем в журналистском мире возникло подозрение, что изобретатель, живший в Сардисе, штат Нью-Джерси, сделал что-то необычное на севере. Туда была доставлена группа людей, одна из которых была женщиной, и оставлена там, а недавно их привезли обратно. По общему мнению, Клив пытался основать поселение в какой-то точке к северу от мыса Тариф, вероятно, с целью научных наблюдений, и это ему не удалось. Однако истории этих людей были бы очень интересны, и несколько репортеров нанесли визиты в Сардис. Но все они встречались лишь с Сэмми, и ни один из них не счел его сообщения достойными более чем короткого абзаца.

Через неделю мистер Гиббс закончил бы свои карты, метеорологические, геологические и географические отчеты, и ясный, сжатый отчет об экспедиции, написанный самим Кливом на основе данных от участников, был бы готов к публикации, а на сияющем небе открытий, которое теперь покоилось одним краем на Сардисе, а другим на полюсе, было лишь одно единственное облако, и это было Ровинский.

Честолюбивый и беспринципный поляк был источником самых больших проблем и беспокойства с тех пор, как он покинул мыс Тариф. Еще там он понял, что не сможет выбраться на берег, и поэтому молчал, но, попав на борт судна, присланного к ним из Сент-Джонса, он вскоре начал разговаривать с командой, и, казалось, был только один способ помешать ему рассказать о том, что было сделано экспедицией до того, как ее организаторы были готовы к этому, – объявить его маньяком, чьи высказывания не имеют никакой ценности. Его поместили в тесное заключение, и распространилась информация о том, что он сошел с ума, находясь в арктических регионах, и что его разум был наполнен всевозможными безумными представлениями об этой части света.

Его хотели посадить в тюрьму по уголовному обвинению, но это не помешало бы ему говорить, поэтому, когда он прибыл в Нью-Джерси, его отправили в психушку, сотрудники которой не удивились его появлению, поскольку, по их мнению, более дикого маньяка нельзя было найти в стенах этого заведения.

Ранним утром того дня, когда мир должен был быть потрясен сообщением об открытии полюса, человек по имени Уильям Каннингем, работавший на заводе в Сардисе, вошел в большое здание, предназначенное для производства автоматического снаряда, которое в последнее время не использовалось и было заперто. Каннингем был сторожем и вошел, чтобы совершить свой обычный утренний обход. Он едва успел закрыть за собой дверь, как, взглянув на двигатели, которые все еще стояли у устья шахты, проделанной автоматическим снарядом, с удивлением увидел, что над ними не висит машина, на которой спускался Роланд Клив.

Совершенно не понимая такого положения дел, он побежал к устью шахты. Он обнаружил, что закрывавшая ее огромная дверь откинута, а на ее месте стоит решетка, прикрывавшая отверстие после спуска машины. Двигатели не двигались, и цепь на лебедке одного из них, похоже, была на месте, но на другой лебедке одна из цепей была размотана. Каннингем был настолько поражен, что не мог поверить в то, что увидел. Он был здесь накануне вечером, все было в порядке, шахта закрыта, а люк заперт. Он перегнулся через решетку и посмотрел вниз, он не увидел ничего, кроме черной дыры без дна. Мужчина не стал долго смотреть, так как у него закружилась голова. Он повернулся и выбежал из дома, чтобы позвать мистера Брайса.

Иван Ровинский, возможно, и не был сумасшедшим, но безнравственные амбиции заставляли его настолько пренебрегать принципами обычного благоразумия, когда те вставали на его пути, что нельзя было утверждать, что он всегда был в полном рассудке. Он прекрасно понимал, почему его поместили в психушку, и его бесила мысль о том, что таким образом его враги получили большое преимущество над ним. Что бы он ни говорил, достаточно было указать на тот факт, что он находится в сумасшедшем доме или что он только что вышел из него, чтобы его высказывания потеряли всякую ценность.

Но оставаться в заточении его совсем не устраивало, и после трех дней пребывания в учреждении, в которое его поместили, он сбежал и добрался до участка леса в двух милях от Сардиса, где в начале того же года построил себе примитивное убежище, из которого мог выходить по ночам и изучать, насколько мог, работы на производстве Роланда Клива. Благополучно добравшись до своего убежища, он не терял времени и отправился шпионить за тем, что происходит в Сардисе.

Он был хитрым и осторожным, а также человеком безграничных способностей. Вскоре он узнал, что о полярном открытии не было объявлено, но, подслушав разговоры некоторых рабочих в деревне, которую он часто посещал в облике, совсем не похожем на его обычный вид, он выяснил, что на заводе в Сардисе произошло нечто необычное, о чем он никогда не слышал. По словам людей, большая шахта была пробита случайно, мистер Клив спустился в нее на машине, и ему понадобилось почти три часа, чтобы добраться до дна. Никто еще не знал, что он обнаружил, но предполагалось, что это было что-то очень удивительное.

В ночь после того, как Ровинский узнал эту удивительную новость, он был в здании, где находился автоматический снаряд. Ловкий, как кошка, он проник в здание через верхнее окно.

Ровинский провел в этом здании всю ночь. У него был с собой потайной фонарь, и он самым тщательным образом осмотрел механизмы в устье шахты. Это был человек с большими способностями механика и эксперт в области прикладного электричества. Он понимал это устройство со всеми его сложными механизмами и приспособлениями так же хорошо, как если бы сам его построил. На самом деле, осматривая его, он думал о некоторых очень ценных усовершенствованиях, которые можно было бы в нем сделать. Он знал, что это устройство для опускания вагонетки на большую глубину, и, забравшись в вагонетку, осмотрел все, что в ней было. Спускаясь вниз, он заметил решетку и понял, для чего она нужна. Он осмотрел двигатели и рассчитал прочность цепей на лебедках. Он снял слепок с замка люка, и когда он уходил рано утром, то понимал устройство устройства, предназначенного для спуска вагонетки, так же хорошо, как любой человек, который им управлял. Он ничего не знал о шахте под большой дверью, но ее он намеревался исследовать так же тщательно, как и механизм.

На следующую ночь он вошел в здание сразу же после того, как Каннингем совершил обход, и тут же принялся за работу, чтобы подготовиться к спуску в шахту. Он отключил один из двигателей, так как с усмешкой сказал себе, что второго более чем достаточно, чтобы опускать и поднимать машину. Он зарядил все батареи и привел в идеальное рабочее состояние механизм, с помощью которого Клив установил связь между вагонеткой и двигателями, используя одну из цепей в качестве проводника, чтобы он мог сам проверить или запустить двигатели, если возникнет необходимость.

Затем Ровинский, кружась, как дикий зверь в клетке, достал ключ, который принес с собой, открыл люк, откинул его и посмотрел вниз. Он увидел ровно вырубленный колодец, но это было все. Но каким бы глубоким он ни был, он намеревался спуститься в него до самого дна.

Он завел двигатель и опустил машину на землю. Затем он посмотрел на решетку, которая висела над ним, и решил воспользоваться этой защитой. Он не мог опустить ее обычным способом после того, как забрался в машину, но через пятнадцать минут он соорудил шкив и веревку, с помощью которых, после того как машина опустилась под землю, он смог опустить решетку на место. Он сел в машину, спустился в темную дыру, заглушил двигатель, опустил решетку, спустился еще немного и включил электрическое освещение.

Спуск Ровинского был чередой самых диких ощущений изумленного восторга. Пласт за пластом проходили перед его изумленными глазами, и, когда он спустился достаточно низко, он позволил себе самые экстравагантные выражения восхищения. Его продвижение вперед не было столь плавным и устойчивым, как у Роланда Клива. Он обнаружил, что прекрасно контролирует двигатель и машину, и иногда спускался быстрее, иногда медленнее, а так же часто останавливался. По мере того как он продолжал спускаться, его изумление от удивительной глубины шахты становилось все больше и больше, и его разум был совершенно не в состоянии оценить ситуацию. Тем не менее, он не испугался и продолжил спуск.

Наконец Ровинский вышел в пещеру света. Там он остановился, машина висела в двадцати или тридцати футах над дном. Он выглянул наружу, увидел снаряд, увидел огромное пространство освещенного небытия, попытался представить, на что опирается эта масса железа. Если бы он не увидел этого, то подумал бы, что вышел в верхние слои атмосферы какой-то бездонной пещеры. Но огромная железная машина длиной почти двадцать футов не могла покоиться на воздухе! Он подумал, что это сон, сел и закрыл глаза; через несколько минут он откроет их и посмотрит, увидит ли он все те же непонятные вещи.

Спуск Ровинского занял гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Он так часто останавливался и так тщательно осматривал стены шахты, что в верхнем мире наступило утро, и именно в этот момент, когда он сидел с закрытыми глазами, Уильям Каннингем заглянул в устье шахты.

Каннингем был наблюдательным человеком, и в то утро он подобрал булавку и воткнул ее в лацкан своего грубого пальто, но сделал это поспешно и небрежно. Булавка была из недавно изобретенного вида, из легкого, упругого металла, со стальной головкой. Когда Каннингем наклонился вперед, булавка выскользнула из пальто, она провалилась в одно из отверстий в решетке и спустилась по шахте вниз головкой.

Первые четверть мили булавка стремительно летел по абсолютно перпендикулярной линии, почти посередине шахты. Следующие три четверти мили она спускалась, как винтовочная пуля. Следующие пять миль она летела так, словно была кометой, летящей в космосе. Затем, на протяжении восьми миль, эта булавка, отвесно падая на большее расстояние, чем когда-либо падал отвесно любой предмет на этой земле, летела вниз со скоростью, подобной скорости света. Ее головка ударилась о верхнюю часть вагонетки, неподвижно висевшей в пещере света; она не отскочила, потому что ее импульс был настолько велик, что она не отскочила бы ни от чего. Она прошла сквозь стальную крышу, она прошла через голову Ровинского, через его сердце, вниз через машину и в огромный снаряд, который лежал внизу.

Когда мистер Брайс и несколько рабочих прибежали обратно с Уильямом Каннингемом, они были удивлены не меньше, чем он, и не смогли сформулировать никакого предположения, объясняющего исчезновение вагонетки. Она не могла случайно соскользнуть вниз и упасть под собственным весом, так как люк был открыт, а решетка на месте. Они поспешили за мистером Кливом, и когда он прибыл, то не стал тратить время на предположения, а сразу же приказал запустить двигатель, который был прицеплен к машине, и намотать цепь.

Так велико было стремление доставить машину на поверхность земли, что двигатель, который ее поднимал, был запущен с максимальной скоростью, которую посчитали безопасной, и чуть больше чем через час машина вышла из устья шахты, а в ней сидел Иван Ровинский, неподвижный и мертвый.

Никто из знавших Ровинского не удивлялся, что у него хватило смелости спуститься в шахту, а те, кто был знаком с его большими способностями механика, не удивлялись, что он смог в одиночку управлять сложным механизмом, который обычно требовал обслуживания несколькими специалистами, но все, кто видел его в машине или после того, как его извлекли из нее, были поражены тем, что он умер. Не было ни следов несчастного случая, ни заметных ран, ни малейшей причины, почему он должен быть хладным трупом, а не бдительным и проворным дьяволом. Даже когда было проведено вскрытие, врачи были озадачены. В некоторых частях его тела была обнаружена нитевидная полоса, но в других она была невидима, и вердикт коронера гласил, что он умер от неизвестных причин во время спуска в шахту. По общему мнению, он был тем или иным образом напуган до смерти.

Этот несчастный случай, к большому огорчению Роланда Клива, открыл общественности существование большой шахты. Объявит ли он о ее существовании или закроет ее, Клив не решил, но когда он и Маргарет обсудили этот вопрос вскоре после ужасного инцидента, его решение не подлежало обсуждению, и с помощью огромных бомб шахта была разрушена и засыпана на глубину полумили от ее устья. Когда эта работа была завершена, остался лишь неглубокий колодец, а когда и он был засыпан прочной каменной кладкой, место, где находилась шахта, стало таким же основательным, как и любой твердый грунт.

Теперь великое открытие, вероятно, было навсегда закрыто от мира, но Клив был вполне доволен. Он никогда не сделает другой шахты, и не стоило ожидать, что люди спланируют и успешно построят шахту, которая дойдет до прозрачного ядра земли. Ужасная судьба, какой бы она ни была, постигшая Ровинского, не должна, если Клив будет в силах, постигнуть ни одно другое человеческое существо.

– Но мое великое открытие, – сказал он Маргарет, – остается таким же чудесным, как солнце, и таким же безопасным для зрения, ведь с помощью моего артезианского луча я могу спуститься к твердому центру Земли и проникнуть в него, и любой человек может изучать его так же безопасно, как если бы он сидел в своем кресле дома, а если они сомневаются в том, что я говорю о материале, из которого состоит этот твердый центр, мы можем показать им его фрагменты, которые я привез с собой.

Глава XXV. Лаурели

Ничто, кроме прочтения газет, журналов и научных статей того времени, не может дать представления о том восторженном интересе, который проявил весь цивилизованный мир к сообщению Роланда Клива об открытии северного полюса. Его статья на эту тему, которая была первым сообщением для общественности о великой новости, была передана по телеграфу во все части света и переведена почти на все письменные языки. Сардис стал Меккой для исследователей и ученых в стране и за рубежом, а географические и другие научные общества осыпали Клива и отважную команду, совершившую путешествие подо льдом, всевозможными почестями.

Каждый член команды, плывшей на "Дипси", стал героем и провел большую часть тех дней в приемах репортеров, ученых, путешественников, спортсменов и столь широкой публики, сколько можно было вместить.

Сара Блок принимала своих многочисленных гостей в гостиной дома, который занимал мистер Клив (и который он освободил в ее пользу, как только услышал намек на то, что она хотела бы его получить), в красивом платье из шелковистого волокна побегов американской молочной травы, которое тогда обычно использовалось в производстве лучших тканей.

Сара в полной мере осознавала свое положение женщины, побывавшей на полюсе, – положение, которое не только было уникальным для того времени, но и, по ее мнению, всегда будет оставаться таковым. Она всячески старалась, чтобы ее внешний вид соответствовал ее новому положению. Она носила лучшую одежду, которую могла купить на свои деньги, и очень красиво обставила свой новый дом. Она выбросила свои старые серебряные приборы и сервизы, которые требовали постоянной чистки и которые она бы потерпела, если бы не тот факт, что они были сделаны из металла, который теперь был настолько дешев, что использовался для домашней утвари, и поставила вместо них красивые наборы из полированной латуни, такой, какой пользовались люди во времена ее матери. Всякий раз, когда Сара находила кого-нибудь, кого считала достойным слушателем, она очень подробно рассказывала о своих приключениях, никогда не опуская потерю своих теплых и удобных башмаков, и это несчастье, вместе с выкрутасами Ровинского и всеми опасностями, а также знакомством с прирученным и одиноким китом, она приписывала тому факту, что на борту было тринадцать человек.

Рассказы Сэмми были в более веселом ключе, и его принципы не пострадали от успеха. Он никогда не верил, что в поисках полюса есть хоть какая-то польза, не верил и сейчас. Когда они добрались до него, он оказался таким же, как и любой другой участок океана, и чтобы определить его местоположение, даже если смотреть на него, требовалось много арифметики и навигации, кроме того, как он, к своему отвращению, обнаружил, даже когда они его обнаружили, это был не настоящий полюс, на который указывает игла компаса.

Более того, если бы там был какой-нибудь отличительный знак, кроме буя, который они поставили на якорь, и даже если бы это действительно был полюс, на который должны указывать иглы компасов, не было бы никакой особой пользы в том, чтобы найти его, если другие люди не смогут туда добраться. Но в том, что какая-либо другая экспедиция сможет добраться до открытого полярного моря подо льдом, Сэмми сильно сомневался. Если кит не может выбраться из этого моря, то есть все причины, почему никто другой не должен пытаться попасть в него, поход "Дипси" был едва заметной отметиной, и он не стал бы пробовать снова, даже если бы северный полюс был сплошной горой золота.

Роланд Клив во всех личных беседах отказывался принимать хвалебные отзывы о нем как об открывателе полюса. Правда, экспедиция была спланирована им, и все механизмы, обеспечившие ее успех, были его изобретением, но он упорно настаивал на том, чтобы мистер Гиббс и Сэмми, как представители компании, были удостоены славы великого открытия.

Поразительный успех этой замечательной экспедиции вызвал повсеместный подъем арктических исследований. Не только обсуждались и планировались путешествия подо льдом, но и возникло сильное движение в пользу сухопутного путешествия с помощью саней с электрическим двигателем, в Англии и Норвегии были организованы экспедиции с целью достичь полярного моря таким способом. Во всем, что было написано и сказано на эту тему, отмечалось, что одним из самых сильных стимулов для арктических экспедиций был тот факт, что на берегах полярного моря можно было найти телеграфную станцию, с помощью которой была возможность мгновенно передавать новости об успехе.

Интерес спортсменов, особенно охотников на крупную дичь, был сильно взбудоражен заявлением о том, что в полярном море водится кит. Поскольку эти великолепные существа вымерли повсюду, поимка этого последнего выжившего представителя своего рода была бы уникальной и увенчанной славой, и многие музеи естественной истории уже обсуждали контракты с будущими полярными китобоями на покупку скелета последнего кита.

В течение всего этого периода энтузиазма и волнений Роланд Клив ни словом не упомянул о своем великом открытии, которое, по его мнению, превосходило по важности для мира все возможные арктические открытия. Он был занят увеличением глубины проникновения своего артезианского луча, и когда общественное сознание достаточно оправится от восторга, в которое его повергло открытие полюса, он намеревался представить ему результаты своих исследований земных глубин.

Наконец настал момент, когда он был готов объявить о великом достижении своей жизни. Оборудование для получения артезианского луча было перенесено в более просторное здание, где находился автоматический снаряд, и установлено недалеко от того места, где находилось устье большой шахты.

Линзы были расположены таким образом, чтобы путь большого луча проходил рядом с шахтой и в нескольких футах от нее. Экран был установлен так же, как и в другом здании, и все было готово к работе фотобура.

Речь, с которой Роланд Клив обратился к компании, была краткой и максимально точной. Описание артезианского луча было выслушано с глубочайшим интересом и с огромным количеством недоверчивых реплик. То, что он впоследствии рассказал о своем автоматическом снаряде и его случайном погружении через четырнадцать миль земной коры, вызвало еще больший интерес и еще большее недоверие, высказанное вслух. Клив был хорошо известен как человек науки, изобретатель, электрик редких способностей, человек серьезных намерений и строгой честности, но человек с большими достижениями и высочайшими моральными качествами мог стать немного заблуждающимся в своем интеллекте.

Когда, наконец, докладчик рассказал о своем спуске в шахту, о прохождении четырнадцати миль в глубь Земли, о своих открытиях, на которых он основывает свою теорию о том, что центр нашего земного шара представляет собой один огромный алмаз, в рядах репортеров раздался общий смех, а ученые мужи начали беспокойно ёрзать на своих местах и переговариваться друг с другом. Профессор Типпенгрей, ее серебряные волосы были гладко зачесаны назад и убраны с бледного лица, сидела, глядя на докладчика сквозь свои золотые очки, как будто лучи ее ярких глаз могли проникнуть в самую глубину его души. В ее голове не было ни атома сомнения, она вообще никогда не сомневалась, она либо верила, либо не верила. Сейчас она верила, она пришла сюда, чтобы сделать это, и она будет ждать, а когда придет время не верить, она сделает и это.

Если в аудитории и было какое-то намерение передать человека с расшатанным интеллектом на попечение его друзей, то оно исчезло, когда Клив сказал, что теперь он с удовольствием продемонстрирует всем присутствующим работу артезианского луча. Каким бы сумасшедшим он ни был, они хотели подождать и посмотреть, что у него получилось. Рабочие, управлявшие механизмом, были наготове, и через несколько мгновений на земле внутри экрана засиял круг света. Теперь Клив объявил, что он будет вводить присутствующих по одному внутрь ширмы и показывать им, как можно заставить свет проникать на многие мили вниз, в твердую землю и скалы.

Профессор Типпенгрей была первой, кого пригласили войти внутрь ширмы. Клив стоял у входа, готовый объяснить ей или передать необходимые телескопы, поскольку часть ее тела, которая оставалась видимой, находилась между ним и светом, ничто не могло потревожить его нервы.

Линзы были настроены так, что могли почти мгновенно проникать на глубину, которая была достигнута ранее, но Клив заставлял свой луч двигаться вниз несколько медленнее, он не хотел, особенно для первого наблюдателя, показывать все сразу.

Когда она увидела у своих ног большой освещенный колодец, уходящий вниз за пределы досягаемости ее острых глаз, профессор Типпенгрей отступила назад с криком, от которого почти все в аудитории вскочили на ноги. Клив ожидал этого. Он поднял руку, прося присутствующих сохранять спокойствие, затем он протянул профессору Типпенгрей палку.

– Возьмите это, – сказал он, – и ударьте по диску света, вы увидите, что он такой же твердый, как и земля, на которой вы стоите.

Она так и сделала.

– Она твердая! – воскликнула она, – но где же конец палки?

Он выключил свет – там проявился конец палки и маленький участок песчаного гравия, на который он ступил, перенеся весь вес тела на ногу. Затем он удалился за ширму. Профессор Типпенгрей обратился к аудитории.

– Все в порядке, господа, – сказала она, – бояться нечего. Я продолжу наблюдение.

Вниз, вниз, вниз опускался свет, и, держа в руке телескоп, она стояла близко к сияющему краю видимой шахты.

– Скоро, – сказал Клив, – вы увидите конец шахты, которую пробивает мой артезианский луч, затем вы увидите огромное пространство освещенного небытия, это и есть та большая пещера в алмазе, которую я вам описывал. В ней, как бы подвешенный в свете, вы заметите сломанный конический конец огромного железного снаряда – снаряда, из которого был сделан настоящий туннель, по которому я спустился в машине.

При этих словах она повернулась и посмотрела на него. Даже в ее сильном сознании начала проступать острая грань недоверия.

– Смотрите! – сказал он.

Она посмотрела в телескоп. Там была пещера света, там был раздробленный конец снаряда.

Руки, державшие телескоп, начали дрожать. Клив быстро отвел ее в сторону.

– Теперь, – сказал он, – вы верите?

Несколько мгновений она не могла говорить, а потом прошептала:

– Я верю, что видела то, что вы сказали мне увидеть.

Наступил период сильного волнения, подобного которому, возможно, никогда не было в собрании ученых. По очереди каждого человека Клив вводил внутрь экрана и показывал магический круг света. Каждый принимал откровение в соответствии со своей природой. Некоторые были ошеломлены и не знали, что и думать, другие подозревали всевозможные фокусы, особенно с телескопами, но известный оптик, который по просьбе Клива принес свой телескоп, быстро опроверг все подозрения такого рода. Многие не могли не сомневаться в том, что они видели, но сформулировать свои сомнения было невозможно, так как этот чудесный луч света все еще присутствовал в их мысленных видениях.

Более двух часов Роланд Клив демонстрировал действие своего артезианского луча. Затем он призвал компанию к порядку. Он показал им свой световую шахту, а теперь хотел сообщить им некоторые факты относительно настоящей шахты, созданой автоматическим снарядом.

Каждый, кто участвовал в спуске мистера Клива в шахту, кто помогал в зондировании и фотографировании, а также те, кто присутствовал при подъеме Ровинского из глубины, выступили вперед и дали свои показания. Затем Клив продемонстрировал фотографии, сделанные им с помощью подвесной камеры, и для присутствовавших геологов это были откровения, представлявшие огромный интерес, увидев столько всего, что они легко понимали, трудно было усомниться в том, что они видели и не совсем понимали.

Теперь, когда то, что только что рассказал им Клив, было подтверждено рядом свидетелей, когда они услышали от этих людей, что зонд, камера и машина были спущены на четырнадцать миль в недра земли, у них не было причин предполагать, что глубочайшая шахта существовала только в воображении одного сумасшедшего, и они не могли поверить, что все эти помощники и рабочие были сумасшедшими или лжецами. И все же они сомневались. Клив видел это по их лицам, когда они внимательно слушали его.

– Друзья мои, – сказал он, – я изложил вам почти все факты, связанные с моим опытом работы в шахте, но один важный факт я еще не упомянул. Я совершенно уверен, что мало кто из вас, если вообще кто-либо, верит, что я спустился в расщелину большого алмаза, лежащего под тем, что мы называем земной корой. Теперь я скажу, что перед тем, как покинуть это углубление, я подобрал несколько фрагментов материала, из которого оно состоит, которые откололись, когда мой снаряд упал в него. Я покажу вам один из них.

Мужчина принес столик, покрытый синей тканью, и из одного из своих карманов Клив достал небольшой мешочек. Открыв его, он достал алмаз, который принес из пещеры света, и положил его на середину стола.

– Это, – сказал он, – фрагмент алмазной массы, в которую я спустился. Я назвал его "Великий камень Сардиса".

Никто не говорил, никто, казалось, не дышал. Огромный алмаз, по форме и размеру напоминающий большой лимон, лежал на темной ткани, его неровные грани – все они были чисто огранены и отполированы – поглощали и отражали свет, а ореол приглушенного сияния окружал драгоценный камень, словно нежный туман.

– Я привез несколько фрагментов алмаза, – сказал Клив, его голос звучал так, словно он говорил в пустом зале, – и некоторые из них были испытаны двумя здесь присутствующими джентльменами. Вот камни, которые были проверены.

И он положил несколько маленьких кусочков на ткань.

– Они из того же материала, что и большой. Я доставил их все из того, что, по моему мнению, является большим центральным ядром Земли.

Все протиснулись вперед, окружив стол. Один из ювелиров с благоговением взял большой камень, затем в другую руку он взял один из меньших фрагментов, который он сразу же узнал по его особой форме. Он перевел взгляд с одного на другой, а затем сказал:

– Это одно и то же вещество. Это алмаз.

И он положил большой камень обратно на ткань.

– Есть ли на поверхности земли какое-нибудь другое место или шахта, – спросил пронзительный голос из толпы, – где можно добыть такой алмаз?

– Нет такого места, известного смертному человеку, – ответил ювелир.

– Тогда, – сказал тот же пронзительный голос, принадлежавший профессору из Гарварда, – я считаю долгом каждого из присутствующих, чей разум способен на это, поверить, что в центре этой Земли или в части этого центра находится огромный алмаз, в то же время я хочу сказать, что мой разум не способен на такую веру.

Общественное возбуждение, вызванное сообщением об открытии полюса, было пустяком по сравнению с тем, что вызвали новости о событиях того дня. Выступление Клива с полными отчетами репортеров было напечатано повсюду, и прошло совсем немного времени, прежде чем ученый мир ушел в обсуждение.

Роланд Клив держался в стороне от этих споров. Он сделал все, что хотел, показал все, что хотел показать, теперь он предоставит другим людям исследовать его факты и рассуждения и спорить о них; он же уйдет на покой – он сделал достаточно.

Профессор Типпенгрей была одной из самых восторженных защитниц теорий Клива и много писала на эту тему.

"Если допустить, – сказала она в одной из своих статей, – что углеродистые минералы, одним из которых является алмаз, происходят из растительной материи и что дерево и растения должны были существовать до алмаза, то где, могу я спросить, доалмазные леса получали свой углерод? В какой форме он существовал до их появления?"

В другом эссе она написала:

"Полвека назад было обнаружено, что человек может говорить через тысячу миль провода, и все же теперь мы сомневаемся, что человек может спуститься через четырнадцать миль скалы".

Что же касается самого артезианского луча, то здесь не может быть никаких сомнений, ибо когда Клив в одном из своих экспериментов направил его горизонтально через небольшую гору и на другой стороне можно было отчетливо различить предметы, дискуссии относительно подлинности действия фотонного бура были бесполезны.

В медицине, как и в хирургии, ценность артезианского луча была быстро признана цивилизованным миром. Устранение всего, что находилось между глазом хирурга и пораженной частью человеческого организма, было подобно восходу солнца над доселе непросвещенным регионом.

Зимой Маргарет Рэли и Роланд Клив поженились. Они путешествовали, они жили и любили в красивых местах, и на следующий год они вернулись, богатые новыми идеями и старинными художественными трофеями. Они купили прекрасное поместье, обставили его и улучшили, как художник пишет картину, не задумываясь о стоимости красок, которые он накладывает на нее. Они были достаточно богаты, чтобы иметь все, что только можно было пожелать. Лишние труды и тревожные мысли были спутниками Роланда Клива в течение многих лет, и их общество было навязано ему его бедностью, теперь он не хотел, да и его жена не хотела, чтобы это общество было навязано ему его богатством.

Большой камень Сардиса был продан синдикату королей, каждый из которых не желал, чтобы эта главная жемчужина мира принадлежала исключительно какой-либо королевской семье, кроме его собственной. Когда происходила коронация, каждый член синдиката имел право на пользование драгоценностью, в остальное время она оставалась на хранении у одного из крупных банкиров мира, который в определенные периоды позволял жителям планеты смотреть на ее запредельный блеск.

Но работы в Сардисе не были заброшены. Маргарет не завидовала своей сопернице, науке, и если бы Роланд перестал быть изобретателем, первооткрывателем, философом только потому, что стал богатым и счастливым мужем, он перестал бы быть тем Роландом, которого она так долго любила.

Открытие северного полюса принесло ему славу и почет, ведь, несмотря на то, что он никогда там не был, его всегда считали человеком, давшим миру первое и единственное знание о самой северной его точке.

Но в глубине души Роланд Клив не придавал этому открытию большого значения. Прежде чем мистер Гиббс объявил точное местонахождение северного полюса, все студенты-географы уже знали, где он находится, прежде чем глаза участников путешествия на "Дипси" уперлись в точку, указанную мистером Гиббсом, было хорошо известно, что северный полюс – это либо невидимая точка на поверхности льда, либо невидимая точка на поверхности воды. Если от такого путешествия, какое совершило судно "Дипси", нельзя было ожидать никакой пользы, то и от последующих подобных путешествий нельзя было ожидать ничего хорошего; ведь следующее подводное судно, попытавшееся совершить путешествие на север подо льдом, с такой же вероятностью могло остаться подо льдом, как и выйти на открытый воздух; а если кто-то и достигнет открытого моря на моторных санях, ему придется взять с собой лодки, если он захочет увидеть флюгер, который, как бы ни дул ветер, всегда указывал на юг.

Именно артезианский луч Клива считал великим достижением своей жизни, и именно ему он намеревался посвятить остаток своих рабочих дней. Его целью было проникнуть с помощью этого луча все глубже и глубже в недра Земли. Он всегда мог обеспечить себя телескопами, которые показали бы ему предел, достигнутый его фотобуром, и пока этот предел был прозрачным диском, освещенным его лучом, до тех пор он верил в существование алмазного центра Земли. Но когда проникающий свет достигнет чего-то другого, тогда наступит время для изменения его теорий.

Дискуссии и споры по поводу открытий артезианского луча продолжались, часто с большой серьезностью и жаром, в научных кругах, и от Клеве часто требовали доказать истинность его спуска на четырнадцать миль ниже поверхности земли путем фактической демонстрации сделанной им шахты или строительства другой.

Но на такие просьбы Клив отмалчивался. Открыть старую шахту было невозможно. Если бы ему удалось каким-то образом убрать камни и грунт, которые теперь загромождали верхнюю часть шахты на расстоянии полумили, то восстановить ту часть, которая была взорвана, было бы невозможно. Гладкие и полированные стены шахты, которые давали Клеве такую уверенность в безопасности от падающих осколков, больше не существовали бы, если бы туннель был открыт.

Что касается новой шахты – для этого потребовался бы новый автоматический снаряд, а его Клеве не хотел строить. На самом деле, вместо того, чтобы сделать новое отверстие в пещеру света, он предпочел бы, чтобы люди сомневались в существовании такой пещеры. Чем больше он думал о своем собственном спуске в эту большую расщелину, тем больше он думал об ужасной опасности скатиться по невидимому склону в ужасные, неизвестные регионы, чем больше он думал о загадочной смерти Ровинского, тем тверже он убеждался, что только не по его воле человек должен снова спуститься в эти таинственные глубины. Он сделал бы все возможное, чтобы дать людям возможность заглянуть в недра Земли, но он не сделал бы ничего, чтобы помочь кому-либо попасть туда.

Споры по поводу их открытий и теории ничуть не беспокоили Роланда и Маргарет; они работали постоянно, с энергией и рвением, и, самое главное, они работали без того страшного облака, которое так часто нависает над тружеником на новых полях – страха, что средства труда исчезнут прежде, чем появится финал работы.

Однажды утром в начале лета Роланд ворвался в комнату, где сидела Маргарет.

– Я сделал открытие! – воскликнул он. – Пойдем скорее, я хочу показать его тебе!

Сердце молодой жены упало. В течение всех этих счастливых дней единственной тенью, промелькнувшей на ее небосклоне, была мысль о том, что какой-нибудь новый научный соблазн может отвратить ее мужа от главного дела, которому он посвятил себя. Многое из того, что он намеревался сделать, он, по ее настоятельной просьбе, отложил в сторону в пользу того, что она считала величайшей задачей, которой человек может посвятить свое время, свой труд и свои мысли. Она давно не слышала, чтобы муж говорил о новом открытии, и эти слова леденили ее дух.

– Пойдем, – сказал он, – скорее!

И, взяв ее за руку, он вывел ее на лужайку.

По мягкому зеленому дерну, под прекрасными деревьями, мимо ярких цветов партеров и сквозь естественную красоту очаровательного парка он вел ее, но она ни слова не сказала о красивых цветах и ароматном воздухе. Ни на один цветок она не взглянула. Ей казалось, что она идет по мрачной и каменистой дороге. Она боялась того, что могла услышать, что могла увидеть.

Он поспешно провел ее через калитку в стене сада, они прошли через сад и, шепнув ей, чтобы она ступала осторожно, вошли в тихое, тенистое место за территорией дома.

– Сюда, – прошептал он. – Пригнись. Видишь эту блестящую штуку с ярко-красными пятнами? Это старая банка из-под помидоров, малиновка свила в ней гнездо, а в нем сидят три милых птенца, мама-птица улетела, и я хотел, чтобы ты увидела их до ее возвращения. Разве это не счастье, что я нашел это? И здесь, в нашем собственном саду? Не думаю, что когда-нибудь еще малиновка свила гнездо в банке из-под помидоров!

Несомненно, две птицы, свившие гнездо, искренне любили друг друга, и в тот момент множество других птиц, множество мужчин и женщин находились в таком же положении, но никогда и нигде ни у одного человека не было такой счастливой души, как у Маргарет в тот момент.

– Роланд, – сказала она, – когда я впервые узнала тебя, ты бы не обратил внимания на такую мелочь, как эта.

– Я не мог себе этого позволить, – сказал он.

– Это самый очаровательный из всех твоих триумфов! – сказала она.

– В чем именно? – спросил он.

– В том, что теперь ты чувствуешь, что можешь себе это позволить, – ответила Маргарет.

Сэмюэль Блок и его жена Сара обнаружили, что с возрастом жизнь становится все приятнее. С далекого севера на них дул ветер удачи, существенное вознаграждение за предприятие было вполне хорошим, а почести, которые им доставались, были совсем нежелательны даже для несколько циничного Сэмюэля.

Сидя как-то вечером с женой перед веселым камином, оба они были приверженцами старомодных способов согреться, Сэмми с улыбкой отложил ежедневную газету.

– Здесь рассказывается, – сказал он, – о куче дураков, которые собираются снарядить подводное судно, чтобы попытаться пройти под льдами к полюсу, как это сделали мы. Они могут попасть туда и вернуться; они могут попасть туда и не вернуться; они могут никогда не попасть туда и не вернуться; но что бы из этого ни получилось, толку от этого будет не больше, чем если бы они измерили милю, чтобы узнать, сколько в ней дюймов.

– Сэмми, – воскликнула Сара, – я думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы перестать говорить такие глупости. Конечно, в том путешествии к полюсу было много такого, против чего я возражала. Во-первых, на борту было тринадцать человек, что было величайшей ошибкой, когда-либо совершенной человеческой исследовательской командой. И, кроме того, не было предусмотрено, чтобы киты не сталкивались с кораблем, и если бы вы знали, сколько часов я пролежала без сна на "Дипси", думая о том, что случится, если веселый кит не захочет оставаться в одиночестве и пойдет за нами в тесный пролив, вы бы поняли мои чувства по этому поводу; но что касается утверждения, что в экспедиции не было ничего хорошего, то я думаю, что это откровенная неправда. Посмотрите на этот сервиз, посмотрите на эти приборы, на эти прекрасные медные подсвечники, на эту лопату и щипцы, ручки которых блестят, как золото! Если бы не то, что мы открыли полюс и смогли позволить себе хорошую мебель, все эти красивые вещи были бы сделаны из обычного серебра, как если бы это были кастрюли и котелки или садовые лопаты!

1897 год

Примечания

1

мед. средство, повышающее обмен веществ.

2

от автора: Следует понимать, что в это время семь великих стран Северной Америки – Гренландия, Норландия (бывш. Британская Америка, Британская Колумбия и Аляска), Канада, Соединенные Штаты Америки, Мексика, Центральная Америк и Вест-Индия – были объединены под одним конфедеративным правительством и имели один флаг, представляющий собой модификацию знамени доминирующей нации.

Content

Фрэнк Стоктон
Великий камень Сардиса

Глава I. Прибытие "Эвтерпы-Талии"

Глава II. Сардисские цеха

Глава III. Маргарет Рэли

Глава IV. Миссия Самуила Блока

Глава V. Под водой

Глава VI. Голоса из Полярного моря

Глава VII. Хорошие новости из Сардиса

Глава VIII. Дьявол на Дипси

Глава IX. Артезианский луч

Глава X. "Озеро Шивер" ("Озеро дрожи")

Глава XI. Возможно, это полярное море

Глава XII. Капитан Хаббелл принимает командование

Глава XIII. Последняя долгота

Глава XIV. Область небытия

Глава XV. Автоматический снаряд

Глава XVI. След снаряда

Глава XVII. Капитан Хаббелл отказывается от китобойного промысла

Глава XVIII. Канал мистера Марси

Глава XIX. Ледяной шлюз

Глава XX. "Вот как я тебя люблю"

Глава XXI. Пещера света

Глава XXII. Теория Клива

Глава XXIII. Последнее погружение "Дипси"

Глава XXIV. Ровинского поднимают на поверхность

Глава XXV. Лаурели

Примечания