Фред Меррик Уайт

Судьба Лондона. Шесть возможных катастроф

Четыре белых дня

Повесть о Лондоне в тисках арктической зимы, показывающая опасность, которую может принести любая зима – голод, холод и пожар.

I

Редактор газеты "Дейли Чат" немного смутно понимал, зачем он вообще спустился в офис. Термометр опустился до 11°, и есть все шансы, что до рассвета температура упадет до нуля, а утреннюю газету нельзя заполнить сводками погоды. Кроме того, с севера от Трента ничего не поступало, кроме краткой информации о том, что телеграфная и телефонная связь там невозможна. Была сильная метель, выпал обильный снег, усиленный страшным морозом, и наступило безмолвие.

Завтра, 25 января, выйдет довольно скудная газета, если только Америка не воспрянет духом и не пришлет что-нибудь горячее. Газета "Лендс-Энд" часто оказывала такую помощь. Например, очередной статьей о "Тресте говядины и хлеба". Окажется ли Сайлас X. Бретт успешным в своей попытке перехватить мировые поставки? То, что год назад Бретт был помощником ломбардного маклера, не имело большого значения. То, что в любой момент он мог превратиться в авантюриста без гроша в кармане, имело еще меньшее значение. С точки зрения прессы он был хорош для трех колонок.

Пришел главный "подменыш", дуя на пальцы. Его замечание, что он промерз до мозга костей, не вызвало особого сочувствия.

– К завтрашнему дню мы станем похоронной газетенкой, – отрывисто сказал редактор.

– Так и есть, – бодро признал Гоф. – Мы нарисовали захватывающую картину непроходимой для судов Темзы – и хорошо, если так и будет после недели такой арктической погоды. В течение нескольких дней не было доставлено ни одной туши или мешка муки. В сложившихся обстоятельствах мы с полным основанием предсказываем хлебный и мясной голод. И мы, как обычно, высмеяли Сайласа X. Бретта. Но все равно, это плохая новость.

Редактор подумал, что ему пора идти домой. Но все же он задержался, надеясь на то, что что-нибудь да подвернется. Было уже немного за полночь, когда он начал улавливать признаки волнения, которое, казалось, кипело в комнате заместителя редактора. Снаружи послышался стук шагов. Как по волшебству, помещение стало гудеть, как улей.

– Что ты нашел, Гоф? – крикнул редактор.

Гоф ворвался в комнату с охапкой листков в руках.

– Бретт лопнул, – задыхался он. – Это настоящая находка, мистер Фишер. У меня здесь достаточно материала, чтобы сделать три колонки. Бретт покончил жизнь самоубийством.

Фишер выскользнул из своего пальто. Все приходит к тому, кто ждет. Он пробежался своим натренированным взглядом по разрозненным фрагментам, он уже видел путь к красивой проработке.

– Опасность из-за угла миновала, – сказал он позже, – но факт остается фактом – нам все еще не хватает припасов; в морях мало судов с провизией, и если бы они были рядом, то не смогли бы войти в порт, когда кругом лед. Не надо говорить, что Лондон на грани голода, но намекнуть на это можно.

Гоф подмигнул и удалился. Час спустя прессы уже вовсю лязгали и пыхтели. Последовали горячие сообщения о содержимом, и Фишер сонно пошел по снежной дороге Бедфорд-Сквер с ощущением, что в мире, в конце концов, не все в порядке.

Было пронзительно холодно, ветер поднялся с востока, голубое небо последних дней исчезло.

Фишер пошатнулся от ветра, который, казалось, вцепился в самую его душу. Добравшись до дома, он вздрогнул, свесившись над печью в холле.

– Боже мой, – пробормотал он, взглянув на барометр. – С обеда опустился на полдюйма. А на крыше такая глубина снега, что можно было бы лежать. Никогда не припомню, чтобы Лондон был под ударом настоящей метели, но сейчас она пришла.

Пока он говорил, порыв ветра, сотряс дом, словно от беспричинной ярости.

II

Вечером 24 января на Лондон обрушилась мощная снежная буря. Не было никаких признаков ослабления лютого мороза, но ветер внезапно переменился на восточный, и почти сразу же начался снегопад. Но пока не было и намека на грядущее бедствие.

Чуть позже полуночи подул штормовой ветер во всю силу. Снег падал в виде порошка, настолько мелкого, что его почти не было видно, но постепенно его масса становилась все глубже, пока к рассвету на улицах не образовался слой в восемнадцать дюймов. Некоторые магистрали, идущие против ветра, были выметены, как свежескошенное поле, в других сугробы достигали четырех-пяти футов в высоту.

Рвущий, ревущий, пронизывающий ветер все еще дул, когда наступил серый день. Мелкий снег по-прежнему звенел о стекло и кирпич. К девяти часам были оборваны сотни телефонных проводов. Снег и сила ветра рвали их на части. Насколько можно было выяснить на данный момент, то же самое произошло и с телеграфными линиями. К одиннадцати часам не было доставлено ничего, кроме местных писем, и почтовые власти уведомили, что ни одна телеграмма не может быть гарантирована в любом направлении за пределами радиуса. С континента вообще ничего не поступало.

Тем не менее, казалось, что причин для беспокойства нет. Снег должен был скоро прекратиться. В Сити не было абсолютно никаких дел, поскольку три четверти жителей пригородов не успели добраться до Лондона до двух часов дня. Час спустя стало известно, что с полудня ни на одной лондонской конечной станции не было запланировано ни одного поезда.

Глубокие разрезы и тоннели были одинаково непроходимы из-за снежных заносов.

Но снег должен был скоро прекратиться, так больше продолжаться не могло. И все же с наступлением сумерек снег продолжал падать все той же серой кружащейся пудрой.

В ту ночь Лондон был похож на город мертвых. За исключением тех мест, где сила шторма вымела целые участки, сугробы были высокими, в некоторых случаях они достигали окон второго этажа. В начале дня была предпринята слабая попытка расчистить дороги, но только две или три главные дороги, идущие на север и юг, а также на восток и запад, стали пригодны для проезда.

Тем временем мороз не ослабевал ни на йоту. Даже днем термометр устойчиво держался на отметке 15° ниже нуля, обычная твидовая одежда среднестатистического британца была не слишком подходящим материалом для защиты от такого ветра. Если бы не пронизывающий ветер, состояние вещей могло бы быть терпимым. В Лондоне бывали и более холодные погоды, если судить по градусам, но никогда не было ничего такого, что бы так трепало и сковывало. И все же мелкий белый порошок падал.

После наступления темноты переход с одной главной дороги на другую представлял собой настоящую опасность. Опоздавшие пробирались по своим улицам, не имея ни малейшего представления о местности, снежный покров был совершенно ослепительным. В укрытых уголках власти развели пылающие костры для безопасности полиции и населения. В течение нескольких часов на улицах не было видно ни одного автомобиля.

К концу первых 24 часов среднее количество выпавшего снега составило четыре фута. Узкие улицы были завалены белым порошком. Большинство улиц на южной стороне Стрэнда представляли собой просто серые крепостные валы. То тут, то там из верхних окон выглядывали люди и тревожно звали на помощь. Таково было зрелище, которое Лондон представлял на рассвете второго дня.

Лишь почти к полудню 26 января снегопад прекратился. В течение тридцати шести часов шторм безжалостно обрушивал свою силу на Лондон. Ничего подобного не было на памяти человечества, ничего подобного не было зафиксировано. Тонкая пелена облаков рассеялась, и солнце осветило сверкающую сцену.

Странный, неподвижный, причудливый Лондон. Белый безлюдный город с одинокими пешеходами, которые выглядели как-то неуместно в городе, где ожидаешь увидеть миллионы тружеников. И все же те немногие люди, что были здесь, казалось, не вписывались в эту картину. Скрип их ног по хрустящему снегу был оскорбительным, приглушенная хрипота их голосов раздражала.

Лондон проснулся в тревожном предчувствии грядущей катастрофы. К полудню из-за непрекращающегося мороза снег стал достаточно твердым для движения транспорта. Любопытное зрелище людей, вылезающих из окон своих спален и скатывающихся со снежных гор на улицы, не вызывало удивления. Что касается рабочих будней, то о них совершенно забыли. На время лондонцы превратились в лапландцев, первой и главной мыслью которых были еда и тепло.

Насколько можно было судить, полоса бурана шла с востока по прямой линии шириной около тридцати миль. За Сент-Олбансом снега было очень мало, то же самое можно сказать и о юге от Редхилла. Но сам Лондон находился в центре арктической, скованной льдом страны и был почти так же недоступен для внешнего мира, как и Северный полюс.

Практически не было никакой движущей силы, кроме подземных железных дорог, и большинство осветительных приборов было повреждено штормом; и последнее несчастье – мороз повлиял на газ, так что вечером Лондон практически погрузился во тьму.

Но главной нуждой многих тысяч людей было топливо. Уголь был на пристанях, но доставить его до места назначения было совсем не просто. Легкие сани и лошадь могли проскользнуть по замерзшему снегу, но тяжело нагруженная телега оказалась бы абсолютно не в состоянии двигаться вперед. Можно было бы что-то сделать с электрическими трамваями, но все подвесные провода были отключены.

Кроме того, большие зерновые причалы вдоль Темзы были очень низкими. Местных подрядчиков и торговцев нисколько не пугали капризы мистера Сайласа X. Бретта; они покупали впрок, будучи совершенно уверены, что рано или поздно их предусмотрительность будет вознаграждена.

Поэтому они торговали из рук в руки. Такой же политики придерживались и мелкие звенья оптовых торговцев мясом, которые снабжали мясом практически весь Лондон. Подавляющее большинство представителей трудящихся классов платят по американским ценам и получают американскую продукцию, огромное количество которой пользуется ежедневным спросом.

Здесь снова возник Сайлас X. Бретт. Опять оптовики отказались заключать контракты, кроме как на день.

И последнее и самое худшее: Темза – главная магистраль для поставок – единственный раз на памяти живых людей была скована льдом ниже Гринвича.

Лондон находился на осадном положении, таком же плотном и тяжелом, как если бы у его ворот стояла иностранная армия. Снабжение было прекращено и, вероятно, будет оставаться таковым еще несколько дней.

Цена на хлеб быстро выросла до девяти пенсов за буханку, а самое дешевое мясо невозможно было купить дешевле двух шиллингов за фунт. Бекон, мука и тому подобные продукты подорожали в соответствующем соотношении; уголь предлагался по 2 фунта за тонну, с условием, что покупатель должен доставить его сам.

Тем временем извне не поступало никаких радостных новостей – Лондон казался отрезанным от всего мира. Все было настолько плохо, насколько может быть плохо, но более рассудительные люди понимали, что дальше будет еще хуже.

III

Вид фигуры, ковыляющей по сугробам к окну спальни на Кеппел-стрит, не вызвал никакого удивления в груди непоколебимого полицейского. Это был единственный способ проникнуть в некоторые дома в этом районе. Однако чуть дальше тротуары были чистыми и твердыми.

Кроме того, фигура стучала в окно, а грабители обычно так не поступают. Вскоре спящий внутри проснулся. По отблескам масляной лампы он понял, что уже двенадцать.

– Что-то случилось в офисе? – пробормотал Фишер. – К черту газету! Зачем беспокоиться о публикации "Чат" в такую погоду?

Он скатился с кровати и распахнул окно, сквозняк ледяного воздуха на мгновение стиснул его сердце в смертельной хватке. Гоф вскочил в комнату и поспешил закрыть окно от ледяного воздуха.

– Почти пять ниже нуля, – сказал он. – Вы должны прийти в офис, мистер Фишер.

Фишер зажег газ. На мгновение он залюбовался фигурой Гофа. Его голова была замотана в тряпку, оторванную от старой куртки из тюленьей шкуры. С головы до ног он был закутан в овчину, снятую с туши животного.

– Эта шкура досталась мне от старого арктического путешественника, – объяснил Гоф. – Внутри она довольно засаленная, но не пропускает этот гибельный холод.

– Я же сказал, что не стоит возвращаться в офис сегодня вечером, – пробормотал Фишер. – Это единственное место, где я могу нормально согреться. Хорошая газета нам ни к чему – завтра мы не продадим и пяти тысяч экземпляров.

– Продадим и еще как, – нетерпеливо вставил Гоф, – Хэмпден, член от Восточного Бэттерси, ждет вас. Одна из ловких городских группировок зажала в уголь. В Лондоне около полумиллиона тонн, но в ближайшие дни ожидать новых поставок не приходится. Вчера вся партия была скуплена небольшим синдикатом, и цена на завтрашний день установлена на уровне трех фунтов за тонну – для начала. Хэмпден в ярости.

Фишер поспешно натянул одежду. Журналистский инстинкт пробудился.

У двери Фишер попятился назад, так как его обдало холодом. В двух пальто и с шарфом на голове холод, казалось, вытягивал из него жизнь. Луна сияла на стальном небе, в воздухе висели мелкие иголочки мороза, а на ворсистой груди Гофа лежал густой иней. Сады на Рассел-сквер были одним сплошным курганом, Саутгемптон-роу – одной белой трубой. Гофу и Фишеру казалось, что Лондон принадлежит только им.

Они не разговаривали, говорить было практически невозможно. Фишер, пошатываясь, прошел в свой кабинет и, запыхавшись, выпил бренди. Он заявил, что у него нет никакого настроения. Его усы болезненно свисали, как будто на их концах висели два тяжелых бриллианта. Прекрасная атлетическая фигура Джона Хэмпдена, члена парламента, яростно ходила взад и вперед по кабинету. Физическая слабость или страдания казались ему чуждыми.

– Я хочу, чтобы вы хорошенько это втерли, – кричал он. – Напечатайте об этом в завтрашнем "Чат". Это эксклюзивная информация, которую я вам даю. При правильном подходе в Лондоне достаточно угля, чтобы преодолеть этот кризис. Если с ним не обращаться должным образом, то несколько сотен семей погибнут от холода и голода. Государство должно иметь право конфисковать уголь в условиях такого кризиса и продавать его по справедливой цене, а при необходимости – раздавать. А сейчас у нас есть горстка богачей, которые хотят нажиться на великом народном бедствии. Я имею в виду Хейса, Рис-Смита и прочих. Вы уже сталкивались с ними раньше. Я хочу, чтобы вы призвали малоимущие слои населения не терпеть это отвратительное безобразие. Я хочу пойти завтра днем в Палату общин с тысячами честных рабочих людей за моей спиной, чтобы потребовать прекращения этого преступления. Никаких беспорядков, никакого насилия. Рабочий, который покупает уголь по центнеру, пострадает больше всех. Если же я добьюсь своего, он вообще не пострадает – он просто возьмет то, что ему нужно.

Глаза Фишера блестели в огне битвы. Он уже согрелся, и большая доза бренди сделала свое дело. В его руках была отличная и популярная партия. Беды от вьюги, снега и мороза было достаточно, но беда от нехватки угля была бы просто ужасной. С юридической точки зрения, не было никакой возможности помешать бандитам из Сити извлечь максимальную выгоду из своей добычи. Но если несколько тысяч рабочих в Лондоне решат, что им нужен уголь, ничто не сможет им помешать.

– Я сделаю все, что в моих силах, – воскликнул Фишер. – Я сниму пальто, чтобы работать – образно, конечно. Завтра в Палате представителей должно состояться увлекательное послеобеденное заседание. В целом я рад, что Гоф вытащил меня.

Газета "Чат" немного запоздала с выходом в печать, но, учитывая, что выпустить что-либо подобное в стране было невозможно, это не имело большого значения. Фишер и Гоф использовали свою возможность по максимуму. Уши господ Хейса и Ко, вероятно, будут трепетать от "Чат" уже утром.

Фишер закончил со вздохом глубокого удовлетворения. Закутавшись в шинель и шарф, он спустился на улицу. Холод ударил как никогда пронзительно. Запоздалый полицейский, настолько оголодавший, что почти лишившийся чувств, попросил бренди – чего угодно, лишь бы поддержать замерзшие тело и душу. Гоф, надежно укрытый своей гротескной дубленкой, уже исчез на улице.

– Заходите, – простонал Фишер. – Это ужасно. Я собирался домой, но, клянусь, я не могу даже смотреть на это. Сегодня ночью я буду спать у камина в своем кабинете.

Человек в синем медленно оттаивал. Его зубы стучали, лицо было жутко синим.

– И я тоже вынужден просить приюта, сэр, – сказал он. – Меня выгонят из полиции. Я потеряю свою пенсию. Но что толку от пенсии офицеру, которого подобрали замерзшим в Стрэнде?

– Это логично, – сонно сказал Фишер. – А что касается грабителей…

– Грабители! В такую ночь! Я бы хотел, чтобы улицы Лондона всегда были такими же безопасными. Если бы мне позволили развести огонь, сэр…

Но Фишер уже спал, пристроившись рядом с камином.

IV

Тревожное впечатление, произведенное специальным сообщением из "Чат", вскоре подтвердилось на следующее утро. На пристанях не было угля дешевле трех шиллингов за центнер. Некоторые из бедняков купили его по этой цене, но большинство отвернулось, бормоча о мести и глубоко разочарованное.

Куда бы они ни пошли, их ждала одна и та же история. Такой же стереотипный ответ был дан на Кингс-Кросс, Юстоне, Сент-Панкрасе и на Каледонской дороге. Ситуация внезапно стала опасной и критической. Угрюмый, мрачный, злобный поток хлынул обратно на запад и устремился к Трафальгарской площади. Было надето много овечьих шкур, так как идея Гофа стала популярной.

Каким-то таинственным образом стало известно, что Джон Хэмпден собирается выступить на массовом собрании. К половине второго Трафальгарская площадь и подходы к ней были заполнены. Немного позже появился Хэмпден. Было очень мало радостных возгласов и энтузиазма, так как было слишком холодно. Толпа не была склонна к беспорядкам, все, чего они хотели, это чтобы народный трибун указал им способ достать уголь – их единственную необходимость – по разумной цене.

Хэмпден тоже был необычайно тих и сдержан. В его речах не было той необузданной ярости, которая обычно сопровождала его выступления. Он призывал к спокойствию и благоразумию. Он пообещал огромному собранию, что до ночи он покажет способ достать уголь. Все, что ему требовалось, – это огромная организованная толпа у собора Святого Стефана, где он собирался практически сразу же начать задавать вопросы министрам о нынешнем кризисе. В газете был один вопрос, о котором он в частном порядке уведомил президента Торгового совета. Если из этого ничего не выйдет, он будет знать, как действовать.

Больше ничего не было сказано, но и этого было достаточно. Час спустя вокруг собора Святого Стефана собралась плотная масса людей. Но они были мрачны, молчаливы и организованны.

Для обычного дневного заседания Палата была заполнена до отказа. Когда свет упал на квадратное жесткое лицо Джона Хэмпдена, заунывный зануда, рассуждающий на какую-то банальную тему, разразился воем. Через минуту Хэмпден поднялся.

Он четко и ясно сформулировал свой вопрос. Затем он повернулся лицом к скромно удаляющимся мистеру Джону Хейсу и его коллеге Рис-Смиту, и в течение десяти минут они терзались под ударами его горькой язвительности. Насколько он смог понять из весьма туманного ответа представителя Совета по торговле, правительство было бессильно что-либо предпринять в этом вопросе. Кучка финансистов сознательно решила положить деньги в свой карман за счет большого несчастья, постигшего Лондон. Если только новый синдикат не сочтет нужным склониться перед общественным мнением…

– Это деловая сделка, – заикаясь, произнес Хейс. – Мы не уступим. Если правительство захочет выделить грант бедным классам…

Гневный крик заглушил это предложение. Все члены палаты приняли участие в горячей манифестации. Единственными двумя спокойными головами там были спикер и Джон Хэмпден. Первый лорд поднялся, чтобы плеснуть масла в мутные воды.

– Есть выход, – сказал он. – Мы можем принять небольшой законопроект, дающий парламенту полномочия приобретать все топливо и провизию для общественного благосостояния в условиях подобных кризисов. Это можно сделать по аналогии с законопроектом о динамите. Через два дня законопроект будет в своде законов…

– А в это время бедные слои населения окажутся замороженными, – воскликнул Хэмпден. – Лидер Палаты сделал все возможное, он позаботится о том, чтобы законопроект стал законом. После сегодняшней ночи рабочие Лондона будут готовы ждать, пока закон не даст им право забирать припасы без страха наказания. Но вы не можете наказать толпу, подобную той, что собралась на улице. Я собираюсь показать всему миру, чего могут добиться несколько тысяч решительных людей. Если два почтенных члена напротив хотят посмотреть, как это делается, пусть сопровождают меня, и я дам им личную гарантию безопасности.

Он махнул рукой в сторону Палаты представителей; он покинул свое место и вышел. Хейс поднялся, чтобы выступить, но его никто не слушал. Драматический эпизод подошел к завершению, а Хэмпден обещал еще один. Через несколько минут палата опустела. Снаружи стояла плотная масса молчаливого, терпеливого, дрожащего человечества.

– Чудесный человек, этот Хэмпден, – прошептал первый лорд президенту Торгового совета, – интересно, что он сейчас замышляет. Если бы эти люди там, снаружи, только знали о своей силе! Тогда у меня было бы больше свободного времени.

V

Снаружи дома огромная толпа людей, молчаливых, мрачных и решительных, ждала Хэмпдена. По толпе пронесся глубокий ропот, когда те, кто стоял впереди, прочитали по лицу Хэмпдена, что его дипломатия потерпела неудачу.

Его упрямая челюсть стала более твердой, если это было возможно, в глубоко посаженных глазах появился блеск. Значит, жадные капиталисты собирались получить свой фунт плоти, они не постеснялись разжиреть на общественном несчастье.

Хэмпден стоял у перил Палас-Ярда и в короткой, отрывистой речи все объяснил.

Присутствовали только те, кто нуждался в угле. Но завтра, послезавтра и так далее придут другие. Тогда пусть идут и берут. Все должно быть сделано в идеальном порядке. На Кингс-Кросс, Юстоне, Сент-Панкрасе, на Каледониан-роуд были огромные запасы, достаточные, чтобы дать пару или около того центнеров на голову и оставить достаточно для нужд других. Пусть идут и берут. Пусть каждый настаивает на том, чтобы оставить после себя ваучер, подтверждающий, что он взял столько-то, или, если у него есть деньги, внести их там и сразу по обычной зимней ставке за центнер. Этот метод был бы грубым, напоминающим правило большого пальца, но он был бы гарантией честности и респектабельности. Военных в Лондоне было совсем немного, и против такой силы полиция была бы совершенно бессильна. Это должна была быть бескровная революция и защита прав человека.

Констебль шагнул вперед и тронул Хэмпдена за плечо. Большинство из тех, кто находился поблизости, знали, что произошло. Хэмпден был арестован за подстрекательство толпы к незаконным действиям. Он мрачно улыбнулся. В конце концов, закон нужно уважать. Без малейшего признака враждебности огромная масса людей начала расходиться. Они дружно повернулись лицом к северу. Северо-Западный район должен был быть захвачен.

– Полагаю, это дело может решиться залогом? – отрывисто спросил Хэмпден.

– При определенных условиях, сэр, – сказал инспектор. – Я должен буду предъявить вам официальное обвинение, а вы должны будете пообещать, что больше не будете принимать никакого участия в этом преступлении.

Хэмпден с готовностью пообещал это. Он выполнил свою часть работы так, что остальное не имело значения. Сейчас он выглядел усталым и изможденным, что и следовало ожидать, ведь он просидел всю ночь с несколькими десятками представителей трудового коллектива, планируя это мероприятие. Он сделал по этому поводу ремарку Фишеру, который стоял рядом, мысленно фотографируя великое событие.

Затем он нетерпеливо подошел к Хэмпдену.

– Мне нужны все подробности, – сказал он. – Я не был настолько глуп, чтобы считать, что все произошло спонтанно. Вы, должно быть, работали как лошадь.

– Так и есть, – признал Хэмпден. – Дело в том, что опасности, которые могут подстерегать лондонцев, давно стали моим любимым предметом исследования. И когда наступает такая вещь, будь то голод, наводнение или арктическая зима, мы непременно оказываемся под прицелом жадного капиталиста. И я знал, что правительство будет бессильно. Топливо, или его нехватка, было одной из самых первых идей, которые пришли мне в голову. Я выяснил, где хранятся большие запасы, и довольно точно определил, каковы нормальные складские резервы. Я закрепил эти цифры в памяти. Вы можете себе представить, насколько они были полезны прошлой ночью. В этой организованной толпе около двухсот представителей профсоюзов, и каждый из них точно знает, куда идти. Не будет ни толчеи, ни беспорядков, ни путаницы. И до наступления темноты каждый получит свой уголь.

Фишер следил за происходящим с глубочайшим интересом.

– Значит, вы собираетесь предоставить все остальное своим лейтенантам?" – спросил он.

– Обязательно. Через несколько минут я отправлюсь на Боу-стрит. Подстрекательство к грабежу, знаете ли. Не стоит беспокоиться – сотня человек здесь готовы внести за меня залог. На вашем месте я бы уже был где-то в районе Кингс-Кросс.

Фишер кивнул и подмигнул, укутываясь в свою дубленку. На нем была пара причудливых старых кавалерийских сапог, верхняя часть которых была набита ватой. Его голову и уши закрывал большой шерстяной капюшон, такой, какие носят старые горские женщины. Было много законодателей, одетых точно так же, но никто не смеялся, и никто, казалось, ничуть не уловил юмора ситуации.

– Пойдемте, – сказал Фишер Гофу, который пытался согреть кончик своего носа большой сигарой. "Жаль тратить весь этот альбом копий на газету, которая не будет издаваться массовым тиражом.

– Что может иметь тираж в такой мороз? – прорычал Гоф. – Как здесь пустынно! Страшно подумать, что человек может упасть на Трафальгарской площади среди бела дня и умереть от переохлаждения, но это так. Повесьте меня, если одиночество не действует мне на нервы.

Гоф задрожал, поплотнее натянув на себя овчину.

– Это становится кошмаром, – сказал он. – Скоро мы будем удирать от белых медведей. Мне не хватает атмосферы общительности. Давайте двигаться в том направлении, где находятся друзья Хэмпдена.

VI

Тем временем огромная толпа лондонских рабочих неуклонно продвигалась на север. Сотни телег были без колес, что, конечно, мешало продвижению, но в конечном счете экономило время, так как в каждой телеге было до дюжины человек, учитывая, что все соседи работали по принципу кооперации.

Постепенно строй начал дробиться и разворачиваться в определенных направлениях. Это стало похоже на армию, марширующую к заданным точкам по десятку или даже более проспектов. Было хорошо заметно, что среди этой толпы было несколько сотен человек, которые точно знали, куда идти, и у которых были инструкции относительно определенных целей.

Теперь они расходились во всех направлениях, спокойно, уверенно и решительно, охватывая широкую территорию от Каледониан-роуд до Юстона и от Финсбери-парка до Кингс-Кросс. Они шли так спокойно и организованно, что были слышны только хруст снега и тяжелое дыхание.

Возле Юстонского вокзала были встречены первые признаки противодействия. Восемьдесят полицейских преградили путь. Толпа сомкнулась. Здесь не было разгоряченной крови, лишь мрачная решимость с примесью сардонического юмора. Голову или две проломили ударами палок, но шансов было слишком мало. Через пять минут вся группа констеблей была разоружена, закована в наручники и уведена с собой в качестве почетных военнопленных. Возможно, их симпатии были на стороне толпы, потому что они не устроили ничего похожего на хорошую драку, как это обычно бывает.

У вокзала Кингс-Кросс скопилось еще больше полицейских, и здесь не обошлось без кровопролития. Но в непосредственной близости от места схватки находились тысячи людей, и белая пустота этого места стала черной от колышущихся фигур и шума суматохи, который разносился в разные стороны. Наконец полиция была отброшена назад, зажата между двумя значительно превосходящими силами и сдалась по доброй воле.

Победа оказалась легче, чем представлялось, потому что констебли явно не горели желанием выполнять стоящую перед ними работу. Не многие из них думали о своих собственных каминах и о том, что им будет полезнее оказаться в рядах своих противников.

Тем временем многие местные муниципалитеты убеждали призвать военных. Но они единодушно отказались делать что-либо подобное. Это был тот психологический момент, когда одно прикосновение природы делает весь мир единым. В Палате общин на мучительный призыв Хейса и его партнера военный министр холодно ответил, что не может вмешаться, если мэр того или иного района не обратится за помощью после прочтения Акта о беспорядках. Дело было в руках полиции, которая знала, как действовать в чрезвычайной ситуации.

Фишер и его коллега, которых толкали, пихали и добродушно подталкивали, в конце концов оказались за парой огромных ворот, которые открывались во двор сразу за Юстонским вокзалом. Там была большая квадратная площадка, а за ней – три небольшие горы угля, аккуратно сложенные привычным образом. Перед этим отрадным зрелищем спокойствие двух тысяч мужчин, совершивших вылазку во двор, было сломлено. Они вскинули руки, смеялись и ликовали. Они ворвались в офис крупной угольной компании, которая якобы была владельцем всего этого черного богатства, и потащили клерков во двор. Сзади раздавался треск и грохот телег без колес, которые тащили на себе.

– Нет причин для страха, – объяснил старший человек. – Мы здесь, чтобы купить этот уголь, по одному, по два или по три центнера, в зависимости от обстоятельств, и вы можете получить свои деньги наличными или ваучерами, как вам будет угодно. Но мы собираемся получить товар, и не беспокойтесь об этом. Просто постойте у ворот и взгляните на нас. Вам придётся считать на глазок, но это не будет для вас потерей. А цена – восемнадцать пенсов за центнер.

Три клерка неуверенно усмехнулись. В тот же момент такая же странная сцена разыгрывалась более чем на сотне других угольных дворов. Три или четыре сотни человек уже копошились над большой насыпью, раздавался треск и грохот, когда падали огромные глыбы, воздух наполнился грязным, зернистым черным порошком, и вскоре все лица были черными от него.

Очень скоро от угольных куч пошел непрерывный поток. Большой поток тележек с углем с хрустом катился по твердому, замерзшему снегу, запряженных одним, двумя или тремя мужчинами, в зависимости от груза, или от того, сколько человек сотрудничало, и по мере того, как они шли, они пели и кричали о своей победе. Это было беспорядком, это было неправильно, это было прямым нарушением закона, но человек устанавливает законы для человека.

Гоф и Фишер, пройдя вдоль Юстон-роуд, внезапно оказались в гуще взволнованной толпы. Двери пристани были выбиты, но в центре двора решительно стоял ряд людей, прикрепивших шланг к одному из водопроводов и бросавших мародерам яростный вызов. На мгновение возникла тишина. Мысль о том, чтобы быть облитым с головы до ног при термометре на нуле, была ужасающей. Эти люди встретили бы огонь, но подобная смерть, ибо это означало бы смерть, была ужасна.

– Неужели этот парень хочет, чтобы его убили? – воскликнул Фишер. – Если он это сделает, они разорвут его на куски. Я спрашиваю, сэр, вы с ума сошли?

Он импульсивно подался вперед. Ошибившись в его намерениях, человек со шлангом энергично повернул кран. Последовал яростный вой. Но драматический момент пропал, не появилось ни капли воды. Внезапный крик смеха раздался вовремя, чтобы спасти жизнь пожарному-любителю.

– Вода замерзла в магистрали, – раздался чей-то голос.

Все было так, как сказал голос. В мгновение ока все снова стало обыденным. Фишер же был очень серьезен, когда уходил.

– Это само по себе беда, – сказал он. – Вода замерзла в магистрали! К завтрашнему дню у нас не будет ни капли.

VII

На следующий день в Палате представителей шли жаркие дебаты. Было предложено ввести военное положение в Лондоне. Это был шанс для горстки чудаков и фанатиков не остаться без внимания. Это было вмешательство в свободу личности и все остальное. Дебаты продолжались и в десять часов, когда Фишер вернулся в пресс-центр. В одиннадцать один из ведущих зануд все еще продолжал говорить. Внезапно по палате пробежала нервная дрожь.

Унылый оратор сделал паузу – возможно, он немного устал от самого себя. Произошло нечто драматическое. Возникла та любопытная напряженная атмосфера, которая вызывает сдавливание груди и сжимание горла перед тем, как придет реальное понимание. Пренебрегая всеми правилами приличия, один из членов встал за креслом спикера и громко воскликнул:

– Отель "Сесил" горит! – закричал он. – Там все горит!

Фишер бросился с галереи во двор. Даже чопорный Демосфен потерял дар речи и поспешил покинуть палату. Не было нужды объяснять кому-либо, что означают масштабы катастрофы. Все знали, что перед лицом такого бедствия пожарная команда будет беспомощна.

На Стрэнде и на подходах к нему, на набережной и на мостах собралась плотная масса людей. Они были закутаны во всевозможные странные и гротескные одеяния, но, казалось, не обращали внимания на пронизывающий холод.

На Стрэнде было светло как днем. Огромный столб красно-белого пламени устремился далеко в небо, ровный гул от него напоминал шум прибоя на каменистом берегу. Постоянно раздавался треск, похожий на мушкетную стрельбу.

Великолепный отель, одна из самых ярких и заметных особенностей Стрэнда и набережной Темзы, был обречен. Время от времени падающие искры вспыхивали и задевали соседние деревянные конструкции, но все крыши вокруг были покрыты пожарными, которые сразу же тушили огонь. Тонны снега поднимались по пожарным лестницам и с помощью наспех сооруженных канатов, так что постепенно в соседних зданиях стало влажно и холодно. Если бы не это милосердное присутствие снега, южная сторона Стрэнда от Веллингтон-стрит до Чаринг-Кросс могла бы уйти в историю.

Как бы то ни было, если только не произойдет чего-то совершенно непредвиденного, страшная катастрофа была предотвращена. Пожарным еще многое предстояло сделать.

– Давайте вернемся в офис, – сказал Фишер, стиснув зубы. – Я бы продал все свое королевство за глоток горячего бренди. Надеюсь, к следующей метели мы будем более подготовлены. Я полагаю, что в Штатах они бы ничего такого не придумали. А у нас по ту сторону Эдинбурга нет ни одного достойного снегоочистителя.

– Мы ни к чему не готовы, – ворчал Гоф. – Если бы сегодня ночью был ветер, ничто не могло бы спасти Стрэнд. Катастрофа может повториться, более того, до рассвета наверняка случится пожар, полдюжины пожаров. Если бы подул сильный ветер, где бы был Лондон? От одной мысли об этом начинает кружиться голова.

Гоф ничего не сказал. Было слишком холодно даже для того, чтобы думать. Постепенно они вдвоем оттаяли перед камином в офисе. Вошла изможденная сотрудница с кучей листов. Гоф так же неторопливо перебрал их. Его глаза сверкнули.

– Боже мой, – выдохнул он. – Я надеюсь, что это правда. В Нью-Йорке уже второй день идут ливни. Мы должны держать ухо востро – сильные западные ветры с сильным понижением…

В течение следующих двух часов Фишер склонился над своим столом. Комната показалась ему намного теплее. Возможно, дело было в бренди. Он снял дубленку, затем шинель. Вскоре на его лбу появилась маленькая бисеринка влаги. Он немного отошел от огня. Он чувствовал удушье и слабость, ему захотелось на воздух.

Немного сомневаясь в собственном состоянии, он с чувством вины открыл окно. Холодный и свежий воздух оживил его, но это был не тот стальной, отполированный, убийственный воздух последних нескольких дней. Кто-то прошел по снегу внизу и заскользил по нему со специфическим звуком, напоминающим промокшую землю.

Фишер высунул голову из окна. Что-то влажное упало ему на шею. Он почти истерически закричал, зовя Гофа. Гоф тоже оказался без шинели.

– Я решил, что мне померещилось, – неуверенно сказал он.

Фишер ничего не ответил. Напряжение спало, он вздохнул свободно. А снаружи весь белый, безмолвный мир продолжал капать, капать, капать…

Четырехдневная ночь

История лондонского тумана, который на четыре дня превратил дневной свет в темноту.

I

Прогноз погоды для Лондона и Ла-Манша гласил: "Легкие воздушные потоки, в целом ясно, тепло". Далее в увлекательной колонке Хакнесс прочитал, что "условия над Европой в целом благоприятствуют сохранению большой антициклонической области, барометр над Западной Европой неуклонно растет, давление на море ровное, значения необычно высокие для этого времени года".

Мартин Хакнесс, бакалавр естественных наук из Лондона, вдумчиво прочитал все это и кое-что еще. Изучение метеорологических сводок было для него почти религией. В лаборатории в задней части его гостиной стояли всевозможные странного вида приборы для измерения солнечного света, силы ветра, давления атмосферы и тому подобного. Хакнесс надеялся, что в скором времени сможет предсказывать лондонский туман с абсолютной точностью, что, если подумать, было бы очень полезным делом. В своей причудливой манере Хакнесс называл себя специалистом по туманам. Он надеялся когда-нибудь зарекомендовать себя рассеивателем тумана, что в переводе означает "великий общественный благодетель".

Шанс, которого он ждал, казалось, наконец настал. Наступил ноябрь, мягкий, пасмурный и тяжелый. Уже прошли пара густых туманов, от которых Лондон периодически стонет и ничего не может сделать для их предотвращения. Хакнесс был достаточно зорким, чтобы увидеть здесь опасность, которая в один прекрасный день может обернуться страшным национальным бедствием. Насколько он мог судить по своим наблюдениям и показаниям, в ближайшие четыре с половиной часа Лондон ожидал новый густой туман. И если он не сильно ошибался, следующий туман будет особенно густым. Сидя за завтраком, он видел, как на Гоуэр-стрит собирается желтый туман.

Дверь распахнулась, и в комнату, даже не извинившись, ворвался человек. Это был маленький человечек с резкими, чисто выбритыми чертами лица, острым носом и вызывающим пенсне. Он не был похож на Хакнесса, если не считать его невозмутимой мечтательной манеры. Он размахивал бумагой в руке, как знаменем.

– Это случилось, Хакнесс, – воскликнул он. – Когда-нибудь это должно было произойти. Все здесь, в последнем выпуске "Телеграфа". Мы должны пойти и убедиться в этом.

Он бросился в кресло.

– Помнишь, – сказал он, – тот день зимой 1898 года, когда взорвалось нефтяное судно? Мы с вами вместе играли в гольф на поле Вестгейт.

Хакнесс с нетерпением кивнул.

– Я никогда этого не забуду, Элдред, – сказал он, – хотя и подзабыл название судна. Это было большое железное судно, и оно загорелось на рассвете. Ни от капитана, ни от команды не осталось и следа.

– Было совершенно безветренно, и эффект от этого огромного скопления густого черного дыма был потрясающим. Вы помните эту картину на закате? Это было похоже на полдюжины альпийских хребтов, нагроможденных один на другой. Зрелище было не только грандиозным, оно было ужасающим, чудовищным. Случайно не помните, что вы тогда сказали?

В словах Элдреда было что-то такое, что взволновало Хакнесса.

– Совершенно верно, – воскликнул он. – Я представил себе этот ужасный купол копоти, сажи, жирной субстанции, внезапно окутавший большой город туманом. Туман должен был прибить его и распространить. Мы пытались представить, что могло бы произойти, если бы корабль находился на Темзе, скажем, в Гринвиче.

– Разве вы не предсказывали густой туман на сегодня?

– Конечно, предсказывал. И недавний анализ показаний моих приборов только подтвердил мое мнение. Почему вы спрашиваете?

– Потому что сегодня рано утром вспыхнул пожар в больших резервуарах для хранения нефти, расположенных ниже по реке. Миллионы галлонов нефти должны сгореть дотла – ничто, кроме чуда, не сможет погасить огонь, который, вероятно, будет бушевать весь сегодняшний и завтрашний день. Пожарные бригады абсолютно бессильны – во-первых, жар слишком ужасен, чтобы они могли подойти, во-вторых, вода только усугубит ситуацию. Это один из самых больших пожаров, которые когда-либо были известны. Молите небеса, чтобы ваш туман не осел на дым.

Хакнесс отвернулся от недоеденного завтрака и с трудом влез в пальто. Здесь существовала опасность, о которой в Лондоне мало кто думал. На окраинных улицах газетчики кричали о пожаре на Темзе. Люди обсуждали катастрофу в спокойной душевной обстановке между обсуждением более близких личных дел.

– Всегда есть шанс, что поднимется ветерок, – пробормотал Хакнесс. – Если так, то хорошо, если нет… идемте. Мы отправимся на поезде с Чаринг-Кросс.

Немного ниже по реке завеса тумана рассеялась. Круглое солнце, увеличившееся в размерах, смотрело вниз на темную землю. На юго-востоке высоко в небо поднялась огромная черная колонна. Колонна казалась абсолютно неподвижной, она расширялась от чернеющего основания, как огромный гриб.

– Представьте себе попытку вдохнуть это, – пробормотал Элдред. – Только подумайте, какой там яд. Интересно, сколько бы эта плотная масса весила в тоннах? И это продолжается уже пять часов. Этого хватит, чтобы задушить весь Лондон.

Хакнесс ничего не ответил. В целом он желал только добра. Этот столб дыма будет подниматься еще много часов. В то же время перед ним открывалась прекрасная возможность. Он хотел провести определенные эксперименты, для которых все было готово.

Они добрались до места катастрофы. В радиусе пятисот ярдов стояла невыносимая жара. Никто, похоже, не знал причины катастрофы, кроме всеобщего мнения, что воспламенились нефтяные газы. И ничего нельзя было сделать. Ни один из механизмов не мог подойти достаточно близко, чтобы принести хоть какую-то пользу. Эти огромные цистерны и бочки, наполненные нефтью, должны были сгореть дотла.

Огненные языки пламени ревели и клокотали. Над пламенем поднимался столб густого черного дыма, лишь слегка отклоняясь к западу. Непроглядный мрак клубился над головой, словно туман. Если туман Хакнесса придет сейчас, это будет означать страшную катастрофу для Лондона.

Дальше за городом, где вовсю светило солнце, люди наблюдали за этим огромным облаком с пугающим восхищением. С расстояния в несколько миль казалось, что все горные хребты мира навалились на Лондон. Туман постепенно распространялся вдоль южной части Темзы и на север до самого Барнета.

В этой неподвижности и мраке было что-то такое, что для Лондона не ассоциировалось с обычными туманами.

В конце концов Хакнесс повернулся, вспомнив о своем недоеденном завтраке и о том, что он уже два часа наблюдает за этим захватывающим зрелищем.

– Ты подумал о том, как выкрутиться? – спросил Элдред. – Что ты собираешься делать?

– Обедать, – отрывисто ответил Хакнесс. – После этого я собираюсь заняться своими делами в Риджентс-парке. У меня там есть аэроплан Гримферна и красивая теория о взрывчатке. Сложность в том, чтобы получить согласие властей на проведение экспериментов. Полиция категорически запретила эксперименты с взрывчатыми веществами, запущенными в воздух над Лондоном. Но, возможно, на этот раз мне удастся их припугнуть. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем увидеть, как поднимается ветерок, но, с другой стороны…

– Значит, сегодня вечером вы свободны? – спросил Элдред.

– Нет, не свободен. Но времени еще будет предостаточно. Я иду с сэром Эдгаром Гримферном и его дочерью к Ирвингу, если, конечно, кто-то сможет увидеть Ирвинга сегодня вечером. У меня есть шанс всей жизни, но я бы хотел, чтобы он уже миновал, Элдред, мой мальчик. Если ты придешь около полуночи…

– Обязательно, – с нетерпением сказал Элдред. – Я собираюсь участвовать в этом деле. И я хочу знать все об этой взрывной идее.

II

В этот вечер Мартин Хакнесс одевался менее старательно, чем обычно. Он даже забыл, что у мисс Синтии Гримферн было сильное предубеждение в пользу черных вечерних галстуков, и обычно он с большим почтением относился к ее мнению. Но сейчас он думал о другом.

Пока Хакнесс ехал по направлению к Кларенс-Террас, ничего аномального не наблюдалось. Ночь была желтой, более чем типичной для этого времени года, но никаких проблем с движением не было, хотя ниже по реке фарватер лежал под плотным слоем облаков.

Хакнесс жадно принюхался к воздуху. Он обнаружил или ему показалось, что обнаружил в атмосфере какой-то едкий запах. Когда кэб приблизился к Трафальгарской площади, Хакнесс услышал крики и голоса, поднятые в знак выражения недовольства. Внезапно кэб словно погрузился в стену тьмы.

Это было так стремительно и неожиданно, что подействовало с неожиданной силой. Лошадь, казалось, рысью бросилась в густую черноту. Стена сомкнулась так стремительно, скрыв за собой часть Лондона, что Хакнесс мог только смотреть на нее с открытым ртом.

Хакнесс поспешно выпрыгнул из кэба. Черная стена была такой громадной и непроглядной, что лошадь скрылась из виду. Машинально извозчик дал задний ход. Лошадь появилась перед кабиной с ослепительной быстротой фокусника. Со стороны Уайтхолла подул тонкий ветерок. Именно этот воздушный поток, попав в образующуюся воронку, рассекал туман по краю кромки.

– Не пью уже восемнадцать лет, – пробормотал извозчик, – так что все происходит в реальности. А что вы скажете по этому поводу, сэр?

Хакнесс пробормотал что-то бессвязное. Пока он стоял там, черная стена поднялась, как занавес на сцене, и он оказался под крышей фургона. В оцепенении он похлопал лошадь по боку. Он посмотрел на свою руку. Она была жирной, маслянистой и грязной, как будто он побывал в машинном отделении большого лайнера.

– Поехали как можно быстрее, – крикнул он. – Это туман, небольшой подарок от горящей нефти. В любом случае, сейчас его уже нет.

Действительно, черный занавес поднялся, но в атмосфере стоял запах горящей нефти. Фонари и витрины магазинов были забрызганы и заляпаны чем-то, что можно было принять за черный снег. Движение на улицах было на время остановлено, нетерпеливые пешеходы с тревогой и волнением обсуждали ситуацию, мужчина в вечернем костюме был занят тщетной попыткой очистить рубашку от черных пятен.

Сэр Эдгар Гримферн был рад видеть своего доброго друга. Если бы Гримферн был сравнительно беден и меньше увлекался стрельбой по крупной дичи, он, несомненно, стал бы большим научным светилом. Все, в чем была хоть капля приключений, увлекало его. Он с энтузиазмом относился к летательным аппаратам и вообще к аэропланам. В доме 119 по Кларенс-Террас были большие мастерские, где Хакнесс проводил много свободного времени. Эти двое собирались в скором времени поразить мир.

Хакнесс задумчиво пожал руку Синтии Гримферн. На ее симпатичном интеллигентном лице промелькнуло легкое недоумение, когда она заметила его галстук.

– На нем большая клякса, – заметила она, – и она сослужит вам хорошую службу.

Хакнесс объяснил. У него была лестная аудитория. Он рассказал о странном происшествии на Трафальгарской площади и величественной сцене на реке. Он наглядно изложил теорию, которую построил на этом. Весь ужин шла оживленная дискуссия.

– Мораль в том, что мы погрузимся в киммерийскую тьму, – сказала Синтия, – то есть если опустится туман. Если вы думаете, что вам удастся напугать меня и избавить от вечернего развлечения, то вы ошибаетесь.

По мере того как троица ехала в направлении Лицейского театра, туман становился все темнее и гуще. То тут, то там появлялись пятна темного едкого тумана, похожие на клубы дыма, в которых появлялись и исчезали фигуры, выныривающие с другой стороны, задыхаясь и кашляя. Эти клубы тумана были настолько локальными, что на широкой улице их можно было даже отчасти избежать. От одного фонарного столба к другому свисали клубы пара, воздух был наполнен неприятным тошнотворным запахом.

– Какая гадость, – воскликнула Синтия. – Мистер Хакнесс, пожалуйста, закройте окно. Я почти жалею, что мы вообще открыли его. Что это?

Под сиденьем кареты послышалось шарканье, раздался заливистый лай собаки: маленький фокс-терьер Синтии пробрался в экипаж. Это был его любимый трюк, объяснила девушка.

– Он обязательно вернется, – сказала она. – Ким знает, что он плохо поступил.

То, что Ким был забыт и позже обнаружен свернувшимся калачиком под креслом своей хозяйки, было мелочью. Хакнесс был слишком озабочен, чтобы почувствовать беспокойство по этому поводу. Он лишь осознавал, что электрический свет становится все тусклее и желтее, а между зрительным залом и сценой клубится коричневая дымка. Когда занавес опустился на третьем акте, едва ли можно было видеть весь зал. Два или три больших тяжелых пятна какой-то жирной субстанции упали на белые плечи одной дамы в кулисах, и ее спутник поспешно вытер их. Они оставили после себя длинный жирный след.

– Я едва могу дышать, – задыхалась Синтия. – Лучше бы я осталась дома. Электрические лампы уже наверняка погасли.

Но лампы были погружены в клубок, который с каждым мгновением становился все плотнее и плотнее. Когда занавес снова поднялся, было лишь небольшое движение сквозняка из глубины сцены, и вся она была затянута небольшим коричневым облаком, которое не оставляло абсолютно ничего для обзора. Теперь невозможно было разобрать ни слова из программки, даже если поднести ее близко к глазам.

– Хакнесс был прав, – прорычал Гримферн. – Нам лучше было остаться дома.

Хакнесс ничего не сказал. Он не гордился точностью своего прогноза. Возможно, он был единственным человеком в Лондоне, который знал, что представляет собой вся тяжесть этой катастрофы. Стало так темно, что он мог видеть не более чем слабый отблеск своей прекрасной спутницы, что-то падало из мрака, как черный лохматый снег. Когда пелена на мгновение приподнялась, он увидел, что изящные женские платья совершенно заляпаны густой маслянистой жижей. Запах нефти был удушающим.

Сзади раздался испуганный крик, а из-за стены из черного дерева донесся вопль: кто-то упал в обморок. Кто-то говорил со сцены, чтобы остановить то, что могло обернуться опасной паникой. Еще одна мрачная волна заполнила театр, а затем он стал абсолютно черным, настолько черным, что спичку, поднесенную на расстояние фута или около того от носа, нельзя было разглядеть. На Лондон обрушилась одна из египетских казней со всеми ее ужасами.

– Давайте попробуем выбраться, – предложил Хакнесс. – Идите тихо.

Остальные, казалось, руководствовались той же идеей. Было слишком темно и черно для такой спешки, так что об опасной панике не могло быть и речи. Медленно, но верно модная публика достигла вестибюля, холла и ступеней.

Ничего не было видно, ни проблеска чего-либо, ни шума транспорта. Ангел-разрушитель мог бы пройти над Лондоном и уничтожить всю человеческую жизнь. Масштабы катастрофы напугали миллионы лондонцев, когда она обрушилась.

III

Город слепых! Шесть миллионов человек внезапно лишаются зрения!

Эта катастрофа кажется невероятной, кошмар, порождение больного воображения, и все же почему бы и нет? При благоприятных атмосферных условиях, что-нибудь грандиозное в виде пожара, и готово. И где-то там, в закромах природы, находится простейшее лекарство.

Подобные мысли мелькали в голове Хакнесса, когда он стоял под портиком Лицейского театра, совершенно беспомощный и безучастный в данный момент.

Но тьма была гуще и чернее, чем все, что он когда-либо мог себе представить. Это была абсолютная тьма, которую можно было чувствовать. Хакнесс мог слышать тихое чирканье спичек повсюду вокруг себя, но нигде не было ни проблеска света. Атмосфера была густой, удушливой, маслянистой. И все же она была не настолько удушающей, как это представлялось пылкому воображению. Сама темнота наводила на мысль об удушье. Тем не менее, здесь был воздух, знойный легкий ветерок, который приводил в движение муть и милосердно приносил из более чистых мест кислород, делающий жизнь возможной. Воздух, слава Богу, был всегда, до конца Четырехдневной ночи.

Некоторое время никто не разговаривал. Не было слышно ни единого звука. Странно было думать, что в нескольких милях отсюда земля может спать под ясными звездами. Страшно было подумать, что сотни тысяч людей, должно быть, стоят, потерявшись на улицах, и в то же время находятся рядом с домом.

Неподалеку заскулила собака, ребенок слабым тонким голосом крикнул, что потерялся. Встревоженная мать позвала в ответ. Малышка была потеряна в первой волне этой ужасной тьмы. По счастливой случайности Хакнессу удалось найти малышку. Он почувствовал, что ее одежда была богатой и дорогой, хотя на ней была все та же жирная слизь. Он подхватил ребенка на руки и закричал, что она у него в руках. Мать была рядом, но прошло целых пять минут, прежде чем Хакнесс наткнулся на нее. Что-то скулило и барахталось у его ног.

Он позвал Гримферна, и тот ответил ему прямо в ухо. Синтия плакала жалобно и беспомощно. Некоторые женщины были не в себе.

– Ради всего святого, скажите нам, что мы должны сделать, – взмолился Гримферн. – Мне кажется, что я хорошо знаю Лондон, но я не могу найти дорогу домой в таких условиях.

Что-то лизало руку Хакнесса. Это был пес Ким. Оставался один шанс. Он разорвал свой платок на полоски и связал их в узел. Один конец он прикрепил к ошейнику маленькой собачки.

– Это Ким, – объяснил он. – Скажи собаке "домой". Есть шанс, что он приведет вас домой. Мы удивительные существа, но одна разумная собака сегодня стоит целого миллиона. Попробуйте.

– А куда направитесь вы? – спросила Синтия. Она говорила громко, потому что раздался шум голосов. – Что с вами будет?

– О, со мной все в порядке, – сказал Хакнесс с напускной веселостью. – Видите ли, я был совершенно уверен, что рано или поздно это случится. Поэтому я придумал, как справиться с трудностями. Скотланд-Ярд выслушал, но все равно счел меня занудой. Вот в такой ситуации я и оказался.

Гримферн прикоснулся к собаке и подтолкнул ее вперед.

Ким залаял и заскулил. Его мускулистое тело напряглось на поводке.

– Все в порядке, – крикнул Гримферн. – Ким все понял. Этот его причудливый маленький мозг стоит самого лучшего интеллекта в Англии.

Синтия прошептала слабое пожелание спокойной ночи, и Хакнесс остался один. Когда он стоял в черноте, чувство удушья было непреодолимым. Он попытался закурить сигару, но у него не было ни малейшего представления о том, горит она или нет. У сигары не было ни вкуса, ни аромата.

Но стоять здесь было бесполезно. Он должен пробиваться в Скотланд-Ярд, чтобы убедить власти прислушаться к его мнению. Не было ни малейшей опасности попасть в пробки, ни один здравомыслящий человек не поехал бы на лошади в такую непроглядную темень. Хакнесс брел по дороге, не имея ни малейшего представления о том, на какую сторону компаса он направлен.

Если он сориентируется, то все будет в порядке. В конце концов он вышел на улицу Стрэнд, натолкнувшись на кого-то, он спросил, где находится. Хриплый голос ответил, что, по мнению его хозяина, он находится где-то на Пикадилли. На улицах стояли десятки людей и отчаянно переговаривались, абсолютно незнакомые люди цеплялись друг за друга, просто нуждаясь в компании для поддержания истрепанных нервов. Самый взыскательный завсегдатай клуба скорее стал бы болтать с самым отъявленным хулиганом, чем иметь в компании свои собственные мысли.

Хакнес прокладывал себе путь. Если он терял ориентацию, то прибегал к простому эксперименту – стучал в первую попавшуюся дверь и спрашивал, где он находится. Прием не всегда был восторженным, но сейчас не время для красивых выражений. Всех сковывал смертельный страх.

Наконец он пришел в Скотланд-Ярд, когда часы возвестили, что уже половина первого. Призрачные чиновничьи голоса подсказали Хакнессу дорогу к кабинету инспектора Уильямсона, суровые служащие подхватили его под руки и повели вверх по лестнице. Он в растерянности опустился на стул и сел. Из черной пещеры космоса заговорил инспектор Уильямсон.

– Я благодарен вам за то, что вы пришли. Вы именно тот человек, которого я больше всего хотел увидеть. Я хочу освежить в памяти вашу затею, – сказал он. – Тогда я не придал ей особого значения.

– Конечно, не придали. Вы когда-нибудь знали подлинного пророка, над которым не смеялись? Тем не менее, не могу не признаться, что я вряд ли ожидал чего-то настолько ужасного, как это. Сама плотность этого делает некоторые части моего плана невозможными. Нам придется стиснуть зубы и терпеть. Пока длится этот туман, ничего действительно путного сделать нельзя.

– Но, друг мой, как долго это продлится?

– Может быть, час, а может быть, неделю. Понимаете ли вы, какое ужасное бедствие нам грозит?

Уильямсон ничего не ответил. Пока длился туман, Лондон находился на осадном положении, и не только он, но и каждый дом в нем был фортом, каждый зависел от самого себя в плане снабжения. Пока держался туман, нельзя было печь хлеб, разносить еду, доставлять молоко или овощи. Еще день-два такой обстановки, и тысячи семей оказались бы на грани голодной смерти. Хакнесс нарисовал не слишком привлекательную картину, но Уильямсон был вынужден согласиться с каждым его словом.

Эти два человека просидели в темноте до рассвета, в то время как десятки подчиненных приводили в действие механизмы для поддержания порядка.

Хакнесс вернулся в свои комнаты около девяти часов утра, так и не сумев убедить чиновников дать ему разрешение на эксперимент. Машинально он нащупал свои часы, чтобы посмотреть время. Часов не было. Хакнесс мрачно улыбнулся. Представители хищных профессий не были слепы к преимуществам сложившейся ситуации.

Завтрака для Хакнесса не было по той простой причине, что разжечь огонь на кухне оказалось невозможно. Зато была буханка хлеба, немного сыра и нож. Хакнесс нащупал бутылку пива и стакан. В то утро в Лондоне было много более худших завтраков.

Проснувшись, он понял, что часы бьют девять. Поразмыслив и задав пару вопросов другому обитателю дома, Хакнесс к своему ужасу обнаружил, что проспал почти два раза. Было девять часов утра, а он проспал двадцать три часа! И, насколько Хакнесс мог судить, не было никаких признаков того, что туман ослабевает.

Он переоделся и смыл с себя жирную слизь, насколько позволяли холодная вода и мыло. На улицах было много людей, в основном охотившихся за едой; ходили рассказы о людях, найденных мертвыми в сточных канавах. Продвижение было медленным, но благодаря полному безлюдью оно было безопасным и возможным. Люди говорили, затаив дыхание, под тяжестью навалившейся на них беды.

Новости, которые приходили с расстояния в несколько миль за пределами района, сообщали о ясном небе и ярком солнце. Больных было очень много, и врачи не могли справиться с ними, особенно с юными и нежными.

И казалось, что бедствие становится все тяжелее. Шесть миллионов человек дышали тем кислородом, который имелся. Хакнесс вернулся в свои покои, где его ждал Элдред.

– Это не может так продолжаться, ты же понимаешь, – резко сказал тот.

– Конечно, не может, – ответил Хакнесс. – Воздух на исходе. Пойдемте со мной в Скотланд-Ярд и помогите убедить Уильямсона провести мой эксперимент.

– Что! Вы хотите сказать, что он все еще упрямится?

– Знаете, возможно, сегодня он настроен по-другому. Пойдемте.

Уильямсон был в подавленном состоянии духа. У него не нашлось оптимистичных слов, когда Хакнесс предположил, что не что иное, как сильное метеорологическое возмущение, избавит его от смертельной опасности тумана. Настало время радикальных мер, и если они не помогут, то все станет не хуже, чем было до этого.

– Но сможете ли вы справиться с этим? – спросил Уильямсон.

– Думаю, да, – ответил Хакнесс. – Конечно, это риск, но все уже давно подготовлено. Мы можем начать после завтрашней полуночи или в любое другое время.

– Очень хорошо, – вздохнул Уильямсон с видом человека, который понимает, что зуб все-таки придется вырвать. – Если это приведет к беде, меня попросят подать заявление об отставке. Если я откажусь…

– Если вы откажетесь, есть вероятность, что вы не пожелаете другой работы, – мрачно сказал Хакнесс. – Давайте начнем, Элдред.

Они пробирались сквозь черную удушливую тьму, слабея, изнемогая и потея всеми порами. В атмосфере витала какая-то мутная духота, которая, казалось, отнимала все силы и энергию. В любое другое время прогулка до Кларенс-Террас была бы удовольствием, а сейчас это было каторгой. Они нашли свою цель после долгих поисков и усилий. Хакнесс вскрикнул в дверном проеме. Послышался звук шагов, и голос Синтии Гримферн.

–Какое счастье узнать, что с вами все в порядке, – сказала она. – Я представляла себе всевозможные ужасы, происходящие с вами. Неужели это никогда не кончится, Мартин?

Она тихо заплакала от горя. Хакнесс нащупал ее руку и нежно сжал ее.

– Мы собираемся проверить мою отличную теорию, – сказал он. – Со мной Элдред, и мы получили разрешение Уильямсона на работу с аэрофаном. Где сэр Эдгар?

Гримферн был в большой мастерской в саду. Как мог, он возился с какими-то механизмами для увеличения мощности электрического освещения. Хакнесс достал из кармана странного вида лампу с двойными отражателями.

– Выключите эту динамо-машину, – сказал он, – и дайте мне гибкую трубку. У меня есть небольшая идея, которую одолжил мне Брамли, электрик. С этим вашим 1000-вольтовым генератором я могу получить свет, равный 40 000 свечей. Вот так.

Щелкнул выключатель, и остальные ошеломленно отпрянули назад, прижав руки к глазам. Огромный световой поток, с которым невозможно столкнуться в обычных обстоятельствах, освещал мастерскую слабым свечением, похожим на зимний рассвет. Этого было достаточно для всех прикладных целей, но для глаз, которые два дня и ночь ничего не видели, это было очень болезненно.

Синтия разразилась безудержным смехом. Она увидела мужчин, чумазых и грязных, почерневших и засаленных, словно только что из кочегарки в открытом тропическом море. Они же рассматривали высокую, изящную девушку в смешной пародии на кухарку, которая вытирала заплаканное лицо тряпкой с черным блеском.

Но они все же теперь могли видеть. Вдоль всего пола мастерской лежал странный сигарообразный аппарат с причудливыми крыльями и хвостом, как у рыбы, но способный поворачиваться в любом направлении. Вытащить это странно выглядящее чудовище представлялось проблемой, но поскольку весь торец мастерской был сконструирован так, чтобы его достать, трудность была невелика.

Это был аэрофан сэра Эдгара Гримферна, построенный под его собственным руководством и при содействии Хакнесса и Элдреда.

– Это будет немного рискованно в темноте, – задумчиво сказал сэр Эдгар.

– Да, сэр, но я надеюсь, что это будет означать спасение огромного города, – заметил Хакнесс. – Нам будет нетрудно подняться, а что касается спуска, то не забывайте, что в нескольких милях за окраиной Лондона атмосфера совершенно чистая. Лишь бы взрывчатка была достаточно мощной!

– Не теоретизируй, – отмахнулся Элдред. – У нас впереди еще целый день работы. И нельзя терять время.

– Сначала обед, – предложил сэр Эдгар, – его подадут сюда. Он будет простым и холодным, но, слава богу, его будет много. Боже мой, после этой ужасной темноты какое счастье, что вновь появился свет!

*****

Через два часа после полуночи двери мастерской отворились, и аэрофан выкатили на тележке в сад. Слабый проблеск света только усиливал черноту. Трое мужчин молча помахали Синтии рукой и прыгнули в машину. Через несколько секунд они с жужжанием и шумом унеслись в удушливый туман.

IV

Лондон держался стойко и упорно. Десятки домов смотрели и ждали отсутствующих, которые не вернулись, улицы и реки вынесли удар, открытые пространства, парки и вересковые пустоши были окутаны пеленой. Но долгая черная ночь хорошо хранила свою тайну. Поначалу в городе царили разбой и грабежи. Но что толку в грабеже для вора, который не может распорядиться своей добычей, не может обменять редкий бриллиант на хлеб? Некоторые из них даже не могли найти дорогу домой, им приходилось оставаться на улицах, где их подстерегал животный страх и уверенность в наказании с наступлением дня.

Но если некоторые дома оплакивали потерю жильцов, то некоторые получили больше, чем положено. Припозднившиеся женщины, испуганные бизнес-леди, оказавшиеся в тумане, искали первое попавшееся под руку пристанище, и там они могли свободно оставаться. В Мэйфэре жили экономки, а в малоизвестных пансионах Блумсбери – изысканно воспитанные леди. Классовые различия казались далекими, как средневековье.

Скотланд-Ярд, местные власти и Совет графства работали великолепно. Провизии не хватало, хотя много хлеба и молока с огромным трудом удавалось завозить из-за пределов радиуса действия бедствия. Тем не менее, бедняки испытывали острую нужду, и плач испуганных детей был слышен на каждой улице. Еще несколько дней, и самые крепкие нервы должны были сдаться. Никто не мог встретить такую черноту и долго сохранять рассудок. Лондон был городом слепых. Сон был единственной панацеей от подкрадывающегося безумия.

Насильственных преступлений было совершено немного. Самый бесстрашный, самый кровожадный человек становился мягким и кротким перед этим бедствием. Отчаявшиеся люди бродили в поисках пропитания, и больше им ничего не было нужно. Разумеется, они не стали бы прибегать к насилию, чтобы получить ее.

Алармисты предсказывали, что через несколько часов жизнь в Лондоне станет невозможной. На этот раз разум был на их стороне. С каждым часом воздух, или то, что считалось воздухом, становился все более ядовитым. Люди воображали город с шестью миллионами трупов!

Это бедствие полностью уничтожит большие города. Ни одно большое скопление людей никогда больше не осмелится собираться вместе там, где над головой промышленники создают отвратительную атмосферу. Это стало бы серьезным препятствием для гонки за счастьем. Этому нездоровому состоянию общественного настроения было много оправданий.

Так закончился третий долгий изнурительный день, и люди легли спать в прежней привычной для них манере, надеясь на то, что утром их ожидают лучшие знамения. Сколько томительных лет прошло с тех пор, как они в последний раз видели солнечный свет, цвет, хоть что-то?

Через некоторое время после рассвета наступила перемена в черном однообразии. Большинство людей почти полностью потеряли чувство времени, когда должен был наступить рассвет. Люди с трудом возвращались к своим мыслям, пытаясь прорвать плотный занавес, державший в рабстве все вокруг. Двери открывались, и неугомонные люди выходили на улицу.

Вдруг откуда-то раздался сокрушительный удар, оглушительный раскатистый грохот, и центр Лондона содрогнулся. Как будто в космосе произошел мощный взрыв, и как будто за тем же сотрясением последовал сильный толчок землетрясения.

Огромные здания тряслись и дрожали, мебель была опрокинута, из каждого дома доносился звон разбитого стекла. Был ли это всего лишь туман или плотный занавес, скрывающий приближающийся конец света? Люди стояли неподвижно, трепеща и гадая. И прежде чем на этот вопрос был дан ответ, произошло странное явление, настоящее чудо. Огромная полоса черноты расступилась и обнажила дневной свет перед их изумленными глазами.

V

Эта операция была сопряжена с реальной опасностью, но в конце концов аэрофан был запущен. Его движение вверх было медленным, возможно, из-за плотности атмосферы.

Некоторое время никто не разговаривал. Казалось, что-то стесняло их дыхание. Они едва осознавали слабое движение вверх. Если бы они только поднимались абсолютно прямо, все было бы хорошо.

– Отличный свет у вас в мастерской, – сказал Элдред. – Но почему бы не установить несколько сотен таких…

– По всему Лондону, – отрезал Хакнесс. – По той простой причине, что лампа, которую одолжил мне мой друг, – единственная из существующих. К тому же она работает при опасном напряжении.

Движение вверх продолжалось. Паруса аэрофана слегка шелестели. Гримферн сделал глубокий вдох.

– Воздух, – задыхался он, – настоящий чистый свежий воздух! Вы замечаете это?

Прохладная сладость наполнила их легкие. Внезапный эффект был почти опьяняющим. Их охватило дикое желание смеяться, кричать и петь. Затем постепенно из небытия возникли три человеческих лица и призрачный аэрофан. Теперь они ясно видели друг друга, они чувствовали подъем вверх, они проходили сквозь туманную оболочку, которая извивалась и скручивалась, как живые канаты. Еще минута, и они оказались за чертой тумана.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Все трое были почерневшие, чумазые и засаленные, с головы до ног покрытые жирными хлопьями сажи. Трудно было представить себе трех более неприглядно выглядящих оборванцев. Было что-то гротескное в представлении о том, что все лондонцы одинаковы.

Сейчас было светло, средь бела дня, круглый шар солнца поднимался из жемчужного тумана на востоке. Они наслаждались ярким светом. Под ними лежали толстые слои тумана, который мог бы стать настоящим саваном, если ничто не рассеет его.

– Мы на высоте тысячи футов над городом, – сказал Элдред. – Нам лучше протянуть пятьсот футов кабеля.

К крюку на конце гибкого троса Хакнесс прикрепил большую бомбу, начиненную взрывчаткой. Через ушко крюка был пропущен еще один провод – электрический. Все это было осторожно опущено на всю длину троса. Из машины выглянули два встревоженных лица. Гримферн, казалось, небрежно играл с полированным выключателем, вмонтированным в провод. Но руки у него дрожали.

Элдред кивнул. Сейчас у него не было слов.

Указательный палец Гримферна нажал на полированную кнопку, раздался щелчок, почти сразу же грохот и порыв воздуха, от которого аэрофан сильно раскачивался. Вокруг них кружились облака, внизу туманная оболочка закручивалась и разрывалась, как дым, выдуваемый сильным ветром из огромной трубы.

– Смотрите, – крикнул Хакнесс. – Посмотрите на это!

Он указал вниз. Сила взрыва буквально пробила дыру в плотной туманной завесе. Яркий дневной свет хлынул в Лондон, как из гигантского светового люка.

Вот что увидели изумленные жители центра Лондона, выбежавшие из своих домов после того, что они приняли за землетрясение. Эффект был странным, удивительным, который никогда не забудется. В радиусе полумили от собора Святого Павла Лондон был залит ярким светом. Люди протирали глаза, не в силах противостоять внезапному и ослепительному блеску. Они задыхались и ликовали от восторга, когда столб свежего чистого воздуха устремился заполнить вакуум. Пока они ничего не знали о причине этого явления. Этот яркий луч света продемонстрировал странные вещи. Все тротуары были черными как чернила, фасады домов выглядели так, словно их облили смолой. Дороги были темными от копоти. На Ладгейтском холме стояли десятки повозок, от которых отвязали лошадей. Было много автомобилей, у которых, очевидно, не было хозяев. В канаве сидел карманник с кучей дорогих безделушек, сверкающих в грязи драгоценными камнями. Эти вещи были собраны до того, как туман стал невыносимым. Теперь они были полезны вору примерно так же, как слону.

По истечении пяти минут занавес снова опустился. Паникующий карманник с испуганным проклятием снова прижался к земле.

Но Лондон уже не был охвачен тревогой. Мимолетный взгляд увидел аэрофан, и более осведомленные люди поняли, что происходит. Вскоре последовал еще один взрыв, разорвавший занавес над Хэмпстедом; в течение следующих двух часов взрывы продолжались с небольшими интервалами. Каждый раз, когда наступало облегчение, раздавались бурные возгласы.

Вскоре показался небольшой просвет. То и дело человек мог видеть свои руки перед лицом. Над туманными берегами собралась туча, аэрофан был покрыт сверкающим туманом. За час до этого над головой было совершенно ясно. Затем начался серьезный дождь. Непрерывные взрывы вызвали и обрушили дождь, как это делала тяжелая артиллерия во времена англо-бурской войны.

Дождь лился проливным потоком, который вымочил обитателей аэрофана до нитки. Но они, похоже, не возражали. В их жилах все еще бурлил свежий приятный воздух, они работали над своими бомбами, пока не израсходовали последнюю унцию взрывчатки.

А над Лондоном шел дождь. Везде, где в завесе появлялась дыра, шел дождь – черный, густой, как чернила, и такой же безобразный. Весь город надел траурный костюм.

– Облако уходит! – воскликнул Элдред. – Я вижу вершину собора Святого Павла.

Несомненно, крест, как показалось, поднялся в небо. Кусочек за кусочком и дюйм за дюймом медленно разворачивалась панорама Лондона. Несмотря на наводнение, которое с каждым мгновением становилось все чище и чище, улицы были заполнены людьми, заворожено глядящими на аэрофан.

Их возгласы поднимались вверх. Это была их благодарность за дальновидность и научные знания, которые оказались спасением для Лондона. На самом деле, взрывчатка была лишь косвенным средством спасения бесчисленных жизней. Настоящим спасением стало создание проливного дождя. Он сгустил туман и обрушил его на землю в потоке воды с копотью. Это был тяжелый, пасмурный, мрачный день, на который Лондон всегда имеет право роптать, но сейчас никто не жаловался. Благословенный дневной свет вернулся, можно было снова наполнить легкие чем-то вроде чистого воздуха и осознать простое наслаждение жизнью.

Никто не обращал внимания на дождь, никого ни на йоту не волновало осознание того, что он чуть хуже и чуть грязнее самого немытого дворника на свете. Какая разница, когда все одинаковы? Глядя вниз, троица в аэрофане могла видеть, как Лондон сходит с ума, как люди в сером одеянии скачут под дождем, словно школьники при первом снегопаде.

– Нам лучше спуститься, – сказал Гримферн. – Иначе нас ждет бурная овация, а лично я предпочел бы позавтракать. В такой штиль нам не составит труда благополучно добраться до Риджентс-парка.

Клапан был открыт, и огромный аппарат опустился, как порхающая птица. Они увидели суету на улицах, они услышали топот ног. В конце концов, они оказались в толпе, похожей на вопящую толпу обезумевших готтентотов.

VI

Аэрофан снова был надежно размещен, орущая толпа ушла. Лондон был занят одним из своих редкостных безумных праздников. Проливной дождь не имел ни малейшего значения – разве дождь не оказался спасением великого города? Какое значение имело то, что улицы были черными, а люди еще чернее? Опасность была предотвращена.

– Сейчас мы выйдем и осмотримся, – сказал Гримферн. – А пока завтракайте. Подобное никогда не должно повториться, Хакнесс.

Хакнесс искренне на это надеялся. Синтия Гримферн вышла им навстречу. Обильное применение мыла и воды сделало ее милой и красивой, но долго сохранять чистоту было невозможно. Повсюду виднелись последствия тумана.

– Как хорошо, что я снова могу видеть и дышать, – сказала она. – Вчера вечером каждый миг мне казалось, что я задохнусь. А сегодня я словно внезапно попала в рай.

– Рай из копоти, – проворчал Гримферн.

Синтия безнадежно рассмеялась.

– Это ужасно, – сказала она. – Я не стелила скатерть, это бесполезно. Но сам стол чистый, а это уже кое-что. Не думаю, что Лондон когда-нибудь снова будет идеально чистым.

Вонь все еще стояла над огромным городом, ее запах висел в воздухе. К часу дня дождь прекратился, и небо прояснилось. Удивленное солнце смотрело вниз на странные вещи. Деревья в Риджентс-парке имели какую-то странную густоту, они были черными, как будто их покрасили. Тротуары были засалены и опасны для спешащих пешеходов.

Еще можно было наблюдать некоторое ликование, но черное меланхоличное запустение должно было угнетать самый буйный дух. В течение последних трех дней все было погружено в штиль.

В густонаселенных районах смертность среди маленьких детей была тревожно высокой. Те, кто был склонен к заболеваниям легких, горла или груди, дохли как мухи до первого дуновения мороза. В вечерних газетах, выходивших, как обычно, с небольшим опозданием, можно было найти немало жутких историй. Это была жатва страшилок для журналистов, и они не упустили свой шанс. Они учуяли мрачный запах и безошибочно отследили его.

В Ист-Энде умерло более двух тысяч детей, не говоря уже о пожилых людях. У совсем маленьких младенцев не было ни единого шанса.

Лорд-мэр незамедлительно организовал фонд Мэншн-Хаус. В скором времени там будет работа и свободные места. Тем временем тысячи и тысячи машин простаивали, пока их не начали чистить, вся лондонская торговля была дезорганизована.

Река и доки несли ужасающие потери. Десятки рабочих и моряков, застигнутые врасплох внезапным бедствием, свалились в воду и больше их никто не видел. Перекрытие железных дорог и других коммуникаций, которые приносили Лондону хлеб насущный, привело к временной, но не менее болезненной нехватке провизии.

– Плачевное положение вещей, – угрюмо сказал Гримферн, когда вечером они возвращались в Риджентс-парк. Поймать кэб было невозможно по той простой причине, что в Лондоне не было ни одного пригодного для использования кэба. – Но я не понимаю, как мы можем улучшить ситуацию. Мы можем разогнать туманы, но не раньше, чем они нанесут ужасный ущерб.

– Есть простой выход из затруднительного положения, – тихо сказал Элдред. Остальные с нетерпением повернулись, чтобы выслушать его. Как правило, Элдред не говорил, пока не обдумает все до конца.

– Отмените любые виды огня на всей территории Метрополии, – сказал он. – Со временем это придется сделать. Весь Лондон должен отапливаться, готовить пищу и приводить в движение все свои машины с помощью электричества. Тогда это будет один из самых здоровых городов во Вселенной. Все будет делаться на электричестве. Никаких тысяч труб, изрыгающих черный ядовитый дым, только ясная, чистая атмосфера. В таких городах, как Брайтон, где местные власти всерьез занялись этим вопросом, электроэнергия стоит вдвое дешевле газа.

– Если бы только Лондон объединился, это было бы дешевле. Ни грязи, ни пыли, ни запаха, ни дыма! Великолепная система в Брайтоне никогда ничего не стоила плательщикам, более того, значительная часть прибыли пошла на облегчение бремени местных жителей. Возможно, это ужасное бедствие заставит Лондон осознать свою опасность, но я сомневаюсь в этом.

Элдред удрученно покачал головой, глядя на темный хаос парка. Возможно, он думал о погибших, которых унесла эта катастрофа. Остальные печально последовали за ним, и Гримферн, направляясь к своему дому, хлопнул дверью в темноту ночи.

Смертельная пыль

История о великой чуме двадцатого века

Колокольчик входной двери нетерпеливо звякнул; очевидно, кто-то торопился. Алан Хьюберт, известный врачь, отозвался на звонок сам, учитывая, что время было за полночь. В холл вплыла высокая, изящная фигура женщины в вечернем платье. Бриллианты в ее волосах мерцали и дрожали, лицо было полно ужаса.

– Вы доктор Хьюберт, – пролепетала она. – Я миссис Филлингхэм, жена художника, как вы знаете. Вы не могли бы немедленно пойти со мной? Мой муж… Я ужинала. В студии… О, пожалуйста, пойдемте!

Хьюберт не задавал лишних вопросов. Он хорошо знал Филлингема, великого портретиста, не только по репутации, но и по внешности, поскольку дом и студия Филлингема находились неподалеку. В районе Девоншир-парка – этого симпатичного пригорода, который стал одним из достижений искусства строителя и садовника, – было много художников. Десять лет назад это было не более чем болото, а сегодня люди с удовлетворением говорили о том, что живут в Девоншир-парке.

Хьюберт прошел по дорожке мимо подстриженных газонов, держа миссис Филлингем под руку, и вошел в парадную дверь. Миссис Филлингем указала на дверь справа. Она была слишком измотана, чтобы говорить. Повсюду мерцал полумрак: на старом дубе и доспехах, на большом портрете военного, стоявшем на мольберте. На сидящей фигуре была великолепная иностранная военная форма.

Хьюберт уловил все это в стремительном мысленном восприятии. Но наибольший интерес для него представляла человеческая фигура, лежащая на спине перед камином. Чисто выбритое, чувственное лицо художника имело жуткий, багрово-черный оттенок, в горле была большая опухоль.

– Он… он не умер? – спросила миссис Филлингхэм ледяным шепотом.

Хьюберт смог успокоить растерянную жену на этот счет. Филлингхэм еще дышал. Хьюберт снял абажур с лампы для чтения и держал электрическую лампочку на конце длинного гибкого стержня над ртом страдальца, стараясь направить поток света на заднюю стенку горла.

– Дифтерия! – воскликнул он. – Это тип Лейбла, если я сильно не ошибаюсь. Некоторые авторитеты склонны насмехаться над открытием доктора Лейбла. Я был его ассистентом в течение четырех лет и знаю лучше. К счастью, я знаю, каким было лечение – в двух случаях оно было успешным.

Он поспешил из дома и вернулся через несколько минут, тяжело дыша. В руках у него были какие-то странного вида инструменты, похожие на иглы. Он вынул электрическую лампу из розетки и вставил вместо нее вилку на гибком проводе. Затем он без церемоний освободил стол и водрузил на него своего пациента.

– Теперь, пожалуйста, держите лампу ровно, – сказал он. – Браво, вы прирожденная медсестра! Я собираюсь применить эти электрические иглы для горла.

Хьюберт говорил больше для того, чтобы успокоить нервы своей собеседницы. Неподвижная фигура на столе вздрагивала под его прикосновениями, легкие расширялись в долгих, трепетных вздохах. Сердце забилось более или менее регулярно. Филлингхэм открыл глаза и что-то пробормотал.

– Лед, – вскрикнул Хьюберт, – у вас в доме есть лед?

Это было хорошо отлаженное хозяйство, и льда в холодильнике было предостаточно. Только после того, как пациент оказался в постели в безопасности, Хьюберт расслабился.

– Мы его еще вытянем, – сказал он. – Через полчаса я пришлю к вам компетентную медсестру. Я позвоню утром и привезу с собой доктора Лейбла. Он ни в коем случае не должен пропустить такое событие.

Через полчаса Хьюберт уже мчался в экипаже по Харли-стрит. Когда он подъехал к дому выдающегося немецкого ученого, было уже далеко за час. В холле горел тусклый свет. Крупный мужчина с огромной лохматой головой и огромным торсом, одетый в самый дорогой фрак, встретил Хьюберта с улыбкой.

– Итак, мой юный друг, – сказал Лейбл, – ваше лицо говорит о волнении.

– Случай дифтерии Лейбла, – резко ответил Хьюберт. – Филлингхэм, художник, который живет недалеко от меня. К счастью, они вызвали меня. Я договорился, чтобы вы осмотрели моего пациента утром первым делом.

Шутливая манера крупного немца испарилась. Он спокойно подвел Губерта к стулу в своей приемной и потребовал подробностей. Он одобрительно улыбнулся, когда Хьюберт рассказал о своем лечении.

– Несомненно, ваш диагноз был правильным, – сказал он, яростно пыхтя длинной фарфоровой трубкой. – Вы не забыли, что я вам об этом говорил. Опухоль, вызванная сильным заражением крови, поддалась лечению электрическим током. Я взял вирус из случаев на севере и испробовал его на десятках животных. И все они умерли.

– Я обнаружил, что это вирус практически новой болезни, одной из самых страшных в мире. Я говорил, что она повторится снова, и она повторилась. Поэтому я практикуюсь и практикуюсь, чтобы найти лекарство. И электричество – это лекарство. Я привил вирус пяти собакам и двух спас с помощью электрического тока. Вы следуете моим планам и проходите первый этап пути к излечению Филлингема. Вы принесли сюда что-нибудь из этой слизи?

Хьюберт принес ее в маленькой стеклянной пробирке. Некоторое время Лейбл рассматривал ее под микроскопом. Он хотел быть уверенным вдвойне.

– Это то же самое, – сказал он вскоре. – Я знал, что это обязательно повторится. Ведь они разбросаны по всем нашим большим городам. И электричество – единственный способ избавиться от него. Это был лучший метод борьбы со сточными водами, только корпорации сочли его слишком дорогим. Провода в земле заряжаются, скажем, до 10 000 вольт. Примените это, и вы уничтожите вирус, который покоится под сотнями домов в Лондоне. Они смеялись надо мной, когда я предложил это много лет назад.

– Под землей, – поправил Хьюберт.

– Ах, под землей, да. Разве вы не помните, что в некоторых районах Англии рак встречается чаще, чем в других местах? Микроорганизмы были обнаружены на полях. Я сам доказал их существование. Возможно, через некоторое время я открою глаза вашим самодовольным лондонцам. Вы живете в раю, ах Гот! А каким был этот рай десять лет назад? Унылые лужи и пустынные поля камней. И как вы их засыпаете и выравниваете, чтобы построить на них дома?

– Конечно же, вывозя сотни тысяч тонн мусора.

– Ах, я покажу вам, что это был и есть мусор. А теперь идите домой спать.

*****

Миссис Филлингхэм оставалась в студии с Хьюбертом, пока Лейбл проводил осмотр. У пациента выдалась тяжелая ночь; его симптомы были очень серьезными. Хьюберт слушал довольно рассеянно; его мысли выходили за рамки единичного случая. Он с ужасом думал о том, что может произойти в будущем.

– У вашего мужа прекрасная физическая форма, – успокаивающе сказал он.

– В последнее время он был перегружен, – ответила миссис Филлингем. – Сейчас он пишет портрет императора Астурии. Его Величество должен был принять портрет сегодня, вчера он был здесь с утра.

Но Хьюберт не обратил на это внимания.

Тяжелые шаги Лейбла были слышны, когда он спускался по лестнице. Его громкий голос гремел. Какое значение имели все портреты в мире, лишь бы вердикт был на устах немецкого доктора!

– О, есть шанс, – воскликнул Лейбл. – Только шанс. Делается все возможное. Это не столько дифтерия, сколько новая болезнь. Несомненно, это семейство дифтерии, но заражение крови осложняет дело.

Расставшись с миссис Филлингем, Лейбл потащил Хьюберта прочь. Он хотел найти место, где велись строительные или дренажные работы.

Они нашли несколько человек, занятых соединением нового дома с главным дренажным каналом – глубокой выемкой длиной около сорока ярдов и глубиной семь или восемь футов. На дороге была обычная корка асфальта, затем битые кирпичи и тому подобное, и более или менее равномерный слой сине-черного мусора, мягкого, мокрого, липкого и источающего запах, от которого Хьюберт резко вскинул голову.

– Вы, должно быть, где-то здесь влезли в канализацию, – сказал он.

– Ничего подобного, сэр, – ответил бригадир рабочих. – Это не что иное, как мусор, которым здесь устилали дорогу десять лет назад. Бог знает, откуда он взялся, но в такую погоду пахнет страшно.

Запах действительно был удушающим. Все мыслимые виды мусора и отходов лежали под внешними красотами Девонширского парка пластами глубиной от пяти до сорока футов. Неудивительно, что здесь цвели деревья и цветы. И здесь – в сырости, темноте и гниении – был подлинный рассадник болезней. Загрязненные тряпки, рваная бумага, дорожные отбросы, разлагающаяся растительная масса, испорченная пища, рыба и кости – все было представлено здесь.

– Каждая унция всего этого должна была пройти через дезинфектор, – фыркнул Лейбл. – Но нет, это используется для фундамента пригородного рая. Вот увидим, каким будет ваш рай. Пойдемте.

Лейбл взял квадратную глыбу голубого пласта, положил ее в жестянку, а жестянку – в карман. Он презрительно фыркал и пыхтел.

– Пойдемте со мной на Харли-стрит, и я вам все покажу, – сказал он.

Он сдержал свое слово. Помещенная под микроскоп небольшая часть грунта из Девонширского парка оказалась массой живой материи. Здесь было по крайней мере четыре вида бацилл, которых Хьюберт никогда раньше не видел. С присущим ему превосходством Лейбл указал на тот факт, что все они присутствовали в слизи, взятой у Филлингхэма предыдущим вечером.

– Вот оно что! – возбужденно воскликнул он. – Вы берете весь этот мокрый дерновый мусор Лондона и сваливаете его здесь в кучу. Смешиваешь с ним кучу растительной массы, чтобы у ферментации были все возможности. Затем вы покрываете ее землей и даете ей возможность вариться, кипеть, бурлить. Затем, когда миллионы и миллионы микробов, несущих смерть, будут плодиться и размножаться, пока их плодовитость не выйдет за рамки естественных знаний, вы построите на этом хорошие дома. Годами я предсказывал вспышку какой-нибудь новой болезни или ужасной формы старой – и вот она пришла. Меня называли чудаком, потому что я просил высокое электрическое напряжение, чтобы убить чуму – уничтожить ее молнией. Пара проводов высокого напряжения, пропущенных в землю, и готово. Смотрите сюда.

Он взял свой кубик вонючей земли и приложил к нему батарею. Внешне масса не изменилась. Но, оказавшись под микроскопом, ее фрагмент показал, что в ней нет ни малейших следов органической жизни.

– Вот! – воскликнул Лейбл. – Вот средство. Я не утверждаю, что оно поможет в каждом случае, потому что мы почти не касаемся дифтерийной стороны проблемы. Когда произойдет большая гибель людей, мы на собственном опыте узнаем идеальное средство. Но эта штука надвигается, и ваш Лондон будет сильно перепуган. Вы хранили его как портвейн, и теперь, когда он созрел, вы будете страдать от последствий. Я писал статьи в "Ланцет", я предупреждал людей, но они не обращают на это ни малейшего внимания.

Хьюберт вернулся домой в задумчивости. Он застал медсестру, которая вела дело Филлингхэма, ожидающей его в приемной.

– Я только что вернулась с прогулки, – сказала она. – Я бы хотела, чтобы вы зашли к доктору Уокеру на Элм Кресент. У него два случая, точно таких же, как у мистера Филлингема, и он в полном недоумении.

Хьюберт схватил свою шляпу и электрические иглы и сразу же поспешил прочь. Он застал своего коллегу в нетерпеливом ожидании. На этот раз в одном из лучших домов в Девонширском парке было двое детей, страдавших точно так же, как и Филлингем. В каждом случае лечение электричеством дало желаемый результат. Хьюберт поспешно объяснил Уокеру суть дела.

– Это ужасное дело, – сказал тот. – Лично я очень уважаю Лейбла, и я убежден, что он прав. Если эта штука распространится, то недвижимость в Девоншир-парке не будет стоить и цены на жилье в трущобах.

К полудню в районе трех миль, известном как Девонширский парк, было зарегистрировано девятнадцать случаев так называемой дифтерии. Очевидно, в ходе недавних раскопок был обнаружен смертоносный микроб. Но пугаться пока не стоило. Лейбл снова спустился на землю с таким количеством помощников, какое только смог раздобыть, и поселился в одной комнате с Хьюбертом. Им предстояло напряженное время.

Было уже два часа, когда Хьюберту удалось снова забежать к Филлингхэму. Он стоял в студии и ждал миссис Филлингем. Его мысли были заняты и тревожны, но ему казалось, что он что-то упускает в этой студии. Это было странно, учитывая, что до этого он был в этой комнате всего два раза.

– Вы что-то ищете? – спросила миссис Филлингхэм.

– Я не знаю, – воскликнул Хьюберт. – Мне кажется, что чего-то не хватает. Я понял в чем дело – в отсутствии мундира.

– Они прислали за ним, – невнятно произнесла миссис Филлингхэм. Она была в оцепенении от недосыпания. – Император должен был пойти на какое-то мероприятие, и это была единственная форма, которая у него имелась. Он должен был уйти в ней после сегодняшнего заседания. Мой муж уговорил его оставить мундир, когда он был здесь вчера, и…

Хьюберт внезапно вскрикнул, как от боли.

– Он был здесь вчера – здесь, с вашим мужем, и ваш муж был болен дифтеритом?

Вскоре измученная жена все поняла.

– Боже правый…

Но Хьюберт уже вышел из комнаты. Он брел дальше, пока не наткнулся на кэб, ползущий по залитой солнцем дороге.

– Букингемский дворец, – задыхался он. – Езжай как сумасшедший. Я дам вам пять фунтов, если вы доставите меня туда к трем часам!

*****

О Девонширском парке уже начали поговаривать. Удивительно, как ежедневная пресса проникает в суть вещей. Пока он ехал домой, Хьюберт успел заметить не одну заметку, в которой говорилось о странной эпидемии.

Доктор Лейбл присоединился к Хьюберту в доме миссис Филлингем, потирая свои огромные руки. Он ничего не знал о новых драматических событиях. Он спросил, где Хьюберт провел свое время.

– Пытался спасти жизнь вашего друга, императора Астурии, – ответил Хьюберт. – Вчера он был здесь с Филлингхэмом, и, хотя сейчас он выглядит вполне здоровым, возможно, болезнь уже настигла его. Что вы об этом думаете?

Хьюберт подождал, чтобы увидеть, как огромный человек зашатается от удара. Лейбл улыбнулся и кивнул, прикуривая сигарету.

– Тоже хорошая работа, – сказал он. – Я почетный врач при дворе Астурии. Я вернусь туда, как вы знаете, когда закончу свою грандиозную деятельность здесь. Император перенес четыре или пять тяжелых недугов, и если что-то не так, он всегда посылает за мной.

– Но он может заболеть ужасной формой дифтерии!

– Вполне вероятно, – холодно ответил Лейбл. – Все эти вещи находятся в руках Провидения. Я знаю его организм до мелочей, и если он заболеет, я его точно вылечу. А я хотел бы, чтобы он заболел.

– Во имя всего разумного, зачем?

– Чтобы поразить общественность, – прокричал Лейбл.

Теперь он был увлечен своим делом. Он расхаживал взад и вперед по комнате в вихре табачного дыма.

– Это заставит всех задуматься об этом. И тогда, возможно, что-то будет сделано. Я проповедую и проповедую напрасно. Только журнал "Ланцет" поддерживает меня во всем. Я много раз просил четверть миллиона чтобы основать школу электрического лечения микробных болезней. Я хочу уничтожить всю малярию. Вся грязь в массовом порядке, все отбросы, которые могут породить лихорадку и тому подобное, должны быть обработаны электричеством. Я бы взял огромные массы смертоносного яда и горы мусора и сделал бы их безвредными с помощью электрического тока. Но нет, это стоит денег, а ваше нищее правительство не может себе этого позволить. Если бы год или два назад здесь дали ток в 10 000 вольт, я мог бы сделать это место одним из самых здоровых в Англии. Вам нужно было только пропустить эти высоковольтные провода в землю тут и там, и пожалуйста – миллионы убиты, уничтожены, исчезли навсегда. Возможно, я получу это сейчас.

*****

В Лондоне стало неспокойно. Подобные эпидемии случались и раньше, но они были привычного характера. Люди, например, уже не так боятся оспы, как раньше. Современная наука научилась бороться с этой болезнью и лишила ее прежних ужасов. Но эта новая и опасная форма дифтерии была совсем другим делом.

В тот вечер Хьюберт сидел за ужином и производил мысленные расчеты. В Девонширском парке было около тысячи домов разного размера. Нужно ли от этих домов избавляться? Он достал крупномасштабную карту Лондона и поспешно отметил синим карандашом те районы, которые бурно застраивались в последние годы. Почти в каждом из них потребовалось огромное количество искусственного грунта. Хьюберт был потрясен, когда подсчитал количество построек, возведенных на скорую руку в этих районах.

Вошел слуга и положил на стол газету "Ивнинг Уоркер". Хьюберт взглянул на нее. Ничто не было упущено в плане сенсации. История о визите императора в этот район получила большой резонанс. Запрос в Букингемский дворец подтвердил, что история была правдивой.

Что ж, возможно, ничего плохого из этого не выйдет. Хьюберт докурил сигару и приготовился к уходу. Когда он отбрасывал газету в сторону, его внимание привлек абзац в колонке "Стоп-пресс" – одинокий абзац, словно чернильный остров в белом море.

"Нет нужды тревожиться по поводу опасности, грозящей императору Астурии, но нам сообщили, что Его Величество не сможет сегодня вечером обедать в Мальборо-хаус из-за легкой простуды и боли в горле, подхваченной, как утверждается, на сквозняке на вокзале Чаринг-Кросс. Император отправится в Коуз, как и было запланировано, завтра".

Хьюберт с сомнением покачал головой. Легкая простуда и боль в горле выглядели довольно тревожно. Пока он добирался до больницы, в его голове витала мрачная тень беды. За вечер поступило два новых случая, и медицинский персонал выглядел встревоженным и обеспокоенным. Им очень нужна была помощь, и Хьюберт оказал ее в полном объеме.

Было почти одиннадцать, когда Хьюберт, пошатываясь, вернулся домой. На главной деловой улице пригорода еще был открыт газетный киоск.

Внимание доктора привлек яркий плакат. Это поразило его как удар.

"Тревожная болезнь астурийского императора. Его Величество поражен новой болезнью. Последние сообщения из Букингемского дворца".

Почти машинально Хьюберт купил газету. В ней не было ничего, кроме краткой информации о том, что император опасно болен.

Прибыв домой, Хьюберт обнаружил, что его ждет телеграмма. Он вскрыл ее. Сообщение было кратким, но в самую точку.

"Вызван в Букингемский дворец, дифтерия Лейбла точно. Постараюсь увидеться с тобой завтра утром. Лейбл".

Лондон был глубоко и искренне тронут. Великий государь приехал сюда в наиболее дружелюбной атмосфере, чтобы продемонстрировать свои добрые чувства к родственному народу. В самом начале церемонии приятного времяпрепровождения его постигла такая участь.

Публика знала все подробности, начиная с момента появления этого рокового мундира и заканчивая волнующим восьмичасовым сообщением, когда было объявлено, что жизнь Рудольфа III находится в большой опасности. Они знали, что за доктором Лейблом был поспешно отправлен врач. На этого здоровенного немца смотрели уже не как на заумного чудака, а как на человека, который может спасти Лондон от страшного бедствия. Из уст в уста передавалась новость о том, что в Девонширском парке уже более двухсот случаев новой болезни.

Люди уже хорошо знали, что это такое и какова причина. Предупреждение Лейбла подействовало с такой силой, какой никто не ожидал. Поздно вечером он на полчаса улизнул к себе домой и там совершенно свободно общался с журналистами. Он ничего не скрывал. Дело было плохо, и дальше будет еще хуже. Насколько он мог судить, нечто подобное было неизбежно. Если лондонцы настолько слепы, что строят дома на кишащих кучах грязи, то Лондон должен быть готов принять последствия.

Хьюберт ничего об этом не знал. Он в полном изнеможении откинулся в кресле, решив немного отдохнуть – почти три часа он крепко спал. Кто-то резко встряхнул его. Он с трудом вернулся к действительности и понял, что над ним склонился Лейбл.

– Ну и славный же ты парень, – ворчал немец.

– Я был измотан и измучен, – сказал Хьюберт извиняясь. – Как поживает император?

– Его Величество чувствует себя настолько хорошо, насколько я в состоянии надеяться. Однако это очень тяжелый случай. Я оставил его в компетентных руках, чтобы иметь возможность приехать сюда. Тебя спрашивали в больнице, полагая, что ты чем-то занят. Там полно народу, как и в четырех ближайших домах.

– Быстро распространяется? – воскликнул Хьюберт.

– Распространяется! К завтрашнему дню у нас на руках будет тысяча случаев. Власти делают все возможное, чтобы помочь нам, постоянно прибывают свежие врачи, медсестры и запасы.

– Вы выселяете людей из их домов, чтобы освободить место?

Лейбл мрачно улыбнулся. Он положил руку на плечо Хьюберта и вывел его на проезжую часть. Место, как оказалось, было запружено всевозможными кэбами и автомобилями. Как будто все жители Девонширского парка одновременно уезжали на летние каникулы. Электрические дуги освещали бледные и испуганные лица там, где должно было быть радостное веселье. То тут, то там мирно спал ребенок, но в целом это был печальный исход.

– Вот так, – мрачно сказал Лейбл. – Это ночное бегство от чумы. Оно продолжается уже несколько часов. Оно бы уже закончилось, если бы не трудности с транспортом. Большинство извозчиков избегают этого места, как проклятого. Но деньги могут повелевать всем, отсюда и эта картина, которую вы видите перед собой.

Хьюберт молча стоял и смотрел на процессию. Ни в одном из кэбов или экипажей не было почти никакого багажа. Семейства ехали общей массой. Девонширский парк в большинстве своем был весьма процветающим районом, так что трудности для эмиграции были невелики. В панике люди бросали все в безумном бегстве к жизни и безопасности.

Затем он снова отправился в дом, чтобы отдохнуть перед завтрашними неведомыми трудами. На следующее утро он с тревогой открыл утреннюю газету.

Это было не особенно приятное чтение, кроме информации о здоровье императора Астурии и о том, что он благополучно пережил ночь. Что касается остального, то чума распространялась. В Девонширском парке было зарегистрировано двести пятьдесят случаев заболевания. Предсказания Лейбла окончательно сбылись, это было страшное подтверждение его пророчества. И хуже всего было то, что никто не мог сказать, чем все это закончится.

*****

Как ни странно, но беспокойство Лондона о благополучии одного человека заставило всех отвлечься от общей большой опасности. На время Девонширский парк был забыт. Единственным центром живого интереса стал Букингемский дворец.

В течение трех дней там собирались толпы людей, пока, наконец, Лейбл и его коллеги не смогли выпустить бюллетень, который давал нечто большее, чем просто надежду. Император Астурии должен был поправиться. Лейбл был не из тех людей, которые говорят об этом, если не уверены в своей правоте.

Только после того, как этот факт укоренился в общественном сознании, внимание полностью переключилось на опасность, нависшую над Лондоном. Девонширский парк был практически на карантине. Все, кто мог уехать, сделали это, а те, кто остался, были ограничены своим районом и получали провизию по определенной системе. Новая чума быстро распространялась.

Более чем в одном квартале было предложено уничтожить все дома в определенных районах, а землю тщательно очистить и продезинфицировать. Это означало бы потерю многих миллионов, но в момент всеобщего страха Лондон это не волновало.

К концу недели на лечении находилось семь тысяч случаев новой формы дифтерии. В день поступало более тысячи пациентов. Девонширский парк был практически безлюден, за исключением бедных кварталов, откуда поступали пострадавшие. Казалось странным видеть прекрасные дома, брошенные на произвол судьбы первым посетителем, у которого хватило смелости войти в них. Девонширский парк был сам по себе пораженным королевством, в котором царила коммуна всеобщего страха.

Предприимчивые журналисты проникали в запретную зону и писали о ней статьи. Один из них, смелее других, провел сутки в одном из этих заброшенных дворцов и передал свои ощущения прессе. Через несколько часов большинство вилл были снова заселены! В трущобах были десятки мужчин и женщин, которые не испытывали ни малейшего страха перед болезнью, они были слишком хорошо знакомы с ней, и они ползли на запад в поисках убежища. Благоухающий рай превратился в подобие земли Тома Тиддлера, огромного поместья в Чансери.

Никто не беспокоился, жильцы были заняты поиском чистых помещений в других местах, владельцы недвижимости боролись с общественным мнением, чтобы сохранить то, что во многих случаях было их единственным источником дохода. Если бы Девонширский парк пришлось сровнять с землей, многие состоятельные люди были бы разорены.

Прошла почти половина первой недели, прежде чем до Хьюберта в полной мере дошло это ненормальное положение дел. Он был измучен, издерган, измотан недосыпанием, но как бы он ни устал, он не мог не заметить количества бедных пациентов, которые регулярно появлялись на террасе домов, которые теперь составляли больницу. Было в них что-то такое, что наводило на мысль о каком-нибудь другом районе, а не о Девоншир-парке.

– Что это значит, Уокер? – спросил он одного из своих врачей.

Уокер только что пришел с часовой прогулки, разгоряченный и возбужденный.

– Это настоящий скандал, – кричал он. – Полиция нас вообще сторонится. Я только что был в участке, и мне сказали, что удержать грамотных полицейских в округе – дело нелегкое. Вдоль Фринтон-Хилл и Эверсли-Гарденс дома переполнены отбросами. Они перебрались сюда из Ист-Энда и делают некоторые из этих великолепных резиденций непригодными для жизни.

Хьюберт с трудом надел шляпу и пальто и вышел на улицу. Все было именно так, как говорил Уокер. Здесь был прекрасный дом с конюшнями, теплицами и тому подобным, а теперь его занимал настоящий Уайтчепел[1] в его худшем проявлении. На лужайке играла группа грязных детей, а из верхнего окна высунулась женщина с накопленной неделями грязью на лице. Цветочные клумбы были вытоптаны, а по газону бродила пара ослов.

Хьюберт подошел к дому, разгоряченный. Двое мужчин расположились на паре сафьяновых кресел и курили замызганные трубки. Они с вялым любопытством разглядывали новоприбывшего. Похоже, они вполне осознавали, что являются абсолютными хозяевами положения.

– Что вы здесь делаете? – спросил Хьюберт.

– Если ты хозяин, то все в порядке, – был ответ. – Если нет, то смотри и радуйся. Мы знаем, с какой стороны намазывать хлеб маслом.

Ему ничего не оставалось, как согласиться с этим философским предложением. Хьюберт проглотил свое нарастающее негодование и ушел. По дороге встречались и другие свидетельства вторжения оборванцев. То тут, то там дома были закрыты, жалюзи опущены, но это было скорее исключением, чем правилом.

Хьюберт пошел прочь, пока не нашел кэб, и был доставлен в Скотланд-Ярд в состоянии крайнего возмущения. Его вид весьма удивил тамошних чиновников.

– Мы были очень заняты, – сказал старший инспектор, – но дело будет рассмотрено. Вчера здесь был доктор Лейбл, и по его предложению мы проводим электролечение всего личного состава – своего рода электрическое закаливание горла. Доктор утверждает, что его недавнее лечение так же эффективно против дифтерии, как вакцинация против оспы. Об этом сегодня пишут все газеты. Завтра весь Лондон будет сходить с ума по новому методу лечения.

Хьюберт задумчиво кивнул. Лечение электричеством представлялось правильным. Лейбл показал ему, какой эффект оказало применение тока на кишащую массу материала, взятого из разреза дороги. Он размышлял об этом до тех пор, пока не заснул в кэбе на обратном пути к своим изнурительным трудам.

*****

Лондон с восторгом встретил новое средство. Лечение горла электрическим током не новинка. В данном случае оно было простым и безболезненным, и его гарантировал один из популярных героев времени. За неделю до этого Лейбла считали сумасбродом и причудливым фанатиком, теперь же люди готовы были присягнуть ему. Разве он не предсказывал эту мерзкую болезнь в течение многих лет, и разве он не был единственным человеком, у которого было лекарство? К тому же император Астурии быстро шел на поправку.

Если бы Лейбл приказал народу стоять на голове по часу в день, как подобает государю, он бы с радостью это сделал. Каждый частный врач и каждое государственное учреждение работали до изнеможения. К концу десяти дней практически весь Лондон был излечен. Теперь ничего не оставалось, как терпеливо ждать результата.

Прошла еще неделя, и вдруг наплыв больных стал спадать. В конце второй недели средний уровень заболеваемости снизился до восьмидесяти случаев в день. На семнадцатый и восемнадцатый день было всего четыре случая, и в каждом случае это были пациенты, которые не поддались лечению.

С бедствием было покончено. Прошло два дня, и новых случаев не было. За некоторое время до этого в Девоншир-парк нагрянул многочисленный отряд полиции и выпроводил всех обитателей трущоб из их роскошных кварталов. Некоторые из смелых обитателей этого некогда излюбленного места начинали возвращаться. Теперь, когда они были привиты, опасаться было нечего.

Но Лейблу было что сказать по этому поводу. Он чувствовал, что теперь он может действовать свободно, его царственный пациент был практически в его власти. Парламент учредил серьезную Королевскую комиссию, которая должна была сразу же тщательно разобраться в этом вопросе.

– И я буду первым свидетелем, которого вызовут, – усмехнулся он Хьюберту, когда тот сидел с огромным немцем и курил заслуженную сигару. – Мне предстоит кое-что рассказать.

Он покачал своей большой головой и улыбнулся. Напряжение последних нескольких недель, похоже, ничуть не сказалось на нем.

– Меня тоже вызвали, – сказал Хьюберт. – Но вы же не предлагаете разрушить эти прекрасные дома?

– Я ничего не предлагаю. Я собираюсь ограничиться фактами. В одной из реклам вашего патентованного лекарства говорится, что электричество – это жизнь. Никогда не было сказано более верного слова. Что спасло Лондон от великого бедствия? Электричество. Что убивает эту новую болезнь и делает ее бессильной? Электричество. А что является великим средством для борьбы с грязью и нечистотами, когда они существуют в больших количествах? Всегда электричество. Раньше этого не делали по причине дороговизны, но посмотрите на последствия! Так или иначе, решение этого вопроса обойдется Лондону в 2 000 000 фунтов стерлингов. А я попросил лишь чуть больше трети. Подождите, пока вы услышите, что я скажу!

*****

Естественно, наибольший интерес вызвали первые заседания Комиссии. Несколько напыщенный председатель был готов задействовать Лейбла для собственного прославления и самоутверждения. Но большой немец не хотел ничего подобного. С самого начала он господствовал в Комиссии, он давал показания по-своему, он говорил о фактах так, как считал нужным. И, в конце концов, он был единственным человеком, имевшим практические знания о предмете расследования.

– Вы собираетесь разрушить дома? – спросил один из заинтересованных членов комиссии.

– Ничего подобного, – прорычал Лейбл. – Ни одного свинарника. Если вы спросите меня, что такое электричество, я не смогу вам ответить. Это природная сила, которую мы пока не понимаем. Первоначально она использовалась для очистки сточных вод, но от нее отказались как от слишком дорогостоящей. Вы – самая богатая страна в мире и одна из самых густонаселенных. И все же вы покрываете землю домами, построенными на скорую руку, в стоки которых зачастую приходится заглядывать. И единственный способ обнаружить это – когда разразится эпидемия. Все слишком дорого. Вы будете жителями империи, построенной "на скорую руку". А ваши местные власти примут какую-нибудь дешевую систему, а потом улыбнутся налогоплательщикам и вызовут аплодисменты. Электричество спасет от всех опасностей. Сначала это дорого, но в долгосрочной перспективе будет намного дешевле.

– Будьте добры, переходите к делу, – предложил председатель.

Лейбл снисходительно улыбнулся. Он был похож на школьного учителя, обращающегося к группе маленьких мальчиков.

– Средство простое, – сказал он. – Я предлагаю установить несколько проводов на 10 000 вольт, которые будут разряжать свой ток в землю то тут, то там на пораженной территории. Прививка от болезни – это, конечно, хорошо, но она не постоянна, и всегда есть опасность, пока остается ее источник. Я предлагаю устранить зло. Не спрашивайте меня, что это за процесс, не спрашивайте меня, какое чудесное действие происходит. Я знаю только, что некое чудесное устройство приступает к работе, и огромная куча живой заразы становится безопасной и безвредной, как чистая вода. И я хочу этого сейчас, мне не нужны долгие заседания, отчеты и обсуждения. Позвольте мне заняться лечением, а после этого вы можете говорить и сидеть сколько угодно.

Лейбл добился своего, он добился бы всего, чего хотел в тот момент. Лондон был тих, скромен и настроен на щедрость.

*****

Лейбл стоял над разрезом, откуда он достал первоначальный образец всего этого бедлама. Он был несколько спокоен и сдержан, но глаза его блестели, а рука слегка дрожала. Его пальцы дрожали, когда он брал фрагмент серо-голубого пласта и разламывал его.

– Чудесная загадка, – воскликнул он. – Мы поместили провода в землю, и этот великий, молчаливый, могущественный слуга сделал все остальное. Под землей ток излучается, и, по мере того как он распространяется, источник болезни становится все меньше и меньше, пока не исчезает совсем. Попробуйте сделать это в зараженных районах всех городов, и через короткое время всевозможные болезни исчезнут навсегда.

– Вы уверены, что этот материал безопасен? – спросил Хьюберт.

– Мое будущее зависит от этого, – воскликнул Лейбл. – Подождите, пока мы не разберем его под микроскопом. Я абсолютно уверен, что я прав.

И он был прав.

Мыльный пузырь лопнул

Как биржевой переполох на два дня нарушил жизнь империи

Эпоха мира, которая, судя по всему, благополучно началась в 1906 году, естественно, была отмечена необычайной коммерческой и финансовой активностью; количество международных биржевых спекуляций, не имевших себе равных по интенсивности даже в безумные времена " Южноморского пузыря" или во времена процветания Хадсона, короля железных дорог. Несметные миллионы, скопившиеся в английских банках под 2½ процента, щедро изымались, открывались новые шахты, все собирались стать богатыми. На первый взгляд, люди имели все основания для своих оптимистичных прогнозов. Рэнд с его сорока квадратными милями богатых золотоносных горизонтов, содержащих несметное количество колоссальных состояний – самый богатый регион на земле – впервые управлялся должным образом. Все, от самого высокопоставленного до самого низового уровня, вкладывали свои сбережения в Южную Африку.

Другими словами, произошел грандиозный "бум". Ничего подобного не было в истории бизнеса. Это был золотой час предпринимателя. И все же, по большей части, проекты обещали быть успешными. Однако на рынке было огромное количество всякого мусора. Некоторые более вдумчивые финансисты предчувствовали опасность, но к ним не прислушались. Грохот каффирского цирка звучал в ушах людей и сводил их с ума. Парк-Лейн не сможет вместить новых миллионеров.

Вся Англия была во власти этой мании. Добросовестная торговля и бизнес превратились в чистую и простую азартную игру. Лондон не думал ни о чем другом. Сити был переполнен оживленными покупателями и операторами, вчерашний маленький заштатный маклер приезжал в свою контору на паре породистых лошадей, и его бриллианты были убедительным свидетельством его небывалого процветания.

Напряженный день подходил к концу. Карл Эрикссон сидел в своем кабинете и курил сигарету. Вчера Эрикссон был официантом в никому не известном ресторане. Сегодня у него был прекрасный офис и небольшой особняк в Хэмпстеде. Он " попал" на гребень волны, как это сделали многие куда менее проницательные авантюристы. На его смуглых чертах лица появилась какая-то особенно тревожная ухмылка, губы подрагивали, а глаза были усталыми, как у невыспавшегося человека.

Его компаньон сидел напротив него с большой сигарой. Это был толстый человек с большой челюстью и оскаленным ртом. Шесть месяцев назад Илай Смит был вполне обеспеченным мясником из пригорода. Теперь он был И. Ашертон-Смитом, крупным финансовым агентом. Он хвастался, что может подписать чек на 40 000 фунтов стерлингов и ничуть от этого не пострадать. В районе Сити трудно было бы найти двоих лучших образцов безрассудства, чем партнеры из "Эриксон и Ко".

– Есть крупная карта для игры, а? – спросил Ашертон-Смит.

Эрикссон нервно усмехнулся. Его стройное маленькое тело дрожало от предвкушения. В его опущенных глазах мелькнула искорка.

– Козырной туз, – пробурчал он, – переворот века. Илай, дружище, сколько денег мы могли бы заработать, если бы смогли запугать южноафриканцев на пять-шесть пунктов в течение недели?

Бриллианты мистера Ашертона-Смита заблестели от эмоций.

– Миллионы, – сказал он. – Столько миллионов, сколько мы могли бы просадить. При одной мысли об этом у меня во рту словно появляются опилки. Но передай бутылку шампанского.

Эрикссон так и сделал, поднялся со своего места и заглянул во внешний офис; все клерки ушли на сегодня. Он осторожно закрыл дверь.

– Я собираюсь рассказать об этом вам, – сказал он. – Если я никому не выскажусь, я сойду с ума. Я не могу спать по ночам из-за мыслей об этом. Когда я засыпаю, я плаваю в реке соверенов. Если повезет, то это случится наверняка.

– Брось, Карло. Ты просто играешь с моими нервами.

– Что ж, дело обстоит так, – голос Эрикссона понизился до шепота. – Есть две кабельные линии, по которым Южная Африка может общаться с внешним миром – Восточная и Западная Африка. На линию Западного побережья полагаться не стоит: она ломается по меньшей мере раз в неделю. В такое время, как сейчас, поломка – это серьезный риск. Директора взяли быка за рога, поэтому в настоящее время линия Западного побережья не входит в наши расчеты. Она находится на ремонте и, скорее всего, останется таковой еще некоторое время. Я убедился, что связь с Южной Африкой по западной линии невозможна. В ближайшие две недели ни одно сообщение не сможет прийти или уйти по этому маршруту. Остается только Восточная линия. Если она выйдет из строя на четыре с половиной часа, наша судьба будет в сохранности.

– Это возможно? – спросил Ашертон-Смит.

– Да. За этот год такое случалось три раза. Говорю вам, я очень внимательно следил за этим. Это более чем вероятно. Предположим, что сбой все-таки произошел, Илай, и мы получили последнее сообщение? Посмотри на это.

Эрикссон достал из сейфа лист бумаги – кабельную телеграмму, отправленную из офиса Восточно-Африканской компании. Это был подлинный документ, дата и час показывали, что он был отправлен из Кейптауна во второй половине того же дня. В нем были слова о том, что "Берта потеряла свою тетю, а вода была упакована в спичечный коробок".

– Это не наш шифр, – сказал Ашертон-Смит.

– Совершенно верно, это шифр, используемый "Вестником". А "Вестник", мой дорогой друг, пользуется такой же высокой репутацией, как и "Таймс". Если завтра в "Вестнике" появится кабелеграмма о том, что на Рэнде произошло землетрясение, а Йоханнесбургские водохранилища переполнились до самых краев, все примут это за истину. Вот почему мне удалось заполучить и изучить шифр "Вестника".

– На случай, если восточный кабель сломается, мне каждый день присылают телеграмму от друга из Южной Африки о том, что в Йоханнесбурге произошло землетрясение и что шахты затоплены. Кабель приходит ко мне в шифре, который используют люди из "Вестника". Вот что означает вся эта белиберда о Берте, воде и спичечном коробке.

– Предположим, вы зашли бы в офис и сказали, что восточная линия кабеля вышла из строя. Поскольку западная линия находится в ремонте, это говорит о том, что связь с Южной Африкой невозможна в течение дня или более. Возможно, связь будет отсутствовать почти неделю. У меня есть пара запасных конвертов, которые Восточная компания использует для своих сообщений; я положил этот невзрачный конверт внутрь и изменил свой собственный адрес "Бонан" на "Бонанза" – который является зарегистрированным кабельным адресом "Вестника" – добавив две буквы, вот и все. Вот почему я подумал о "Бонане" и моем маленьком офисе в Лонг-Лейн, где я известен как Джеймс Джонс.

– Я вынашивал эту схему годами. Посыльный заходит в офис "Вестника", передает телеграмму, вот так. Все выглядит вполне пристойно; это собственный шифр большой газеты, и, кроме того, он вполне актуален. Если кабель оборвется, вопросов не возникнет, и все попадет в газету. Нужно только каждый день передавать мне одно и то же сообщение, и рано или поздно наш шанс представится.

Ашертон-Смит тяжело дышал. Перспектива была ослепительной. Кто-то постучал в наружную дверь. Вошел крупный мужчина в длинном меховом пальто.

– О чем вы, убогие, сговорились? – спросил он. – У вас есть что-то необычное оттуда, из низов? Боже, я бы отдал все за собственный телеграф! Мы отдохнем денек-другой. Восточно-Африканский кабель оборвался к югу от Маврикия.

Незваный гость угостился бокалом шампанского, которое ему явно было не нужно, и удалился. Партнеры молча смотрели друг на друга. Пожалуй, они были немного обескуражены.

*****

Дело представлялось совершенно очевидным. Насколько они могли судить, в эту историю можно было безоговорочно поверить, поскольку "Вестник" был абсолютно надежен.

Прелесть всей схемы заключалась в ее убедительности. На Рэнде никогда не было землетрясений, но не было причин, почему бы им не произойти. А землетрясение наверняка разрушит Йоханнесбургские гидротехнические сооружения, что приведет к смыву половины города и затоплению некоторых богатейших шахт, расположенных под городом.

Кабель Западного побережья находился в ремонте и не мог использоваться. Но такое часто случалось, как известно большинству людей, интересующихся Южной Африкой. Не было никаких шансов на то, что правда просочится обратно в Лондон, Австралию или Нью-Йорк. А теперь еще и Восточная линия вышла из строя, как это иногда случается со всеми глубоководными кабелями.

– Честное слово, я нигде не вижу изъяна, – заметил Эрикссон дрожащим голосом. – Если к утру восточную линию починят, нам хуже не будет. Наш план не удастся, будет проведено несколько расследований, и Джеймса Джонса больше никогда не увидят в офисе Лонг Лейн.

Ашертон-Смит отправился домой, поужинал и выпил, но в ту ночь сон не шел к его подушке. Газеты были получены поздно утром, и это не уменьшило его раздражительности. Завтрак остался нетронутым, кроме небольшого сухого тоста и немного бренди и содовой воды. На мгновение преуспевающий Ашертон-Смит пожалел о том дне, когда он был тучным и безответственным мясником Илаем Смитом.

Наконец принесли газеты – целую кипу, но Ашертон-Смит хотел видеть только "Вестник". Он открыл его дрожащими пальцами. Там были новости, которые он искал. Он глубоко вздохнул.

Обычно "Вестник" избегал сенсаций, но сейчас произошла "сенсация", перед которой не смог бы устоять ни один редактор. Заголовки заплясали перед глазами читателя.

"Землетрясение в Йоханнесбурге! Разрушение водонапорных сооружений и затопление шахт. Большие потери среди людей и имущества". Только в "Вестнике", единственной из всех газет, была опубликована эта новость.

Карта Йоханнесбурга, сразу от водонапорной станции до пятимильного пояса, где находились всемирно известные шахты, только усиливала убедительность рассказа. Вода должна была пронестись над городом, от аристократического пригорода Дорнфонтейн до золотоносного пояса, где находились богатейшие шахты.

Здесь были вложены сотни миллионов денег. Известие о катастрофе оказало бы угнетающее воздействие на фондовую биржу. Держатели ценных бумаг наверняка потеряют голову, и рынки будут наводнены акциями. Ашертон-Смит задрожал при мысли о предстоящем богатстве.

Чуть позже десяти часов он был в Сити. В поезде и на улицах люди говорили только о большой катастрофе в Южной Африке. Никто не сомневался в этой истории, хотя она была опубликована лишь в "Вестнике". К сожалению, восточная линия оборвалась в критический момент, и пока никаких подробностей не поступало. Сообщение "Вестника" пришло последним.

*****

– Все идет как по маслу, а? – спросил Ашертон-Смит. Его зубы стучали, но не от холода. – Неплохо, а?

Эрикссон кивнул и усмехнулся. Он выглядел осунувшимся и встревоженным.

– Я запустил механизм, – сказал он. – Когда цены упадут на пять или шесть пунктов, мы будем спокойно покупать. Учтите, я не собираюсь делать из этого секрета. Я буду изображать из себя спасителя рынка, человека, который отказывается поддаваться паническим заявлениям о том, что товар останется на рынке, несмотря на дюжину землетрясений. Я буду хвалиться тем, что при таких ценах мы можем позволить себе скупать и сохранять. Эта позиция отведет от нас подозрения, когда кот будет вытащен из мешка, а наши капиталы нажиты. И вы должны будете поддержать меня в этом. Какой будет скандал, когда откроется правда!

Эрикссон и его партнер протискивались мимо любопытных зрителей, которым нечего было терять, и поэтому они наслаждались этой странной сценой; они расталкивали локтями выглядящих богачами мужчин во всех облачениях процветания, чьи изможденные лица выдавали их внутреннее состояние.

Все были напряжены и насторожены. Крупные финансисты, которые обычно контролировали рынки, были в страхе. Они полагали, что не должно возникнуть паники, они хотели, чтобы ничего не предпринималось до тех пор, пока не будет проверен весь масштаб катастрофы.

Но люди верили в добросовестность "Вестника", который еще никогда не обманывал их. Крупные деятели бирж и рынков на время забыли о своей человеческой природе. Они просили бедное человечество отбросить жадность, корысть и любовь к деньгам, отца – забыть о своих сбережениях, а вдову – пренебречь своими дивидендами. С таким же успехом они могли взывать к здравому смыслу наводнения, поднятого штормом.

На углу Корнхилла на тротуаре были начертаны имена двух крупных людей. Их имена были на слуху в "Перемене" при любом раскладе; они считали себя богатыми и обеспеченными. Но напряжение ситуации действовало им на нервы.

– Я бы отдал 50 000 фунтов стерлингов за то, чтобы провести здесь несколько часов, Хендерсон, – сказал один из них.

– Я бы отдал вдвое больше, чтобы почувствовать, что у меня есть то, чем я обладал, как мне казалось, вчера, – ответил сэр Джеймс Хендерсон. – Что бы вы сделали, Кингсли?

– Очистить улицы", – ответил крупный торговец слитками. – Возьмите войска и пулеметы и объявите город на военном положении с восьми часов сорока минут. Примите небольшой парламентский акт, запрещающий людям торговать акциями и паями в течение недели. К тому времени паника уляжется, и люди придут в себя. А так тысячи людей будут разорены. Все акции на южноафриканском рынке абсурдно раздуты, и, даже если катастрофа будет небольшой, цены должны оставаться низкими. Но впереди нас ждет еще худшее, мой друг.

Слухи о падении некоторых акций уже распространялись повсюду. Шахты, еще вчера высоко ценившиеся публикой, открыто предлагались с понижением от восьми до десяти пунктов, страдали даже ценные бумаги с золотым покрытием.

Возникло ощущение, что ничто не может быть безопасным. Легче всего в мире поколебать уверенность общественности, когда речь идет о деньгах. Тысячи крупных и мелких спекулянтов дружно отправились в Сити, чтобы как можно скорее избавиться от своих облигаций. Они не просили никакой прибыли, они не требовали никакой маржи – их вполне устроил бы и убыток.

Ни одному человеку не пришло в голову, что одна и та же блестящая идея может одновременно поразить миллион мозгов. В один голос они ринулись на тот путь, который может стать гибелью для трети из них. На время скупка акций несколькими дерзкими биржевыми игроками остановила ажиотаж; но вскоре они насытились или устрашились, так что к двум часам дня некоторые лучшие бумаги на рынке продавались по несколько шиллингов за акцию в 1 фунт стерлингов. Когда этот факт поразил Нью-Йорк и отразился на лондонском рынке, никто не представлял, что может произойти.

Повезло, что продавцы не смогли сразу разгрузить рынок. В офисы брокеров посыпались снопы телеграмм, полы были усеяны оранжевыми конвертами, Сити музицировал звоном телефонов. Главы фирм, полубезумные от беспокойства и тревоги, предлагали девушкам на телефонной станции большие суммы, чтобы соединить их с той или иной конторой. Обычно здравомыслящий лондонский Сити сейчас был так же безумен, как и во времена " Южноморского пузыря".

Однако к трем часам дня дела на бирже практически застопорились. Бесполезно было иметь дело с макулатурой. Завтра толпа, несомненно, пополнится тысячами провинциальных биржевых агентов. Уже сейчас иностранные биржи страдали от напряжения. В начале дня в Лотбери появились слухи и признаки напряженной борьбы.

Что же произошло? Люди напрягали слух, чтобы услышать. Вскоре пришли новости. В Южноафриканском промышленном банке произошел обвал!

Когда толпа начала напирать на двери Южноафриканского промышленного, менеджер выскользнул через боковой вход и как можно быстрее направился в сторону Банка Англии. Как только он оказался там, все его самообладание покинуло его. Он безудержно требовал встречи с главным кассиром, генеральным менеджером, управляющим, с кем угодно, кто мог бы помочь ему в данный момент.

Но у чиновников были другие дела, которые должны были занимать их внимание. Со всех концов страны поступали сведения о том, что паника достигла своего апогея. Только сейчас крупные финансисты поняли, насколько фанатично азартны были южноафриканцы. Все, начиная от скромных клерков и заканчивая обеспеченными аристократами, стремились сколотить состояние. Каждый пенни, который можно было сгрести, шел в эту сторону.

И вот теперь страна решила, что Рэнд потерян. В Восточную кабельную компанию были направлены отчаянные призывы что-то предпринять, но они могли только ответить, что их линия оборвалась где-то за Маврикием, и то, пока ее не удастся достать и соединить. Южная Африка могла бы с таким же успехом находиться на Луне. Люди вели себя так, словно Рэнд был целиком и полностью уничтожен.

Банк Англии был полон великих финансистов, которые ломали голову над тем, как унять панику и восстановить общественное доверие. Великие дома, Ротшильд, Куттс и другие, были собраны в гостиной губернатора.

Председательствующий гений южноафриканской промышленности нашел себе место на собрании. Ему было жаль их тревожить: он не пришел бы, если бы не был просто обязан. Но в его банке произошла кража, и ему срочно понадобилось 2 000 000 фунтов стерлингов. Что касается обеспечения…

Один из серьезных финансистов громко рассмеялся. Это показалось ужасным в этой торжественной и благопристойной гостиной, но никто, кажется, не обратил внимания. Однако все сошлись во мнении, что деньги должны быть получены. Если позволить одному надежному банку рухнуть, то только бог знает, чем может закончиться катастрофа.

– На данный момент вам придется обойтись 500 000 фунтов стерлингов, – сказал председатель. – Наверняка будут обращения. Вы должны быть дипломатичны, festina lente[2], как известно.

– Если бы я смог открыться прямо сейчас, пока…

– Безумие. Придерживайтесь своих правил. Закрывайтесь в четыре часа. Неторопливость – это все.

Большие часы в комнате пробили четыре часа. Было похоже, что долгое душевное томление внезапно прекратилось.

Менеджер "Южноафриканского промышленного" проделал обратный путь в офис с небольшим облегчением в глубине души.

При его появлении в зале наступило затишье. Он воспользовался этим. Теперь к нему вернулось мужество.

– Закройте двери, – резко сказал он. – Уже четыре часа.

Толпа закричала в знак протеста. Крупный мужчина перелез через решетку вдоль прилавка. На мгновение это выглядело как беззаконный бунт, но кассир выхватил из ящика револьвер, и, когда здоровяк посмотрел вниз на вороненое отверстие, мужество его покинуло. Больше никто не бросался, но в то же время толпа не собиралась расходиться.

– На сегодня мы закрыты, – сказал менеджер довольно хладнокровно. – Вы не должны ожидать, что я останусь здесь на всю ночь только потому, что вам взбрело в голову получить свои деньги все и сразу. Приходите завтра, и вам все выплатят.

Последовал насмешливый вой. Управляющий что-то шепнул одному из клерков, и тот выскользнул. Вскоре у дверей возникла суматоха, и полдюжины касок появились в толпе. Произошло какое-то колыхание, пока длинный прилавок снова не заскрипел, раздались ругательства, взметнулись вверх палки и разбилась каска полицейского.

В течение следующих нескольких минут происходило нечто похожее на драку, удары наносились довольно активно, и не на одном лице появились следы крови. Но за законом и порядком всегда стоит что-то помимо физической силы, и постепенно толпа повернула назад. Постепенно здание расчетного центра было очищено, железные ставни опущены.

Но город не успокоился. В воздухе витали самые невероятные слухи. Другие банки, занимавшиеся более или менее крупным бизнесом по снятию денег, последовали примеру Южно-Африканского промышленного, и это не способствовало восстановлению общественного доверия. Было совершенно ясно, что наутро каждый банк столкнется с подобной проблемой.

В восемь часов на улицах все еще было многолюдно. Было довольно тепло, с наступлением сумерек движение практически прекратилось, и стало очевидно, что тысячи людей молчаливо решили сделать одно и то же – остаться на улицах на всю ночь возле своих офисов или деловых домов и ждать, чтобы утром получить возможность стать первыми. Люди сидели на тротуарах и на проезжей части. Во всех городских заведениях общепита давно закончилась еда.

Под большими электрическими лампами люди лежали, читая вечерние газеты. Это был гигантский пикник, венчала который трагедия. Не было смеха, только мрачная целеустремленность.

Газеты были полны плохих новостей из провинций. Повсюду общественный престиж был подорван до предела. Десятки местных банков были разорены.

В Вест-Энде была только одна тема для разговоров. Но театры и рестораны были открыты, и жизнь шла своим чередом. Эрикссон и его компаньон по несчастью ужинали в отдельной комнате в отеле "Савой". Официанты ушли, на столе остались вино и сигары.

У обоих был подавленный вид, скрытый блеск в глазах и легкая расслабленность в руках, вызванная не только шампанским. Прошло много времени, прежде чем кто-то из них заговорил.

– Довольно теплый день, Илай, – заметил Эрикссон.

Ашертон-Смит вытер свой раскрасневшийся влажный лоб.

– Да, пожалуй, – сказал он. – Я не такой остроумный, как ты, я знаю, но я готов потерять несколько тысяч, чтобы не попасть впросак.

Эрикссон не был столь презрителен к своему тупоумному партнеру, как обычно.

– Я хотел бы знать, к чему вы клоните, – пробормотал он.

– Что ж, мы были слишком резкими. Мы зашли слишком далеко. Акции должны были упасть всего на несколько пунктов, а мы должны были покупать на повышение. Мы выложили каждый пенни, который могли сгрести в кубышку, чтобы они выросли. И что мы получили? Несколько сотен тысяч акций на несколько пунктов ниже номинала? Ничего подобного. Если эта паника продлится еще два дня, мы обменяем все свои наличные и кредит на тонну-другую макулатуры.

– Все вернется обратно, – с сомнением сказал Эрикссон.

– Но когда? Эта шумиха была слишком масштабной для общественности. Мы напугали их так, что они еще много дней не успокоятся. Мы показали им, что может произойти. И они поняли, что все слишком раздуто. Падение на несколько пунктов могло бы положить миллионы в наши карманы. А так нам придется держаться, возможно, месяцами. А мы недостаточно сильны для этого.

– Если завтра кабель снова заработает. – хрипло сказал Эрикссон после паузы, – то…

– Да, а если нет? А если он заработает, что тогда? А если завтра в Банке Англии произойдет обвал!

– Я никогда не думал об этом, – простонал Эрикссон. – Передай бренди. Если бы только завтра была суббота, а не четверг! Это будет довольно черный четверг.

Эрикссон и Ашертон-Смит все еще потягивали бренди, но они уже не злорадствовали над своей добычей с сияющими глазами – они уже не подсчитывали свои будущие миллионы. Подобно жадной лисе, они отбросили реальность ради тени. Они разорялись вместе со своими жертвами.

С угрюмыми, прищуренными, налитыми кровью глазами они смотрели друг на друга.

– Полагаю, мы не можем ни о чем намекнуть, – предположил Эрикссон.

– Намекни, – усмехнулся Ашертон-Смит. – Ты умный парень, да – даже слишком умный. Но если это все, что ты придумал, тебе лучше заткнуться. Может быть, ты хочешь пойти и рассказать эту историю лорду-мэру?

Изящность речи Эрикссона, казалось, покинула его.

– Кто мог предвидеть подобное? – простонал он. – И хуже всего то, что мы не смеем сказать ни слова. Малейший намек вызовет подозрение, и вы можете быть уверены, что они сделают так, что наказание будет соответствовать преступлению. Нам придется просто смириться и потерпеть.

Ашертон-Смит потряс кулаком перед лицом собеседника.

– Ты жалкий мошенник! – закричал он. – Если бы не ты, я бы сегодня был богатым человеком. А теперь я разорен, разорен!

Эрикссон покорно склонил голову, не говоря ни слова.

На следующее утро город проснулся раньше обычного; более того, в кои-то веки он вообще не спал. К девяти часам утра улицы были запружены людьми. Невыспавшиеся, с горящими глазами, они ничего не добились своим упорством, потому что их оттесняли от столба к столбу другие, более свежие и готовые к бою.

Провинциальные поезда с раннего утра начали вливать новые силы в Лондон. Многие деловые люди спали, как могли, в своих офисах, будучи уверенными, что только так они смогут утром быть на месте. Они выглядели усталыми и измученными.

Это была тихая, упорная, мрачная толпа. Не было ни суеты, ни игры в кости, ни чего-либо подобного; даже вездесущие любители юмора отсутствовали. Они упорно шли вперед, плотной толпой огибая большие банки. Как только опустились ставни и открылись двери, людской поток хлынул внутрь.

Наступление на банки было суровым. Клерки и кассиры из отдаленных отделений были переброшены сюда, чтобы справиться с натиском. В том, как они суетились, обрабатывали и выдавали деньги, чувствовалась уверенность, которая не могла не сказаться. Многие люди смотрели на стопку банкнот в своей руке и снова возвращали их через стойку. То тут, то там люди сокрушались о потере своих денег.

Это был золотой час братства "легких пальцев". Они были абсолютно укрыты плотной толпой, так что могли безнаказанно заниматься своим делом. Им оставалось только подметить какой-нибудь богатый куш и урвать. Отдельные люди кричали, что их ограбили, но никто не обращал на это внимания.

Грузный, краснолицый фермер кричал, что у него украли 800 фунтов стерлингов в банкнотах Банка Англии. Кто-то рядом с ним ответил, что это не потеря, поскольку в Национальном банке был бунт.

Это был самый захватывающий момент дня! Нападение на Банк Англии! И все же в свете новых обстоятельств это казалось самой естественной вещью в этом мире. Сможет ли банк обналичить свои собственные банкноты? Если нет – что ж, если нет – никто не мог предугадать, чем это закончится.

В толпе были тысячи любопытных, которым не было до этого никакого дела. Да и вообще в Лондоне в тот день не было никаких дел, которые можно было бы назвать делами. В направлении Нидл-стрит царила суматоха. В загробной жизни можно будет сказать, что наблюдал нашествие на Банк Англии.

Внутри платежных отделений огромные груды золота и серебра сверкали в лучах солнца. Это был любопытный и волнующий контраст между спокойным поведением клерков и диким, яростным наплывом народа.

Груды золота и легкая беззаботность чиновников успокоили многих людей, которые проталкивались к прилавкам, а затем снова отступали назад, бормоча что-то невразумительное, но, по правде говоря, управляющие банками начинали немного беспокоиться.

Лорд Фэйрчайлд, величайший капиталист, имевший свои дома во всех крупнейших городах мира, сумел, наконец, добраться до банковского зала. Там было большое собрание председателя и управляющих. Преобладал бодрый тон.

– Я искренне надеюсь, что мы сможем переждать бурю, – озабоченно сказал председатель. – Мы не получали ни от кого тревожных сигналов, но я буду рад, когда все закончится.

Все выглядели уставшими и измотанными. Один или два губернатора заснули в своих креслах. На столе лежали остатки обеда. Но мало кто из собравшихся, казалось, заботился о еде.

– По моим расчетам, мы сможем продержаться еще один день, – сказал лорд Фэрчайлд. – К завтрашнему дню, я надеюсь, мы снова сможем связаться с Кейптауном.

Делалось все возможное, чтобы приблизить это желанное событие. Прерванная линия могла быть восстановлена в любой момент. С Маврикия пришло сообщение, что оборванный кабель был выловлен, но с полуночи больше никакой информации не поступало. Возможно, когда удастся снова установить контакт, катастрофа окажется гораздо меньшей, чем предсказывало последнее сообщение.

– Это должно произойти, – вздохнул один из губернаторов. – Это должно произойти как можно быстрее, иначе решать этот вопрос придется Парламенту. Еще два дня…

– Я предпочитаю не думать о еще двух днях, – ответил лорд Фэйрчайлд. – Если случится худшее, правительство должно обеспечить наши облигации. Мы должны будем выпустить казначейские векселя, чтобы восполнить наш дефицит. Мы…

В комнату без церемоний ворвался взволнованный человек. Его шляпа была на затылке, нарядное пальто порвано на ленты.

– Я из офиса Восточной кабельной компании, – крикнул он. – Мне велели немедленно прийти сюда. Милорд, у меня самые необычные новости. Огромная катастрофа в Йоханнесбурге – это… это…

– Давай, парень, мы все в нетерпении.

– Это вовсе не катастрофа. Мы проверили это. Наш агент в Кейптауне говорит, что ничего об этом не слышал. Йоханнесбург стоит, как стоял. Есть четыре сообщения, и… в общем, это был жестокий обман, и мы делаем все возможное, чтобы разобраться в этом.

По салону банка прокатилось эхо одобрительных возгласов. Управляющие кричали и пожимали друг другу руки, как школьники. Наверное, никогда еще приличия этой комнаты не нарушались так грубо.

Лорд Фэрчайлд прошел в большой кабинет, где публика все еще толкалась и боролась. Он стоял на столе, его стройная и яркая фигура заметно выделялась. Сотни присутствующих узнали эту благородную фигуру.

– Джентльмены, – воскликнул лорд Фэрчайлд, – я только что получил самую достоверную информацию о том, что Йоханнесбург на сегодняшний день цел и невредим. Где-то был обман, но, хвала небесам, паника уже позади.

Последовал истошный вопль. Мужчины обезумели от восторга. Когда лорд Фэйрчайлд что-то говорил, это принималось как евангельское послание. Шляпы взлетали в воздух, люди пожимали руки совершенно незнакомым людям, торопились вернуть золото и взять вместо него векселя.

Новости распространялись чудесным магнетическим способом, обычным для восприятия огромной толпой. Она молниеносно пронеслась по улицам. Все, как по волшебству, узнали, что лорд Фэйрчайлд произнес в Банке Англии короткую речь о том, что опасения позади. Менее чем через десять минут различные банковские служащие были заняты тем, что возвращали обратно груды золота, которые они недавно выплатили. Толпа выкрикивала патриотические песни, во всех концах царила суматоха. В течение следующего часа или около того телеграфные линии гудели от сообщений. Через час Сити вновь обрел свой обычный оживленный вид, за исключением длинного потока людей, которые снова избавлялись от своего золота.

С целью предотвратить дальнейшую эксплуатацию и финансовые затруднения со стороны спекулятивного братства, комитет фондовой биржи собрался и официально закрыл биржу до понедельника. В сложившихся обстоятельствах этот шаг был чрезвычайно мудрым.

В уединении банковского салона лорд Фэрчайлд беседовал с редактором "Вестника". Он спешно прибыл в Сити, чтобы оправдать свой характер. Знаменитая каблограмма лежала на столе.

– Мне не нужно говорить, милорд, – начал он, – что я…

– Вам не нужно ничего говорить о себе, – любезно сказал лорд Фэрчайлд. – Мы совершенно убеждены, что вы стали жертвой. Но каким образом?

– В настоящее время я могу только теоретизировать, – ответил редактор "Вестника". – А вы, джентльмены, поймите, у такой большой газеты, как наша, повсюду есть корреспонденты. У нас также есть специальный шифр, известный только нам. Наш человек в Кейпе абсолютно надежен. Кто-то, должно быть, украл наш шифр или завладел ключом. К нам приходят телеграммы, адресованные "Бонанзе". Именно такой ответ пришел к нам в тот день, когда оборвалась восточная линия. Видя, что он был в полном порядке и, по-видимому, доставлен обычным способом, мы использовали его под впечатлением, что у нас есть отличная новость, которой, возможно, не обладают наши конкуренты.

– Внешний вид телеграммы не вызвал у нас никаких подозрений, но с тех пор, как стало известно о ее ложности, я отдал ее на экспертизу специалисту, который сообщил, что первоначальная телеграмма была направлена "Бонану", а не "Бонанзе". Последние две буквы были ловко подделаны, но под очень сильным окуляром подделка очевидна. Теперь вы можете разглядеть ловушку. Я побывал в офисе кабельной компании и, как и ожидал, обнаружил, что в тот день из Кейптауна было отправлено сообщение на имя зарегистрированного "Бонана". Этим "Бонаном" оказался некто Джеймс Джонс, имеющий офис в Лонг-Лейн. Разумеется, этот офис был занят с явной целью заполучить это сообщение, чтобы в случае поломки восточной линии можно было заставить нас получить бумагу. К сожалению, она была доставлена к нам с ужасными результатами. Мы видим, что сообщение повторялось изо дня в день в надежде на перебои со связью.

– Сейчас множество крупных предприятий на юге каждый день передают по кабелю котировки, списки с расценками, информацию о находках золотой руды и тому подобное. Все это зашифровано, и может пройти две недели без каких-либо колебаний, что означало бы получение практически идентичного сообщения в течение нескольких дней. Ничто, кроме тщательного поиска записей, не могло вызвать подозрений. Кроме того, линия вышла из строя, и все силы компании были направлены на это.

– Если кто-нибудь из вас, джентльмены, захочет зайти в офис кабельной компании и посмотреть на десятки дубликатов шифрованных сообщений, все они более или менее похожи, вы убедитесь, что сотрудники компании нисколько не виноваты. Мы стали жертвами хитроумного заговора. Остальное мы можем смело оставить полиции".

Город снова приходил в норму. К четырем часам он практически опустел. Офисы различных банков ломились от возвращенного золота. Многие клерки закрывали бухгалтерские книги и предвкушали хороший ночной отдых.

Почти невозможно было поверить, что это те же самые улицы, что и несколько часов назад.

Тем временем Эрикссон и его партнер во внутренней комнате своего офиса злорадно подсчитывали умопомрачительные цифры; их прибыль от гигантского обмана, который они разыграли перед публикой, обещала исчисляться миллионами.

Радуясь внезапному повороту в делах, двое преступников строили воздушные замки из своего незаконно нажитого богатства, когда с лестницы офиса донеслись тяжелые шаги; раздался стук в дверь. Оба мужчины вскочили. Их нервы еще гудели от напряжения прошедшего дня и ночи.

– Войдите, – неуверенно произнес Ашертон-Смит.

Вошли несколько человек. Один из них держал в руке бумагу.

– Мистер Ашертон-Смит и мистер Карл Эрикссон, он же Джеймс Джонс, – сказал он, – у меня есть ордер на ваш арест, который я вам сейчас зачитаю. Я предупреждаю вас, чтобы вы не говорили слишком много. Ваш сообщник, Джейкоб Питерс, был арестован в Кейптауне, и, как мне сообщили по телеграфу, он полностью признал свою вину.

Злобная ругань замерла на губах Эрикссона.

– Все кончено, – прохрипел, – но это был шанс. Будь проклят Питерс за то, что он такой белобрысый дурак. Если бы не он, я бы получил пятьдесят миллионов.

Невидимая сила

История о том, что может произойти в грядущие дни, когда лондонское метро будет проложено во всех направлениях для электрических железных дорог, если в одном из тоннелей произойдет взрыв.

I

Казалось, что Лондон наконец-то решил одну из своих величайших проблем. Трудности с транспортом были устранены. Обладатели билетов первого класса больше не добирались на работу и обратно с четырнадцатью товарищами по несчастью в вагоне третьего класса. Больше не было ни особо любимых пригородов, ни изолированных населенных пунктов, откуда до Сити можно было добираться так же быстро, как от Лондона до Суиндона на скоростном поезде. Милый парадокс, когда человек жил в Брайтоне, потому что это было ближе к его бизнесу, чем Сурбитон, перестал существовать. Трубы покончили со всем этим.

Под Лондоном во всех направлениях проходило не менее дюжины тоннелей. В них было прохладно и хорошо проветривалось, вагоны были ярко освещены, а различные транспортные петли были должным образом обустроены и управляемы.

Весь день сияющие тоннели и платформы были заполнены пассажирами. Ближе к полуночи поток пассажиров уменьшился, и к половине первого ночи последний поезд уходил. Круглосуточная перевозка еще не началась.

Вдоль сверкающей магистрали, проходящей под Бонд-стрит и Сент-Джеймс-стрит и образующей петлю под Темзой у Вестминстер Бридж Роуд, а затем в переполненные людьми районы Ньюингтон и Уолворт, было совершенно тихо. Здесь часть конструкции крыши находилась на ремонте.

Станция была ярко освещена; не было ни малейшего намека на туман или мрак. Повсеместное использование электричества избавило Лондон от большей части тумана; на большинстве мануфактур и фабрик теперь работали электродвигатели. Газа потреблялось столько же, сколько и раньше, но он использовался в основном для отопления и кулинарных целей. Электрические радиаторы и плиты еще не достигли массового распространения, но это было делом времени.

В свете голубых дуговых ламп дюжина мужчин работала над куполом шахты. Что-то случилось с водопроводом над головой, бетон за стальным поясом треснул, и влага разъела стальные пластины, так что длинная полоса металлической оболочки отслоилась, и рыхлый бетон упал на рельсы. Он прихватил с собой часть конструкции, так что взору открылся лабиринт больших и малых труб.

– Они похожи на трубы органа, – заметил бригадиру сырой ученик инженера. – Что это такое?

– Газовые магистрали, водопровод, электрическое освещение, телефон, бог знает что еще, – ответил бригадир. – Они разветвляются здесь, вот видишь.

– Забавно будет их перерезать, – усмехнулся подмастерье.

Бригадир рассеянно кивнул. Когда-то и он был озорным мальчишкой. Предстоящая работа выглядела более серьезной, чем он ожидал. Ее придется доделывать, пока не удастся привлечь к работе солидную бригаду. Неопытный подмастерье все еще смотрел на узел из труб. Как весело было бы перерезать этот водопровод и затопить туннели!

Через час строительные леса были готовы, обломки убраны. Завтра вечером приедет бригада рабочих, зальет бетон и восстановит стальной обод купола. Вокруг трубы было пустынно. Она напоминала отполированную полую спицу, освещенную то тут, то там точками ослепительного света.

Здесь было так тихо и пустынно, что падение большого камня отозвалось по трубе гулким звуком. Раздался треск, и участок трубопровода слегка подался и надавил на одну из электрических сетей. За ним последовал спутанный клубок телефонных проводов. Под нагрузкой электрический кабель разошелся и оборвался. Вспыхнуло длинное, скользящее, голубое пламя, и мгновенно воцарилась темнота. Где-то произошло короткое замыкание. Но это не имело значения, так как движение было полностью приостановлено и не возобновится до рассвета. Конечно, ходили ранние рабочие поезда и поезда с рынка Ковент-Гарден, но они не проходили по этому участку линии. Вся темнота была пропитана запахом горящего каучука. Минуты проходили в сонливости.

Вдоль одной стороны Бонд-стрит большие лампы были погашены. Все лампы на одном главном выключателе погасли. Но было уже около часа ночи, и это не имело большого значения. Такие происшествия иногда случаются в самых благоустроенных районах, и утром дефект будет устранен.

Правда, это доставило неудобства, поскольку в Букингемском дворце шел большой государственный бал. Ужин закончился, великолепные покои блистали светлыми платьями и нарядными мундирами. Мерцание и блеск бриллиантов переливались в свете более тусклых, чем сами драгоценности, ламп. По полированному полу скользили ноги. Затем, словно какая-то невидимая сила прорезала основание мироздания, свет и веселье перестали существовать, и тьма опустилась, как занавес.

От неожиданности раздалось несколько тревожных возгласов. Для глаз, привыкших к этому яркому сиянию, тьма казалась египетской. Казалось, что произошла какая-то грандиозная катастрофа. Но здравый смысл возобладал, и блестящее собрание поняло, что электрический свет вышел из строя.

Раздались короткие распоряжения, и в огромной пустыне ночи то тут, то там вспыхивали пятна желтого пламени. Какими слабыми и немощными, желтыми и яркими казались эти огни! Электрик внизу был озадачен, поскольку, насколько он мог судить, предохранители в щитках были целы. Во дворце не было никакого короткого замыкания. По всей вероятности, произошла авария на генераторных станциях; через несколько минут неисправность будет устранена.

Но время шло, а долгожданного возвращения потока кристального света все не было.

– Это повод зажечь свечи, – заметил лорд-камергер. – к счастью, старые люстрывсе еще в порядке. Зажгите свечи.

Это была странная, мрачная сцена, со всем этим богатством бриллиантов, блеском мундиров и лоском атласа, под тусклым светом свечей. И все же она была восхитительна в силу своей новизны. Ничто не могло быть более подходящим для менуэта, который сейчас исполнялся.

– Я чувствую себя как один из моих предков, – заметил один знатный лорд. – Когда они придумали этот способ освещения, я думаю, они вообразили, что уже достигнута самая последняя возможность для освещения. А снаружи все так же, сэр Джордж?"

Сэр Джордж Эгертон рассмеялся. Он был недавно в саду.

– Это лоскутное одеяло, – сказал он. – Насколько я могу судить, Лондон освещается по частям. Я полагаю, что там довольно серьезные перебои. Мой дорогой друг, вы хотите сказать, что часы показывают правильно?

– Полпятого, конечно, и для этого времени года температура довольно умеренная. Вы обратили внимание на какой-то грохот под… Боже милосердный, что это?

II

Внезапно раздался треск, словно в бальном зале разрядили тысячу винтовок. Пол поднялся с одной стороны под опасным углом, учитывая его скользкую поверхность. С потолка посыпались белые хлопья, и темные платья и морские мундиры выглядели так, словно их владельцы попали в снежную бурю.

В стенах появились трещины и разломы, со всех сторон слышался звон и грохот падающего стекла. Внезапно раздался пронзительный вопль, крик, возвестивший о падении одной из огромных хрустальных люстр. Раздался шум и шелест юбок, мелькнули белые, красивые лица, и с грохотом огромная люстра упала на пол.

Весь мир, кажется, заколебался под ногами испуганных людей, дворец гудел и звенел, как струна арфы. Паника была так велика, вся эта таинственная трагедия так внезапна, что самые храбрые из присутствующих должны были бороться за свой рассудок. В большом зале царил полумрак, если не считать нескольких одиноких свечей.

Там было пятнадцать сотен самых храбрых, самых красивых и самых лучших людей Англии, сгрудившихся вместе в том, что могло оказаться ужасной камерой смерти, если бы они не были уверены в обратном. Женщины в ужасе прижимались к мужчинам, тонкие линии классового различия были сломаны. Все стали несчастным человечеством перед лицом общей опасности.

Через некоторое время земля перестала качаться, опасность миновала. На белые лица снова вернулись краски. Мужчины и женщины осознали, что слышат биение собственных сердец. Никто пока не нарушал тишины, потому что слова казались неуместными.

"Землетрясение", – сказал кто-то в конце концов. – "Землетрясение, без сомнения, и довольно сильное. Это объясняет отказ электрического освещения. Если газовые магистрали будут нарушены, произойдет много несчастных случаев".

Земля снова стала устойчивой под ногами, белые хлопья перестали падать. Среди мужчин поднимался дух авантюризма, о том, чтобы спокойно стоять и ничего не делать, не могло быть и речи.

Во всяком случае, в эту ночь не могло быть и речи об увеселении. Там было много матерей, и их главная мысль была о возвращении домой. Никогда, наверное, в истории королевской власти не было такого неформального завершения большого торжества. Король и королева удалились на покой за некоторое время до этого – любезный и продуманный поступок в данных обстоятельствах. Женщины торопливо надевали плащи и шали, они толпились в поисках своих карет не в пример более упорядоченно, чем это было бы возле театра.

Но ожидающих карет было на удивление мало. Идиот-лакей, потерявший голову от внезапного бедствия, со всхлипом сообщил, что Оксфорд-стрит и Бонд-стрит непроходимы, и что во всех направлениях разрушены дома. Ни один из экипажей не мог проехать в ту сторону; дорога была разрушена. Что касается остального, то он ничего не знал, он был перепуган до смерти.

Ничего не оставалось, как идти пешком. До рассвета оставалось еще добрых два часа, но тысячи людей, похоже, были уже на улице. На протяжении мили или более не было видно ни одного огонька. Вокруг Букингемского дворца атмосфера была наполнена мелкой раздражающей пылью, а испарения угольного газа делали ее едкой и ядовитой. Должно быть, где-то произошла серьезная утечка.

Никто, похоже, не знал, в чем дело, и все спрашивали друг друга. В темноте было очень трудно определить место катастрофы. В общем, было признано, что Лондон подвергся ужасному землетрясению. Никогда еще дневной свет не ждали с таким нетерпением.

– Судьба, – заметил сэр Джордж Эгертон своему спутнику, лорду Баркомбу.

Они пробирались через парк по направлению к Молл.

– Это похоже на потрясающий роман, который я читал совсем недавно. Но я должен узнать что-нибудь об этом, прежде чем лечь спать. Давайте попробуем пройтись по Сент-Джеймс-стрит – если там вообще осталась Сент-Джеймс-стрит".

– Хорошо, – согласился лорд Баркомб, – надеюсь, клубы в безопасности. Разумно ли чиркать спичкой, когда в воздухе витает столько газа?

– Все лучше, чем газ, – резко ответил сэр Джордж.

Огонь вспыхнул узким пурпурным кругом. За ним виднелось пространство, где сидели два или три человека. Это были выброшенные на улицу люди и товарищи по несчастью, но все они сейчас бодрствовали.

– Может ли кто-нибудь из вас сказать, что случилось? – спросил лорд Баркомб.

– Полагаю, сэр, наступил конец света, – прозвучал отрывистый ответ. – Вы можете говорить, что хотите, но это был огромный взрыв. Я видел свет, как будто весь мир горел на севере, а потом все огни погасли, и с тех пор я жду, когда прозвучит последний звонок.

– Значит, вы не провели никакого расследования? – спросил лорд Баркомб.

– Не я, сэр. Кажется, я ударился о твердую землю в том месте, где я нахожусь. А потом пошел дождь из камней, кусков кирпича и остатков мироздания. Рядом с вами половина котла, который упал с неба. Оставайтесь на месте, сэр.

Но двое молодых людей пошли дальше. В конце концов они добрались до улицы Сент-Джеймс, но только спотыкаясь и перелезая через груды обломков.

Проезжая часть представляла собой массу разбитой каменной кладки. Фасады некоторых зданий были содраны, как будто их разрезал титанический нож. Это было похоже на то, как если бы вы заглянули в один из шикарных магазинов обойщиков, где выставляют полностью обставленные комнаты. То тут, то там виднелись провалы, в которых полностью разрушились дома. Видя, что дорога перестала существовать, казалось невозможным, что это могло сделать землетрясение. Немного дальше по дороге мерцал и ревел яркий огонь. Под углом, как носик чайника, накренилась газовая магистраль, вырвавшаяся из сдвоенных труб. Он каким-то образом загорелся, так что на протяжении примерно ста ярдов в каждую сторону проезжая часть была освещена огромной факельной лампой.

Это было захватывающее зрелище, отраженное в голубых бликах. Казалось, что Лондон был полностью разрушен в результате осады – как будто взорвались тысячи хорошо нацеленных снарядов. Дома выглядели как рваные знамена из кирпича и раствора. Тяжелые предметы мебели были выброшены на улицу, с другой стороны, маленькие украшения все еще стояли на крошечных кронштейнах.

По улице, пошатываясь, шел испуганного вида полицейский.

– Мой друг, – воскликнул лорд Баркомб, – что произошло?

Полицейский взял себя в руки и прикоснулся к своему шлему.

– Это ужасно, сэр, – всхлипнул он. – Произошла авария в трубах, они разлетелись на куски.

III

В этот момент констебль совершенно потерял самообладание. Он стоял там, среди громогласного рева газовых магистралей, с ошеломленным выражением лица, которое вызывало жалость.

– Вы можете рассказать нам что-нибудь об этом? – спросил лорд Баркомб.

– Я был на Пикадилли, – последовал ответ. – Все было совершенно тихо, и, насколько я мог видеть, в поле зрения не было ни души. Потом я услышал забавный звук, похожий на грохот скорого поезда на большой пустой станции. Да, это было похоже на призрачный поезд, который можно было услышать, но не увидеть. Он приближался все ближе и ближе; вся земля содрогнулась, как будто поезд сошел с ума прямо на Пикадилли. Он промчался мимо меня по Сент-Джеймс стрит, после чего раздался ужасный грохот и взрыв, и я оказался лежащим на спине посреди дороги. Все фонари, которые оставались, погасли, и в течение минуты или двух я находился в этой железнодорожной коллизии. Потом, когда я пришел в себя, я ошалело бросился сюда, потому что здесь горел яркий свет, и я не могу сказать вам, джентльмены, ничего больше, кроме того, что это взорвалась труба.

В этом факте не было никаких сомнений. В одной части были навалены груды обломков, в другой – длинная глубокая впадина, похожая на разрушенную дамбу. Чуть дальше лежал стальной сердечник трубы с рваными отверстиями.

– Какая-то жуткая электрическая катастрофа, – пробормотал сэр Джордж Эгертон.

К этому времени уже начало светать, и можно было составить некоторое представление о масштабах катастрофы. Некоторые клубы на Сент-Джеймс-стрит, казалось, были еще целы, но другие пострадали ужасно. Груды развалившейся каменной кладки были припорошены и сверкали битым стеклом, несколько стен угрожающе нависали над тротуаром. И все же газовая магистраль продолжала реветь, пока пламя не превратилось из багрового в фиолетовое и не окрасилось в соломенный цвет перед наступающим рассветом. Если бы то же самое произошло по всей сети труб, Лондон представлял бы собой скорее жуткие руины.

На большей части Пикадилли было гораздо светлее. Очевидно, взрыв пронесся здесь по прямой, потому что дорога на многие ярды была поднята, как мощный зигзагообразный кротовый холм. Разбросанные повсюду деревянные мостовые напоминали гигантскую коробку с детскими кубиками, разбросанными по полу детской комнаты. Тоннель был поднят вверх, его внешняя бетонная оболочка была разрушена так, что стальная скрученная сердцевина могла показаться черной змеей, ползущей по Пикадилли. Несомненно, расширяющийся воздух встретил какое-то препятствие в трубе под улицей Сент-Джеймс, отсюда и страшная сила взрыва.

На Оксфорд-стрит было довольно много народу. Вся проезжая часть была мокрой; по водостокам текла вода из прорванных труб. В воздухе стоял запах газа. Все часы на улицах словно сошли с ума. Лорд Баркомб взглянул на свои собственные часы и увидел, что они бешено мчатся.

– Боже правый! – взволнованно прошептал он, – мы в опасности. В воздухе полно электричества. Однажды я ходил на какую-то выставку и забыл убрать часы, и они сыграли со мной такую же шутку. Электричество, знаете ли, влияет на заводную пружину.

То тут, то там из земли торчали огромные канаты и катушки электрического провода высокого напряжения, катушки были подсоединены к огромным аккумуляторам и свободно разряжали убийственный ток. Собака, пробираясь через мокрую улицу, наступила на один из проводов, и мгновенно от нее осталось только то, что выглядело как скрученный кусок обгоревшей кожи и кости. Это поразило воображение сэра Джорджа Эгертона.

– Бедный маленький зверек! – пробормотал он. – Такое могло случиться с вами или со мной. Разве вы не знаете, что энергия, которая вызывает у человека сильный шок, когда он стоит на сухой земле, часто убивает его, когда поверхность мокрая? Интересно, можно ли здесь раздобыть резиновые перчатки и галоши? После этого жуткого зрелища я буду бояться ставить одну ногу перед другой.

Действительно, предосторожность была необходимой. По запруженным улицам ползла лошадь, запряженная в кэб, животное поскользнулось на решетке, связанной с вентиляцией стоков, и через долю секунды лошади уже не было. Извозчик остался сидеть на своем насесте, побелевший и испуганный.

– Галоши, – хрипло сказал лорд Баркомб. – Не двигайся, пока мы не вернемся, дружище. И держитесь подальше от проезжей части.

По городу разнесся крик, что выход на проезжую часть означает мгновенную смерть. Извозчик сидел и трясся от ужаса. Чуть дальше был склад резины, с прекрасным выбором перчаток для сварщиков и электриков в витрине. Осколком бетона сэр Джордж разбил витрину и забрал то, что требовалось ему и лорду Баркомбу. Они знали, что теперь будут в полной безопасности.

Больше мертвый, чем живой, таксист слез со своего сиденья и был вынесен на тротуар на плече лорда Баркомба. Левая сторона его лица была втянута и сморщена, левая рука бездействовала.

– Апоплексия от испуга, – предположил сэр Джордж.

– Ничего подобного, – воскликнул лорд Баркомб, – это сильный удар током. Держитесь.

Постепенно лицо и рука мужчины перестали дергаться.

– Если это удар молнии, – сказал он, – то я не хочу получить еще один заряд. Как будто что-то схватило меня и заморозило мое сердце в теле. Я ничего не мог сделать. Посмотрите на мое пальто.

По всей левой стороне пальто было прожжено так, что при прикосновении вся ткань рассыпалась на мелкие кусочки. Это был странный пример причудливости невидимой силы. На тех, кто это видел, напал сильный страх. Эта неосязаемая, невидимая опасность с ее чудовищной стремительностью была хуже самого страшного, что можно было представить.

– Давайте вернемся домой, – предложил лорд Баркомб. – Это действует мне на нервы. Ужасно, когда весь ужас приходится на воображение.

I

V

Между тем, времени на то, чтобы докопаться до сути проблемы, не было потеряно.

Опасность нельзя было предотвратить, полностью отключив электричество на различных электростанциях мегаполиса. Через определенные промежутки вдоль труб стояли огромные аккумуляторы, которые пока нельзя было трогать. Именно эти аккумуляторы и создавали на улицах такую жуткую опасность.

Именно эксперт по электричеству при Совете графства, Алтон Росситер, первым вышел на след катастрофы. Уже не раз контакт между газом и электричеством приводил к мелким неприятностям подобного рода. Газ, вырвавшийся в колодцы и стоки, загорался от искр, вызванных коротким замыканием провода. В течение некоторого времени, еще в 1895 году, были зарегистрированы подобные случаи.

Но как газ мог просочиться в трубу, ведь она представляла собой стальной корпус с прочным бетонным основанием снаружи? Это казалось невозможным, если только не произошел несчастный случай во время ремонта трубы.

Управляющий соответствующими трубопроводами был готов предоставить мистеру Росситеру любую информацию. Коррозия трубы произошла на Бонд-стрит в результате оседания грунта, вызванного протечкой водопровода. Накануне вечером ее обнаружили и сняли стальную оболочку для проведения необходимых ремонтных работ.

Мистер Алтон Росситер прервал докладчика.

– Не могли бы вы пойти со мной на Бонд-стрит, мистер Фергюссон? – сказал он, – возможно, там мы сможем попасть в туннель.

Фергюссон был абсолютно готов. Повреждения на Бонд-стрит были не так велики, хотя шахта лифта была завалена обломками, и пришлось прокладывать путь на станцию до воронки.

На протяжении нескольких сотен ярдов труба была цела; дальше пары газа были непреодолимы. С крыши свисала длинная полоса стали. Как раз там, где она находилась, круглое, чистое отверстие в проезжей части позволяло работать и дышать в этом месте, несмотря на пары газа.

– Нам придется справляться как можно быстрее, – пробормотал Росситер. – На некоторое время, во всяком случае, газ в Лондоне должен быть полностью перекрыт. Повсюду прорванные магистрали, и подача газа очень опасна. Посмотрите сюда.

Он указал на место, где газовая магистраль уходила вниз и где произошло короткое замыкание провода. Вот и весь секрет в двух словах. Газопровод с ревом в течение нескольких часов выливал в тоннель огромный объем газа, смешиваясь с воздухом, он превратился в одну из самых мощных и смертоносных взрывчаток.

– Во сколько отправляется ваш первый поезд? – спросил Росситер.

– Для утренних рынков – в четыре часа, – ответил Фергюссон. – Другими словами, мы включаем ток от аккумуляторных станций в двадцать минут четвертого.

– И это одна из ваших генераторных станций?

– Да. Конечно, я прекрасно понимаю, к чему вы клоните. Практически вся система линий была более или менее заряжена страшной примесью газа и воздуха. Как только ток был включен, искра взорвала заряд. Я боюсь, очень боюсь, что вы правы. Если бы мы только могли найти того, кто отвечает за это! Но это было бы не что иное, как чудо.

Тем не менее, оператор, отвечающий за коммутаторы, был рядом. К счастью для него, движение потока в трубе унесло газы в сторону Сент-Джеймс-стрит. Взрыв выбросил его из будки, и некоторое время он лежал оглушенный. Ошеломленный и растерянный, он выбрался на улицу и, пошатываясь, вошел в лавку аптекаря, который как раз закрывал дверь перед клиентом, пришедшим к нему за рецептом.

Но он почти ничего не мог сказать. Непосредственно перед тем, как он опустил первый из выключателей, произошел взрыв, и после этого в его памяти ничего не осталось.

Как бы то ни было, причина катастрофы была найдена. Для предотвращения дальнейшей катастрофы было немедленно дано указание различным газовым компаниям незамедлительно прекратить подачу газа. Через некоторое время вся аварийная часть трубы была освобождена от этой опасности.

*****

К полудню комиссия проверила весь маршрут. С первого взгляда казалось, что Лондон наполовину разрушен. Оценить весь масштаб ущерба было пока невозможно. Только на Сент-Джеймс-стрит убытки наверняка исчислялись миллионами.

Внизу, на Уайтхолл и Парламент-стрит, а также на Вестминстерском мосту, разрушения были ужасны. Здесь резкие изгибы и повороты сдерживали поток расширяющегося воздуха с самыми плачевными результатами. В земле образовались огромные ямы и колеи, дома обрушились.

Большинство людей, вышедших на улицы к этому времени, были обуты в резиновые ботинки и перчатки. Это сильно будоражило воображение – знать, что между человеком и ужасной смертью находится тонкий лист резины толщиной не более шиллинга. Это было похоже на ходьбу по корочке дремлющего вулкана, как катание на коньках на максимальной скорости по очень тонкому льду.

Ближе к вечеру по округе пронесся будоражащий душу слух. Из Дептфорда отправились два ранних специальных поезда, чтобы перевезти ежегодную экскурсию из пятисот мужчин и их жен в Паддингтон, откуда они собирались отправиться в Виндзор. Казалось невозможным, невероятным, что про них могли забыть, но к пяти часам страшная правда была установлена. Эти два поезда с пассажирами отправились в путь, но какое они обрели забвение – долгое, быстрое или милосердное, – никто не мог сказать.

V

Появился новый ужас. История с теми ранними специальными поездами придала ситуации завершающий вид. Вероятно, они были разнесены в вечность. Был лишь один шанс из миллиона, что кому-то удалось спастись. Тем не менее, нужно было что-то делать, чтобы поставить точку в этом вопросе.

Никто не знал, что делать, все потеряли голову. Дело казалось безнадежным с самого начала. Естественно, человеком, на которого в данный момент все смотрели, был Фергюссон из компании "Ассошиэйтед тубс". С ним был Алтон Росситер, представлявший Совет графства.

– Но с чего начать? – спросил последний.

– Мы начнем из Дептфорда, – ответил Фергюссон. – Сначала мы должны установить точное время, когда поезд покинул Дептфорд, и точный момент, когда произошел первый взрыв. Учтите, я полагаю, что взрывов было несколько. Видите ли, в трубах всегда есть достаточное количество воздуха. Когда поступающий газ встречался с поперечными потоками воздуха, он отклонялся, или, так сказать, попадал в карман. У нас должен быть большой карман со взрывчатым веществом, за которым следует свободное пространство. При включении выключателей по всей трубе то тут, то там появлялись искры. Это означает, что практически одновременно мины должны были сработать, сработать так быстро, что серия взрывов прозвучала бы как один большой. О том, что так и должно быть, можно судить по состоянию некоторых улиц. В некоторых местах тоннель была вырвана из земли так же легко, как если бы это была газовая труба. А есть улицы, на которых нет ни малейших повреждений. Вы должны согласиться со мной, что моя теория верна.

– Согласен. Но к чему вы клоните?

– Боюсь, что моя теория очень сомнительна, но я привожу ее в качестве примера. Просто возможно, очень возможно, что эти поезда въехали в ту часть трубы, где взрыва вообще не было. Взрывы были позади и перед ними, и, конечно, механизмы были бы мгновенно выведены из строя, так что поезда могли оказаться в ловушке без входа и выхода. Я не питаю ни малейшего оптимизма по поводу того, что мы что-нибудь найдем, это последствия страшной трагедии. В любом случае, наш долг вполне очевиден – мы должны ехать в Дептфорд. Пойдемте.

Путь в Дептфорд был нелегким. Там было так много улиц, что передвижение было делом непростым. А там, где улицы были повреждены, возникала опасность. Можно было использовать велосипеды, так как резиновые шины были непроводящими, а резиновые перчатки и обувь обеспечивали дополнительную защиту. Но одно только предположение о возможности падения было волнительным. Это могло означать разрыв перчатки или потерю обуви, и тогда – ну, об этом не стоило и думать.

– Я никогда раньше не мог оценить чувства человека, которого дракон носил на спине, – сказал Росситер, когда пара уверенно продвигалась по Бермондси, – но теперь я могу понять его эмоции.

Дороги, даже там, где не было опасности, были пусты. Мужчина или женщина робко выходили на улицу, с тоской смотрели на другую сторону дороги, а потом вообще отказывались от мысли двигаться. На самом деле безопасных мест было больше, чем опасных, но риск был слишком велик.

VI

Тем временем предпринималось нечто похожее на организованную попытку справиться со стихией. Должны были пройти дни, чтобы можно было правильно оценить нанесенный ущерб, не говоря уже о человеческих жертвах.

Однако ничего особенного нельзя было сделать, пока не были убраны огромные аккумуляторы и отключен смертоносный ток. Что касается собственно Лондона, то точкой приложения сил был виадук Холборн. Там, под землей, в больших хранилищах находились одни из самых больших аккумуляторных батарей в мире. Они должны были быть обезврежены любой ценой.

Но сделать это было не так-то просто, поскольку тоннель здесь была раздавлен и перекручен, а вокруг него располагался узел кабелей высокого напряжения, смертельно опасных для человека. Здесь было столько энергии, что хватило бы на уничтожение целого города. Были места, которые невозможно было пересечь, и, к сожалению, опасность нельзя было увидеть. Не было ни предупреждения, ни шанса на спасение для слишком смелого искателя приключений, стоило ему лишь на дюйм выйти за пределы безопасной зоны, и ему пришел бы конец. Неудивительно, что готовые работать люди медлили.

Не оставалось ничего другого, кроме как взорвать трубу. Правда, это могло быть сопряжено с опасностью для окружающих зданий, уцелевших после удара, но это был отчаянный момент для отчаянных мер. Большой заряд динамита пробил длинную дыру в обнажившейся трубе, и рабочий, взяв свою собственную жизнь в руки, вошел в отверстие. Наблюдателей было немного. Это было слишком жутко и страшно, чтобы стоять там с ощущением, что малейшее движение в любую сторону может означать внезапную смерть.

Рабочий, с головы до ног обмотанный резиной, исчез из виду. Казалось, прошло много времени, прежде чем он вернулся, настолько много, что его товарищи решили, что он потерялся. Эти сильные и умелые мужчины, готовые встретить любую опасность, недоуменно смотрели друг на друга. Пожар, наводнение, газ – они бы выдержали, потому что в этих обстоятельствах опасность была ощутимой. Но здесь было нечто такое, что ужасно поражало воображение. И такая смерть! Мгновенное превращение тела в сухую угольную крошку!

Но вскоре из воронки выглянула чумазая голова. Лицо было скрыто белой пылью, но оставалось спокойным и уверенным. Первопроходец попросил свет.

Пока все шло успешно. Он нашел аккумуляторы, погребенные под кучей мусора. Они были вмонтированы в твердый бетон ниже уровня шахты, так что не пострадали в значительной степени.

Задерживаться больше было нельзя. С фонарями и зажженными лампами группа двинулась по трубе, добралась до свода, где находились большие аккумуляторы. Под нагромождением рельсов и обломков расколотого дерева виднелся сверкающий мрамором распределительный щит.

Но добраться до него было совсем другим делом. Как только это будет сделано, одна из величайших опасностей и угроз, парализовавших работу, будет устранена. Слишком многого можно было ожидать от обычного рабочего, который будет трудиться добровольно или вообще трудиться, когда движение на дюйм может означать мгновенное уничтожение. И в конце концов, это было таким пустяком. Ребенок мог бы сделать это – нажим пальца или двух, крошечное действие, которое отключает провод от электричества, и опасности больше не будет, а автоматические аккумуляторы станут неактивными.

Но здесь было несколько человек, во всяком случае, те, кто не хотел быть побежденным. Они работали охотно, но с величайшей осторожностью – узлы кабельных проводов под ногами и над головами были подобны зарослям в лесу. Если бы хоть один из них сорвался, все они могли бы погибнуть. Это была такая работа, от которой даже в самый холодный день волосы на голове вздымаются, сердце бьется, а тело потеет. Время от времени трос, поддерживаемый каким-нибудь обломком, соскальзывал; раздавался резкий крик, и рабочие отпрыгивали назад, тяжело дыша.

Это было похоже на работу в шахте, заполненной гремучими змеями, но постепенно куча обломков была расчищена и открылся распределительный щит. Несколько легких прикосновений, и большая территория Лондона была избавлена от страшной опасности. Теперь можно было спокойно работать с большими кабелями, так как они были полностью безопасны.

В течение долгого времени не было произнесено ни слова. Мужчины дрожали от напряжения. Один из них достал большую флягу бренди и протянул ее всем. Только когда все выпили, руководитель экспедиции заговорил.

– Сколько лет прошло со вчерашнего утра? – спросил он.

– Это заставляет чувствовать самого себя стариком, – пробормотал другой.

Вскоре они снова выбрались наружу, так как в настоящее время здесь делать было нечего. Несколько отважных наблюдателей услышали новость о том, что улицы снова свободны от опасности. Весть распространилась тем чудесным образом, каким распространяются подобные слухи, и через некоторое время улицы были заполнены людьми.

VII

Когда два велосипедиста приехали в Дептфорд, они обнаружили, что вокзалу нанесен сравнительно небольшой ущерб, кроме того, что служебные помещения и платформы были разрушены. Был найден пострадавший, который рассказал, что через десять минут после отправления экскурсионных поездов по метро пронесся мощный ураган. Фергюссон сделал быстрый расчет на основе цифр, которые предоставил этот человек.

– Поезда должны были находиться недалеко от станции Парк Роуд, – сказал он, – когда произошел взрыв. Есть шанс, что они попали в свободное от газа пространство, и взрыв прошел мимо них. Давайте без промедления отправимся на станцию Парк Роуд и постараемся по пути собрать несколько добровольцев.

Когда они прибыли на место происшествия, то обнаружили, что там собралась большая толпа. Прошел слух, что через одну из вентиляционных решеток были слышны слабые голоса, зовущие на помощь. Фергюссон и Росситер с трудом добрались до места.

– Собери наших ребят, – прошептал Фергюссон. – Теперь мы можем работать совершенно безопасно, и если кто-то из этих бедняг внизу жив, мы вытащим их через полчаса. Если бы только у нас был свет! Выпросите, одолжите или украдите все фонари, какие только сможете достать.

Ближайший полицейский участок решил эту проблему достаточно быстро. Небольшая группа профессиональных мастеров направилась на станцию Парк Роуд, пока толпа еще возилась у вентиляционной шахты, и через некоторое время вход был свободен.

Станция представляла собой настоящие руины, но на протяжении двухсот ярдов туннель был чист. Затем появилась стена из бруса, заклинившая конец железнодорожного вагона. Брёвна были перекручены, огромные куски дерева были согнуты, как лук. Вскоре сквозь завал удалось пробиться, и Фергюссон громко крикнул.

К его радости, ему ответил хрипловатый голос. Он снова закричал и помахал фонарем. Из бархатистой темноты трубы на полосу света, создаваемую фонарем, вышел, пошатываясь, человек. Это был типичный, плотного телосложения рабочий в своей лучшей одежде.

– Ну вот, наконец-то вы нас нашли, – угрюмо сказал он.

Казалось, он был лишен всяких эмоций. В его глазах не было ни благодарности, ни восторга. Ужасы мрачных часов притупили его чувства.

– Все очень плохо? – спросил Росситер.

– Многие были убиты, – сказал человек все тем же деревянным голосом. – Но остальные сидят в вагонах и ждут конца. Свет в вагонах немного помог нам, но после первого часа он погас. Тогда один или двое из нас пошли вверх по ветке, пока она не стала подниматься и скручиваться, как будто собиралась подняться в небо, и по этому мы догадались, что произошел какой-то большой взрыв. Тогда мы попытались пройти по другому пути, и там все было завалено деревом, и тогда мы все поняли. Там было электричество, и… в общем, это было не очень красивое зрелище, так что мы вернулись к поездам. Когда свет погас, мы некоторое время сходили с ума, и…

Губы говорящего задрожали и затряслись, и он разразился потоком слез. Росситер ободряюще похлопал его по спине. Вероятно, эти слезы помогли избежать полного безумия. Впереди замаячил свет фонарей, и из поездов начали выходить полумертвые люди. Среди них были и дети, которые испуганно забились по углам и не желали смотреть в лицо гибели, которая, как они были уверены, ждала их впереди. Все они были бледными и трясущимися, с дрожащими губами и глазами, которые странно подергивались. Одному Небу известно, какой вечностью казались эти часы темноты.

Наконец все они вышли на свет и их осторожно вывели к благословенному свету. К этому времени на месте уже были врачи с необходимой пищей и стимуляторами. Женщины по большей части сидели и плакали, тихо обнимая своих детей и прижимая их к груди. Некоторые из мужчин плакали так же безутешно, но несколько мужчин разразились бурными рыданиями. Мрачный ужас этого события на время свел их с ума. Но была и еще более мрачная сторона – среди искателей развлечений погибших было больше половины.

Но то тут, то там находился человек, который сохранил голову на протяжении всего кризиса. Весело выглядевший моряк рассказал о приключении наиболее полно.

– Не то чтобы мне было что сказать, – заметил он. – Первые десять минут или около того мы ехали как обычно, поезд шел ровно, света было много. Потом мы внезапно остановились, и нас разбросало по вагону. Казалось, мы попали в самую сильную бурю, которую я когда-либо встречал. Было слышно, как ветер с ревом проносится мимо вагонов, а потом он прекратился так же быстро, как и начался.

– Звон разбитого стекла был похож на выстрелы из ружья. Первое, что я увидел, когда вышел, – мертвое тело машиниста и рядом кочегара. То же самое было и с поездом впереди. После этого я попытался найти выход, но не смог. Со мной был человек, который наступил на некоторые из этих кабелей, как вы их называете, и в следующее мгновение человека уже не было, но я не хочу об этом вспоминать.

*****

– Это означает месяцы за месяцами, – печально сказал Фергюссон.

– Не месяцы, а годы, – ответил Росситер. – И все же я осмелюсь сказать, что в долгосрочной перспективе мы выиграем от этого бедствия, как выигрывают великие общины. Что касается подсчета ущерба, то мое воображение доходит примерно до пятидесяти миллионов, а потом останавливается. И если бы кто-нибудь предположил это вчера утром, я бы рассмеялся.

– Это выглядело бы невозможным.

– Абсолютно невозможным. И все же теперь, когда это произошло, как легко и естественно все выглядит! Давайте, приступим к работе и постараемся об этом забыть.

Река смерти

Повесть о гибнущем Лондоне

I

Небо на востоке раскалилось добела, и от камня, дерева и железа исходила удушающая жара – душная, зловонная жара, которая отвращала даже от упоминания о еде. Пять миллионов человек, которые населяют Лондон, даже в самый разгар сезона отпусков задыхались, пыхтели и молились о дожде, который все никак не приходил. В течение первых трех недель августа солнце палило так, что все здания превратились в паровые бани без малейшего намека на ветерок, чтобы умерить его свирепость. Даже дешевая пресса перестала вести статистику солнечных ударов. Казалось, от жары журналисты и их лучшие высказывания совсем увяли.

Засуха продолжалась более или менее с апреля. Из провинций приходили рассказы о застоявшихся реках и стремительных вспышках заболеваний тифом. Лондонские водопроводные компании уже давно ограничили подачу воды. Тем не менее, не было и намека на тревогу, ничто пока не напоминало водный дефицит. Жара была почти невыносимой, но, как говорили люди, волна должна скоро спасть, и мегаполис снова задышит.

Профессор Оуэн Дарбишир покачал головой, глядя на усыпанное звездами небо. Он медленно брел по Харли-стрит, держа в руке шляпу, и его серый фрак открывал широкий вид на белую рубашку. В холле дома № 411 стоял гул электрических вентиляторов, над головой раздавался их рокот. И все же атмосфера была жаркой и тяжелой. В столовой – комнате с темным дубом и тускло-красными стенами, как и подобает человеку науки, – горел одинокий свет, а на столе блестела визитная карточка. Дарбишир прочитал карточку с жестом раздражения:

Джеймс П. Чейз

Морнинг телефон

– Мне придется увидеться с ним, – простонал профессор, – мне придется увидеться с этим человеком, хотя бы для того, чтобы отвадить его. Возможно ли, что эти проклятые журналисты уже ухватились за эту историю?

С легким намеком на озабоченность на волевом чисто выбритом лице, профессор раздвинул бархатные шторы, ведущие в своего рода кабинет-лабораторию – место, которое можно было бы ожидать найти в доме человека, чья специализация – борьба с болезнями в массовом порядке. Дарбишир был единственным человеком, который мог справиться с эпидемией, единственным человеком, к которому всегда обращались за помощью.

Постоянные приставания газетчиков были не в новинку. Несомненно, вышеупомянутый Чейз просто гонялся за сенсациями – журналистское развлечение для жаркой погоды. Тем не менее, настырный маленький американец мог наткнуться на правду. Дарбишир снял трубку и покрутил ручку.

– Вы слышите? Да, дайте мне 30795, Кенсингтон. Это вы, Лонгдейл? Да, это Дарбишир. Немедленно зайдите ко мне, хорошо? Да, я знаю, что сейчас жарко, и я бы не просил вас прийти, если бы это не было делом чрезвычайной важности.

Тоненький голосок пообещал, что будет сделано, и Дарбишир положил трубку. Затем он зажег сигарету и принялся перебирать записки, которые достал из кармана. Эти заметки были написаны карандашом мелким, но удивительно четким почерком. Откинувшись в кресле, он мало походил на генерала, чья армия полностью окружена, но это было именно так. И эта прямоугольная, худая голова хранила тайну, от одного только произнесения которой Лондон сошел бы с ума.

Дарбишир отложил листы и погрузился в задумчивость. Вскоре его разбудил звонок в холле, и вошел доктор Лонгдейл. Профессор просветлел.

– Сказать по-правде, – сказал он. – я рад видеть вас, Лонгдейл. У меня был ужасный день. Если мистер Чейз снова придет, пригласите его сюда.

– Мистер Чейз сказал, что вернется через час, сэр, – ответил здоровенный дворецкий. – И я должен проводить его сюда? Так точно, сэр.

К этому моменту Дарбишир уже завел своего коллегу за бархатные занавески. Маленькая стройная фигура Лонгдейла вздрагивала от волнения. Его темные глаза пылали за стеклами очков в золотой оправе.

– Ну, – задыхался он, – полагаю, наконец-то свершилось?

– Конечно, это произошло, – ответил Дарбишир, – рано или поздно это должно было случиться. День за днем в течение месяца я наблюдал за небом и гадал, где покажется черная метка. И когда такие вещи приходят, они поражают там, где ты боишься их больше всего. Тем не менее, в данном случае Темза…

– Совершенно верно, – воскликнул Лонгдейл. – Грубо говоря, четыре пятых воды в Лондоне поступает из Темзы. Сколько городов и деревень стоят непосредственно у реки, прежде чем она достигнет Санбери или где-то поблизости, где у большинства водопроводных компаний находится водозабор? Да десятки. И вот уже большую часть месяца Темза представляет собой не что иное, как канаву, в которой застаивается вода под палящим солнцем. Наши люди когда-нибудь чему-нибудь научатся, Дарбишир? Неужели Лондон и его шесть миллионов жителей всегда будут стонать под тиранией монополии? Скажем, где-то вверх по реке между Оксфордом и Лондоном вспыхивает тиф. Он проникает в город прежде, чем с ним успевают как следует разобраться, деревенская система дренажа – это всего лишь вопрос просачивания воды. Через сорок восемь часов Темза превращается в плавучий резервуар со смертельным ядом. И, заметьте, рано или поздно это должно было произойти.

– Это уже произошло, – тихо сказал Дарбишир, – и в худшей форме, чем вы думаете. Послушайте выдержку из провинциальной газеты восточных графств:

"Странное происшествие в Олденбурге

Не так давно барк "Санта Анна" прибило к берегу у Шпора, недалеко от Олденбурга, и он быстро превратился в полную развалину. Судно было прибито к берегу у Шпоры, и сильный прилив, воздействуя на изношенный корпус, быстро разбил его на куски. Команда из восьми человек, предположительно, спаслась на лодках, так как с тех пор о них ничего не было слышно. Как "Санта-Анна" потерпела крушение в ясную, спокойную ночь, пока остается загадкой. Предположительно, барк направлялся в какой-то иностранный порт и был нагружен апельсинами, тысячи которых в последнее время были выловлены в Олденбурге. Береговая охрана полагает, что барк был португальским".

– Естественно, вы желаете знать, какое отношение это имеет к Темзе, – заметил Дарбишир. – Я как раз собираюсь рассказать вам. "Санта-Анна" намеренно потерпела крушение с целью, которую вы скоро поймете. Экипаж в большинстве своем высадился неподалеку и, по собственным соображениям, затопил свое судно. От Олденбурга до Лондона совсем недалеко: через короткое время португальцы были в метрополии. Двое или трое из них остались там, а пятеро отправились в Эшчерч, который находится на реке и недалеко от Оксфорда. Поскольку у них не было денег, они решили добраться до Кардиффа и там сесть на корабль. Не зная нашего языка, они сбились с пути и добрались до Эшчерча. Там трое из них заболевают, а двое умирают. Местный врач посылает за медицинским чиновником. Тот пугается и посылает за мной. Я недавно вернулся. Смотрите сюда.

Дарбишир достал пузырек с мутной жидкостью, часть которой он вылил на предметное стекло мощного микроскопа. Лонгдейл пошатнулся и отступил от окуляра.

– Бубон! Вода смердит бациллами! Я не видел ее так сильно выраженной с тех пор, как мы вместе были в Новом Орлеане. Дарбишир, вы же не хотите сказать, что этот образец был взят из…

– Темзы? Да, именно так. Эшчерч впадает прямо в реку. И в течение нескольких дней те моряки страдали от тяжелой формы бубонной чумы. Теперь вы понимаете, почему они выбросили "Санта-Анну" на берег и бросили ее. Один из членов экипажа умер от чумы, а остальные бросили судно. Мы не будем вдаваться в причины отвратительного эгоизма; это был случай, когда дьявол взял верх.

– Это ужасно, – простонал Лонгдейл.

– Ужасно, – пробормотал Дарбишир. Он проводил эксперимент с каким-то белым осадком на небольшом количестве воды, взятой из пробирки. Он положил на стол маленькую электрическую батарейку. – Большая часть лондонской воды поступает из Темзы. Если говорить по памяти, только "Нью Ривер" и еще одна компания получают воду из Лии. Если бы подача воды была прекращена, такие места, как Хокстон, Хаггерстоун, Бэттерси, фактически все плотно населенные центры, где распространение болезней держится на тончайших нитях, страшно пострадали бы. И вот этот смертельный яд распространяется и ширится, ежечасно приближаясь к метрополии, в которую он будет вливаться миллионами галлонов. Люди будут мыться в нем, пить его. Мейфэр будет соревноваться с Уайтчепелом.

– Во что бы то ни стало нужно перекрыть подачу! – воскликнул Лонгдейл.

– И лишить четыре пятых Лондона воды вообще! – мрачно сказал Дарбишир. – И Лондон запылает, как печь! Ни промывки канализации, ни поливки дорог, ни даже капли для питья. Через два дня Лондон превратился бы в зловонный, кипящий ад – попробуйте представить себе это, Лонгдейл.

– Я представлял, и довольно часто, – сказал помрачневший Лонгдейл. – Рано или поздно это должно было случиться. Теперь у вас есть шанс, Дарбишир, с вашим процессом стерилизации.

Дарбишир улыбнулся. Он двинулся в направлении бархатных штор. Ему нужны были эти его записи, он хотел продемонстрировать своему коллеге новое поразительное открытие. Записки были на месте, но, похоже, их кто-то трогал. На полу лежал вырванный листок из блокнота со стенографическим шрифтом, Дарбишир подбежал к колокольчику и яростно зазвонил в него.

– Верити, – воскликнул он, – этот чертов… то есть, мистер Чейз снова был здесь?

– Да, был, сэр, – медленно сказала Верити, – он пришел сразу после мистера Лонгдейла. Я попросила его подождать, что он и сделал, а через некоторое время он снова вышел, сказав, что, поскольку вы, похоже, заняты, он позвонит еще раз.

– Гм! Он показался тебе чем-то взволнованным, Верити?

– Ну, да, сэр, – он был совершенно бледный и с блестящими глазами, и…

– Этого достаточно. Иди и вызови мне экипаж, сейчас же, – крикнул Дарбишир, бросаясь обратно во внутреннюю комнату. – Вот какая штука – этот чертов американский журналист, Чейз, вы про него знаете, слышал все, что мы говорили, и ознакомился с моими записями; завтра все это будет напечатано в "Телефоне" и, возможно, еще в полудюжине газет. Эти ребята готовы разрушить империю ради того, что они называют "сенсацией".

– Ужасно! – воскликнул Лонгдейл. – Что вы намерены предпринять?

Дербишир ответил, что собирается убедить редактора "Телефона" в том, что никакой алармистской статьи не должно появиться в ближайшее утро.

Он должен был вернуться через час, а Лонгдейл остался ждать. Ситуация оказалась не такой уж безнадежной, как казалось на первый взгляд. Снаружи раздался стук колес, и Дарбишир прямо без шляпы нырнул в ночь.

– Офисы "Телефона", – крикнул он. – Соверен, если я буду там через двадцать минут.

Кэб рванул вперед. Водитель собирался заработать этот соверен или же понять, что к чему. Он с бешеной скоростью въехал на Трафальгарскую площадь, его безрассудно подрезала легковая машина, и через мгновение Дарбишир был выкинут из кэба и приземлился прямо на голову. Он лежал, не проявляя никакого интереса к земным вещам. Собралась вяло бурлящая толпа, появился врач в вечернем костюме.

– Сотрясение мозга, – сказал он спокойным тоном. – Боже мой, это же доктор Дербишир. Сюда, полиция! Поторопитесь со скорой помощью – его нужно немедленно доставить в больницу Чаринг-Кросс.

II

Не испытывая душевного дискомфорта, мистер Джеймс Чейз, в прошлом сотрудник газеты "Нью-Йорк Чантиклир", а теперь "Морнинг телефон", прикурил сигарету на углу Харли-стрит. Ночь только начиналась, и у него было достаточно времени, чтобы разработать свои планы. У него в кармане было то, что он называл "всемогущей сенсацией", и действительно, за всю историю желтой журналистики он не мог припомнить ничего более значительного. Лондон высох, как засохшая губка, абсолютно лишенный воды! Лондон с этой жидкой чумой, вырывающейся из каждой подземной трубы и фонтана! Кружащиеся заголовки вертелись в голове Чейза.

В конце концов он добрался до офиса "Телефона" и поднялся по грязной лестнице. Без стука он миновал барьер двери с надписью "строго конфиденциально". Управляющий директор "Телефона" сидел, ссутулившись, без пиджака и жилета. Его приветствие Чейзу не было обременено льстивой вежливостью. Он просто спросил, что, черт возьми, ему нужно. Чейз приветливо кивнул и протянул ему большой лист бумаги. Немного подумав, он набросал синим карандашом полдюжины энергичных строк.

– В последнее время дела идут довольно вяло, – дружелюбно заметил он. – Так жарко, что даже Ист-Энд не может подняться до еженедельных жестоких убийств. Но все же иногда попадаются жемчужины. Грейди, дружище, что ты скажешь по поводу такого содержания?

Он поднял белый лист так, чтобы на него падали отблески газовой лампы. Усталый вид исчез из глаз Грейди, он вскочил на ноги, бодрый и энергичный. Здесь было тонизирующее средство, которого так жаждала его измученная душа.

– Заголовок и подзаголовок? – сказал он, говоря быстро, словно пробежал большую дистанцию.

– Узнал все от Дербишира, – ответил Чейз. – Я подслушал разговор между ним и доктором Лонгдейлом в его собственном доме. Кроме того, мне удалось заполучить некоторые записи для перепечатки.

– Здесь нужна смелость, – заметил Грейди, – Такой переполох может разрушить империю, если…

– Ничего подобного, – перебил Чейз. – Бери или не бери. Если у тебя нет смелости, Саттон из "Фонаря" ухватится за этот шанс.

Он снова поднес бумажку с содержимым к свету, и Грейди кивнул. Он собирался сделать это целенаправленно, как только будет уверен в своих силах. Он цинично заметил, что это похоже на сказку.

– Ничуть, – бодро ответил Чейз. – Чума вспыхивает на этом барке, и команда знает об этом. С моряками такого сорта не церемонятся. Они просто теряют свое судно и направляются к ближайшей земле. Зная кое-что о наших карантинных законах, они делают так, чтобы их не заметили, насколько это возможно. Местный врач называет эту чуму английской холерой, слишком много плохих фруктов в очень жаркую погоду, и вот, пожалуйста.

Грейди снова кивнул. Знойная жара этого помещения больше не действовала на него. Внизу уже начали лязгать и гудеть прессы. По коридорам раздавался постоянный топот ног.

– Немедленно садитесь, – приказал Грейди. – Сделай две колонки. Я подготовлю для тебя кое-какую статистику.

Чейз снял пиджак и сразу же принялся за работу. Грейди нашел нужную ему книгу и принялся собирать из нее факты.

Чем дальше он погружался в книгу, тем более ужасающе серьезной казалась ситуация.

Верхние воды Темзы были отравлены вне всякого сомнения. А Темза уже некоторое время представляла собой не более чем застойную канаву под палящим солнцем. Стоило только этой воде попасть в трубы под Лондоном, и кто мог предсказать масштабы катастрофы? Почти весь Лондон получал воду из Темзы.

Насколько Грейди мог судить, бегло изучив ценную книгу доктора Ричарда Сиски, только две лондонские водопроводные компании не получали воду из Темзы: "Нью Ривер Компани" с ее 40 000 000 галлонов в день и "Кент Компани" с 20 000 000 галлонов в день были фаворитами.

А что же остальные шесть источников снабжения? Челси, Восточный Лондон, Западный Мидлсекс, Гранд Джанкшн, Саутворк, Воксхолл и Ламбет зависели от Темзы. Около 250 000 000 галлонов воды в день были жизненной необходимостью для районов, снабжаемых вышеупомянутыми компаниями. Представьте себе этот жидкий яд, текущий, как поток, в Фаст-Энд от Лаймхауса до Вест-Хэма, от Боу до Уолтемстоу, и никто даже не подозревает о страшной опасности! Да Великая лондонская чума не сравнится с этим.

И Вест-Энд чувствовал бы себя не лучше. От Санбери до Мейфэра пострадали бы те, кто связан с поставками через Гранд Джанкшн. Что касается самого Лондона, то только те счастливчики, которые были подключены к магистрали Нью-Ривер, были бы избавлены от опасности, и даже тогда, какие шансы у этого санитарного района, окруженного чумными районами? Если бы еще не было слишком поздно, единственным шансом было перекрыть подачу зараженной воды, а затем оставить четыре пятых населения Лондона абсолютно без воды в условиях жары, которая, как казалось, лишала человека жизненных сил.

Чем дальше Грейди читал, тем больше впечатлялся. Если он сможет передать эту страшную информацию в руки людей, пока не стало слишком поздно, он почувствовал, что сыграет роль благодетеля. Какой бы отчаянной ни казалась ситуация, "Телефон" еще может попытаться спасти ее. Профессор Дарбишир не имел права хранить такую тайну, когда должен был принимать меры, чтобы предотвратить грозящую опасность. Грейди и в голову не приходило, что Дарбишир годами держал перед глазами эту беду и что его гений нашел способ свести зло на нет.

– Цифры довольно скверные, – пробормотал Грейди. – Честное слово, мне становится жутко от одной мысли об этом. Ты подготовил свои материалы? Хочешь чего-нибудь?

– Что-нибудь из еды, ты имеешь в виду? – спросил Чейз.

– Именно это. Нет? Тем лучше, потому что, когда эта копия поднимется наверх, ни одна душа не покинет помещение, пока газета не отправится на покой.

Час спустя прессы взревели: сейчас же огромные свертки свежих газетных листов были выброшены на улицу. Под слепящим светом дуговых ламп потных носильщиков ждали голубые и синие фургоны. Вся улица была полна гула позднего часа. И все это время, немного в стороне от радиуса действия багровых лучей, Лондон спал.

Лондон проснулся и приготовился к началу рабочего дня. Еще не было никаких признаков страха или паники. На сотне тысяч столов за завтраком лежал экземпляр "Телефона" – новости в форме таблоида для чтения деловыми людьми. Когда эти номера более или менее небрежно открывались, взгляд останавливался на пугающих заголовках на пятой странице. Казалось, больше ничего нельзя было заметить:

"ОТРАВЛЕННАЯ ТЕМЗА

Миллионы микробов чумы стекаются в Лондон. Бациллы бубонной чумы в реке. Только компании "Нью Ривер" и "Кент" могут поставлять чистую воду. Потрясающее открытие профессора Дарбишира. Смерть в вашей чашке с завтраком уже сегодня. Избегайте ее, как яда. Если вы не связаны ни с одной из вышеперечисленных компаний, или если у вас нет частного водопровода.

НЕМЕДЛЕННО ОТКЛЮЧИТЕ ВОДУ В МАГИСТРАЛИ!"

Что все это значило? Похоже, никто не знал. В восемь часов утра пульс Лондона был спокойным и ровным. Час спустя он бился, как какая-то огромная рептилия в муках смертельной агонии.

III

К десяти часам власти взяли этот вопрос в свои руки. По какой-то случайности человек, который мог бы помочь больше всех, лежал без сознания в больнице Чаринг-Кросс и не мог пролить свет на эту тему еще несколько дней. Ранение Дарбишира было неопасным, но его выздоровление было вопросом времени.

Тем временем доктор Лонгдейл был человеком времени. Но он не мог ослабить панику, охватившую Лондон. Смертельный страх овладел всеми. Лонгдейл не мог обнадежить, он мог только передать свой разговор с Дарбиширом и заявить, что бубонный микроб пропитал Темзу. Думал ли он об опасности всерьез? Ответ не был обнадеживающим. Лонгдейл, со своей стороны, предпочел бы увидеть миллионную армию и осадный поезд, громящий Лондон, чем услышать о подобном.

На это было только одно средство. Сейчас не время для детских шалостей. Шесть крупных лондонских водопроводных компаний прекратили подачу воды в течение часа. Почти невозможно представить себе, что это означает, и это при таком медном небе и термометре в 40° в тени.

Попробуйте представить себе это на мгновение и удивитесь, почему такое не происходило раньше. Подумайте о двух третях из двух миллионов, внезапно лишенных элемента, который является почти таким же жизненно важным для существования, как и пища. Попытайтесь осознать, что эти две трети из шести миллионов получают воду из открытого ручья, который в любой момент по воле случая может превратиться в отвратительную чашу с ядом.

Под палящим солнцем после нескольких дней жары и пыли переполненный Ист-Энд внезапно лишился каждой капли воды. В течение часа или двух особых трудностей не ощущалось, но после этого каждый миг усугублял страдания. Вскоре железнодорожные терминалы были переполнены людьми, стремящимися уехать из мегаполиса.

К полудню деловая активность застопорилась. От Кенсингтона до Мэншн-Хауса не было видно ни одной водовозки. Все телеги и цистерны, которые только можно было собрать, были направлены в район Нью-Ривер и Кент-Уотер с указаниями как можно быстрее доставить воду в перегруженные районы к востоку и юго-востоку от Темзы. К обеду Сити представлял собой странное зрелище. Хорошо одетых деловых людей можно было увидеть в кэбах, направляющихся к избранному району с ведрами и канистрами для воды с явным намерением немедленно доставить воду. Извозчики назначали собственные цены.

Довольно рано утром появилось объявление о том, что минеральные воды подорожали на двести процентов. К полудню поставки прекратились. Состоятельные люди с расчетом на будущее скупили весь запас. Улицы были заполнены людьми, с тревогой ожидающими развития событий.

На данный момент страх сохранялся. Больше всего людей интересовало, хотя они едва осмеливались даже прошептать этот вопрос, не вспыхнула ли еще какая-нибудь болезнь. Вечерний "Фонарь" разрешил этот вопрос чуть позже двух часов. По Стрэнду пронесся мальчик с газетами на плечах.

"Чума вспыхнула, – кричал он, – два случая бубонной чумы в Лаймхаусе. Анализ доктора Лонгдейла. Специальный выпуск".

На парня набросились, и его газеты исчезли в мгновение ока. Он ошеломленно смотрел на груду серебра и медяков в своей грязной ладони.

Да, вот оно. Два случая бубонной чумы были обнаружены в людном уголке Лаймхауса, и доктор Лонгдейл был вызван для их подтверждения. Он не испытывал ни малейших колебаний. Возможно, если бы читатели "Фонаря" знали, что оба эти случая – беглецы с "Санта-Анны", панику можно было бы смягчить. Но никто не знал.

Одно только упоминание о чуме приводило в ужас. Несомненно, говорили люди, эти двое бедняг испили загрязненной воды и поплатились за это. Но ни одна болезнь не начинается так быстро, как эта, и в течение нескольких часов девять десятых толпы белолицых испили из того же источника. Человек поворачивался к другу и незнакомец к незнакомцу с одним и тем же страшным вопросом в глазах. В следующий раз может наступить очередь любого из них. Были и такие, кто лишь упрямо пожимал плечами, были и такие, кто крался в бары и рестораны и тайком просил бренди.

Улицы по-прежнему были заполнены людьми, ожидающими свежей информации. К этому времени в подаче воды в пострадавшие районы появилось что-то похожее на методику. Но, в конце концов, компании "Нью-Ривер" и "Кент" не могли сделать все. В крайнем случае, они могли поставлять не более 60 000 000 галлонов в день, а теперь их внезапно призвали обеспечить водой весь Лондон. Достаточное количество воды для питья и поддержания тела и души – это все, на что можно было рассчитывать.

В некоторых многолюдных районах, где были созданы крупные пивоварни и тому подобные предприятия, многое было сделано за счет частного предпринимательства. В Восточном и Южном Лондоне были десятки артезианских колодцев, и они сразу же были щедро отданы на нужды людей. Даже частные дома, в которых, как известно, имелись насосы, были осаждены, и в них разместились странники всех классов. Ситуация была достаточно плачевной, но было бы еще хуже, если бы началась настоящая паника.

Вскоре люди начали плотной массой тесниться вдоль Стрэнда и аллей, ведущих к Трафальгарской площади, где фонтаны у колонны Нельсона извергали высокие и чистые струи. В направлении площади, где плакаты возвещали о том, что здесь нет и намека на загрязнение, царила непрерывная суматоха. Люди прыгали и бесновались у фонтана, они дрались за воду, уносили ее с собой, чтобы снова потерять в давке, они наклонялись и подносили драгоценную жидкость к губам в ложбинке ладони.

Тем не менее, пока не было никаких признаков паники, не было зарегистрировано больше случаев заболевания. С наступлением ночи улицы очистились, и восстановилось что-то похожее на нормальное положение вещей.

IV

Действительно, казалось, что теперь серьезная катастрофа будет предотвращена. Всю ночь напролет пожарные и добровольцы занимались доставкой драгоценной жидкости в пострадавший от недостатка воды район. Но, включая частные и другие колодцы, доступный запас составлял немногим более 70000000 галлонов в день, и его нужно было разделить между 6000000 человек на площади около 30 квадратных миль.

И это, в конце концов, была лишь необходимая мера предосторожности. Компаниями "Нью-Ривер и Кент" было обеспечено 50000000 галлонов в день, но это был абсолютный максимум и намного превышал средний спрос.

Кроме того, засуха была продолжительной, и резервные резервуары были задействованы в полной мере. Через день-два норму придется сократить вдвое.

Опять же в больницах и домах с больными вода для бытовых нужд была абсолютно необходима. Тем временем десятки поездов на главной линии были остановлены, чтобы освободить место для поездов с цистернами, доставляющими воду из страны. Сотрудники Спринг Гарденс работали с нечеловеческими усилиями.

Всю ночь поток людей шел и шел между Трафальгарской площадью и другими доступными местами. Наступило утро, обещавшее еще один знойный день. Несколько человек туманно обратились к парламенту с просьбой что-нибудь предпринять. За два дня до этого Палата общин ожидала отставки в субботу, но теперь об этом уже не было и речи.

На улицах снова стало оживленно. То тут, то там попадались нарядно одетые мужчины с чумазыми подбородками и откровенно грязными физиономиями. Было странно видеть людей в хороших костюмах и безупречном белье, испачканных и покрытых вчерашней пылью. Дул постоянный ветер, так что через некоторое время пыль на улицах стала невыносимой. Воздух был наполнен мелким сухим порошком, который проникал в легкие и горло и вызывал мучительную жажду. Поливать дороги было невозможно, поэтому приходилось терпеть это зло.

У всех на устах был один вопрос: распространилась ли чума дальше. Власти были очень рады сообщить, что новых случаев заболевания не зарегистрировано. Это знание утешало, и Лондон вздохнул немного легче. Очевидно, принятые оперативные меры предотвратили опасность катастрофической эпидемии. Постепенно стало известно, кто именно пострадал. Это была ужасная цена, которую Лондону пришлось заплатить за гибель "Санта-Анны".

Но в конце концов, это была лишь искра для пороха. Причинами катастрофы стали исключительная безразличие и преступная беспечность. Спустя столетие знание о том, что Лондон получал воду из открытой реки, в которую многие города спускали свои сточные воды, будет восприниматься с чувством жалостливого удивления. Сейчас у нас есть простой, ничем не приукрашенный факт.

Желтая пресса использовала его по максимуму. "Красное знамя" указывало на коррупцию и безразличие со стороны правящих сил, "Красное знамя" также спрашивало, не является ли фактом то, что наши зарвавшиеся законодатели имеют свой собственный водопровод, и что в то время как простые люди получают крохи, наши законотворцы, как обычно, потягивают свой кофе, чай, виски и воду?

Это был обычный грубый выпад, который можно было ожидать от газеты такого типа, стрела в сторону авантюры. Но в кои-то веки это было правдой, учитывая, что у Палаты общин есть собственный источник воды, черпаемый из собственного колодца. Как правило, "Знамя" имело очень небольшой общественный вес, но вопрос попал в народные уста и стал крылатым словом. Человеку достаточно было без борьбы пройти мимо водоразборной трубы, чтобы его окрестили членом Палаты общин, то есть общественные нужды его совершенно не касались.

Пылающий, задыхающийся день продолжался. Люди начинали слабо понимать, что может означать водный голод. Все были чумазыми и усталыми; на востоке и западе можно было увидеть мрачные лица. С наступлением ночи то тут, то там вспыхивали небольшие беспорядки, у людей отбирали драгоценную жидкость, когда они несли ее по улицам. Просочилась информация о том, что в разных частях Лондона есть колодцы, и эти заведения были взяты штурмом и разграблены ворами, воспользовавшимися неразберихой. Только благодаря самым напряженным усилиям полиции удалось взять верх.

Еще день или два такой ситуации, и что стало бы с Лондоном? В сумерках возникла острая необходимость спустить несколько миллионов галлонов воды, предназначенной для промывки канализации. Здесь была своя опасность, но в целом она была меньше, чем широкая эпидемия дифтерии и лихорадки. И были люди достаточно жаждущие и безрассудные, чтобы пить эту воду, не обращая внимания на последствия. Ист-Энд с характерным для него безрассудством исчерпал свои запасы в начале дня, и люди с дикими глазами носились по улицам с криками, требуя больше воды.

Время от времени полиция устраивала облавы и разгоняла эти опасные отряды. Один известный демократический агитатор прошел с толпой по Вестминстерскому мосту и устроил жестокую агитацию своим последователям в Палас-Ярде. Полиция была застигнута врасплох. Грузный краснолицый демагог оглядел бурлящее море угрюмых лиц и указал на свет в часовой башне. Он начал изрекать пенистые речи представителей своего племени.

Разумеется, во всем виноват руководящий орган. На континенте они управляли делами гораздо лучше.

– Если бы вы были мужчинами, – кричал он, – вы бы вытащили их оттуда. Вы бы заставили их прийти и работать, как все мы. Что говорит сегодня "Знамя"? Ваши надутые правители в полном порядке; они ни в чем не нуждаются. Сейчас у них полно воды, за которую вы готовы продать свои души.

– Если вы поведете, мы пойдем за вами, – хрипло сказал чей-то голос.

Оратор настороженно огляделся по сторонам. Не было видно ни одного полицейского шлема, ничего, кроме пяти или шести сотен отчаявшихся людей, готовых на все.

– Тогда идемте, – крикнул он. – Сегодня ночью мы войдем в историю.

Он направился к Палате представителей, за ним следовала орущая толпа. Немногочисленных полицейских, находившихся в здании, швыряло то туда, то сюда, как сухие листья во время наводнения; спокойный церемониал вестибюля был нарушен, в палату вбежал белобрысый депутат и заявил, что в Лондоне беспорядки и что здесь собралась толпа отчаянных, желающих разрушить самую прародительницу парламентов.

Шли бесконечные дебаты по какому-то совершенно бессмысленному вопросу, спикер устало кивал под тяжестью своей мантии и парика, зеленые скамьи были усеяны членами, все они были совершенно измучены удушающей жарой. Около полуночи должно было состояться большое заседание, так что курительная комната, бары и террасы были полны членов парламента.

Спикер резко поднял голову. Жгучий упрек был на кончике его языка. Он не успел произнести ни слова, как, словно по волшебству, зеленые скамьи заполонила толпа. Она заполнила зал, вопя и крича. Спикер напрасно старался, чтобы его голос был услышан над этим гвалтом.

На столе перед ним стояли стакан с водой и бутылка. Один из злоумышленников, более дерзкий, чем остальные, выхватил стакан и опорожнил его. За этим дерзким поступком последовал громкий рев аплодисментов. Пока толпа была довольно добродушна, хотя неизвестно, каким будет ее настроение в скором времени.

– Это все этот проклятый Баннер, – простонал один член правительства другому. – Они пришли за нашими личными запасами. Не может ли кто-нибудь из вас добраться до телефона и позвонить в Скотланд-Ярд?

Тем временем толпа была склонна к активным действиям. Они бросились к столу, оттеснив спикера за кресло, опрокинули стол и разбросали книги и бумаги во все стороны. Иностранный контингент в этой компании начал петь "Марсельезу" в задорных тонах. Боевой дух этой песни разжег кровь остальных.

– Мы теряем здесь время, – кричал кто-то. – Здесь есть бары и столовые. Когда мы входили, я слышал звон бокалов. Сюда!

Толпа отпрянула назад, словно одним движением можно было управлять всеми. В реве все еще звучали нотки смеха, и все могло бы быть хорошо, если бы не появление небольшого, но решительного отряда полиции. Они яростно набросились на толпу, и в мгновение ока фарс сменился трагедией.

За меньшее время, чем требуется для рассказа, полицейские были отброшены назад, один или два из них были тяжело ранены, в то время как передовая часть посетителей не пострадала. Зал заседаний превратился в руины, снаружи в вестибюле повсюду была разбросана сломанная мебель.

Затем людской поток хлынул в бары и столовые. Несколько испуганных слуг и официантов все еще оставались на своих местах. Вид расставленных стаканов и бутылок с водой, казалось, приводил толпу в бешенство. Они потребовали включить все краны, арматура была вырвана с корнем под шквал аплодисментов, и вскоре полы залило стихией, которую весь Лондон жаждал увидеть снаружи.

Комнаты были усеяны битым стеклом и фарфором, полы были влажными и мокрыми от вылитой воды. Тут и там люди лакомились награбленной едой. Такого еще никогда не видели ни в одном парламенте. Несколько отважных депутатов, тщетно пытавшихся остановить этот хаос, недоумевали, где же полиция.

Но они приближались. И они появились – две сотни человек, стойких, суровых и дисциплинированных, и перед ними бунтовщики бежали, как мякина перед ветром. Еще пять минут, и здание было очищено. Но ущерб был велик.

Снаружи собралась плотная масса людей, привлеченных новостями о беспорядках. Они не были настроены встать на сторону закона и порядка, и с большим трудом удалось благополучно увести главарей недавней драки. Тонкий высокий голос далеко в глубине толпы выкрикнул что-то, что, казалось, сразу привлекло внимание. До Дворцового двора донесся угрюмый ропот. Разнузданные крики толпы прекратились как по волшебству.

– Что они говорят? – спросил один из ирландцев.

– Я не могу точно уловить, – сказал другой депутат, – но что-то о воде на Трафальгарской площади. Не удивлюсь, если…

На мгновение рев раздался снова. На этот раз в нем прозвучала нотка страха. Шум голосов перекрикивал один другой. Постепенно из него можно было что-то разобрать.

– Ей-богу, все так, как я и боялся, – сказал ирландец. – Источник под фонтаном на Трафальгарской площади дал течь. Это общественное бедствие. Видите, они все ушли. Сегодня вечером больше не будет никаких беспорядков.

Огромная толпа таяла с удивительной быстротой. Каждый хотел убедиться в этом новом бедствии лично. Толпа устремилась к площади, как будто жизнь и смерть висели на волоске. Если бы судьба распорядилась так, они не смогли бы сражаться или бороться более упорно. В жаре и борьбе многие падали по дороге, но никто не обращал на них внимания.

Прохладный фонтан больше не журчал. Люди, пришедшие издалека с сосудами для драгоценной жидкости, со страстью бросали их на землю и громко произносили проклятия. Бедствие было так велико, оно казалось таким ошеломляющим, что на некоторое время жестокое настроение толпы удалось сдержать. Воспользовавшись этим, полиция разгоняла толпу то тут, то там, пока не восстановилась сравнительная спокойствие. Доктор Лонгдейл, возвращаясь домой, остановился, чтобы созерцать эту сцену.

– Блюхер или ночь, – пробормотал он, – Дарбишир или утро, скорее. Я бы пожертвовал своей практикой, чтобы перекинуться парой слов с Дарбиширом. Я просто позвоню в больницу Чаринг-Кросс и узнаю, как он.

К этому времени на Стрэнде было сравнительно тихо. Четыре или пять крепких констеблей стояли на ступеньках больницы для охраны, так как там не было недостатка в воде. Навстречу торопливо вышел хирург.

– Я очень рад вас видеть, – сказал он. – Я как раз собирался послать за вами. Доктор Дарби…

– Боже правый, вы же не хотите сказать, что ему хуже!

– Напротив, гораздо лучше! На самом деле, он вполне в здравом уме, и он не хочет даже думать о сне, пока не увидится с вами.

V

Если знойная жара, повисшая над Лондоном, в какой-то мере усиливала ужас этого часа, то в какой-то мере она не была лишена благотворного влияния с другой стороны. Под таким небом и при барометре где-то на девяностой отметке беспорядки не могли продолжаться долго.

С рассветом в Лондоне снова стало сравнительно тихо. Возможно, это был не более чем крепкий сон изнеможения и унылого отчаяния, возможно, с наступлением дня пламя вспыхнет вновь. В Ист-Энде шла постоянная борьба, борьба между трудолюбивыми и предусмотрительными и теми, кто полагался на удачу или силу крепкой руки.

День снова наступал, обещая очередную серию жарких часов. Поначалу не было никаких признаков беззакония, только нетерпеливый толкающийся поток людей, стремящихся к районам, где можно было получить воду. Это были люди, которые предпочитали добывать воду самостоятельно, а не ждать, пока к ним приедут телеги или цистерны.

Естественно, пресса была полна хороших советов. Тысячи корреспондентов бросились в печать со множеством нелепых предложений по избавлению от трудностей. Среди этих гениальных изобретений было одно, которое сразу же привлекло всеобщее внимание. Корреспондент указал, что кроме воды есть и другие средства для утоления жажды. В Лондоне сотни тонн фруктов, они ежедневно прибывают из провинций целыми поездами, иностранные суда доставляют грузы на Темзу и Мерсей. Пусть правительство вывалит все это в Лондон и раздаст бесплатно систематическим образом.

Это письмо появилось в трех популярных газетах. Об этом говорили от одного конца Лондона до другого. Его обсуждали в Уайтчепле и бурно дебатировали в клубах Вест-Энда.

Мгновенно во всем мегаполисе возникла дикая жажда фруктов. В некоторых магазинах фрукты раскупались по необыкновенным ценам. Виноград, обычно продававшийся по шиллингу или двум за фунт, теперь стоил в двадцать раз дороже. Торговец в Стрэнде с охапкой апельсинов внезапно оказался довольно богатым человеком. Ближе к полудню перед большими фруктовыми лавками стали собираться толпы, а в районе Ковент-Гардена движение стало невозможным.

Цены взлетели так высоко, словно фрукты вдруг разом вымерли, как дронт.

Тем не менее, товар поступал в ответ на срочные телеграммы. Создавалось впечатление, что торговцы решили нажиться на общественном положении. Как молния, новость о происходящем пронеслась над Лондоном, и постепенно подходы к Ковент-Гардену заполнились людьми.

Вскоре любопытство сменилось угрюмым негодованием. Кто были эти люди, что им позволили нажиться на общественном несчастье? Эти товары следовало раздать, хотя бы из соображений государственной политики. Сквозь давку проехала повозка с корзинами и ящиками. Один из слесарей с решительным видом остановил лошадей, а другой, под крики толпы, вскочил на самый верх и с размаху запустил корзину с яблоками.

– У тебя слишком тяжелый груз, приятель, – мрачно сказал он вознице.

Тот многозначительно усмехнулся. Новый порядок вещей не принес ему никакой пользы. Он взял яблоко и начал есть его сам. Через несколько минут все остатки фруктов исчезли.

Все произошло спонтанно и абсолютно упорядоченно. В один момент рынок был забит всевозможными фруктами, а через час после этого он опустел.

Это была довольно весёлая толпа, хотя и немного мрачноватая. Но у властей были серьезные лица, а половина полицейских на улицах выглядела робко и неуместно, как и должно быть, учитывая, что несколько тысяч из них были призваны в Лондон со всех концов страны. Ближе к полудню к развлечениям толпы, заполнившей центральные улицы, добавилось еще одно развлечение. Не было ни малейшей причины для того, чтобы весь Лондон не работал, как обычно, но, по взаимному согласию, повседневная работа была приостановлена. Солнце жарило так, что мостовые блестели и дрожали в мерцающей дымке, и утолить жажду толпы было нечем. Но разве Лондон не изобиловал из конца в конец местами общественных развлечений, где жажду утоляли особым образом?

Часть толпы уже начала входить в них и громко требовать различных жидкостей. Почему владельцы отелей должны остаться безучастными? Таинственным образом, подобно сигналу, возвестившему о мятеже в Индии, прозвучал сигнал к налету на публичные дома. Не было необходимости повторять его дважды.

Все пострадали в одинаковой степени. Бары были забиты и переполнены потным человечеством, кричащим о необходимости подкрепиться, благоразумные люди склонялись перед неизбежным и раздавали свои запасы до тех пор, пока они не истощались, и заявляли об этом с радостными лицами. На Стрэнде были разграблены подвалы некоторых известных ресторанов, и один владелец заявил, что Уайтчапел и Шоредич похитили у него вина на сумму 30 000 фунтов стерлингов. Люди стояли на Стрэнде со странными пыльными бутылками в руках, горлышки которых они без церемоний отбивали, чтобы добраться до драгоценной жидкости внутри. В большинстве своем они были разочарованы. Были слышны ропот отвращения и видны недовольные лица по поводу хранящегося виноградного сока, от которого знатоки пришли бы в восторг.

К счастью, пьяных почти не было. Толпа была слишком большой, а предложение слишком ограниченным для такого. И практически не было беспорядков там, где несчастные владельцы питейных заведений были достаточно благоразумны, чтобы смириться с неизбежным. Одно или два места были выпотрошены под пристальным взглядом полиции, которая могла сделать не больше, чем поддерживать приличный порядок и суетиться вокруг некоторых подозрительных личностей, которые присутствовали здесь не только из любопытства.

Около часа дня стали появляться ранние выпуски вечерних газет. Их охотно раскупали, чтобы узнать последние новости. Вскоре название "Зеркало", как будто спонтанно, прозвучало из каждого рта. Никто не знал, откуда и почему оно появилось, но оно появилось. Все в один голос призывали купить "Зеркало". Там были важные новости. Однако на улицах не было видно ни одной газеты. Все бросились к редакции газеты.

На крыше здания развевался большой флаг. Поперек фасада висел белый лист, на котором были написаны слова, взволновавшие сердце читавшего.

"Паника закончилась. Лондон снова будет пользоваться полным запасом воды. Доктор Дарбишир спасает ситуацию. Повсюду включено водоснабжение. Читайте "Зеркало".

Что это могло значить? Во внезапно наступившей тишине послышался рев печатных станков "Зеркала". Вскоре большие двери в подвале распахнулись, и сотни экземпляров газеты вывалились на улицу. Никакой платы не просили и не ждали. Белое море шуршащих газетных листов развевалось над головами людей вплоть до Стрэнда. Там, выше, слесари были заняты промывкой водосточных труб, вереница пожарных машин приступала к промывке улиц от сточных вод. Все это было так внезапно и неожиданно, что казалось сном.

Кто же был этот доктор Дарбишир, который совершил это чудо? Но все это было изложено в "Зеркале" для всех, кто умел читать.

"Вчера поздно вечером доктор Лонгдейл, известный специалист по вопросам гигиены, был вызван в больницу Чаринг-Кросс к доктору Дарбиширу, который накануне вечером был доставлен в это учреждение с сотрясением мозга. Возможно, не всем известно, что доктор Дарбишир обнаружил бациллу бубонной чумы в Темзе, что привело к массовому прекращению подачи воды в Лондон.

"К сожалению, единственный человек, который мог бы справиться с этой проблемой, оказался не у дел. Теперь мы знаем, что если бы с ним ничего не случилось, то не было бы вообще никакого страха. К сожалению, история с бациллами попала в редакцию одного из наших коллег, который не замедлил нажиться на этом страшном открытии. О плачевных результатах, последовавших за публикацией "Телефона", мы, к сожалению, уже знаем.

Чтобы избежать этого несчастья, доктор Дарбишир как раз направлялся в редакцию "Телефона", когда с ним произошел несчастный случай. Вчера поздно вечером ученый джентльмен настолько пришел в себя, что попросил подробно рассказать о случившемся, а также безотлагательно встретиться с доктором Лонгдейлом.

Представьте себе удивление и восторг последнего, когда он узнал, что ситуация была уже решена. Оказывается, уже много лет доктор Дарбишир экспериментировал с загрязненной водой, чтобы сделать ее безвредной для жизни человека. Совсем недавно это открытие было прекрасно и успешно опробовано на воде, зараженной микробами всех известных болезней. Пока многие крупные города берут воду из открытых водоемов, подверженных всевозможным загрязнениям, доктор Дарбишир уверен, что общественная безопасность не будет обеспечена, пока не будет найдено соответствующее средство.

Средство было найдено и должно было стать достоянием общественности, когда произошел ставший уже историческим случай с "Санта-Анной" и тревожная вспышка бубонной чумы в Эшчерче.

Добравшись до указанной деревни и проверив свои подозрения, доктор Дарбишир обнаружил, что воды Темзы сильно заражены микробами этой повальной болезни. Сразу же был применен процесс стерилизации, и исследование воды Темзы в нескольких милях ниже по течению показало ее абсолютную чистоту.

Эту часть истории доктор Дарбишир не успел рассказать своему коллеге доктору Лонгдейлу. Ему слишком хотелось поскорее уехать и не допустить, чтобы "Телефон" опубликовал пугающую информацию.

Случайность помешала этому замыслу, и когда доктора Лонгдейла опросили, он не мог не признать, что видел воду в Темзе, сильно зараженную бубонной палочкой. После этого не оставалось другого выхода, кроме как прекратить подачу воды из Темзы. Будем надеяться, что суровый урок не прошел даром.

Как только эти факты дошли до сведения доктора Лонгдейла, он не терял времени. В Эшчерч был отправлен специальный поезд, который быстро вернулся и привез образцы воды из Темзы.

После исследования небольшая группа ведущих специалистов выпила их без малейших колебаний. Новый процесс стерилизации, открытый доктором Дарбиширом, спас ситуацию. В противном случае катастрофу было бы невозможно остановить".

Вызывал ли когда-нибудь в истории журналистики спокойный и степенный газетный абзац такую сенсацию? Никого не нужно было убеждать в истинности этого заявления – истина была на лицо. Люди пожимали друг другу руки, шляпы были брошены в воздух и забыты, не обращая внимания на палящее солнце; на Стрэнде, где пожарные машины заливали улицы водой, люди стояли под бьющими каплями драгоценной жидкости, пока не промокли до нитки; хорошо одетые мужчины омывали себя в чистых водосточных трубах с таким рвением, которое никогда не превзойдет погоня за золотом. Лондон был спасен от катастрофы, а доктор Дарбишир стал героем времени.

Великий человек сидел в постели и скромно слушал историю, которую рассказал Лонгдейл. Дарбишир сурово упрекал себя.

– Я должен был рассказать вам, – говорил он. – Когда я попросил вас зайти ко мне на днях вечером, я приготовил для вас потрясающий сюрприз. Я рассказал вам все о лихорадке и состоянии Темзы. По состоянию микробов я понял, что беда не зашла далеко. Здесь был шанс проверить мою стерилизацию в больших масштабах. Я опробовал ее с большим успехом. Я покажу вам весь процесс, когда вернусь домой.

– Да, обязательно, – угрюмо ответил Лонгдейл. – Все хорошо, но если с вами произойдет еще один несчастный случай и появится еще один такой бич, а мы не знаем…

– Я все понимаю. Когда я подействовал на ваши нервы, я собирался показать вам все это. Потом я узнал, что попало в руки этого парня, Чейза, и мне пришлось срочно лететь к его редактору. Я не возражал против того, чтобы газета "испугалась", если бы я пришел в конце с заверениями, что тревожиться не стоит.

– Отсюда моя спешка, отсюда и несчастный случай. В любом случае, это было подло, Лонгдейл. Возможно, когда-нибудь страна поймет, в каком долгу она перед своими учеными.

Лонгдейл смотрел на орущую радостную толпу снаружи, не обращавшую внимания на солнце и безрассудную в душевной страсти.

– И, возможно, что страна еще немного поспособствует их развитию, – сказал он. – Ничто, кроме науки, не могло предотвратить бедствие, которое в десять раз преумножило бы ужасы Великой чумы и уничтожило бы не тысячи, а десятки тысяч.

Дарбишир задумчиво кивнул.

– Одна из тех вещей, которая могла бы произойти, – сказал он.

– Могла бы произойти! Мы получили урок, но я сомневаюсь, что мы извлечем из него пользу. Похоже, Англия никогда ничего не извлекает для себя. Это одна из тех ситуаций, которые могут случиться. И между ними больше различий, чем кажется на первый взгляд.

1903-1904 годы

КОНЕЦ

Примечания

1

Исторический район Лондона, ныне в составе городского района Тауэр-Хэмлетс. Постоянное население имеет разнообразное этническое происхождение, преимущественно это выходцы из Бангладеш. Печальную известность району принесли убийства, происходившие здесь в 1888-1891 годах и приписываемые серийному убийце Джеку Потрошителю.

2

Латынь "поспешай медленно"

Content

Фред Меррик Уайт
Судьба Лондона. Шесть возможных катастроф

Четыре белых дня

I

II

III

IV

V

VI

VII

Четырехдневная ночь

I

II

III

IV

V

VI

Смертельная пыль

Мыльный пузырь лопнул

Невидимая сила

I

II

III

V

VI

VII

Река смерти

I

II

III

IV

V

Примечания