Чарльз Джон Катклиф Хайн

Потерянный континент. История Атлантиды

Введение. Легаты Девкалиона

Мы оба немного окоченели после ночевки под открытым небом, ведь даже на Больших Канарах роса и относительный холод ночи не являются исключением. Сам я в таких случаях люблю немного пробежаться, чтобы взбодриться. Но здесь, на этой пересеченной местности в центре острова, не было и трех ярдов ровной поверхности, поэтому, когда Коппингер приступил к выполнению упражнений с гантелями из пары глыб каменной лавы, я последовал его примеру. Коппингер в свое время немало испытал на прочность, но, будучи доктором медицины, помимо всего прочего, в среднем каждые два года он получает новую степень в том или ином качестве, он прекрасно разбирается в медицинских науках и исповедует их как религию.

За два дня до этого прошел дождь, и поскольку внизу склона все еще струился ручей, мы спустились туда, умылись и почистили зубы. Самая большая роскошь, которую только можно себе представить, – зубная щетка в такого рода экспедиции.

– Итак, – сказал Коппингер, когда мы опустошили карманы, – осталось совсем немного, и это не лучше, чем то, что об этом писали в местной испанской газете.

– У тебя в основном табачный пепел.

– Будет еще хуже, если мы бросим это дело. Впереди у нас еще много тяжелых переходов.

Это было очевидно. Так что мы сели у ручья на нижнем краю склона и съели все, что осталось. До фонды в Санта-Бригиде, где мы расставили свои ловушки, было десять миль пути, а поскольку Коппингер собирался сделать еще много фотографий и замеров, прежде чем мы покинем эту группу пещер, можно было верить, что мы будем довольно хорошо подготовлены к следующему приему пищи и следующей дегустации великолепного старого деревенского вина Патрон. Моя вера! Если бы только в английских отелях Лас-Пальмаса знали, какие великолепные вина можно достать – с помощью дипломатии – в некоторых горных деревнях, старый винтаж ушел бы в прошлое за неделю.

По правде говоря, две мумии, которые он раздобыл, уже вполне оправдали мои маленькие амбиции. Козьи шкуры, в которые они были зашиты, были непрочными, как бумага, а сами бедняжки пускали пыль, как пуховый шарик, когда к ним прикасались. Но вы же знаете, что такое Коппингер. Он думал, что наткнулся на следы старого университета гуанчей, или священного колледжа, или чего-то в этом роде, вроде того, что есть на другой стороне острова, и он не успокоится, пока не разграбит все пещеры на всем склоне скалы. У него оставалось достаточно материала для вспышки, и еще двадцать восемь пленок в его "Кодаке", и он сказал, что мы могли бы закончить работу прямо сейчас, а не возвращаться специально. Так что он взял ломик, а я – веревку, и мы отправились на гребень скалы, где накануне так пекло от солнца.

Конечно, к этим пещерам было не так-то просто подобраться, иначе их бы уже давно обшарили. Коппингер, который принципиально делает вид, что знает все о таких вещах, говорит, что в старые времена у гуанчей были веревочные лестницы из козьей шкуры, по которым они могли подниматься, когда находились дома, и таким образом отгораживаться от нежелательных гостей, и поскольку мне не приходило в голову никакого другого варианта, возможно, он был прав. Так или иначе, устья пещер находились на более или менее ровном участке в тридцати футах ниже гребня скалы и в пятидесяти футах над ее подножием, а испанское любопытство не заходит туда, где нельзя спокойно прогуляться.

Лестница, поставленная снизу, была бы очень громоздкой, но легкая веревка с узлами легко переносима, и хотя по ней было бы трудно подниматься, наш план состоял в том, чтобы спускаться к устью каждой пещеры сверху, а затем соскальзывать к подножию скалы и снова начинать движение к следующей.

Коппингер достаточно отважен, и у него отличная форма и высокий рост, но нельзя не заметить, что он полноват и ему ближе к пятидесяти, чем к сорока пяти. Так что, как вы понимаете, он должен был быть очень увлеченным. Конечно, я каждый раз шел первым, проникал в устье пещеры и делал все, что мог, чтобы помочь ему; но когда приходится спускаться по вертикальной скале махом, имея в качестве опоры лишь тонкий веревочный канат, человек внизу не может оказать реальной помощи, разве что пожелать всего наилучшего.

Я хотел уберечь его как можно лучше, и так как первые три пещеры, в которые я забрался, были маленькими и пустыми и казались просто кладовыми, я попросил его принять их как должное, а остальное приберечь для себя. Но он настоял на том, чтобы спуститься в каждую из них лично, и поскольку он решил, что один из моих амбаров был тюрьмой, другой – фабрикой по производству горшков, а третий – школой для молодых священников, он, естественно, сказал, что не очень-то доверяет моему мнению и должен сам все осмотреть. Вы же знаете, что такое воображение у этих дотошных археологов.

Но по мере того, как день продолжался, и солнце поднималось все выше, Коппингер начал явно уставать от этого, хотя он был настроен весьма решительно и настаивал на том, чтобы продолжать гораздо дольше, чем это было бы безопасно. Должен сказать, что мне это не понравилось. С вершины скалы падать было не менее восьмидесяти футов. Однако, в конце концов, он был вынужден отказаться от этого. Я предложил немедленно отправиться в Санта-Бригиду, но он не захотел этого делать. Нужно было осмотреть еще три пещеры, и если я не сделаю это за него, ему придется еще раз попытаться добраться туда самому. Он пытался сделать вид, что оказывает мне большую услугу, предлагая составить отчет только на основе моих неподготовленных наблюдений, но я категорически отказался смотреть на это в таком свете. Я тоже изрядно устал – от жары я весь промок от пота, голова болела от солнечных лучей, а руки были изрезаны веревкой.

Коппингер, может быть, и устал, но он все еще был полон энтузиазма. Он пытался воодушевить и меня.

– Послушай, – сказал он, – неизвестно, что ты можешь там найти, и если ты что-нибудь найдешь, помни, что это твое собственное. Я не буду иметь никаких притязаний.

– Очень мило с вашей стороны, но мне больше не нужны мумии в мешках из козьей шкуры.

– Ха! Это не погребальная пещера. Разве ты еще не понял разницу по отверстию входа? Будь хорошим парнем. Из того, что мы зачеркнули все остальные отверстия, не следует, что ты не наткнешься там на хорошую находку для себя.

– Ну, хорошо, – сказал я, поскольку он, судя по всему, был непоколебим, и пошел, спотыкаясь о поваленные камни, по карнизу, а затем вскарабкался наверх по той расщелине в скале, которая избавила нас от двухмильного обхода, который нам пришлось сделать вначале. Я выдернул ломик и воткнул его в новое место, а затем перебрался через край, руки болели от каждого нового сжатия веревки. Было неудобно качаться в устье пещеры, потому что скала нависала сверху, или же (что было одно и то же) она откололась внизу; но я как-то справился, хотя приземлился с неприятным грохотом на спину, и в то же время я не отпускал веревку. Не стоило терять веревку в этом случае – Коппингер не смог бы перекинуть ее на меня, находясь внизу.

С первого взгляда я понял, что эта пещера отличается от других. По большей части они представляли собой просто норы, так или иначе закругленные, эта была обработана резцами, так что все углы были четкими, а бока гладкими и ровными. Стены наклонялись внутрь к потолку, напоминая мне архитектуру, которую я видел раньше, но не мог вспомнить где, кроме того, здесь было несколько комнат, соединенных переходами. Я был рад обнаружить, что другие отверстия пещеры, которые Коппингер хотел, чтобы я исследовал, были просто окнами или дверными проемами в двух из других комнат этой пещеры.

На стенах не было ни малейших следов надписей или рисунков, хотя я тщательно все осмотрел, и, за исключением летучих мышей, здесь было совершенно пусто. Я зажег сигарету и выкурил ее, Коппингер обычно полагает, что человек неаккуратно выполняет работу, если слишком быстро с ней справляется, затем подошел ко входу, где была веревка, высунулся наружу и прокричал вниз свои новости.

У него было очень озабоченное лицо.

– Вы все тщательно обыскали? – прокричал он в ответ.

– Конечно, обыскал. Что, по-вашему, я делал все это время?

– Нет, не спускайтесь пока. Подожди минутку. Я повторяю, старина, подожди минутку. Я быстренько прицеплю кодак и вспышку на конец веревки. Подтяни их и сделай мне полдюжины экспозиций, будьте умницей.

– Да, хорошо, – сказал я, подтянул вещи и занес их внутрь.

Фотографии будут абсолютно скучными и неинтересными, но для Коппингера это не имело значения. Он предпочитал, чтобы они были именно такими. Фотографируя эти темные интерьеры, нужно быть осторожным, чтобы не было засветов, но у каждого дверного проема был выступ, похожий на сиденье, и я поставил камеру на него, чтобы обеспечить устойчивое положение, и светил фонариком сзади и сверху.

Таким образом я сфотографировал четыре помещения, а затем подошел к одному, где выступ был выше и шире. Я опустил камеру, подпер ее обломками камня, а затем сел сам, чтобы зарядить вспышку. Но как только мой вес уперся в этот выступ, раздался резкий треск, и я провалился вниз на полдюжины дюймов.

Конечно же, я резко поднялся и успел подхватить "Кодак" как раз в тот момент, когда он собирался соскользнуть на землю. Признаюсь, я почувствовал огромное удовольствие. Во всяком случае, здесь был своего рода чулан гуанчей, а поскольку они позаботились о том, чтобы герметично заделать его цементом, можно было предположить, что в нем есть что-то, что стоит спрятать. Сначала ничего не было видно, кроме кучи пыли и обломков, поэтому я зажег свечу и расчистил все это. Однако вскоре я начал обнаруживать, что вынимаю не цемент, а нечто другое. Он откалывался равномерными слоями, и когда я вытащил его на дневной свет, то обнаружил, что каждый слой состоит из двух частей. С одной стороны был блестящий материал, похожий на тальк, а с другой – покрытие из темного материала ирисового цвета, возможно, воска. Поверхность цвета ириса была покрыта каким-то узором.

Я не обладаю никакими знаниями в этих вопросах, и, как следствие, принял то, что Коппингер рассказал мне о привычках и занятиях гуанчей, как более или менее правдивое. Например, он неоднократно внушал мне, что эти древние люди не умели писать, и, помня об этом, я не догадался, что узоры, нацарапанные на воске, были буквами какого-то вышедшего из употребления алфавита, что, если бы я был предоставлен самому себе, я, вероятно, должен был бы сделать. Но в ту же секунду я пришел к выводу, что вещь стоит того, чтобы ее присвоить, и принялся за работу, выковыривая ее каблуком ботинка и перочинным ножом.

Все листы были более или менее слипшимися, поэтому я не стал их дальше разделять. Они точно прилегали к полости, в которой хранились, но, разбив ее переднюю часть, я смог подобраться к основанию, а затем ножом прорезал нижние слои, пока не вытащил всю массу одним цельным куском. Размер этого куска был примерно двадцать дюймов на пятнадцать, но он оказался не таким тяжелым, как выглядел, и, сделав несколько снимков, я спустил его на веревке вниз к Коппингеру.

Больше в пещерах делать было нечего, и я спустился следом. Комок листов лежал на земле, а рядом с ним на четвереньках примостился Коппингер. Он был почти безумен от восторга.

– Что это? – спросил я его.

– Я еще не знаю. Но это самая ценная находка, когда-либо сделанная на Канарских островах, и она твоя, ты, неблагодарный голодранец; по крайней мере, то, что от нее осталось. О, черт, черт, ты разрушил начало и разрушил конец какой-то истории, которая, возможно, бесценна. Это я сам виноват. Я должен был догадаться, что лучше не поручать необученному человеку важную исследовательскую работу.

– Я думаю, это ваша вина, если все пошло не так. Вы сказали, что древним канарцам не было знакомо такое понятие, как письменность, и я поверил вам на слово. В любом случае, я понял, что этот материал мог быть чем-то вроде еды.

– Это вовсе не работа гуанчей, – сказал он раздраженно. – Ты должен был догадаться об этом по тальку. Боже правый, у тебя что, глаз нет? Разве ты не видел, как устроен остров? Разве ты не знаешь, что здесь нет талька?

– Я не геолог. Значит, это завезенная извне писанина?

– Конечно. Она египетская – это видно с первого взгляда. Хотя как она сюда попала, я пока не могу сказать. Это не то, что можно прочитать, как газету. Иероглиф – это вариант любого из тех, что были обнаружены до сих пор. А что касается этого воскообразного вещества, нанесенного на тальк, то оно уникально. Это какой-то минерал, я так думаю -скорее всего, асфальт. Он не стирается, как обычный воск. Я проанализирую это позже. Удивительно, почему его однажды создали, а потом такое великолепное изобретение вышло из употребления. Я мог бы предаваться раздумью по этому поводу весь день.

– Ну, – сказал я, – для тебе это, конечно, все равно, но я лучше пораздумываю над едой. До фонды добрых десять миль тяжелого пути, а я уже голоден, как ястреб. Смотри-ка, а ты знаешь, что уже четыре часа? Спуск в каждую из этих пещер занимает больше времени, чем ты думаешь, а потом еще и подъем в следующую.

Коппингер расстелил на земле свой плащ и с нежной заботой завернул комок листов, но не позволил обвязать его веревкой, боясь сломать края. Он настоял на том, чтобы нести его самому, и делал это на протяжении большей части пути до Санта-Бриджиды, и только когда он был на волосок от того, чтобы упасть от усталости, он снизошел до того, чтобы позволить мне занять свое место. При этом он был весьма немилосерден.

– Полагаю, ты сможешь нести эту вещь, – огрызнулся он, – ведь в конце концов она твоя собственная.

Лично я, когда мы добрались до фонды, поужинал так хорошо, как только было возможно, и выпил бутылку старого канарского вина, а после того, как выкурил последнюю трубку, отправился в постель. Коппингер тоже поужинал, но у меня есть основания полагать, что он почти не спал. Во всяком случае, на следующее утро я застал его все еще изучающим находку, с глазами усталыми, но полными энтузиазма.

– Знаете ли вы, – сказал он, – что наткнулись на самый ценный исторический манускрипт, который когда-либо видел современный мир? Конечно, своим неуклюжим способом вытащить ее, вы нанесли огромный ущерб. Например, те верхние листы, которые вы растрепали и испортили, содержали, возможно, совершенно уникальный рассказ о древней цивилизации Юкатана.

– Где это, кстати?

– В центре Мексиканского залива. Сегодня там одни руины, но когда-то это была весьма процветающая колония атлантов.

– Никогда о них не слышал. Хотя да, слышал. О них писал Геродот, не так ли? Но я думал, что они мифические.

– Они были вполне реальны, как и Атлантида, континент, где они жили, который лежал чуть севернее Канарских островов.

– А что это за крокодил с крыльями, нарисованный на полях?

– Какой-то зверь, живший в те далекие времена. На страницах полно таких. Вот это пещерный тигр. А это какая-то колоссальная летучая мышь. Слава богу, у него хватило ума проиллюстрировать все это, у человека, который это написал, иначе мы никогда не смогли бы восстановить эту историю, или, во всяком случае, не поняли бы и половины. Со времени написания этой книги вымерли целые виды животных и растений, был сметен целый континент и угасли три цивилизации. Хуже всего то, что ее написал высокообразованный человек, который, естественно, пишет очень коряво. Я просидел над ней всю ночь и сумел разобрать лишь несколько предложений, – он выразительно потер руки. – Чтобы перевести это как следует, мне понадобится год упорной работы.

– Каждому человеку нравится свой собственный выбор. Боюсь, что мой интерес к этой вещи не продлится столь же долго. Но как она появилась? Неужели ваш древний египтянин прибыл на Великие Канары ради пользы для своих легких, а написал ее, потому что ему стало скучно в этой пещере?

– Я ошибся. Автор не был египтянином. Меня ввело в заблуждение сходство начертанного иероглифа. Книга была написана неким Девкалионом, который, похоже, был жрецом или генералом, а может быть, и тем, и другим, и он был атлантом. Как она оказалась там, я пока не знаю. Вероятно, об этом было рассказано на последних страницах, которые некий вандал изрезал своим перочинным ножом, чтобы унести их с места, где они были спрятаны.

– Да, правильно, оскорбляйте меня. Девкалион, говорите? В греческой мифологии был некий Девкалион. Он был одним из тех двоих, кто спасся от потопа – по сути, их Ной.

– Затопление континента Атлантида вполне может соответствовать Потопу.

– Тогда существует ли Пирра? Она была женой Девкалиона.

– Я еще не сталкивался с ней. Но есть некая Форенис, которая может быть той самой женщиной. Она, кажется, была царствующей императрицей, насколько я могу сейчас предположить.

Я с интересом рассматривал иллюстрации на полях. Они были вполне понятны, хотя перспектива была неправильной.

– Странные звери, похоже, в те времена разгуливали по стране. Да еще и огромных размеров, если судить по ним. Ей-богу, это пещерный тигр, пытающийся завалить мамонта. Я бы не хотел жить в те времена.

– Вероятно, у них был какой-то способ борьбы с этими существами. Впрочем, это выяснится, когда я займусь переводом.

Он посмотрел на часы:

– Наверное, мне должно быть стыдно за себя, но я еще не ложился. Вы уходите?

– Я поеду обратно в Лас-Пальмас. Я обещал одному человеку сыграть в гольф сегодня днем.

– Очень хорошо, увидимся за ужином. Надеюсь, они вернули мои рубашки из стирки. О, господи! Я хочу спать.

Я оставил его засыпать, вышел на улицу и заказал экипаж, чтобы тот отвез меня вниз, и вот так, можно сказать, мы расстались на значительное время. В гостинице в Лас-Пальмасе меня ждала телеграмма, чтобы я немедленно отправился домой по делам, а в гавани стоял ливерпульский пароход, на который я успел как раз в тот момент, когда он отплывал. Дело было нешуточное, и судоводители нажили на моей спешке целое состояние.

Теперь Коппингер стал для меня лишь знакомым по гостинице, и, поскольку по возвращении в Англию я был по уши погружен в работу, боюсь, что в то время я не вспоминал о нем больше. Так бывает с людьми, которых случайно встречаешь за границей. И, должно быть, не менее года спустя я увидел в одной из газет, что он подарил кучу бумаг Британскому музею, и что их стоимость оценивается в десять тысяч фунтов стерлингов по минимальной оценке.

Что ж, это было небольшим откровением, и поскольку он неоднократно внушал мне, что эти вещи принадлежат мне по праву находки, я написал ему довольно резкую записку, в которой упомянул, что, похоже, он довольно вольно обращается с моей собственностью. Сразу же пришло ответное письмо, начинающееся со слов: "Доктор Коппингер сожалеет" и т.д., а вместе с ним и английский перевод восковых рукописей. Он "вполне признавал" мои претензии и "верил, что прибыль от публикации будет достаточной компенсацией за любой полученный ущерб".

Я и не думал, что он так плохо отнесется ко мне, и написал в ответ довольно теплый ответ на это, но единственный ответ, который я получил на это, был через адвокатскую контору, которая заявила, что все дальнейшие сношения с доктором Коппинжером должны осуществляться через них.

Здесь я должен открыто сказать, что сожалею о его позиции в этом вопросе; но поскольку дело зашло так далеко, я склонен последовать его предложению. Соответственно, старинная история напечатана в настоящем издании, заслуга (и ответственность) за перевод лежит на докторе Коппинджере, а все доходы, полученные от читателей, пойдут тому, кто нашел оригинальные тальково-восковые листы, то есть мне.

Если в эту схему будут внесены какие-либо изменения, об этом будет объявлено позднее. Но в настоящее время это представляется маловероятным.

Глава 1. Моя отставка

Официальный прием был окончен. Был оглашен указ, имя императрицы Форенис было прославлено, и новый наместник был введен в должность со всей той грандиозной и величественной церемонией, которая издревле приобрела помпезность и пышность. Формально я передал бразды правления, формально Татхо уселся на змеиный трон и надел на шею цепь из драгоценных камней, символизировавшую верховный пост, а затем, пока барабаны и трубы издавали свои громогласные звуки, он поднялся на ноги, чтобы совершить свой первый государственный обход позолоченного зала совета в качестве вице-короля провинции Юкатан.

Со сложенными руками и склоненной головой я следовал за ним между сверкающими рядами солдат и блестящей толпой придворных, начальников и государственных деятелей. Балки крыш дрожали от криков: "Да здравствует Татхо! Процветай императрица!", которые раздавались по долгу службы, и новый правитель приветствовал их величественными наклонами головы. В свою очередь он подошел к трем тронам меньших правителей, восточного, северного и южного, и принял почести от каждого в соответствии с ритуалом, а я, человек, которого низложили с его приходом, с положенной кротостью последовал за ним.

Это была трудная задача, но мы, занимающие высокие посты, учимся носить перед народом бесстрастное лицо. Когда-то, за двадцать лет до этого, такие же изысканные поклоны были сделаны мне, теперь боги сочли нужным переменить мою судьбу. Но пока я шел, склонившись и смиренно ступая по пятам за Татхо, хотя этикет и запрещал шумные приветствия в мой адрес, он не мешал добрым взглядам, и они исходили от каждого воина, каждого придворного, каждого вождя, стоявшего в этом золоченом зале, и падали на меня с большой благодарностью. Не часто павшие встречают такие ласковые взгляды.

Согласно обычаю, переданному с незапамятных времен, в эти великие торжественные дни смены правителя присутствующие могут приносить петиции и просьбы, могут выдвигать обвинения против отставного главы, гарантируя себе неприкосновенность от его мести, или излагать свои собственные личные идеи для лучшего управления государством в будущем. Я думаю, что можно простить мое тщеславие, если я напишу, что ни один голос не был поднят против меня, ни против чего-либо из того, что было сделано за двадцать лет моего правления. Никто не высказался за изменения в будущем. Да, несмотря на то, что мы прошли круг три положенных раза, все присутствующие выразили свое одобрение благодушным молчанием.

Мы прошли друг за другом, новый вице-король и старый, торжественным шагом по золотым плитам зала совета под пирамидой, и великие государственные чиновники покинули свои места и присоединились к нашему шествию, и у дальней стены мы подошли к двери личных покоев, которые час назад были моими собственными.

Что ж! Теперь у меня не было дома ни в одном из этих чудесных городов Юкатана, и я не мог не чувствовать горечи, хотя, конечно, я был бы благодарен за возвращение на континент Атлантиды с головой на своем месте.

Татхо произнес свой формальный призыв "Откройте наместнику", как велит ритуал, и рабы, находившиеся внутри, широко распахнули массивные каменные задвижки двери. Татхо вошел, я следовал за ним по пятам; остальные остановились, посылая с порога приветствия, и задвижки двери с лязгом захлопнулись за нами. Мы прошли в зал, а затем, когда мы впервые остались вдвоем и навязанный придворный этикет остался позади, новый вице-король повернулся, кротко сложив руки, и низко склонился передо мной.

– Девкалион, – сказал он, – поверь мне, что я не искал этой должности. Она была навязана мне. Если бы я не согласился, моя голова была бы отдана в уплату неустойки, и другой человек, твой враг, был бы послан наместником вместо тебя. Императрица не допускает, чтобы ее воля когда-либо подвергалась сомнению.

– Мой друг, – ответил я, – мой брат по крови, во всей Атлантиде и ее территориях нет человека, которому я бы с большей готовностью передал свое правление. Вот уже двадцать лет я управляю этой страной Юкатан и всей Мексикой, сначала при старом короле, а затем в качестве министра при новой императрице. Я знаю свою колонию, как книгу. Я близко знаком со всеми ее замечательными городами, с их дворцами, пирамидами и людьми. Я охотился на зверей и дикарей в лесах. Я построил дороги и сделал реки такими, чтобы они могли перевозить грузы. Я развивал искусства и ремесла, как купец; я трижды в день произносил собственными устами речь о божественном культе. Через злые годы и через добрые я правил здесь, стремясь лишь к процветанию земли и укреплению Атлантиды, и я полюбил эти народы, как отец. Тебе я завещаю их, Татхо, с горячей мольбой об их защите.

– Не я смогу продолжить дело Девкалиона с силой Девкалиона, но будьте довольны, друг мой, я сделаю все, что в моих силах, чтобы в точности следовать по вашим стопам. Поверьте, я пришел к этому правлению с тысячей сожалений, я бы скорее умер, чем занял ваше место, если бы знал, как сильно будет беспокоить вас смещение.

– Мы здесь одни, – сказал я, – вдали от формальностей официальных собраний, и человек может дать волю своему внутреннему "я", не боясь испортить церемонию. Ваше появление было неожиданным. До того момента, как час назад вы потребовали аудиенции, я думал, что буду править дольше; и даже сейчас я не знаю, по какой причине я смещен.

– В прокламации говорилось: "Мы освобождаем нашего любимого Девкалиона от его нынешней службы, потому что нам очень нужны его способности дома, в нашем королевстве Атлантида".

– Простая формальность.

Татхо беспокойно оглядел висящие в комнате предметы, привлек меня к себе в центре помещения и понизил голос.

– Я так не думаю, – прошептал он. – Я думаю, ты ей нужен. Наступили трудные времена, и Форенис хочет, чтобы лучшие люди королевства были готовы к ее призыву.

– Ты можешь говорить не таясь, – сказал я, – не опасаясь подслушивающих. Мы находимся в самом сердце пирамиды, построенной из цельного камня длиной в человеческий рост. Я сам наблюдал за укладкой каждого камня. И кроме того, здесь, на Юкатане, у нас нет тонкостей вашей дипломатии старого мира, и мы не станем подслушивать, потому что считаем это позором.

Татхо пожал плечами.

– Я действовал только в соответствии со своим воспитанием. Дома свободный язык делает свободной голову, и есть люди, чье ремесло – рассказывать байки. Тем не менее, вот что я скажу – Трон сотрясается, и Форенис видит необходимость в крепких подпорках. Вот она и послала эту прокламацию.

– Но почему ты пришел ко мне? Прошло двадцать лет с тех пор, как я приплыл в эту колонию, и с того дня я ни разу не возвращался в Атлантиду. Я мало знаю о политике старой земли. Те небольшие новости, которые доходят до нас из-за океана, здесь читают с небольшим интересом. Юкатан – это другой мир, мой дорогой Татхо, как ты узнаешь в ходе своего правления, с новыми интересами, новыми людьми, новым всем. Для нас здесь Атлантида – это лишь образ, тень, далеко-далеко по ту сторону вод. Именно к этому новому миру Юкатана я стремился все эти годы.

– Если у Девкалиона мало времени, отведенного ему правлением, на размышления о своей родине, то Атлантида, по крайней мере, находит досуг, чтобы восхищаться деяниями своего гениального сына. Кстати, господин, там, на родине, ваше имя несет в себе магию. Когда мы с вами были мальчишками, в колледжах было принято учить, что люди прошлого были величайшими из всех, кого когда-либо видел этот мир; но сегодня это учение изменилось. Именно Девкалион является образцом и примером. Матери называют своих сыновей Девкалионами, как самый ценный подарок на рождение, который они могут сделать. Девкалион – это обиходное слово. Действительно, есть только одно имя, которое близко к нему по известности.

– Вы меня огорчаете, – сказал я, нахмурившись. – Я старался выполнять свой долг ради него самого и ради страны, а не ради похлопываний и ласк вульгарных людей. И кроме того, если есть имена, которые должны быть у каждого на устах, то это должны быть имена Богов.

Татхо пожал плечами.

– Боги? Они очень мало занимают нас в последние годы. С нашей современной наукой мы перешагнули рубеж старых Богов, а новых так и не появилось. Нет, господин мой Девкалион, если бы твоими соперниками на устах людей были только Боги, твое имя было бы в тысячу раз более известным.

– Из всех человеческих имен, – сказал я, – имя новой императрицы должно быть первым в Атлантиде, ведь наш повелитель, старый король, уже умер.

– Она, конечно, хотела бы этого, – ответил Татхо, и в его тоне было что-то такое, что заставило меня понять, что за этими словами скрывается нечто большее. Я подвел его к одному из мраморных кресел и привычно наклонился к нему. – Я говорю, – сказал я, – не с новым вице-королем Юкатана, а с моим старым другом Татхо, членом клана жрецов, как и я, с которым я работал бок о бок в нескольких небольших внутренних правительствах, в хуторах, в деревнях, в маленьких городах, в больших городах, пока мы набирались опыта в войне и знаний в искусстве управления людьми, и так кропотливо добивались нашего продвижения. Я говорю в личной обители Татхо, которая была моей собственной всего два часа назад, и я хотел бы получить ответ с той простотой, с которой мы всегда тогда обращались друг к другу.

Новый вице-король тяжело вздохнул.

– Я уже почти забыл, как говорить простыми словами, – сказал он. – В последние дни мы стали настолько искушенными, что простая чистая правда может быть воспринята как бестактность. Но ради памяти о тех ранних годах, когда мы тратили столько же сил на законы и размышления о собственности на скирду сена, сколько сейчас на судьбу мятежного города, я постараюсь говорить с тобой просто и ясно, Девкалион. Скажи мне, старый друг, что ты хочешь знать?

– Что с этой новой императрицей?

Он нахмурился.

– Я мог бы догадаться о твоем интересе, – сказал он.

– Тогда расскажите об этом. Расскажи мне обо всех изменениях, которые произошли. Что сделала эта Форенис, чтобы ее трон в Атлантиде стал шатким?

Татхо все еще хмурился.

– Если бы я не знал, что ты так же честен, как наш Владыка Солнце, твои вопросы несли бы с собой беду. Форенис не терпит тех, кто осмеливается обсуждать ее политику с иной целью, нежели учтиво похвалить ее.

– Ты можешь оставить меня в неведении, если хочешь, – сказал я с легким холодком.

Этот Татхо, казалось, отличался от того Татхо, которого я знал дома, Татхо, моего товарища по работе, Татхо, который участвовал вместе со мной в Коллегии священников, который участвовал рядом со мной во многих яростных схватках, который трудился вместе со мной, чтобы народы под нашим началом процветали. Но он был достаточно проворен, чтобы заметить изменение моего голоса.

– Ты заставляешь меня вернуться к себе прежнему, – сказал он с полуулыбкой, – хотя даже в разговоре с тобой трудно забыть об осторожности, которой научился за последние двадцать лет. Тем не менее, что бы ни случилось с нами, видно, что ты, по крайней мере, не изменился, и, старый друг, я готов доверить тебе свою жизнь, если ты об этом попросишь. На самом деле, ты просишь меня именно об этом, когда просишь меня рассказать все, что я знаю о Форенис.

Я кивнул. Это было больше похоже на старые времена, когда между нами было полное доверие.

– Богам угодно, чтобы я вернулся в Атлантиду, – сказал я, – а что будет потом, знают одни боги. Но мне будет полезно, если я смогу высадиться на ее берегах с некоторыми знаниями об этой Форенис, потому что сейчас я так же невежественен в отношении нее, как какой-нибудь дикарь из Европы или средней Африки.

– Что ты хочешь, чтобы я рассказал?

– Расскажи все. Я знаю только, что она, женщина, правящая, в то время как по древнему закону страны должен править мужчина, что она даже не из клана священников, из которого, согласно закону, должны происходить все правители, и что, как ты говоришь, из-за нее трон пошатнулся. Во времена старого короля трон был тверд, как вечные холмы, Татхо.

– С тех пор история движется с ускорением, и Форенис подстегнула ее. Ты знаешь ее происхождение?

– Я знаю лишь то немногое, что я тебе уже сказал.

– Она была дочерью свинопаса с гор, хотя сейчас об этом даже не шепчутся, поскольку она объявила себя дочерью богов, с чудесным рождением и воспитанием. А поскольку она объявила святотатством оспаривать это происхождение и приказала сжечь всех, кто вспоминает о ее земном происхождении, басню выдают за правду. Ты видишь, как я верю тебе, Девкалион, рассказывая то, что ты хочешь узнать.

– Между нами всегда было доверие.

– Я знаю, но от этой привычки к подозрительности трудно избавиться даже тебе. Однако позволь мне еще раз подтвердить твою добрую волю к мучениям. Помнишь, Заэмон был правителем провинции свинопасов, и жена Заэмона увидела Форенис и забрала ее к себе, чтобы удочерить и воспитать как свою собственную. Говорят, что свинопас и его жена возражали, возможно, они так и сделали; во всяком случае, я знаю, что они умерли, а Форенис была обучена искусствам и грациям и воспитана как дочь рода священников.

– Но все же она была только приемной дочерью, – возразила я.

– Пропуск слова "приемная" был ее волей в раннем возрасте, – сухо ответил Татхо, – и она рано научилась воплощать свои желания в жизнь. Известно, что, не достигнув пятнадцати лет, она управляла не только женщинами дома, но и Заэмоном, а также провинцией за Заэмоном.

– Заэмон был образованным, – сказал я, – набожным последователем богов и искателем высших тайн, но как правитель он всегда был неповоротливым человеком.

– Я не говорю, что на пути Форенис не встретились благоприятные возможности, но у нее есть и гений. То, что она вообще поднялась из того состояния, в котором была, было удивительно. Ни одна женщина из тысячи, оказавшись в таком положении, не стала бы выше простой жены какого-нибудь крепкого крестьянина, который был достаточно прост, чтобы не заботиться о родословной. Но посмотрите на Форенис – ее прихотью было упражняться в стрельбе и практиковаться со всеми боевыми орудиями, а потом, прежде чем кто-либо понял, как и почему это произошло, в провинции вспыхнуло восстание, и вот она, ничтожная девчонка, возглавляет войска Заэмона.

– Заэмон, когда я его знал, был просто насмешкой на поле боя.

– Выслушай меня. Форенис мастерски подавила восстание и предоставила покоренным выбор между мечом и службой. Они сразу же встали в ее ряды и с того момента были ей верны. Я говорю тебе, Девкалион, в этой женщине есть удивительное очарование.

– Ее нынешний историк, кажется, почувствовал его.

– Конечно, почувствовал. Каждый, кто видит ее, попадает под ее чары. Честно говоря, я тоже влюблен в нее и смотрю на свой приезд сюда как на унизительное изгнание. Каждый из приближенных Форенис, как высокопоставленных, так и низких, любит ее одинаково, хотя и знает, что по ее прихоти может в любую минуту отправиться на казнь.

Возможно, я позволил себе показать свое презрение к этому.

– Ты презираешь нашу слабость? Ты всегда был сильным человеком, Девкалион.

– Во всяком случае, ты видишь, что я до сих пор не женат. У меня нет времени на женские утехи.

– Но ведь здешние колонисты грубы и непривлекательны. Подожди, пока ты не увидишь придворных дам, мой аскет.

– Мне приходит на ум, – сухо сказал я, – что до того, как попасть сюда, я жил в Атлантиде, и в то время я видел столько же придворной жизни, сколько и большинство других людей. Но и тогда я не чувствовал никакого желания жениться.

Татхо усмехнулся.

– Атлантида изменилась так, что сегодня ты вряд ли узнаешь эту страну. Наступила новая эра во всем, особенно в отношении противоположного пола. Я хорошо помню женщин времен старого короля, какими чудовищно некрасивыми они были, как не умели правильно двигаться и держать себя, как отвратительно варварски они одевались. Смею поклясться, что ваши дамы здесь, на Юкатане, и сегодня не столь провинциальны, как были тогда наши. Но вы бы видели их сейчас на родине. Они восхитительны. И превыше всех в очаровании – императрица. О, Девкалион, в один из этих прекрасных дней ты увидишь Форенис во всей ее великолепной красоте и великолепии, и поверь мне, ты упадешь на колени и раскаешься.

– Я увижу, и (раз ты так говоришь) я изменю свой жизненный путь. Боги делают все возможным. Но пока что я остаюсь тем, кто я есть, человеком безбрачным и не желающим быть иным; а пока что я хотел бы услышать продолжение твоей истории.

– Это одна длинная история успеха. Она сместила Заэмона с его правления как по сути, так и по форме, и эта новость распространилась, и клан жрецов восстал в гневе. Двум соседним правителям было велено объединить усилия, взять ее в плен и привести на казнь. Бедные люди! Они пытались исполнить приказ; они, конечно, напали на нее, но в бою она сумела посмеяться над ними. Она убила обоих и устроила резню в их войсках; а тем, кто остался в живых и стал ее пленником, она сделала свое традиционное предложение – меч или служба. Естественно, они не заставили себя долго ждать: для этих простых людей один правитель ничем не отличается от другого, и вот ее армия снова пополнилась.

– Трижды против нее посылали солдат, и трижды она побеждала. Последняя попытка была окончательной. Раньше было обычным делом презирать эту авантюристку, появившуюся так внезапно. Но затем жрецы начали осознавать опасность своего положения, видеть, что сам трон находится в опасности, и понимать, что для того, чтобы сокрушить ее, им придется приложить все силы. Все мужчины, способные носить оружие, были призваны на службу. Было приказано использовать все известные виды военного искусства. Это была самая большая и лучше всех оснащенная армия, которую когда-либо собирала Атлантида, и Клан Жрецов счел нужным поставить верховным главнокомандующим своего генерала Татхо.

– Тебя! – воскликнул я.

– Именно меня, Девкалион. И заметь, я сражался изо всех сил. Тогда я не был ее созданием, и когда я отправился в путь (поскольку они стремились довести меня до предела), Высший совет жрецов указал мне на мои перспективы. Король, которого мы так долго знали, был хилым и изможденным стариком, он был настолько погружен в изучение тайн и радость от близкого знакомства с ними, что земные дела стали для него отвратительны, и в любой момент он мог принять решение уйти из этой жизни. Клан Жрецов использует свое собственное усмотрение при избрании нового короля, но он принимает во внимание народные настроения, и генерал, который в критический момент может вернуться домой с победой из грандиозной кампании, которая к тому же освободит измученный народ от постоянного использования оружия, станет кумиром того времени. На эти вещи мне было указано торжественно и при полном совете.

– Что! Они пообещали тебе трон?

– И это тоже. Так что, как видишь, я отправился в путь, имея перед собой высокую ставку. Форенис я никогда не видел, и я поклялся взять ее живой и отдать на забаву моим солдатам. Тогда я был очень уверен в своей стратегии, Девкалион. Но старые боги, на которых я тогда уповал, остались старыми и не научили меня ничему новому. Я тренировал и упражнял свою армию по тем методикам, которые мы с тобой вместе изучали, старый товарищ, и во многих тяжелых боях они сослужили хорошую службу; я вооружил их самым лучшим оружием, которое мы тогда знали, пращей и булавами, луком и копьем, топором и ножом, мечом и метательным огнем; их тела я покрыл металлическими пластинами, даже об их животах я заботился, гоня в тылу сражающихся войск стада домашнего скота.

Но когда наступила битва, их можно было бы назвать людьми из соломы, если бы не причиненный им вред. Своим собственным разумом Форенис создала огненные трубки, которые метали дротик, убивающий с расстояния двух выстрелов из лука, и то, как она управляла своими войсками, ошеломило меня. Они угрожали нам с одного фланга, они преследовали нас с другого. Это не была война, к которой мы привыкли. Это была новая и более смертоносная игра, и мне приходилось наблюдать, как моя великолепная армия съедается волнами на песчаном холме. Ни разу у меня не было возможности навязать ближний бой. Эти новые тактические приемы, которые придумала Форенис, были выше моего искусства. Нас было восемь против одного, и наше тесное построение делало нас еще более легкой добычей. Наступила паника, и те, кто мог, бежали. У меня самого не было желания возвращаться и зарабатывать топор, который ждет неудачливого генерала. Я пытался умереть там, сражаясь, на том месте, где стоял. Но смерть не приходила. Это была прекрасная схватка, Девкалион, это была последняя схватка.

– И она тебя пленила?

– Я стоял с тремя другими спина к спине, вокруг нас было множество мертвецов, а враги окружали нас. Мы призывали их напасть. Но в рукопашной мы показали, что можем постоять за себя, и поэтому они призывали огненные трубы, из которых они могли бы поразить нас с безопасного для себя расстояния. Затем появилась Форенис.

– "Что здесь происходит?" – сказала она.

– "Мы хотим убить лорда Татхо, который выступил против нас", – сказали они.

– "Так это Татхо?" – говорит она. – "Действительно, прекрасный человек, и, похоже, неплохой боец, в старом стиле. Несомненно, он тот, кто мог бы овладеть новым искусством. Видишь ли, Татхо," – продолжает она, – "у меня обычай предлагать тем, кого я побеждаю, либо меч (который, поверь мне, никогда не был ближе к твоей шее, чем сейчас), либо службу под моим знаменем. Выбирай."

– "Женщина, – сказал я, – прекраснейшая из всех, кого я видел, лучший полководец, которого когда-либо рождал мир, ты сильно искушаешь меня своими достоинствами, но в нашем клане есть традиция, согласно которой мы должны быть верны соли, которую едим. Я все еще человек короля, и поэтому я не могу принять от тебя никакой услуги".

– "Король умер, – сказала она. – "Гонец только что принес известие, рассчитывая, что оно попадет в твои руки. А я – императрица".

– "Кто сделал тебя императрицей?" – спросил я.

– "Та же самая умелая рука, которая дала мне эту победу", – говорит она. – "Это способная рука, как ты видел – она может быть и доброй, как ты узнаешь, если захочешь. После смерти короля Татхо остался без хозяина. Нужна ли Татхо госпожа?"

– "Такая славная госпожа, как ты", – сказал я, – "Да".

– И с того момента, Девкалион, я стал ее рабом. О, ты можешь хмуриться, ты можешь встать с этого места и уйти, если хочешь. Но я прошу тебя вот о чем – сдержи свое наихудшее суждение обо мне, старина, до тех пор, пока ты не увидишь саму Форенис воплоти. Тогда твои собственные уши и твои собственные чувства будут моими защитниками, чтобы вернуть мне твое прежнее уважение.

Глава 2. Возвращение в Атлантиду

В ту ночь слова Татхо не стали для меня успокаивающим снадобьем. Я начал думать о том, что совершил некоторую ошибку, когда настолько зациклился на своем управлении Юкатаном и не старался быть в курсе событий, происходящих дома, в Атлантиде. В течение многих лет было легко заметить, что мореплаватели, занимавшиеся морскими перевозками, разговаривали сдержанно, и что за пределы Атлантиды просачивались только те новости, которые были угодны императрице. Но, как я уже сказал, я был всецело занят своей работой в колонии, и у меня не было желания отдергивать намеренно накинутую завесу. Кроме того, мне всегда претило подвергать пыткам людей, получивших от начальства приказ молчать, только для того, чтобы они нарушили этот приказ ради моего личного интереса.

Однако железная дисциплина нашего клана священников не оставляла мне возможности выбора действий. Как это было принято, я был лишен своего поста в одно мгновение. С этого момента все бумаги и полномочия принадлежали моему преемнику, и хотя из вежливости мне могли разрешить остаться в качестве гостя в пирамиде, которая совсем недавно была моей, чтобы увидеть еще один восход солнца, было четко предписано, что я должен покинуть эту территорию с максимальной быстротой и поспешить с докладом в Атлантиду.

Татхо, надо отдать ему должное, стремился максимально содействовать моим интересам. Еще до рассвета он снова был рядом со мной, предоставив в мое распоряжение все свои ресурсы.

Мне было достаточно немногого, чтобы обратиться к нему с просьбой.

– Корабль, чтобы отвезти меня домой, – сказал я, – и я буду твоим должником.

Эта просьба, казалось, удивила его.

– Конечно, ты можешь получить его, если пожелаешь. Но мои корабли испорчены долгим переходом и нуждаются в ремонте. Если ты возьмешь их, ты будешь медленно добираться до Атлантиды. Почему ты не возьмешь свой собственный флот? Корабли уже в гавани, я видел их там, когда мы приплыли. Это тоже отличные корабли.

– Но не мой. Этот флот принадлежит Юкатану.

– Ты, Девкалион, и есть Юкатан, вернее, ты был им вчера и был им все эти двадцать лет.

Я понял, что он имел в виду, и эта мысль мне не понравилась. Я довольно жестко ответил, что корабли принадлежат лично купцам или находятся в собственности государства, и я не могу претендовать даже на галеру с десятью рабами.

Татхо пожал плечами.

– Полагаю, ты лучше всех знаешь свою собственную политику, – сказал он, – хотя мне кажется, что для человека, достигшего такого положения, как твое и мое, просто рискованно не обеспечить себя собственным крепким флотом. Никогда не знаешь, когда может прийти вызов, и из-за отсутствия этих мер предосторожности можно потерять нажитое за дюжину часов.

– Я не боюсь за себя, – холодно сказал я.

– Конечно, нет, ведь ты знаешь, что я твой друг. Но если бы на это вице-королевство был назначен другой человек, ты мог бы быть сильно обделен, Девкалион. Не многие могут устоять перед солидным состоянием, приготовленным и ожидающим их в той самой казне, к которой они пришли.

– Господин Татхо, – сказал я, – мне ясно, что у нас с тобой разные вкусы. Все, что я нажил для себя в этой колонии, мало кто захочет приобрести. У меня есть скудная одежда, в которой вы видите меня сейчас, и коробка с лекарствами, которые я нашел полезными для желудка. У меня также есть три раба, двое из них писцы, а третий – крепкий дикарь из Европы, который готовит мне пищу и наполняет ванну. На свое содержание за годы службы здесь я получал от государства солдатский паек и ничего сверх того, и если от моего имени кто-либо содрал с кого-либо на Юкатане хоть унцию бронзы, я прошу тебя в качестве последней услуги, чтобы этого человека повесили за меня как лжеца и вора.

Тато с любопытством посмотрел на меня.

– Я не знаю, больше ли я восхищаюсь тобой или жалею. Я не знаю, удивляться тебе или презирать. Мы много слышали о твоей прямоте там, в Атлантиде, о твоей суровости и справедливости, но, клянусь старыми богами, ни одна душа не догадывалась, что ты завел свою причуду так далеко, как эта. Деньги – это сила. С деньгами и ресурсами, которые можно купить за деньги, ничто не остановит такого человека, как ты; в то время как без них тебя могут подставить подножку и повергнуть безвозвратно при первом же ничтожном препятствии.

– Боги решат мою судьбу.

– Возможно, но что касается моей, я предпочитаю взращивать ее сам. Я откровенно говорю тебе, что приехал сюда не для того, чтобы следовать тому образцу, который ты придумал для вице-королевства. Я буду управлять Юкатаном мудро и хорошо, насколько это в моих силах; но я буду управлять им также для блага Татхо, вице-короля. Я взял с собой сюда свой флот из восьми кораблей и личную охрану. Кроме того, есть моя жена, ее женщины и рабы. Все это должно быть обеспечено. Да и почему должно быть иначе? Если народом хотят управлять, его привилегией должно быть хорошо платить за своего правителя.

– Нам не достичь согласия в этом вопросе. Теперь у тебя есть власть, и ты можешь распоряжаться ею по своему усмотрению. Если бы я думал, что это принесет пользу, я хотел бы покорнейше просить вас проявить снисходительность, когда вы будете облагать налогом этих людей, которые находятся под вашим началом. Они стали мне очень дороги.

– Я внушил вам отвращение к себе, и я огорчен этим. Но даже чтобы сохранить твое доброе мнение, Девкалион, которым я дорожу больше, чем мнением всех живущих, я не могу поступать здесь так, как ты поступал. Это было бы невозможно, даже если бы я этого захотел. Ты не должен судить обо всех других людях по своему собственному высокому стандарту – Татхо отнюдь не такой колосс, как Девкалион. Кроме того, у меня есть жена и дети, и они должны быть обеспечены, даже если я буду пренебрегать собой.

– Ах, вот как, – сказал я, – похоже, что я обладаю преимуществом. У меня нет жены, которая бы отвлекала меня.

Он быстро подхватил мои слова.

– Мне кажется, у тебя нет ничего, что делает жизнь достойной. У тебя нет ни жены, ни детей, ни богатства, ни поваров, ни свиты, ни платьев, ни всего остального, что соответствует твоему положению. Вы уж простите меня, старый товарищ, но в некоторых вопросах ты просто чудовищно невежественен. Например, ты не знаешь, как обедают. Каждый день изнурительного плавания я обещал себе, сидя перед скудной морской пищей, что в скором времени воздержание будет с лихвой компенсировано приветственным пиром Девкалиона. О, говорю тебе, этот пир был одним из самых ярких зрелищ, которые когда-либо представали перед моими глазами. А когда мы перешли к реальности, что это было? Да ведь деревенский крестьянин каждый день садится за стол с более изысканными блюдами. Ты рассказал мне, как это было приготовлено. Что ж, ваш дикарь из Европы может быть пылким и, возможно, верным, но он – одержимый дьяволом повар. Боги! В походе я жил лучше.

– Я знаю, что здесь колония, без всяких утонченных домашних традиций; но если в ближайшие дни лесные олени, рыба из ручья и другие ресурсы этого места не будут использоваться лучше, чем раньше, я сочту своим долгом как правитель поджарить живьем в жире некоторых из кухонного персонала, чтобы стимулировать лучшее приготовление еды. Боги! Девкалион, неужели ты забыл, что значит иметь вкус? И у тебя нет уважения к собственному достоинству? Взгляни на свою одежду. Ты одет, как пастух, и у тебя нет ни одного драгоценного камня, который мог бы украсить тебя.

– Я ем, – холодно ответил я, – когда мне велит голод, и ношу на себе один халат, пока он не износится и не потребует замены. Грубость чрезмерных банкетов и женоподобность многих нарядов – это достижения, которые мне никогда не нравились. Но я думаю, что мы долго говорили, и, кажется, мало шансов прийти к согласию. Вы изменились, Татхо, с годами, и, возможно, я тоже изменилась. Эти изменения незаметно проникают в душу человека с течением времени. Давайте расстанемся сейчас, и, забыв о нынешних разногласиях, будем помнить только нашу дружбу двадцатилетней давности. Для меня, по крайней мере, она всегда имела приятный привкус при воспоминании.

Татхо склонил голову.

– Да будет так, – сказал он.

– И все же я хотел бы рассчитывать на твою щедрость ради этого корабля. Рассвет уже не за горами, и неприлично, чтобы человек, который правил здесь так долго, ходил при свете дня по улицам на следующее утро после своей отставки.

– Да будет так, – сказал Татхо. – Ты получишь мой убогий флот. Я мог бы пожелать, чтобы ты попросил меня о чем-то большем.

– Не флот, Татхо, – один маленький корабль. Поверь мне, большее число будет потрачено впустую.

– А теперь, – сказал Татхо, – я буду вести себя как тиран. Я сейчас здесь вице-король и буду действовать по своему усмотрению. Ты можешь уйти без всякого имущества – в этом отношении ничего не могу поделать. Но отбыть в Атлантиду без сопровождения ты не сможешь.

И вот, в итоге, поскольку выбор был за мной, я все-таки отправился на "Медведе", личном корабле Татхо, со всем остальным его флотом, плывущим в эскорте.

Но переход начался не сразу. Корабли стояли пришвартованными к каменным причалам внутренней гавани, начисто лишенные запасов, с измотанными экипажами, и было бы самоубийством заставлять их выходить в море.

Так что обходительность была соблюдена – корабль, на котором я находился, пристал ко входу в гавань и бросил там якорь в волнах фарватера; и тотчас же он и его сотоварищи набрали на берегу древесины и воды, вяленого мяса и рыбы и обновили все, что нужно, со всей возможной скоростью.

Для меня самого тогда, впервые за двадцать напряженных лет, наступила передышка от работы. У меня больше не было никаких связей со страной, где я трудился; более того, официально я ее уже покинул. Вникать в дела корабля было запрещено, так как все морские дела были исключительной собственностью Гильдии мореплавателей, закрепленной за ними королевским патентом и охраняемой самым тщательным образом.

Так что в моём распоряжении оставалось несколько часов, чтобы поглазеть (если захочу) на набережные, гавани, дворцы и пирамиды великолепного города, который я видел, как камень за камнем вырастал из фундаментов; или побродить взглядом по пастбищам и хлебным угодьям за стенами и с тоской посмотреть на густые леса позади, из которых поле за полем мы так утомительно вырывали нашу территорию.

Продолжит ли Татхо так хорошо начатую работу? Я верил в это, даже несмотря на его эгоистичные слова. И в любое время, при сиянии нашего Владыки Солнца или под звездами ночи, я мог свободно заниматься изучением высших тайн, на которые мы, члены клана жрецов, обучены настраивать свой ум без помощи книг или инструментов, изображений или храмов.

Оснащение флота проходило быстро. Говорят, что никогда еще корабли не ремонтировались, не конопатились и не переоборудовались с большей скоростью для плавания за океан. И действительно, прошло едва ли больше месяца с того дня, когда они зашли в гавань, вышли за стены и начали свое плавание на восток через холмы и долины океана.

Гребцов-рабов из Европы для такого долгого морского перехода сейчас не берут из-за трудностей с их пропитанием, поскольку современная гуманность запрещает позволять им есть друг друга в соответствии с обычаями своего континента, одни только паруса являются лишь неважным подспорьем. Но современная наука показала, как извлекать силу из Солнца, когда оно свободно от облаков, и это (способом, хранимым в тайне мореплавателями) заставляет втягивать морскую воду в передней части судна и выбрасывать ее с такой силой на корме, что корабль ощутимо продвигается вперед, даже при неблагоприятном ветре.

В другом вопросе навигация также значительно улучшилась. Теперь не нужно, как раньше, полностью полагаться на звездную ночь (когда не видно земли), чтобы найти направление. Была сделана маленькая фигурка, которая балансирует в носовой части каждого судна, с вытянутой рукой, постоянно указывая направление, где на небе находится Южный Крест. Таким образом, задавая угол, можно правильно проложить курс. У них есть и другие инструменты для определения верного положения на океанских просторах, ведь современный мореплаватель, находясь в море, мало доверяет богам и полагается на свой ум и сообразительность.

И все же забавно наблюдать, как даже в наши дни эти проворные парни в последний раз прощаются с портовым городом. Корабль погружен, все готово к выходу в море, они моются и надевают все свои бравые одеяния. Они сходят на берег, их лица озарены благочестием, и ищут какой-нибудь малоизвестный храм, чей Бог мало пришелся по вкусу жителям побережья, и здесь они с шумом и пышными возлияниями приносят жертву. И, наконец, следует пир в честь бога, и они возвращаются на борт, и выходят в море по большей части пьяные, и все навеселе и отяжелевшие от обжорства и прочих излишеств.

Это плавание сильно отличалось от моих предыдущих морских походов. Здесь не было робкого проползания вдоль берегов. Мы шли прямо через открытый морской залив по направлению к дому, подходили к полосе Карибских островов и уверенно шли через них, как будто они были указателями, обозначающими морскую дорогу, и останавливались только дважды, чтобы пополнить запасы мяса, воды и фруктов. Эти товары дикари тоже приносили нам охотно, настолько велико было их повиновение, и ни в одном месте у нас не было даже видимости ссоры. Это было прекрасным свидетельством растущей мощи Атлантиды и ее лучшей морской колонии.

Затем мы смело двинулись в путь по бескрайнему океану, ни разу не принеся жертву, чтобы умолить богов помочь нашему продвижению. Можно было бы порицать этих суровых мореплавателей за их нечестивость, но нельзя было не восхищаться их неутомимым мастерством и уверенностью.

Опасности пустынного моря распределяются по воле богов, и человеку остается только принимать их по мере их поступления. Мы сталкивались со штормами, и мореплаватели боролись с ними с упорной стойкостью; дважды пылающий камень с небес с шипением падал в море рядом с нами, не причинив вреда ни одному из наших кораблей; и, что было неизбежно, огромные морские звери охотились на нас с присущей им свирепостью. Но только один раз мы понесли материальный ущерб от этих тварей, и это было тогда, когда три больших морских ящера напали на "Медведя", корабль, на котором я путешествовал, одновременно.

Время их появления пришлось на палящий полуденный зной, и Солнце было в полной своей мощи, наши машины получали от него максимальную энергию. Судно двигалось вперед быстрее, чем может идти человек на суше. Если бы не сила, с помощью которой оно летело вперед, оно стояло бы на месте, когда его заметили звери. Их было трое, как я уже сказал, и мы видели, как они появились над изгибом горизонта, взбивая море в пену своими ластами и размахивая своими огромными шеями, как мачтами, во время плавания. Наш флот был растянут в длинную линию кораблей, и в старые времена каждый из зверей выбрал бы себе отдельную добычу и отправился за ней; но, как и человек, эти звери научились необходимости воевать, и теперь они охотятся стаей и не разделяют свои силы.

Было ясно, что они направляются к нашему кораблю, и Тоб, капитан, велел мне идти в дальнюю часть судна и там обезопасить себя от их нападения. Он был ответственен перед лордом Татхо, сказал он, за мое безопасное передвижение; несомненно, звери задумают захватить кого-нибудь из корабельной команды, прежде чем насытятся; и если это случится с лордом Девкалионом, ему (капитану) тогда придется добровольно отдать себя зверям, чтобы избежать мучительной смерти от рук Татхо впоследствии.

Однако я был настроен решительно. Человек никогда не может получить слишком много опыта в борьбе с врагами, будь то люди или звери, а нападение этих существ было для меня в новинку, и я желал узнать его метод. Поэтому я передал капитану письмо к Татхо, в котором рассказал, как обстоят дела (за что, надо сказать, этот суровый парень был мне весьма признателен), и остался сидеть в своем кресле под тентом.

Звери набросились на нас, разинув пасти, и все корабельщики встали на защиту. Они подошли к нам вплотную: две самки (поменьше) – с одного фланга судна, гигантский самец – в одиночку с другого. Их огромные головы вздымались так высоко, что достигали верхушек парусов, а от их зловония возникала физическая тошнота.

Корабельщики встретили чудовищ с непоколебимым мужеством. Стрелы были бесполезны против гладкой, похожей на бычью шкуру кожи. Даже метательный огонь не мог их опалить, ничто, кроме двадцати ударов топора, нанесенных по голове нападающего монстра, не могло отбросить его назад, да и те были успешны лишь благодаря огромной массе металла и не наносили даже царапины.

Во все времена звери оспаривали у человека господство на земле, и только в Атлантиде, Египте и Юкатане человек осмелился взять себя в руки и сразиться с ними разумом, укрепленным многими предыдущими победами. В Европе и средней Африке огромные звери держат полное господство, а человек признает свою ничтожную численность и силу, и живет в земных норах и на вершинах деревьев, как признавался один из беженцев. А на великих океанах звери – полновластные властелины, не знающие границ.

И все же здесь, на этом пустынном море, хотя гигантские ящеры были для меня в новинку, мне было приятно сопоставить свои знания о войне с их грубой силой и отвагой. С тех пор как первые люди начали вести свои дела в больших водах, они следовали своим инстинктам, отчаянно сражаясь с чудовищами. Трусливо прятаться в трюме было бесполезно, потому что если враги не могли найти людей на палубе, чтобы их проглотить, они разбивали корабль с помощью своих конечностей, и все погибали. Поэтому было решено, что бой должен вестись настолько отчаянно, насколько это возможно, и что он может закончиться только тогда, когда звери получат свою добычу и уйдут довольные.

Вот в таком одностороннем конфликте я и оказался, и снова почувствовал радость от того, что мои руки в действии. Но после того как мой топор нанес несколько дюжин сильных ударов, которые, учитывая степень их повреждения, могли бы быть нанесены по городской стене или даже по самому ковчегу Тайн, я пошарил вокруг себя, пока не нашел копье, и с его помощью сыграл совсем по-другому.

Глаза у этих ящериц маленькие и расположены глубоко в костяной впадине, но я счел их уязвимыми, и атаковал именно глаза зверя. Палуба была скользкой от их отвратительной слизи. Команда металась в битве и, кроме того, постоянно выступала предо мной в качестве вала из-за угроз капитана Тоба. Но я сделал несколько резких выпадов копьем, чтобы показать, что я не желаю, чтобы моя воля была подавлена, и вскоре получил пространство для маневра.

Я намеренно оказался в поле зрения одной из ящериц и предложил свое тело для атаки. Вызов был принят. Она налетела, как падающий камень, а я увернулся и вогнал копье в ее маслянистый глаз.

Я возблагодарил богов за то, что меня обучали владению копьем, пока прицеливание не стало для меня делом инстинкта. Лезвие попало точно в цель и застряло там, а древко сломалось у меня в руке. Чудовище отплыло, ослепленное и ревущее, и било по морю ластами. В огромном пенистом потоке я увидел, как оно изогнуло свою длинную шею и ткнулось головой (с копьем) в спину, претерпевая тем самым новые мучения, но не вырвав оружия. А затем, обнаружив, что это бесполезно, она с необычайной быстротой направилась туда, откуда пришла, и быстро уменьшалась на фоне горизонта.

Самец и другая самка ящерицы также покинули нас, но не в таком бедственном положении. Тоб, капитан, видя мою решимость идти на риск, нарочно засунул в пасть каждой из них по корабельщику, чтобы они насытились и ушли. Было ясно, что Тоб очень опасался за свою шкуру, если я попаду в беду, и я с теплом в сердце подумал об угрозах, которые Татхо, должно быть, использовал в своей заботе о моей безопасности. Приятно, когда старые друзья не обходят вниманием такие мелочи.

Глава 3. Вражеский флот

Итак, когда мы подошли к берегам Атлантиды, хотя Тоб с помощью современных приборов совершил выход к ним с удивительной ловкостью и точностью, оставалось еще около десяти дней пути, в течение которых мы должны были проложить обратный курс, пока не пришли к тому морскому заливу, на берегу которого находится столица Атлантиды.

Вид этой земли и дыхание земли и травы, которое доносилось от нее с бризом, были, я полагаю, по воле богов, средством спасения жизни всех нас. Ибо, как это бывает при длительных плаваниях через океан, многие из нашей корабельной команды умерли, и еще большее число заболело цингой из-за слишком сильной качки или (как считают некоторые) из-за соленой, неправильной пищи, присущей кораблям. Но этих последних вид и запахи земли необычайно взбодрили, и из беспомощных бревен, неспособных двигаться даже под ударами бича, они снова стали активными, способными помогать в работе на корабле и с жаждой (когда пришло время) сражаться за свою жизнь и за свои корабли.

С того момента, как я был низложен на Юкатане, несмотря на заверения Татхо, у меня в голове были сомнения относительно того, какого характера будет мой прием в Атлантиде. Но я отнесся к этому событию будущего без тревоги: все было в руках богов. Императрица Форенис могла быть верховной на земле; она могла сделать так, чтобы моя голова была снесена с плеч в тот момент, когда я ступлю на берег; но мой Господин Солнце был выше Форенис, и если моя голова упадет, то только потому, что Он решил, что так будет лучше. Поэтому во время плавания я не беспокоился по этому поводу, а продолжал спокойно изучать высшие тайны с ненапряженным умом.

Но когда наш флот проделал значительный путь и подошел к двум огромным мысам, обозначавшим вход во внутренние воды, там, всего в двух днях пути от столицы Атлантиды, мы встретили другой флот, который, без сомнения, ждал нашего прибытия. Корабли стояли на якоре в бухте, которая давала им укрытие, но у них были разведчики на возвышенности, которые предупредили о нашем приближении, и когда мы обогнули мыс, они стояли наготове, чтобы преградить нам путь.

Сейчас у нас было только пять кораблей, остальные погибли во время шторма или отстали, потому что все их экипажи умерли от цинги, а у чужеземцев было три прекрасных корабля и три галеры со множеством весел на каждой. Они были чистенькими, блестящими и черными, наши же корабли были потрепаны штормом и измочалены непогодой, а днища их поросли океанской травой. Наши корабли вывесили цвета и знаки Татхо и Девкалиона открыто и без тени смущения, чтобы все, кто смотрит, могли знать их происхождение и предназначение, но другой флот шел без знамен и знаков, как будто это были какие-то ничтожные существа, испытывающие стыд за свое происхождение.

Ясно также, что они не пропустят нас без боя, и в этом не было ничего необычного; ведь на морях не действуют законы, и брат на одном корабле чувствует себя вполне вправе преследовать своего брата на другом судне, если встретит его вдали от берега, особенно если тот брат возвращается домой с грузом из набега или торгового похода. Итак, Тоб с помощью системы и методов привел наше судно в боевое состояние, а остальные четыре капитана сделали то же самое со своими и приблизились к нам, образовав плотный строй эскадры. У них не было желания вдыхать запах рабства, раз уж плавание подошло к концу.

Господь наш Солнце сияло, давая полную скорость кораблям, словно желая, чтобы дело продолжилось, и два флота быстро приблизились друг к другу, три галеры держались позади, не отставая от своих товарищей. Но когда нас разделяло около сотни футов, другой флот остановился, а одна из галер, шедшая впереди, спустила с мачт зеленые ветви, ища перемирия.

Ход был необычным, но мы, в нашем избитом морем состоянии, не были флотом, чтобы без нужды затевать драку. Поэтому хриплыми морскими криками было передано приветствие, и мы тоже остановились, а Тоб поднял засохшую палку (которая должна была выполнять функцию зеленых веток), чтобы показать, что мы готовы к разговору и будем уважать посланника.

Галера приблизилась, развернулась и пошла задним ходом, пока ее корма не уперлась в поручень нашего борта, и один из ее людей взобрался на палубу и спрыгнул вниз. Это был щеголеватый парень, молодой и буйный, пышущий здоровьем от сухопутной еды, и он оглядел нас с усмешкой по поводу нашей морской ловкости и с изрядной самоуверенностью. Затем, увидев Тоба, он кивнул, как при встрече со знакомым.

– Старина, – сказал он, – твоя женщина ждет тебя на набережной в Атлантиде, вон там, с четырьмя молодыми людьми за спиной. Я видел ее не далее как полмесяца назад.

– Ты пришел сюда не для того, чтобы сообщить мне новости о семье, – сказал Тоб, – в этом я готов поклясться. Я выпил с тобой достаточно, Дейсон, чтобы хорошо знать, на сколько ты любезен.

– Я хотел сказать тебе, что твой дом по-прежнему на месте, и твоя жена и дети готовы принять тебя.

– Я не из тех, кто забывает об этом, – мрачно ответил Тоб, – и потому, что я всегда держу их в уме, я не раз ходил на этом корабле против пиратов, когда, если бы я был одиночкой, я мог бы довольствоваться рабством.

– О, я знаю, что ты достаточно отчаянный парень, – сказал Дейсон, – и могу признаться, что если дело дойдет до драки, мы потеряем пару человек, прежде чем доставим тебя и твоих калек к себе, а твои сумасбродные корабли с успехом потопим. Наш флот должен выполнять свои приказы, и причина моего прибытия такова: мы хотим узнать, поступите ли вы разумно и дадите ли нам то, что мы хотим, и таким образом вам будет позволено продолжить свой путь домой с неподрезанной и не смоченной кровью кожей?

– Вы пришли не к той птице, чтобы ощипать ее, – сказал Тоб с тяжелым смехом. – Мы не взяли на борт ни сокровищ, ни товаров в Юкатане. Мы простояли в гавани ровно столько, чтобы излечиться от морской болезни и пополнить запасы еды и воды, и не больше. Мы вернулись назад, как и уплыли, пустыми кораблями. Вы мне, конечно, не поверите; да и я бы вам не поверил, если бы мы поменялись местами, но вы можете зайти в трюмы и поискать, если хотите. Вы не найдете там ничего, кроме нескольких бедных матросов, полуразложившихся от цинги. Нет, ты не сможешь украсть здесь ничего, кроме удара, Дейсон, и мы дадим тебе его, даже не задавая лишних вопросов.

– Я рад видеть, что вы указываете столь малую стоимость вашего груза, – сказал посланник, – ибо именно этот груз я должен взять с собой на галеру, если вы хотите заслужить безопасный путь домой.

Тоб ссутулил брови.

– Тебе лучше говорить яснее, – сказал он. – Я обычный моряк и не понимаю вычурных речей.

– Ясно, – сказал Дейсон, – что тебе поручено вернуть Девкалиона в Атлантиду в качестве опоры Форенис. Ну, а мы, остальные, считаем, что против Форенис и без подкрепления достаточно трудно бороться, и поэтому мы хотим, чтобы Девкалион находился под нашей опекой, чтобы мы сами с ним разобрались.

– А если я поступлю как скряга и откажу вам в этой части моего груза?

Посланец оглядел разбитый в клочья корабль и потрепанный флот рядом с ним.

– Тогда, Тоб, мы отправим вас всех к рыбам в самое ближайшее время, и вместо того, чтобы Девкалион стоял перед богами в одиночестве, он пойдет ко дну с прекрасной потрепанной компанией, хромающей по его пятам.

– Я сомневаюсь в этом, – сказал Тоб, – но посмотрим. Что касается того, чтобы позволить тебе забрать моего лорда Девкалиона, то об этом не может быть и речи. Во первых, если я отправлюсь в Атлантиду без Девкалиона, мой другой повелитель, Татхо, вернется в один из этих дней, и в его руках я помру самой медленной из медленных смертей; Во-вторых, я видел, как мой господин Девкалион убил огромного морского ящера, и он показал себя в тот день таким достойным человеком, что я не отдам его против его воли даже самому Татхо; и в-третьих, ты должен мне за свою долю в нашей последней выпивке на берегу, и я увижу тебя у низших богов, прежде чем дам тебе что-нибудь, пока ты не рассчитаешься по этому счету.

– Ну, Тоб, надеюсь, ты утонешь без проблем. Что касается твоей жены, то она мне всегда нравилась, и я знаю, как найти ей применение.

– Я тебе за это шею сверну, сукин сын, – сказал Тоб, – и если ты не уберешься с этой палубы, я сверну ее прямо здесь.

– Уходи, – крикнул он, – ты, отец обезьяньих отпрысков! Убирайся, и дай мне сразиться с тобой по-честному, или, клянусь честью, я выбью из тебя внутренности и заставлю твою тупую команду носить их как ожерелья.

После этого Дейсон отправился на свою галеру.

Тоб быстро запустил машину на нашем "Медведе" и стал раздавать приказы направо и налево другим кораблям. Экипаж, может быть, и ослаб от цинги, но они охотно повиновались. Мгновенно все пять судов были приведены в движение, и, поскольку Солнце светило ярко, они быстро набрали полный ход. Весь наш небольшой флот сошелся, выделив одно судно противника, и оно, не будучи готовым к столь стремительной атаке, дрогнуло и попыталось повернуть и убежать в сторону, вместо того чтобы встретить нас носом. В результате все наши пять кораблей вместе ударили в борт, разрывая обшивку своими подводными таранами, и потопили судно, прежде чем мы успели убраться подальше от места столкновения.

Но если мы таким образом свели число вражеских кораблей к пяти и сравняли их с нашим, преимущество недолго оставалось за нами. Три проворные галеры выстроились в линию: кнуты их боцманов трещали, когда рабы нагибались к веслам, и вскоре один из наших кораблей был вспорот и потоплен, а люди на нем погибали в воде без надежды на спасение.

А затем началась жестокая рукопашная схватка, которая согрела бы сердце величайшего из живущих воинов. Корабли и галеры сцепились друг с другом и лежали на вздыбленных волнах, словно разумные животные. Люди на их борту пускали стрелы, рубили топорами, кололи и кромсали мечами, бросали метательный огонь. Но во всех отношениях бой сходился на "Медведице". Именно на нее враг направил самую яростную свою злобу; именно к "Медведю" устремились остальные команды флота Татхо, когда их собственные суда загорелись, были потоплены или захвачены.

Битва – старая знакомая для нас, членов Клана Жрецов, и для тех из нас, кому пришлось отвоевывать территории для новых колоний, она случается достаточно часто, чтобы разбудить даже самый богатырский аппетит. Поэтому я могу говорить как человек с опытом. До этого момента, на протяжении половины жизни, я слышал, как мужчины выкрикивали "Девкалион" в качестве боевого клича, и на своем веку видел несколько бурных схваток. Но этот морской бой удивил даже меня своей дикой свирепостью. Мрачная, изменчивая стихия, окружавшая нас, качающиеся палубы, на которых мы сражались, метательный огонь, сжигавший своим ужасным пламенем и плоть, и дерево, огромные прожорливые птицы-людоеды, висевшие в небе над головой, рыбы-людоеды, поднимавшиеся из окружающего моря, пожиравшие и бившиеся за тех, кто падал в воду, – все это составляло условия, способные устрашить самых храбрых воинов, когда-либо собранных в армию.

Но эти стойкие корабельщики встретили все это с несгибаемым мужеством и ни разу не дрогнули. Жизнь на морях так тяжела и (если судить по зверям, которые обитают в великих водах) так полна страшных опасностей, что смерть потеряла для них добрую часть своего ужаса из-за простой привычки. Они были парнями, которые из чистой жажды схватки дрались до конца между собой в тавернах на берегу; так и здесь, в этом отчаянном морском бою, страсть к убийству пылала в них, как огненный камень с небес бушует в лесу, и даже свои смертельные раны они принимали со смехом.

С нашей стороны боевой клич был "Тоб!", и имя этого малоизвестного капитана корабля, казалось, несло в себе такую уверенность для наших экипажей, которой мог бы позавидовать многие известные командиры. У врага была дюжина призывных криков, и они сбивали их с толку. Но поскольку другие командиры кораблей один за другим погибали, а Дейсон оставался, активно действуя, "Дейсон!" стал криком, который раздавался в ответ на наше "Тоб!"

Однако я не буду загружать свою книгу дальнейшим длинным рассказом об этой малоизвестной морской схватке, единственной достопримечательностью которой была ее жестокость. Один за другим все корабли с обеих сторон были потоплены или погибли со всеми своими людьми, пока, наконец, не остались только галера Дейсона и наш "Медведь". На данный момент ситуация складывалась таким образом, что над нами одержали верх. У нас оставалось несколько человек из всех, кто был в составе флота, когда он отплыл из Юкатана, а враг взял нас на абордаж и сделал палубы "Медведя" полем боя. Но они были слишком заняты метательным огнем, и вскоре, когда мы с яростью набросились друг на друга, дым и пламя от самого прочного судна дали нам ясно понять, что его уже не спасти.

Но Тоб не унывал.

– Пусть они остаются здесь и жарятся, если хотят, – крикнул он со своим громогласным смехом, – но для нас теперь вполне достаточно галеры. Охраняйте Девкалиона и идемте со мной, товарищи!

– Тоб! – закричали наши товарищи в упоении боевого безумия, и я тоже не мог удержаться, чтобы не крикнуть "Тоб!" в качестве своего боевого клича.

Для меня изменилось то, что я не был лидером, но зато было роскошью хоть раз сражаться рядом с этим Тобом, несмотря на его непристойную внешность и намерения. Новый натиск было не остановить, хотя продвижение все еще было медленным. Тоб своим окровавленным топором прорубал дорогу впереди, а мы, остальные, с жаждой битвы, наполнявшей нас до подбородка, неистовствовали, как фурии, следуя за ним. Боги! Какая это была битва!

Десять из нас добрались до галеры, и пламя и дым от несчастного "Медведя" хлестали нам по пяткам. Мы разворачивались и наносили бешеные удары по всем, кто пытался следовать за нами, и рубили захваты, удерживавшие суда в их объятиях. Морские волны оттолкнули "Медведя".

Рабы, прикованные к скамьям на гребных галерах, не проявляли интереса ни в одну, ни в другую сторону и смотрели на состязание с тоскливым беспокойством, разве что когда какой-нибудь шальной снаряд находил себе место среди них. Но горстка бойцов отчаянно карабкалась на борт галеры вслед за нами, предпочитая любую другую участь огненной смерти на "Медведе", и с ними надо было быстро разобраться. Троих, в которых еще не угас боевой пыл, пришлось убить, чтобы не мешали; пятерых, бросивших оружие в море, приковали к веслам вместо погибших рабов; и только Дейсону была уготована своя судьба.

Битва в нем угасла, он вскинул руки к морю и угрюмо стоял, готовый к тому, что может случиться, и тут к нему подошел Тоб с ликующим лицом.

– Хо, приятель Дейсон, – крикнул он, – час назад ты много болтал о моей жене, которая живет вместе с моими детьми на набережной в Атлантиде, вон там. Теперь я предлагаю тебе приятный выбор – либо я отведу тебя домой и расскажу ей о том, что ты сказал перед всей корабельной командой (которая по большей части уже мертва, бедняги!), и оставлю ее, чтобы она сделала с твоей тушей все, что сочтет нужным, в качестве платы; либо, как другой вариант, я сам разберусь с тобой прямо здесь.

– Я благодарю тебя за этот шанс, – сказал Дейсон, опустился на колени и подставил свою шею под топор.

Тоб отрубил ему голову и прикрепил ее к крюку галеры в знак того, что он сделал. Тело он бросил за борт, и одна из больших птиц-людоедов, что парили неподалеку, подхватила его и улетела с ним в свое гнездо среди скал. И вот мы были на свободе, могли подкрепиться фруктами и свежим мясом, которые предложили на галере, в то время как рабы-гребцы направили галеру по направлению к столице.

В заднем отсеке был винный погреб, и я наполнил рог и вылил немного к ногам Тоба в знак приветствия.

– Мой друг, – сказал я, – ты продемонстрировал мне хорошую битву.

– Спасибо, – сказал он, – и я знал, что вы знаток. Бой был хорош, пока длился, и, учитывая, что мои парни в большинстве своем страдали от цинги, я скажу, что они сражались достойно. Я потерял флот милорда Татхо, но думаю, Форенис исправит положение. Если те, кто против нее, потратили столько сил, чтобы убить милорда Девкалиона, прежде чем он смог прийти ей на помощь, то я могу предположить, что она не поскупится на радости, когда я поставлю Девкалиона в целости и сохранности, пусть и немного помятого и забрызганного кровью, на причал.

– Боги знают, – сказал я, ибо я никогда не имею обыкновения обсуждать политику с нижестоящими, даже если этикет на мгновение ослаблен, как это было тогда под влиянием битвы. – Боги решат, что лучше для тебя, Тоб, так же, как они решили, что мне лучше отправиться в Атлантиду.

Моряк держал в руке рог, наполненный вином из винного меха, и, как мне кажется, хотел возлить напиток к моим ногам, так же как и я к его. Но он передумал и вместо этого опорожнил его в глотку.

– Эта битва вызывает жажду, – сказал он, – и этот напиток очень полезен.

Я положил руку на его перемазанную кровью руку.

– Тоб, – сказал я, – приду ли я снова к власти или завтра отправлюсь в тюрьму – это зависит только от богов, но послушай, что я тебе скажу: если мне представится возможность выразить свою благодарность, я не забуду, как ты служил мне в этом плавании и как ты сражался сегодня.

Тоб наполнил еще один пузатый рог и выплеснул его к моим ногам.

– Это достаточная гарантия для меня, – сказал он, – что моя женщина и дети никогда не будут нуждаться с этого дня. Воистину, владыка Девкалион не для плахи!

Глава 4. Прием Форенис

Теперь я могу сказать со всей правдивостью, что до тех пор, пока соперничающий флот не встретил нас в устье залива, я мало думал о своей значимости как о наймите для императрицы. Но то, что эти корабли поджидали нас, и дикая жестокость, с которой они сражались, дабы я оказался в их руках, были предзнаменованиями, которые не смог бы не прочесть и слепой. Было ясно, что я должен сыграть важную роль в судьбе государства.

Но если за нашим приходом следили враги, то, похоже, что и Форенис располагала своими разведчиками; они увидели нас с гор и принесли весть в столицу. Морской рукав, у истоков которого стоит огромный город Атлантида, сильно варьируется по ширине. В тех местах, где горы закипели и отправили свое текучее содержимое вниз, образовав внизу твердый камень, русло едва достигает ширины реки, а дальше, на протяжении следующего полудневного плавания, оно расширяется, превращаясь в озеро, берега которого едва видны. Кроме того, русло его извилисто, и гонец, знающий дорогу через равнины, болота и между дымящимися холмами, что лежат вдоль берега, и не попавший под огненные потоки, или воду, или бродячих зверей, мог доставить новости по суше от морского побережья до столицы гораздо быстрее, чем даже самые проворные галеры могли бы переправить их по воде.

Конечно, существовал большой риск, что одинокий путешественник не сможет благополучно добраться по суше, если ему придется пожертвовать всеми предосторожностями ради скорости. Но Форенис не скупилась на гонцов. Она послала отряд из двадцати человек на мыс, с которого открывается вид на вход в пролив; они отправились с вестями, каждый по своему маршруту, и это многое говорит об их скорости и ловкости, поскольку не менее семи из этих проворных парней прошли с вестями без потерь, а из остальных, как говорят, выжило только трое.

Но об этом мы тогда ничего не могли знать, и шли дальше, полагая, что наше появление осталось незамеченным. Рабы на борту галеры были по большей части дикарями из Европы, и запах от них был настолько неприятен, что плавание потеряло всякую приятность, кроме того, ветер нес с собой бесконечное количество мелкого песка с какой-то извергающейся огненной горы, и мы стремились по возможности не задерживаться. Кроме того, если можно в этом признаться, не будучи чрезмерно униженным, несмотря на то, что благодаря своему священническому образованию я был научен стоицизму и знал, что все будущее находится в руках богов, я все же, по человеческим меркам, испытывал огромное любопытство относительно того, какова будет процедура моего собственного приема в Атлантиде. Я мог представить, как меня возьмут в плен при высадке на берег, и я предстану перед официальным судом, чтобы ответить за свое обращение с колонией Юкатана; я мог представить, как я сойду на берег неизвестным и незамеченным, и после положенного времени буду отправлен императрицей, чтобы приступить к новым обязанностям; но как меня примут на самом деле – об этом я даже не догадывался.

Однажды утром, на рассвете, мы подошли к вершине священной горы с отблесками вечных огней, стоящей за городом, и кнуты боцманов защелкали сильнее, чтобы эти агрессивные рабы придали галере последний рывок. Ветер был неблагоприятный, и парус нельзя было поставить, но и на одних веслах мы шли довольно резво, а бока священной горы становились все длиннее, и вскоре вершины пирамид в городе, башни высоких зданий, стали видны, словно плыли по сверкающей воде. Прошло двадцать лет с тех пор, как я в последний раз видел Атлантиду, и мое сердце затрепетало при мысли о том, что я снова ступлю на ее брусчатку.

Великолепный город вырастал из моря по мере нашего приближения, и с каждым взмахом весел берега становились все ближе. Я увидел храм, где меня впервые посвятили в мужчины, я увидел пирамиду, в сердце которой меня посвятили в малые тайны, затем (по мере того, как становились различимы более мелкие предметы) я различил дом, где отец и мать растили меня, и мои глаза затуманились от воспоминаний.

Мы остановились за белыми стенами гавани, как и полагается по закону, и рабы тихо пыхтели и всхрапывали над веслами. Для судов, стоящих в таком месте, как правило, предостаточно времени для ожидания, ведь капитан порта, как правило, настолько не уверен в собственном достоинстве, что ему приходится заставлять людей ждать, чтобы доказать им это. Но в нашем случае, похоже, нас ожидала лодка капитана порта. С двух башен у входа в гавань прозвучал сигнал, цепь, висевшая между ними, была спущена, и из-за стен выскочила десятивесельная лодка с такой скоростью, какую только могли дать весла. Она подплыла к берегу, и тут же раздались вопросы:

– Это, должно быть, галера Дейсона?

– Так и есть, – ответил Тоб.

– О, я вижу голову самого Дейсона на твоем бакштаге, – сказал капитан порта. – Вы были капитаном у Татхо?

– И все еще являюсь таковым. Флот Татхо был отправлен Дейсоном и его друзьями на морское дно, и мы воспользовались этой вонючей галерой, чтобы закончить плавание, поскольку она была единственным судном, оставшимся на плаву.

Капитан порта окинул взглядом нашу команду, стоявшую на верхней палубе.

– Я боюсь, капитан, что вас ждет весьма неприятный прием. Я не вижу милорда Девкалиона. Или он прибыл с каким-то другим флотом? О боги, капитан, если вы позволили убить его под вашим началом, императрица будет медленно сдирать с вас кожу.

– Если учесть, что Форенис и Татхо так заботятся о его благополучии, – сказал Тоб, – милорд Девкалион представляется опасным пассажиром. Но в этом плавании я не упустил свою шкуру.

Он ткнул в мою сторону большим пальцем.

– Он здесь, чтобы самому замолвить за меня словечко.

Капитан порта на мгновение уставился на меня, как бы не поверив, а затем, словно удовлетворившись, поклонился, как человек, привыкший к церемониям.

– Надеюсь, милорд в своем безграничном могуществе простит мне грех, что я не узнал его раньше по его благородному виду. Но, по правде говоря, я ожидал увидеть милорда в более подходящем наряде.

– Чепуха, – сказал я, – если я решил одеваться по-простому, я не могу противиться тому, чтобы меня принимали за простого человека. Мне не доставляет удовольствия афишировать свои достоинства с помощью изысков в одежде. Если вы считаете, что мне причитается возмещение, я прошу вашего милосердия избавить меня от этого дознания.

Он отвесил поклон и изъявил почтение.

– Я самый скромный из слуг моего господина, – сказал он. – Для меня будет большой честью провести галеру милорда к назначенному причалу в гавани.

Корабль рванулся вперед, и наши рабы-галерники снова взмахнули веслами. Тоб наблюдал за мной с сухой улыбкой, стоя и руководя людьми у штурвала.

– Ну, – сказал я, смирившись с его причудой, – в чем дело?

– Я думаю, – сказал Тоб, – что милорд Девкалион запомнит меня только как очень грубого парня, когда сойдет на берег среди всего этого изысканного общества.

– Ты же не думаешь, – сказал я, – ничего подобного.

– Тогда я должен доказать свою утонченность, – сказал Тоб, – и не противоречить.

Он взял мою руку в свой огромный, твердый кулак и сжал ее.

– Клянусь богами, Девкалион, может быть, ты и великий вождь, но я знаю тебя как мужчину. Ты лучший боец со зверями и людьми, который сегодня ходит по этому миру, и я ценю тебя за это. Тот твой удар копьем по ящеру – это то, о чем будут петь в тавернах.

Мы быстро вошли в гавань, и солдаты у входа в крепость приветственно заиграли в трубы, когда мы проплывали между ними. Капитан порта поднял мое знамя на верхушку мачты своего судна, явно выданного ему для этой цели, и с причалов, через обширный бассейн гавани, до нас вскоре донеслись звуки музыкантов и бледный отблеск приветственных костров, пляшущих под лучами солнца. Я был почти потрясен, подумав, что императрица Атлантиды оказалась в таком бедственном положении, что испытывает подобный интерес к любому вернувшемуся на родину человеку.

Было очевидно, что ничто не будет делаться наполовину. Шлюпка капитана порта шла впереди, и нам ничего не оставалось, как следовать за ней. Нашу галеру подвели к королевскому причалу и пришвартовали к столбам и золотым кольцам, которые священны для царствующего дома.

– Если бы Дейсон только мог предвидеть такую честь, – сказал Тоб с мрачной насмешкой, – я уверен, что он проложил бы шелковую нить для крепления к кнехтам вместо простой плебейской пеньки. Я уверен, что в эту минуту на лице Дейсона был бы хмурый взгляд, если бы его не испепелило солнце. Милорд Девкалион, не соблаговолите ли вы любезно пройтись по этому простому кораблю и ступить на благородный ковер, который расстелили для вас на набережной вон там?

Капитан порта, услышав грубое подшучивание Тоба, поднял голову и посмотрел на меня с гримасой ужаса, и я с легким вздохом вспомнил, что колониальной свободе нет места в Атлантиде. Я снова должен быть готов ко всем церемониям, приличествующим званию, и соблюдать формальности огромного и роскошного церемониала.

Но как бы то ни было, уважающий себя человек должен сохранять свою индивидуальность, и хотя я согласился войти в павильон из малиновой ткани, специально возведенный для того, чтобы укрыть меня до прибытия императрицы, на этом моя покладистость закончилась. Снова заговорили об одежде. Три великолепно одетых камергера, которые ввели меня в павильон, разложили передо мной наряды, украшенные всякими причудами, и хотели, чтобы я превратился в господина по их собственному образцу.

Разумеется, я отказался поменять свой наряд, и когда один из них, заикаясь, упомянул о вкусах императрицы, я прямо спросил его, получил ли он от ее величества какие-либо определенные распоряжения по этому ничтожному вопросу.

Разумеется, ему пришлось признаться, что таковых не имеется.

На это я ответил, что Форенис приказала Девкалиону, то бишь человеку, присутствовать перед ней, и не сообщила о своем предпочтении относительно его внешнего одеяния.

– Это платье, – сказал я, – вполне соответствует моему образу жизни. Оно защищает мое слабое тело от жары и ветра, и, кроме того, оно чистое. Мне кажется, сэры, – добавил я, – что ваше вмешательство несколько смахивает на дерзость.

Камергеры в один голос выхватили свои мечи и направили эфесы ко мне.

– Это было бы милостью, – сказал их глава, – если бы великий лорд Девкалион отомстил нам сейчас, а не отдал нас на растерзание мучителям в будущем.

– Что ж, – сказал я, – дело забыто. Ты делаешь из малого слишком многое.

Тем не менее, их действия дали мне некоторое представление. Они совершенно серьезно предлагали мне мечи, и я понял, что это не та Атлантида, в которую я вернулся обратно, где человек боялся пыток из-за разницы в покрое нарядов.

В павильоне была ванна, и я с удовольствием искупался в ней, хотя в воду добавили какой-то ничтожный аромат, лишивший ее наполовину освежающей силы; затем я с внешним спокойствием и невозмутимостью принялся ждать. Камеристы были слишком хорошо вышколены, чтобы нарушить мое спокойствие, а я не снисходил до светской беседы. Так мы и остались вчетвером, я сидел, они стояли, а наш господин Солнце сильно палил по алой крыше павильона, в то время как музыка гремела, а приветственные костры распространяли свои запахи с большой мощеной площади, выходящей на набережную.

Говорят, что великие люди всегда должны накапливать достоинство, заставляя тех, кто ниже их по положению, ждать своего удовольствия, хотя сам я должен сказать, что всегда считал эту уловку жалкой и ниже своего достоинства. Похоже, такого мнения придерживалась и сама Форенис, ибо (как она сама мне потом рассказывала) в тот момент, когда сообщили, что галера Тоба уперлась бортом в мрамор царской набережной, именно в этот момент она вышла из дворца. Великолепная процессия была уже выстроена, наряжена и ждала только своего главного украшения, и как только она села на своего коня, трубачи подали сигнал, и началось движение.

Сидя в дверях павильона, я видел, как солдаты, возглавлявшие эту огромную толпу, вышли из большой широкой улицы, где она выходила за пределы домов. Они промаршировали прямо через улицу, чтобы отсалютовать мне, а затем расположились на дальней стороне площади. Затем появилась гильдия моряков, потом еще солдаты, все они поочередно демонстрировали свое почтение и проходили дальше, освобождая место для других. Следом шли купцы, кожевники, копьеносцы и все остальные известные гильдии, нарочно одетые (так мне показалось), чтобы устроить представление, и хотя большинство шло пешком, были и те, кто гордо ехал верхом на животных, которых они приручили, чтобы те служили им.

Но вскоре появились два главных чуда всего этого ослепительного зрелища. Из полумрака домов на открытое пространство выплыл не кто иной, как огромный мамонт. Это зрелище стало настолько неожиданным, что я едва не вздрогнул. Много раз за свою жизнь я возглавлял охоту на мамонтов, когда их стадо устраивало набеги на какую-нибудь деревню или кукурузные угодья, находившиеся в моем ведении. Я видел этих огромных зверей на воле, лохматых, ужасных, чудовищных, более свирепых, чем даже пещерный тигр или пещерный медведь, самых опасных зверей из всех, что сражаются с человеком за господство на земле, не считая некоторых крупных ящеров. И вот это существо, гигант даже среди мамонтов, но при этом прирученное, как хорошо выпоротый раб, несло на спине огромный золотой трон, украшенный серебряными змеями. Его убийственные клыки были позолочены, мохнатая шея украшена цветами, и он шел в процессии так, словно участие в подобных зрелищах было началом и концом его существования. Его умиротворенность казалась подходящим символом властной силы новой властительницы Атлантиды.

Одновременно с мамонтом появилось другое, более великое чудо – хозяйка мамонта, императрица Форенис. Сначала зверь привлек мое внимание своей непомерной громадой, своей сдержанной дикой силой; но дама, восседавшая на золотом троне на его высоченной спине, быстро перехватила мой взгляд и с тех пор держала его неподвижным, бесконечно притягивая к себе.

Я встал на ноги, когда народ закричал при приближении Форенис, и оставался на пороге моего алого павильона, пока ее огромный скакун не остановился в центре площади, а затем я двинулся по мостовой к ней.

– На колени, милорд, – испуганным шепотом сказал один из камергеров, стоявших позади меня.

– По крайней мере, склоните голову, – призывал другой.

Но у меня были свои понятия о том, что в таких делах полагается уважать себя, и я шел по голому открытому пространству с поднятой головой, провожая императрицу взглядом. Она явно оценивала меня. Я откровенно делал то же самое с ней. Боги! Но за эти несколько коротких секунд я увидел такую женщину, о которой даже не мог мечтать.

Я знаю, что ранее в этой книге я уже писал, что в течение всех дней долгой официальной жизни женщины не имели на меня никакого влияния. Но я быстро понял, что они часто оказывают сильное влияние на политику других людей, и поэтому я стал изучать их так же, как и мужчин. Но эта женщина, сидевшая под священными змеями в своем золотом троне на спине мамонта, совершенно меня озадачила. Из ее мыслей я не мог прочесть ни единого слога. Я видел ее тело, легкое, упругое и прекрасно вылепленное; ее фигура была довольно миниатюрной. Ее лицо представляло собой совершеннейшую книгу ума, но она была еще и невероятно красива, с волосами чудесного русого цвета, коротко остриженными по новой моде и собранными в пучок на плечах. А глаза! Боги! Кто может проникнуть в глубину глаз Форенис или найти в них хоть малейший отсвет небесного цвета?

Было очевидно, что она, в свою очередь, изучает меня до самой души, и, похоже, это изучение не было лишено удовольствия. Она слегка кивнула головой, когда я приблизился, и когда я выполнил требуемое поклонение, подобающее моему рангу, она приказала мне голосом, достаточно громким и ясным, чтобы все слышали, никогда больше не класть лоб на землю от ее имени, пока она правит в Атлантиде.

– Другим, – сказала она, – подобает сделать это раз, два или несколько раз, в соответствии с их рангом и положением, ибо я – императрица, а они все намного ниже меня, но ты – Девкалион, мой господин, и хотя до сегодняшнего дня я знала тебя только по картинкам, нарисованным языками, теперь я увидела тебя и сужу сама. И поэтому я выношу такой указ – Девкалион выше всех других людей в Атлантиде, и если найдется тот, кто не окажет ему повиновения, то этот человек – враг Форенис и почувствует ее гнев.

Она сделала знак, и принесли лестницу, а затем она позвала меня, и я взошел и сел рядом с ней в золотом полукресле под навесом из царственных змей. Девушка, стоявшая позади, обдувала нас обоих благоухающими перьями, и по одному слову Форенис мамонт повернулся и понес нас обратно к царской пирамиде тем путем, по которому он пришел. В то же время все остальные механизмы пышности были приведены в движение. Солдаты и нарядно одетые гражданские торговцы выстроились в процессию впереди и позади, и я заметил, что на каждом из флангов мамонта маршируют хорошо вооруженные войска.

Форенис повернулась ко мне с улыбкой.

– Вы меня заинтересовали, – сказала она, – поначалу.

– Ваше Величество слишком много внимания уделяет мне.

– Вы посмотрели на моего скакуна, прежде чем взглянуть на меня. Женщина с трудом может простить подобный проступок.

– Я завидовал вам в величайших ваших завоеваниях, и завидую до сих пор. Я сам сражался с мамонтами, иногда убивал, но никогда не смел даже подумать о том, чтобы захватить мамонта живьем и приручить его.

– Ты говоришь смело, – сказала она, все еще улыбаясь, – и при этом умеешь делать красивые комплименты. Боже! Девкалион, то, как эти люди ластятся ко мне, вызывает у меня тошноту. Я не из той же глины, что и они, я это понимаю, но только потому, что я дочь богов, они должны кормить меня плодами фальши.

Так Татхо оказался прав, и свинопас был забыт. Что ж, если она решила и дальше придерживаться своих выдумок, не мне ей противоречить. Хорошо это или плохо, но я был ее слугой.

– Я долго тосковала по более крепкому сердцу, чем то, что они могут дать, – продолжала она, – и наконец я послала за тобой. Я приложила немало усилий, чтобы собрать на память твои портреты, Девкалион, и хотя ты меня еще не знаешь, я могу сказать, что знала тебя досконально еще до нашей встречи. Я могу восхищаться мужчиной, у которого достаточно ума, чтобы отказаться от глупых нарядов, излишеств пиров и баловства женщин.

Она опустила взгляд на свои шелка и сверкающие драгоценности.

– Мы, женщины, любим, чтобы на нас были краски, но это совсем другое дело. Поэтому я послала за вами, чтобы вы стали моим министром и несли вместе со мной бремя управления.

– В обширной Атлантиде должны быть люди и получше.

– Их нет, мой господин, и я, знающий их всех вдоль и поперек, скажу вам правду. Все они прельщены моей бедной персоной, они утомляют меня своими пустыми разговорами и просьбами, и, хотя они всегда полны желания служить, их собственное продвижение и наполнение личных сокровищниц всегда стоят у них на первом месте. Поэтому я послал за тобой, Девкалион, единственным сильным человеком во всем мире. Ты хотя бы не будешь вздыхать о том, чтобы стать моим любовником?

Уголком глаза я увидел, что она следит за моим ответом.

– Императрица, – сказал я, – моя госпожа, и я буду ей служить честно. А с женщиной Форенис, вероятно, у меня будет мало дел. Кроме того, я не из тех, кто играет в эту игрушку, которую здесь называют любовью.

– И все же ты довольно приятный человек, – сказала она задумчиво. – Но это еще больше доказывает твою силу, Девкалион. Ты, по крайней мере, не потеряешь голову от слабовольного увлечения моей убогой внешностью и милостями, – она повернулась к девушке, стоявшей позади нас, – Илга, размахивай веером не так сильно.

На этом наш разговор прервался на мгновение, и у меня было время оглядеться. Мы проходили по главной улице самого прекрасного, самого удивительного города, который когда-либо видел этот мир. Я покинул его несколько лет назад, и мне было любопытно отметить его рост.

В плане общественных зданий город, безусловно, вырос; повсюду были новые храмы, новые пирамиды, новые дворцы и статуи. Его величие и великолепие произвели на меня более сильное впечатление, чем прежде, когда я возвращался к нему с такого расстояния во времени и пространстве, ибо, хотя многие города Юкатана могли бы быть княжескими, эта великая столица была местом, не сравнимым ни с одним из них. Она была царственной и великолепной, не поддающейся описанию.

Но больше всего меня поразила нищета и убожество, которые так тесно соседствовали со всем этим великолепием. В толпе, выстроившейся вдоль улиц, повсюду виднелись исхудалые тела и голодные лица. То тут, то там стояли мужчины и женщины, голые, как дикари в Европе, и при этом тупые до стыда. Даже у торговца в плаще с пышными уборами, следовавшего господствующей моде на показуху, было испуганное, тревожное выражение лица, как будто он забыл само понятие безопасности и скрывал неистовое сердце за безвкусными внешними признаками процветания.

Форенис уловила направление моего взгляда.

– В последние месяцы сезон, – сказала она, – был неблагоприятным. Эти низшие люди не хотят строить прекрасные дома, чтобы украсить мой город, а поскольку они предпочитают жить в своих убогих, неприглядных конурах, среди них распространились чахотка и другие болезни, которые делают их неспособными к работе. И потом, в настоящее время зарабатывать нелегко. В самом деле, можно сказать, что торговля почти прекратилась в последние полгода, поскольку мятежники с такой силой бьют в ворота моего города.

Я был изрядно выбит из колеи.

– Мятежники! – воскликнул я. – Кто бьет в ворота Атлантиды? Неужели город находится на осадном положении?

– По своей снисходительности, – легкомысленно ответила Форенис, – они подарили нам сегодня праздник, и поэтому, к счастью, мое гостеприимство для вас не нарушено. Если бы они сражались, ваши уши сказали бы вам об этом. Надо отдать им должное, они достаточно шумны при всех своих усилиях. Мои шпионы говорят, что они готовят новые орудия для использования на стенах, и ты можешь завтра выйти и разбить их, если это доставит тебе удовольствие. Но на сегодня, Девкалион, у меня есть ты, у тебя есть я, и вокруг нас мир и немного красоты. Если ты попросишь большего, я дам тебе это.

– Я не знал об этом восстании, – сказал я, – но поскольку Ваше Величество назначили меня своим министром, будет хорошо, если я сразу же узнаю все о его масштабах. Это дело, которым мы должны всерьез заняться.

– И ты думаешь, что я не могу относиться к нему также серьезно? – возразила она. – Илга, – обратилась она к девушке, стоявшей сзади, – расстегни мне платье у плеча.

И когда служанка расстегнула драгоценную застежку (как мне показалось, с очень дурным изяществом), она сама сняла ткань, обнажив чистую кожу под ней, и показала мне чуть ниже изгиба левой груди повязку из окровавленного льна.

– Во всяком случае, есть гарантия моей серьезности вчера, – сказала она, глядя на меня исподлобья. – Стрела попала в ребро, и это меня спасло. Если бы она попала в другое место, Девкалион стоял бы сегодня у моего погребального костра, а не ехал на этом моем симпатичном коне, которым он так восхищается. Твой взгляд, кажется, больше обращен на мамонта, Девкалион. Ах, бедная я. Я не принадлежу к числу мохнатых созданий, и, похоже, мне никогда не удастся привлечь твое внимание. Илга, – обратилась она к стоящей позади девушке, – можешь снова застегнуть мое платье. Мой господин Девкалион уже видел раны, и здесь нет ничего другого, что могло бы его заинтересовать.

Глава 5. Проклятие Заэмона

Оказалось, что во всяком случае на данный момент я должен был поселиться в королевской пирамиде. Сверкающая кавалькада выехала на большую мощеную площадь перед зданием и расположилась группами. Мамонт был остановлен перед входом, и когда принесли лестницу, зазвучали трубы, и мы трое, ехавшие в золотом гроте под навесом из змей, спустились на землю.

Было ясно, что мы спускаемся под открытым небом в апартаменты, расположенные внутри огромных каменных лабиринтов пирамиды, и, не задумываясь, инстинкт уважения и почтения, ставший частью моей натуры, заставил меня повернуться туда, где возвышающиеся скалы Священной горы хмурились над городом, и совершить привычное поклонение, и молча вознести предписанную молитву. Я говорю, что сделал это бездумно и по обычаю, но когда я поднялся на ноги, могу поклясться, что услышал смех откуда-то из этой причудливо украшенной толпы зрителей.

Я хмуро посмотрел в сторону насмешников, а затем повернулся к Форенис, чтобы потребовать от нее немедленного наказания за неуважение. Но тут произошла странная вещь. Я ожидал увидеть ее в момент, когда она поднимается с поклона; но она стояла прямо и явно не касалась лбом земли. Более того, она смотрела на меня каким-то странным взглядом, который я не мог понять.

Но что бы ни было у нее на уме, она не собиралась разглагольствовать об этом перед людьми, собравшимися на площади. Она сказала мне: "Пойдем", и, повернувшись к дверному проему, крикнула, чтобы я вошел, произнеся секретное слово, назначенное на этот день. Громоздкие каменные блоки, ограждавшие крыльцо, откинулись на петлях, и она величественной походкой вышла из жаркого солнечного света в прохладный сумрак, а за ней по пятам послушно следовала девушка с веером. С тяжестью на сердце я тоже вошел внутрь пирамиды, и каменные двери с угрюмым стуком закрылись за нами.

Далеко мы тогда не ушли. Форенис остановилась в зале ожидания. Как хорошо я помнил это место с изображениями царей на красных стенах и горящим фонтаном дыхания земли, который бил из бронзовой струи в центре зала и освещал его. Старый король, которого уже нет, зашел сюда из своего благодушия, когда прощался со мной, когда я двадцать лет назад отправился за вице-королевством в Юкатан. Но воздух в зале был не таким, как в те давние времена. Тогда он был чист и сладок. Теперь же он был тяжелым от какого-то аромата, и я нашел его тягучим и гнетущим.

– Мой министр, – сказала императрица, – я оправдываю вас в намеренном оскорблении, но я думаю, что колониальный воздух сделал вас очень простодушным человеком. Такого поклонения, какое вы выказывали этой горе минуту назад, не было с тех пор, как я была послана править этим королевством.

– Ваше Величество, – сказал я, – я принадлежу к клану жрецов и был воспитан в их догматах. Меня учили, прежде чем войти в дом, благодарить богов, и особенно нашего господина Солнце, за хороший воздух, который он и они подарили. Мне не раз выпадала участь быть гонимым потоками огня и смрадного воздуха среди гор во время одного из их внезапных кипений, и поэтому я произношу предписанную молитву по этому поводу прямо от сердца.

– Обстоятельства изменились с тех пор, как ты покинул Атлантиду, – сказала Форенис, – и когда сейчас возносят благодарения, их не возносят тем старым богам.

Я понял, что она имела в виду, и чуть не вздрогнул от нечестия. Если таково будет новое правило вещей, я не буду иметь к этому никакого отношения. Судьба может поступить со мной по своему усмотрению. Служить истинно царствующему монарху – к этому я был готов, но связываться со святотатством и принимать дочь свинопаса за бога, которому следует молиться и поклоняться, – это возмущало мое человеческое достоинство. Поэтому я устроил кризис.

– Форенис, – сказал я, – я был священником с самого детства, почитал богов и приобщался к их тайнам. Пока я сам не буду убежден в ложности этих старых вещей, я должен хранить верность, и если за эту верность придется заплатить, я должен заплатить.

Она посмотрела на меня и медленно улыбнулась.

– Ты сильный человек, Девкалион, – сказала она.

Я поклонился.

– Я слушала других таких же упрямых, – сказала она, – но они были обращены.

Она тряхнула рыжими пучками волос и встала так, чтобы свет дыхания горящей земли падал на прелесть ее лица и фигуры.

– Я обнаружила, что обратить упрямцев так же легко, как и сжечь их. На самом деле, разговоров о сожжении почти не было. Они все поспешили обратиться, независимо от того, хочу я этого или нет. Но похоже, что сегодня моя жалкая внешность и язык лишены очарования.

– Форенис – императрица, – сказал я твердо, – а я ее слуга. Завтра, если она разрешит, я очищу город от этого сброда, который шумит за стенами. Я должен доказать свою полезность.

– Мне доложили, что вы отличный боец, – сказала она. – Что же, я и сама немного владею оружием, и у меня есть убеждение, что я кто-то вроде судьи. Завтра мы вместе попробуем сразиться. А сегодня я должна устроить почетный прием, который я запланировала для тебя, Девкалион. Скоро начнется пир, и ты захочешь подготовиться к нему. Здесь есть покои, отведенные для тебя и снабженные всем необходимым. Илга покажет тебе их расположение.

Мы подождали, девушка с веером и я, пока Форенис не вышла из сияния светового потока и не покинула зал ожидания через дверной проем среди теней дальнего угла, а затем (девушка взяла лампу и повела за собой) мы тоже проложили себе путь через узкие лабиринты пирамиды.

Везде воздух был наполнен ароматами духов, а проходы повсюду поворачивали, изгибались и раздваивались в твердом камне пирамиды, так что незнакомцы могли провести в поисках несколько часов – а то и дней – прежде чем прийти к нужной им комнате. У тех забытых строителей, которые возвели эту царскую пирамиду, была своя хитрость. Они не хотели, чтобы короли пали от рук вульгарных убийц, которые могли внезапно прийти извне. Говорят также, что тогдашний царь, чтобы подстраховаться, убил всех, кто строил пирамиду или хотя бы видел, как расположены ее глубинные блоки.

Но девушка с веером, как человек, привыкший к лабиринтам, вела по дороге с качающимся в руке светильником. Здесь она сворачивала, там поворачивала, а здесь остановилась посреди глухой стены, чтобы толкнуть камень, который покачнулся, пропуская нас. А однажды она нажала на угол камня на полу, который поднялся под ударом ее ноги и открыл нам крутую и узкую лестницу. По ней мы спустились, подошли к подножию наклонного пути, который снова вывел нас наверх, и так постепенно мы пришли к покоям, которые были отданы мне в пользование.

– Во всех этих сундуках, что стоят у стен, – сказала девушка, – есть одежда, а в бронзовом сундуке – драгоценности и драгоценные камни. Это – первые подарки Форенис, сказала она мне, и лишь малый знак того, что будет дальше. Милорд Девкалион теперь может отбросить свою простоту и наряжаться по моде.

– Девочка, – резко сказала я, – будь приличнее на язык и избавь меня от таких ничтожных советов.

– Если мой господин Девкалион сочтет это грубостью, он может сказать слово Форенис, и я буду выпорота. Если он попросит, меня могут раздеть и бичевать перед ним. Императрица сейчас многое сделает для Девкалиона.

– Девочка, – сказал я, – ты ближе к этой порке, чем ты думаешь.

– У меня есть имя, – ответила она, угрюмо глядя на меня из-под черных бровей. – Они зовут меня Илга. Ты мог бы услышать это, когда мы ехали сюда на мамонте, если бы не был так увлечен Форенис.

Я с любопытством взглянул на нее.

– Ты никогда не видела меня раньше, – сказал я, – и первые слова, которые ты произносишь, – это те, которые вполне могут навлечь на тебя беду. Во всем этом есть какая-то цель.

Она подошла и придвинулась к массивному камню, который покачивался в дверном проеме комнаты. Затем она положила свои маленькие украшенные драгоценными камнями пальцы на мою одежду и осторожно отвела меня от воздушного канала в дальний угол.

– Я дочь Заэмона, – сказала она, – которого ты знал.

– Ты принесла мне от него какое-то послание?

– Как я могу? Он живет в жилище жрецов на горе, которой ты поклонился. Я не видела его два года. Но когда я впервые заметила, как ты вышел из красного шатра, который они поставили на берегу гавани, мне стало жаль тебя, Девкалион. Я вспомнила, что ты был другом моего отца, Заэмона, и поняла, что приготовила Форенис. Она замышляла это два последних месяца.

– Я не могу слушать слова обвинения в адрес императрицы.

– И все же…

– Что?

Она стукнула сандалией по камню пола.

– Ты, должно быть, очень слепой человек, Девкалион, или очень смелый. Но я не буду вмешиваться дальше, по крайней мере, сейчас. Но я буду наблюдать за тобой, и если в любой момент тебе понадобится друг, я постараюсь тебе помочь.

– Я благодарю тебя за дружбу.

– Похоже, вы относитесь к ней достаточно легкомысленно. Почему, господин, даже сейчас я не верю, что вы осознаете мою власть, не более чем вы догадываетесь о моих мотивах. Может быть, вы и первый мужчина в этом королевстве, но позвольте сказать вам, что я – вторая леди. И запомните, женщины сейчас занимают высокое положение в Атлантиде. Поверьте, моя дружба – это товар, который ищут часто и с большим усердием.

– И, как я уже сказал, я благодарен за нее. Ты, кажется, мало ценишь мою благодарность, Илга, но, поверь мне, я никогда прежде не одаривал ею женщину, и поэтому ты должна дорожить ею за ее редкость.

– Что ж, – сказала она, – мой господин, перед вами стоит задача получить нужное знание.

После этого она покинула меня, показав мне, как призывать рабов, когда я пожелаю их помощи, и целую минуту я стоял, размышляя над словами, которые произнес ей. Кто была эта дочь Заэмона, что она побудила меня изменить привычке всей моей жизни?

Рабыни пришли по моему зову и стали наперебой наряжать меня тысячей глупых одеяний и нарядов, а также (что, похоже, было современной модой их сословия) рассказывать о достоинствах целого ряда духов и благовоний. Их манеры раздражали меня. Я был уже чист и выбрит, волосы уложены, халат не испачкан; и, считая эти их настойчивые ухаживания чем-то вроде дерзости, я велел им в наказание бить друг друга, пообещав, что если они не будут делать это тщательно, я отдам их в руки клеймовщика, чтобы он наложил на них клеймо, которое будет держаться долго. Странно, но простой служащий часто может превзойти даже мятежного генерала по силе воздействия на человека.

В тот день я видел много странных мест и испытал много новых ощущений; но из всего, что попалось мне на глаза, больше всего меня удивила манера Форенис созывать гостей на свой пир. Более того, она потрясла меня до глубины души, и я не могу сказать, что было сильнее в моей груди: изумление от ее сквернословия или удивление от ее силы. Я сидел в своей комнате в ожидании сигнала, когда постепенно, из ничего, до моего слуха донесся звук, громкость которого увеличивалась с бесконечно малым шагом, пока, наконец, не превратилась в звенящий грохот, ранящий слух своей свирепостью; а затем (я догадался, что будет дальше) вся массивная конструкция пирамиды задрожала, застонала и затряслась, как будто это была всего лишь детская деревянная игрушка, которую толкнула крепкая мужская сандалия.

Это было предвестие, которое ежегодно подавали вожди клана жрецов на Священной горе, когда они заставляли весь мир задуматься о своих грехах. Это было священное напоминание о том, что из ревущего, бушующего огня и из чудовищных земных потрясений родился человек, и что этими же силами он в конце концов будет поглощен – вместе с грехами в своей груди. И вот императрица превращает торжественные события в призыв к чревоугодию, в повод для грубого смеха и чувственных проявлений.

Но откуда у нее взялась такая власть? Кто она была такая, чтобы вмешиваться в эти непонятные силы, силы, обитающие в текучем сердце нашей матери-земли? Было ли это предательство? Неужели кто-то из клана жрецов забыл свои священные обеты и выболтал этой женщине что-то, касающееся священных тайн? Или Форенис своим проворным умом открыла ключ к этим тайнам?

Если это так, то я могу продолжать служить ей со спокойной совестью. Пусть она мне и не по душе, но, по крайней мере, она императрица, и мой долг – повиноваться ей. Но если бы она подговорила какого-нибудь более слабого члена клана на Священной горе, это было бы совсем другое дело. Ибо следует помнить, что одним из элементов нашей традиции было хранить наши секреты и тайны в неприкосновенности и с неугасающей ненавистью преследовать как человека, осмелившегося предать их, так и несчастного получателя его услуг.

С очень неопределенными чувствами я повиновался призыву землетрясения и велел рабам провести меня по извилинам пирамиды в большой банкетный зал. Сцена там была ослепительной. Величественная палата с чудесной резьбой была заполнена компанией, наряженной во все великолепие и цвета, какие только могла представить фантазия. Они мало задумывались о торжественном предвестии, созвавшем их на трапезу, о смерти и несчастьях, открыто шествующих по городским кварталам, о мятежниках, залегших за стенами, о забытых богах и их клане жрецов на Священной горе. Все они были жадны до сиюминутных страстей; это была их мода и тщеславие – не замечать ничего за гранью.

Пламенные струи земного дыхания осветили большой зал до полуденной яркости; и когда я вышел на площадку, затрубили трубы, чтобы все узнали о моем приходе. Но приветственного возгласа не последовало. "Девкалион", – лепетали они срывающимися голосами, нелепо кланяясь до земли, чтобы все их украшения и шелка звенели и развевались. И когда появилась сама Форениса, и все подняли крик и совершили положенное по закону поклонение, в приветствии была та же искусственность. Они, конечно, хотели как лучше, но такова была новая мода. Сердечность стала считаться варварством в этой новой культуре.

Пара осанистых, самодовольных камергеров взяла меня под руку и направила своими хрупкими золотыми жезлами к помосту в дальнем конце зала. Оказалось, что я должен был сидеть на диване Форенис и есть мясо с ее блюда.

– Нет предела чести, которую оказывает мне императрица, – сказал я, опустившись на колени и заняв свое место.

Она бросила на меня один из своих причудливых, косых взглядов.

– Девкалион может получить больше, если он хорошенько попросит об этом. Он может получить то, о чем вздыхали все остальные мужчины в целом мире, и чего никто из них никогда не получит. Но я дала уже достаточно по своей собственной воле, он сам должен горячо просить меня о дальнейших милостях.

– Я прошу, – сказал я, – во-первых, чтобы мне разрешили очистить границы от этого сброда, который бесчинствует у городских стен.

– Фу, – сказала она и нахмурилась. – Неужели у тебя аппетит только к самым суровым наслаждениям жизни? Мой добрый Девкалион, должно быть, в твоей колонии живут деревенщины. Что ж, теперь ты должен поведать мне о том, насколько приятен на вкус этот пир.

Перед нами поставили тарелки и кубки, и мы принялись за еду, хотя у меня не было достаточного аппетита для столь изысканного и насыщенного специями угощения. Но если эта изощренная кулинария и эти роскошные вина мне не понравились, то другие пирующие в этом великолепном зале оценили всё в полной мере. Они сидели группами на площадке под струями света, как клубок радуг, и, согласно новому обычаю, впадали в восторг и экстаз от полученных удовольствий. И женщины, и мужчины задерживались на каждом лакомстве, словно это была божественная ласка.

Форенис, сверкая глазами, смотрела на них, изредка бросая то одному, то другому несколько слов между беседами со мной, и время от времени подзывала какое-нибудь привилегированное существо, чтобы дать ему кусочек яства с королевского блюда. Почетный гость съедал его с экстравагантным жестом или (как случилось дважды) убирал в складки своей одежды как сокровище, слишком дорогое, чтобы его могли осквернить человеческие губы.

Для меня эта лесть казалась грубой и отвратительной, но Форенис, возможно, по привычке, принимала ее как должное. Надо полагать, где-то в ней была слабость, хотя внешне она не бросалась в глаза. Лицо ее было достаточно властным, тонким и, кроме того, удивительно красивым. Все придворные в пиршественном зале восторженно отзывались о лике и других красотах тела и конечностей Форенис, и хотя я не был склонен оценивать их по достоинству, я не мог не видеть, что здесь, по крайней мере, у них есть основания для восхищения, ибо, несомненно, боги никогда не оказывали смертной женщине более высокой благосклонности. И все же, как бы ни была она прекрасна, я предпочитал смотреть на Илгу, девушку, которая, в силу своего ранга, имела честь сидеть на диване позади нас в качестве ближайшей помощницы. В лице Илги была та искренность, которой не хватало лицу Форенис.

Они ели не для того, чтобы насытить свои тела, эти пирующие в пиршественном зале царской пирамиды, но все они ели, чтобы усладить себя, и с каждым блюдом и чашей, которые приносили рабы, они выставляли напоказ новые манеры. Некоторые из их повадок показались мне граничащими с неуважением. В середине трапезы один нарядный щеголь – он был губернатором одной из провинций, изгнанным в столицу из-за восстания в его собственных землях, – этот роскошный щеголь, я повтарюсь, прошел между группами пирующих с раскрасневшимся лицом и нетвердой походкой и поклонился перед диваном.

– Самая удивительная императрица, – воскликнул он, – прекраснейшая из богинь, царица, царствующая в моем обожаемом сердце, приветствую тебя!

Форенис с улыбкой протянула ему свой кубок. Я посмотрел, чтобы увидеть, как он наливает почтительное возлияние, но ничего этого не произошло. Он поднес напиток к губам и осушил его до последней капли.

– Пусть все твои беды, – воскликнул он, – уйдут от тебя так же легко и оставят такой же приятный аромат.

Императрица повернулась ко мне с одним из своих быстрых взглядов.

– Вам не нравится эта новая традиция?

На что я прямо ответил, что выливать напиток к ногам человека стало по обычаю знаком уважения, но пить его показалось мне просто самолюбованием, которым можно заниматься где угодно.

– Вы все еще придерживаетесь старых строгих учений, – сказала она. – Наш новый свод правил предписывает нам прежде всего наслаждаться жизнью, а другие вещи упорядочивать так, чтобы они не мешали нам получать непосредственное удовольствие.

И вот пир продолжался, гости упражнялись в чревоугодии и нелепостях, а стражники стояли с оружием в руках по периметру стен, неподвижные и суровые, как статуи, высеченные из белого камня за ними. Но неожиданно оргии был положен конец. У дальнего входа в пиршественный зал возникло волнение, раздался стук – двое стражников скрестили копья у входа. Но человек, которого они пытались остановить – или, возможно, заколоть, – миновал их невредимым и прошел по дорожке между огнями и группами пирующих. Все оглядывались на него, некоторые бросали ему грубые слова, но никто не осмелился остановить его продвижение. Несколько человек, в основном женщины, как я заметил, вздрогнули, когда он проходил мимо них, словно их охватил ледяной холод; и в конце концов он подошел и встал перед диваном Форенис и пристально посмотрел на нее, но не поклонился.

Это был дряхлый старик, с белыми волосами, спадающими на плечи, и лохматой белой бородой. На его ногах и ступнях комьями висела дорожная грязь. Его исхудавшее тело было обнажено, если не считать одной лишь накидки на плечи и поясницу, а в руке он держал жезл с символом Господа нашего Солнца, сияющим на кончике. Этот жезл указывал на его касту, но ни по каким другим признакам я не смог его узнать.

Я принял его за одного из тех аскетов из клана жрецов, которые оставили спокойную сытую жизнь на Священной Горе и живут в опасных землях среди пылающих холмов, где ежедневно подвергаются опасности от падающих камней, от огненных потоков, от дурных испарений, от внезапных трещин земли и других движений этих изменчивых территорий, а также от больших ящеров и других чудовищных зверей, которые преследуют их. Они постоянно напоминают о могуществе Святых Богов и о ненадежности этой хрупкой земли, на которой мы находим свое пристанище, и поэтому обитатели этих мест становятся закаленными в духе и обретают власть над тайнами, которые даже самые ученые и образованные из других людей никогда не смогут постичь".

Когда старик остановился, в комнате воцарилась тишина, и первой ее нарушила Форенис.

– Эти два стражника, – сказала она своим чистым, несущимся голосом, – которые охраняли дверь, не справляются со своей работой. Я не могу иметь несовершенных слуг, уберите их.

Следующие по рангу солдаты подняли копья и ударили их, а двое стражников, которые впустили старика, упали на землю. Один вскрикнул, другой не издал ни звука: оба удара были нанесены очень ловко.

Старик наконец подал голос – тонкий, высокий и надломленный.

– Еще одно преступление добавилось к твоему счету, Форенис. Даже половина твоей армии не смогла бы помешать мне войти, если бы я захотел, и позволь мне сказать тебе, что я здесь, чтобы принести тебе последнее предупреждение. Боги оказали тебе большую милость, они дали тебе достоинства, благодаря которым ты смогла возвыситься над своими собратьями, и в конце концов над тобой возвысился только трон. На Священной Горе сочли за благо позволить тебе проявить последние амбиции и сесть на трон, который так же давно и почетно занимали древние короли Атлантиды.

Улыбаясь, императрица откинулась на спинку дивана.

– Похоже, я получила все это по своему выбору и вопреки голосам твоих друзей. Возможно, я обязана тебе, старик, небольшой порцией благодарности, хотя я и предлагала тебе ее возместить; но для моих господ жрецов их одобрение имело достаточно малую ценность, когда я его получила. Я хотела бы, чтобы ты помнил, что я так же прочно сидела на троне Атлантиды, как эта пирамида стоит на своем основании, когда твои изможденные жрецы поднялись, чтобы дать свое жалкое благословение.

Старик отмахнулся от ее слов.

– Выслушайте меня, – сказал он. – Я здесь не с пустяковым посланием. Нет ничего пустячного в угрозе, которую я могу адресовать тебе, Форенис. С твоими огненными трубами, с твоим управлением войсками и прочими дьявольскими хитростями тебя нелегко свергнуть простыми человеческими средствами, хотя, конечно, эти бедные мятежники, которые тявкают у стен твоего города, уже достаточно долго удерживают свои позиции. Может быть, вы утомлены, я не знаю. Может быть, вы слишком увлеклись своими пирами, нарядами, пышностью и развратом, чтобы найти досуг для обращения к военному искусству. Может быть, дух мужчины покинул твою руку и мозг, и ты снова стала женщиной – слабой и любящей удовольствия, опять-таки я не знаю.

– Но это должно случиться, ты должна исправить зло, которое совершила, ты должна дать хлеб голодающим людям, даже если ты отнимешь его у обжор в этом зале, ты должна вернуть Атлантиду в то состояние, в котором она была тебе доверена – иначе ты будешь смещена. Нельзя допустить, чтобы страна снова погрузилась в беззаконие и варварство, из которого ее вытащили древние короли. Ты слышишь, Форенис. Теперь дай мне честный ответ.

– Говори его честно. О! Ради своей судьбы, скажи ему честно, – послышался позади нас торопливый шепот Ильги. Но императрица не обратила на него внимания. Она откинулась на подушки дивана, насупив брови.

– Ты смеешь угрожать мне, старик, зная, кто я такая?

– Я знаю твое происхождение, – сказал он серьезно, – так же хорошо, как и ты сама. Что же касается моей смелости, то это пустяки. Нужно быть всего лишь робким человеком, чтобы осмелиться произнести слова, которые Высокие Боги вложили в его уста.

– Я буду править этим королевством по своему усмотрению. Я не потерплю вмешательства ни от одного существа на этой земле, ни под ней, ни в небе над ней. Боги избрали меня своим наместником в Атлантиде, и они не смещают меня через таких существ, как ты. Уходи, старик, и изображай фанатика в другом месте. Хорошо, что я питаю к тебе старую благосклонность, иначе ты не покинул бы это место невредимым.

– Вот теперь ты действительно проиграла, – услышал я сзади бормотание Илги, а старик перед нами не сдвинулся ни на шаг. Вместо этого он поднял Символ нашего Господа Солнца и произнес свое проклятие.

– Твое богохульство дало ответ, о котором я просил. Услышьте, как я объявляю войну от имени тех, против кого вы бросили свои оскорбления. Ты будешь свергнута и отправлена к низшим богам. Любой ценой земля должна быть очищена от тебя и твоих деяний, а также от всего зла, причиненного ей, пока ты оскверняла трон древних королей. Ты не исправишься и не уступишь покорно. Ты кичишься тем, что сидишь на своем троне так же прочно, как эта пирамида стоит на своем основании. Видишь, как мало ты знаешь о том, что несет будущее. Я говорю тебе, что, пока ты еще императрица, ты увидишь, как эта царственная пирамида, которую ты загрязнила своими распутствами, будет разрушена, ярус за ярусом, камень за камнем, и развеяна, как пух, развеянный по ветру.

– Ты можешь разрушить пирамиду, – презрительно сказала Форенис. – Я сама кое-что знаю о силах земли, что и продемонстрировала этой ночью. Но даже если ты сейчас раскрошишь все камни над нами и сотрешь их в пыль, я все равно останусь императрицей. Какую силу вы, безумные жрецы, можете направить против меня, которую я не смогу отразить и уничтожить?

– У нас есть оружие, выкованное не в смертной кузнице, – прокричал старик, – ключ от которого сейчас хранится в Ковчеге Тайн. Но это оружие может быть использовано лишь в качестве последнего средства. Природа его слишком ужасна, чтобы передать ее словами. Сначала против вас будут направлены другие наши силы, и ради этой бедной страны я молюсь, чтобы они заставили вас вздрогнуть. Но будьте уверены, Форенис, что мы не отступим, как только приложим руку к этому делу. Мы доведем его до конца, даже если ценой этого будет всеобщее сожжение и разрушение. И знай, дочь свинопаса: все Высшие Боги согласны, что ты преисполнена греха, чтобы это продолжалось безнаказанно.

– Говори с ним честно, – призвала сзади Илга. – Он обладает силой, о которой ты даже не можешь догадаться.

Императрица хотела подняться, но Илга вцепилась ей в юбку.

– Ради своей славы, – убеждала она, – ради своей жизни не бросайте ему вызов.

Но Форенис яростно отбросила ее в сторону и в порыве страсти набросилась на старика.

– Ты смеешь называть меня богохульницей, которая хулила саму себя? Ты смеешь поносить мое рождение, которое пришло прямо с самых высоких небес? Старик, твое безумие защищает тебя отчасти, но не во всем. Ты будешь выпорот. Ты слышишь меня? Я говорю, выпороть. Худая плоть будет содрана с твоих тощих костей, и ты уйдешь отсюда, как красный и кровоточащий пример для тех, кто осмелится противиться своей императрице. Вот, кто-нибудь из вас, возьмите этого человека, и да выпорите его там, где он стоит.

Ее крик прозвучал достаточно отчетливо. Но ни одна душа среди этих блистательных пирующих не двинулась с места. Ни один солдат среди стражников не сошел со своего места. Вокруг повисла страшная тишина. Казалось, никто в зале не смел даже вздохнуть. Все чувствовали, что в самом воздухе витает судьба.

Форенис, наклонив голову вперед, переходила от одной группы к другой. Ее лицо было напряженным.

– Неужели среди всех этих красивых губошлепов у меня нет настоящих слуг, – спросила она, – неужели у меня совсем нет слуг?

Никто не двигался. Они стояли, или сидели, или ерзали, как зачарованные. Я сам, с первых слов, которые он произнес, узнал старика по голосу. Это был Заэмон, слабовольный правитель, благодаря которому императрица сделала первый шаг к власти; этот искренний искатель тайн, который знал больше об их силах и о скрытых возможностях, чем любой другой житель Священной горы, даже в то время, когда я уехал в свою колонию. А теперь, во время своей диковинной отшельнической жизни, сколько еще нового он мог узнать? Я был раздираем противоречивыми чувствами. Я был многим обязан клану жрецов в силу своей клятвы и членства в нем, казалось, что не менее обязан я был и Форенис. И, опять же, был ли Заэмон действительно полномочным посланником высшего совета жрецов Священной горы? И была ли императрица истинно низложена Высшими Богами, или же она все еще императрица и все еще руководитель моего служения? Я не мог сказать, и потому сидел на своем месте в ожидании того, что принесет это событие.

Ярость Форенис росла.

– Неужели я здесь одна? – кричала она. – Неужели я избаловала вас, существа, лишив всякой благодарности? Похоже, что наконец-то я хочу нового начальника для своей стражи. Эй! Кто будет начальником стражи императрицы?

Взгляды всех присутствующих разом переместились, они заколебались. Затем из дальнего конца зала к ним подошел грузный человек, и все остальные вздрогнули, увидев его.

– Значит, Тарка, ты предпочитаешь взять на себя риск и остаться начальником стражи? – сказала она со злобной насмешкой. – Воистину, не так уж много было желающих лишить тебя этой должности. Я устрою прекрасную расстановку по должностям в уплату за работу этой ночи. А пока, Тарка, исполняй свой долг.

Человек поднялся, явно робея. Он был крепкого телосложения, но совсем не воинственный, и хотя над его украшенной бородой почти не было видно щек, я заметил, что он побледнел, когда подошел к священнику.

– Мой господин, – тихо сказал он, – я должен попросить вас пройти со мной.

– Отойди в сторону, – сказал старик, выставляя перед собой Символ.

Я видел, как его взгляд остановился на солдате, а брови сошлись в напряжении воли.

Тарка тоже увидел это, и я подумал, что он отойдет, но, сделав над собой усилие, он сохранил мужественность и настойчиво повторил свой призыв.

– Я должен повиноваться приказу моей госпожи, и я хочу, чтобы вы помнили, мой господин, что я всего лишь слуга. Ты должен пойти со мной к плетке.

– Я предупреждаю тебя! – вскричал старик. – Уйди с моего пути!

Должно быть, с мужеством отчаяния солдат решился применить силу. Но рука, которую он протянул, безвольно упала обратно на бок, как только коснулась голого плеча старика, как будто ее ударило каким-то током. Казалось, он ожидал такого отпора; но когда он поднял эту руку с помощью другой и, взглянув на нее, увидел ее белизну, он испустил вопль, как раненый зверь.

– О, боги! – вскричал он. – Только не это. Пощадите меня!

Но Заэмон все еще смотрел на него. Лицо мужчины исказилось, и он поднес к нему свою руку и дернул за бороду, которая была завита и заплетена по новой моде того времени. Стоявшая рядом женщина вскрикнула, когда половина бороды оторвалась в его пальцах. Под ней оказалась серебристая белизна на половину лица. Заэмон поразил его внезапной проказой, от которой уже невозможно было излечиться.

Но и тогда наказание не закончилось. Судороги перешли на другие части тела, он сорвал с себя доспехи и одежду, и всегда там, где виднелась голая плоть, ужасная чума оставляла свой белый след; в конце концов, не в силах больше терпеть, человек упал на мостовую и так лежал, корчась.

Заэмон не сказал больше ни слова. Он поднял перед собой Символ, устремил свой взор на дальнюю дверь пиршественного зала и пошел прямо к ней, и все, кто попадался ему на пути, отшатывались от него с откровенным содроганием. И через створки двери он скрылся из виду, по-прежнему без слов, по-прежнему не остановленный.

Я взглянул на Форенис. Ее прекрасное лицо выглядело осунувшимся и изможденным. Это было первое большое поражение, с которым она столкнулась за всю свою жизнь, и потрясение от него и видение того, что может последовать за ним, ошеломило ее. Увы, если бы она могла угадать хотя бы десятую часть тех ужасов, которые таило в себе будущее, Атлантиду можно было бы спасти еще тогда.

Глава 6. Хищники городских стен

Вот таким был мой прием в столице Атлантиды и первое знакомство с ее новой политикой. Я охотно признаюсь в собственном бездействии и медлительности; но все это было преднамеренно. Старые узы долга, казалось, были утрачены или, по крайней мере, смешались между собой. Раньше служить королю означало служить клану жрецов, из которого он был избран и главой которого являлся. Но Форенис была самодуркой и, похоже, правила самостоятельно; если верить Заемону, то он был глашатаем жрецов, а их клан поставил ее в неловкое положение, и как простому честному человеку выбирать между ними?

Но холодный рассудок подсказывал мне, что правительства создаются для блага всей страны, и я сказал себе, что выбор будет за мной. Я должен выяснить, какое правительство лучше всего служит Атлантиде, и сделать все, что в моих силах, чтобы привести его к полноценной власти. И тут сразу же открылся еще один путь в лабиринте: Я слышал немало разговоров о мятежниках, о другой фракции атлантов, которая, каковы бы ни были ее недостатки, была, во всяком случае, достаточно сильна, чтобы осадить столицу, и прежде чем принять окончательное решение, следовало бы рассмотреть их требования в совокупности с остальными. Поэтому вечером того самого дня, когда я только что вновь ступил на берега старой страны, я отправился за сведениями по этому вопросу.

Никто в королевской пирамиде не стал меня провожать. Пир закончился ужасной сценой, которую я описал выше на этих скрижалях, ибо, когда Тарка корчился на полу и демонстрировал жуткие шрамы своей проказы, даже у самых прожорливых не хватало аппетита для дальнейшей трапезы. Некоторое время Форенис смотрела на пирующих в молчаливой ярости, но не произнесла больше ни слова, затем ее взгляд обратился на меня, хотя и несколько смягчился.

– Может быть, ты и честный человек, Девкалион, – сказала она наконец, – но ты чудовищно холоден. Интересно, когда ты оттаешь?

И тут она улыбнулась.

– Думаю, скоро. Но сейчас я прощаюсь с вами. Утром мы возьмем эту страну за плечи и приведем ее в надлежащий порядок.

Тогда она покинула пиршественный зал, Илга последовала за ней, а я, руководствуясь своим званием, вышел следом, в то время как все остальные стояли и произносили приветствия. Но я остановился возле Тарки и положил руку на его нечистую плоть.

– Ты несчастный человек, – сказал я, – но я восхищаюсь храбрым солдатом. Если от твоей чумы можно получить избавление, я воспользуюсь правом на его получение.

Благодарность мужчины вырвалась из его искалеченного рта, а некоторые из тех, кто находился рядом, вздрогнули от отвращения. Я повернулся к ним с опущенными бровями:

– Ваше милосердие, милорды, похоже, столь же малозначимо, как и ваше мужество. Вы изобразили прекрасное неверие в изречения Заэмона и молчаливое презрение к его священству, но когда дело дошло до того, чтобы наложить на него руку, вы проявили благоразумие, которое в былые времена мы бы назвали мерзким словом. Я бы предпочел быть Таркой, со всей его скверной, чем кем-то из вас в вашем нынешнем виде.

С этими словами я холодно подождал, пока они отдадут мне должное приветствие, а затем вышел из пиршественного зала, не удостоив ни одну душу взглядом. Я направился к большим воротам пирамиды, позвал стражника и потребовал прохода. Тот был достаточно учтив, но открыл ворота с некоторым сомнением.

– Слуги моего господина еще не поднялись?

– У меня их нет.

– Милорд знает, в каком состоянии улицы?

– Я знал их двадцать лет назад. Я смогу найти дорогу.

– Милорд должен помнить, что город осажден, – упорствовал парень. – Люди голодны. Они рыщут бандами после наступления ночи, и я не сомневаюсь, что мой господин победит в бою при любых обстоятельствах, но…

– Совершенно верно. Я не желаю сегодня уличных потасовок. Одолжите мне, прошу вас, достаточное количество людей. Вы лучше знаете, кто нужен. Что касается меня, то я привык к городу с тихими улицами.

Несколько крепких парней были выделены для моего сопровождения, и, держа их в две шеренги по обе стороны, я вышел из насыщенного ароматами воздуха пирамиды в прохладный лунный свет города. Моей целью было осмотреть стены и выяснить, как ведут себя эти мятежники.

Но боги сочли нужным сначала дать мне иное обучение. Город, каким я увидел его во время ночной прогулки, уже не был той старой столицей, которую я знал, справедливым слиянием веков, должной смесью комфорта и великолепия. Великолепие было на месте, только значительно увеличилось. Целые кварталы были сметены, чтобы освободить место для новых дворцов и новых пирамид богачей, и я не мог не восхититься мастерством и умением, которые сделали возможными такие великолепные памятники.

И, действительно, глядя на них там, под серебром лунного света, я почти мог понять эмоции европейцев и других варварских дикарей, которые заставляют их поклоняться всем этим грандиозным сооружениям как богам, поскольку они считают их слишком прекрасными и величественными, чтобы быть возведенными человеческими руками без посторонней помощи.

И все же, если этим легко восхищаться, то легко увидеть и явную демонстрацию того, какой ценой были возведены эти великие сооружения. С каждого участка земли, где под луной серебрилась одна из этих величественных громад, было выселено по сотне семей, оставленных на произвол судьбы под открытым небом, и, как следствие, теперь в каждой щели была своя порция спящих, а в каждой тени – свой отряд свирепых диких тварей, готовых броситься и ограбить или убить всех путников, обладающих меньшей силой, чем их собственная.

Сам я не балую простых людей. Я говорю, что если оставить человека голодать и дрожать, он будет работать, чтобы добыть себе еду и одежду, а если нет, то пусть умирает, и государство избавится от никчемного человека. Но вот рядом с нами, когда мы проходили через многие палаты, были видны следы свирепого угнетения; в сточных канавах валялись обглоданные трупы, кости которых проступали сквозь тощую кожу; и действительно, было очевидно, что, за исключением немногих привилегированных, жители великой столицы находятся под жесточайшим гнетом.

Но, хотя я и сожалел об этом, я не мог на это сильно жаловаться. По древнему закону страны все люди, великие и малые, были слугами короля, которых можно было беспрекословно направить на любые задуманные им цели, а на месте короля стояла Форенис. Поэтому я старался не думать об измене, но со вздохом шел дальше, не сводя глаз с бед и убожеств проезжей части и посылая свои мысли к звездам, висевшим в сиреневой ночи над головой, и к Высшим Богам, обитавшим среди них, в поисках, если это возможно, руководства для моей будущей политической стратегии. И вот со временем извилистые улочки привели нас к стенам, и, петляя по ним и давая соответствующие отклики дозорным, которые били в свои барабаны, когда мы проходили мимо, мы вовремя подошли к тем большим воротам, которые были в ведении капитана гарнизона.

Здесь, как видно, произошел какой-то особый переполох. В тихом ночном воздухе поднялся шум смеха, а вместе с ним то и дело раздавалось рычание и рев огромного зверя, то и дело слышался крик раненого человека. Но что бы там ни происходило, это была не та сцена, на которую можно наткнуться внезапно. Въездные ворота нашей великой столицы были спроектированы их древними строителями не менее прочными, чем сами стены. Там стояли четыре пары задвижек, каждая из которых представляла собой чудовищную каменную глыбу в два человеческих роста в длину и в один человеческий рост в толщину, и стена была расширена вдвое, чтобы вместить их, заключив между двумя своими частями открытый круг. Четверо ворот были установлены одни на внутренней, другие на внешней стороне каждой из этих стен, и скрытый механизм так соединял их, что каждые из них не могли открыться, пока не были закрыты другие, а что касается их преодоления без боевых машин, то с такой же глупостью можно было бы попытаться столкнуть королевскую пирамиду голыми руками.

Мой эскорт протрубил в рог, висевший на стене, приглашая выйти по вызову, и стражник подошел к прорези для стрел и осмотрел наши лица и наши вещи. Его опрос проходил в соответствии с древней формой изложения, что очень долго, и это было еще более утомительно из-за шума изнутри, который то и дело заглушал все разговоры между нами.

Но наконец формальности были должным образом соблюдены, и он отпер массивные каменные засовы и задвижки и распахнул одну чудовищную каменную задвижку двери. Мы с товарищами ввалились в помещение, образованное из толщины стены между двумя дверями, и тут надзиратель с орудиями потянулся к открытой задвижке и снова подошел ко мне сквозь строй моих сопровождающих, низко склонившись до земли.

– Мне нечем вас наградить, – резко сказал я. – Приступайте к своим обязанностям. Открой мне другую дверь.

– При всем уважении, милорд, будет лучше, если я сначала объявлю о прибытии моего господина. В помещении происходит притравка, а тигры пока еще просто дикари и не уважают людей.

– Что?

– Тигры, если мой господин разрешит им так называться. Они травят пленников двумя огромными зверями, которых императрица (да будет благоговейно имя ее) прислала сюда, чтобы помочь нам удержать ворота. Но если мой господин желает, есть палаты, ведущие от этого прохода, и галереи, выходящие из них на цирк, и оттуда мой господин может наблюдать за происходящим без помех.

Простая жажда убийства вызывает во мне лишь отвращение, но я подозревал в этом деле распоряжения императрицы, и мне было любопытно посмотреть на ее замысел. Поэтому я вошел в домик стражника, а затем в галерею, которая выходила в цирк вместе с бойницами для стрелков. Старые строители этого сооружения предназначали их для второй линии обороны, так как, если бы наружные двери были взломаны, врага можно было бы быстро расстрелять в этом цирке, не будучи в состоянии нанести ответный удар, и таким образом он попал бы в смертельную ловушку. Но как место для наблюдения за зрелищем они были не менее удобны.

Цирк был ярко освещен лунным светом, и воздух, который доносился до меня из него, был едким от запаха крови. В происходящем не было никакого смысла: как я уже сказал, это было простое убийство, и это зрелище вызвало у меня отвращение. Я не ханжа в этом вопросе. Дайте пленному оружие, посадите его в яму со зверями приемлемой для человека силы, и пусть он сражается до конца, если хотите, а я могу смотреть на это и аплодировать ударам. Военнопленный, будучи заключённым, заслужил смерть по естественному праву, и предпочитает получить свой последний удар в жаркой борьбе, чем быть зарубленным топором палача. И это роскошь для любого храбреца – либо помогать, либо наблюдать за оживленной дракой. Но эта травля в цирке между воротами не походила на честный бой.

Начнем с того, что звери не были достойными противниками для одиноких мужчин. В самом деле, двадцать вооруженных мужчин вполне могли спастись от них бегством. Когда стражник сказал о тиграх, я предположил, что он имел в виду больших лесных кошек. Но здесь, в цирке, я увидел пару самых страшных из всех пушных зверей суши, больших пещерных тигров – огромных чудовищ, такой непомерной силы, что от голода они нередко могут утащить мамонта, если найдут его в стороне от стада.

Как они попали в плен, я не мог сказать. Хоть я и был охотником на зверей на протяжении всех своих лет, мне не стыдно сказать, что к убийству пещерного тигра я всегда подходил с хитростью и бесконечной осторожностью. Схватить его живьем и доставить в город на цепи было выше моих самых смелых замыслов, а мне приписывали не одно нововведение. Но здесь все было на практике, и я увидел в этих пленных зверях новое свидетельство гения Форенис.

Назначение этих двух пещерных тигров было ясно – пока они находились в цирке и были на свободе, ни одно живое существо не могло перейти от одних ворот к другим. Они были новым и надежным дополнением к обороне столицы. Вокруг горла каждого из них был ошейник из бронзы, а на ошейнике висела массивная цепь, которая вела к стене, где ее можно было отпустить или затащить с помощью лебедки в одну из потайных галерей. Таким образом, в обычные моменты два огромных зверя могли быть на привязи, по одному в каждом конце цирка, как показывал мусор из костей и прочего беспорядка, оставляя свободный проход между двумя дверями.

Но когда я стоял у бойницы, глядя вниз, в лунный свет цирка, эти цепи были ослаблены (хотя у каждой лебедки стояли люди), и огромные полосатые звери рыскали по цирку с лязгом и звоном звеньев. На мостовой лежали тела примерно восьми человек, мертвые и недоеденные, и хотя пещерные тигры то и дело останавливались, чтобы погладить их и потрепать игривыми ударами лап, они не делали никаких попыток приступить к трапезе. Было ясно, что эта жестокая забава стала для них привычной, и они знали, что есть еще другие их жертвы, которые еще должны пополнить их счет.

Вскоре, как я и наблюдал, задвижка дальних ворот откинулась на расстояние вытянутой руки, и пленник, яростно сопротивляясь, был вытолкнут в цирк. Он упал на лицо и, оглядевшись вокруг, лежал совершенно неподвижно, опустив глаза в землю, пассивно ожидая своей участи. Громоздкий камень ворот с грохотом опустился на свое место, пещерные тигры развернулись на месте, а среди наблюдателей, стоявших за бойницами для лучников, то и дело вспыхивали споры.

Казалось, в этой жалкой игре есть свои жестокие тонкости. Раздался резкий лязг, когда заработали лебедки, и привязные цепи натянулись на несколько звеньев. Один из пещерных тигров присел на корточки, распушил хвост и с силой рванулся вперед. Цепь натянулась, массивные звенья запели от напряжения, и огромный зверь издал рев, от которого задрожали стены. Он промахнулся мимо лежащего человека на расстояние вытянутой руки, и наблюдатели, стоявшие за бойницами, закричали от восторга. Другой тигр тоже прыгнул и также промахнулся, и снова раздались крики удовольствия, которые смешались с ревом зверей. Человек лежал неподвижно в своей позе. Более трусливый или более храбрый мог бы бежать от смерти или встретить ее лицом к лицу, но этот несчастный пленник выбрал средний путь – он позволил смерти самой прийти к нему и имел достаточно стойкости, чтобы ждать ее, не шелохнувшись.

Оказалось, что огромные пещерные тигры привыкли к этому отвратительному виду развлечений. Больше не было ни диких прыжков, ни ударов массивных цепей. Они легли на мостовую и вскоре начали мурлыкать, перекатываясь на бок и с наслаждением потираясь. Пленник по-прежнему неподвижно лежал в своей позе.

Постепенно чудовищные звери подтянулись к концу своих цепей и стали пытаться достать человека вытянутой передней лапой. Самец не мог до него дотронуться; самка могла лишь достать его дальним кончиком когтя, и я видел, как при каждом движении на голой коже его бока появлялась красная царапина. Но пленник все равно не шевелился. Мне подумалось, что они должны ослабить еще несколько звеньев одной из тигриных цепей, или позволить этой мерзкой игре затянуться до полного изнурения.

Но мне предстояло еще многое узнать. Самец тигра, то ли наученный своей собственной дьявольской сущностью, то ли теми отродьями, которые были его сторожами, приготовил еще одну уловку. Он поднялся на лапы и развернулся, упираясь спиной в цепь. Крик аплодисментов со стороны скрытых за бойницами людей показал, что они знают, что их ждет; и тут чудовищный зверь, вытянувшись во всю свою огромную длину, резко ударил одной задней лапой.

Я услышал, как хрустнули ребра пленника при ударе, и в тот же миг тело несчастного отбросило ударом, как можно отбросить рукой плод. Но далеко оно не улетело. Было ясно, что тигрица прекрасно знакома с этим маневром своего товарища. Она поймала мужчину на привязи, минуту возилась над ним, а затем подбросила его высоко в воздух и прыгнула за ним во весь свой огромный рост.

Другие зрители сочли это великолепным, их ликующие возгласы говорили о том же. А у меня от этого зрелища вздымалось сердце. Как только тигры настигли его, человек был убит, правда, без лишних проволочек. Даже легкий удар этих страшных лап убил бы самого сильного человека. Но видеть, как два пещерных тигра забавляются с телом несчастного, было оскорблением гордости нашей расы.

Однако я был здесь не для того, чтобы проповедовать превосходство человека над зверями, а также непристойность и унизительность того, чтобы позволять человеку подвергаться излишним издевательствам. Я пришел узнать для себя новый порядок вещей в царстве Атлантиды, и поэтому я стоял на своем месте за смотровой щелью со спокойным лицом. А вскоре разыгралась еще одна сцена в этом жутком спектакле.

Пещерные тигры устали от своей забавы, и сначала один, а затем другой снова принялись рыскать по замусоренным мостовым, скребя и звеня тяжелыми цепями. Они не стали пировать на предоставленных им телах. Это будет потом. В настоящем же их увлекала бойня, и они думали, что будут предаваться ей и дальше. Похоже, они знали своих зрителей.

Снова лязгнула лебедка, и привязные цепи оттащили огромных зверей от дверного проема, снова распахнулась задвижка дальней двери, и в цирк с трудом втащили еще одного пленника. Меня охватила дурнота, когда я увидел, что это женщина, но все же, учитывая цель, которая стояла передо мной, я не стал мешать.

Дело не в том, что я никогда раньше не видел женщин, отправленных на смерть. Генерал, который воевал, должен был в свое время убивать женщин наравне с мужчинами; да, и видел, как они получали свой смертельный удар в пылких схватках. И все же в этом жестоком беспомощном жертвоприношении пленной женщины было что-то настолько бесстыдное, что я с трудом удержался, чтобы не вмешаться. Тем не менее, всегда бывает так, что личность должна быть принесена в жертву политике, и поэтому, как я уже сказал, я наблюдал за происходящим, внешне холодный и бесстрастный.

Но я наблюдал (признаюсь честно) с учащенным сердцем. Здесь не было угрюмой покорной жертвы, как в прошлый раз. Она могла быть более трусливой (как некоторые женщины), могла быть более храброй (как многие женщины), но, во всяком случае, было ясно, что она собирается бороться за свою жизнь и, возможно, причинить серьезный урон, прежде чем уступит ее. Наблюдатели за бойницами понимали это. Их ставки и гул одобрения громко разнеслись по кольцу цирка.

Они раздевали своих пленников, прежде чем бросить их на верную смерть, донага, ибо одежда имеет свою цену; и вот женщина стояла голая в лунном свете.

Она прижалась спиной к огромной каменной двери, через которую вошла, и с сияющим взором встретила судьбу. Боги! Бывали времена в ранние годы, когда я мог бы выхватить меч, спрыгнуть вниз и сразиться за нее там, ради самого восторга от такой битвы. Но сейчас политика сдерживала меня. Может быть, отдельному человеку и нужна рука помощи, но становилось все более и более ясно, что Атлантиде тоже нужен министр; а перед этими большими нуждами меньшие по необходимости должны погибнуть. Тем не менее, следует отметить, что если я не прыгну вниз, то ни у кого из присутствовавших в тот вечер мужчин не останется достаточно мужества, чтобы решиться на такую возможность.

У меня сердце ёкнуло, когда я наблюдал за ней. Она выбрала кость из мусора на тротуаре и отбила ей голову, ударив о стену. Затем зубами она придала острию еще большую остроту. Я видел, как блестели ее зубы в лучах луны, когда она кусала ими.

Огромные пещерные тигры, которые при ходьбе возвышались над ней на целую голову, приближались к ней все ближе, но явно не обращали на нее внимания. Это было частью их привычной схемы мучений, и женщина хорошо это знала. Было что-то невыносимое в их бесшумных, непрекращающихся рысканиях по мостовой. Я видел, как вздымалась грудь пленницы, когда она наблюдала за ними. Подобный ужас сделал бы многих жертв бессильными и беспомощными.

Но эта была смелее, чем я предполагал. Она не стала дожидаться прыжка: первое нападение она совершила сама. Когда тигрица направилась к ней и уже поворачивалась, она резко вскочила на ноги и с силой ударила ее в глаз своей заостренной костью. Рев зрителей возвестил об этом ударе. Глаз пещерного тигра не вытек, но тщедушное оружие нанесло ему чувствительную рану, и он с ревом удивления и боли отскочил в сторону, чтобы освободить место для броска и прыжка.

Но женщина не стала дожидаться его нападения. С пронзительным криком она рванулась вперед, на полной скорости пронеслась по лунному свету прямо к той затененной части крепостной стены, в толще которой я устроил свой наблюдательный пункт; а затем, напрягая все сухожилия своего тела, совершила самый большой прыжок, который, несомненно, когда-либо совершал человек, даже когда его подстегивали ужас и отчаяние. Через день я измерил его, и хотя, несомненно, она прибавила к этому числу еще немало за счет силы своего бега, который гнал ее, цепляясь за шершавую поверхность стены, можно с уверенностью сказать, что в этом великолепном прыжке ее ноги болтались на высоте добрых двух с половиной человеческих ростов над тротуаром.

Я говорю, что это было чудовищно, но тогда толчок был более чем необычным, а сама женщина далеко выходила за рамки привычного и по манерам, и по сообразительности; и в конце прыжка она уперлась пятью пальцами в подоконник бойницы, из которой я наблюдал. Даже тогда она должна была соскользнуть назад, если бы была предоставлена сама себе, потому что подоконник был наклонным, а камень – гладким, но я протянул руку и схватил ее за запястье, и мгновенно она вскарабкалась наверх, опираясь обоими коленями на подоконник, и ее пальцы обвились вокруг, чтобы схватить мое запястье в свою очередь.

И теперь вы, наверное, думаете, что она изрекла молитвы и обещания, думая только о безопасности и защите. Ничего этого не было. С зверским бессловесным пыхтением она вновь ухватилась свободной рукой за заточенную кость и отчаянно метнула ее в прорезь для стрел. Рукой, сжимавшей мою, она притянула меня к себе, чтобы придать ударам больше силы, и я был настолько не готов к такому нападению, и с такой яростной внезапностью она нанесла его, что первый же удар едва не заставил меня затихнуть. Но я схватился с бедным бешеным существом так мягко, как только мог – нас разделял камень стены, – отобрал у нее оружие и крепко держал в руках, пока она не успокоилась.

– Это был неблагодарный удар, – сказал я. – Если бы не моя рука, ты бы сейчас соскользнула и стала жертвой лапы тигра.

– О, я должна убить кого-нибудь, – выкрикнула она, – пока меня саму не убили.

– Будет время подумать об этом в другой день, а пока что ты достаточно далеко от того, чтобы встретиться с новым злом.

– Ты лжешь мне. Ты бросишь меня зверям, как только я ослаблю хватку. Я знаю таких, как ты – ты не откажешься от своей забавы.

– Я постараюсь доказать тебе свою честность, – сказал я и позвал стражника, который охранял двери внизу.

– Прикажи привязать тигров на более короткую цепь, – велел я, – а сам выйди в цирк и помоги этой даме деликатно спуститься на землю.

Сказано – сделано, и я тоже вышел в цирк и присоединился к женщине, которая стояла в ожидании под лунным светом. Но другие, видевшие эти действия, ничуть не обрадовались перемене планов. Одна из больших каменных створок дальней двери поспешно открылась, и оттуда выскочил вооруженный и запыхавшийся мужчина.

– Клянусь всеми богами! – крикнул он. – Кто встал между мной и моим развлечением?

Я тихо шагнул вперед.

– Боюсь, господин, – сказал я, – что вы должны обрушить свой гнев на меня. Случайно я дал этой женщине убежище, и у меня не хватило духу вернуть ее вашим зверям.

Его пальцы начали щелкать по рукояти меча.

– Вы пришли не на тот базар со своими переживаниями. Я здесь капитан, и мое слово имеет силу, подчиняясь только кивку Форенис. Ты слышишь это? А знаешь ли ты, что я могу отдать тебя на растерзание этим моим полосатым стражникам за то, что ты влез сюда без приглашения?

Он пристально вгляделся в меня, но ясно увидел, что я чужак.

– Но, может быть, ты носишь имя, приятель, которое оправдывает твою дерзость?

– Девкалион – мое скромное имя, – сказал я, – но я не могу рассчитывать, что вы его знаете. Я только недавно высадился здесь, сударь, и когда я покидал Атлантиду несколько десятков лет назад, эти ворота охранял совсем другой человек, а не вы.

К этому времени он уже уперся лбом в мои ноги.

– Сегодня вечером я узнал от императрицы, что завтра она проведет новое назначение сановников этого королевства. Возможно, есть какие-нибудь пожелания, которые вы бы хотели, чтобы я представил ей в обмен на вашу любезность?

– Мой господин, – ответил тот, – если вы желаете, я могу хоть сейчас померяться силами с этими пещерными тиграми, а вы будете смотреть из-за стен и видеть, как они меня рвут.

– Зачем рассказывать мне то, что не является новостью?

– Я хочу напомнить моему господину о его власти, я хочу просить его о милосердии.

– Ты показал свою власть этим бедным пленникам, но, судя по тому, что осталось здесь, немногие из них вкусили от твоего милосердия.

– Был приказ, – сказал капитан ворот, как будто думал, что можно произнести здесь слово в его защиту, – приказ был, милорд, чтобы тигров держали свирепыми и приучали к убийству.

– Тогда, если ты лишь выполнил приказ, позволь мне быть последним, кто будет тебя укорять. Но мне угодно, чтобы эта женщина получила поблажку, и сейчас я хочу ее допросить.

Мужчина снова поднялся на ноги с явным облегчением, хотя все еще низко кланялся.

– Тогда, если мой господин окажет мне честь и расположится в моей комнате с видом на внешние ворота, эта услуга никогда не будет забыта.

– Показывай дорогу, – сказал я и, взяв женщину за руку, осторожно повел ее за собой. В двух концах цирка на коротких цепях бродили тигры, рыча и ворча.

Мы прошли через дверь в толщу внешней стены, и капитан ворот провел нас в свои личные покои, достаточно уютное помещение с видом на равнину за городом. Он зажег факел от своей лампы, вставил его в скобу на стене и, отвесив глубокий поклон и пройдя назад, оставил нас одних, закрыв за собой дверь. Он был трудолюбивым человеком, этот капитан, судя по тому, какими трофеями была набита его комната. Через ворота внизу могло войти немного торговцев, не обложенных им личной данью, поэтому, решив, что большая часть его товаров была получена незаконным путем, я без особого стеснения произвел отбор. Было неприлично, чтобы женщина, будучи атланткой, осталась без достойной одежды, как если бы она была простой дикаркой из Европы, поэтому я поискал среди трофеев капитана подходящую одежду.

Но когда я занялся поисками одежды, роясь среди куч и тюков, не имея достаточного опыта в этом деле, я услышал позади какой-то звук, заставивший меня повернуть голову, и увидел женщину с кинжалом, подобранным ею с пола, когда она доставала его из ножен.

Она заметила мой взгляд и выхватила оружие, но, видя, что я не сделал ни шага в ее сторону, ни движения, чтобы защитить себя, ждала там, где была, и вскоре вздрогнула.

– Ваши планы кажутся мне несколько замысловатыми, – сказал я. – Сначала вы хотели убить меня по мотивам, которые вы сами разъяснили, и которые я вполне понял. Далее в моей власти было оказать вам небольшую услугу, в результате которой вы находитесь здесь, а не, скажем прямо, там, в цирке. Почему вы хотите сейчас убить единственного человека, который может освободить вас и вывести за пределы этих стен, хотелось бы узнать мне с превеликим удовольствием. Я ничего не говорю о такой мелочи, как неблагодарность. Благодарность и неблагодарность здесь не имеют большого значения. В вашем сознании есть нечто гораздо большее.

Она сильно прижала руку к своей груди.

– Ты – Девкалион, – прошептала она, – я слышала, как ты это сказал.

– Я Девкалион. До сих пор я не знал причин стыдиться своего имени.

– А я из тех, – вскричала она, возвысив голос, – кто рвется к этому городу, потому что нашел свою судьбу слишком невыносимой на этой земле, какой она устроена сейчас. Мы слышали о твоем приходе из Юкатана. Это мы послали флот, чтобы захватить вас у входа в залив.

– Ваш флот дал нам хороший бой.

– О, я знаю, я знаю. У нас были наблюдатели на вершине холма, которые принесли нам весть. У нас было предзнаменование еще до этого. Там, где мы расположились с нашим войском перед стенами, мы видели больших птиц, уносивших убитых в горы. Но там, где флот потерпел неудачу, я увидела шанс, где я, женщина, могла бы…

– В чем ты хочешь преуспеть?

Я уселась на груду вещей капитана. Казалось, что здесь, наконец, я найду решение многих вопросов.

– Вы носите имя? – спросил я.

– Они зовут меня Наис.

– Хорошо, – сказал я и подал ей знак, чтобы она взяла одежду, которую я отыскал.

Она была очень похожа на Илгу, любимицу Форенис, но так как она не сказала мне о своем происхождении, я не стал спрашивать. Но по одному ее выговору я понял, что она не принадлежит к простому народу, и решился прийти к взаимопониманию.

–Наис, – сказал я, – ты хочешь убить меня. В то же время я не сомневаюсь, что ты хочешь жить сама, хотя бы для того, чтобы получить благодарность от своего народа за то, что ты сделала. Поэтому я заключу с тобой договор. Докажи мне, что моя смерть на благо Атлантиды, и я поклянусь нашим Владыкой Солнцем выйти с тобой за стены, где ты сможешь заколоть меня, а потом получить свою смерть. Или…

– Я не буду твоей рабыней.

– Я не требую от тебя служения. Или, иначе, я хотел сказать, я буду жить столько, сколько пожелают Высшие Боги, и делать все, что в моих силах, для этой страны. А что касается тебя – я освобожу тебя, чтобы ты тоже старалась изо всех сил. Так что теперь, молю тебя, говори.

Глава 7. Хищники городских стен (Продолжение)

– Ты освободишь меня, – сказала она, глядя на меня из-под бровей, – без каких-либо дальнейших требований или условий?

– Я освобожу тебя ровно на этих условиях, – ответил я, – если мы здесь действительно решим, что для Атлантиды будет лучше; если я умру, в этом случае свободу ты возьмешь себе сама.

– Мой господин ведет смелую игру.

– Вот, вот, – сказал я.

– Но я без колебаний возьму на себя все обязательства, если только мои идеи не будут опровергнуты самым очевидным образом.

– Вот еще одно доказательство, что вы, женщины, умеете напрасно терять время. – сказал я, – Предъявите мне достаточную причину, и вы убьете меня, где и как вам будет угодно. Давайте, приступайте к обвинению.

– Ты тиран.

– По крайней мере, я не выставлял свои тиранические замашки напоказ в Атлантиде последние двадцать лет. Да что там, Наис, я только вчера приплыл.

– Ты же не будешь отрицать, что вернулся из Юкатана с определенной целью.

– Я вернулся, потому что за мной послали. Императрица не называет причин для своего отзыва. Она излагает свою волю, и мы, те, кто ей служит, повинуемся беспрекословно.

– Да, я знаю эту старую догму.

– Если вы так дискредитируете мою скромную честность в самом начале, боюсь, мы далеко не продвинемся в нашем разбирательстве.

– Мой господин, должно быть, очень прост, – презрительно сказала эта странная женщина, – если он не знает того, что знает вся Атлантида.

– Тогда ты должен объяснить мне все по-простому. Там, на Юкатане, мы были слишком поглощены своими собственными нуждами и политикой, чтобы у нас был отдых, позволяющий много размышлять о тех скудных новостях, которые доходили до нас из Атлантиды – и, по правде говоря, их было довольно мало. Так, например, Форенис – известная личность здесь, дома, но там, в колонии, мы практически не знали даже ее имени. Здесь, с тех пор как я сошел на берег, я видел много новых чудес, меня возил ездовой мамонт, я присутствовал на банкете, но в том, что касается новой политики, я еще не разобрался.

– Тогда, если ты действительно этого не знаешь, позволь мне рассказать тебе общеизвестную версию. Форенис устала от своей холостой жизни.

– Останьтесь. Я не желаю слышать ни слова против императрицы.

– Да, мой господин, ваши предрассудки весьма благопристойны. Но я не более чем повторил то, что императрица обнародовала в прокламации. Она намерена взять себе мужа, и никто, кроме самого лучшего, не годится в мужья Форенисе. Одного за другим выбирали в качестве фаворита, но так и не смогли найти. О, скажу я вам, мы здесь, в Атлантиде, с замиранием сердца следили за ее похождениями. Сначала был этот здесь, потом тот там; теперь был этот генерал, только что вернувшийся с победой, а через день его уже увозили в лагерь, чтобы уступить место какому-нибудь лихому губернатору, который выжимал из своей провинции все большие доходы. Но каждый корабль, приходивший с Запада, говорил, что в Юкатане есть человек сильнее любого из них, и наконец императрица изменила формулировку своей клятвы. "Я получу Девкалиона в мужья, – сказала она, – и тогда мы посмотрим, кто сможет противостоять моим желаниям".

– Императрица (чье имя да будет обожаемо) может делать все, что ей заблагорассудится в таких вопросах, – сказал я настороженно, – но это не относится к делу. Я здесь, чтобы узнать, насколько будет лучше для Атлантиды, если я умру?

– Ты знаешь, что ты самый сильный человек в королевстве.

– Если тебе угодно так утверждать.

– А Форенис – самая сильная женщина.

– Это не подлежит сомнению.

– Тогда, если императрица возьмет тебя в мужья, мы окажемся под двойной тиранией. А ее правление само по себе тяжелее, чем мы можем выносить.

– Я не критикую правление Форенис. Я не знаком с ним. Но я прошу твоей милости, Наис, к новоприбывшему в это королевство. Я силен, говорите вы, и поэтому я тиран, утверждаете вы. Для меня эта логика ошибочна.

– Для кого сильный человек должен использовать силу, если не для себя? А если для себя, то это уже тирания. Ты получишь все, чего желает твое сердце, мой господин, и ты забудешь, что многие тысячи простых людей должны будут заплатить за это.

– И это все ваши обвинения?

– Мне кажется, что этого вполне достаточно. Я из тех, кто сострадает своим собратьям, господин мой, и благодаря этому состраданию вы видите меня такой, какая я есть сегодня. Было время, не так давно прошедшее, когда я спала так же мягко и ела так же изысканно, как все в Атлантиде.

Я улыбнулся.

– Твоя речь сказала мне об этом с самого начала.

– Тогда я бы и речь отбросила, если она тоже ливрея тирана. Но, скажу тебе, я сама видела все эти притеснения со стороны угнетателя. Я тогда была в большой фаворе у Форенис.

– Этому тоже легко поверить. Илга теперь фаворитка императрицы и вторая леди в королевстве, и те, кто видел Илгу, могли бы легко догадаться о происхождении Наис.

– Мы были дочерьми одного рода, но теперь я не считаюсь ни с Заэмоном, ни с Илгой. Илга – порождение Форенис, а Форенис хотела бы, чтобы все жители Атлантиды были рабами и в цепях, чтобы ей было легче их сокрушить. А что касается Заемона, то он хоть и не друг Форенис, но он борется умом и душой, чтобы вернуть древнюю власть к тем, кто на Священной Горе, а это, если эта власть снова придет к нам, станет лишь заменой одной формы рабства на другую.

– Мне кажется, вы кусаете любую власть.

– На самом деле, – сказала она просто, – это так. Я слишком много ее видела.

– И поэтому вы считаете, что для страны лучше всего было бы установить безвластие?

– Вы выразили это для меня простыми словами. Это мое кредо на сегодняшний день. Таково кредо всех тех, кто сидит в лагере и осаждает этот город. И на нашей стороне сейчас все в Атлантиде, кроме тех, кто в городе, и горстки жрецов на горе.

Я покачал головой.

– Это кредо отчаяния, если хочешь, Наис, но, поверь мне, это глупое кредо. С тех пор, как человек родился в дрожи и жаре этой земли и прокладывал себе путь среди более прохладных мест, он всегда зависел от своих собратьев. А когда двое собираются вместе, один должен быть главным и указывать, как управлять делами – по крайней мере, я говорю о людях, которые хотят быть выше зверей. Вы когда-нибудь были в Европе?

– Нет.

– А я был. Много лет назад я плавал туда, добывая рабов. И что я увидел? Страну без правил и порядка. Тираны, конечно, были, но это были звери. Мужчины и женщины были самыми неотесанными дикарями, ничего не знающими об искусстве, одевающимися в шкуры и нечистые одежды, укрывающимися в пещерах и на верхушках деревьев. Звери бродили, где им вздумается, и охотились на них беспрепятственно.

– И все же они сражались с тобой за свою свободу?

– Ни разу. Они знали, как губительна их свобода без хозяина. Даже для их тупых, диких мозгов было очевидно, что хуже рабства быть не может, и до такого состояния вы, ваши друзья и ваши теории доведут Атлантиду, если возьмете верх. Но, если рассуждать по большому счету, вы никогда не добьетесь этого. Ибо, чтобы покорить, вы должны поставить лидеров, и как только вы их поставите, вы уже никогда не свергнете их.

– Да, – сказала она со вздохом, – в этом есть своя правда.

Факел наполнил комнату капитана смолистым дымом, но пламя становилось все бледнее. Рассвет пробивался сквозь тонкую щель в виде луча, и вместе с ним то и дело вспыхивали отблески огня с какой-то горы, видневшейся вдали. Вместе с этим доносилось рокотание далеких падающих камней и угрюмая дрожь, не прекращавшаяся всю ночь, и я решил, что земля находится в одном из своих изменчивых настроений и, вероятно, в течение предстоящего дня преподнесет нам несколько сокрушительных потрясений.

По этой причине, возможно, мои чувства были спокойны к некоторым фактам, которые в ином случае вызвали бы у меня настороженность; кроме того, нельзя отрицать, что мое бодрствование было нарушено еще одним обстоятельством. Эта женщина, Наис, очень заинтересовала меня, одно ее присутствие, казалось, согревало мои внутренние органы; и пока она была здесь, все мои мысли и чувства присутствовали в комнате капитана заставы, в которой мы сидели.

Но вдруг пол в комнате покачнулся и провалился подо мной, и в потоке пыли, мусора и тюков с добычей капитана я упал (все еще сидя на камне) в вырытую под ним яму. Я был не в состоянии действовать мгновенно, и пока я был почти оглушен ударом, и не успел привести глаза в рабочее состояние, как меня схватили, связали и до полусмерти задушили петлей из шкуры. Раздались голоса, что меня следует немедленно убрать с дороги; но один человек, облеченный властью, сказал, что убийство меня на свободе и в качестве пленника сулит более благородное развлечение; поэтому меня повалили на пол, в то время как целая армия воинов навалилась на меня.

Теперь мне стало совершенно ясно, что произошло, хотя я был бессилен что-либо предпринять, чтобы воспрепятствовать этому. Мятежники с большею смекалкой, чем все им приписывали, направили подземную галерею от своего лагеря, намереваясь таким образом проникнуть в самое сердце города. По своему грубому невежеству, не имея никого, кто был бы достаточно талантлив в измерении, они, к своему несчастью, ошиблись и в направлении, и в протяженности, и таким образом проделали свою нору под этой камерой капитана ворот. Огромный камень при падении, как оказалось, раздавил четверых из них насмерть, но на это мало кто обратил внимание. Жизнь для них была ничтожной безделушкой, а в пролом протиснулась орда других, жаждущих схватки и не считающихся с риском и опасностью.

Полузадохнувшись от дурного воздуха шахты и утопая в этой огромной процессии ног, я мало чем мог помочь своему ближайшему окружению, не говоря уже о более отдаленном городе. Но когда основная масса нападавших прошла, и остались лишь отдельные люди, жаждущие принять участие в штурме ворот, несколько парней подняли меня из грязи на полу и стали тащить вниз через вонючую темноту галереи к яме, через которую в нее проникли.

Раз двадцать нас толкали те, кто спешил в атаку, то ли от жажды драки, то ли от стремления получить то, что можно было украсть. Но наконец мы подошли к отверстию, и, хотя я был полузадушен, я сумел поклониться и произнести вслух предписанную молитву Всевышним Богам в благодарность за свежий, сладкий воздух, который Они предоставили.

Господь наш Солнце уже близился к своему восходу, и все было хорошо видно. Передо мной были чудовищные стены столицы, над которыми возвышались головы пирамид и более высоких зданий. А на стенах спокойно расхаживали дозорные или укрывались от стрел в отведенных для них казематах.

Шум боя внутри ворот поднялся высоко в небо, и тяжелое рычание пещерных тигров говорило о том, что они тоже принимают участие в схватке. Но массивная каменная кладка стен скрывала от нашего взора все происходящее, и кто из сторон одерживает верх, мы не могли даже предположить. Но звуки говорили о том, что в этих узких пределах идет напряженная борьба, и у меня заныли жилы от желания снова вернуться к старому ремеслу и внести свою лепту.

Но не было никакого рыцарства в тех парнях, которые держали меня за узы. Они ввели меня в небольшой дворец неподалеку, который когда-то был храмом, пользовавшимся большой популярностью у путешественников, желавших выразить благодарность за безопасный путь в столицу, но который теперь был разграблен и разрушен, и, подойдя к каменным воротам, заперли их, оставив меня наедине с самим собой. Вскоре, как мне сказали, я должен быть предан мучительной смерти. Что ж, похоже, таков был новый обычай Атлантиды, и я должен был терпеть его из последних сил. Высшие боги, похоже, больше не нуждались в моих услугах в Атлантиде, а я был не в том настроении, чтобы сильно сокрушаться по поводу их решения. То, что я увидел в стране после своего возвращения, не очень-то прельстило меня новыми порядками.

Маленький храм, в котором я был заключен, был ограблен и лишен всего убранства. Но щели, через которые в определенные часы дня лучи Господа нашего Солнца падали на изображение Бога, до того как оно было убрано, давали мне возможность обозревать лагерь этих бунтовщиков, и это была унылая картина. Казалось, что за несколько месяцев люди сбросили с себя многовековую культуру и вернулись по большей части к абсолютной жестокости. Большинство приютилось на голой земле. Лишь немногие имели жилье, да и те представляли собой просто шалаши из грязи и веток.

Они дрались и ссорились между собой за еду, ели мясо сырым, а зерно (когда оно у них было) немолотым. Многие из тех, кого я видел, даже грызли мягкую кору деревьев.

Мертвые лежали там, где упали. Больные и раненые не находили руки, которая могла бы их выхаживать. Огромные птицы-людоеды вились вокруг лагеря или скрывались, отяжелев от еды, среди лачуг, и ни у кого не хватало духу дать им бой. Вонь от этого места поднималась к небесам, как дурной фимиам, призывающий мор. Нигде не было ни порядка, ни следов твердого командования. Мне казалось, что с тремя сотнями хорошо дисциплинированных солдат я мог бы отправить эти несчастные отчаянные орды в панике бежать в лес.

Однако у меня не было слишком много времени для глубокого обдумывания стратегии этого дела. Атака на ворота была предпринята внезапно; отпор не замедлил последовать. О том, какие отчаянные бои происходили в галереях и в цирке между двумя воротами, никогда не будет рассказано во всех подробностях.

По первому сигналу тревоги огромные пещерные тигры были выпущены на волю, и они бесстрастно сражались с противником. Из тех, кто вошел в туннель, не вернулся и один из десяти, и лишь немногие из них унесли на себе кровавые раны. Некоторые, в которых еще сильна была страсть к господству, несли с собой добычу; один тащил за собой голову начальника ворот, а остальные – двоих раненых стражников, которых месть побуждала взять в плен.

По поводу этих двух последних поднялась суматоха, которая, казалось, вот-вот перерастет в побоище. Каждый голос выкрикивал в их адрес то, что он считал самой гнусной казнью. Одни предлагали сжечь, другие – содрать кожу, третьи – заколоть, четвертые еще что-нибудь – у меня мурашки бежали по коже, когда я слышал их неистовые вопли. Те, кому пришлось потрудиться, чтобы взять их в плен, еще не отдышались после схватки, и их легко отталкивали в сторону, и мне казалось, что бедняг затравят до смерти, прежде чем будет согласована какая-то определенная участь, которую все сочтут достаточно ужасной. Никогда еще я не видел такого беспорядочного движения, никогда не видел такой бесчинствующей толпы. Но, как это всегда случалось и всегда будет случаться, более сильные люди, благодаря более громким голосам и более энергичным плечам, в конце концов, добились согласия на свои замыслы, и остальные вынуждены были уступить.

Часть из них пустилась бегом и вскоре вернулась со скоростью улитки, таща за собой (со скрипом несмазанных колес) одну из тех огромных военных машин, с помощью которых осаждающие обычно бросают большие камни и другие снаряды в города, против которых они расположились. Они подкатили ее на расстояние выстрела из лука к стенам и крепко закрепили кольями и веревками на земле. Затем, взявшись за лебедки, они оттянули назад большое деревянное древко, служившее пружиной, пока его крепление не достигло земли, и в люльку на его вершине положили одного из пленников, связанного так, что он не мог перебраться через борт.

Затем грубая, дикая, одетая в шкуры толпа отступила назад, и один из тех, кто назначил себя инженером, откинул защелку, удерживающую большую пружину на месте.

С жужжанием и лязгом упругая древесина взметнулась вверх, и связанного человека отбросило от ее верхушки со скоростью молнии. Он пронесся по воздуху, вращаясь с немыслимой быстротой, и огромная толпа мятежников затаила дыхание, наблюдая за ним. Он пронесся высоко над городской стеной совсем крошечным человечком вдали, а затем траектория его полета стала снижаться. На пути его стремительного полета оказался шпиль новопостроенной пирамиды, и он ударился о него с грохотом, звук которого долетел до нас, а затем рухнул вниз, оставив после падения красное пятно на белизне камня.

С ревом толпа оценила успех своей затеи и стала выкрикивать оскорбления в адрес Форенис и оскорбления в адрес богов: несчастная обезумевшая толпа показала себя. Затем с хищными криками они набросились на другого пленного стражника, превратив его также в компактную беспомощную ракету, и тем временем снова взвели механизм для нового выстрела.

Но я, со своей стороны, ничего не видел из этой отвратительной сцены. Я услышал, как засов тихонько заскрипел в двери маленького храма, в котором я был заключен, и решил преподнести этим грубым мятежникам сюрприз. Я достаточно легко освободился от уз, я растер свои конечности до той абсолютной гибкости, которая всегда желательна перед дракой, и я планировал броситься наружу, как только дверь будет распахнута, и убить тех, кто придет первыми, ударами кулаков в лоб и подбородок.

Они не подозревали, как меня зовут, это было ясно, потому что мой рост и одежда не отличались ничем необычным; но если моя телесная сила и боевая мощь были достаточны, чтобы возвести меня в вице-короли Юкатана и позволить мне продержаться живым в этом правлении в течение двадцати лет упорных боев, то почему бы и не предположить, что этот сброд дикарей увидит нечто новое и восхитительное в практике владения оружием, прежде чем грубая тяжесть их численности сможет повалить меня. Я даже не надеялся, что мне удастся освободиться. Я должен был найти себе какое-нибудь оружие из тех, что подходили для битвы, которым я мог бы начертать достойные автографы, и я должен был избегать сражений в лоб. Боги! Но как сияла во мне эта надежда, когда я стоял и ждал.

Более тщеславный человек, пишущий историю, мог бы сказать, что всегда, прежде всего, он имел в виду большие интересы перед меньшими. Но я предпочитаю быть честным и считать себя человеком. В своем ликовании по поводу предстоящей схватки, которая обещала быть самой великой и яростной из всех, что я знал за всю долгую историю сражений, я признаюсь, что Атлантида и ее разнообразная политика были начисто забыты. Я должен был выйти неизвестным человеком из маленькой кельи храма, сделать свое дело, а потом, унесу ли я с собой свободу или сам свалюсь наконец на груду убитых, эти люди догадаются, не назвав имени, что здесь был Девкалион. Боги! Какая была бы у нас битва!

Но дверь не распахнулась, чтобы дать мне пространство для первого рывка. Она со скрипом отъехала наружу на шарнирах, и тонкая рука и белая кисть проскользнули внутрь, призывая меня к тишине. Это была какая-то женщина. Дверь раздвинулась, и она вошла внутрь.

– Наис, – сказал я.

– Молчи, иначе тебя услышат. Сейчас те, кто привел тебя сюда, убиты, и если только кто-нибудь случайно не забредет в это разграбленное святилище, тебя не найдут.

– Тогда, если это так, позволь мне выйти и ходить среди этих людей, как одному из них.

Она покачала головой.

– Но, Наис, меня здесь никто не знает. Я всего лишь человек в очень простом и заляпанном грязью одеянии. Я ничем не примечателен.

На её лице появилась улыбка.

– Мой господин, – сказала она, – не носит бороды, и у него единственный чистый подбородок в лагере.

Я присоединился к ее смеху.

– Значит, я плохо отношусь к своей неопрятности. Впрочем, я немного забываюсь. Мне приходит на ум, что мы все еще не закончили нашу небольшую дискуссию о продолжительности моей бедной жизни. Решили ли вы прервать ее, чтобы не подвергать риску дальнейших бед, или же вы собираетесь дать мне еще немного времени?

Она повернулась ко мне с выражением острой боли.

– Милорд, – сказала она, – я бы хотела, чтобы вы забыли эти мои глупые разговоры. Последние два часа я думала, что вы действительно мертвы.

– И вам не стало легче?

– Я почувствовала, что единственный человек ушел из мира – то есть, господин мой, единственный человек, который может спасти Атлантиду.

– Твои слова вселяют в меня уверенность. Значит, ты хочешь, чтобы я вернулся и стал мужем Форенис?

– Если нет другого выхода.

– Я предупреждаю тебя, что сделаю это, если она все еще желает этого, и если мне покажется, что этот путь будет наилучшим. Сейчас не время для личных симпатий или антипатий.

– Я знаю это, – сказала она, – я чувствую это. Теперь у меня нет сердца, кроме как для Атлантиды. Я снова приучила себя к этому.

– И сейчас я нахожусь в этой одинокой маленькой клетушке храма. Минуту назад, до твоего прихода, я пообещал себе достаточно красивый бой, чтобы ознаменовать смену места жительства.

– Этого не будет. Я не позволю, чтобы этих бедных людей убивали без необходимости. Я также не хочу, чтобы мой господин подвергался бесполезному риску. Это убогое место, такое, какое оно есть, было предоставлено мне в качестве пристанища, и, если мой господин сможет достойно пробыть до ночи в девичьих покоях, он, по крайней мере, может быть уверен в покое. Я человек, – добавила она просто, – который в этом лагере пользуется уважением. Когда наступит темнота, я отведу милорда к морю и лодке, и так он сможет спокойно добраться до гавани и ворот.

Глава 8. Проповедник с гор

Давно я не находил возможности выспаться, и потому большую часть этого дня, смею признаться, я крепко спал, а Наис наблюдал за мной. Наступила ночь, а мы все еще оставались в уединении храма. По нашему плану я должен был оставаться там, пока лагерь не уснет, и таким образом у меня будет больше шансов добраться до моря без помех.

Ночь выдалась сырой, с моросящим дождем, и сквозь просветы в стенах храма мы могли видеть множество костров в лагере, за которыми тщательно присматривали, мужчин и женщин в шкурах и лохмотьях, томящихся перед ними, от которых поднимался пар, когда жар боролся с сыростью. Люди, находящиеся в таких дискомфортных условиях, по преданию, насторожены и жестоки в нравах, и Наис нахмурилась, глядя на переменчивость погоды.

– Прекрасная ночь, – сказала она, – и я бы отправила своего господина обратно в город, и ни одна душа здесь не узнала бы об этом, но в такой холод люди спят плохо. Мы должны подождать, пока не наступит час, когда им станет спокойней.

И вот мы ждали, сидя вдвоем на этом помосте, так долго не целованном богомольцами, и мало что произносили вслух. Но хорошее общение может быть и без разговоров.

Но по мере того, как тянулись часы, ночь становилась все менее тихой. Вдалеке кто-то начал дуть в рог или раковину, непрерывно издавая резкие звуки. Звук приближался, как мы могли судить по его нарастающей громкости, и голоса тех, кто находился у костров, стали слышны, они ругали трубящего за его шум. Вскоре он затих, и, встав, мы увидели сквозь щели в стенах, как люди в лагере пробуждаются от своего беспокойного отдыха и группируются вокруг того, кто стоял и говорил с ними с постамента военного механизма.

О чем он говорил, мы не слышали, да и любопытство наше было не велико. Учитывая, что все, кто не спал, отправились утомлять себя этим парнем, как шепнула Наис, для меня было бы проще простого уйти в противоположном направлении.

Но тут уж приходилось считаться с неизбежностью появления незваного гостя. Дюжина пар ног, шлепая по мокрой земле, подошла к краю маленького храма и раздался крик, чтобы Наис присоединилась к собравшимся. Оказалось, что у нее красноречивый язык, и они опасались, как бы этот оратор, занявший место на военном механизме, не внес раскол в их ряды, если не выступит какой-нибудь опытный человек, чтобы опровергнуть его доводы.

Тут мне показалось, что я должен быть втянут в стычку самым неожиданным образом, но Наис твердо решила, что никакой драки быть не может, если только мужество с ее стороны способно ее предотвратить.

– Пойдем со мной, – прошептала она, – и держись подальше от света костров.

– Но как объяснить мое присутствие здесь?

– Нет причин что-либо объяснять, – с горечью сказала она. – Они примут тебя за моего любовника. В этом нет ничего удивительного – здесь так принято. Но почему боги не заставили тебя носить бороду и завивать ее, как это делают другие мужчины? Тогда ты мог бы быть в безопасности эти пару часов.

– Гладкий подбородок мне нравится больше.

– Мне тоже, – услышал я ее бормотание, когда она оперлась своим весом на камень, лежавший в дверном проеме, и толкнула его в сторону от двери, – твой подбородок.

Потрепанные люди снаружи, среди них были и женщины, тут же обратили на меня внимание. Прозвучала грубая шутка или две (на которые я мог бы скрепя сердце ответить ударом меча), и они ушли в темноту, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ними. Со всех сторон в том же направлении двигались остальные – черные тени на фоне ночи, дождь шумно плевал на костры, когда мы проходили мимо них; а позади нас приближались другие. В лагере теперь не осталось спящих, все стремились услышать этого проповедника, стоявшего на пьедестале боевой машины, и если бы мы попытались свернуть с прямого курса, это не осталось бы незамеченным.

Поэтому мы держались в темноте и вскоре оказались в пределах слышимости.

Поначалу мы мало что могли разобрать из слов проповедника.

– Кто ваши вожди? – прозвучал вопрос в конце пылкой речи, и тут же все дальнейшие разумные разговоры утонули в шуме.

– У нас нет вождей, – кричали люди, – мы покончили с вождями, мы все здесь равны. Хватит с нас вашей глупой магии. Вы можете убивать нас магией, если хотите, но править нами вы не будете. Не будут править и другие жрецы. И Форенис. И никто другой. Хватит с нас правителей.

Давление толпы все ближе и ближе подводила нас к человеку, который стоял на военной машине. Мы увидели, что он был стар, с белыми волосами, спадающими на плечи, и длинной белой бородой, нестриженой и не завитой. Его тело было без одежды и блестело от влаги, если не считать куска тряпки на пояснице.

Но в руке он держал предмет, обозначавший его касту. Он острием указывал на себя, а временами вертел им, окутывая свое мокрое, обнаженное тело ореолом света. Это был жезл, кончик которого горел неугасимым огнем, который светился, мерцал и пылал, как звезда, ниспосланная богами с их собственного небесного чертога. Это был Символ нашего Господа Солнца, который никто не мог подделать, и в котором ни один цивилизованный человек не усомнился бы.

И действительно, оборванная неистовая толпа ни на миг не усомнилась в том, что он – член клана жрецов, клана, который с незапамятных времен назначал правителей для этой земли, и даже в своих самых буйных воплях они открыто признавали его власть.

– Ты можешь убить нас своей магией, если хочешь, – кричали они ему.

Собравшиеся упрямо отказывались вернуться к своей прежней лояльности.

– Мы слишком много страдали в последние годы, – кричали они. – Мы покончили с правителями сейчас и навсегда.

Но я сам смотрел на старика с другими чувствами. Перед нами был Заэмон, отец Наис, Заэмон, который вчера видел меня сидящим на диване возле локтя Форенис, а сегодня мог бы по своему желанию объявить о том, что я Девкалион. Эти мятежники уничтожили флот в стремлении убить меня четырьмя днями ранее, и если бы они узнали о моем присутствии, даже если бы Наис была моим защитником, ее холодные доводы имели бы мало шансов на слушателей сейчас. Высокие боги, держащие на волоске наши жизни, хорошо скрывают свои тайны, но я не счел нечестивым быть уверенным, что мой тогда был близок к разрезанию.

Прекрасная женщина тоже видела это. Она даже переплела свои пальцы с моими и сжала их в знак прощания, а я сжал ее в ответ, ибо мне было очень жаль, что я больше не увижу ее. И все же я не мог не позволить своим мыслям путешествовать с мрачным злорадством по поводу того, какой прекрасный курган мертвых я должен воздвигнуть, прежде чем эти оборванные, неумелые мятежники снесут меня с лица земли. И это было неизбежно. Ибо из всех чувств, которые могут бродить в человеческом сердце, радость борьбы – самое острое, и никто, кроме старого воина, столкнувшегося лицом к лицу с тем, что обязательно должно стать его последней битвой, не может сказать, насколько глубоко эта жажда вбита в самые основы его существа.

Но пока что Заэмон не замечал меня, будучи слишком поглощен своим негодованием, и поэтому я мог свободно слушать пламенные слова, которые он распространял вокруг себя, и оценивать их воздействие на слушателей.

Идея, которую он проповедовал, была не нова. Он рассказывал, что с самого начала истории боги выделили один клан людей, чтобы они правили остальными и были их жрецами, и до прихода Форенис они выполняли свои обязанности с точностью и справедливостью. Они сражались с захватчиками, вели войну против зверей, изучали движения земли, чтобы иметь возможность предсказывать землетрясения и извержения и предупреждать людей, чтобы они могли избежать последствий этих разрушений. Они не были корыстолюбцами; их целью всегда было продвижение интересов Атлантиды и оказание чести царству, к которому Высшие Боги проявили особую благосклонность. Под властью клана жрецов Атлантида достигла вершины человеческого процветания и счастья.

– Но, – воскликнул старик, взмахнув Символом так, что его мокрое тело заблестело в ореоле света, – люди разжирели и стали беспечными от своей легкой жизни. Они стали считать, что их удача была заработана их собственными ничтожными мозгами и умом, и не была даром Богов, и со временем культом этих Богов стали пренебрегать, и их храмы были пусты от даров и поклонения. Последовало наказание. Боги непостижимым образом распорядились, чтобы жена одного из жрецов (который был правителем немалой провинции) увидела на обочине дороги девочку и взяла ее на воспитание. Это дитя боги в своей бесконечной мудрости превратили в бич для Атлантиды, и вы, кто почувствовал тяжесть руки Форенис, знаете, с какой тщательностью верховные боги могут создавать свои орудия.

– Однако, как они установили, так же они могут и разрушить, и те, кто должен низложить Форенис, уже определены. Старое правление должно быть восстановлено, но не раньше, чем вы, согрешившие, будете достаточно наказаны, чтобы молить его об избавлении".

Он помахал перед собой таинственно светящимся Символом.

– Смотрите, – воскликнул он своим высоким старческим дрожащим голосом, – вы знаете неизреченную Силу, знаком которой является этот символ, и глашатаем которой являюсь я. Теперь вы должны принять решение. Должны ли Боги сбросить эту женщину, которая презрела Их и так жестоко попирает вас? Или вам предстоит еще больше очиститься от своей гордыни, прежде чем вы созреете для освобождения?

Старый священник прервал речь взмахом руки, и его лохматая белая борода опустилась на грудь. Вскоре молодой человек, одетый в броню и с оружием в руках, протиснулся сквозь толпу слушателей и вскочил на помост рядом с ним.

– Слушайте меня, братья! – прокричал он своим сильным молодым голосом. – Мы покончили с тиранами. Смерть может настигнуть нас, и мы все здесь показали, как мало мы ее боимся. Но правителями мы не станем, и это наше последнее слово. Мой господин, – сказал он, обращаясь к старику с лицом отважного человека, – я знаю, что в твоей власти убить меня магией, если ты того пожелаешь, но я сказал свое слово и могу понести расплату за него, если понадобится.

– Я могу убить тебя, но не стану, – сказал Заэмон. – Ты высказал свои глупости. А теперь ступай обратно на место.

– У нас здесь свобода слова. Я не уйду, пока не захочу.

– Да, но ты уйдешь, – сказал старик и повернулся к нему, внезапно сдвинув брови.

Удар не был нанесен, даже Символ, сиявший, как звезда на фоне ночи, не был поднят в знак предупреждения, но молодой человек попытался возразить и, пораженный внезапной немотой, развернулся со страхом и бросился прочь, откуда пришел. Толпа заволновалась в тревоге, и когда не последовало никаких новых знамений, они стали кричать, что им должно быть явлено чудо, и тогда, возможно, их удастся убедить вернуться к прежней верности.

Старик опустился на землю и в ярости посмотрел на них.

– Вы, собаки, – закричал он, – вы, пустоголовые псы! Вы просите, чтобы я унизил силы Высших Тайн, разыгрывая их перед вами, словно балаган? Неужели вам кажется, что вас хотят уговорить вернуться к верности? Это вам предстоит задобрить Богов, которые так оскорблены. Придите в смирении, и я беру на себя право заявить, что вы получите достойное прощение и утешение. Оставайся упрямым, и бич, Форенис, замучает тебя до полного истребления, прежде чем ее, в свою очередь, заставят ответить за зло, которое она причинила земле. Вот ваш выбор.

Гул голосов снова поднялся в сырой ночи, и оружие угрожающе поднялось вверх. Было ясно, что партия за независимость имеет гораздо больший вес, как по численности, так и по пылкости; и те, кто, возможно, из-за усталости от борьбы, были готовы сдаться, сдержали свое слово из-за страха перед последствиями. Это был прекрасный пример свободы слова, которой хвастались эти необузданные глупцы, и я с лукавой злобой не мог не шепнуть об этом Наис, стоявшей у моего локтя. Но Наис вцепилась в мою руку и умоляла меня быть осторожным.

– О, молчи, мой господин, – прошептала она в ответ, – иначе они разорвут тебя на куски. Они сейчас пылают жаждой зла.

– А ведь несколько часов назад ты сама была за то, чтобы убить меня, – не мог не напомнить я ей.

Она повернулась ко мне с пылким взглядом.

– Женщина может изменить свое мнение, мой господин. Но вам не пристало напоминать ей о ее непостоянстве.

Мужчина в толпе рядом со мной с усилием обернулся и пристально посмотрел на меня сквозь темноту.

– О! – сказал он. – Бритый подбородок. Кто ты такой, друг, чтобы стричь бороду вместо того, чтобы отращивать ее? Я не вижу на твоем лице никакой раны.

Я ответил ему достаточно вежливо, что, поскольку слово "свобода" стоит на страже закона, и вид моего подбородка – дело сугубо личное. Но поскольку это его не удовлетворило, и поскольку он, похоже, был одним из тех склонных к ссорам парней, которые являются бичом любого общества, я резко взял его за горло и за плечо, и согнул его шею старинным, быстрым вращением, пока не услышал треск, и разжал руки прежде, чем кто-либо из его соседей увидел, что с ним произошло. Яростный натиск толпы не дал ему соскользнуть на землю, и он так и остался стоять на месте, наклонив голову вперед, словно уснул от усталости или потерял сознание от давки своих товарищей. У меня не было никакого желания начинать свой последний бой в таком месте, где не было ни места для взмаха оружием, ни возможности освободить поле боя.

Но все это время худощавый проповедник с гор произносил свои гневные анафемы и все еще удерживал напряженное внимание людей. Затем он изложил перед ними культ богов в древней форме, как предписано, и они (по старой привычке, вернувшейся к ним) ответили словами и в тех местах, где предписывал старый ритуал. Это было довольно странное зрелище, эта проверенная временем служба поклонения, навязанная этим диким людям после столь долгого периода безбожия.

Они внимали старым словам, когда высокий пронзительный голос священника произносил их, и по мере того, как они слушали, и по мере того, как они понимали, насколько близка забота богов о тяготах и горестях их повседневной жизни, их отклики становились все более горячими.

"…КТО УСМИРИЛ ГОРНЫЙ ОГОНЬ И УСТРОИЛ НА ЗЕМЛЕ ПРОХЛАДНЫЕ МЕСТА ДЛЯ НАС, ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ ЖИТЬ!"

"КТО ДАЛ НАМ ВЛАСТЬ НАД МЕНЬШИМИ ЗВЕРЯМИ И УМЕНИЕ В ДЕСЯТКИ РАЗ ОДЕРЖИВАТЬ ВЕРХ! – ХВАЛА ВСЕВЫШНИМ БОГАМ…"

"КТО ДАЛ НАМ ВЛАДЕНИЕ МЕНЬШИМИ ЗВЕРЯМИ И УМЕНИЕ В ДЕСЯТКИ РАЗ ПРЕВОСХОДИТЬ ИХ! – ХВАЛА ВСЕВЫШНИМ БОГАМ…"

Приятно было слышать их искренность, печально было знать, что они все же упрямятся и не вернутся к своей прежней вере. Ибо так бывает с этими простыми людьми: в одну минуту они воспылают энтузиазмом, а через час он улетучится и оставит их холодными и пустыми.

Но Заэмон не стал больше взывать к их преданности. Он закончил предписанную формой фразу и сошел с платформы боевого механизма с решительно выставленным перед собой Символом Господа нашего Солнца. На первый взгляд, толпа была спрессована так, что дальнейшее сжатие было невозможно, но перед движением Символа люди подались назад, оставляя широкую полосу для его прохода.

И тут наступил переломный момент в моей жизни. Сначала, как и все остальные в этой толпе, я подумал, что старик, выполнив свою миссию, пытается вернуться туда, откуда пришел. Но он упорно держался одного направления, а поскольку это было направление ко мне, то мне естественно пришло в голову, что, разобравшись с большими делами, он теперь займется меньшими; или, говоря проще, что, изложив свою политику перед толпящимся народом, он теперь поразит человека, которого он только вчера видел сидящим в качестве министра Форенис. Что ж, я лишусь последней битвы, которую обещал себе, и кургана убитых для моего погребального ложа. Было ясно, что Заэмон был глашатаем клана жрецов, должным образом уполномоченным, и я тоже был жрецом. Если на Священной горе сидящим перед Ковчегом Тайн было сказано, что Атлантида будет процветать больше с Девкалионом, отосланным к богам, я был готов покорно склониться перед приговором. То, что я сожалел о таком способе ухода, я не стану отрицать. Ни один человек, практиковавшийся в искусстве владения оружием, не смог бы без тоски отказаться от перспективы такой великолепной финальной битвы.

Но я был достаточно подготовлен, чтобы не показать на лице ни одной из этих эмоций, и когда старик подошел ко мне, я встал на свое место и отдал ему приветствие, предписанное между нашими сословиями, на что он ответил мне с тщательностью и точностью. Толпа отступила, оттесненная неведомой силой Символа, оставив нас одних в центре кольца. Даже Наис, хотя она и была дочерью священника, была невежественна в Мистериях и не могла противостоять его силе. И вот мы стояли там вдвоем, сияние Символа омывало нас и освещало море хищных лиц, наблюдавших за нами.

Люди быстро нашли естественное объяснение происходящему. "Шпион!" – начали кричать они.

– Шпион! Заэмон приветствует его как жреца!

Заэмон обернулся к ним со странным выражением на своем мрачном старом лице.

– Да, – сказал он, – это жрец. Если я назову вам его имя, вы, возможно, заинтересуетесь им еще больше. Это лорд Девкалион.

Это слово было подхвачено и выкрикнуто среди них с тысячей бурных эмоций. Но, по крайней мере, они были верны своей установке, они давно решили, что Девкалион – их враг; они уже потеряли флот ради его уничтожения и теперь, когда он был окружен их массой, они жаждали разорвать его в лохмотья своими руками. Но как бы они ни пыжились и ни бесновались против меня, блеск Символа заставил их отшатнуться назад, словно поток лавы, а Заэмон был не тем человеком, что отдал бы меня их ярости, пока он не вынесет официальный приговор как посланник нашего клана на Священной горе. Так что конец еще не наступил.

Старик встал передо мной и заговорил на священном языке, которого простые люди не знают.

– Брат мой, – сказал он, – кому ты пришел служить, Девкалиону или Атлантиде?

– Слова – бедная вещь, чтобы ответить на такой вопрос. Ты узнаешь все из моего послужного списка. Согласно закону жрецов, каждый корабль из Юкатана везет домой свой заверенный отчет, чтобы положить его к ногам совета, и прежде чем я отправился в это наместничество, то, что я сделал, было написано здесь, на земле Атлантиды.

– Нам известны твои деяния в прошлом, брат, и они нашли одобрение. Ты хорошо управлял, и ты жил в строгости. Ты выбрал Атлантиду в качестве владычицы и служил ей хорошо, но тогда у тебя не было Форенис, чтобы соблазнить тебя переменами и непостоянством.

– Вы можете отправить меня туда, где я больше не увижу ее, если считаете меня слабовольным.

– Да, и потерять возможность быть полезным. Нет, брат, ты – последняя надежда, которая осталась у этой бедной земли. Все другие человеческие средства, которые были испробованы против Форенис, потерпели неудачу. Ты вернулся из-за границы для последнего поединка. Ты – самый сильный из всех, кто у нас есть, и ты – наш последний защитник. Если ты потерпишь поражение, то нам останутся только те ужасные Силы, которые заперты в Ковчеге Тайн, и хотя говорить об их масштабах даже на этом скрытом языке запрещено, у тебя, по крайней мере, есть полная уверенность в их силе.

Я пожал плечами.

– Кажется, ты сэкономишь время и уменьшишь страдания, если бросишь меня этим волкам-бунтарям, и пусть они покончат со мной здесь и сейчас.

Старик сердито нахмурился.

– Я велю тебе исполнить свой долг. По какой причине ты хочешь уклониться от него?

– Я помню слова, которые ты произнес в пирамиде, когда появился среди пирующих. "Форенис – кричал ты, – пока ты еще императрица, ты увидишь эту королевскую пирамиду, которую ты загадила своими дебошами, разрушенную от яруса до яруса, от камня до камня и развеянную, как пушинки на ветру". Похоже, ты предвидишь мое поражение.

Старик содрогнулся.

– Я не могу предсказать, что она может заставить нас сделать. Тогда я говорил только о том, что, как мне было открыто, непременно должно произойти. Возможно, когда дело дойдет до этого, она раскается и покорится. А пока, прежде чем мы прибегнем к более отчаянному оружию богов, нам следует употребить всю оставшуюся у нас человеческую силу. И поэтому ты должен идти, брат мой, и сыграть свою роль по максимуму.

– Это приказ. И я повинуюсь.

– На рассвете ты снова будешь рядом с Форенис. Она послала за тобой в Юкатан как за мужем и как за тем, кто (так она думает, бедная завоевательница человечества) обладает весом руки, необходимым для продолжения ее тирании. Ты священник, брат, и ты человек с искусным языком. Твоя задача – заставить ее упрямый ум увидеть непобедимую силу, которая может быть направлена против нее, и указать ей на полную безнадежность борьбы с ней.

– Если будет приказано, я сделаю все это. Но шансов на успех мало. Я видел Форенис и могу оценить ее волю. Когда она примет решение, ее уже не остановить. Другие пытались, вы сами пытались – все потерпели неудачу.

– Слова, которые были потрачены на девицу, могут вернуться в дом к жене. Тебя привели сюда, чтобы ты стал ее мужем. Что ж, займи свое место.

Приказ прозвучал для меня с болью. За всю свою суетную жизнь я мало обращал внимания на женщин, хотя, когда я высадился на берег, взятие в жены Форенис не вызвало бы у меня отвращения, если бы этого потребовала политика. Но события последних двух дней расставили все по своим местам. Я видел двух других женщин, которые странно привлекали меня, и одна из них вызвала во мне такое волнение, какого я никогда не испытывал среди своих знакомых.

Взять Форенис в жены означало бы навсегда расстаться с другой женщиной, и при мысли об этом мне становилось больно. Но хотя эти мысли проносились в моем сознании и вызывали во мне резкие приступы боли, я не стал выставлять свои ничтожные пристрастия на суд совета жрецов. Я склонился перед Заэмоном и приложил его руку к своему лбу.

– Это приказ, – сказал я. – Если наш Господь Солнце дарует мне жизнь, я повинуюсь.

– Тогда давайте уйдем отсюда, – сказал Заэмон, взял меня за руку и помахал перед нами Символом.

С Наис я больше не перемолвился ни словом, боясь втянуть ее в разговор с этими мятежниками, столпившимися вокруг, но я поймал один горячий взгляд ее глаз, и этого было достаточно для прощания. Плотные ряды толпы расступились, и мы прошли между ними без единого удара. Как ни яростно они жаждали моей жизни, как ни кипели ненавистью их крики, ни один человек не осмелился броситься на меня и поднять на меня руку. Никто из них не преследовал меня. Когда мы достигли края толпы и ряды поредели, многие из них хотели броситься следом за нами, но Заэмон вихрем развернул Символ перед их лицами в ярком свете, и они упали на колени, поклонившись, и больше не наседали на нас.

Дождь все еще лил, и в свете костров, мимо которых мы проходили, на исхудавшем теле старика блестели мокрые пятна. А далеко перед нами в темноте вырисовывалась необъятная громада Священной горы с кольцом вечных огней, опоясывающим ее гребень. Я вздохнул, вспомнив былые мирные дни, проведенные в ее храме и рощах.

Но теперь мне не суждено было больше предаваться занятиям. Предстояла работа, работа для Атлантиды, которая не терпела отлагательств. И вот, когда мы продвинулись далеко в глубь пустошей, и не было никого поблизости (кроме самых высоких богов), мы нашли место, где был проход, вход в который известен только Семи среди жрецов; и там мы разошлись, Заэмон в свой скит в опасных землях, а я по этому тайному пути вернулся в столицу.

Глава 9. Богиня Форенис

Теперь проход, хотя его вход и был хитроумно скрыт человеческим искусством, был одной из тех вен, по которым когда-то текла огненная кровь нашей матери, Земли. Много лет прошло с тех пор, как она несла потоки лавы, но воздух в ней все еще был теплым и сернистым, и не было никакого желания задерживаться здесь. Я зажег лампу, которую нашел в специально отведенной нише, и бодро зашагал по дороге, кашляя и от души жалея, что у меня нет тех снадобий, которые смягчают горло, склонное к кашлю. Но, увы, весь тот пакет с лекарствами, который был моей единственной добычей в вице-королевстве Юкатана, был потерян в морском бою с флотом Дейсона, а с момента высадки в Атлантиде было мало времени, чтобы думать об изысках медицины.

Сеть земных вен непомерно разветвлялась, и если бы кто-нибудь, кроме одного из нас, Семи Жрецов, случайно нашел путь в ее недра, он бы непременно сгинул в этих извилинах или провалился в одну из тех ям, что ведут в кипяток внизу. Но я четко держал в голове схему верного пути, помня ее с того давнего посвящения двадцатилетней давности, когда, будучи назначенным наместником, я был возведен в высшую степень из всех известных нашему клану и получил его секреты и орудия труда.

Путь был долгим, поверхность земли чудовищно неровной, а воздух, как я уже говорил, скверным; и я знал, что день будет далеко впереди, прежде чем знаки подскажут мне, что я прошел под стены и нахожусь в пределах города. И тут клятва Семерых помешала моему продвижению; ибо предписано, что ни при каких обстоятельствах, при любом напряжении сил, нельзя выходить из этого прохода на глазах у смертных. Я пробовал одно ответвление за другим, но всегда находил неподалеку от выхода посторонних. Я надеялся, что мне удастся выбраться по тому пути, который ведет внутрь царской пирамиды. Но здесь у меня не было шансов подобраться незамеченным: все вокруг гудело, как улей. И так было с каждым из пяти следующих мест, которые я посетил. Город был охвачен каким-то странным волнением.

Но наконец я подошел к храму одного из малых богов и некоторое время стоял за его изображением, наблюдая за происходящим. Место было пустынно; судя по пыли, покрывавшей пол и сиденья прихожан, оно пустовало довольно долго; я сдвинул все, что было нужно, вышел и закрыл за собой вход. На одной из скамей лежал неприметный веник, и с его помощью я быстро замаскировал все следы и направился к двери храма. Она была закрыта, и, хотя я был священником, секрет ее открытия был мне недоступен.

Здесь был красивый проход. Никто, кроме жрецов храма, не мог привести в движение механизм, который закрывал и открывал массивный камень, закрывавший дверной проем; и если все вышли, чтобы присутствовать при зрелище, каким бы оно ни было, взбудоражившем город, то почему бы мне не оказаться там еще ближе, нежели сейчас.

В окрестностях храма не было слышно ни звука жизни; со всех сторон веяло упадком и запустением; но по древнему закону в жилищах жрецов должен был вечно дежурить хотя бы один человек, и я направился к ним по проходам. Меня мало удивило бы, если бы даже они оказались пустынными. То, что старый порядок сменился, я знал, но только сейчас начал осознавать, с какой безжалостностью он был сметен и как быстро он уступил место новому.

Однако даже в эпоху всеобщего отступничества могут оставаться верные люди, и, подойдя к двери жилища (которое находилось под крышей храма), я позвал, и вскоре мне открыли. Человек, стоявший передо мной и глядевший на меня сквозь мрак, по крайней мере, остался верен своим обетам, и я произнес перед ним приветствие с чувством уважения.

Его звали Ро, и я хорошо его помнил. Мы вместе прошли через священное училище, и за ним навсегда закрепилась слава тупицы. Он мало что мог узнать о культе богов, еще меньше – об искусстве управления, еще меньше – об обращении с оружием; его назначили на какую-то низкую должность в этом малоизвестном храме, и он стал вторым жрецом и одним из двух хранителей только благодаря отступничеству всех своих коллег. Но неприятно было думать, что глупец должен оставаться верным там, где более умные люди отказались от старых убеждений.

Ро исполнил передо мной величайшее послушание. Он носил бороду, завитую по господствующей моде, но прическа была плохо сделана. Его одежда была неаккуратной и неряшливой. Он всегда был неряшливым парнем.

– Дверь храма закрыта, – сказал он, – и только я владею секретом ее открытия. Поэтому мой господин приходит сюда тайным путем и как один из Семи. Я – слуга моего господина.

– Тогда я прошу тебя об этой небольшой услуге. Скажи мне, что так взбудоражило город?

– Эта нечестивая Форенис объявила себя богиней и заявила, что зажжет жертвенник своим божественным огнем. И она это сделает. Она все сделает. Но я желаю, чтобы пламя сожгло ее, когда она призовет его. Эта новая императрица – бич нашего клана, Девкалион, в эти последние дни. Люди пренебрегают нами, они не приносят никаких подношений, и теперь, когда эти мятежники разбивают стены, я должен был бы голодать, если бы у меня не было своего небольшого запаса. О, я говорю тебе, культ истинных богов почти полностью изгнан из этой земли.

– Брат мой, мне приходит в голову мысль, что жрецы нашего клана были слабы в своем служении, раз позволили этим вещам произойти.

– Я полагаю, мы сделали все, что могли. По крайней мере, мы делали то, чему нас учили. Но если люди не приходят слушать твои увещевания и пренебрегают поклонением Богу, то какая у тебя власть над их верой? Но я говорю тебе, Девкалион, что Высшие Боги усердно испытывают нашу собственную веру. Войди сюда, в жилище. Посмотри туда, на мое ложе.

Я увидел фигуру человека, замотанного в покрасневшие бинты.

– Это все, что осталось от бедного священника, который был моим непосредственным пастырем в служении. Вчера была его очередь совершать еженедельное жертвоприношение нашему Господу Солнцу с кругом из его больших камней. Черт! Девкалион, ты бы видел, как он был изуродован, когда его принесли ко мне сюда.

– Неужели народ восстал на него? Неужели дошло до этого?

– Народ остался равнодушен, – с горечью сказал Ро, – лишь немногие из них были готовы присутствовать на службе, но наш Господь Солнце счел нужным испытать Своего служителя несколько сурово. Дрова были положены, жертва возложена на них в соответствии с предписанными обрядами, вокруг алтаря выстроилась процессия, барабаны и трубы трубили, давая понять всем людям, что скоро дым их молитв будет поднят к Тем, кто восседает на великих небесах. Но тут, над шумом церемонии, раздался стремительный шум крыльев, и с неба слетела одна из тех огромных птиц-людоедов без перьев, таких размеров, каких редко кто видел.

– Стрела, пущенная в глаз, или копье с длинным наконечником поражают их лучше всего.

– О, все люди знают, чему их учили с детства, Девкалион, но эти жрецы были безоружны, согласно уставу, который предписывает им полностью вверять себя опеке верховных богов в часы жертвоприношения. Большая птица спустилась вниз, села на дровяной костер и набросилась на жертву клювом и когтями. Мой бедный настоятель, все еще сильный в своей вере, громко воззвал к нашему Господу Солнцу, чтобы тот дал силу его руке, и вскочил на алтарь, имея в качестве оружия только зубы и голые руки. Возможно, он ожидал чуда – с тех пор он ни разу не говорил, бедняга, в свое оправдание, – но все, что он встретил, это удары кожистых крыльев и скрежет когтей, которые едва не обезглавили его. Птица отмахнулась от него так же легко, как мы отгоняем муху, и он лежал, истекая кровью, на мостовой рядом с алтарем, а жертва была разорвана и съедена в присутствии всего народа. А потом, когда птица наелась, она снова улетела в горы.

– И люди не помогли?

– Они закричали, что это знамение, что наш Господь Солнце больше не Бог, если у него нет ни силы, ни мысли охранять свою собственную жертву; некоторые кричали, что теперь нет никакого Бога, а другие произнесли, что в страну пришел новый Бог, который решил принять облик обычной птицы-людоеда. Но некоторые стали кричать, что Форенис олицетворяет всех богов, живущих сейчас в Атлантиде, и этот клич был подхвачен, пока камни большого круга не зазвенели от него. Некоторые, вероятно, провозглашали это, потому что были убеждены, многие – потому что клич был нов и понравился им, но я уверен, что было не мало и тех, кто присоединился к ним, потому что опасно было оставлять такой выплеск эмоций без поддержки. Императрица может быть достаточно суровой с теми, кто не проявляет должного благоговения перед ней.

– Императрица есть императрица, – сказал я подчеркнуто строго, – и ее имя вызывает уважение. Не нам подвергать сомнению ее поступки.

– Я священник, – сказал Ро, – и я говорю так, как меня учили, и защищаю Веру так, как мне было велено. Существует ли Вера вообще, я начинаю сомневаться. Но, как бы то ни было, в наше время она дает достаточно скудные средства к существованию. Вот уже пять месяцев в этом храме не было никаких приношений, и если бы у меня не было в запасе нескольких кувшинов кукурузы, я мог бы умереть с голоду за все то, о чем заботятся благочестивые жители этого города. И я не думаю, что инцидент с этим жертвоприношением вызовет новый энтузиазм у наших остывших верующих.

– Когда это произошло?

– Двадцать часов назад. Сегодня Форенис сама проводит жертвоприношение. Именно это вызвало тот переполох, о котором ты упомянул. Город готовится к одному из своих спектаклей.

– Тогда я должен попросить тебя открыть двери храма и дать мне возможность пройти. Я должен отправиться и увидеть все своими глазами.

– Не мне давать советы одному из Семи, – с сомнением сказал Ро.

– Это так.

– Но говорят, что императрица не слишком довольна твоим отсутствием, – пробормотал он. – Я бы не хотел, чтобы на твоем пути встретилось зло, Девкалион, – произнес он громче.

– Будущее находится в руках Высочайших Богов, Ро, и я, по крайней мере, верю, что Они решат судьбы каждого из нас так, как сочтут нужным в своей бесконечной мудрости, хотя ты, похоже, утратил веру. А теперь я буду твоим должником за проход через двери. Чума! Нет смысла протягивать мне руку. У меня нет ни единой монеты.

Он пробормотал что-то о "силе привычки", пока вел меня вниз к двери, и я достаточно резко ответил о неприглядности его обычая попрошайничества.

– Если бы не твой род и твои привычки, клан жрецов не столкнулся бы сегодня с этим кризисом.

– Надо как-то жить, – проворчал он, нажимая на рычаги, и массивный камень в дверном проеме распахнулся.

– Если бы ты был более способным человеком, я мог бы увидеть в этом смысл, – сказал я, прошел в проем и оставил его.

Я никогда не мог заставить себя полюбить Ро.

Пестрая толпа заполнила улицу, которая проходила мимо фасада этого непонятного храма, и все спешили в одну сторону. По тому, что я узнал, не требовалось большого искусства, чтобы догадаться, что их ориентиром был большой каменный круг Господа нашего Солнца, и мне было горько думать о том, сколько почтенных веков этот великий храм простоял перед непогодой и сотрясениями земли, не подвергаясь такому осквернению, как сегодня. И еще мне пришла в голову мысль: "Неужели наш Великий Господь влечет эту женщину к гибели? Совершит ли Он какой-то грандиозный и окончательный акт возмездия, когда она совершит свое последнее святотатство?"

Но толпа продолжала идти вперед, взволнованная и возбужденная, мало думая (как это свойственно толпе) о более глубоких вещах, которые лежали за этим зрелищем. С одной стороны городских стен доносился грохот штурма осаждающих, который отчетливо слышался из-за домов, храмов и дворцов, но никто не обращал на него внимания. Они стали бесчувственными, эти горожане, к ударам таранов, полетам огненных дротиков и прочим переживаниям во время бомбардировки. Их нервы, их голод, их отчаяние были взвинчены до такой степени, что мало что, кроме настоящего урагана, могло привести их в новое волнение по поводу осады.

Все были вооружены. Нагие несли оружие в надежде встретить кого-нибудь, кого они могли бы победить и ограбить, те, у кого было имущество, шли с готовностью сражаться за его владение. Не было ни безопасности, ни доверия; опыт цивилизации сошел с этих простых людей, как грязь смывается с ног дождем, и в своих новых привычках и мыслях они вернулись к тому уровню, из которого дикари, подобные европейским, еще никогда не выходили. Это была мрачная иллюстрация к успеху правления Форенис.

Толпа без вопросов приняла меня в свои ряды, и вместе с ними я двинулся вперед по извилистым улицам, когда-то таким чистым и ухоженным, а теперь таким грязным и изрытым. Мужчины и женщины умирали от голода на этих улицах в последние годы и сгнивали там, где они лежали, а мы попирали их кости ногами, пока шли. И все же из этого убожества и нищеты возвышались великие пирамиды и дворцы, подобных которым по великолепию и пышности еще никто не видел. Это было поразительное смешение.

Со временем мы вышли на открытое пространство в центре города, на которое не осмелилась посягнуть со своими амбициозными строительными планами даже Форенис, и встали на площадку, окружающую самый древний, самый величественный и самый главный из всех храмов этого мира.

С начала времен, когда человек только появился среди зверей, наш Господь Солнце всегда был его главным богом, и легенда гласит, что он сам воздвиг этот круг из камней, чтобы его почитатели могли воздавать ему поклонение. Среди нас, современных людей, принято не воспринимать эти старые сказки в буквальном смысле, но меня эта легенда вполне устраивает. Своим умом мы можем поднять блоки весом в шестьсот человеческих тел и установить их в качестве камней наших пирамид. Но поднять камни этого великого круга было бы выше нашего мастерства, и тем более невозможно сегодня перевезти их из далеких каменоломен через труднопроходимые горы.

Камней было девять и сорок, чередующихся с промежутками и установленных по выверенному кругу, а поперек их вершин были установлены другие камни, такие же огромные. Камни были неотесанными и грубыми, но их огромная масса производила на глаз большее впечатление, чем все храмы и изящно отделанные пирамиды нашего чудесного города. А в центре круга находился еще более огромный камень, который служил алтарем, и вокруг которого были высечены грубой резьбой древних змея и протянутая рука.

Толпа, которая несла меня дальше, остановилась перед кругом камней. Для простых людей преступить этот круг – смерть; а я, хотя и имел право входа, предпочел пока оставаться на месте, незамеченным среди толпы, и ждать событий.

Довольно долго мы стояли там, и наш Господь Солнце яростно палил с ясного голубого неба над нашими головами. Шум атаки мятежников на стены доносился до нас отчетливо, даже над гомоном толпы, но никто не обращал на него внимания. Волнение от того, что должно было произойти в круге, преобладало над всеми другими эмоциями.

Впоследствии я узнал, что атака мятежников была столь стремительной, а их новые боевые машины – столь разрушительными, что Форенис первой отправилась на стены, чтобы с помощью своего блестящего мастерства отразить ее и вселить надежду в защитников. Но день догорел до своей середины и нестерпимо палил нас, прежде чем шум барабанов и рожков возвестил о начале шествия, из тех, кто ждал в толпе, многие потеряли сознание от усталости и жары, а некоторые и вовсе умерли. Но жизнь в Атлантиде была дешева, и никто не обращал внимания на павших.

Все ближе и ближе звучали барабаны и другая музыка, и вот уже голова сверкающей процессии стала приближаться и располагаться на отведенном ей месте. Многие тысячи бедных голодающих несчастных вздохнули, увидев это бессмысленное великолепие. Но этих лордов и придворных новой Атлантиды не волновали ни их собственные животы, ни их собственные спины, если не считать единственного чуждого им чувства – стыдливой привязанности к Форенис.

Впрочем, я думаю, что их преданность императрице была вполне реальной, и этому не стоило удивляться, поскольку все, что они имели, исходило из ее щедрых рук. Действительно, эта женщина обладала очарованием, которое невозможно отрицать, ибо когда она появилась, въезжая в золотой замок (на котором я тоже ездил) на спине своего чудовищного косматого мамонта, голодные угрюмые лица толпы просветлели, как будто им было даровано угощение и внезапное процветание; и без единого слова приказа, без малейшего принуждения, они разразились стихийными криками приветствия.

Она признала это с благодарной улыбкой. Щеки ее слегка раскраснелись, движения были быстрыми, манера поведения напряженной, как и должно быть, при мысли об ужасном святотатстве, которое она задумала. Но она была бесспорно прекрасна, да, более восхитительно прекрасна, чем когда-либо в ее нынешнем возбужденном состоянии; и когда принесли лестницу, и она спустилась со спины мамонта на землю, все, кто был рядом, упали на колени и поклонились ей, просто очарованные ее красотой и шармом.

Илга, девушка с веером, одна из всей этой огромной толпы, окружавшей храм Солнца, сдерживала себя своими формальными движениями и обязанностями. Вид у нее был страдальческий и озабоченный. Даже с расстояния, на котором я стоял, было видно, что под драгоценностями ее одеяния скрывается тяжесть на сердце. И это было вполне уместно. Илга была дочерью Заэмона, хотя уже давно вышла из-под его опеки и воспитывалась императрицей, а он был самым главным из служителей нашего Владыки Солнца на земле. Она не могла забыть о своем воспитании сейчас, в этот величайший момент, когда высшему из старых богов предстояло бросить официальный вызов. И, возможно, также (питая доброту к Форенис) она ничуть не боялась последствий.

Но императрица не заметила ни одного печального взгляда среди всего этого моря сияющих лиц. Смело и гордо она вышла в круг, как будто была назначенным жрецом для жертвоприношения. А за ней шел отряд людей, одетых как жрецы и несущих жертву. Некоторые из них были ее собственными людьми, и это было легко простить простым невежественным мирянам, покоренным очарованием присутствия Форенис. Но некоторые, к их стыду, были людьми, рожденными в клане жрецов и воспитанными в рощах и училищах Священной горы, и их отступничество не могло быть оправдано.

Дрова уже были уложены на алтарный камень в надлежащей форме, как того требовала древняя символика, и императрица стояла в стороне, пока те, кто следовал за ней, делали все необходимое. Когда они открылись, я увидел, что жертвой была одна из маленьких, парнокопытных лошадок, которые бродят по равнинам, – самая подходящая жертва. Они сковали ее ноги металлическими клещами и положили на костер, где она некоторое время лежала, пофыркивая. Затем они отходили в сторону , оставляя ее в живых. В этом было новшество.

Лжесвященники отошли на дальнюю сторону круга, а Форенис осталась одна перед алтарем. Она возвысила свой голос, сладкий, мелодичный и звонкий, и, хотя грохот осады все еще доносился из города, ни одно ухо не потеряло ни слова из того, что было сказано.

Она подняла взгляд вверх, и все остальные глаза последовали за ней. Небо было чистым, как глубокое море, великолепного голубого цвета. Но по мере того, как от нее исходили слова, в небе зарождался туман, кружащийся, как шар, хотя день был безветренный, и быстро становившийся все темнее и плотнее. Он стал таким плотным, что вскоре отбросил тень на часть священного круга и погрузил его в сумерки, хотя все вокруг, в том месте, где стояли люди, все еще был яркий день. А в туманном шаре мелькали быстрые и бесшумные всплески пламени.

Говорила она не на священном языке жрецов – хотя такова была ее злая хитрость, что она вполне могла выучить его, – а на обычном народном языке, чтобы все слышавшие могли понять; и рассказывала она о своем чудесном рождении (как она решила его назвать) и о прямой помощи самых высоких богов, которая позволила ей сотворить столько чудес. И в конце концов она подняла обе свои прекрасные белые руки к черноте над головой, и с прекрасным лицом, на котором застыло напряжение воли, она издала свой последний крик:

– О мой высокий Отец, Солнце, я молю Тебя признать меня Своей дочерью. Дай этому народу знак, что я действительно дитя богов, а не хрупкая смертная. Вот жертвоприношение без света, где смертные жрецы со своими ничтожными кострами еженедельно, с момента основания этой земли, посылали к небу ароматный дым. Я молю Тебя ниспослать небесный огонь, чтобы сжечь здесь это предложенное животное в знак того, что хотя Ты по-прежнему правишь на небесах, Ты дал мне Атлантиду, чтобы она стала моим царством, а людям Земли – чтобы они поклонялись мне.

Она прервалась и устремила взгляд к небу. Ее лицо было перекошено. Ее руки дрожали.

– О могущественный Отец, – вскричала она, – который сделал меня Богом и равным себе, услышь меня! Услышь меня!

Из черной тучи над головой возникла ослепительная вспышка света, которая брызнула вниз, на алтарь. Конь с копытами издал пронзительный клич, забился в конвульсиях и упал замертво. Из кучи дров вырвалось пламя, и воздух наполнился запахом горящей плоти. И вот! Еще через мгновение облако над головой растаяло в небытие, пламя побледнело, и дым тонкой голубой спиралью поднялся к глубокой синеве неба.

Перед большим камнем, перед змеей и протянутой рукой жизни, которые были на нем начертаны, раскрасневшаяся, ликующая и вновь сияющая красотой, стояла императрица Форенис; и жрецы в круге, и толпа людей вне его, падали на землю с обожанием.

Они восклицали: "Форенис, богиня! "Богиня всей Атлантиды!".

Но я не преклонил колени. Я не хотел участвовать в этом отступничестве, поэтому я стоял и ждал своей участи.

Глава 10. Вопль

Вокруг меня быстро поднялся ропот, который перерос в крики. "На колени, – шептал один, – на колени, господин, или вас увидят". Другой кричал: "На колени, безбородый, и поклонись единственной Богине, или, клянусь старыми богами, я сделаю себя ее жрецом и заколю тебя!". И вот крики переросли в рев.

Но вскоре стали произносить слово "Девкалион", и пыл этих энтузиастов поумерился. О Девкалионе, человеке, который двадцать лет назад покинул Атлантиду, чтобы править Юкатаном, они, возможно, знали мало, но Девкалион, который не так давно ехал рядом с императрицей в золотом замке под пологом из змей, был человеком, которого они помнили, и когда они взвесили его возможности отомстить, крики стихли.

Поэтому, когда снова воцарилась тишина, и Форенис повернулась и увидела меня, стоящего одного среди распростертых поклоняющихся, я вышел из толпы, прошел между двумя большими камнями и направился через круг к тому месту, где она стояла рядом с алтарем. Я не преклонял колена. На положенном расстоянии я произнес приветствие, которое она сама предписала, когда сделала меня своим главным министром, а затем приветствовал ее с формальным достоинством императрицы.

– Девкалион, человек изо льда, – ответила она.

– Я все еще верю в старых богов!

– Я не это имела в виду, – сказала она и посмотрела на меня с ехидной улыбкой.

Но тут к нам подошла Илга с белым лицом и дрожащими руками и стала просить за мою жизнь.

– Если он еще не покинул старых богов, – умоляла она, – то, конечно, вы его помилуете? Он сильный человек, и его нелегко обратить в свою веру. Ты можешь изменить его позже. Но подумай, Форенис, он – Девкалион, и если ты убьешь его здесь за одно это, то во всех краях Атлантиды не найдется другого человека, который бы так достойно служил…

Императрица лишила ее возможности говорить.

– Ты шлюха! – крикнула она. – Ты рядом со мной, чтобы определять мой гардероб и носить мой веер, а ты смеешь лезть в мою политику? Назад, за пределы этого круга, или я прикажу тебя выпороть. Да, и даже больше. Я послужу тебе, как Заэмон послужил моему капитану, Тарке. Может, мне указать на тебя пальцем и поразить твою прелестную кожу внезапной проказой?

Девушка покорно склонила плечи и пошла прочь, а Форенис повернулась ко мне.

– Мой господин, – сказала она, – я как молодая птица в гнезде, которая вдруг обрела крылья. У крыльев так много применений, что мне любопытно попробовать их все.

– Пусть каждый их новый полет будет на благо Атлантиды.

– О, – сказала она, сверкнув глазами, – я знаю, что у тебя на сердце. Но мы вернемся в пирамиду и обсудим это на досуге. А сейчас прошу вас, милорд, проводите меня к моему верховому зверю.

Оказалось, что я заслуживаю снисхождения за то, что не поклонился ей и тем самым поставил под сомнение ее обожествление. Оказалось также, что вмешательство Ильги было сочтено несвоевременным, и, хотя я не мог понять точных причин ни того, ни другого, я принял их как есть, видя, что они способствуют выполнению плана, который Заэмон велел мне осуществить.

Поэтому, когда императрица протянула мне свои пальцы – теплые, нежные пальцы, но столь искусные в обращении с боевым оружием, – я принял их с вежливостью и вывел ее из большого круга, который она осквернила своими трюками. Я ожидал увидеть Господа нашего Солнца, мстящего за осквернение, пока оно еще совершалось; но ничего не происходило; и я знал, что Он сам выберет время для возмездия и назначит то орудие, которое сочтет лучшим, без того, чтобы я поднял свою слабую руку для защиты Его великой славы.

И я повел эту прекрасную грешницу обратно к огромному рыжему мамонту, который стоял там в смиренном ожидании, и запах жертвоприношения преследовал нас, пока мы шли. Она поднялась по лестнице в золотой замок на спине лохматого зверя и велела мне также подняться и сесть рядом с ней. Но место девушки с веером позади было пусто, и то, о чем мы говорили, пока ехали обратно по улицам, никто не мог подслушать.

Ей хотелось узнать, что случилось со мной после нападения на ворота, и я поведал ей эту историю, подчеркнув достоинства Наис и высказав мнение, что с осторожностью девушку можно вернуть к верности. Лишь повеления, которые наложил на меня Заэмон, когда мы с ним вместе говорили на священном языке, я утаил, так как повторять эти вещи позволительно лишь на Высшем совете жрецов, когда они сидят перед Ковчегом тайн.

– Кажется, ты необычайно добр к этой бунтарке Наис, – сказала Форенис.

– Она показалась мне более разумной и вдумчивой, чем обычное стадо.

– Да, – ответила она со вздохом, который, как мне кажется, был вполне искренним, – императрица теряет многое из того, что получает более низкая женщина в качестве своей обычной доли.

– В чем именно?

– Ей не хватает честного ухаживания равного себе.

– Если ты станешь богиней… – сказал я.

– Фу! Я не хочу быть для тебя богиней, Девкалион. Это было для простых людей; это дает мне больше власти над ними; это помогает моим планам. Все вы, семь высших жрецов, знаете этот трюк с вызовом огня, и мне было приятно его использовать. Неужели вы не можете проявить великодушие и признать, что женщина может быть столь же умна в познании этих естественных законов, как и ваши заплесневелые старшие жрецы?

– Остается, что вы императрица.

– И не императрица тоже. Просто подумай, что рядом с тобой на этой подушке сидит женщина, Девкалион, посмотри на нее и скажи те слова, которые первыми придут тебе на ум. Покончи с церемониями, покончи с государственными делами. Неужели ты хочешь дождаться своего часа, пока не увянет вся твоя мужская сила? В таких вопросах не стоит торопиться: я с тобой. Но кто, как не глупец, смотрит, как созревает плод, а потом оставляет его до полного расцвета?

Я смотрел на ее великолепную красоту, но, как и в прежние времена, она оставляла меня холодным. Но я вспомнил наказ, который был мне дан, и заставил себя улыбнуться.

– Возможно, я был привередлив, – сказал я, – но я не жалею, что ждал так долго.

– Я тоже. Но я прожила свою жизнь в качестве служанки, достаточно времени. Я женщина, зрелая и полнокровная, и настал день, когда я должна стать чем-то большим, чем то, чем я была.

Я позволил своей руке сжать ее руку.

– Тогда возьми меня в мужья, и я буду для тебя хорошим мужем. Но, поскольку сейчас мне велено говорить с женщиной Форенис, а не с императрицей, я честно предупреждаю, что не буду марионеткой.

Она посмотрела на меня исподлобья.

– Я так долго была повелительницей, что мне кажется, иногда быть управляемой – это удовольствие. Нет, Девкалион, я обещаю, что ты не будешь марионеткой. В самом деле, если бы ты танцевал против своей воли, то для этого потребовались бы самые пылкие вожжи.

– Тогда, как муж и жена, мы будем жить вместе в царской пирамиде и править этой страной со всем благоразумием, которое Высоким Богам угодно было даровать нам. Эти жалкие разногласия будут сметены; мятежники вернутся в свои дома, будут охотиться и сражаться со зверями в провинциях, а клан жрецов будет умиротворен. Форенис, ты и я бросимся душой и телом в управление, и мы сделаем Атлантиду государством, которое еще раз превзойдет весь свет по спокойствию и процветанию.

Она раздраженно выдернула свою руку из моей.

– О, ваши условия и ваша Атлантида! В твоих колониальных манерах, Девкалион, есть грубость, которая исчезает после того, как выветривается первый привкус. Неужели я должна делать все эти ухищрения? Неужели под твоим льдом нет трепета любви?

– По правде говоря, я не знаю, что такое любовь. Я мало общался с женщинами все эти напряженные годы.

– Значит, мы были уже парой, когда ты высадился, хотя я слышала вздохи и протесты от каждого мужчины с бородой во всей Атлантиде. Некоторые из них щекотали мое воображение в течение всего дня, но ни один из них не тронул меня глубже. Нет, я также не познал, чем может быть эта любовь, из своих личных ощущений. Но, господин, я думаю, что вы скоро обучите меня, если будете и дальше так же холодны.

– Судя по тому, что я видел, любовь – для бедных, слабых и взбалмошных.

– Тогда я хотела бы, чтобы императрицей была другая женщина, а я была бы какой-нибудь плохо одетой тварью из сточной канавы, которую сильный мужчина мог бы подхватить силой и унести в свой дом ради чистой страсти. Ах! Как я могла бы наслаждаться этим! Как я могла бы ответить, если бы он уловил мой каприз! – засмеялась она. – Но я должна была бы вести с ним унылую жизнь, если бы моя симпатия не была так сильна, как его.

– Мы такие, какими созданы, и мы не можем изменить то, что движет нами.

Она посмотрела на меня угрюмым взглядом.

– Если я не изменю тебя, мой Девкалион, то бедной Атлантиде, на которую ты так уповаешь, будет уготовано еще больше бед. Если моя любовь к тебе возрастет, а твоя так и не зародится, в нашем семействе будут твориться недобрые дела.

Полагаю, она хотела бы, чтобы я ласкал ее там, в золотом замке на потертой спине мамонта, перед городскими улицами, заполненными любопытными людьми. У нее было достаточно аппетита для приватного общения в любое время. Но ради всего святого я не мог этого сделать. Боги знают, что я искренне стремился к своей цели, и они также знают, как она меня отвращала. Но в тот день я был истинным жрецом, и я отбросил все личные предпочтения, чтобы исполнить повеления, которые возложил на меня Совет. Если бы я знал, как это сделать, я бы проникся ее настроением. Но там, где любой из этих мелкопоместных бездельников при дворе с легкостью попал бы в свою стихию, я застрял из-за отсутствия дюжины слов.

Ничего не оставалось, как оставить все, помимо того, что я действительно чувствовал, невысказанным. Дипломатии я был обучен, и в большинстве вопросов у меня был достаточно бойкий язык. Но в общении с женщинами я всегда проявлял беспечность, и если бы я по своей неуклюжей неопытности стал придумывать красивые речи, Форенис сразу бы раскусила обман. За годы своего правления она была воспитана на этих глупых уверениях и могла оценить их ценность с точностью эксперта.

Это был не тот случай, когда честное признание могло бы лучше послужить моей цели. Если бы я изложил ей свою позицию простыми словами, это только ухудшило бы отношения. Поэтому я вынужден был придержать язык и смириться с тем, что меня считают шутником.

– Я слышала, – сказала она, – что вы, колонисты с Юкатана, намного опередили тех, кто жил в Египте, во всех искусствах и умениях. Но вы, господин, делаете мало чести своему вице-королевству. Ко мне приезжали дворяне с Нила, и казалось, что они никогда не покидали родных берегов.

– Тогда они, должно быть, добились больших успехов за последние двадцать лет. Когда меня в последний раз посылали в Египет с рапортом, чернокожие были явными хозяевами этой земли, а наши люди жили там только по принуждению. Их пирамиды были ничтожными, а города – не более чем форты.

– О, – сказала она насмешливо, – они все еще простые эмигранты, но они помнят свои манеры. Мое несчастное лицо, похоже, понравилось им, по крайней мере, они все пришли в восторг от него. А за десять приятных слов один из них отрубил себе правую руку. Мы заключили сделку, мой египетский герой и я, и рука до сих пор лежит высушенная на какой-то полке в моей спальне как приятное воспоминание.

Но тут, по счастливой для меня случайности, произошел инцидент, который спас меня от дальнейшей травли. Повстанцы за стенами вели свой дневной натиск энергично и с некоторым умом. Не раз во время нашего шествия легкие снаряды из их боевых машин проносились в воздухе, разбивались о здания и разбрасывали осколки, ранившие тех, кто толпился на улицах. И все же не было ничего, что могло бы подействовать на нервы человека, привыкшего к военным действиям, или каким-либо образом помешать нашим стараниям. Но вскоре, похоже, они перестали швырять камни из своих боевых машин, а стали заряжать их деревянными ящиками, пропитанными метательным огнем.

Так вот, каменным зданиям они причиняли мало вреда, разве что ужасно опаляли любого несчастного, оказавшегося в радиусе их разлета, но когда они падали на грубые деревянные будки и навесы бедняков, они мгновенно сжигали их. Потушить эти пожары было невозможно.

Эти вещи также не вызвали бы особого беспокойства ни у меня, ни у Форенис, поскольку это тривиальные и обычные происшествия любой осады; но мамонт, на котором мы ехали, не был так хорошо обучен. Когда до нас донеслось первое сизое дуновение дыма по извилистой улице, огромный рыжий зверь поднял хобот и начал беспокойно покачивать головой. Когда клубы дыма стали более плотными, и то тут, то там под лучами солнца показались бледные языки пламени, оно резко остановилось и начало трубить.

Стражники, которые вели его, изо всех сил дергали за цепи, свисавшие с металлического ошейника на шее, так что шипы глубоко вонзались в плоть и напоминали ему о его рабстве. Но ужас перед огнем, который был свойственен зверю, превозмог все его новоприобретенные привычки к послушанию. С незапамятных времен люди охотились на мамонта в диких землях, а мамонт охотился на людей, и люди всегда использовали огонь как щит, а мамонты приучились бояться огня как самого опасного из всех врагов.

По мере того, как огромный зверь становился все более беспокойным, чело Форенис начало омрачаться, и она злобно тряхнула своими рыжими кудрями.

– Кто-то должен потерять голову за эту оплошность, – сказала она. – Я приказала обучить этого зверя быть безразличным к барабанам, крикам, стрелам, камням и огню, и дрессировщики заверили меня, что все сделано, и принесли доказательства.

Я снял кушак.

– Держи, – сказал я, – быстрее. Давай я опущу тебя на землю.

Она повернулась ко мне с блеском в глазах.

– Ты боишься за мою шею, Девкалион?

– Я не желаю лишиться жизни до того, как почувствую вкус супружества.

– Чушь! Опасности и так немного. Я останусь и переживу это. Я не из ваших слабонервных женщин, господин. Но уходите, если вам угодно.

– Сейчас шансов на это мало.

Кровь текла из шеи мамонта, где шипы ошейника разорвали его шкуру, и с каждой каплей из него словно бы вытекала и вся послушность. С дикими звуками и ревом он развернулся и злобно бросился вниз по дороге, разбрасывая, как соломинки, пытавшихся остановить его копьеносцев и прочерчивая своим чудовищным бегом огромную просеку в толпе. Многие, должно быть, были растоптаны ногами, многие убиты его смертоносным хоботом, но до нас доносились лишь их крики. Золотой замок с пологом из королевских змей раскачивался и метался, так что нам, двум его обитателям, стоило больших усилий не быть выброшенными, как камни из катапульты. Но я уселся на подпорку, упершись ногами в колонну и обхватив ее одной рукой, а свободной рукой обхватил Форенис, чтобы предложить ей себя в качестве подушки.

Она лежала довольная, ее прекрасное лицо было прямо под моим подбородком, и слабый аромат ее волос доносился до меня с каждым вдохом, а мамонт бешено несся по узким улочкам. Мы обогнали дым и первоначальную причину страха, но зверь, казалось, забыл обо всем в своей безумной панике. Оно неистово мчалось вперед огромными шагами, высоко задирая хобот и оглушая нас своими криками и трубным ревом. Мы быстро оставили позади себя всех, кто участвовал в этом блистательном представлении, и нас беспомощно несло через городские кварталы.

Чудовище было совершенно неуправляемым. Его скорость стала так велика, что не оставалось ничего другого, как пытаться удержаться в замке. Там, наверху, мы были вне пределов его досягаемости. Если бы мы спрыгнули, даже если бы нам удалось избежать выбивания мозгов или перелома конечностей при падении, это означало бы сразу поставить себя в крайне невыгодное положение. Мамонт сразу бы учуял нас, повернулся (как это принято у этих зверей), и мы были бы растоптаны за десяток секунд.

Мне пришла в голову мысль, что вот он, ответ верховного бога на святотатство Форенис. Мамонту было поручено свершить месть, разорвав ее на куски, а я, их жрец, должен был стать свидетелем того, что справедливость восторжествовала. Но прямого откровения на этот счет мне не было дано, и потому я не проявил никакой инициативы, а лишь держался за раскачивающийся замок и заключил императрицу в объятия для защиты от ушибов.

Управлять этой скотиной было невозможно: в своем безумии она много раз сворачивала с курса, петляя по улицам. Но постепенно мы оставили позади большие дворцы и пирамиды и оказались среди кварталов ремесленников, где ткачи и кузнецы смотрели на нас из своих дверей, когда мы проносились мимо. Потом мы попали в кварталы торговцев, где люди живут над своими складами и ведут торговлю с людьми за морем, а потом на открытом пространстве перед нами сверкнуло зеркало воды.

– Сейчас здесь, – подумал я, – этот бешеный зверь внезапно остановится, резко развернется и снова устремится в сердце города.

И я собрался с силами, чтобы выдержать удар, и снова прижал к груди женщину. Но с более мощным ревом и дикими звуками мамонт продолжал двигаться вперед, и вскоре подошел к краю гавани, и брызги рассыпались среди солнечного света, когда он неуклюжей поступью вошел в воду.

Но в этот момент темп очень быстро замедлился. Большая канализация, которую наука придумала для здоровья города во времена старого короля, извергает свои стоки в эту часть гавани, и твердые вещества, которые они несут, быстро оседают в виде бесплотного ила. В него-то огромное чудовище и стало погружаться все глубже и глубже, прежде чем смогло остановить свой бег, а когда с испуганным воплем остановилось, то увязло безвозвратно. Оно безумно боролось, дико кричало и трубило. Вода гавани и слизь превратились в одно зловонное месиво, а золотой замок, в котором мы находились, так бешено раскачивался, что нас вырвало из него и отбросило далеко в воду.

Там, конечно, мы были в безопасности, и я был рад, что избавился от тряски.

Форенис смеялась, когда плыла.

– Ты ведешь себя как настоящий мужчина, Девкалион. Я тебе кое-что должна за то, что ты одолжил мне подушку из своего тела. Клянусь моим сердцем! В тебе больше галантности, когда дело доходит до испытания, чем можно предположить, слушая твои разговоры. Как тебе понравилась поездка, господин? Ручаюсь, что для вас это было новым переживанием.

– Я бы лучше пошел пешком.

– Черт возьми! Ты никогда не станешь придворным. Можешь поклясться, что со мной на руках ты бы хотел, чтобы эта кутерьма продолжалась вечно. Вон там лодка! Придержите стрелы. Девкалион, позови ко мне тех дураков в лодке. Скажи им, что если они заденут хоть волосок моего мамонта, я запытаю их до смерти. Он выдохнется, и когда он выдохнется, мы оставим его здесь, где он есть, на день или около того, чтобы он обдумал свои дурные поступки, а потом вытащим его лебедками и укротим заново. Хо! Я не чувствовала бы себя Форенис, если бы у меня не было прекрасного, рыжего, лохматого мамонта, который возил бы меня на прогулки.

Лодка была галерой с десятью рабами, которая отчаливала от дальнего берега гавани так резко, как только могли заставить весла, но при звуке моих криков солдаты на ее носовой палубе прекратили стрельбу, и рулевой повернул ее на новый курс, чтобы подобрать нас. До этого момента мы неторопливо плыли по направлению к гавани, чтобы не выходить на берег там, где вытекают сточные воды; но теперь мы прекратили плавание, держась на воде, и нам помогли перебраться через борт самым почтительным образом.

Галера принадлежала капитану порта, тщедушному моряку, чьим высшим наслаждением в жизни было лизать ноги великих, и он сразу же начал ластиться и простерся ниц, жалея, что глаза его не ослепли, прежде чем он увидел императрицу в такой смертельной опасности.

– Опасность миновала, – сказала она. – Ничто смертное меня не убьет. Но я испортила свою красивую одежду и потеряла пару драгоценностей, а это, как ты говоришь, достаточно досадно, добрый человек.

Глупый парень повторил пожелание, чтобы его ослепили, прежде чем императрица когда-либо еще испытает такой дискомфорт.

Но, похоже, ее можно было развеселить лестью.

– Если ты устал от своих глаз, – сказала она, – позволь мне сказать тебе, что ты вступил на путь, ведущий к тому, чтобы вырвать их из глазниц. Убить моего мамонта, потому что он показал себя немного забавным? Тебе и тебе подобным нужно больше образования, дружище. Мне придется научить тебя, что портовых капитанов и подобных мелких тварей очень легко достать, и они очень мало ценны, но что мой мамонт – мой, понимаешь? – собственность богини Форенис, и как таковой он священен.

Капитан порта преклонился перед ней.

– Я невежественный человек, – сказал он, – и небо лишилось своего самого яркого украшения, когда Форенис спустилась в Атлантиду. Но если мне будет позволено возместить ущерб, то в каюте корабля у меня есть два пленника, которых я сейчас же принесу в жертву мамонту. Несомненно, ему будет приятно позабавиться с ними и выплеснуть на их тела последние остатки своей ярости.

– У вас есть пленники? Как взяли?

– Под покровом прошлой ночи они пытались пройти между двумя фортами, которые охраняют устье гавани. Но их лодка зацепилась за цепь, и при свете факелов дозорные заметили их. Их связали веревками и посадили в темницу. Есть приказ не издеваться над заключенными до того, как они предстанут перед судом.

– Это был мой приказ. Эти пленники предлагали купить свои жизни за новости?

– Мужчина ничего не сказал. Думаю, он получил смертельную рану, когда его схватили. Женщина тоже дралась, как кошка, так говорили в форте, но ее поймали, не причинив вреда. Она говорит, что у нее нет ничего, что можно было бы рассказать. Она говорит, что устала жить как дикарка за городом, а кроме того, внутри есть мужчина, близости которого она очень хочет.

– Вот как! – сказала Форенис. – Это что, мы доплыли до романа? Видишь, какие мы, женщины, нежные создания, Девкалион?

Галера была подведена к королевскому причалу и закреплена на золотых кольцах. Я спустил императрицу на берег, но она снова повернулась лицом к кораблю, и с ее одежды все еще капала тонкая струйка воды:

– Представь свою пленницу, господин капитан, и давай посмотрим, кто она – беглая жена или влюбленная девушка, сходящая с ума по своему возлюбленному. Тогда я вынесу ей приговор и, как бы то ни было, удивлю вас всех своим милосердием. Сегодня у меня настроение для нежной романтики.

Капитан порта вошел в маленькую каюту с побелевшим лицом. Видно было, что любезности Форенис напугали его.

– Этот человек, похоже, мертв, Ваше Величество. Я вижу, что его раны…

– Выведи женщину, глупец. Я говорила о ней. Оставь свою падаль там, где она есть.

Я увидел, как мужчина опустился за ножом, чтобы перерезать веревку, и вскоре на свет появилась девушка, которую я спас от пещерных тигров в цирке и которая так странно притягивала меня к себе в течение нескольких часов, которые мы провели в дружеском общении. Было ясно, что императрица тоже узнала ее. И действительно, она нисколько не скрывала этого, обращаясь к ней по имени и насмешливо расспрашивая о том, как живут мятежники и насколько удачны похождения пленницы.

– Этот добрый капитан порта сказал мне, что ты предприняла доблестную попытку вернуться, Наис, и в оправдание сказала, что тебя влечет сюда любовь к какому-то человеку в городе. Ну же, мы готовы забыть о многих ваших недостатках, если вы дадите нам разумный повод. Укажите мне вашего мужчину, и если он хороший человек, я позабочусь о том, чтобы он честно обвенчался с вами. Да, и я сделаю для тебя еще больше, Наис, раз уж этот день принес мне мужа. Поскольку все твое имущество конфисковано в наказание за твой недавний мятеж, я возьму себе твое приданое и верну его тебе. Так что давай, назови мне этого человека.

Девушка посмотрела на нее, нахмурив брови.

– Я солгала, – сказала она, – нет никакого мужчины.

Я попытался заступиться за нее.

– Леди, несомненно, говорила то, что приходило ей на ум. Когда женщина находится в тисках грубой солдатни, любое оправдание, которое может спасти ее на данный момент, должно сработать. Для себя я считаю достаточным, чтобы она призналась, что вернулась к прежней верности, если ее спросят.

– Господин, – сказала императрица, – сохраняйте спокойствие. Любой интерес, который вы можете проявить в этом деле, оскорбит меня. Вы уже говорили о Наис в своем повествовании, и хотя ваш язык был искусен и вы не сказали многого, я женщина и могу читать между строк. А теперь послушай, моя мятежница, я не хочу быть к тебе излишне строгой, хотя когда-то ты была моей фавориткой, и поэтому твой побег к этим грязным дурням, которые бьются головой о стены моего города, тем более неприличен. Но ты должна встретить меня на середине пути. Ты должна дать повод для снисхождения. Укажите мне человека, за которого ты хотела бы выйти замуж, и завтра же он станет твоим мужем.

– Нет такого человека.

– Тогда назови мне кого-нибудь наугад. А ведь, моя милая Наис, не прошло и десяти месяцев, как десятки людей были готовы взять тебя в жены. Не скромничай, девочка, и назови мне одного из них. Ручаюсь, я буду вашим представителем и поставлю перед ним вопрос так деликатно, что он не заставит вас краснеть от отказа.

Пленница поджала губы.

– Я девица, и мне присуща девичья скромность. Я умру, когда вы решите, но не совершу этого непристойного поступка.

– Ну, я тоже дева, и хотя, поскольку я еще и императрица, государственные вопросы должны стоять выше вопросов моей личной скромности, я могу сочувствовать твоей – хотя, по правде говоря, она не была слишком навязчивой, когда ты была моей любимицей, Наис. Нет, если подумать, тебе нравились нежные взгляды и красивые фразы, как никому другому, когда ты была моей подружкой. Ты стала необузданной и застенчивой среди этих диких бунтарей, но я не стану наказывать тебя за это.

– Позвольте мне теперь вызвать в памяти ваших любимцев. Был, конечно, Тарка, но у Тарки были разногласия с этим твоим плохо одетым отцом, и он носит проказу на половине лица вместо бороды, которую он так аккуратно подстригал. А еще есть Татхо, но Татхо уехал за границу. Эрон тоже тебе когда-то нравился, но на днях он потерял руку в бою, а я не стану выдавать тебя замуж менее чем за целого мужчину. Ах, моя милая! У меня есть он – изысканный и утонченный Рота! Он и будет мужем! Я хорошо помню, как он каждый день менял наряды, чтобы поразить твое гордое воображение, малышка. Что ж, у тебя будет Рота. Он возьмет тебя в жены еще до наступления завтрашнего дня.

Пленница снова поджала губы.

– Я не хочу Рота, и избавь меня и от остальных. Я знаю, почему ты насмехаешься надо мной, Форенис.

– Значит, нас здесь трое, которые знают одно…

Она подняла на меня глаза. Боги! Кто видел когда-нибудь такие глаза, как у Форенис, и кто видел, чтобы они горели таким огнем, как тогда?

– Милорд, вы женитесь на мне ради политики, я женюсь на вас ради политики и по другой причине, которая в последнее время усилилась, и о которой вы можете догадаться. Желаете ли вы все же осуществить задуманное?

Я взглянул на Наис, а затем снова посмотрел на Форенис. Приказ, данный устами Заэмона Высшим советом Священной горы, должен был перевесить все остальное, и я ответил, что таково мое желание.

– Тогда, – сказала она, сверкая на меня глазами, – ты в качестве свадебного подарка пристроишь для меня под троном из гранита прекрасное тело Наис. И ты сделаешь это своими собственными руками, мой Девкалион, пока я буду наблюдать за твоей самоотверженностью.

И она повернулась к Наис с жестокой улыбкой.

– Ты солгала мне, девочка моя, и сказала правду солдатам в портовом форте. Здесь, в городе, куда ты пришла, есть человек, и он – единственный, кого ты не сможешь заполучить. Поскольку ты хорошо знаешь меня и мои методы, твоя любовь к нему должна быть очень глубокой, иначе ты бы не пришла. И поэтому, находясь здесь, вы будете недосягаемы для беды. Я не из тех, кто стремится поощрять соперников.

– Ты пришла ради того, чтобы получить внимание от Девкалиона. Клянусь моим ликом! Ты получишь его. Я буду следить за собой, пока он будет создавать тебе условия для жизни.

Глава 11. Интрига с рыбаками-варварами

Значит, эта могущественная императрица вздумала ревновать к простой пленной женщине!

Мой разум был приучен работать с солдатской быстротой в такие напряженные моменты, и я принял решение о своих действиях в тот самый миг, когда эти слова слетели с ее губ. Я жертвовал собой ради Атлантиды по приказу Высшего совета жрецов, и, если понадобится, Наис тоже должна быть принесена в жертву, хотя в тот же миг мне пришла в голову идея ее спасения.

Поэтому я склонился перед императрицей и сказал:

– В этом и во всем остальном, где сильна лишь человеческая рука, я исполню твои желания, Форенис.

Она, со своей стороны, похлопала меня по руке, и свежие волны чувств хлынули из глубины ее чудесных глаз. Несомненно, боги осуществили для нее половину ее задумок и выиграли половину ее сражений, когда они дали Форенис ее облик, и ее голос, и те мысли, которые заключались в очертаниях ее лица.

К этому времени купцы и другие жители, живущие в этой части гавани, где находится королевская пристань, спустились вниз, предлагая смену одежды и дома, в которых можно было бы укрыться. Форенис была сама любезность, и хотя меня мало заботило намокшее одеяние, все же та часть гавани, в которую нас забросил мамонт, была не слишком приятной, и я с радостью последовал ее примеру. От себя я больше не сказал Наис ни слова и даже не бросил на нее прощального взгляда. Но такой маленький кусок пирога не устраивал Форенис, и она, прежде чем покинуть порт, отдала капитану строгий приказ охранять пленницу.

В доме, куда меня привели, мне устроили ванну, и я избавил хозяина от самой простой одежды из его запасов, и он был доволен, что так дешево отделался. Но мне пришлось провести час на мостовой, прислушиваясь к отдаленному грохоту бомбардировки, прежде чем Форенис снова вышла ко мне, и я не мог не почувствовать мрачного веселья при виде лица торговца, который шел следом. Парень был явно разорен. У него был целый склад драгоценностей и драгоценных камней самого дорогого вида, которые принадлежали ему лишь частично, поскольку он приобрел их (как это принято) в партнерстве с другими купцами. Эти драгоценности понравились Форенис, и она взяла их все и разместила на своем лице.

– Разве они не прекрасны? – сказала она, показывая их мне. – Посмотри, как они сверкают на солнце. Теперь я очень рада, Девкалион, что мамонт устроил нам эту бешеную скачку и этот водоворот, раз он принес мне такой прекрасный подарок. Можешь сказать этому парню, что когда-нибудь, когда он заработает еще немного, я приду и снова буду его гостьей. А! Вижу, они принесли нам носилки. Ну, отошлите одни, а вторые разделите со мной, господин. Сегодня мы должны поиграть в влюбленных, даже если любовь – это дело, которое придет к нам обоим с более полной очевидностью завтра. Нет, не заказывайте больше носильщиков. Мои собственные рабы донесут нас без труда. Я рада, что ты не один из тех грубых, перекормленных людей, Девкалион. Я сама маленькая и стройная, и не хочу, чтобы меня взял в мужья человек, который будет меня затмевать.

– Возвращаемся в царскую пирамиду? – спросил я.

– Нет, и не к стенам. Я не хочу ни сражаться, ни сидеть сегодня в качестве императрицы, господин. Как я уже говорила тебе, мне хочется на несколько часов стать девой Форенис, и если бы кто-нибудь из тех, о ком я знаю, посватался ко мне сейчас, как сватаются к другим девам, я бы сочла это роскошью. Прикажи рабам пронести нас вокруг гавани, а этим голодранцам скажи, что, если они последуют за нами, я вызову на них огонь, как и на жертву богам.

Я и сам кое-что знал о беспорядке на улицах, а от офицера у ворот царской пирамиды, который в ту ночь был на приветственном банкете у Форенис, я получил кое-какие представления. Но поскольку все, что было в этом вопросе, должно быть известно императрице, я не стал тогда напоминать ей об этом. Поэтому я отпустил подошедшую стражу и несколькими резкими словами отогнал толпу глазеющих зрителей, которые вечно, глупые создания, обязательно собираются поглазеть на своих ставленников, затем я сел в носилки на то место, куда меня пригласили, а носильщики приложили к ним шесты.

Мы двинулись в путь по широкой мостовой, пролегающей между домами купцов и мореплавателей, и сверкающими водами гавани, и я с некоторой грустью подумал о том, как мало кораблей плавает сейчас в этом великолепном заливе и как мало свидетельств деловой активности на набережных. Было время, когда корабли швартовались так плотно, что многим приходилось ждать в устье реки за стенами, и королю посылали меморандумы о том, что порт должен быть увеличен вдвое, чтобы выдержать перенасыщение товарами. И это в старые времена весла и паруса, когда машины, получающие энергию от Господа нашего Солнца, редко использовались для того, чтобы помочь судну ускорить свой ход.

Тогда путешествие в Египет и возвращение обратно занимало год, в то время как сейчас – несколько месяцев, и из трех кораблей, которые отправлялись в путь, по крайней мере, один мог рассчитывать на то, что погибнет от опасностей широких вод и ужасных зверей, которые их преследуют. Но в те давние времена торговля бурлила и кипела, становясь все шире и весомее. Тогда торговец был дородным мужчиной и щедро одаривал богов. Но теперь весь мир, казалось, вооружился, и, кроме того, торговля стала выглядеть пошлой. Теперь купец, если он был человеком состоятельным, забывал о своем товаре, говорил, что торговаться – это более бестактно, чем богохульство, завивал бороду по новой моде и становился придворным. Там, где его отец проводил беспокойные дни за подсчетом грузов и наблюдением за кораблями, сын тратил часы на то, чтобы поправлять швей, когда они украшали плащ, и ночи на то, чтобы париться на банкете.

Мелкие купцы, у которых не было ни гроша за душой, из-за налогов и постоянных военных стычек едва не умерли с голоду. Кроме того, когда в стране царила постоянная суматоха, для большинства товаров оставалось мало рынков сбыта, да и не изготавливалось ничего, что можно было бы везти за границу. Если ткача прессуют как трубку, он не делает сукна, а если фермер устраивает кутеж, он не покупает рабов для обработки своих полей. Мне рассказывали, что за месяц до моего возвращения в гавань привезли такой прекрасный груз рабов, какого никогда не поступало из Европы, и ничего не оставалось, как высадить их на берег через устье реки и оставить голодать или жить на дикой земле по своему усмотрению. Во всей Атлантиде не было человека, который бы взял себе в дар хотя бы еще одного раба.

Но хотя я был опечален этим упадком, все планы по исправлению ситуации останутся на потом. Говорить об этом, когда мы ехали вместе в экипаже, было бы только вреднее. Я все лучше узнавал настроения Форенис. Тем не менее, я думаю, что она тоже изучила мое и делала все возможное, чтобы заинтересовать меня между своими вспышками болтовни. Мы вышли к тому месту, где западная стена гавани соединяется с сушей, и там запыхавшиеся носильщики опустили нас на землю. Она привела меня в маленький каменный домик, который стоял в стороне, на мысу, где постоянно бывает прилив, и когда нам разрешили войти, после долгих препирательств она показала мне свои новые золотые коллекторы.

Из сухих знаний, преподаваемых в колледжах и рощах Священной Горы, мы узнали, что металл золото присутствует в растворенном состоянии во всей морской воде, но о планах по извлечению его в желтую твердь никогда не говорилось. Но тут эта воспитанная в полевых условиях выскочка императрица узнала об этой хитрости, словно о ней было написано в книге.

Она со смехом похлопала меня по руке, когда я с любопытством оглядел помещение.

– Я рассказываю всем остальным в Атлантиде, что только Боги владеют этим секретом, – сказала она, – и что Они дали его мне как одной из Себя. Но я не Богиня для тебя, не так ли, Девкалион? И, клянусь своим ликом! У меня нет никакого объяснения тому, как был придуман этот проект. Будем считать, что он мне приснился. Смотрите! Морская вода просачивается внутрь через этот водопропускной канал, проходит по этим грубым металлическим пластинам, вделанным в пол, и затем вытекает естественным путем вон там. Видите желтый металл в гребнях пластин? Это золото. А мои люди здесь переплавляют его огнем в слитки и отвозят к кузнецу в город. Приливы и отливы, как вы, жрецы, хорошо знаете, постоянно меняются, когда Луна притягивает их, и не нужно много ума, чтобы понять, сколько моря проходит через эти водопропускные трубы за месяц и сколько золотых зерен должно попасть в пластины. Мои товарищи поначалу думали меня обмануть, но однажды я отбуксировала двоих из них по воде за галерой, пока их не съели рыбы-каннибалы, и с тех пор остальные отдают мне должное – как вы думаете, в чем причина?

– От божественности.

– Я полагаю, что это так. Но я позволяю тебе увидеть, как это делается. Просто имейте голову, чтобы собрать кругленькую сумму, и посмотрите, какой эффект может быть достигнут. Ты сам станешь богом, Девкалион, с этими глупыми атлантами, если только используешь свою смекалку и сообразительность.

Смеялась ли она надо мной? Серьезно ли она говорила? Я не мог понять. Иногда она указывала, что ее успехи и триумфы были лишь наградой за мысль и гениальность, а в следующий момент давала мне какое-то невозможное объяснение и оставляла меня делать вывод, что она должна быть более чем смертной, иначе эта вещь никогда не была бы обнаружена. По правде говоря, эта маленькая женщина с ее гибким умом и податливым телом поражала меня все больше и больше, чем дольше я оставался рядом с ней; и я все больше и больше отчаивался, что Атлантида может быть когда-либо возвращена с моей помощью к миру и древним богам, даже после того, как я исполню приказ Высшего Совета и возьму ее в жены.

Только один план казался единственно возможным, и он заключался в том, чтобы обуздать ее дальнейшее злодейство смертью, а затем предоставить несчастной стране возможность естественного восстановления. Всего лишь удар кинжалом, и дело сделано. Но сама мысль об этом вызывала у меня отвращение, и когда отчаянная мысль приходила мне в голову (а она приходила постоянно), я твердил себе, что если бы было уместно сделать это, то Высшие Боги в Своей бесконечной мудрости, несомненно, отдали бы мне определенный приказ об исполнении этого.

И все же, Форенис так очаровала меня, что когда мы покинули ее золотые коллекторы и попали в такую ситуацию, что небольшое сопротивление моей руки могло бы привести к тому, что она отправилась бы к низшим богам, я обнаружил, что сражаюсь, как никогда не сражался раньше, когда она призывала меня. И хотя, конечно, в этом следует винить жажду битвы, которая захватывает даже самых хладнокровных из нас, когда начинают свистеть дубинки и раздаваться боевые клички, несомненно также, что удовольствие от защиты Форенис и отвращение к тому, что ее растерзают эти грубые, неотесанные рыбаки, придавали моим ударам особую силу и ярость.

Причиной тому были беспорядки и распространение уличного произвола, о которых я говорил выше, и отчаянная нищета простого народа, заставлявшая его идти на любой риск, если это давало ему шанс получить средства на еду. Мы снова сели на носилки, и снова носильщики, подставив шесты, понесли нас привычной раскачивающейся походкой. Форенис рассказывала мне о своих новых запасах золота. Оказалось, что она приняла новые законы о роскоши.

– В старые времена, – сказала она, – когда желтое золото кропотливо вычерпывали по крупице из речной гальки в опасных землях, одно золотое кольцо стоило сбережений богача, и поэтому золотые украшения могли носить только те, чье высокое положение позволяло им так украшаться. Но когда морская вода стала давать мне золото по двойной горсти в день, я обнаружила, что цена этих речных кладов снизилась, и однажды – можете ли вы поверить в это? – простой парень, который был одним из моих кузнецов, пришел ко мне, надев на свою собственную шею украшение из желтого золота. Ну, я разрубила эту шею, в качестве платы за его самоуверенность; и поскольку я обещала быстро повторить такое рассечение на всех остальных нарушителях, этот особый вид бесцеремонности, похоже, на время пресечен. Есть много трудностей, Девкалион, в управлении этими простыми людьми.

Она хотела еще что-то сказать по этому поводу, но в этот момент я увидел две неуклюжие рыбацкие лодки, плывущие к нам по волнам, и в это же время по узким дорожкам, ведущим между домами по другую сторону от нас, стали выбегать угрожающими группами люди с дикими лицами.

– С вашего разрешения, – сказал я, – я сойду и рассею этот сброд.

– О, люди всегда собираются вокруг меня. Бедные уродливые души, они, кажется, получают странное удовольствие от того, что приходят поглазеть на мою красивую внешность. Но разгоните их. Я сказала, что не хочу, чтобы за мной следовали. Я сейчас отдыхаю, Девкалион, пока ты учишься ухаживать за мной, не так ли?

Я сошел на землю. Суровые рыбаки в лодках уже начали кричать тем, кто прятался среди домов, чтобы они следили за тем, чтобы мы не сбежали, а число тех, кто теснил нас на берегу, увеличивалось с каждым мгновением. Перспектива была достаточно неприятной. Мы вышли за пределы кварталов торговцев и поравнялись с теми маленькими хижинами из грязи и травы, которые рыбаки считают вполне достаточными для жилья, и которые во все времена были местом, где можно было ожидать беспорядков. Действительно, даже в те дни мира и доброго правления во времена старого короля эта часть города редко обходилась без еженедельных разборок.

Жизнь рыбака – самая тяжелая из всех, что приходится переносить труженикам. Жестокость ветра и волн, удары огненных камней с неба – вот их ежедневный удел; огромные чудища, обитающие в морях, охотятся на них со звериным упорством, и это редкий день, когда хотя бы один из гильдии рыбаков не возвращается домой, чтобы сообщить о результатах.

Кроме того, преобладающий способ ловли рыбы не лишен риска.

У каждого мужчины есть большая морская птица, взятая еще птенцом и приученная к работе. На шее у нее бронзовое кольцо, чтобы она не проглотила добычу, за которой ныряет, а за каждую рыбу, которую она поймает и полетит с ней обратно к лодке, ей в награду дают голову, хвост и внутренности, а кольцо снимают, пока она лакомится.

Птицы верны, когда их приучили, и редко покидают своих хозяев, но, хотя рыбаки относятся к ним с большей добротой, чем к своим женам или собственным детям, жизнь птиц опасна, как и жизнь их хозяев. Крупные морские звери и рыбы охотятся на них так же, как они охотятся на мелких рыб, и поэтому, какая бы забота о них ни проявлялась, они подвержены внезапной гибели.

И вот еще одна вещь, которая делает жизнь рыбака наиболее опасной: если его ловчая птица будет убита, а вторая, которую он готовит, также постигнет несчастье, он внезапно останется без всяких средств к существованию, и (если его товарищи по гильдии не позаботятся о нем) он может умереть с голоду. Ибо эти рыбаки считают, что морские боги управляют их ремеслом, и что если кто-то не угоден им, они лишают его птиц; после этого было бы нечестиво иметь с таким человеком какую-либо деловую связь, и, соответственно, его оставляют голодать или грабить по своему усмотрению.

Все эти обстоятельства делают рыбаков жестокими, отчаянными людьми, которые были вынуждены заняться этим ремеслом, потому что все другие профессии отвергли их. Более того, они готовы потратить весь месячный заработок на ночной дебош, боясь, что завтрашний день лишит их жизни и возможности тратить деньги; и, кроме того, для них дело чести – не сдерживать свои желания обычным страхом перед последствиями. Как будет видно.

Я быстро направился к самой большой группе этих людей, которые скрывались за домами, оставив позади себя остановившиеся на тропинке носилки, и довольно резко приказал им разойтись.

– За работу, – добавил я, – наведите порядок в своих домах и уберите рыбьи отбросы с дорожек между ними. Завтра я приду сюда с инспекцией и приведу этот квартал в надлежащий порядок. Но на сегодня императрица (чье имя да будет обожаемо) желает уединения, так что прекратите пялиться.

– Тогда дайте нам денег, – сказал пронзительный голос из хижины.

– Через час я пришлю вам факел, – мрачно сказал я, – и виселицу, если вы не перестанете меня раздражать. Идите в свои конуры!

Думаю, они послушались бы властного голоса, если бы были предоставлены сами себе. Среди них возникло быстрое волнение. Те, кто стоял на солнечном свету, инстинктивно скользнули в тень, многие нырнули в дома и спрятались в темных углах от посторонних глаз. Но люди в двух рыбацких лодках, покрытых шкурами, которые подплывали на веслах, громкими криками призывали их вернуться.

Я приказал носильщикам быстро двигаться дальше по дороге. Здесь нужна была дисциплина, и я решил сам навести ее твердой рукой. Я полагал, что смогу помешать им преследовать императрицу, но если она останется для них блестящей приманкой для грабежа, а мне придется защищать и ее, то, возможно, моя работа не будет сделана достаточно эффективно.

Но, похоже, я проявил самонадеянность, отдав приказ, который касался личности Форенис. Она велела носильщикам стоять на месте, вышла и достала из-под подушек свое оружие. Она направилась ко мне, пристегивая меч к бедру и неся на левом предплечье хорошо вычеканенный золотой щит.

– Нечестная уловка, – воскликнула она, смеясь. – Если ты не хочешь драться сейчас, Девкалион, то куда заведет тебя твоя скупость, когда я стану твоей маленькой, скучающей женой? Неужели эти глупцы действительно собираются выступить против нас?

Я не жаждал драки, но казалось, что теперь ее не избежать. Халат и сверкающие уборы, которые Форенис недавно сняла с торговца, притягивали взгляды этих людей. Рыбаки в лодках входили в прибой, окаймлявший пляж, и, перепрыгнув через борт, оставляли хрупкие плетеные конструкции на произвол судьбы. А из домов и из грязных переулков между ними высыпали полчища других людей, женщины вперемешку с мужчинами, угрожающе собираясь вокруг нас.

– Осторожнее, – крикнул один из них с края толпы. – Она вызвала огонь для жертвоприношения сегодня, и она может сжечь здесь и всех прочих, если захочет.

– Тем лучше для тех, кто останется, – ответил другой. – Она не сможет сжечь всех.

– Нет, я не сожгу ни одного, – сказала Форенис, – но ты будешь смотреть на мою забаву с мечом, пока не устанешь.

Я слышал, как она говорила это с некоторым злобным весельем, зная (как один из Семи), как она вызвала небесный огонь, чтобы сжечь принесенного в жертву коня, и зная также, прекрасно, что она не сможет вызвать огонь здесь. Но они не дали нам достаточно времени для словесных любезностей. Их императрица никогда не уходила далеко без сопровождения, и, насколько эти несчастные могли предположить, эскорт мог быть совсем рядом. Поэтому все, что они могли сделать, они должны были сделать быстро.

Они приблизились, толкая друг друга, чтобы быть первыми, и вонь их грязных тел заставила нас закашляться. Грязная рука высунулась, чтобы схватить несколько драгоценностей, сверкнувших на груди Форенис, я отрубил ее по локоть, так что она упала к ее ногам, и через секунду мы уже были вместе.

– Спиной ко мне, товарищ, – крикнула она со смехом, а затем с ловкостью притянула к себе и обхватила.

Да! Однако это была просто бойня, та первая схватка.

Толпа наседала с такой алчностью, пытаясь схватить все, что можно, что ни у кого не было места отвести локоть назад для удара, и мы вдвоем держали круг вокруг себя за счет сплошного вихря стали. В таких схватках необходимо делать свою работу чисто, так как раненые, оставленные на земле незамеченными, опасны, как множество змей. Но когда мы крутились по кругу, сражаясь, я заметил, что все, на кого напала Форенис, лежали тихо и неподвижно. Клянусь богами! Но она умела прекрасно владеть мечом, эта изящная императрица. Каждым ударом она касалась жизни.

Да, теперь было ясно видно, что трон Атлантиды был завоеван не одним только милым личиком и утонченным языком; и (сам будучи бойцом) я не стал меньше симпатизировать Форенис от этого. Я видел ее лишь краем глаза, да и то время от времени, потому что рыбаки, несмотря на плохое знание фехтования и неуклюжесть своего оружия, были многочисленны и свирепы; а поскольку они были абсолютно уверены, что смогут свалить нас, требовалось не мало усилий, чтобы не дать им это сделать. И если бы я не ухитрился вырвать щит у одного дурака, который слишком уж тщеславно приблизился ко мне с щитом, я не мог бы ручаться, что они не утащили бы меня на дно под напором дикой ярости.

И всегда над бурным грохотом схватки до моих ушей доносился очень приятный для слуха крик Форенис "Девкалион!", который она избрала своим боевым кличем. Я, конечно, знал ее как мастерицу комплиментов, и для меня не стало чем-то неожиданным услышать это имя, выкрикнутое над грохотом битвы, но прозвучало оно при особых обстоятельствах, и я не мог удержаться от того, чтобы не пощекотать себе нервы лестью.

Можете осуждать мою слабость, как хотите, но тогда я был близок к тому, чтобы понравиться императрице Атлантиды так, как она того желала. А что касается другой женщины, которая должна была заполнить мой разум, то, признаюсь, напряжение момента и ярость помолвки вытеснили и ее, и ее путь за пределы моей памяти. Все мы сделаны из такого бренного материала, даже те из нас, кто считает себя самым сильным.

Мало кто из мужчин, рожденных для меча, может устоять перед искушением броситься в бой душой и сердцем ради боя, и, похоже, женщины могут быть заражены такой же свирепой заразой. Атака ослабла и остановилась. Мы стояли в центре круга скрюченных мертвецов, а остальные рыбаки и их женщины, зажавшие нас, отступали назад, недосягаемые для нашего оружия.

Это был момент для перемирия, момент, когда несколько крепких слов могли бы отправить их обратно в их хижины и дать нам возможность свободно идти туда, куда мы решили. Но нет, эта Форенис должна была спеть гимн своему мечу и моему, злорадствуя по поводу наших подвигов и неуязвимости; затем она должна была потребовать плату за убитых ими носильщиков ее ложа, а потом недоброжелательно сказать о сожжениях, сдирании кожи и распиливании на части, которыми в ближайшем будущем будет обрабатываться этот квартал рыбаков, пока они не научатся добродетели поведения и благородным манерам.

– У вас от этого по спине ползут мурашки, не так ли? – сказала Форенис. – Я не удивляюсь. Эта строгость должна иметь свои неприятные стороны. Но почему вы считаете, что я не в силах отдать приказ? Либо вы считаете себя богами, либо меня не богиней, иначе вы не стали бы заходить так далеко. А теперь подходите, мерзко пахнущие люди, придерживайтесь своей цели, и если вы будете хорошо драться, клянусь своим ликом, я буду снисходительна к тем, кто не падет.

Но не было никакого натиска, чтобы встретить наши мечи. Они по-прежнему окружали нас плотным кольцом, дикие и угрюмые, за кругом своих собственных мертвецов, и не хотели ни бежать обратно в дома, ни дать нам возможность сразиться. В них была какая-то упрямая храбрость, которой нельзя было не восхищаться, и я решил для себя, что в следующий раз, когда мне придется собирать войска, я поймаю горстку этих людей, научу их обращаться с военными принадлежностями и воспитаю в них верность и преданность. Но вскоре из-за их рядов вылетел камень, и хотя он просвистел между мной и императрицей и сбил с ног рыбака, это показало, что они применили новый способ нападения, и нам следовало собраться с мыслями и ответить на него.

Я оглядел берег вдоль и поперек. Никаких признаков спасения не было.

– Форенис, – сказал я на придворном языке, который эти варварские рыбаки знали плохо, – я полагаю, что дуновение морского бриза было бы очень приятно после всей этой жаркой забавы. Поскольку вы умеете так красиво работать мечом, не могли бы вы прорубить мне дорогу к берегу, а я сделаю все, что в моих силах, чтобы эти твари не наступали нам на пятки?

– О! – воскликнула она. – Значит, мне все-таки придется взять в мужья придворного. Почему ты до сих пор сдерживал свои льстивые речи? Это твоя уловка, чтобы заставить меня полюбить тебя?

– Я подумаю о причинах в другой раз.

– Ах, эти суровые, властные мужья, – сказала она, – как они давят на своих маленьких жен!

И с этими словами она перепрыгнула через круг мертвецов, лежавших перед ней, и пробила себе путь сквозь тех, кто стоял между ней и водами, которые плескались и разбивались о берег. Боги! Какой мощный выпад она совершила! Меня переполняло восхищение, когда я следовал боком за ней, охраняя тыл. А я человек, который столько лет провел в сражениях, что нужно что-то совсем необычное, чтобы вызвать у меня энтузиазм в этом деле.

Две лодки скрипели и бились о кромку прибоя, но в одной, к счастью, плетеная конструкция, составлявшая ее каркас, была раздавлена тяжестью волн в бесформенную связку палок, и на ее починку ушло бы полдня. Так что, стоило только поднять на плаву другое судно, и дальнейшие неприятности были бы нам не страшны. Но рыбаки быстро поняли цель этого нового маневра.

– Охраняйте лодку, – кричали они. – Разбейте ее, разрежьте ее кожу своими ножами! Рвите ее пальцами! Уплывайте в море! О, хотя бы заберите весла!

Но если эти неуклюжие рыбаки умели бегать, то Форенис была подобна норовистой морской змее. Она оказалась рядом с лодкой раньше, чем кто-либо из них успел до нее добраться, смеясь и крича, что она может обойти их на каждом шагу. Сам я был медлительнее; кроме того, некоторые предлагали мне побороться по дороге, и я не хотел их обижать; к тому же, чем меньше мы оставим позади кричащих, тем меньше будет тех, кто ускорит наш путь своими камнями. И все же я добрался до берега в полном порядке, положил руки на хлипкую лодку и спустил ее на воду.

– Сражаться – не мое дело, – крикнул я, – пока ты здесь, Форенис. Прикрой мне спину и спускайся в воду.

Я взял лодку, вытащил ее на воду и поплыл на ней, пока не миновал две линии прибоя. Рыбаки кишели вокруг нас, активные, как рыбы в своей родной стихии, и изо всех сил старались вцепиться в лодку и разорвать покрывавшие ее шкуры своими цепкими пальцами. Но у меня была свободная рука и короткий колющий нож для такой работы вблизи, а здесь, там и везде была императрица Форенис со своим мечом, с которого капала кровь. Клянусь богами! Я смеялся от восторга, глядя на ее искусство фехтования.

Но вихрь огромной рыбы на мелководье и визг рыбака, когда его утащили на дно и в глубину, заставили меня вспомнить о врагах, которых не победить никаким умением и не избежать никакой храбростью. Не найдя времени предупредить императрицу, я нагнулся, обхватил ее рукой и забросил из воды в лодку, а затем изо всех сил рванул вперед, уводя хлипкое суденышко в море, в то время как мои ноги подкашивались от страха перед чудовищами, которые невидимыми плавали под мутной водой.

Для рыбаков, привыкших к этим ужасным опасностям, захват одного из них мало что значил, и они шли дальше, не заботясь о своей унылой жизни, стремясь лишь сорвать драгоценности, которые все еще красовались на груди Форенис. О мести, которая может последовать за этим, они не думали; дайте им только получить средства для одного ночного дебоша, и они забудут о существовании такой вещи, как утро следующего дня.

Я схватил и убил двух парней, которые, ныряя под воду, пытались перерезать обшивку лодки под водой; Форенис заботилась обо всех, кто пытался ухватиться за борта. Да, и она делала не только это. Огромная длинношеяя черепаха, вынырнувшая из ила в суматохе, подплыла к дневному свету и замахала своей огромной роговой пастью то в одну, то в другую сторону, ища добычу. Рыбаки рядом с ним уворачивались и ныряли. Я, прижавшись к корме лодки, мог только надеяться, что она обойдет меня стороной и таким образом станет легкой добычей. Она бросилась ко мне, шумно чмокая губами и взбивая ластами воду в брызги.

Но Форенис быстро нашла средство спасения. Она пронзила мечом одного из наседавших на нее рыбаков, а затем бросила тело в сторону черепахи. Огромная шея взвилась навстречу, длинные слизистые щупальца, торчавшие из головы, затрепетали и зафыркали, а затем роговые зеленые челюсти сомкнулись на теле и утащили его за собой.

Лодка была уже на глубокой воде, и Форенис попросила меня забраться на борт, балансируя при этом так, чтобы не опрокинуть хлипкое суденышко. Рыбаки отказались от преследования, поняв, что, приблизившись к страшному мечу своей императрицы, они не заработают ничего, кроме отрубленных рук и разбитых лиц, и довольствовались залпами камней в надежде оглушить нас или расколоть лодку. Однако Форенис присела на корме, держа два щита – свой золотой и доставшийся мне грубый щит из шкуры, – и защищала нас обоих, пока я греб, и хотя многие камни бились о щиты и ударялись о шкуру лодки, так что она гудела, как барабан, ни один из них не причинил вреда, и мы быстро вышли из зоны их досягаемости.

Глава 12. Снадобье нашей Госпожи Луны

Господь наш Солнце ехал к концу своего дня, и дым от горящей горы клубился перед его лицом, черный и непроглядный. Форенис выжимала воду из своей одежды и дрожала.

– Поработай веслами, Девкалион, и проведи меня через водные врата, чтобы я снова вернулась к своим удобствам. Этот купец будет горевать, если увидит, как испорчена его красивая одежда, и я тоже буду горевать, будучи женщиной и помня, что у него, по крайней мере, нет другой, которую я могла бы взять вместо этой.

Она посмотрела на меня искоса, отбрасывая назад короткие рыжие волосы, мешавшие ей смотреть.

– Что ты думаешь о моей мудрости, когда я пришла туда, где мы оказались, без сопровождения?

– Императрица не может ошибаться, – с улыбкой процитировал я старую поговорку.

– По крайней мере, я показала вам, что умею сражаться. Раз или два я ловила на себе ваши одобрительные взгляды. Вас трудно растопить, Девкалион, но вы заметно потеплели, когда оказались рядом со мной. Да, господин, мы еще станем парой деревенских возлюбленных, если так пойдет и дальше. Я рада, что мне пришло в голову пройти мимо этих вонючих рыбаков.

Итак, она вывезла меня без сопровождения на носилках с явной целью затеять драку и показать мне свое мастерство владения оружием, а заодно, возможно, и лично убедиться, как я владею собой в трудную минуту. Что ж, если мы собирались жить вместе как муж и жена, было бы неплохо, чтобы каждый из нас досконально знал способности другого, кроме того, я слишком большой любитель сражений и слишком увлечен прекрасным обращением с оружием, чтобы серьезно ссориться с тем, кто устраивает мне крутой поединок. И все же, несмотря ни на что, я не мог удержаться от того, чтобы не сравнить Форенис с другой женщиной. Когда перед нами открылся такой же шанс, Наис избавила меня от схватки из жалости к тем жалким мятежникам, которые даже не называли ее вождем, а вот эта императрица пустила на ветер два десятка самых крепких своих подданных ради удовлетворения прихоти.

И все же, верный своей клятве священника и повелениям, данным мне Высшим советом на Священной горе, я старался отбросить эти посторонние мысли и сравнения. Пока я греб по волнам к фортам, охраняющим устье гавани, я возносил молитвы к Высшим Богам, чтобы они наделили мой язык искусностью, и Они, любя страну Атлантиду и измученный народ, которому я хотел служить, даровали мне ту силу речи, которую любила Форенис. Ее глаза сияли, когда я говорил.

Этот берег рыбаков, где мы переправлялись с оружием в руках, надежно защищен от нападения кораблей извне, благодаря цепи зубчатых скал, которые поднимаются из глубины и тянутся от берега гавани до конца городской стены. Рыбаки знают эти проходы и часто могут пройти в открытую воду, не касаясь камня, если же они видят опасность напороться на риф, то выпрыгивают и несут свои легкие лодки на руках до тех пор, пока вода снова не даст им плыть. Но здесь у меня не было ни знаний, ни ловкости, и, подумал я, теперь-то верховные боги покажут наконец, хотят ли они, чтобы эта осквернившая их женщина царствовала в Атлантиде, и хотят ли они также, чтобы я послужил ей мужем.

Я кричал об этом в своем сердце и ждал знамения. Не последовало никакого отклика. В лагуне позади нас поднялась огромная волна, такая, какую могло вызвать только землетрясение, и на ее гладкой спине нас бросило вперед и швырнуло за рифы с их водорослями, стелющимися вокруг нас, не замечая ни одного барьерного камня. Я склонил голову, гребя по направлению к фортам гавани. Было ясно, что еще не скоро Высшие Боги отомстят за оскорбления, которые нанесла им эта прекрасная женщина.

Дозорные в двух фортах привычно били в барабаны и в наступающих сумерках не собирались обращать внимания на рыбацкую лодку, стоявшую у большой цепи и требовавшую спустить ее на воду. Но, к счастью, пара офицеров в это время вышли подышать вечерним воздухом на каменной башенке крыши ближайшего форта, и они узнали тембр наших криков. Они заглушили барабаны, опустили факелы, чтобы разглядеть наши лица, а затем с плеском опустили в воду большую цепь, чтобы дать нам проход.

Галера находилась внутри, прижавшись к стене гавани, и вскоре с вершины ближайшего форта сбросили веревочную лестницу, и команда спустилась вниз, чтобы сесть на весла. Там были и традиционные смены одежды, подаренные офицерами форта, которые мы надели в каюте галеры вместо промокшей одежды. Ношение мокрой одежды после захода солнца чревато возникновением лихорадки, и хотя из личного опыта я узнал, что от нее можно защититься с помощью лекарств, я с мрачным весельем заметил, что в императрице было довольно много от Богини, чтобы сильно опасаться болезней, свойственных хрупкому человечеству.

Галера быстро гребла по спокойным водам гавани и причалила к золотым кольцам на королевской набережной, и пока мы ждали, когда принесут носилки, я наблюдал за фонарем, зажженным в лодке, которая стояла на страже мамонта Форенис. Огромный рыжий зверь стоял по горло в воде гавани, с задранным вверх хоботом. Теперь он был укрощен, и свет лодочного фонаря падал на мелкую рябь, создаваемую его дрожью. Но я не решился ходатайствовать за него или просить о пощаде. Если бы мамонт еще глубже погрузился в грязь гавани и был поглощен, я мог бы спокойно перенести эту потерю.

По правде говоря, поездка на спине огромного зверя произвела на меня неблагоприятное впечатление. Фактически, она вызвала во мне чувство беспомощности, которое было почти непереносимым. Возможно, обстоятельства сделали меня излишне самоуверенным: об этом пусть судят другие. Но я признаюсь, что предпочитаю ходить на своих собственных ногах, как, несомненно, задумали боги, создавая наши формы. На своих собственных ногах я могу защитить свою голову и шею, и я делал это на четырех континентах, на протяжении долгой и активной жизни и во многих тысячах случаев. Но на спине этого отвратительного мамонта, тьфу! я стал нервным, как ребенок или недотепа.

Впрочем, в тот момент у меня было мало времени на личные размышления. Пока мы ждали, Форенис поинтересовалась у капитана порта (который должен был подойти, чтобы произнести приветствие), как обстоят дела с Наис, и получила ответ, что ее посадили в темницу под королевской пирамидой, а стражник дал поручительство за ее сохранность.

– Остается надеяться, что он понимает важность своей задачи, – сказала императрица. – эта милая Наис знает пирамиду лучше других, и, возможно, он будет отправлен к палачам за то, что поместил ее в камеру с потайным выходом. Тебе было бы приятно, если бы девушка сбежала, Девкалион?

– Конечно, – ответил я, понимая, как бесполезно было бы делать из этого тайну. – У меня нет вражды к Наис.

– А вот у меня есть, – злобно сказала она, – и я все еще намерена скрепить твою верность мне тем свадебным подарком, о котором ты слышал.

– Дело будет сделано, – сказал я. – Прежде всего – императрица Атлантиды.

– Проклятье! Девкалион, ты слишком чопорный и формальный. Ты должен быть очень польщен тем, что я снисхожу до ревности к твоей благосклонности. Подайте руку, господин, чтобы помочь мне сесть в кресло. А теперь садитесь рядом со мной и согрейте меня в ночном воздухе. Эй, вы, стражники с факелами! Отойдите подальше к стенам улицы. Благовония, которые вы жжете, удушают меня.

В тот вечер снова был пир в царском пиршественном зале; снова я сидел рядом с Форенис на возвышении, стоящем под символами змеи и протянутой руки. То, что раньше считалось само собой разумеющимся в наших предстоящих отношениях, на этот раз было объявлено открыто; сама императрица признала меня своим будущим мужем, и вся эта завитая и украшенная драгоценностями толпа придворных приветствовала меня как более великого, чем они сами, по причине выбора этой женщины. В их приветствии тоже был свой смысл. Должно быть, прошел слух, что я предпочитаю более старые и простые привычки, и за мое здоровье не пили вино в новой и (как я считал) дерзкой манере. Каждый лорд и леди выходили вперед, и каждый по очереди проливал кубок к моим ногам; и когда я подзывал кого-нибудь, будь то мужчина или женщина, чтобы он получил кусочек с моего блюда, его съедали просто и с благодарностью, а не целовали или прикарманивали каким-нибудь экстравагантным жестом.

Свирепые струи земного дыхания осветили и показали мне, что среди этой беспечной толпы пирующих есть и более простые одежды, и более трезвый взгляд на вещи. И в самом деле, должно быть, это было заметно, потому что Форенис, наклонившись, чтобы рыжие локоны на ее плече коснулись моего лица, игривым шепотом укорила меня за то, что я уже узурпировал ее высокий авторитет.

– О, господин, – умоляла она насмешливо, – не делайте свое правление над нами слишком аскетичным. Я не отдавала никаких приказов об этой перемене, но сегодня в воздухе не витают духи; еда такая простая, что я подумываю сжечь повара; а что касается одежды и нарядов этих обедающих, то, клянусь моим ликом, они могли бы прийти прямо из царствования старого короля, прежде чем я вошла сюда, чтобы показать, как со вкусом могут быть подобраны цвета на халате или как красив блеск драгоценностей. Это сделано не по моему приказу, Девкалион. Они перешли к этой перемене по инстинкту придворных. Посмотри на бороды мужчин! Сегодня у многих из них нет и половины тех завитков, которые они так изысканно демонстрировали вчера. Клянусь ликом! Я думаю, что завтра у них будут такие же гладкие подбородки, как у тебя, если ты будешь продолжать задавать моду с такой невероятной скоростью, а я не буду вмешиваться.

– Зачем им мешать, если они хотят быть более чисто выбритыми?

– Нет, господин. Во всей Атлантиде должен быть только один чистый подбородок, на котором может расти борода, и носить его должен тот, кто является мужем императрицы. Почему, мой Девкалион, у тебя нет никакого сословного порядка? Неужели ты хочешь, чтобы эти добрые люди здесь и простые люди снаружи подражали нам в каждой прическе и каждой складке одежды, которые нам угодно демонстрировать? Ну же, господин, если бы мы с вами решили сказать, что наш суверенитет характеризуется только нашей превосходящей силой руки и остроумием, нас бы сразу возненавидели за наше высокомерие; тогда как, если мы оставим для себя лишь несколько личных украшений, они станут просто предметом восхищения и приятной зависти.

– Вы показываете мне, что в должности правителя есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

– И все же они говорят мне, да и показывают, что вы правите с некоторым успехом.

– Я использовал старый метод. Чтобы выдумать эти изящные приемы, нужно быть Форенис.

– Льстец! – сказала она и игриво погладила меня по руке тыльной стороной своих маленьких пальчиков. – Ты становишься таким же искусным придворным, как и все они. Ты заставляешь меня краснеть от твоих изящных любезностей, Девкалион, а сегодня вечером здесь нет ни одной девушки с веером, чтобы охладить мои щеки. Я должна выбрать себе другую девушку с веером. Но это будет не Илга. Илга, кажется, питает к тебе больше доброты, чем мне хотелось бы, и если она мудра, то уйдет жить в свой дворец на другом конце города и там займется тем, что будет распоряжаться своими рабынями и вышивать. Я не буду строга с Илгой, если только она не заставит меня, но я не допущу, чтобы хоть одна женщина в этом королевстве относилась к тебе с излишней вежливостью.

– И как же мне вести себя, – сказал я, поддавшись ее настроению, – когда я вижу и слышу, как все мужчины Атлантиды делают перед тобой свои признания? По твоему собственному признанию, все они любят тебя так же горячо, как и, похоже, безнадежно.

– Ах, нет, – сказала она, – ты не должен просить меня совершить невозможное. Я могущественна, если угодно. Но у меня нет силы, которая могла бы управлять сердцами этих бедных парней в таких вопросах, как этот. Но если ты решишься, то объяви, что я теперь вверена тебе телом и душою, и если они будут продолжать оскорблять твою гордость в этом вопросе, ты можешь взять виновных и отдать их в руки палачей. В самом деле, Девкалион, я думаю, что ты окажешь мне достойное уважение, если устроишь такую церемонию. Мне кажется, – добавила она, нахмурившись, – что ревность слишком сильна с какой-то стороны.

– Вы не должны ожидать, что человек, который был разведен с любовью в течение всей своей насыщенной жизни, может в одно мгновение научиться всем ее тонкостям. Я и сам испытывал гордость за свои успехи. С любой другой учительницей, кроме вас, Форенис, я бы и близко не подошел к такому прогрессу. На самом деле (если судить по моему прошлому опыту), я бы вообще не начал учиться.

– Полагаю, вы думаете, что меня это устраивает? Это не так. Я могу быть очень алчной в некоторых вопросах.

Банкет в этот вечер не затянулся. С тех пор, как она спала в последний раз, Форенис многое пережила, и хотя за это время она объявила себя Богиней, казалось, что ее тело остается смертным, как и прежде. Черные кольца усталости залегли под ее дивными глазами, и она лежала среди подушек дивана с расслабленными и безвольными руками. Когда танцовщицы вышли и стали перед нами в позицию, она бросила им по драгоценному камню и велела уйти, не дав показать и половины своего выступления, а поэта, глупого надутого парня, пришедшего воспеть деяния дня, она и вовсе не стала слушать.

– Завтра, – сказала она устало, – а пока дайте мне тишину. Милорд Девкалион дал мне сегодня много пищи для размышлений, и сейчас я удаляюсь в свои покои, чтобы всю ночь размышлять о будущей политике этого государства. Завтра приходи снова и, если твои стихи будут хороши и коротки, я заплачу тебе по справедливости. Но следите за тем, чтобы они не были длинными. Если будут лишние слова, я заплачу тебе за них палкой.

Она поднялась на ноги, и когда пирующие произнесли свое прощальное слово, я повел ее прочь из пиршественного зала по коридорам с потайными дверями, которые вели в ее личные покои. Она держалась за мою руку, и однажды, когда мы приостановились, пока огромный каменный блок медленно распахивался, чтобы пропустить нас, она прислонила голову к моему плечу. Ее дыхание согревало мою щеку, а прелесть ее лица в такой близости превосходила все слова. Я думаю, она хотела, чтобы я поцеловал алые губы, которые были так близко к моим, но, хотя я и хотел сыграть назначенную роль, я не мог заставить себя сделать это. Поэтому, когда каменная глыба покачнулась, она со вздохом отстранилась, и мы продолжили путь без дальнейших слов.

– Пусть Высшие Боги относятся к тебе с нежностью, – сказал я, когда мы подошли к двери ее опочивальни.

– Я сама себе Бог, – ответила она, – во всем, кроме одного. Клянусь ликом! Ты поздний поклонник, Девкалион. Куда ты теперь пойдешь?

– В свои покои.

– О, тогда иди, иди.

– Могу ли я сделать еще что-нибудь?

– Ничто из того, что подсказали бы тебе твой ум или твоя природа. Да, конечно, ты очень учтив, Девкалион, в своей старомодной манере, но ты очень плохой ухажер. Разве ты не знаешь, мой друг, что женщина ценит некоторые вещи тем выше, чем грубее они у нее отняты?

– Похоже, я мало знаю о женщинах.

– Ты никогда не говорил более верных слов. Да! И я полагаю, что твоя холодность принесет тебе больше пользы в определенном вопросе, чем любая демонстрация страсти. Ну ладно, уходи, если атмосфера девичьей опочивальни задевает твою деревенскую скромность, и да хранят тебя твои боги, Девкалион, если ты думаешь, что они могут это сделать. Убирайся, друг, и оставь меня в одиночестве.

Перед банкетом я достал из архива план пирамиды и выучил его досконально, так что мог прокладывать себе путь через ее угловатые лабиринты без остановок и ошибок. Я тоже был сильно утомлен тем, что пережил с момента последнего сна, но не смел выделить время для отдыха. Наис должна быть принесена в жертву ради нужд Атлантиды; но мне пришел в голову план, согласно которому казалось, что ее не нужно приносить в жертву полностью; и чтобы осуществить его, нужно было быстро соображать и действовать.

Помощь пришла ко мне с той стороны, откуда я не ожидал. Когда я проходил по извилистому пути между громоздкими камнями пирамиды, который вел к апартаментам, предоставленным мне Форенис, из тени одного из боковых проходов выскользнула женщина, и, когда я поднял руку с фонарем, передо мной оказалась Илга.

Она смотрела на меня погрустневшим взглядом.

– Я потеряла свое место, – сказала она, – и, похоже, зря я тогда заговорила. Она все время собиралась заполучить тебя, и ни одна подобная вещь не могла ее оттолкнуть. А вы – вы просто считаете меня назойливой, если, конечно, до сих пор вы хоть раз подумали обо мне.

– Я никогда не забываю о доброте.

– О, вы скоро научитесь этому приему. И вы собираетесь жениться на ней, вы! Весь город гудит об этом. Я думала, что ты, по крайней мере, честен, но когда можно получить высокое положение, просто взяв женщину в жены, ты такой же, как все. Я тоже думала, что вы из тех мужчин, которые с недоверием относятся к рыжим волосам. И, кроме того, она совсем мала.

– Илга, – сказал я, – ты научила меня, что в этих стенах полно щелей и ушей. Я не стану слушать ни слова против Форенис. Но я хотел бы поскорее продолжить разговор с тобой. Если ты все еще питаешь ко мне благосклонность, иди в покои, которые принадлежат мне, и жди меня там. Я скоро присоединюсь к тебе.

Она опустила глаза.

– Что ты хочешь от меня, Девкалион?

– Я хочу кое-что сказать тебе. Ты узнаешь, о ком идет речь, позже.

– Но разве подобает деве приходить в комнату мужчины в такой час?

– Я мало знаю о твоих условностях здесь, в этой новой Атлантиде. Я – Девкалион, девочка, и если ты все еще сомневаешься, памятуя об этом, не приходи.

Она посмотрела на меня с усмешкой.

– Я была глупа, – сказала она. – Холодность моего господина превратилась в пословицу, и я должна была помнить об этом. Да, я приду.

– Тогда иди, – сказал я и подождал, пока она не прошла вперед и не скрылась из виду и слуха.

С появлением Илги мои задачи несколько облегчились, а их последовательность изменилась. Прежде всего, теперь мне предстояло с минимальной задержкой и напоказ проложить себе путь в некое святилище, которое находилось внутри храма нашей Госпожи Луны. И здесь мои знания как одного из Семерых сыграли мне на руку.

Все храмы города Атлантиды находятся в непосредственной и тайной связи с царской пирамидой, но проходы в них мало используются, поскольку они известны только Семи и Трем над ними, если предположить, что в одно и то же время живут три человека, достаточно сведущих в высших из высших тайн, чтобы быть посвященными в эту возвышенную степень Трех. И даже для них тайные пути могут быть использованы только в случаях величайшего риска, так что может пройти целое поколение, прежде чем по ним ступит нога человека.

С некоторым трудом и после долгих экспериментов я нащупал путь в этот тайный проход, но как только я оказался там, остальное стало проще. Конечно, я никогда не ходил по нему раньше, но план его был мне известен во время моего посвящения в Семерых, и теперь ход извилистых дорожек вспоминался мне с легкостью. Я шел быстро не только потому, что воздух в этих глубоких закоулках всегда полон таящегося зла, но и потому, что время шло быстро, и многое нужно было успеть сделать до того, как Господь наш Солнце вновь взойдет, чтобы наступил новый день.

Я подошел к наблюдательному посту, с которого открывается вид на храм, и обнаружил, что святое место пусто и, увы, покрыто пылью, и нет никаких следов того, что в последние годы его посещали верующие. Огромный камень стены откинулся наружу и открыл мне вход, и вскоре (после торжественной молитвы, которая необходима, прежде чем приступать к таким делам) я взял металлическую лестницу с места, где она хранится, и взобрался на колени Богини, а затем, потянув за собой лестницу, снова поднялся вверх, пока моя голова не уперлась в ее спокойное таинственное лицо.

Меня охватила дрожь при мысли о том, что было задумано, ибо даже воин, закаленный ужасными зрелищами и поступками, может испытывать сомнения, когда его призывают жонглировать жизнью и смертью, временем и историей, с благополучием своей страны в одной руке и будущим женщины, которая для него как жизнь, в другой. Но я снова сказал себе, что время летит, и взялся одной рукой за драгоценный камень, вделанный в лоб образа, а другой, вытянувшись, уперся в уголок брови. Со слабым скрипом массивное глазное яблоко внизу, камень, который я едва мог бы накрыть своей спиной, качнулся внутрь. Я сошел с лестницы и пролез в щель. Внутри находилась камера, выдолбленная в голове Богини.

Я впервые увидел это самое тайное место, но его аспекты были мне знакомы по моему обучению, и я знал, где найти вещь, которая восполнит мою потребность. И все же, хоть я и был поглощен мыслями о том, что должно было произойти, я не мог не испытывать удивления и восхищения тем, как ловко все было спрятано.

Как ни высок я был в познаниях и тайнах клана священников, структура того, за чем я пришел, была скрыта от меня. Прежде я знал только об их силе и действии, а теперь, когда я пришел, чтобы овладеть ими, я увидел лишь несколько грубо округленных шариков, похожих на ядра орехов, зеленого цвета и твердостью напоминающих пчелиный воск. В потайном месте было три таких шарика, и я взял один, который был нужен, а остальные оставил на месте. Возможно, это было лекарство, возможно, нечто большее; что именно это было, я не знал, только в его силе и действии я был уверен, так как это было ясно изложено в учении, которое я получил; и вот я положил его в кармашек своей одежды, и вернулся тем же путем, каким пришел, положив все вещи в надлежащем порядке позади себя.

Перед тем как покинуть храм, я бросил один взгляд на изображение Богини. Струя земного дыхания, вечно пылающая из центрального алтаря, освещала ее с головы до ног и бросала искры на огромную драгоценность у нее во лбу. Она была огромна, спокойна и умиротворенна сверх всякого человеческого представления – совершенный символ того покоя и тишины, о которых многие так тщетно вздыхают на этой бренной земле, но которых они никогда не достигнут, если только своей набожностью не заслужат место в будущем, где наша Леди Луна и остальные Высшие царят в своем вечном славном величии.

Устало волоча конечности, я снова вернулся в королевскую пирамиду и, наконец, пришел в свои личные покои. Илга ждала меня там, хотя поначалу я ее не заметил. Подозрительность наших дней глубоко овладела девушкой, и ей пришлось прятаться, пока она не убедилась, что в покои пришел именно я, и притом один.

– О, хмурьтесь на меня, если хотите, – угрюмо сказала она, – я уже перестала заботиться о вашем хорошем впечатлении. Я так много слышала о Девкалионе, и мне казалось, что я видела в тебе искренность, когда ты только сошел на берег, но теперь я знаю, что ты не лучше других. Форенис предлагает тебе высокое положение, и ты беспечно женишься на ней, чтобы получить его. И в самом деле, почему бы тебе не жениться на ней? Люди говорят, что она красива, а я знаю, что она умеет быть сердечной. Я видел, как она согревала и умиляла десятки мужчин. Она также умна, наша великая императрица, я признаю это. А что касается вас, то вам просто приятно, когда за вами ухаживают.

– Я думаю, что вы очень глупая женщина, – сказала я.

– Если вы льстите себе, что для меня имеет значение, за кого вы выйдете замуж, то вы позволяете тщеславию бежать вслед за вами.

– Послушайте, – сказала я. – Я пригласил вас сюда не для того, чтобы вы произносили глупые речи, которые кажутся мне непонятными. Я попросил вас помочь мне оказать услугу одному из ваших кровных родственников.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Я не понимаю.

– От вас во многом зависит, умрет ли Наис завтра, или ее погрузят в сон, от которого она сможет пробудиться в более поздний и счастливый день.

– Наис! – вскрикнула она. – Моя двойняшка, Наис? Ее здесь нет. Она в лагере с теми мерзкими мятежниками, которые грызутся у городских стен, если, конечно, она еще жива.

– Наис, твоя сестра сейчас рядом с нами, в королевской пирамиде, и под охраной, хотя где именно, я не знаю.

И тогда я рассказал ей все, что произошло с того момента, как девушку привезли пленницей на галеру этого глупого, льстивого капитана порта.

– Императрица повелела, чтобы Наис была заживо погребена под гранитным троном, который я должен построить для нее завтра, и она, несомненно, будет погребена. Но у я питаю к Наис доброе расположение, о котором ты можешь догадаться, если пожелаешь, и я намерен погрузить ее в сон, о котором знаем только мы, высшие жрецы, и от которого она, возможно, пробудится в какой-то грядущий день.

– Значит, это Наис, а не Форенис, и не какая-нибудь другая?

– Да, это Наис. Я женюсь на императрице, потому что Заэмон, который является глашатаем Высшего совета жрецов, приказал сделать это ради блага Атлантиды. Но внутренне я по-прежнему холоден к ней.

– Я уже почти ненавижу бедную Наис.

– Отомстить тебе будет легко. Не рассказывай мне, где ее заточили, и я не осмелюсь спросить. Даже для того, чтобы дать Наис еще один срок жизни, я не могу рисковать, наводя справки о ее заключении, когда есть шанс, что те, кто расскажет мне, могут донести новости до императрицы и тем самым причинить еще больше неприятностей бедной Атлантиде.

– А почему бы мне не передать эти сведения и тем самым снова добиться расположения? Я говорю тебе, что быть любимой девушкой Форенис и второй женщиной в королевстве – это то, от чего не многие легкомысленно откажутся.

Я посмотрела ей в глаза и улыбнулась.

– У меня нет опасений. Ты не предашь меня, Илга. И Наис не продашь.

– Кажется, я помню, как совсем недавно любила эту самую Наис, – с горечью сказала она. – Но ты прав в том, что касается другого вопроса. Я не стану приобретать себе жизнь за твой счет. О, я дура, я знаю, и ты не сможешь сказать мне ни слова благодарности, но другого выхода у меня нет.

– Тогда не будем больше терять времени. Пойди сейчас же и найди, где сидит Наис, и принеси мне весточку, как я могу сказать ей десять слов и вложить в ее руки определенный предмет.

Она склонила голову и вышла из комнаты, и я надолго остался один. Я сел на кушетку и устало прислонился к стене. У меня болели кости, болели глаза, а больше всего болели внутренности. Я думал про себя, что человек, который делает свою жизнь достаточно занятой, не найдет досуга для этих болей, которые нападают на более слабых людей; но подобная философия, которая хорошо вела себя на Юкатане, показала себя достаточно плохо, когда человек попытался применить ее здесь, дома. Но когда впереди был долг и приказ Высшего Совета, который надо было выполнить, мрачность перспективы меня бы обескуражила, и я молил бы тогда богов избавить меня от дальнейшей жизни и забрать к себе.

Наконец Илга вернулась, я встал и быстро пошел за ней, пока она вела меня по лабиринту переходов и переулков.

– О ее охране не позаботились, – прошептала она, когда мы остановились, чтобы сдвинуть камень. – Офицер стражи – мой старый поклонник, и я снова оживила его надежды десятком слов. Но когда я захотел увидеть его пленницу, он был тверд как медь. Я сказал ему, что она моя сестра, но это его не тронуло. Я предложила ему… о, Девкалион, я краснею при мысли о том, что я предлагала этому человеку, но это его не тронуло. Он столько раз наблюдал за истязателями, что его уже не соблазнить прикосновением к их орудиям.

– Если ты потерпела неудачу, зачем приводить меня сюда?

– О, я не заманиваю вас в любовную прогулку с собой, господин. Вы сами себя обманываете, когда думаете, что ваше общество настолько приятно.

– Ну же, девочка, скажи мне тогда, что происходит. Если мой пыл слаб, припишите это моей усталости.

– Я частично выполнила приказ моего господина. Я знаю келью, где обитает Наис, и говорила с ней, хотя и через дверь. И более того, я не видел ее и не касался ее руки.

– Твои загадки мне не по зубам, Илга, но если есть шанс, давай пойдем дальше и сделаем это дело.

– Мы уже на месте, – сказала она с жестким смешком, – и если ты встанешь на колени на пол, то найдешь вентиляционную трубу, а Наис ответит тебе с того конца. Что касается меня, то я оставлю вас. Мне неловко слушать, что ты хочешь сказать моей сестре, Девкалион.

– Я благодарю тебя, – сказал я. – Я не забуду того, что ты сделал для меня этой ночью.

– Можешь оставить свою благодарность при себе, – с горечью сказала она и ушла в тень.

Я опустился на колени на пол галереи, нащупал рукой проход для воздуха и, приложив к нему губы, шепотом позвал Наис.

Ответ пришел мгновенно, приглушенный и тихий.

– Я знала, что мой господин придет попрощаться.

– Что сказала императрица, то и должно произойти. Ты понимаешь, моя дорогая? Это ради Атлантиды.

– Разве я упрекнула моего господина словом или взглядом?

– Мне самому велено положить тебя в углубление между камнями, и я это сделаю.

– Тогда мой последний сон будет сладким. Я не мог просить, чтобы меня коснулись более приятные руки.

– Но, возможно, настанет день, когда ей, о которой ты знаешь, будет позволено Высшими Богами больше не жить на земле Атлантиды.

– Если мой господин будет бережно хранить память обо мне, когда он снова станет свободным, я буду ему благодарна. Он может, если захочет, написать это на камнях: Здесь была похоронена дева, которая с радостью умерла ради блага Атлантиды, хотя и знала, что человек, которого она так любила, стал мужем ее убийцы.

– Ты не должна умереть, – прошептала я. – У меня грудь разрывается от одной мысли об этом. И для спасения мы должны довериться древнему знанию, которое в свое время было послано из Ковчега Тайн. – я взял в пальцы зеленый восковой шарик и просунул его вниз по кривому воздушному каналу на полную длину моих рук. – У меня есть кое-что для тебя здесь. Потянись вверх и попробуй поймать это у меня.

Я услышал слабый шорох ее руки, когда она ударилась о каменную кладку, а затем шар оказался в ее руке. Боги! Какой трепет охватил меня, когда пальцы Наис коснулись моих! Я не мог увидеть ее из-за кривизны шахты, но это ее слабое прикосновение было восхитительно.

– Он у меня, – прошептала она. – И что теперь, дорогой?

– Ты спрячешь эту вещь в своей одежде, и когда завтра верхний камень закроет тебя и свет исчезнет, ты возьмешь ее между губами и позволишь ей раствориться, как она пожелает. Тогда сон возьмет тебя, моя дорогая, и Высшие Боги будут следить за тобой, даже если пройдут века, прежде чем ты пробудишься.

– Если Девкалион не разбудит меня, я буду молиться о том, чтобы никогда больше не открывать глаз. А теперь идите, мой господин и мой дорогой. Здесь за мной постоянно наблюдают, и я не хотел бы, чтобы вы пострадали от того, что о вас узнают.

– Да, я должен идти, моя дорогая. Не стоит портить наш план из-за глупой оплошности. Пусть Всевышние Боги позаботятся о твоем покое, и если жертва, которую мы приносим, окажется полезной, пусть Они даруют нам встречу здесь, на земле, прежде чем мы встретимся, как и должно быть, когда наше время закончится, и Они заберут нас к Себе.

– Аминь, – прошептала она в ответ, а затем, – Поцелуй свои пальцы, дорогой, и протяни их ко мне.

Я так и сделал, и на мгновение почувствовал, как она проводит ими по изгибу воздушного канала вне поля зрения, а затем услышал, как она отводит свою маленькую руку и нежно целует ее. Затем она снова поцеловала свои пальцы и протянула их вверх, а я взял силу этого прощального поцелуя на кончики пальцев и свято прижал их к губам.

– Живой, спящий или мертвый, всегда мой возлюбленный, – прошептала она.

А потом, прежде чем я успел ответить, она снова прошептала:

– Уходи, они идут за мной.

И я ушел, зная, что больше ничем не могу ей помочь, и зная, что все наши планы будут раскрыты, если хоть один глаз увидит меня, лежащего у вентиляционной шахты. Но грудь моя словно раскололась от тупой, беспомощной муки, которая была внутри, когда я пробирался обратно в свою комнату по запутанным аллеям пирамиды.

"Не смотри в мои глаза, дорогой, когда придет время, – был ее последний наказ, – иначе они расскажут историю, которую прочтет Форенис, будучи женщиной. Помни, мы делаем эти маленькие отречения не ради себя, а ради Атлантиды, которая является матерью для всех нас".

Глава 13. Погребение Наис заживо

Невозможно отрицать, что в Атлантиде быстро исполнялись желания Форенис. Согласно ее современной концепции, страна и все в ней существовали только для блага императрицы, и когда у нее было желание, никакие издержки не могли быть слишком велики для его исполнения.

Она издала свой указ о погребении Наис заживо, и хотя было сказано, что я должен построить трон из камня, было понятно, что работать за меня будут другие. Вестники объявили об этом во всех районах города, и каменщики, рабочие, каменотесы, скульпторы, инженеры и архитекторы, взявшись за руки, поспешили к месту встречи. Архитекторы назначали начальника, который давал указания, а младшие архитекторы и инженеры следили за их исполнением. Любой материал в стенах города, на котором они ставили свою печать, немедленно забирался без оплаты или компенсации; а поскольку каменные блоки, которые они выбирали, были самыми чудовищными, какие только можно было достать, им пришлось разрушить немало зданий, чтобы обеспечить им проход.

Я уже говорил о сегодняшней страсти к возведению новых дворцов и пирамид, и хотя в тот момент армия повстанцев била боевыми машинами по стенам города, строительные гильдии неустанно трудились, и их мастерство (благодаря чудесному изобретению Форенис, которое им помогало) постоянно росло. Правда, они не могли сдвинуть с места такие массивные каменные глыбы, как те, что первые боги установили для священного круга нашего Господа Солнца, но у них были краны, грузовые платформы и подъемные механизмы, которые могли справиться с огромными грузами.

Трон должен был быть воздвигнут на открытой площади перед царской пирамидой. Семь ярусов камня, каждый глубиной до колена и с тремя ступенями спереди, служили основанием. В самом верхнем ярусе была сделана полость для тела Наис, а над ней возвышалась огромная глыба, служившая местом для трона.

Всю ночь, при свете факелов, сменялись каменотесы, каменщики и потные рабочие, поднося камень, придавая ему нужную форму и укладывая в нужное место, инженеры строили машины для подъема, а архитекторы доказывали, что каждый камень лежит на своем идеальном месте. Трещали кнуты, люди падали в обморок от работы, но как только один оказывался не в состоянии, на его место выдвигался другой. Не допускалось никаких промедлений, когда Форенис высказала свое желание.

И вот, когда площадь стала заполняться людьми, пришедшими поглазеть на зрелище сегодняшнего дня, щебенка и строительные леса были убраны, а вместе с ними и тела примерно полусотни рабочих, погибших от несчастных случаев или от перенапряжения во время строительства, и перед ними предстал трон, великолепный в своей резьбе и полностью готовый к окончательной отделке. Нижняя часть возвышалась над землей более чем на два человеческих роста, и ни один камень в ее основании не весил менее двадцати человек; верхняя часть была вдвое тяжелее любой из них и была высечена так, что королевская змея опоясывала кресло, а огромная голова с капюшоном заслоняла его. Но в настоящее время верхняя часть не находилась на своем ложе, ее удерживали на высоте подъемные механизмы, а для чего – всем было известно.

Именно для того, чтобы увидеть эту сцену, я вышел из царской пирамиды по приглашению камергеров в прохладное утро следующего дня. Каждый великий человек, пришедший туда до меня, имел знаменосцев и трубачей, чтобы возвестить о своем присутствии, представители среднего класса были одеты в свои самые лучшие наряды, и даже бедные убогие существа, у которых сквозь пыльную кожу просвечивали ребра от голода, имели на голове тюрбаны и разноцветные кудри, чтобы отметить радость этого дня.

Трубы возвестили о моем приходе, народ закричал приветствие, и я с великолепными камергерами, шедшими сзади, прошел к приготовленному алому навесу и занял свое место на подушках под ним.

И тут вошла Форенис, моя невеста, которая должна была стать моей женой в этот день, свежая ото сна и блистательная в своей великолепной красоте. Ее вынесли из пирамиды на открытой платформе из золота и слоновой кости причудливые дикари из Европы, и утонченность ее черт подчеркивалась контрастом с их грубым уродством. Можно было услышать, как люди испустили глубокий вздох восторга, когда их глаза впервые упали на нее; и легко поверить, что в толпе, заполонившей площадь, не было ни одного человека, который не завидовал бы моему выбору, и не было ни одной присутствующей души (если только Илга не находилась там скрытая), которая могла бы представить, что я не был счастлив, получив такую прекрасную жену.

Я собрал все железо своей выучки, чтобы контролировать выражение своего лица. В этот день мы были здесь на торжественной церемонии; достаточно отвратительной во всех своих проявлениях, если хотите, но все же торжественной; и я намеревался продемонстрировать Форенис величественную манеру, которая не оставила бы ей повода для возражений. После всего пережитого и выстраданного я не собирался разрушать великий замысел, позволив своей муке и боли проявиться в трясущейся руке или дергающейся щеке. Когда дойдет до дела, сказал я себе, я положу живое тело моей любимой в углубление под камнем так же спокойно и без всяких внешних эмоций, как если бы я был простым священником, совершающим погребение мертвого незнакомца. А она, со своей стороны, как я знал, не выдаст нашу тайну. Для нее это тоже было поистине "перед всей Атлантидой".

Думаю, она не пожалела, когда узнала, что в происходящем не должно быть ни насмешки, ни легкомыслия. Все было торжественно и впечатляюще; и хотя некое величие и мрачность, глубоко запавшие мне в душу, были скрыты от вульгарной толпы, я думаю, что внешняя форма двойной жертвы, свидетелями которой они стали в тот день, не забудется ни одним из них, хотя внутренний смысл всего этого был полностью сокрыт от их разума. Никто не был так строг к ритуалу церемонии, как эта многомудрая императрица, и, похоже, по этому случаю она отдала приказ, чтобы все было исполнено с неукоснительной точностью и пышностью старого стиля.

Итак, европейцы поднесли ее к багряному тенту, и я спустил ее на землю. Она уселась на подушки и пригласила меня к себе, переплетя свои пальцы с моими, как это всегда было принято у правителей Атлантиды и их супруг. И тут перед нами, пока мы сидели, промаршировало войско, и среди них показалась Наис. На шее у нее был металлический ошейник, от которого отходили цепи, крепко удерживаемые группой стражников, чтобы она не бросилась на копья конвоиров и тем самым не приняла бы быструю и легкую смерть, как это часто бывает с теми, кто приговорен к более длительным наказаниям.

Но было приятно видеть, что она все еще носит свою одежду. Одежда, будь то ткань или кожа, имеет свою ценность, и по обычаю одежду приговоренных всегда отдавали охраняющим их солдатам. Так как Наис не была раздета, я не мог не понять, что кто-то дал стражникам деньги в качестве вознаграждения, и в этом, как мне показалось, я увидел руку Илги и проникся к ней благодарностью.

Солдаты подвели ее к краю полумрака шатра, и ей было велено склониться перед императрицей, что она благоразумно и сделала, избежав грубого обращения и принуждения. Лицо ее было бледным, но не выражало ни страха, ни неповиновения, а глаза были спокойны и серьезны. Она помнила о том, что задолжала Атлантиде, и я, наблюдая за ней, был охвачен любовью и гордостью.

Но внешне я тоже был бесстрастен, как каменный человек, и хотя я знал, что взгляд Форенис устремлен на мое лицо, на нем от первого до последнего не было ничего, чего бы я не хотел, чтобы она увидела.

– Наис, – сказала императрица, – ты ела с моего блюда, когда была моей любимицей, и пила из моего кубка, а то, что было твоим, я отдала тебе. Ты должна была не только быть благодарной, но и знать, что рука императрицы длинна, а десница тяжела. Но, похоже, у тебя не нашлось ни того, ни другого. И, более того, ты пыталась присвоить себе некое имущество, которое императрица предназначила для себя. Тебе предложили помилование на определенных условиях, и ты его отверг. Ты поступила глупо. Но сейчас такой день, когда я склоняюсь к милосердию. Сейчас, восседая на резном троне из гранита, который мне выстроили вон там, я возьму в мужья милорда Девкалиона. Скажи мне прямо, что ты раскаиваешься, девочка, и назови человека, которого бы ты выбрала, и я помяну светлый повод, ты будешь помилована и выйдешь замуж прежде, чем мы поднимемся с этих подушек.

– Я не выйду замуж, – тихо сказала она.

– Подумай в последний раз, Наис, о другом выборе. Тебя возьмут, теплую, живую и прекрасную, какой ты стоишь здесь в эту минуту, и положат в углубление, сделанное под тронным камнем. Девкалион, который будет моим мужем, положит тебя на это ужасное ложе, как символ того, что так погибнут все враги Форенис, а потом он освободит лебедки и опустит верхний камень на место, и мир больше не увидит твоего лица. Посмотри на светлое небо, Наис, наполни свою грудь сладким теплым воздухом, а потом подумай, что будет значить эта смерть. Поверь мне, девочка, я не хочу ставить тебя в пример, если только ты не заставишь меня.

– Я не пойду замуж, – тихо сказала пленница.

Императрица высвободила свои пальцы из моей руки и откинулась на подушки.

– Если эта девушка полагает, что мы так хорошо знакомы, или думает, что я шучу, покажи ей сейчас, Девкалион, что это не так.

– Императрица далека от шуток, – сказал я. – Я исполню это дело, потому что таково желание императрицы и потому что таково повеление императрицы – чтобы символ этого навеки остался в качестве примера для других. Ведите вашего узника к этому месту.

Солдаты повернулись, и двое стражников с цепями ошейника, который был на шее Наис, приготовились пустить в ход силу, чтобы тащить ее вверх по ступеням. Но она пошла с ними с готовностью и с прежним цветом лица, и я поднялся со своего места, поклонился императрице и последовал за ними.

Перед десятью тысячами глаз мы оба не проявили никаких эмоций, не только в интересах Атлантиды, но и потому, что и у меня, и у Наис в характере присутствовали сдержанность и гордость. Мы не были, как Форенис, чтобы демонстрировать нежностью перед другими.

И все же, когда я велел стражникам расстегнуть ошейник на шее пленницы и обхватил ее руками, проявив всю грубость того, кто не думает о том, что его пленница может вырваться или даже излишне сопротивляться, меня пронзило такое сильное волнение, что я готов был упасть в обморок, и только благодаря огромному напряжению воли я продолжал церемонию. Я, никогда прежде не обнимавший женщину иначе как грубой рукой, теперь прижимал к себе ту, которую любил с бесконечной нежностью, и откровение о том, как любовь может вырваться наружу и соединиться с ней, едва не погубило меня. И все же внешне Наис не подала знака, но лежала в моих объятиях полуобморочная, как любая женщина, которую несет на руках губитель.

Я поднялся с ней на самую верхнюю ступеньку, над нами нависал огромный тронный камень, а затем, чтобы все, кто смотрел с боков пирамид и крыш зданий вокруг, могли видеть, хотя мы находились вне поля зрения Форенис, я с жестокой силой перетащил ее через уровень и опустил в углубление. И все же девушка не сопротивлялась мне ни малейшим усилием.

Чтобы жертва не вырывалась и не была раздавлена, и таким образом получила легкую смерть, когда камень опустится, были сделаны медные зажимы, которые вставлялись в пазы камней над впадиной, где она лежала, и эти зажимы я установил над ней и закрепил один за другим, делая эту мясницкую работу одной рукой и все еще яростно удерживая ее другой. Боги! И пот мучения капал с меня на жаждущий камень, пока я работал. Я не мог сдержать этого.

Я зажал и зафиксировал последние два прута и убрал грубую руку от ее горла.

Ненавистные следы от пальцев проявились в виде бескровных борозд на белизне ее кожи. Ради своей жизни, да, даже ради судьбы Атлантиды, я не мог не бросить взгляд на ее лицо. Но она была сильнее меня. Она не бросила на меня последнего взгляда. Она продолжала смотреть на безжалостный камень над головой, и я оставил ее, зная, что лучше не задерживаться.

Я вышел из-под камня и подал знак инженерам, стоявшим у лебедок. Огонь отняли от боков, металл в них начал сжиматься, и медленно огромная масса тронного камня стала сползать вниз, к своему ложу.

Но так медленно! Боги! Как разрывалась моя душа, когда я смотрел и ждал.

Но я сохранял бесстрастное лицо, наблюдая за работой, которую другие выполняли под моим руководством, и на которой лежала моя заслуга, я спокойно стоял на своем месте, пока лебедки не позволили камню опуститься на свое окончательное место, и не были унесены инженерами, затем я обошел с отвесом и уровнем главного архитектора, пока он проверял эту последнюю часть здания и объявил ее безупречной.

Это была бесполезная процедура, поскольку по расчетам они точно знали, как должен лечь камень, но у гильдий есть свои правила и обычаи, и в таких торжественных случаях они неукоснительно выполняются, потому что эти люди среднего класса хотят всегда казаться загадочными и впечатляющими для бедных вульгарных людей, которые стоят ниже их по положению. Но, возможно, я слишком суров к ним. Человек, которого без нужды водят по кругу, чтобы подровнять и привести в надлежащий вид могилу, где покоится его любовь, может, пожалуй, быть извинен высокими оценщиками за легкий дух горечи.

Я поднимался по ступеням, чтобы сделать свою ненавистную работу, полный скорби, хотя внешне ничем не потрясенный. Когда я снова спустился, меня охватило чувство неполноты, казалось, будто половина моих внутренностей осталась там, в углублении камня, вместе с Наис, а их место заняла пустота, которая изнуряюще болела, но все же я сохранял бесстрастное лицо и помнил, что перед всеми этими частными делами стоит повеление Высшего Совета, который заседает перед Ковчегом Тайн.

И я подошел и предстал перед Форенис и произнес слова, которые были предписаны древними традициями относительно исполнения ее пожелания.

– А теперь, – сказала она, – я отдам себя тебе в жены. Мы не такие, как другие, ты и я, Девкалион. Есть закон и установленная норма для брака других людей, но для наших целей это не годится. У нас не будет ни священника, ни писца, чтобы объединить нас и закрепить союз. Я – закон здесь, в Атлантиде, и скоро ты станешь частью меня. Мы не будем унижены руками светских людей. Мы совершим церемонию для самих себя, а свидетелей достаточно в очереди. После этого запись будет высечена глубоко в граните трона, который ты построил для меня, а надпись заполнена золотом, чтобы она сохранилась и оставалась яркой навсегда.

– Императрица не может поступить неправильно, – сказал я официально, взял протянутую ею руку и помог ей подняться.

Мы вышли из-под алого навеса на солнечный свет, она опиралась на меня, раскрасневшаяся и такая сияющая красотой, что народ стал приветствовать ее восторженными криками "богиня, наша богиня Форенис". Но для меня у них не нашлось приветственных слов. Я думаю, что мрачное выражение моего лица одновременно пугало и отталкивало их.

Мы поднялись по ступеням, ведущим к трону, люди все еще кричали, и я усадил ее на царское место под вытянутой головой змеи, а она потянула меня к себе.

Она подняла свою украшенную драгоценностями руку, и на огромную толпу опустилась тишина, как будто дыхание внезапно пресеклось у всех.

Тогда Форенис провозгласила:

– Слушайте меня, о люди мои, и слушайте меня, о верховные боги, от которых я пришла. Я беру этого человека, Девкалиона, в мужья, чтобы он разделил со мной процветание Атлантиды и вместе со мной охранял наше великое владение. Пусть все наши враги погибнут, как гибнет сейчас та, над которой мы сидим.

И тогда она обняла меня за шею и горячо поцеловала в губы. В свою очередь я тоже заговорил:

– Услышьте меня, о высочайшие боги, чьим слугой я являюсь, и услышьте меня также, о вы, люди. Я беру в жены императрицу Форенис, чтобы вместе с ней способствовать процветанию Атлантиды и вместе с ней охранять благополучие этого великого владения. Да погибнут все враги нашей страны, как погибли они в прошлом.

И тогда я, которому судьба не позволила коснуться губ моей возлюбленной, тоже подарил первый в своей жизни поцелуй с женщиной Форенис, которая теперь становилась моей женой.

Но мы еще не были до конца связаны друг с другом.

– Женщина – одно, и мужчина – одно, – провозгласила она, впервые следуя старой словесной форме, – но в браке они сливаются, так что жена и муж уже нераздельны, а едины. В знак этого мы сейчас совершим символическое соединение, чтобы все видели и помнили.

Она взяла свой кинжал и проткнула кожу на моем предплечье, пока не появилась струйка крови, приложила к ней свои красные губы и втянула ее в себя.

– Ах, – сказала она, сверкая глазами, – теперь ты действительно часть меня, Девкалион, и я чувствую, что ты уже укрепил меня.

Она потянула вниз горловину своего халата.

– Позволь мне сделать тебе ответный жест.

Я уколол округлую белизну ее плеча. Боги! Когда я вспомнил, кто был под нами, когда мы сидели на этом троне, я готов был вонзить клинок в ее сердце! И тогда я тоже опустил губы и взял каплю ее крови, которая была мне дана.

Язык мой пересох, в горле пересохло, лицо запылало, и я думал, что вот-вот задохнусь.

Но императрица, которая обычно была столь проницательна, была введена в заблуждение.

– Это взволновало тебя? – воскликнула она. – Она горит в тебе, как живой огонь? Я только что почувствовала это. По лицу видно! Девкалион, если бы я знала, как приятно стать женой, я не думаю, что мне следовало бы ждать тебя так долго. Ах, да, но с другим мужчиной я не испытывала бы никакого волнения. Я могла бы пройти через церемонию с другим, но мне было бы противно. Что ж, говорят, такое чувство приходит к женщине только раз в жизни, и я не променяла бы его на славу всех моих завоеваний и вихрь всей моей власти.

Она наклонилась ко мне так близко, что рыжие локоны ее волос коснулись моей щеки, и ее дыхание обдало мой рот жаром.

– Вкушал ли ты когда-нибудь сладость, столь восхитительную, как это познание того, что мы теперь одно целое, Девкалион, вне всякого возможного разделения?

Я не мог больше лгать ей. Боги знают, как честно я старался играть роль, предписанную мне для блага Атлантиды, но есть предел человеческой выносливости, и мой был достигнут. Я не был полон гнева по отношению к ней. Мне было жаль эту ее страсть, которая, конечно, росла сама по себе, но я ничего не сделал, чтобы сдержать ее; а непристойная откровенность, с которой она демонстрировалась, была лишь частью ливреи властителей, которые выставляют напоказ то, что более низкие люди скромно скрывают. Но перед моими глазами всегда стояла картина девушки, которой ее месть была так горька, и выдумывать поддельные разговоры о влюбленности язык отказывался.

– Слова – скудные понятия, – сказал я, – а я мужчина, не привыкший к женщинам, и у меня небольшой запас любых фраз, кроме самых банальных. Помните, Форенис, неделю назад я не знал, что такое любовь, и теперь, когда я усвоил этот урок, несколько неожиданно, язык все еще не дается до конца. Мои внутренности звучат, они полны речей, но я не могу выразить в холодных словах то, что они произносят.

И тут, конечно, Высшие Боги сжалились над моим связанным языком и моими страданиями и предоставили возможность завершить церемонию. На площадь с криком вбежал человек, показывая рану, из которой капала кровь, и вскоре вся огромная толпа, стоявшая на тротуарах, боках пирамид и крышах храмов, подхватила этот клич и начала хвататься за оружие.

"Мятежники внутри!" "Они прорыли путь внутрь города!" "Они убили пещерных тигров и взяли ворота!" "Они штурмуют весь город!" "Они скоро не оставят в живых никого из нас!"

Тогда наступил конец нашим брачным воркованиям. Когда мятежники только обстреливали стены, было легко уповать на оборону, презирать силы осаждающих и продолжать устраивать празднества, государственные дела и свадьбы. Но когда солдаты мятежников уже вошли в город (и полчища остальных, несомненно, наступали им на пятки), дела приняли иной оборот. Медлить было нельзя, и первой это признала Форенис. Сияние, которое было в ее глазах, сменилось оскалом бойца, когда подбежавший парень прокричал свои новости.

Я встал и расправил грудь. Казалось, мне не хватало воздуха.

– Вот, – сказал я, – работа, которую я могу понять более ясно. Я пойду и прогоню этот сброд обратно в их норы, Форенис.

– Но не один, господин. Я тоже иду. Это все еще мой город. Нет, господин, мы только недавно поженились, чтобы расставаться.

– Воля ваша, – сказал я, и мы вместе спустились по ступеням трона на мостовую.

Я попрощался с Наис со вздохом.

Наши оруженосцы встретили нас с оружием, мы сели в повозки, и рабы подхватили нас под руки. Раненый, который первым принес новости, упал в обморок, и от него больше не удалось получить никаких вестей, но нарастающий шум боя подсказал нам общее направление, и вскоре мы стали встречать кучки людей, живших неподалеку от места вторжения, которые в дикой панике бежали, нагруженные домашним скарбом.

Останавливать их было бесполезно – сражаться они не умели, а если бы остались, их просто перебили бы, как мух, и, по всей вероятности, помешали бы нашим солдатам. Поэтому мы позволили им с криками бежать дальше вслепую, а сами двинулись сквозь них с литаврами, мало заботясь об их трусливом благополучии.

Преимущество мятежников, если смотреть солдатским взглядом, было достаточно незначительным. Они пробили туннель за насыпью, под стенами, и достаточно ловко проникли через пол дома одного из представителей среднего класса. Они вошли в этот дом, собрали свои силы под его крышей и, несомненно, надеялись, что свадьба императрицы (о которой им сообщили шпионы) ослабит бдительность городской стражи. Но, похоже, их обнаружили и атаковали до того, как они были полностью готовы к появлению, и, поскольку рядом с этим местом располагалась прекрасная армия, их уничтожение было бы лишь вопросом времени, даже если бы мы не подошли.

Натренированному глазу не потребовалось много времени, чтобы понять это, и Форенис, рассмеявшись, откинулась на подушки ложа и вернула свое оружие оруженосцу, который, запыхавшись, подошел, чтобы принять его.

– Мы становимся нервными от нашей супружеской жизни, мой Девкалион, – сказала она. – Мы боимся, чтобы вновь обретенное счастье не было отнято у нас слишком внезапно.

Но я не хотел, чтобы меня лишили возможности перевести дух.

– Позвольте мне попросить у вас свадебный подарок, – сказал я.

– Он твой, прежде чем ты назовешь его.

– Тогда дай мне войска и поставь меня у городских ворот в миле отсюда.

– Ты можешь собрать пятьсот человек, когда пойдешь отсюда к воротам, взяв двести из тех, что здесь. Если тебе нужно больше, то их придется пригнать из других казарм вдоль стен. Но в чем же твой план?

– Моя убогая стратегия подсказывает мне следующее – эти глупые мятежники возлагают все свои надежды на эту шахту, и все их оживление связано с ее успехами. Если их удержит здесь Форенис, которая даст им несколько приятных боев без излишнего напряжения, они будут продолжать атаку, забыв обо всем остальном, и даже не подумают о вылазке. А тем временем Девкалион со своим отрядом выйдет из города далеко отсюда, без барабанного боя и трубных раскатов, и очень неприятно обрушится на их тыл. После этого Форениса сожжет дом у изголовья шахты, деревянный и крытый соломой, чтобы воспрепятствовать выходу, и либо отправится на стены, чтобы оттуда наблюдать за боем, либо тоже выйдет и устремится в бой, как подскажет ее фантазия.

– Ваш план так красив, что я готова лишить вас его ради собственной значимости, а раз так, я должна поцеловать вас за вашу сообразительность. Но ты получил мое обещание первым, негодник, и ты получишь людей и поступишь так, как требуешь. Эх, господин, это печальное начало нашей супружеской жизни, если ты с самого начала лишаешь свою маленькую жену всех сладостей завоевания.

Она забрала оружие и панцирь, которые отдала оруженосцу, и перешагнула через борт ложа на землю.

– Но, по крайней мере, – сказала она, – если вы собираетесь сражаться, у вас должны быть войска, которые сделают честь моим занятиям, – и затем приступила к оглашению роты вооруженных людей, которые должны были сопровождать меня.

Она оставила себе достаточно мало людей, чтобы сдержать наплыв мятежников, которые непрерывно вливались в туннель, но, как я убедился на примере Форенис, тяжелые испытания только добавляли ей удовольствия.

Но об императрице, признаюсь, я в то время думал мало. Мое собственное горе не давало мне покоя, и я жаждал того забвения всего остального, которое дает битва, чтобы на какое-то время отдохнуть от их терзаний.

Мне стало легче на душе, когда я вновь услышал позади себя топот тренированных войск, и когда все были собраны, мы вышли через городские ворота и вскоре уже пробивались сквозь разрозненные тылы врага. Боги! На мгновение даже Наис был вычеркнута из моих измученных мыслей. Никогда еще я так не радовался тому, что дал волю своей ярости. Никогда еще я так не злорадствовал по поводу жуткой радости битвы.

Наис должна простить мне мою слабость в стремлении забыть ее хотя бы на время. Если бы я лишился этой возможности, думаю, муки воспоминаний навсегда порвали бы струны моего сознания.

Глава 14. Боги снова вносят свои поправки

Думаю, было бы утомительно рассказывать, как с горсткой отлично натренированных бойцов я атаковал, сражался, снова атаковал и в конце концов разбил орду мятежников, превосходившую нас по численности в пятнадцать раз. Следует напомнить, что их внезапно охватила паника, когда они узнали, что из всех тех, кто вошел под стены города по шахте, на которую они так рассчитывали, никто не вернулся, и что звуки паники, которые сначала возникли в городе, вскоре сменились криками триумфа и радости. Следует также помнить, что эти жалкие повстанцы не имели достойной подготовки, в большинстве своем были вооружены очень скверно, и, поскольку их глупые принципы ставили каждого равным своему соседу, они практически не имели ни руководителей, ни лидеров.

Поэтому, когда началась паника, она, как зловредный смерч, распространилась по всем их потрепанным рядам, и не было никого, кто мог бы сплотить бегущих, никого, кто мог бы направить тех, кто с отчаянной храбростью оставался и сражался.

Моя схема боя была проста. Я охотился на них без остановки. Я и мои товарищи не останавливались, чтобы вести оборонительную борьбу. Мы разворачивали один фланг и прорывались через центр, а затем преследовали другой фланг и снова прорывались сквозь сплошную массу. И так, постоянно держа их в состоянии бегства, не зная, откуда последует следующая атака, паника начала расти среди них и бродить, пока вскоре те, кто находился во внешних линиях, не начали разбегаться в сторону лесов и разоренных кукурузных полей деревни, а те, кто находился во внутренних рядах, только и мечтали о возможности последовать за ними.

Это не было подвигом, и ни один опытный солдат не захотел бы назвать его таковым. Это было просто использование возможностей момента, и как таковое было успешным. В открытом бою на своей собственной земле эти отчаянные мятежники сражались бы до тех пор, пока никто не смог бы устоять, и своей неистовой многочисленностью смяли бы любые обученные войска, которые город мог бы послать против них, независимо от того, наступали ли они фалангой или в каком угодно строю. Ибо следует помнить, что они были далеко не трусами, будучи атлантами, как и те, кто находился в городе, и, кроме того, их подстегивали к необычайной дикости и отчаянию угнетение, под которым они изнывали, и несправедливость, которую им приходилось терпеть.

Тем не менее, как я уже сказал, бедняги были рассеяны, осада с того момента была снята, и стало ясно, что восстание можно прекратить, если не прибегать к неоправданной суровости для его окончательного подавления. Слишком большая суровость, хотя, возможно, она по праву может стать их уделом, только подталкивает таких недовольных к новым отчаянным действиям.

Так вот, преследование этих беглецов, дабы удостовериться, что отступление их не прекратится, и основательно преподать им урок паники, завело нас на значительное расстояние от городских стен; а поскольку мы сражались весь жаркий день и мои люди были сильно утомлены, я решил остановиться на ночь среди полуразрушенных домов, которые могли бы послужить временным укреплением. К счастью, на наши ряды случайно наткнулся разъезд маленьких копытных лошадок, которых напугали мятежники во время своего бегства, и поскольку мы убили пятерых, прежде чем они снова убрались восвояси, для нас был приготовлен солдатский ужин, и мы быстро разожгли костры и приготовили его.

Часовые ходили по периметру и перекрикивались друг с другом, раненые сидели у костров и перевязывали свои раны, а с офицерами я обсуждал ход дневных боев, методы нападения и другие детали сражения. Это особая привилегия солдат – с упоением обсуждать эти вопросы, хотя для обывателей они совершенно неинтересны.

Близился час сна, и со всех сторон доносился храп. Было ясно, что все мои офицеры устали и продолжали разговор только из уважения к своему командиру. Но я испытывал какой-то жуткий страх, что снова останусь один на один со своими мыслями, и безжалостно принуждал их к разговору. Но в конце концов они были избавлены от этой грубости тем, что свалились в бессознательном состоянии во время моего разговора. Подошел часовой и отдал честь.

– Мой господин, – доложил он, – из города пришла женщина, которую мы поймали при попытке пробраться на бивак.

– Как ее зовут?

– Она не хочет говорить.

– У нее есть какое-то дело?

– Она не сказала. Она требует встречи с моим господином.

– Приведите ее сюда, к костру, – приказал я, а затем, подумав, вспомнив, что у этой женщины, кем бы она ни была, есть новости, предназначенные исключительно для моего уха (иначе она не пришла бы на столь неприличное свидание), я сказал часовому:

– Подожди. Будь рядом, – встал с лежанки у костра и пошел с ним к внешней линии.

– Где она? – спросил я.

– Мои товарищи удерживают ее. Она может оказаться девицей, связанной с этими мятежниками, с намерением всадить нож в сердце моего господина, и тогда пострадали бы мы, дозорные. Императрица, – добавил он простодушно, – похоже, сейчас очень дорожит моим господином, а мы знаем, как изощренны ее истязатели.

– Твоя предусмотрительность весьма искренна, – сказал я, и тут он показал мне женщину. Она была укутана в капюшон и плащ, но тот, кто любил Наис так, как любил ее я, не мог принять облик Илги, ее сестры-близнеца, за простые пелены. Поэтому я велел дозорным отпустить ее, не задавая ей лишних вопросов, а затем вывел ее с бивуака за пределы слышимости солдат.

– Что-то очень важное привело тебя сюда, Илга?

– Значит, ты меня узнал? Между нами должно быть есть нечто-то более сердечное, чем обычно, Девкалион, если ты смог угадать, кто скрывается под всеми этими одеждами.

Я пропустил это мимо ушей.

– Но каково твое поручение, девочка?

– Вот, – сказала она с горечью, – вот моя награда. Все твои заботы – о послании, а о гонце – нет. Ну что ж, добрый мой господин, ты больше не муж прелестной Форенис.

– Это большая новость.

– И достаточно правдивая. Она больше не желает тебя видеть, разводится с тобой, отвергает тебя, отталкивает от себя, а после первого всплеска гнева полагаются муки и наказания.

– Императрица не может сделать ничего плохого. Я хочу, чтобы ты говорила об императрице с уважением.

– О, покончим с этой старой басней! Меня от нее тошнит. Эта женщина была безумна от любви к тебе, а теперь она безумна от ревности. Она знает, что ты дал Наис часть магии жреца, и что она спит, пока ты не придешь и не заберешь ее, даже если этот день наступит через столетие. И если ты хочешь узнать о том, как она получила знание, то это просто. Рядом с той, куда вы спускались, есть еще одна вентиляционная шахта, ведущая в другую камеру, в которой находится еще один узник. Этот негодяй слышал все, что произошло, и думал купить улучшение, рассказав об этом.

– Но его новости оказались несколько запоздалыми. Видимо, под влиянием утренних церемоний забыли принести пайку, и когда наконец тюремщик вспомнил о нем, было уже довольно поздно, поскольку к тому времени Форенис публично связала себя узами брака с мужем, а бедняга Наис, без сомнения, уже полакомилась снадобьем. Однако глупцам надо было попытаться выторговать у него эту историю, и, что вполне естественно, за свои старания ему отрубили глупую голову, после чего ваша Форенис повела себя так, как вы, наверное, догадываетесь. И теперь вы можете поблагодарить меня, господин, за то, что я пришла предостеречь вас от возвращения в Атлантиду.

– Но я вернусь. И если императрица решит отсечь и мою голову, то так будет угодно Высшим Богам.

– Ты более сыт жизнью, чем я думала. Но я считаю, господин, что наша Форенис судит о вашем поступке очень верно. Мне было позволено услышать, как вспыхнула ярость этой дамы. "Мне отрубить ему голову? – сказала она. – Ха! Отдать его на растерзание моим палачам и стоять в стороне, пока они делают свое наихудшее дело? Он и бровью не поведет от их яростных усилий. Нет, его ждет наказание потяжелее, чем для всех остальных, и к тому же бессрочное. Я отрублю ему правую руку и левую ногу, чтобы он перестал быть бойцом, а потом увезу его калекой в опасные земли, где он научится Страху. Звери будут охотиться на него, огонь земли будет разрушать его покой. Он познает голод и будет дышать скверным воздухом. И все это время он будет помнить, что рядом со мной живая и запертая в своем каменном гробу Наис, с которой я могу забавляться по своему усмотрению и предавать оскорблениям, какие только придут мне в голову". Так она сказала, Девкалион. Теперь я снова спрашиваю тебя: вернешься ли ты, чтобы встретить ее месть?

– Нет, – сказал я, – в мои планы не входит быть изуродованным и оставленным в живых.

– Так, будучи женщиной здравомыслящей, рассудила и я. И, кроме того, имея к вам ещё остатки доброты, я взяла на себя обязанность составить план вашего дальнейшего передвижения, который может совпасть с вашими прихотями. Имя Тоба приходит вам на память?

– Того, который был капитаном флота Татхо?

– Тот самый Тоб. Ворчливый, грубый парень, от которого мерзко пахнет дегтем, но, похоже, у него есть своя крепкая честность. Этой ночью Тоб отплывает в неизвестные края, предположительно, чтобы основать королевство, где Тоб будет королем. Похоже, в Атлантиде в последние дни он не может найти достаточно заработка на своем ремесле и не желает видеть свою жену и детей голодными. Он сказал мне об этом в гавани, когда я подставила свою шею под топор, сказав, что мне требуется экипаж для вас, сэр, и поэтому, имея меня под рукой, он, возможно, был более неразговорчив, чем обычно. Похоже, вы произвели на Тоба прекрасное впечатление, Девкалион. Он сказал – повторю его сердечное неуважение – что ты как раз тот новобранец, который ему нужен, но независимо от того, присоединишься ты к нему или нет, он готов пойти к низшим богам, чтобы сослужить тебе службу.

– Благодаря этому парню я приобрел некоторый опыт в борьбе с большими морскими чудовищами.

– Что ж, идите и сделайте это снова. Поверьте, сэр, это ваш единственный шанс. Я бы очень огорчилась, услышав лязг железа о ваши обрубки. Я договорилась с Тобом, что он уберется от фортов гавани до того, как цепь встанет на ночь, а так как он очень смелый парень и не боится плавать в темноте, он сам сказал, что придет к той точке берега, о которой мы договорились, и там будет ждать вас. Пойдем, Девкалион, позволь мне проводить тебя к этому месту.

– Девочка моя, – сказал я, – я вижу, что должен поблагодарить тебя за то, что ты сделала для меня.

– О, ваши благодарности! – сказала она. "Вы можете оставить их себе. Я пришла сюда, в тьму и опасность, не ради одной лишь благодарности, хотя я прекрасно знала, что ничего другого мне не предложат, – она дернула меня за рукав, – А теперь покажите мне скорость вашей ходьбы, сэр. В лагере сразу же начнут интересоваться вашим присутствием, а нам не стоит слишком уж пристально вглядываться в то, что нас ждет.

И вот мы отправились в путь, Илга и я, оставив позади огни бивуака, она показывала дорогу, а я нес свое оружие, готовый отражать нападения как зверей, так и людей. Мы перекинулись лишь несколькими словами, если не считать тех, что касались опасностей, присущих этому пути. Лишь однажды мы коснулись друг друга, и то там, где ствол дерева перекинул мост через ручей обжигающей воды, вытекающей из кипящего источника к морю.

– Ты уверена в своем чувстве равновесия? – спросил я, потому что ночь была темной, а жар воды мог содрать плоть с костей, если бы человек поскользнулся.

– Нет, – сказала она, – не уверена, – и, протянув руку, взяла меня за кисть. Я помог ей перебраться, затем ослабил хватку, она вздохнула и медленно убрала руку. И снова мы шли молча, бок о бок, час за часом, лига за лигой.

Но наконец мы поднялись на возвышенность, и под нами сквозь деревья я увидел блеск великого устья реки, на которой стоит город Атлантида. Земля под нами была мокрой и сырой, деревья были усеяны колючками и шипами, путь был чудовищно тяжелым. Дыхание Илги стало затрудненным. Но когда я предложил взять ее за руку и помочь ей, чтобы хоть как-то отплатить за то, что она сделала для меня, она довольно грубо оттолкнула меня.

– Я не несчастная слабачка, – сказала она, – если это единственная причина, по которой вы хотите до меня дотронуться.

Вскоре, однако, мы вышли сквозь деревья, и самая трудная часть нашего пути была пройдена. В миле от нас мы увидели корабль, стоящий на якоре у берега, и при слабом свете звезд он был довольно необычным объектом. Мы направились к нему по ровному берегу.

Тоб внимательно следил за нами. Как только мы приблизились на расстояние выстрела из лука, нас окликнули и приказали остановиться и изложить суть наших дел; но он проявил вежливость, когда узнал, что мы те, кого он ждет. Он созвал команду и ослабил якорный канат, пока корабль не уперся в гальку, а затем выдвинул два рулевых весла, чтобы помочь нам взобраться на борт.

Я повернулся к Илге со словами благодарности и прощания.

– Я никогда не забуду того, что ты сделала для меня этой ночью; и если Высшие Боги сочтут нужным вернуть меня в Атлантиду и к власти, ты вкусишь мою благодарность.

– Я не хочу возвращаться. Мне надоела эта убогая жизнь здесь.

– Но у тебя есть твой дворец в городе, и твои слуги, и твои богатства, и Форенис не будет мешать тебе владеть ими.

– О, что касается этого, я могла бы вернуться и стать любимицей императрицы хоть завтра. Но я не хочу возвращаться.

– Позвольте мне сказать вам, что для такой благовоспитанной леди, как вы, сейчас не время идти напролом. Я был вице-королем Юкатана, Илга, и кое-что знаю о том, как утвердиться в этих новых странах. И это было ничто по сравнению с тем, что предстоит. Я говорю вам, что это влечет за собой трудности, лишения и страдания, о которых вы и не догадываетесь. Немногие из тех, кто отправляется на колонизацию в самом начале, выживают, и то только самые выносливые, и каждый день они зарабатывают новые шрамы и новые увечья.

– Мне все равно, и, кроме того, я могу разделить с тобой работу. Я умею готовить, умею метко стрелять из лука, умею делать одежду, хоть ее придется кроить из звериных шкур и сшивать хребтовыми сухожилиями. Поскольку ты презираешь изящные одежды и видел меня только в наряде девочки с веером, ты считаешь меня бесполезной. Ах, Девкалион! Никогда не позволяй людям говорить мне о твоем безупречном совершенстве. Ты знаешь о женщинах меньше, чем мальчик, только что пришедший из школы.

– Я узнал все, что хотел, об одной женщине, и из-за памяти о ней я не могу осмелиться попросить ее сестру пойти со мной сейчас.

– Да, – сказала она с горечью, – удар по моей гордости. Я прекрасно понимала, что могу занять лишь второе место после Наис, когда хотела сюда попасть. Но никто, кроме хамов, не напомнил бы мне об этом. Боги! И подумать только, половина мужчин Атлантиды ухаживали за мной, а теперь я пришла к этому!

– Я должен идти один. Я был бы счастливее, если бы взял с собой твое уважение. Но, как бы там ни было, я полагаю, что возьму с собой только твою ненависть.

– Это самое унизительное из всего, что может быть; я не могу заставить себя ненавидеть тебя. Я должна была бы, я знаю, после того, как ты так жестоко презрел меня. Но я не могу, и в этом вся правда. Я, кажется, все больше привязываюсь к тебе, и если бы я думала, что есть способ сохранить тебя живым и невредимым здесь, в Атлантиде, не думаю, что мне стоило бы сообщать, что Тоб устал ждать и, вероятно, уедет без тебя.

Она внезапно обняла меня за шею и горячо поцеловала в губы.

– Ну вот, это на прощание, дорогой. Ты видишь, я безрассудна. Мне все равно, что я сейчас делаю, зная, что ты не можешь презирать меня больше, чем презирал все это время за мою бесцеремонность.

Она отбежала от меня назад к кромке деревьев.

– Но это же глупость, – сказал я. – Я должен провести тебя через опасности, которые лежат между этим местом и воротами города, а потом вернуться на корабль.

– Тебе не нужно бояться за меня. Несчастные всегда в безопасности. И, кроме того, у меня есть выход. Я утешаюсь тем, что теперь ты будешь помнить меня. Ты никогда не забудешь тот поцелуй.

– Счастливо тебе, Илга, – воскликнул я. – Да хранят тебя всевышние боги в своей святой заботе.

Но ответа не последовало. Она ушла в лес. И тогда я свернул к берегу, прыгнул в воду и взобрался на корабль, взявшись за рулевые весла. Тоб дал команду отдать якорь и отвести корабль от берега.

– Приветствую вас, милорд, – сказал он, – но я был бы рад увидеть вас пораньше. У нас довольно мало сил и корабль довольно медленный, и я думаю, что чем скорее мы уйдем отсюда и окажемся вне пределов досягаемости, тем безопаснее будет для моей женщины и детей, которые находятся в этой пристройке. Я давно не плавал на таком маленьком старомодном корабле, как этот. Это не корабль, и даже не рулевой челнок. Посмотрите на убогость его обшивки, и (на ухо) у меня есть подозрения, что в его днище есть гниль. Но это лучшее, что я смог купить, и если корабль дойдет до того места в конце пути, на которое я положил глаз, нам придется обосноваться там, или смириться со смертью, потому что у корабля не будет сил тащить нас дальше или вернуться назад. Судно торговало в Египте, а вы знаете, что это такое, когда в древесине заводятся черви и гниль.

– У тебя хватило рук для твоей затеи до моего появления?

– О да. У меня пятьдесят крепких парней и восемь женщин как-то уместились на корабле, и мне пришлось немало повозиться, чтобы увести их подальше от города. Этот ворюга портовый капитан едва не содрал с нас шкуру, прежде чем счел законным, что столько полезных бойцов могут покинуть гавань. Времена сейчас не те, говорю вам, и с морской торговлей почти покончено. Все умелые моряки взяли по женщине или две и отправились группами попытать счастья в других странах. Я бы и сам не прочь нанять полста человек, чтобы помочь мне работать на этом корабле. Все мои люди на борту – простые землепашцы, и если я высажу половину из них живыми на другом конце, дела у нас пойдут хорошо.

– При удаче и попутном ветре путь в Европу не займет много времени.

Тоб хлопнул себя по бедру.

– Никакой дикой Европы для меня не существует, господин. А теперь посмотрите, в чем преимущество мореплавания. Однажды я нашел к северу от Европы несколько островов, отделенных от основного материка проливом, которые я назвал Оловянными островами, потому что многие пляжи там усеяны оловянной рудой. Меня загнал туда шторм, и я ничего не сказал об этой находке, когда вернулся, а тут, как видите, она пригодилась. Никто во всей Атлантиде, кроме меня, не знает сегодня об этих Оловянных островах, и мы пойдем и будем честно сражаться за нашу землю, построим на ней город и королевство.

– С Тобом в качестве короля?

– Ну, я так и думал многие дни, но я понял, когда встретил лучшего, и я доволен служить под началом Девкалиона. Хотя мой господин поступил бы мудрее, если бы взял с собой жену, и я думаю, что это понимала та добрая леди, что говорила со мной в гавани, иначе я бы сказал об этом раньше. Дикари на моих Оловянных островах ходят голыми и красят себя синей краской из дрока, и на вид они очень грязные и грубые. Они выносливы, и из них должны получиться хорошие рабы, но надо было бы отбить всякий вкус, чтобы захотеть стать отцом их детей.

– Я все еще муж Форенис.

Тоб усмехнулся.

– Боги даруют тебе радость от общения с ней. Но это часть кредо моряка, а ты станешь здесь моряком, что брачные узы не действуют за морями. Впрочем, этот вопрос может быть решен. Но, вернемся к моим Оловянным островам: они приведут вас в восторг. И я говорю вам, что королевство там будет не так трудно выстроить, как в Египте или как вы это сделали на Юкатане. Там, конечно, есть звери, и никто из тех, кто умеет охотиться, никогда не останется голодным. Но крупных зверей мало. Есть пещерные медведи и пещерные тигры в небольшом количестве, конечно, и речные лошади, и большие змеи. Но крупные ящерицы, похоже, избегают этой земли; а что касается птиц, то редко встретишь такую, которая может ранить взрослого человека. О, я говорю вам, это будет самое желанное королевство.

– Похоже, Тоб воображал себя королем Оловянных островов с особой реалистичностью.

Он слегка вздохнул.

– По правде говоря, я так и делал, и отрицать это невозможно, и я говорю тебе прямо – нет на свете другого человека, ради которого я бы прервал это путешествие, кроме Девкалиона. Но не думайте, что я жалею об этом, и не думайте, что я хочу поставить себя выше своего места. Этот бриз и отлив прекрасно несут старый корабль по его пути. Видите эти корзины с огнем на фортах гавани? Мы сейчас на расстоянии вытянутой руки от них. К рассвету они и город скроются из виду, и до тех пор прилив не начнется. Но я боюсь, что если ветер не усилится с рассветом, нам придется встать на якорь, когда начнется прилив. В этих узких морях приливы и отливы очень сильные. Да, и вокруг моих Оловянных островов есть несколько хитроумных приливов и отливов, как вы увидите, когда мы их достигнем.

Было много опасливых взглядов назад, когда наступал день и виднелись реки и пылающие горы, скрывавшие их за берегами. Все, казалось, ожидали, что вот-вот приплывет какой-нибудь военный корабль, чтобы забрать их обратно в рабство и уморить голодом в убогих городских кварталах; и я бесхитростно признаюсь, что был с ними заодно, когда они поклялись, что будут сражаться с кораблем, пока он не затонет под ними, прежде чем подчинятся еще одному приказу Форенис. Однако их отважное геройство было проявлено с пользой. В течение всего прилива мы стояли на месте, едва двигаясь относительно земли, но не видя ни весел, ни парусов, а когда прилив сменился отливом, мы снова понеслись вперед с высокой скоростью, испытывая великое утешение.

Женщина Тоба должна была принести на палубу выпивку и попросить всех поднять за нее, как за будущую королеву. Но Тоб запер ее обратно в каюту, захлопнул за ней люк и велел команде влить спиртное в их пыльные глотки.

– Хватит с нас этих глупостей, – сказал он. – Милорд Девкалион будет королем этого нового королевства, которое мы построим на Оловянных островах, и он будет настоящим королем, как вы, не искушенные, могли бы догадаться, если бы плавали с ним по дальним морям, как это было со мной.

Под этим я прочел сожаление, но ничего не сказал, поскольку с момента вступления на борт уже строил свои планы, о чем будет рассказано на последующих страницах.

Так мы спустились вниз по большому устью реки, и хотя остальным на борту было приятно видеть, что на море нет парусов, мне стало грустно, когда я вспомнил, как когда-то эти воды белели от обилия судов.

Они отправились в плавание с запасом провизии на два дня, и поэтому, по необходимости, даже покинув большое устье реки, мы были вынуждены плыть вдоль побережья, останавливаясь у каждой подходящей речки и укромного берега, чтобы наловить рыбы и мяса для будущего пропитания.

– А когда наступит зима, – сказал Тоб, – поскольку шторма будут сильнее, чем может выдержать этот старый корабль, я решил разбить на берегу постоянный лагерь, вырастить и обмолотить урожай зерна, прежде чем снова отправиться в плавание. Это обычная практика в таких плаваниях. И я буду поступать так и впредь, если мой господин сочтет нужным.

И вот, когда к концу двухмесячного неспешного путешествия от города я увидел возможность высказать то, что всегда держал в уме.

– Тоб, – сказал я, – я бедный, слабый, беззащитный человек, и я полностью в твоей власти, но что, если я не доплыву до Оловянных островов и не свергну тебя с царского престола?

Он заметно просветлел.

– Да, – хмыкнул он, – вы очень слабы, мой господин, и очень беззащитны. Мы все знаем об этом. Но что же еще? Вы должны открыто рассказать обо всем, что вы имеете в виду. Я простой моряк и мало что понимаю в ваших вычурных речах.

– Вот что. Я не хочу покидать континент Атлантида. Если вы поселите меня на любой части этого берега, которая обращена к Европе, я буду очень признателен богам. Я хотел бы дать вам деньги или (что еще лучше) предметы, которые пригодились бы вам для колонизации, но, как видите, я нищ.

– Что касается этого, то вы мне ничего не должны, вы делали гораздо больше, чем положено, каждый раз, когда мы высаживались на берег для охоты. Но этот ваш план не годится. Стыдливо признаюсь, что звук королевского титула на моих Оловянных островах звучит для меня сладко. Но нет, милорд, ничего не выйдет. Вы еще не мореплаватель и мало понимаете в географии, однако я должен сказать вам, что та часть Атлантиды, – он ткнул большим пальцем в сторону линии деревьев и гор, которые лежали за кромкой прибоя, – называется Опасными Землями, и человек должен быть саламандрой и обучаться магии (так мне сказали), прежде чем он сможет там жить.

Я рассмеялся.

– У каждого из нас в клане жрецов есть образование, Тоб, хотя оно, возможно, не такое, как у тебя. На самом деле, я могу сказать, что в училищах меня обучали границам и положению нашего континента с точностью, которая тебя удивит. И когда я сойду на берег, моя судьба все еще будет находиться под контролем самых высоких богов.

Он пробормотал что-то в своей нецензурной манере моряка о том, что предпочитает держать свою собственную судьбу под контролем своей самой сильной правой руки, но, сказав, что будет иметь этот вопрос в виду, поспешно удалился, чтобы пойти и позаботиться о чем-то, касающемся функционирования корабля, и оставил меня.

Но я думаю, что сладость царского правления была сильным аргументом в пользу того, чтобы позволить мне идти своим путем (который я должен был получить иначе, если бы он не был дарован мирно), и на третий день после нашего разговора он снова вывел корабль к берегу для повторного ремонта. Мы зашли в устье реки, переплыв через ревущий залив, прижались к берегу и зацепились там за деревья, но гребли веслами и шестами на безопасном расстоянии, чтобы ни один зверь не смог вскочить на борт из зарослей.

Рыбалка и охота за мясом были организованы быстро, и на второй день нам посчастливилось завалить годовалого речного коня, что дало провизию в достаточном количестве. На берегу расчистили место, разожгли костры, и мясо полосками висело над дымом, а когда было заготовлено столько, сколько могло унести судно, корабельщики сделали последний перекус тем, что осталось, наполнили питьевой водой большой штабель полого тростника и были готовы продолжать плавание.

С непреклонной щедростью Тоб снова попытался уговорить меня плыть с ними в качестве их будущего короля, и так же непреклонно я отказался; и когда я наконец остался один на берегу среди обгрызенных костей их пиршества, с моим оружием, которое должно было составить мне компанию, он, его мужчины и женщины стояли в маленьком старом суденышке, готовом спуститься вниз по течению.

– По крайней мере, – сказал Тоб, – мы унесем с собой память о тебе и сделаем ее великой на Оловянных островах на вечные времена.

– Забудьте меня, – сказал я, – я ничто. Я всего лишь эпизод, который произошел на вашем пути. Но если вы хотите унести с собой память, которая будет жить вечно, сохраните культ Высочайших Богов в том виде, в каком он был заложен в вас, когда вы были еще детьми здесь, в Атлантиде. А потом, когда ваша колония возрастет в силе и достигнет должного великолепия, вы можете послать в старую страну за жрецом.

– Нам не нужен никакой жрец, кроме того, которого мы назначим сами, и это буду я. А что касается старых богов – что ж, я изложил свои идеи собравшимся здесь людям, и они согласны с этим: Мы навсегда покончили с этими старыми богами. Они, похоже, износились, если судить по их нынешней бесполезности в Атлантиде, и, в любом случае, для них не будет места на Оловянных островах. Отпустите те канаты на корме, и просуньте наружу! Теперь мы под запретом, мой господин, и не будем вспоминать, и поэтому я могу сказать вам, что мы выбрали для наших религиозных обрядов. Мы установим на нашей земле память о живом Герое и будем поклоняться ему. А когда через годы его лицо померкнет, мы, несомненно, сделаем его изображение, настолько точное, насколько позволит наше искусство, и построим ему храм для обитания, и принесем туда наши приношения и молитвы. И как я сказал, господин мой, я буду жрецом, и когда я умру, сыновья от моего тела будут жрецами после меня, а старший – царем.

– Позволь мне молить тебя, – сказал я. – Этого не должно случится.

Корабль быстро уносило течением, и они подняли парус. Тобу пришлось кричать, чтобы его услышали.

– Да, но так и будет. Ибо я тоже сильный человек в своем роде, и я так распорядился. И если вы хотите знать имя нашего Героя, который однажды станет Богом, то носите его на себе. Девкалион будет Богом для наших детей.

– Это богохульство, – воскликнул я. – Будь осторожен, глупец, или это нечестие погубит тебя.

– Мы рискнем, – прорычал он в ответ, – и учтем, что шансы на успех у нас невелики. Осторожно! Вот твой последний кувшин вина на корабле, и моя женщина берегла его для этого момента. Слушайте, все люди, вместе с теми, кто наверху, и теми, кто внизу! Я разливаю это вино как возлияние Девкалиону, великому владыке, который есть сегодня, Герою, который будет завтра, богу, который будет в грядущем!

И затем все, кто был на корабле, присоединились к этому приветствию, пока не оказались вне пределов досягаемости моего голоса и не стали выходить в море через ревущие волны залива.

Я стоял в одиночестве на опушке леса, смотрел им вслед и грустно размышлял. Тоб, несмотря на свое низкое положение, был человеком, о котором я заботился больше, чем о многих других. Как и все моряки, я знал, что он поклоняется одному из неясных богов, но до сих пор считал его благочестивым в его поклонении. Его новое признание стало для меня сокрушительным потрясением. Если такой человек, как Тоб, мог отказаться от всех старших богов, чтобы вознести на высоту какого-то бедного смертного, который на мгновение приглянулся ему, то чего можно ожидать от простой бездумной толпы, когда она овладевает таким блестящим языком, как язык Форенис? Казалось, мне предстояло начать свое изгнание с новой унылой тоски, добавленной ко всем прочим неблагоприятным перспективам Атлантиды.

Но тут позади меня послышался шорох какого-то огромного зверя, который учуял меня и собирался напасть сквозь заросли, и у меня появились другие заботы. Я должен был позволить Тобу и его кораблю уйти за край горизонта незамеченными.

Глава 15. Призыв Заэмона

С тех пор, как человек был впервые создан на земле богами, которые смотрели вниз и делали свою работу из иного места, всегда существовали области земли, плохо приспособленные для его проживания, но не более, чем та часть Атлантиды, которая лежит напротив диких континентов Европы и Африки. Простые люди избегают ее из-за суеверия, которое гласит, что духи злых мертвецов бродят там среди бела дня и убивают всех тех, кого другие опасности этого места могли бы пощадить. И поэтому часто случалось, что преступники, которые могли бы скрыться там от правосудия, возвращались по собственной воле и добровольно отдавали себя на растерзание палачам, вместо того чтобы встретиться с его легендарными ужасами.

Образованным людям известно, что многие из этих легенд являются мифом, но, тем не менее, остается достаточно поводов для беспокойства, чтобы сделать жизнь очень трудной и полной опасностей. Повсюду горы кипят, подземные толчки происходят каждый день, потоки невидимых злых испарений налетают на человека с таким коварством и скоростью, что часто трудно успеть убежать, прежде чем человек задохнется и погибнет. Яды попадают в реки, но цвет их остается неизменным, огромные трещины расходятся по земле, достигая огня внизу, и воды устремляются в них, и снова вырываются наружу с разрушительным взрывом, и всегда можно ожидать больших излияний кипящей жидкости или расплавленного камня.

Но при всем том в этих землях есть обширные мрачные леса с деревьями, возраст которых невозможно себе представить, и пожары здесь редки. Под деревьями только вода, а воздух наполнен теплым паром и влагой. Для человека жить в этой постоянной горячей сырости весьма мучительно для сил. Но сила нужна, и хитрость тоже, ибо в этих опасных землях обитают ящеры, которые из всех животных вырастают до самых огромных размеров, и с ними приходится иметь дело.

Существует бесчисленное множество семейств и видов этих ящеров, и с некоторыми из них человек может сражаться с перспективой на успех. Но есть и такие, против огромных размеров которых не в силах бороться никакая человеческая сила. Одного я видел, когда он поднимался из озера после дневного кормления, он заставлял влажную землю трястись и пульсировать, когда он ступал. Он мог бы уложить в свое брюхо мамонта Форенис,* и даже мамонт в полном вооружении не смог бы причинить ему вреда. Огромные роговые пластины покрывали его голову и тело, а на хребте спины, хвосте и конечностях были шипы, которые вырывали большие щепки из черных деревьев, когда он проходил среди них.

(* ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: Профессор Ридер из Университета штата Вайоминг недавно обнаружил скелет бронтозавра длиной 130 футов, который при жизни весил бы 50 тонн. Его высота в бедрах составляла 35 футов, а в плечах – 25 футов, и в его ребрах могли с комфортом разместиться 40 человек. Бедренная кость была длиной 8 футов. Были найдены окаменелости целого семейства этих колоссальных ящеров.)

Время от времени эти чудовища попадали в какие-нибудь обширные трещины в земле, но не часто. Их скорость передвижения была велика, а сообразительность велика. Они, казалось, знали, когда можно ожидать самых сильных бурь в горах, и тогда они находили безопасное место в глубоких озерах или зарывались в грязь. Более того, они были устроены более покладисто, чем человек, чтобы противостоять одной большой опасности этих регионов, а именно – жар воды не причинял им никакого вреда. Действительно, они спокойно лежат в бассейнах, где внезапные паровые удары превращают воду в кипящие фонтаны, и я видел, как один из них быстро пробежал через поток расплавленной породы, который угрожал отрезать его, и не получил при этом ни малейшего ожога.

В окружении таких соседей и была брошена моя обновленная жизнь, и это существование с самого начала стало для меня опасным и трудным. Я был близок к тому, чтобы узнать, что такое страх, и только горячее доверие к самым высоким богам и твердая уверенность в том, что моя жизнь всегда находится под их опекой, не позволили мне получить это тяжелое знание. Довольно долго, пока я не узнал кое-что о нравах этой дымящейся, знойной земли, я находился в таком жалком положении, в каком не пожелала бы видеть меня даже Форенис. Моя одежда сгнила на спине от постоянной сырости, и я ходил голый, как дикарь из Европы; мои конечности были покрыты язвами, и я не мог найти никаких трав, чтобы сделать снадобья для их лечения; несколько дней подряд я не мог найти лучшей пищи, чем древесная поросль и листья; и часто, когда я убивал зверей, не зная их особенностей, я съедал именно тех, которые приносили мне боль и недомогание.

Но как человек рождается, чтобы приспосабливаться к окружающей среде, так и я по мере того, как тянулись месяцы, узнавал об ограничениях этой моей новой жизни и накапливал некоторые знания о ее ресурсах. Например: Я нашел большое черное дерево с полой сердцевиной и отверстием в середине возле корней. Здесь я укрывался, пока однажды ночью какая-то чудовищная ящерица, от тяжести которой дерево качалось, как саженец, не попыталась высосать меня, как птица вынимает червяка из полого бревна. Я спасся по воле богов – я мог бы с таким же успехом нанести вред горе, как и поранить этот роговой язык своим оружием, – но я дал себе зарок, что такой случай не должен повториться.

Поэтому я вырезал себе лестницу из углублений на внутренней стороне ствола, пока не достиг точки в десять человеческих ростов от земли, а там вырезал другие углубления и ветвями деревьев сделал пол, на котором мог бы отдыхать. Позже, для роскоши, я вырезал в стенах своей камеры щели для стрел и даже натаскал песка для очага, чтобы готовить пищу наверху, а не разжигать огонь в опасном открытом месте внизу.

Постепенно я также начал понимать, как легче ловить крупную речную рыбу и мелких черепах, и поэтому с течением времени мои ребра все меньше грозили прорвать свой кожаный покров. Но отсутствие салатов и каш я так и не смог преодолеть. Всякая зелень была так сильно приправлена вкусом смол, что я никак не мог заставить свой желудок принять ее. И, конечно, оставалась опасность от больших ящериц и других опасностей, присущих этому месту.

Но когда месяцы стали превращаться в годы, и грубая часть моей натуры стала более сытой, появились другие желания, которые было не так легко удовлетворить. Из зуба речной лошади я попытался сделать изображение Наис в том виде, в каком я видел ее в последний раз. Но, хотя мои пальцы могли быть любящими, а воля доброй, мое искусство было самым бестолковым, и результат, хотя я снова и снова пытался, всегда выходило неуклюже и жалко. Тем не менее, в моих глазах рисунок имел некоторое сходство с оригиналом – изгиб здесь, контур там, и он заставлял мою старую любовь пылать во мне заново, когда я сидел и ел его глазами. И все же это мало удовлетворило мою тоску по женщине, которую я потерял; скорее, это разожгло во мне желание снова быть с ней или, по крайней мере, иметь хоть какое-то представление о ее судьбе.

Другие мужчины из клана Жрецов вышли и поселились в этих Опасных Землях, и, умертвив плоть, обрели близость к Высшим Мистериям, которая унесла их далеко за пределы того, чему могло бы научить простое человеческое образование и многократное повторение. Действительно, то тут, то там один из тех, кто по тем или иным причинам вернулся в обитель людей, нес с собой знания, которые приносили ему репутацию среди обывателей за то, что он творил магию и чудеса, которые – поскольку все искусства должны быть дозволены, чтобы помочь столь святому делу – весьма существенно увеличили пыл, с которым эти простые люди предаются культу Богов. Но для себя я не мог освободить свой разум до необходимой ясности, чтобы следовать этим заумным исследованиям. Во время путешествия домой из Юкатана я общался с ними с возрастающей полнотой; но теперь мой разум не принадлежал мне. Наис имела на него право собственности и отказывалась его покинуть, и, по правде говоря, ее милые посягательства были моим главным утешением.

Но наконец мое желание не могло больше не исполниться. Через одно из окон моего домика на дереве я мог видеть вдалеке вершину горы, белевшую вечным снегом, которую Господь наш Солнце окрашивал кровью каждую ночь своего захода. Ночь за ночью я смотрел на этот румяный свет широко раскрытыми напряженными глазами. Ночь за ночью я вспоминал, что в давние времена, когда я вступал в священство, моим долгом было поклониться нашему великому Господу, когда Он вставал на день за снегами этой самой горы. И всегда за этими размышлениями следовала мысль, что с того далекого гребня я могу увидеть весь континент до Священной горы, под которой находился город, где я заживо похоронил свою любовь.

В конце концов я сдался и отправился в путь, и путь этот был опасным. В густом тумане, который постоянно висел в низинах, мой путь лежал передо мной незримо, и я постоянно терял его. Действительно, сказать, что я преодолел расстояние в три раза больше расстояния по прямой, значит дать заниженную оценку. По всем этим болотам охотились большие ящерицы, а поскольку страна была для меня в новинку, я не знал мест для пристанища и сотни раз был на волосок от того, чтобы быть замеченным и съеденным в один миг. Но Высшие Боги все еще нуждались во мне для Своих целей и ослепляли глаза огромных зверей, когда я прятался в укрытие, когда они проходили мимо. Дважды реки обжигающей воды с ревом проносились по моему пути, и мне приходилось задерживаться, пока я не собрал в лесах достаточно черной древесины, чтобы построить плот, на котором можно было бы переправиться.

Как видно, мое путешествие было бесконечно утомительным, но для меня, после стольких лет ожидания, время пролетело как на крыльях. Я был разлучен со своей любовью до тех пор, пока не смог больше выносить это напряжение; позвольте мне только увидеть издалека место, где она лежит, и полюбоваться им некоторое время, а затем я мог бы вернуться в свою обитель на дереве и там оставаться в терпеливом ожидании воли богов.

Воздух становился все более прохладным, когда я начал подниматься над областью деревьев, на ту возвышенность, которая смотрит вниз на остальной мир, и я сделал кустарные одежды и плащ из сплетенных трав, чтобы защитить свое тело от холода, который начал пронизывать меня. И позже, где снег лежал вечно, сдувался в овраги, замерзал в сплошные валы и ледяные глыбы, я с трудом продвигался среди его опаснейших лабиринтов, и к тому же настолько оцепенел от холода, что мои природные силы сильно ослабли. Сверху за мной, угрожающе взвизгивая и время от времени приближаясь так близко, что мне приходилось угрожать ему своим оружием, летела одна из тех огромных птиц-людоедов, которые живут тем, что срывают и уносят любое существо, которое, как подсказывают им инстинкты, слабое и, вероятно, скоро умрет.

Но цель была достаточно весомой, чтобы эти трудности показались мне незначительными, и хотя горный воздух плохо переносился мной, вызывая недомогание и одышку, я со всей возможной скоростью продвигался к труднодостижимой вершине. Раз за разом я думал, что следующий рывок обязательно приведет меня к тому пейзажу, которого жаждала моя душа, но все время оказывалось, что предстоит преодолеть еще одну гору снега и льда. Но наконец я добрался до вершины и возблагодарил Всевышних богов за их защиту и благосклонность.

Далеко-далеко виднелась Священная гора с ее кольцом костров, бледно пылающих под лучами дня, и хотя великолепный город, приютившийся у ее подножия, не был виден с того места, где я стоял, я знал его расположение и знал его планировку, и моя душа устремилась к тому гранитному трону на площади перед царской пирамидой, где когда-то, много раньше, я похоронил свою любовь. Оставила ли Форенис гробницу ненарушенной?

Я стоял там, опираясь на копье, наполняя свой взор перспективой, согреваясь даже дымом гор, которые я узнал как старых знакомых. Боги! Как пылала во мне любовь к этой женщине! Казалось, все мое существо устремилось навстречу ей, не оставляя места ни для чего другого. Долгое время мне казалось, что какой-то голос зовет меня, но я не обращал на него внимания. Я пришел на эту вековую вершину горы, чтобы пообщаться с Наис наедине, и не хотел, чтобы мне мешали другие.

Но в конце концов голос, зовущий меня по имени, стал слишком громким, чтобы им можно было пренебречь, и я оторвался от своих сладких размышлений, подумав, что здесь, впервые после расставания с Тобом и его окружением, я вижу другого человека. Я схватился за оружие и спросил, кто зовет. Ответ донесся с горных склонов, и я увидел человека, идущего ко мне по снегу. Он был стар и немощен. Его тело было скрючено, а волосы и борода были белыми, как поверхность земли, по которой он ступал, и вскоре я узнал в нем Заэмона. Он приближался ко мне с невероятной скоростью для человека его лет и немощи, но он нес в руке светящийся Символ нашего Господа Солнца, и святая сила от него значительно прибавляла ему сил.

Он приблизился ко мне и сделал знак Семерки, который я вернул ему, завершив его, с надлежащей формой и церемонией. Затем он приветствовал меня, как положено посланнику, назначенному Высшим Советом Жрецов, сидящим перед Ковчегом Тайн, и я смиренно поклонился ему.

– Во всем я буду повиноваться приказам, которые ты мне отдашь, – сказал я.

– Таков твой долг, брат мой. Приказываю тебе немедленно вернуться на Священную гору, чтобы, если человеческие средства еще могут возобладать, ты, как самый искусный полководец, которым Атлантида владеет в своих пределах, еще можешь спасти страну от окончательного крушения и уничтожения. Эта женщина Форенис упорствует в своих злодеяниях. Бедная земля стонет под ее пятой. А теперь она осадила нашу Священную гору и клянется, что во всей Атлантиде не останется в живых ни одной души, которая не покорится смиренно ее воле.

– Это приказ, и я повинуюсь ему. Но позволь мне спросить о другом, сокровенном для нас обоих. Что с Наис?

– Наис покоится там, где ты ее оставил, нетронутая. Форенис знает с помощью своих заклинаний, она украла почти все древние знания, что ты все еще жив, и она держит Наис невредимой под гранитным троном в надежде, что когда-нибудь она сможет использовать ее как оружие против тебя. Мало она знает суровость кредо наших Жрецов, брат мой. Даже я, отец этой девушки, с легкостью пожертвовал бы ею, если бы ее смерть или гибель принесла хоть немного пользы Атлантиде.

– Ты превосходишь меня своей преданностью.

Старик наклонился ко мне, нахмурив брови.

– Что!?

– Или моя прежняя слепая приверженность древней догме была ослаблена и подорвана последствиями событий. Ты должен выкупить мое полное повиновение, Заэмон, если хочешь его получить. Пообещай мне Наис, а твои искусства, я знаю, могут вырвать ее, и я буду верным слугой Высшего Совета Жрецов и, если понадобится, умру в последнем бою ради исполнения приказа. Но дай мне увидеть, как Наис отдана ярости этой распутной женщины, и у меня не останется никаких душевных сил, кроме желания отомстить и увидеть, как Атлантида будет лежать в руинах в качестве ее погребального камня.

Заэмон посмотрел на меня с горечью.

– И ты – человек, которому Высший Совет решил довериться, как доверился бы одному из себя? Воистину, мы живем в век слабых людей и неверных. Но, господин мой… нет, я должен называть тебя братом – мы не можем быть слишком любезными в нашем выборе сегодня, ты лучший из всех, и мы должны получить тебя. Мы не думали, что ты попросишь цену за свое командование, ведь когда-то ты дал клятву на стенах самого Ковчега Тайн, что всегда, несмотря ни на что, будешь слугой Высшего Совета Клана без платы и без надежды на продвижение. Но сейчас век нарушенных клятв, и ты не более чем следуешь моде. В самом деле, брат, возможно, я должен благодарить тебя за то, что ты не стал более алчным в своих требованиях.

– Ты можешь избавить меня от своих насмешек. Ты, путем самоотречения и глубокого поиска высших мистерий, сделал себя мудрее человечества, я сохранил свою человечность, а вместе с ней ее силы и слабости, и похоже, что каждый из нас имеет свое назначение, иначе ты не пришел бы сейчас ко мне. Скорее, вы бы сами дали генеральное сражение.

– Ты горячо отстаиваешь свою точку зрения, брат мой. Но сейчас у меня нет времени приводить тебе доводы. Приходи на Священную гору, сразись рядом со мной с этой распутной, взбалмошной императрицей, и, клянусь моей бородой, ты получишь в награду свою Наис в том виде, в каком ты ее оставил.

– Это приказ Высшего Совета, который должен быть исполнен. Я пойду с моим братом немедленно, как только он отдохнет.

– Нет, – сказал старик, – я не устал, а что касается идти со мной, то тут тебе не справиться. Но иди в том темпе, в каком можешь.

Он повернулся и отправился вниз по снежным склонам горы, а я последовал за ним, но постепенно он отдалился от меня, и так он продолжал идти, все увеличивая скорость, пока вскоре не скрылся из виду за отрогом ледяной скалы, и я оказался один на горном склоне. Да, действительно один. Его следы на снегу становились все более неглубокими и менее заметными, так что мне приходилось наклоняться, чтобы разглядеть их. А вскоре они исчезли совсем, и передо мной лежала великая гора, бесследная, не тронутая ногами человека с начала времен.

Меня не охватило сильное изумление. Хотя постичь это самому было выше моего скудного искусства, поскольку в изгнании я больше предавался воспоминаниям о Наис, чем изучению тех самых вершин Высших Тайн, в которых Заэмон был так непомерно мудр, я все же догадывался о его силах.

Я знал, что Заэмон вернется в свое жилище на Священной горе, дрожащий и запыхавшийся, еще до того, как я найду конец его следам на снегу, и я должен был как можно скорее присоединиться к нему. Теперь у меня было его обещание в качестве награды, и я знал, что он приведет его в исполнение. Раньше я совершил ошибку. Я ценил Атлантиду больше всего, а Наис, мою возлюбленную, лишь во вторую очередь. Но теперь мне пришло в голову быть честным с другими так же, как и с самим собой. Хотя весь мир зависел от моего выбора, я мог любить Наис больше всех и служить ей в первую очередь.

Глава 16. Осада священной горы

Мой переход через весь огромный континент Атлантиды, хотя и был утомительным и преследовался многими опасностями, не заслуживает здесь подробного рассказа. Только одна остановка была продолжительной, и та была вынужденной. Однажды я убил оленя, загнав его после долгой погони в открытой саванне. Я тщательно принюхался к воздуху, чтобы убедиться, что в пределах досягаемости нет другого зверя, который мог бы причинить мне вред, и, решив, что место безопасно, принялся разделывать мясо и складывать его в узелок для переноски.

Но под ногами среди трав лежал многоногий червь, чудовищная зеленая тварь, укус которой был очень ядовит, и вот, когда я двинулся, я задел его пяткой, и, подобно световому лучу, он взвился своей крошечной головкой и поразил меня клыками в нижнюю часть бедра. Ножом я перерезал ему шею, и он упал, извиваясь и пытаясь вывернуть свои сотни ног во всех возможных вариантах, затем, очистив свой клинок от грязи, я нанес им глубокий разрез по всей ране, чтобы кровь могла свободно вытекать и вымыть яд из раны. Потом, когда кровь здоровой струйкой стекала с моей пятки, я взял мясо и пошел прочь, благодарный за то, что так удачно избежал того, что могло бы стать очень неприятным приключением.

Однако, пока я шел, ногу начало сдавливать и сводить с каждым часом все сильнее, и вскоре она начала опухать, пока кожа не натянулась, как пергамент. Меня также охватило недомогание, которое жестоко терзало меня, и если бы тогда на меня набросился один из более крупных и опасных зверей, он сожрал бы меня без боя. С наступлением темноты мне удалось вскарабкаться на дерево, и там я пролежал, опираясь на сучья, в бодрствовании и мучениях всю ночь.

С рассветом, когда ночные звери ушли в свои логова, я снова спустился вниз и, тяжело опираясь на копье, захромал по мрачным лесам вперед. Мох, растущий на северной стороне каждого дерева, был моим путеводителем, но постепенно я начал замечать, что вижу мох повсюду вокруг деревьев, и, в самом деле, от боли и опухания конечности у меня начинала кружиться голова. Но все же я продолжал свой путь, и последним моим желанием было подчиниться приказу Высшего совета и добиться того, чтобы Наис была освобождена, как было обещано.

Последним моим воспоминанием было то, что в черном лесу меня встретил кто-то, кто помог мне, и там мои сознательные чувства улетели в забытье.

Но через некоторое время острота ума вернулась, и я обнаружил себя на подстилке из листьев в расщелине между двумя скалами, которая была обставлена с некоторым искусством и укреплена кольями и постройками против проникновения более крупных зверей-мародеров. Моя рана была перевязана припаркой из трав, а в другом конце пещеры сидела на корточках женщина и готовила на костре из палочек кашу из лесных трав и меда.

– Как я здесь очутился? – спросил я.

– Я привела тебя, – ответила она.

– А кто ты?

– Меня называют нимфой, и я занимаюсь тем, что собираю травы и лечу болезни тех, кто приходит ко мне, предсказываю судьбу и гадаю. Взамен я получаю то, что каждый может себе позволить, а если они не платят по средствам, я накладываю проклятие, чтобы они зачахли. Это достаточно скудная жизнь, когда войны и мор оставили в стране так мало бедняков.

– Вы наведываетесь в Атлантиду?

– Нет, не захожу туда. Форенис сварила бы меня в рассоле живьем, если бы могла наложить на меня руки. Наша изящная императрица не терпит никакой магии, кроме своей собственной. Говорят, она теперь сбрасывает жрецов с их горы.

– Значит, ты получаешь новости из города?

– Конечно. Это мое ремесло – получать добрые вести, иначе как бы я могла предсказывать судьбу простолюдинам? Видишь ли, мой господин, я определила твое происхождение по твоей речи, и, зная, что ты не из тех, кто приходит ко мне за заклинаниями и зельями, я не боюсь говорить с тобой откровенно.

– Тогда скажи мне – Форенис все еще правит?

– Самым гнусным образом.

– Как дева?

– Как мать сыновей-близнецов. Татхо сейчас ее муж, вот уже три года.

– Татхо! А кто после него стал вице-королем Юкатана?

– Нет никакого Юкатана. Многочисленный народ маленьких волосатых людей, как гласит предание, пришедших с запада, захватил эту страну. Единственным оружием у них были деревянные дубинки с каменным наконечником, но главная их сила – численность. У них не было желания ни грабить, ни захватывать рабов, ни покорять города. Единственной их жаждой было поедание плоти атлантов, и они следовали ей неудержимо. Их численность была подобна пчелам в рое.

– Они приходили в каждый из городов Юкатана по очереди, и хотя колонисты убивали их тысячами, преимущество численности всегда брало верх. Они съедали дочиста каждый город, который брали, и, оставив его лесным зверям, переходили к следующему. И вот со временем они достигли прибрежных городов, и Татхо с теми немногими, кто выжил, сели на корабль и поплыли домой. Они даже съели жену Татхо вместо него. Они, должно быть, любопытные настойчивые существа, эти маленькие волосатые человечки. Дай бог, чтобы они не попали через моря в Атлантиду, иначе они будут для этой бедной страны еще более страшной чумой, чем Форенис.

Я уже слышал об этих маленьких волосатых существах, и хотя я никогда не видел их, я понял, что они были немного меньше, чем люди, и немного больше, чем звери; так сказать, связующее звено между двумя видами, и их специально сдерживали Боги в определенных лесистых уголках. Также я слышал, что в некоторых случаях, когда требовалось наложить наказание, их выпускали на людей в качестве разрушительной армии, пожирающей всех на своем пути. Но я ничего не сказал об этом нимфе, поскольку она была всего лишь грубой женщиной, да еще и бестолковой, как всегда бывает с этими самозваными колдуньями, которые морочат голову невежественному простонародью. Но внутри себя я был горько опечален судьбой этой прекрасной колонии Юкатана, на строительство которой я потратил столько сил, чтобы выполнить свой долг.

Но мне не хотелось, чтобы мое имя и достоинства прославлялись за пределами страны до поры до времени, и поэтому я ничего не сказал нимфе о Юкатане, но позволил продолжить разговор на другие темы.

– А как насчет Египта? – спросил я.

– В привычном мраке, так говорят. Кто заботится о Египте в эти последние годы? Кто заботится о ком-либо или о чем-либо, кроме себя и своего собственного имущества? Когда-то деревенские жители и здешние охотники приносили мне подношения в эту пещеру из чистого благочестия. Но теперь они не приближаются к ней, если не видят способа получить хорошую цену за свои дары. И в результате, вместо того, чтобы жить сытно и вкусно, я питаюсь медом и личинками. Нищенская жизнь нимфы в наши последние годы, скажу я вам, милорд. Сейчас мода для всех сословий – верить в любые таинства.

– Что это за мор, о котором вы говорите?

– Я его не видела. Слава богам, он сюда не дошел. Но говорят, что он произрастал из людей, которых убивала Форенис, и чьи тела оставались непогребенными. Она всегда убивает, и поэтому тела лежат плотнее, чем птицы и звери могут их обглодать. Интересно, за какие наши грехи, спрашиваю я себя, боги позволили Форенисе воцариться? Хотелось бы мне, чтобы ее и ее близнецов сварили живьем в рассоле, прежде чем они встанут между честной лесной нимфой и ее жизнью.

– Говорят, она поставила свое изображение во всех храмах города и приказала молиться и приносить жертвы вечером и утром. Всех других богов она объявила ниже себя и запретила им поклоняться, а тем из людей, кто недостаточно набожен с ее точки зрения, истязатели перерезают подколенные сухожилия, чтобы постоянно поддерживать в них набожность. Больше ничего не осталось. Когда я встретила тебя, твоя спина была испачкана кровью от мяса, но ты потерял свой груз. Теперь ты должен либо отведать моего лакомства, либо остаться без него.

Я пробыл с этой нимфой в пещере шесть дней, и она с помощью своих снадобий и чар вылечила мою ногу, а когда я выздоровел, я поохотился на равнине и убил в качестве платы толстую лошадь с мохнатыми копытами, а затем пошел своей дорогой.

В стране, начиная с этого места, когда-то жило многочисленное население, которое крепко держалось на ногах и, по мере того как росла его численность, осваивало все новые и новые земли и строило все новые усадьбы в отдалении. По большей части дома располагались на деревьях, поскольку там они были недоступны для пещерного медведя, пещерного тигра и других более опасных зверей. Но некоторые, и это были лучшие дома, были построены на земле, из бревен, таких массивных и так крепко скрепленных, что звери не могли их снести, и, оказавшись внутри такого дома, хозяева были в безопасности и могли атаковать любого нападающего через просветы между бревнами, и даже ранить, а иногда и убить.

Но из числа этих поселенцев не осталось и одного из десяти. Когда я добрался до них, дома были безмолвны, очаг перед дверью зарос сорняками, а грядки с овощами жадные лесные персты превратили обратно в кустарник и джунгли. А дальше, когда стали появляться деревни, обнесенные прочными стенами, как это принято, чтобы уберечься от нападения зверей, бревна, которые раньше закрывали ворота, валялись в разросшемся подлеске, и только кухонная утварь свидетельствовала о том, что когда-то в этих домах жили люди. Казалось, что влияние Форенис распространилось, словно ужасная болезнь, по всему лицу некогда улыбчивой и спокойной земли.

До сих пор я не встречал достаточного противодействия со стороны мужчин, с которыми сталкивался. Многие при виде меня бежали со своими женщинами в глубь леса; некоторые стояли на месте с угрожающим видом, но не нападали, видя, что я не оказываю им сопротивления первым; а некоторые, очень немногие, предлагали мне кров и провизию. Но когда я приблизился к городу и стал выходить на грязные проторенные тропинки, я прошел через густонаселенные районы, и тут появилась большая вероятность задержаться. Наблюдатель в башне, установленной над каждой деревней, мог заметить меня и воскликнуть: "Вот человек без хозяина", и тогда люди, находившиеся внутри, выбегали с намерением лишить меня оружия, а затем определить меня в работники.

У меня не было желания убивать этих несчастных, я был полон жалости к тому состоянию, до которого они дошли, и часто слова помогали мне заставить их отойти в сторону от дороги, удивленно смотреть на мою свирепость и дать мне идти своим путем. А когда в другое время слова не помогали, я старался наносить как можно более легкие удары, ставя перед собой цель продвигаться вперед и не оставлять за собой лишних трупов. И когда я находил дорогу к этим деревням, у меня вошло в обычай сворачивать в лес и делать крюк всякий раз, когда я приближался к запаху их помоек.

Точно так же, когда я продвигался дальше и оказывался среди больших городов, я не приближался к их стенам, не желая рисковать задержкой из-за прихоти какого-нибудь нового закона, который мог быть установлен их правителями. Продвижение мое, может быть, и замедлялось, но гордость моя не упрекала меня слишком уж сильно; более того, жар стремительности пылал во мне так жарко, что во мне не хватало места для других чувств.

Но наконец я оказался в пределах полудня пути до самого города Атлантиды, а рядом с ним возвышалась Священная гора с огненным кольцом, и необходимость осторожности усилилась в разы. Отовсюду были видны свидетельства того, что страна опустела от воинов. Повсюду женщины молились, чтобы битвы закончились разгромом жрецов или убийством Форенис, чтобы у несчастной страны появились покой и время зализать раны.

Армия наступала на Священную гору, и единственный подход к ней охранялся самым тщательным образом. Казалось, даже проделав столь долгий путь, я должен был безнадежно отсиживаться, не имея возможности выполнить приказы, возложенные на меня Высшим советом, и заслужить обещанную награду. Сила здесь была бы бесполезна. Я бы провел один хороший бой, великолепный бой – один человек против целой армии, и моей службе пришел бы конец. Нет, это был повод для уловки, и я нашел укрытие на окраине леса и лежал там, размышляя над планом.

Через равнину передо мной высились мрачные стены города, за которыми виднелись главы его храмов, дворцов и пирамид. Мой взгляд привлекли ступени царской пирамиды. На то, чтобы покрыть их прежнюю белизну листами сверкающего желтого металла, Форенис истратила часть своего новообретенного запаса золота. Но не это изменение тронуло меня. Я вспомнил, что на площади перед пирамидой стоял гранитный трон со змеей и протянутой рукой, а в углублении под троном лежала Наис, моя любовь, спящая вот уже восемь лет из-за снадобья, которое ей дали, но живая и ждущая меня, если только я со своей стороны смогу пройти к месту, где Заэмон бросил вызов императрице, и объявить о своем приходе.

В том лесном укрытии я пролежал день и ночь, гневаясь на себя за то, что не сумел придумать какой-нибудь план, как проникнуть под стены Священной горы, но на следующее утро ко мне подбежал человек.

– Не надо угрожать мне своим оружием, – крикнул он. – Я не желаю тебе зла. Похоже, что ты – Девкалион, хотя я и сам не узнал бы тебя в этих лохмотьях и шкурах, за спутанными волосами и бородой. Ты скажешь мне свое доброе слово, я знаю. Поверь мне, я не бездельничал без нужды.

Это был низший священник, которого я знал и не очень уважал; его звали Ро, он был жадным парнем и не заслуживал доверия.

– От кого ты пришел? – спросил я.

– По повелению Заэмона. Он пришел в мой дом, хотя как он туда попал, я не могу сказать, так как армия Форенис перекрыла все возможные пути к Горе и обратно. Я сказал ему, что не желаю участвовать ни в каких его интригах. Я мирный человек, Девкалион, и взял жену, которая требует пропитания. Я по-прежнему служу в том же храме, хотя по приказу императрицы мы вымели старых богов и поставили на их место ее образ. Народ нынче набожен, из тех, кто остался, и поэтому жить стало полегче. Да, говорю тебе, сейчас гораздо больше подношений, чем в старые времена. И поэтому я не хотел быть замешанным в дела, из-за которых я мог бы лишиться уютной должности и головы в придачу.

– Я могу поверить во все это, Ро.

– Но Заэмону нельзя было отказать. Он разразился одной из своих черных яростей, и пока он говорил со мной, скажу тебе, я чувствовал себя не лучше мертвого. Ты знаешь его способности?

– Я видел некоторые из них.

– Что ж, только Боги знают, кто из них истинные Боги, а кто иные. Я служу тому, который дает мне заработок. Но те, кому служит Заэмон, дают ему власть, и это невозможно отрицать. Видишь мою правую руку? Она омертвела и парализована от запястья, и это дар Заэмона. Он наделил меня этим, по его словам, чтобы я собрал все свое внимание. Затем он сказал еще более жесткие вещи относительно того, что он с готовностью назвал моим отступничеством, не дав мне вставить ни слова в свою защиту о том, как эта перемена была навязана мне. И наконец, сказал он, я должен либо выполнить его приказ по определенному вопросу в точности, либо понести наказание, которое заслужил своим отпадением от старых богов. "Я не убью тебя, – сказал он, – но я покрою все твои конечности параличом, подобным тому, что ты уже испытал, и когда, наконец, смерть настигнет тебя в какой-нибудь канаве, ты будешь приветствовать ее".

– Если Заэмон сказал эти слова, значит, он их и в действительности имел ввиду. Так ты принял этот вариант?

– А был ли у меня, с женой, зависящей от меня, другой выбор? Я спросил его об этом с радостью. Он хотел найти тебя, когда ты придешь сюда из какого-нибудь дальнего уголка земли, и передать тебе его послание.

– Тогда скажи мне, где место встречи, – сказал я, – и когда.

– Небыло ни назначенного, ни определенного дня, – сказал он. – "Ты должен всегда смотреть и искать его. Но когда он появится, ты сам пойдешь к нему." Думаю, Девкалион, что меня вели к тебе, но как, я не знаю. Но теперь я нашел тебя, и если существует такая вещь, как благодарность, я прошу тебя замолвить слово перед Заемоном, чтобы эта мертвость была снята с моей руки. Это ужасно для человека, когда его заставляют идти по жизни вот так, не по своей вине. А Заэмон мог бы вылечить ее прямо со своего места, если бы захотел.

– Похоже, ты все еще очень веришь в некоторых жрецов старых богов, – сказал я. – Но пока что я не вижу, что твое поручение выполнено. Я еще не получил никакого послания.

– Послание настолько простое, что я не понимаю, почему он не мог поручить его кому-нибудь другому. Ты должен разжечь большое пламя. Если хочешь, можешь поджечь травы на равнине перед этим деревом. А в следующую ночь ты должен будешь отправиться на тот склон Священной горы в стороне от города, где скалы обрываются вниз, и там они спустят веревку и поднимут тебя к себе на руках.

– Это кажется простым, и я благодарю тебя за твои старания. Я попрошу Заэмона, чтобы тебе вернули руку.

– Я буду молиться за тебя, если это случится. И смотри, Девкалион, это небольшое дело, и оно вряд ли ускользнет из твоей памяти, если ты займешься им сразу же после возвращения. В дальнейшем тебя могут потревожить. Форенис обязательно стащит тебя вниз с твоего насеста, раз уж она так решила. Она никогда не останавливается, стоит ей взяться за дело. В самом деле, если она и не была богиней при рождении, то очень быстро превращается в нее. Она получила все древние знания наших жрецов, и даже больше. За последние месяцы она открыла секрет жизни…

– Она нашла его? – воскликнул я, изрядно напуганный. – Как? Скажи мне, как? Только Трое знают это. Это неизвестно даже нам, членам Семерки.

– Я ничего не знаю о ее методах. Но у нее есть секрет, и теперь она такая же бессмертная (так она говорит), как и любой из них. Что ж, Девкалион, мне опасно долго отсутствовать в своем храме, поэтому я пойду. Ты сохранишь в памяти то, о чем мы говорили? Для меня это многое значит. – Его взгляд блуждал по моей потрепанной фигуре – И если ты думаешь, что моя услуга имеет для тебя ценность…

– Ты видишь меня нищим, мой друг, и практически без средств к существованию.

– Какая-нибудь мелкая монета, – пробормотал он, – или даже кольцо из бронзы? Я сейчас трачу много денег, чтобы купить еду для моей жены. Если у тебя ничего нет, ты ничего не можешь дать. Поэтому я просто попрощаюсь с тобой.

Он удалился, и я не сожалел об этом. Ро мне никогда не нравился. Но я больше не терял драгоценного времени. Трава вспыхнула для сигнала едва ли не раньше, чем его робкие пятки скрылись за деревьями, и в ту ночь, когда темнота дала мне укрытие, я рискнул, опасаясь, что там могут рыскать звери, и отправился в назначенное место. Веревки не висело, но вскоре она спустилась по гладкой поверхности скалы, словно тонкая змея. Я сделал петлю, продел ее через ногу и сильно дернул, подавая сигнал. Те, кто был наверху, начали тянуть, и так я вернулся на Священную гору после стольких томительных и тяжелых лет отсутствия. Никто не помешал восхождению. Войска Форенис и не думали охранять этот извилистый, голый, гладкий обрыв.

Люди, которые тащили меня, были старыми и тяжело дышали, и, пока я не узнал причину, я удивлялся, почему для этой обязанности не был назначен отряд более молодых священников. Но я не задавал вопросов. У нас, в клане жрецов на Священной горе, всегда считается само собой разумеющимся, что если приказ отдан, то он отдан ради наилучшего. Кроме того, эти жрецы не задавали вопросов. Они сразу же отвезли меня в Заэмону, и это было именно то, что я мог пожелать.

Старик приветствовал меня царским знаком.

– Приветствую Девкалиона, – воскликнул он, – царя Атлантиды, должным образом призванного к этому Высшим советом жрецов.

– Форенис умерла? – спросил я.

– Тебе остается убить ее и забрать свое царство, если, конечно, когда все будет сделано, останется хоть один человек или участок земли для управления. Вынесен приговор, что она должна умереть, и он будет приведен в исполнение, даже если нам придется высвободить самые ужасные силы, хранящиеся в Ковчеге Тайн, и разрушить этот континент в наших усилиях. Все эти годы мы терпели ее бесчинства по приказу самых высоких богов, но теперь она вышла за пределы терпения, и именно они дали слово пресечь ее.

– Ты – один из высших Трех, я – лишь один из Семи; тебе лучше знать о цене.

– Невозможно подсчитать цену сейчас, мой брат и мой король. Это приказ.

– Это приказ, – повторил я, – и я подчиняюсь.

– Если бы не нечестивость, было бы легко оправдать это решение богов. Эта женщина узурпировала трон, но она была прощена и ей было велено править дальше с умом. Она посягнула на нашу святую религию, и все же ее простили. Она истребляла народы Атлантиды в бесполезных алчных войнах и разрушила торговлю страны, и все же она была прощена. Она осквернила старые храмы, а позднее водрузила в них свои изображения, чтобы ей поклонялись как божеству, и все же она была прощена. Но наконец ее злая хитрость открыла ей грандиозную Тайну Жизни и Смерти, и тут она переступила границу терпения Высших Богов.

– Я сам пошел, чтобы вынести последнее предупреждение, и вновь предстал перед ней в великом пиршественном зале. Торжественно я прочел ей указ, и она решила принять его как вызов. Сама она будет жить вечно и делиться своими знаниями с теми, кто ей угоден. Татхо, который был ее мужем, тоже должен стать бессмертным. И действительно, если бы она сочла нужным, то открыла бы эту тайну всем, чтобы даже простые люди узнали ее, и смерть от старости стала бы легендой.

– Ей было безразлично, как она может нарушить законы природы. Она была Форенис и была высшим законом из всех. И наконец она бросила мне вызов там, в пиршественном зале, и бросила вызов Высшим Богам, которые стояли за моими устами. "Моя магия так же сильна, как и твоя, напыщенный глупец, – кричала она, – и скоро ты увидишь, как эти двое будут стоять бок о бок на судилище".

– С этого момента она начала собирать армию, а мы со своей стороны занялись приготовлениями. Нашими стараниями было открыто, что ты все еще жив, и ты стал царем Атлантиды в результате торжественного избрания. Как ты был призван, ты знаешь настолько, насколько это позволительно знать человеку твоей степени; как ты пришел, ты лучше всего понимаешь сам; но вот ты здесь, брат мой, и, будучи теперь королем, ты должен распорядиться всем так, как считаешь нужным для сохранения своего высокого положения, а мы, остальные, живем только для того, чтобы оказывать тебе повиновение.

– Тогда, будучи королем, я могу говорить так, чтобы не показалось, что я использую шантаж. Сначала я должен получить свою королеву, иначе я не настолько силен, чтобы полностью отдаться правлению.

– Ее приведут сюда.

– Хорошо! Тогда я становлюсь командующим и позабочусь об обороне этого места, а также о том, чтобы люди, которые здесь находятся, стояли за него.

Тогда я вышел из жилища, Заэмон покинул его и последовал за мной. Была еще ночь, но на вершине Священной горы нет темноты. Кольцо костров, вечно питаемое дыханием земли, которое поднимается снизу, горит вокруг половины гребня, освещая его всегда ярко, как днем, и фактически составляя немалую часть его укреплений. Действительно, говорят, что на заре истории люди впервые пришли к Горе как к крепости из-за естественной защиты, которую обеспечивали костры.

Это пламя невозможно ни сдержать, ни затушить. По обе стороны от этой линии на протяжении ста шагов земля пылает жаром, и человек, попытавшийся пересечь границу, превратился бы в пепел. На половине склона горы огонь создает несокрушимый вал, а с другой стороны скала представляет собой отвесную пропасть от гребня до равнины, раскинувшейся за ее подножием. Но именно на этой дальней стороне находится единственный вход, который дает возможность попасть на гребень Священной горы снизу. По диагонали вверх по крутому склону скалы проходит гигантская расщелина, по которой в последующие века (по мере того, как люди становились все более богатыми) было все легче подниматься.

Глядя на эти надстройки, я могу представить, что в древние времена никто, кроме самых смелых, не смог бы подняться сюда. Но одно поколение перекинуло мост через плохой провал здесь, а другое вырезало в живом камне и расширило уступ там, пока в последние годы не появилась тропа с вырубленными ступенями и резной балюстрадой, по которой самый слабый или самый легкомысленный мог бы пройти без особых усилий и напряжений. Но всегда, когда эти улучшения сглаживали препятствия, они старались ни в коем случае не ослабить естественную защиту, а наоборот, усилить ее.

Восемь каменных ворот отсекали путь, каждые из которых занимали прямой и крутой участок подъема, а над каждыми воротами была галерея, защищенная от стрел, но устроенная так, что через отверстия в ее полу можно было бросать большие камни так, что они безвозвратно разбивали в пух и прах любого человека, наступавшего на нее снизу. А в пещерах, вырытых в скале по обе стороны, хранились огромные запасы этих камней, так что ни один враг не мог надеяться взять ворота штурмом, израсходовав свой боезапас.

Но хотя в этом ряду было восемь таких гранитных ворот, на все их количество рассчитывать уже не приходилось. Самые нижние ворота удерживались гарнизоном войск Форениса, который построил над ними стену для защиты своих владений. Ворота не были завоеваны с помощью блестящих военных подвигов, они были завоеваны угрозами, подкупом и обещаниями, или, другими словами, они были отданы самым черным предательством.

И здесь кроется ключ к разгадке слабости нашей обороны. Самые совершенные крепостные стены, какие только может изобрести мозг, бесполезны без людей для их возведения, а именно людей нам и не хватало. В колледжах Священной горы уже много лет не было студентов. Молодое поколение мало думало о старших богах. Из тех, кто вырос среди священных рощ и занимал там посты, многие потеряли веру и оставались в ней только по привычке и потому, что там им светила легкая жизнь; и такие, когда началась осада, быстро перешли на другую сторону.

Форениса не была дурой, чтобы бороться с излишней силой. Ее глашатаи объявили, что мир и пропитание будут предоставлены тем, кто добровольно выйдет к ней, а в качестве альтернативы она будет убивать пытками и увечьями тех, кого застанет в этом месте, когда возьмет его штурмом, что она наверняка сделает, прежде чем покончит с ним. И так велик был авторитет ее имени, что половина из тех, кто остался на горе, ушла прочь от стен.

Не было никаких попыток удержать этих жалких жрецов, как и наказать их, когда они уходили. Заэмон, правда, хотел (так он сам сказал мне с мрачным видом) дать им какую-нибудь памятку об их отступничестве, чтобы они могли унести ее с собой и не износить, но другие члены Высшего совета заставили его воздержаться от мщения. И вот, когда я прибыл на место, гарнизон насчитывал не более восьмидесяти человек, считая даже немощных стариков, которые едва могли ходить, а из мужчин в самом расцвете сил под моим командованием был едва ли десяток.

Тем не менее, учитывая узость проходов, ведущих к каждым из ворот, по которым нигде не могло пройти больше двух человек, мы ни в коем случае не находились в отчаянном положении при обороне; и если мое новое царство было пока что небольшим, состоящим, по сути, из Священной горы и никакой другой части Атлантиды, то, во всяком случае, не было большой опасности, что оно еще больше уменьшится.

Еще одна мудрая предосторожность древних людей помогла нам в этом. В древние времена, когда зерно только начали выращивать как пищу, на него стали смотреть как на вершину богатства. Народ всегда платил дань своим жрецам, и в настоящее время, как гласят древние истории, было принято, чтобы эта дань принимала форму зерна, так как это было достойным и подходящим подношением. И те из людей, у кого его не было, были вынуждены обменивать другие продукты на зерно, прежде чем они могли выплатить эту дань.

На самой Священной горе в скале были вырыты огромные хранилища, и здесь зерно изобиловало в больших желтых кучах, и каждое поколение тех, кто был над ним поставлен, гордилось тем, что пополняет его запасы.

В наши дни среди более молодых и передовых жрецов было принято насмехаться над этим древним положением и утверждать, что сокровище из золота, или оружия, или драгоценностей будет иметь большую ценность и не меньшее достоинство; и не раз приходилось следить за тем, чтобы эти новаторы не оказались в выигрыше. Но как бы то ни было, старая традиция была счастливо сохранена, и теперь, в эти годы испытаний, клан пожинал плоды. И вот с этими зернохранилищами и рядом огромных резервуаров и цистерн, в которых хранились осадки, не было ни малейшего шанса на то, что Форенис ослабит нашу твердыню обычной осадой, даже если бы она упрямо сидела перед нами в течение десятка лет.

Но больше всего меня угнетала нехватка людей для обороны. Когда я обходил вершину Горы, осматривая все точки, пустота этого места поразила меня, как череда ударов. Рощи, когда-то такие аккуратные, теперь были косматыми и неухоженными. Ветер заносил листья на пол храма, и они лежали там неубранными. В колледже юношей теперь лишь затхлый запах свидетельствовал о том, что когда-то здесь взращивали мужчин. Домашние дворцы высших жрецов, к которым когда-то так стремились, теперь пустовали, потому что ни один кандидат не выдвинулся для участия в выборах.

При виде этих вещей во мне поднимались злые мысли, которые были прямыми внушениями от низших богов. "Должно быть, чего-то не хватает, – шептали эти искусители, – в религии, из которой так много священников бегут при первом же приступе гонений".

Я делал все возможное, чтобы решительно отодвинуть эти сомнения на задний план; но они отказывались полностью исчезнуть из моего мозга, и тогда я пошел на компромисс с самим собой: Сначала я с помощью, которую мне могли бы оказать, уничтожу эту беспутную Форенис и верну королевство, которое мне было дано, под мое собственное правление; а затем я созову совет Семи и совет Трех и рассмотрю без ущерба для себя, есть ли какие-либо вопросы, в которых наша древняя традиция может быть изменена, чтобы соответствовать более современным требованиям. Но это не должно было быть сделано до тех пор, пока Форенис не умрет, а я не буду крепко сидеть в ее покоях. Я не стал бы участвовать, даже для самого себя, в любом предприятии, которое было бы похоже на капитуляцию.

И вот, когда я шел по пустынным рощам и рядом с холодными алтарями, верховным богам было угодно выразить свое одобрение моему замыслу и дать мне возможность связать себя с ним торжественной клятвой и обетом. В этот момент из своего далекого места отдыха на востоке взошло наше Солнце, чтобы начать новый день. Еще долго с того места, где я стоял под гребнем горы, Его Самого было бы не видно. Но великий свет Его славы простирался далеко в небо, и на его фоне Ковчег Тайн вырисовывался в черных очертаниях с самой высокой скалы, где он покоился, одинокий и страшный.

Для любого, кто не имел права приблизиться к этому хранилищу Высших Тайн ближе, чем на тысячу шагов, это означало мгновенную смерть. В тот день, когда я был посвящен в число Семи, мне было позволено подойти и однажды прижаться губами к его широким изгибам; а степень моего звания давала мне привилегию повторять это приветствие еще раз в каждый день, когда рождался новый год. Но что скрывалось в его огромных недрах и как туда входили – это было скрыто от Семерых, как и от других жрецов и простых людей в городе внизу. Только те, кто возвысился до уровня Трех, знали о страшных силах, которые хранились в нем.

Я опустился на колени там, где стоял, а Заэмон опустился рядом со мной, и мы вместе прочитали молитвы, которые от начала времен произносили Жрецы, воздавая благодарность нашему великому Господу за то, что Он пришел осветить еще один день. А затем, устремив свой взор на черные очертания Ковчега Тайн, я поклялся, что, несмотря ни на что, я, по крайней мере, до конца своих дней буду верным слугой Высоких Богов, и что все мои силы должны быть потрачены на возрождение их почитания и славы.

Глава 17. Обретение Наис

Теперь, стоя вдвоем под гребнем Священной горы, мы могли видеть город, раскинувшийся под нами, как на карте. Гавань и огромный морской залив сверкали на дальнем берегу, а за ними дымилась и дымилась кайма холмов; посреди города возвышался грандиозный каменный круг Господа нашего Солнца, мрачный и голый; а ближе к городу возвышалась огромная масса королевской пирамиды, золото на ее гранях ловило новое золото Солнца. Там же, на площади перед пирамидой, стоял гранитный трон, уменьшенный расстоянием до размеров кротового холмика, в котором все эти девять лет спала моя любовь.

Старый Заэмон проследил за моим взглядом.

– Эй, – сказал он со вздохом, – я знаю, где твой главный интерес. Девкалион, когда он приплыл сюда из Юкатана, был сильным человеком. А король, которого мы выбрали, и который является лучшим из всех, из кого мы могли выбирать, имеет свою слабость.

– Ее можно превратить в дополнительную силу. Дай мне Наис в руки, живую и теплую, чтобы сражаться за нее, и я буду гораздо сильнее, чем холодный наместник и солдат, о котором ты говоришь.

– Я уже дал слово, и ты получишь ее, но ценой некоторого ущерба для твоего нового королевства. Возможно, в то же самое время мы сможем избавить тебя от этой Форенис и ее отродья. Но я не думаю, что это возможно. Она слишком хитра, и как только мы начнем нашу игру, она, скорее всего, догадается, откуда она началась и чем закончится, и поэтому сбежит прежде, чем мы сможем причинить ей вред. Высокие боги, пославшие все эти испытания для нашего совершенствования, сочли нужным дать ей некоторые знания о том, как можно привести в движение подземные толчки.

– Я видел, как она ими жонглирует. Но могу ли я услышать ваш замысел?

– Он будет продемонстрирован тебе в свое время. Но сейчас я бы предложил тебе поспать. Твоя задача – отправиться в город сегодня ночью, забрать свою женщину (то есть мою дочь), когда ее освободят, и доставить ее сюда как можно скорее. И для этого тебе понадобится вся сила настоящего мужчины, – он отступил назад и оглядел меня с ног до головы. – Сейчас мало кто примет тебя за опрятного чистоплотного Девкалиона, брат мой. Твоя внешность будет для тебя прекрасной броней там, в городе, сегодня ночью, когда мы разбудим его сотрясением земли и ужасом. Сейчас ты достаточно волосат, достаточно лохмат, достаточно наг и грязен для какого-нибудь дикаря, только что высадившегося из Европы. Позаботься о том, чтобы ни один гражданин не позарился на твою внешность и не схватил тебя как своего раба.

– Я немного жалею его, если он так поступит.

Старый Заэмон рассмеялся.

– А что, если подумать, то и меня тоже.

Но быстро он снова стал серьезным. Смех и Заэмон были очень редкими товарищами по играм.

– Что ж, отправляйся спать, мой король, а я пойду в Ковчег Тайн и подготовлю там с другим из Трех то, что должно быть сделано. Нелегкое это дело – обращаться с огромными силами, которые мы должны привести в движение этой ночью. И для нас, как и для тебя, существует опасность. Так что если по воле случая мы не встретимся снова, пока не встанем там, за звездами, давая отчет Богам, счастливо тебе, Девкалион.

В тот день я спал так, как спит солдат, получая полный отдых в течение нескольких часов и не позволяя ни одной тревожной мысли беспокоить меня. Только слабые люди позволяют нарушать свой сон в таких случаях. А когда стемнело, я проснулся и позвал тех, кто должен был позаботиться о веревке. В ту пору месяца Луна не светила, и воздух был наполнен кромешной тьмой. Поэтому я был не виден, пока они спускали меня.

Я добрался до обвалившихся скал, которые лежали у глубокого подножия утеса, и начал осторожничать, потому что солдаты Форенис беспокойно сидели на корточках вокруг своих костров, словно предчувствуя грядущее зло. Я не хотел еще больше возбуждать их бдительность. Поэтому я быстро пробирался среди темных теней и, наконец, добрался до того места, где заканчивался тот проход, по которому я раньше пробирался под стены города.

Лампа была на месте, и я быстро пошел по извилистому ходу. Воздух, как мне показалось, был еще более ядовитым от испарений, чем раньше, когда я спускался туда, и я решил, что Заэмон уже начал возбуждать ту внутреннюю деятельность, которая вскоре должна была потрясти город. Но мне снова было трудно найти выход, и не потому, что в местах, где я должен был выйти, двигались люди, а потому, что кладка была полностью изменена. В прежние времена клан жрецов контролировал все планы архитекторов и исключал все, что могло противоречить их тайным ходам и покоям. Но в наше время жрецы были малозначимы и не имели права голоса в этом вопросе, и архитекторы часто по глупости заделывали и делали бесполезными многие из этих выходов и тайников.

Как и прежде, мне пришлось выбираться из сети туннелей и галерей, где только можно, а не где придется, и в итоге я оказался на дальней стороне города, почти у того места, где внешняя стена примыкает к гавани. Я вышел незамеченным, стараясь даже в этот экстремальный момент не нарушать предписаний, и скрыл за собой все следы выхода. Земля, казалось, пружинила под моими ногами, как палуба корабля на гладкой воде; и хотя пока не было никакого движения, которое могло бы потревожить людей, и они спали в своих домах и убежищах без всякой тревоги, я чувствовал, что твердая мертвость земли исчезла, и что в любой момент она может разразиться разрушительными волнами колебаний.

Боги! Неужели я опоздаю и не увижу освобождения моей возлюбленной? Неужели она будет лежать там, обнаженная, на всеобщее обозрение, когда люди выйдут на открытое пространство в страхе перед тем, что может обрушиться от сильного подземного толчка? Я представлял себе, как их грубые, жестокие руки набросятся на нее, когда она будет лежать там беззащитная, и у меня внутри все пересохло при этой мысли.

Я бежал по узким извилистым улочкам с единственной мыслью – прийти на площадь перед царской пирамидой до того, как все это произойдет. С утонченной жестокостью я был вынужден собственными руками положить ее живой в могилу под гранитным троном, и если бы мне удалось сделать это быстро и ловко, я бы не упустил своей награды – снова взять ее теми же сильными руками.

Мало кто нарушал эту неистовую стремительность. Сначала то тут, то там какой-нибудь убогий, притаившийся в сточной канаве, кричал: "Вор! Кинь мне долю, или я побегу за тобой". Но последовал ли кто-нибудь из них, я не знаю. Во всяком случае, я тогда, должно быть, обгонял любого. Вскоре, по мере того как раскачивание земли под ногами становилось все более резким, а каменная кладка зданий со стороны улицы начала скрипеть, стонать, трещать и выбрасывать маленькие струйки пыли, люди начали выбегать с испуганными криками из своих дверей. Но никто из них и не думал останавливать оборванного, лохматого, дикого человека, который стремительно пронесся мимо и разбрасывал грязь со своих голых ног.

Так со временем я добрался до большой площади и оказался там слишком рано. Она была заполнена людьми, которые стекались с узких улочек, и была полна темноты, шума, пыли и духоты. Под нами земля рябила волнами, как море, которые с ужасающей медлительностью становились все более и более бурными.

То и дело рушились дома, невидимые во мраке, и это усиливало шум. Но великая пирамида была спланирована ее древними строителями так, чтобы выдержать серьезные потрясения. Ее камни были подогнаны друг к другу с удивительной ловкостью, а затем зажаты и соединены мощными металлическими стержнями. Хвастались, что половину фундамента можно вырыть из-под нее, и все равно пирамида будет стоять под небом четырехугольником, более прочным, чем холмы.

Мерцающие факелы показывали, что ее огромные каменные двери были открыты, и то и дело я видел, как какой-то испуганный заключенный выскакивал наружу, а затем пропадал из виду во мраке. Но царская пирамида и ее дальнейшая судьба меня мало волновали; меня даже не волновало, попала ли Форенис в ловушку, или она вышла оттуда здоровой и способной на новые злоключения. Я присел у гранитного трона, стоявшего посреди этой великолепной площади, и услышал, как его камни скрежещут друг о друга, словно концы сломанной кости, когда он раскачивается под ударами земных волн.

В этой ночи пыли и тьмы трудно было разглядеть очертания собственной руки, но я думаю, что боги в качестве расплаты за любовь, которая так долго мучила меня, наделили меня особой способностью видеть. Наблюдая за происходящим, я видел, как огромный резной камень, служивший основанием трона, слегка сдвинулся с места, а затем снова сдвинулся, и еще раз; крошечный толчок при каждом толчке земли, но все равно происходило ощутимое смещение; и, кроме того, камень всегда сдвигался в одну сторону.

В отчаянной работе Заэмона был какой-то замысел, и в своей слепой душевной панике, вызванной любовью и спешкой, я упустил это из виду. Поэтому я поднялся по ступеням трона с той стороны, с которой двигался большой камень, и прижался к нему, пылая ожиданием.

Раскачивание земли становилось все более сильным, хотя градаций его не было видно, а грохот падающих домов, крики и вопли раненых и испуганных людей все громче раздавались в ночи. Все гуще становилась пыль, наполнявшая воздух, пока люди не стали кашлять и задыхаться, и все чернее становилась ночь, когда пыль поднималась и скрывала от глаз редкие звезды. Я прижался к углу гранитного трона, встав на самую верхнюю ступеньку, но на одну ниже верхнего камня, и с трудом удержался на месте от сильных подземных толчков.

Но огромный камень с изображением змеи и протянутой руки удерживал мою любовь запертой в ее живой гробнице, и я мог бы кусать холодный гранит от бессилия, отгораживающего меня от нее. Люди, продолжавшие толпиться на площади, обезумели от ужаса, но само их количество с каждым мгновением делало мое положение еще более отчаянным. Некоторые взывали: "Форенис, богиня, помоги нам ныне!", а когда молитва не приносила им мгновенного избавления, они начинали выкрикивать старые исповедания веры, которым их учили в детстве, обращаясь в этот час своей страшной нужды к тем старым богам, которых в течение стольких бесчестных лет они отвергли и покинули. Это была любопытная проверка их истинной религиозности, если бы кто-то захотел ее провести.

Все громче становился грохот падающей кладки; а со стороны самой царской пирамиды, хотя я даже не мог разглядеть ее очертаний в темноте, доносились звуки скрежещущих камней и треск металлических прутьев, говорившие о том, что даже ее величественная мощь была на пределе. В моей памяти всплыла угроза, которую старый Заэмон изрек в том разукрашенном, благоухающем банкетном зале: "Ты увидишь, – кричал он императрице, – как эта царская пирамида, которую ты осквернила своими распутствами, развалится на ярусы и камни, и разлетится, как перья по ветру!"

И все тяжелее становились толчки земли, и проваливалась и вздымалась мостовая огромной площади, и люди, толпившиеся на ней, кричали еще пронзительнее, когда их ноги раздавливали скрежещущие глыбы. А теперь и сама великая пирамида начала раскалываться, трескаться и рушиться. Крыши ее великолепных палат провалились, и громоздкая каменная кладка над ними сомкнулась и заполнила их. Теперь разрушение можно было видеть воочию, а не только догадываться о нем по страшным отблескам тьмы. В черной ночи над головой загремели громы, добавляя свои раскаты к этому дьявольскому оркестру грохота, и яркие молнии озарили летящие облака пыли.

Вполне естественно, что она должна была быть там, но я был потрясен, когда вспышка молнии показала мне Форенис в целости и сохранности на площади, да еще стоящую недалеко от меня.

Она заняла место посреди большого камня и стояла там, покачивая своим гибким телом в такт ударам. Ее лицо было спокойным, и его красоту не тронули годы. Время от времени она смахивала пыль, оседавшую на коротких рыжих волосах, которые вились вокруг ее шеи. На ее лице не было ни следа страха. На нем была какая-то усталость, презрение и, кажется, нотка веселья. Да, требовалось нечто большее, чем рухнувшая королевская пирамида, чтобы впечатлить Форенис безграничной силой тех, против кого она воевала.

Боги! Как меня тогда взбесил вид ее холодного безразличия. Я готов был задушить ее своими руками, если бы она оказалась в пределах моей досягаемости. Но она стояла на своем месте, легко покачиваясь на земных волнах, как матрос качается на палубе корабля, а рядом с ней, скрючившись на том же большом камне, одолеваемая тошнотой, стояла Илга, которую снова вознесло стать ее любимицей. Мне пришло в голову, что Илга – сестра-близнец Наис, и что я в долгу перед ней за давнюю доброту, но тогда у меня не было времени ничего для нее сделать, да и мало что я мог сделать. С каждым толчком огромный камень трона, за который я держался, все дальше и дальше отходил от своего ложа, а моя любовь приближалась ко мне. Именно она требовала от меня всего, что я тогда делал.

Однажды в слепой панике часть людей на площади решила, что гранитный камень слишком прочен, чтобы его можно было опрокинуть, и увидела в нем оазис безопасности. Они стекались к нему, многие из них тащились по крутым глубоким ступеням на руках и коленях, потому что их ноги были поранены разлетающимися камнями площади.

Но я был не в настроении, чтобы это место оскверняли их глупые трепыхания и пристальные взгляды – я бил их кулаками, поднимал их и отбрасывал назад по крутым ступеням. Они спрашивали меня, какое у меня право на место выше их собственного, а я отвечал им ударами и скрежетом зубов. Мне было все равно, что они думают обо мне и кем они меня считают. Я желал только, чтобы они ушли. И они ушли, вопя и плача, что я ночной дьявол, ибо у них не осталось духа, чтобы защитить себя.

Все дальше и дальше огромный камень, составлявший вершину трона, соскальзывал со своего ложа, но медлительность его перемещения приводила меня в исступление. В этот миг воспитание всей жизни покинуло меня, и от величественного терпения не осталось и следа. В своей ничтожной ярости я навалился на огромный блок плечом и головой, и царапал его руками, пока мышцы не свились на мне в огромные веревки и узлы, и Высшие Боги, должно быть, смеялись над моей беспомощностью, глядя на меня. Все происходило по приказу Трех, которые были Их доверенными слугами, в Их благоприятное время. Работа Богов может совершаться медленно, но она совершается непременно.

Но наконец, когда все жители города оцепенели от ужаса и были неспособны к новым переживаниям (кроме одной лишь Форенис, у которой все еще хватало нервов не выказывать беспокойства), свершилось то, что было предсказано. Камень трона сдвинулся с места, пока не достиг равновесия, и следующий толчок с грохотом и треском швырнул его на землю. И тут меня охватила странная дрожь.

После всех ухищрений и усилий свершилось то, о чем я так горячо молился, но все же у меня заныло внутри при мысли о том, чтобы взобраться на камень, где я стоял раньше, и забрать мою дорогую из впадины, куда ее положили мои руки. Я знал мстительность Форенис и высоко ценил ее ум. Оставила ли она Наис лежать в мире, или украла ее, чтобы подвергнуть унижениям в другом месте? Или она завершила свой сон смертью и (в качестве мрачной шутки) оставила труп, чтобы я нашел его? Я не мог сказать, я не смел гадать. Никогда за всю мою жизнь, полную тяжелой борьбы, мои эмоции не были так взвинчены, как в тот момент. И, в оправдание, надо признать, что любовь к Наис лишила меня твердости в том деле, в котором она принимала столь непосредственное участие.

Однако мне стало казаться, что адский грохот подземных толчков начинает понемногу стихать, словно Заэмон понял, что выполнил обещанную работу, и решил дать несчастному городу передышку. Тогда я взял себя в руки и вскарабкался на плоскую поверхность камня. Вспышки молний прекратились, и все снова погрузилось во тьму и удушливую пыль, но в любой момент небо могло снова осветиться, и если бы меня увидели в этом месте, пусть лохматого и изменившегося, Форенис, если бы она стояла рядом, не замедлила бы догадаться о моем имени и поручении.

Я так изменился к тому времени, что, признаюсь честно, мысль о схватке была мне тогда отвратительна. Я хотел закончить свои дела и убраться подальше от этого места.

Дрожащими руками я пошарил по каменной поверхности и нашел металлические зажимы и прутья все еще на месте, где я их втиснул, а затем с благоговением пропустил пальцы между ними и почувствовал изгибы тела моей возлюбленной, покоящейся под ними. Ликование начало бурлить во мне. Я не знал, прикасались ли к ней с тех пор, как я оставил ее в последний раз, я не знал, окажет ли снадобье должное действие и позволит ли ей снова пробудиться к жизни и увидеть ее, но, мертвая или живая, она была у меня, и она была моей, моей, моей, и я мог бы громко кричать от радости, что она принадлежит мне.

Земля под нами по-прежнему сотрясалась, каменная кладка грохотала и рушилась. Мне пришлось одной рукой держаться за свое место, а другой я расцеплял металлические зажимы, которыми была снабжена верхняя часть ее тюрьмы. Но наконец я освободил их верхнюю половину, а те, что прижимали ее ноги, оставил на месте. Я опустился и притянул ее мягкое тело к плоскому камню рядом с собой, и сотни раз прижимался губами к лицу, которого не мог видеть.

Мне пришла в голову безумная мысль, что ярость и жар моих поцелуев вернут ее к жизни и бодрствованию. В самом деле, признаюсь честно, в ту ночь я не слишком доверял своим навыкам невозмутимости. Но она лежала в моих объятиях холодная и бесчувственная, как труп, и постепенно ко мне вернулось трезвое мышление.

Здесь не было места ни для кого из нас. Пусть земные толчки прекратятся (как это было очевидно), пусть наступит дневной свет, пусть несколько этих лишенных чувств людей вокруг оправятся от своей паники, и все огромные затраты, которые были сделаны, можно будет считать напрасными. Нас увидят, и пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь назовет имя Наис, и тогда под бородой, косматыми волосами и смуглой наготой дикаря, ухаживавшего за ней, легко будет угадать Девкалиона. Сказать о испуге? Ей-богу! Я был напуган, как самый захудалый человек, заблудившийся среди облаков пыли в ту ночь, когда мне пришла в голову эта мысль.

При таком количестве развалин вокруг было бы безнадежно думать, что какая-нибудь из этих тайных галерей, прорытых под землей, останется не разрушенной, и поэтому бесполезно было пытаться пробраться под стенами старым способом. Но я слышал крики испуганной толпы, доносившиеся до меня сквозь грохот и темноту, и это дало мне еще одну идею для побега. "Город проклят", – кричали они, – "Если мы останемся здесь, он падет на нас. Давайте выйдем за стены, где нет зданий, которые могли бы нас похоронить".

Куда они двинулись, я не видел. Но одни ворота находились ближе всего к царской пирамиде, и я решил, что в панике они не уйдут дальше, чем нужно. Поэтому я взвалил тело Наис на плечо (чтобы оставить правую руку свободной) и, как мог, побрел в удушливую темноту.

Трудно было найти направление; трудно было идти в непроглядной тьме по земле, которая металась и перекатывалась, как замерзшее море: а поскольку земля все еще дрожала и вздымалась, трудно было и удержаться на ногах. Но если я и падал несколько раз, моя дорогая ноша не получила ни одного синяка, и вскоре я добрался до окраины площади и нашел знакомую улицу. Самая опасная стадия сотрясения была пройдена, и больше зданий не падало, но на проезжей части было достаточно разбросано камней, чтобы превратить ходьбу в восхождение, и пот катился с меня, когда я с трудом продвигался по дороге.

Пройти через ворота не составило труда. Ворот не было. Не было и стены. Боги провели по ней свой плуг, и она легла на землю, а гордая Атлантида стояла такая же беззащитная, как и вся открытая местность. Хотя я знал причину этого разрушения, хотя, в сущности, я сам в какой-то мере подстрекал к нему, меня даже почти печалила та безжалостность, с которой оно было осуществлено. Королевская пирамида могла исчезнуть, дома и дворцы могли быть сравнены с землей, и это меня мало волновало; но когда я увидел, что величественные крепостные стены тоже снесены, во мне проснулся солдат, и я опечалился этим умалением могучего города, который когда-то был моей единственной хозяйкой.

Но это было лишь мимолетное сожаление, простое проявление гордости бойца. Теперь у меня была другая любовь, которая обвила меня гораздо глубже и крепче, и мой долг был прежде всего перед ней. Скоро наступит ночь, и тогда опасностей станет больше. Пока никто не мешал нам, хотя многие толкали нас, когда я карабкался по руинам, но на такую беспечность нельзя было рассчитывать долго. Подземные толчки почти утихли, а после паники и бури наступает время разграбления.

Все бедняки старались урвать то, что попадалось им под руку, а те, кто был повыше, и все солдаты, которых можно было собрать и которые оставались верны командованию, безжалостно останавливали и лишали жизни любого, кто попадался им на глаза с награбленным добром. Я не хотел вступать в конфликт с этими стражами закона и собственности, и поэтому быстро бежал со своей ношей сквозь ночь, пользуясь безлюдными дорогами, и кричал тем немногим людям, которые встречались мне, что у женщины чума, и не могли бы они приютить меня в своем доме, поскольку наш пал. И вот со временем мы пришли к месту, где веревка свисала с обрыва, и после того, как Наис втащили на безопасное место Священной горы, я просунул ногу в петлю веревки и последовал за ней.

Теперь наступило самое острое беспокойство. Мы взяли девушку и положили ее на кровать в одном из домов, и там, в освещенной комнате, я впервые ясно увидел ее. Ее красота казалась нарисованной и неяркой. Глаза были закрыты, но веки стали такими тонкими и прозрачными, что под ними можно было разглядеть коричневый зрачок. Ее волосы выросли до непомерной длины и толщины и лежали как подушка под головой.

Не было ни малейшего вздоха, не было и той пульсации в теле, которая обозначает жизнь, но все же она не выглядела как человек, умерший своей смертью. Наис, которую я положил девять долгих лет назад покоиться в углублении камня, была прекрасной взрослой женщиной, полногрудой и крепко сложенной. Та Наис, что досталась мне, весила вдвое меньше ее. Прежнюю Наис я не смог бы нести и часа: эта же ноша была не в тягость взрослому мужчине.

В других отношениях она тоже изменилась. Ногти на ее пальцах отросли до такой длины, что закручивались в спирали, а сами пальцы и кисти рук были такими восковыми и прозрачными, что костяная основа, на которой они были построены, проступала под плотью ровными тусклыми контурами. Ее холодные, как глина, губы были такими белыми, что человек вздохнул, вспомнив всю красоту их карминового цвета. Плечи и шея потеряли свой изящный изгиб и представляли собой костлявые впадины, в которых теперь черно и густо лежала пыль погребения.

С благоговением я занялся приготовлением того, что, если все пойдет хорошо, должно было восстановить ее. Я нагрел воду, наполнил ванну и обильно смочил ее эссенцией жизни зверей, которую жрецы добывают и хранят на случай крайней нужды и болезни. Я опустил ее в эту ванну по подбородок и сел рядом, чтобы наблюдать, поддерживая в ванне постоянный жар в крови.

Я наблюдал час, два и три часа – и все же она не показала ни малейшего проблеска жизни. Тепло ее тела, которое давала ей ванна, было таким же, как и тепло моего тела. Но в ощущении ее кожи, когда я гладил ее рукой, было что-то недостающее. Только когда солнце взошло для своего дня, я прервал свое наблюдение, произнес предписанную молитву и быстро вернулся во мрак дома.

Меня терзало беспокойство, и по мере того, как время шло, а признаков жизни все не появлялось, надежда, которая когда-то была так высока во мне, начала болеть и оставила меня в унынии и отчаянии. Извне доносились звуки боя. Форенис уже послала свои войска на штурм прохода, и жрецы, защищавшие его, осыпали их залпами камней. Но эти звуки войны не пробудили во мне ни малейшего импульса. Если Наис не проснется, значит, мир для меня закончился, и у меня не останется духа, чтобы заботиться о том, кто остался наверху. Боги в свое время, несомненно, покарают меня за эту нечестивость. Но я признаюсь в этом здесь, на этих листах, не желая утаивать ни одной детали этой истории лишь по той незначительной причине, что она порочит меня лично.

Но по мере того, как шли часы, а жизни все не появлялось, чтобы ослабить терзавшую меня мучительную боль, я становился все более решительным и добавлял в ванну все больше эссенций, а также лекарств, которые, как показал опыт, могли пробудить к жизни разрушенные ткани. Я пристально наблюдал за происходящим, то и дело растирая ее истощенное тело и постоянно поддерживая постоянный жар в ванне. С самого начала я заблокировал дверь от всех, кто мог бы подойти и попытаться помочь мне. Своими руками я уложил мою любовь спать, и я не мог вынести, чтобы другие ее разбудили, если она вообще когда-либо будет разбужена. Но после этих первых предложений другие не приходили, а рычание и шум драки говорили о том, что их занимало.

Трудно замечать мелкие изменения, происходящие с бесконечной медлительностью, когда все время находишься в напряженном ожидании, и, хотя мои чувства были напряжены, я думаю, что, должно быть, какие-то признаки возвращения жизни проявились раньше, чем я успел их заметить. Вдруг, приглядевшись, я увидел слабую рябь на поверхности воды в ванне. Боги! Неужели она снова вернется к моей милой, наконец, – эта жизнь, это пробуждение? Рябь угасла, как и появилась, и я наклонил голову ближе к ванне, чтобы попытаться увидеть слабое колебание ее лона или небольшое подергивание конечностей. Нет, она лежала неподвижно, даже не шелохнувшись. Но когда я наблюдал за ней, моим измученным глазам показалось, что какой-то огонек начинает согревать эту пустую белизну кожи?

Как я был полон этим зрелищем! Цвет, несомненно, возвращался к ней. Засохшая кровь снова становилась жидкой и снова начинала течь по своим прежним руслам. Ее волосы плавали в жидкости ванны, словно коричневый клубок океанской травы, и то и дело подергивались и вихрились в такт какому-то импульсу, который сам по себе был слишком мал для глаза.

Она проспала девять долгих лет, и я знал, что пробуждение не может быть внезапным. Действительно, оно наступало постепенно и с бесконечной медлительностью, и я не осмеливался больше ничего предпринимать, чтобы ускорить его. Дальнейшие лекарства могли бы остановить навечно то, что уже было начато теми, которые были использованы. Поэтому я сидел неподвижно и смотрел, как возвращается цвет, как уходит восковая бледность, и даже в какой-то мере возвращается полнота ее изгибов. И когда растущая мощь дала ей силы выдержать их, и ее пронзили те боли, которые неизбежны при таком возрождении к жизни, я тоже почувствовал отражение ее страданий и скривился от сочувствия.

Но еще больше меня терзали муки сомнения, что победит в конце концов – жизнь или эти муки. После каждого приступа пароксизма цвет кожи снова возвращался к ней, и некоторое время она лежала неподвижно. Но сила и мощь, казалось, постепенно росли, и в конце концов они возобладали и погнали смерть и сон в сторону. Ее веки боролись со своими оковами. Ее губы разошлись, грудь вздымалась. Ее дыхание с дрожью вырывалось из покрасневших губ. Сначала оно сухо хрипело в ее горле, но вскоре смягчилось и стало более регулярным. И тогда, сделав последнее усилие, ее глаза, ее великолепные любящие глаза, медленно открылись.

Я наклонился и тихонько позвал ее по имени.

Ее глаза встретились с моими, и в их глубине вспыхнуло сияние, подарившее мне величайшую радость, какую я только встречал на свете.

– Девкалион, любовь моя, – прошептала она. – О, мой дорогой, так ты пришел за мной. Как я мечтала о тебе! Как я мучилась! Но все это стоило того.

Глава 18. Штурм священной горы

Сама Наис послала меня выполнять мои суровые обязанности. В доме, где я ухаживал за ней, до нас донесся шум штурма, и она спросила о его значении. Как можно короче, поскольку она была не в том состоянии, чтобы долго слушать, я изложил ей историю ее девятилетнего сна.

Цвет ее лица заиграл ярче.

– Мой господин – самый достойный человек на свете, которому подобает быть королем, – прошептала она.

– Я отказался заниматься этим ремеслом, пока они не отдадут мне желанную королеву, живую и невредимую, здесь, на Горе.

– Как же мы, бедные женщины, превратились в собственность мужчин! Но что касается меня, то, похоже, мне нравится это дело. Ты не должен был позволять мне стоять на пути к благу Атлантиды, Девкалион. Тем не менее, очень приятно знать, что ты хоть раз в жизни оказался слаб, и что причиной твоей слабости была я. Что это за ванна вон там? А! Я вспоминаю; мой разум, кажется, сейчас не блещет.

– Ты уже положила начало. Твои силы вернутся к тебе быстро. Но торопиться не стоит. Ты должна набраться терпения.

– Прошу вас, господин, одну минуту, а потом я успокоюсь. Моя несчастная внешность, неужели все пропало? Похоже, у вас здесь нет зеркала. У меня были видения, что я проснусь морщинистой и старой.

– Ты такая же, как и была, дорогая, в тот первый вечер, когда я увидел тебя – самая красивая женщина на свете.

– Я рада, что нравлюсь тебе, – сказала она и взяла чашку с бульоном, которую я ей предложил. – Мои волосы, кажется, отросли, но их нужно расчесать. Мне показалось, дорогой, что тебе больше всего нравятся рыжие волосы, а не обычные каштановые.

Затем она закрыла глаза, легла на подушки, куда я ее уложил, и погрузилась в здоровый сон, улыбка все еще играла на ее губах. Я накрыл ее покрывалом и легонько поцеловал, придерживая свою бороду, чтобы она не коснулась ее щеки. Затем я вышел из комнаты.

Эта борода стала мне очень неприятна в последние часы, и тогда я пошел в одну из комнат дома, нашел инструменты и сбрил ее до голого подбородка. Там же я нашел и сменное одеяние и взял его вместо своих убогих лохмотьев. Если человек действительно царь, то он обязан подобными вещами благородству своей должности.

Но, если судить по шуму боя, мое королевство сокращалось. С каждым часом оно, казалось, становилось все яростнее и теснее, и было ясно, что некоторые ворота в проходе к расщелине скалы, которые все считали неприступными, уступили ярости атаки Форенис. И действительно, этому не стоило удивляться. Со всем своим гением, подстегнутым яростью от удара, который был нанесен ей разрушением столь прекрасной части города, императрица не была бы легким противником даже для крепкого места, чтобы устоять, а Священная гора больше не была крепкой.

Каменная оборона, хитроумно спланированная и мощно построенная, все еще сохранялась, но в одиночку ей не выстоять. Нужны люди, чтобы выстроить оборону, и притом в изобилии. Ибо всегда в подобном штурме некоторые отчаянные парни плюнут на смерть и возьмутся за руки, или пращники и лучники промахнутся с выстрелом, или метательный огонь попадет в цель, или (как здесь) какая-нибудь новомодная машина, вроде огненных трубок Форенис, заставит один из тысячи своих дротиков нащупать жизнь; и так, хотя атакующий генерал теряет сотню, защитники тоже не остаются без убитых.

Резня, как выяснилось, была просто чудовищной. Как только штурмующие подходили, жрецы, державшие самые нижние из оставшихся нам ворот, обрушивали на них огромные камни, пока узкая аллея лестницы не была устлана их скорчившимися мертвецами. Но Форенис стояла на отроге скалы под ними, призывая к атакам, и с безумной храбростью рота за ротой поднималась вверх, чтобы броситься на стены крепости с безнадежной яростью. У них не было машин, чтобы выбить массивные ворота, и их атаки были так же бессмысленны, как атаки ребенка, который колотит по стене апельсином, а тем временем ужасные камни сверху безжалостно сбивали их с ног.

Рота за ротой шли войска в эту страшную смертельную ловушку, и ни один человек из них не вернулся назад. Да и не было в этом никакой необходимости. В своей жажде окончательного завоевания она намеревалась вводить войска до тех пор, пока не заполнит проходы убитыми, чтобы, наконец, выйти на поединок по мостовой из их трупов. Не в настроении Форенис было считать затраты. Она наметила цель, которую нужно было достичь, и ее политика заключалась в том, чтобы люди Атлантиды были готовы добыть ее для нее.

Двое врат она прошла страшным образом, убивая тех жрецов, что стояли за ними, тех, кто еще не был сражен. И вот я спустился сверху, чтобы принять участие в битве. Не было ни трубы, чтобы возвестить о моем приходе, ни глашатая, чтобы провозгласить мое звание, но жрецы по обычаю подхватили "Девкалион!" как боевой клич, и некоторые кричали, что с королем во главе, не будет больше потеряно ни пяди земли.

Было ясно, что это имя дошло до другой стороны и имело огромный вес. Рота несчастных, обреченных несчастных, которые спешили вверх, остановилась в своей атаке. Слово "Девкалион!" было разнесено по округе и передано обратно в строй. Я с мрачным удовлетворением подумал, что вот оно, доказательство того, что я не совсем забыт на этой земле.

Сзади раздались крики, чтобы они продолжали наступление, но они не сдвинулись с места, и вскоре блестящий офицер, запыхавшись, начал наносить удары мечом направо и налево среди них. С того места, где я стоял на высоком валу над воротами, я хорошо видел его и сразу узнал.

– Неважно, что они выбрали для своего боевого клича, – кричал он. – У вас есть приказ вашей божественной императрицы, и этого достаточно. Вы должны гордиться тем, что умираете ради ее блага, трусы. А если вы не подчинитесь, то умрете потом под орудиями истязателей, причем крайне мучительно. Что касается Девкалиона, то он мертв все эти девять лет.

– Похоже, ты лжешь, мой господин Татхо, – крикнул я ему вниз.

Он вздрогнул и поднял на меня глаза.

– Значит, ты на самом деле здесь? Что ж, старый товарищ, мне очень жаль. Но теперь уже поздно что-то менять. Ты на стороне этих мужественных священников, а императрица издала указ об их искоренении, и я – ее самый послушный слуга.

– Раньше ты искусно фехтовал, – сказал я, и между нами и в самом деле было мало различий. – Если тебе угодно прекратить это ужасное смертоубийство, стань защитником своей стороны, а я встану за свою, и мы разберемся в этой схватке в каком-нибудь приличном месте и обяжем наши стороны подчиниться результату.

– Это был бы великий бой между нами двумя, старый друг, и мне тяжело отговаривать тебя от него. Но я не могу доставить тебе удовольствие. Я здесь генерал под командованием Форенис, и она дала мне строжайший приказ не подвергать себя опасности. К тому же, хотя ты и великий человек, Девкалион, ты не вождь. Ты даже не один из Трех.

– Я – король.

Татхо рассмеялся.

– Немногие, кроме тебя самого, сказали бы так, мой господин.

– Действительно, немногие, но те, кто есть, они могущественны. Вчера я впервые получил титул, и в качестве первого удара в этой кампании в городе было совершено некоторое бедствие. Я сам был там и видел, как ты это воспринял.

– Ты был в Атлантиде!?

– Я отправился за Наис. Она сейчас на горе, и завтра станет моей царицей. Татхо, как жрец жрецу, позволь мне торжественно напомнить тебе о безграничной силе, с которой ты сражаешься на этой Священной горе. Твое учение предупреждало тебя об оружии, которое хранится в Ковчеге Тайн. Если ты будешь упорствовать в этой атаке, в лучшем случае ты можешь просто проиграть; в худшем – ты можешь привести к крушению, от которого даже Высшие Боги содрогнутся, услышав приказ.

– Словами нас не запугаешь, – твердо сказал Татхо. – А что касается магии, то на нее придется отвечать магией. Форенис своим умом отыскала столько сил, сколько когда-либо хранилось в Ковчеге Тайн.

– И все же она беспомощно смотрела прошлой ночью, когда ее королевская пирамида была превращена в мусорную кучу. Заэмон пророчествовал, что так будет, и я сам стоял к ней ближе, чем мы вдвоем сейчас, и видел ее.

– Признаюсь, ты застал ее врасплох. Я и сам не понимаю этих вещей; в прежние времена я был не более чем одним из Семи, и теперь, совершенно обоснованно, Форенис держит знание о своей магии при себе: но, похоже, нужно время, когда одна магия должна быть встречена другой.

– Что ж, – сказал я, – я тоже мало что знаю об этом деле. Я оставляю эти вопросы тем, кто выше меня в жречестве. В самом деле, поскольку я люблю Наис, похоже, я лишен возможности когда-либо получить представление о высших из высших мистерий. Поэтому я довольствуюсь тем, что я солдат, и когда придет назначенный день, я упаду и в последний раз поцелую мою мать Землю. Ты же, как мне сказали, стремишься к более долгой жизни.

Он кивнул.

– Форенис нашла Великую Тайну, и я буду первым, с кем она поделится ею. Мы будем как боги на земле, и Смерть будет бессильна коснуться нас. И сыновья-близнецы, которых она родила мне, тоже станут бессмертными.

– Форенис упряма. Нет, мой господин, не нужно качать головой и пытаться отрицать это. Я был с ней знаком. Но приказ уже отдан, и ее бессмертие будет вырвано у нее очень грубо. А теперь запомни мои слова. Я, Девкалион, назначен царем Атлантиды Высшим Советом Жрецов, который является глашатаем всех Высших Богов, и если я не получу своего права на правление, то в Атлантиде не останется ни царя, ни императрицы. Ты знаешь меня, Татхо, как человека, который никогда не лжет.

Он кивнул.

– Тогда спасайся, пока не поздно. Ты снова получишь свое вице-королевство в Юкатане.

– Но, дружище, нет никакого Юкатана. Огромная орда маленьких волосатых существ, которые были и не людьми, и не зверями, обрушилась на наши города и сожрала их. О, вы можете усмехаться, если хотите! Иные тоже ухмылялись, когда я вернулся домой, пока императрица не заставила их утихнуть. Но вы знаете, что такое вереница муравьев, которых вы встречаете в лесах? Вы можете разжечь костры на их пути, и они в своей слепой храбрости пойдут на них и потушат их своими телами, а те, что останутся, пойдут дальше непрерывной колонной и пожрут все, что встанет на их пути. Говорю вам, мой господин, эти маленькие волосатые существа были подобны муравьям – и по численности, и по храбрости, и по аппетиту. В результате сегодня нет никакого Юкатана.

– Тогда у тебя будет Египет.

Он горячо набросился на меня.

– Я не возьму ни семь Египтов, ни десять Юкатанов. Мой господин, вы думаете обо мне хуже, чем следует, когда просите меня стать предателем. Разве на своем месте ты бросил бы свою Наис, если бы это спасло тебя от опасности?

– Это другое.

– Ни в коей мере. Ты питаешь к ней любовь. У меня есть все это и даже больше по отношению к Форенис, которая, кроме того, моя жена и мать моих детей. Если у меня и есть сомнения – а я, признаться, знаю, что вы отчаянные люди там, наверху, и в вашем распоряжении ужасные силы, – то я переживаю за них, а не за себя. Но я думаю, милорд, что эта беседа ни к чему не приведет, и хотя эти простые солдаты мало что поймут из нашего разговора, они, возможно, улавливают слова местами, и я не хочу, чтобы они шли на смерть (как вы увидите вскоре) и несли дурные вести обо мне любым богам, перед которыми им доведется предстать.

Он отсалютовал мне мечом и отступил назад, и снова полетели метательные снаряды, а обреченные несчастные, остановившиеся у отвесных скальных стен перевала, снова стали отчаянно протискиваться вперед. У них, конечно, были лестницы, но у них не было никаких шансов забраться по ним. Они ничего не могли сделать, кроме как заполнить узкий проход своими телами, и именно для этого они были посланы, и для этого они смиренно шли на смерть. Наши жрецы с помощью ворона и рычага вырвали из мест своего упокоения огромные камни, которые были приготовлены, и обрушили их вниз, так что проход вновь наполнился криками, и ужасная резня возобновилась.

Но то и дело какая-нибудь стрела, или камень из пращи, или дротик из огненной трубы находили путь снизу вверх и пробивали оборону, и тогда мы становились на одного человека меньше, чтобы продолжать бой. Это было вполне нормально, поскольку Форенис не скупилась на войска; действительно, если она жаждала добиться победы, у нее не было другого пути; и когда те, кого она набрала, были убиты, она могла с легкостью призвать на службу других, поскольку под ее властью находилась вся страна. Но у нас все было по-другому. Погибший на нашей стороне был человеком, чьей руки не хватало, и которую никак нельзя было заменить.

Я прикинул шансы и ясно увидел, что, если мы будем продолжать бой по нынешнему плану, они будут штурмовать ворота один за другим, по мере того как будут подходить к ним, и к тому времени, когда самые верхние ворота будут достигнуты, не останется ни одного священника в живых, чтобы защитить их. И вот, не погнушавшись приспособиться к новому плану Форенис, согласно которому генерал должен иногда по преимуществу холодно наблюдать из безопасного места, а не вести бой в гуще сражающихся, я оставил тех, кто стоял у ворот, с грубыми солдатскими словами ободрения и снова удалился по узкой лестнице прохода.

Этот единственный подход к Священной горе был, как я уже говорил, гораздо труднее и опаснее в былые времена, когда он представлял собой лишь голую расщелину, созданную Высшими Богами. Но здесь была переброшена перемычка, там прорублена полка в твердой скале, а во многих местах дорога была построена на опорах из далеких скал внизу, чтобы все было ровно и удобно. Мне пришло в голову, что если бы я смог разрушить этот путь, мы могли бы получить передышку для продолжения борьбы.

Идея казалась хорошей, или, по крайней мере, мне не приходило в голову никакой другой, которая могла бы хоть как-то облегчить наше отчаянное положение, и я огляделся вокруг в поисках средств для ее осуществления. Вверх и вниз, с горы на равнину, я преодолевал эту узкую лестницу перевала тысячи раз, и поэтому, так сказать, знал наизусть каждый камень, каждый поворот и каждый срез. Но я никогда не смотрел на него с точки зрения уничтожения всех путей к Священной горе, и поэтому сейчас, даже в этот момент страшного напряжения, мне пришлось пройти его не менее трех раз как бы заново, прежде чем я смог выбрать лучшее место для разрушения.

Но как только точка была определена, процесс приведения плана в действие не занял много времени. Я уже послал людей на склады в жилищах жрецов за таранами, воронами, кислотами, молотами и прочими необходимыми материалами, и они уже были наготове за одними из верхних ворот. Я привлек к работе все руки, какие только можно было выделить, независимо от их возраста и немощи, если бы только Наис могла пройти так далеко, я бы заставил и ее работать; и вот уже резная балюстрада и придорожная статуя, вместе с исписанными камнями стен и истертыми ногами булыжниками, с грохотом обрушились в пропасть внизу и присоединили свой грохот к воплям, крикам и грохоту сражающихся. Боги! Какая же это была ненавистная работа – рушить это великолепное творение рук людей прошлого. Но лучше пусть оно рухнет в бездну внизу, чем Форенис осквернит его своими нечестивыми сандалиями.

Сначала я боялся, что придется пожертвовать группой храбрецов, которые так доблестно защищали ворота, подвергавшиеся нападению. Это отвратительно, когда тебя принуждают к подобным мерам, но в тяжелых военных действиях часто бывает необходимо для осуществления своих планов, чтобы генерал оставил часть своих войск сражаться до конца и без надежды на спасение, так доблестно, как они могут; и все, что он может сделать для их вознаграждения, это искренне рекомендовать их заботе богов. Но когда работа по уничтожению пути была почти завершена, я увидел шанс вернуть их.

Мы не довольствовались тем, что ломали арки и рушили опоры. Мы завели наши тараны и рычаги под самую скалу, на которой стояло все это сооружение, и огонь был готов разогреть клинья для их работы; и когда будет дана команда, все это можно будет отправить вниз по склону скалы без всякой возможности восстановления.

Все было, как я сказал, окончательно подготовлено таким образом, и тогда я дал команду ждать. Узкий выступ все еще оставался не разрушенным и давал возможность пройти, и я перебрался через него. Проход, который мы проделали, находился прямо под самыми верхними воротами, а под ними были еще трое массивных ворот, не разрушенных, кроме тех, которые подвергались столь яростной атаке. Гарнизоны уже были отведены от этих ворот, и я прошел через все их по очереди, беспрепятственно и незамеченным, и подошел к тому оживленному бастиону, где двенадцать жрецов, оставшихся в живых, трудились, раздетые до пояса, обрушивая убийственные камни.

Некоторое время я возился рядом с ними, изредка ловя на щит дротик или стрелу из огненной трубы и передавая им новости. Атака становилась все более ожесточенной с каждой минутой. Противник заполнил проход внизу почти до отказа своими мертвецами, и нашим таранным камням оставалось меньше расстояния для падения, поэтому они могли нанести меньший урон. Они продвигались вперед с еще большим рвением, чем прежде, со своими лестницами, и было ясно, что скоро они неизбежно подвергнут это место штурму. Даже за то короткое время, что я был там, их камни и метательные снаряды лишили жизни еще троих из двенадцати, стоявших со мной на защите.

Тогда я дал команду обрушить еще одну яростную лавину камней, и пока немногие живые отползали от убитых этим обстрелом, пока очередная группа подкрепления карабкалась по телам, я отправил девять оставшихся людей бегом вверх по крутой лестнице тропы, а сам последовал за ними. Мы поочередно миновали все ворота, закрывая их за собой и ломая засовы и рычаги, которыми они были заперты, и только когда мы миновали последние, грохот криков снизу сообщил, что осаждающие обнаружили, что ворота, о которые они бились, опустели.

Один за другим мы пробирались по узкому уступу, который остался там, где была разрушена тропа, и один бедный жрец, раненный, зазевался, потерял здесь равновесие и рухнул вниз, в пропасть, прежде чем кто-то успел протянуть руку, чтобы поддержать его. А потом, когда мы все закончили, к клиньям подвели тепло, и они, расширяясь от непреодолимой силы, вырвали оставшиеся выступы из их крепления в скале. Я думаю, что тогда нас всех пронзила боль, когда мы увидели, что было разорвано последнее связующее звено между жалкой оставшейся горсткой нашего Священного Клана на горе и остальной частью нашего великого народа, который так жестоко отдалился от нас внизу.

Но в любом случае наступил перерыв в боевых действиях. Мы не могли больше вести никаких приготовлений к обороне, и, хотя я и знал гениальность Форенис, я не понимал, что она может сделать, кроме как принять расчет и удалиться. Поэтому я поставил караул на крепостных стенах у самых верхних ворот, чтобы следить за всеми возможными движениями, а остальным велел идти и найти отдых, в котором они так нуждались.

Сам же я первым делом попытался найти Заэмона, отправившись на поиски, как подобает, ибо на Священной горе было мало царственных особ, хотя имя и титул были мне даны. Но Заэмона было не найти. Он был занят в Ковчеге Тайн с кем-то из Трех, а я, будучи лишь одним из Семи, не имел достаточного ранга в жречестве, чтобы проникнуть в их деятельность. И потому я был волен обратиться туда, куда меня привели бы мои симпатии, а это был дом, приютивший Наис.

Она проснулась, когда я переступил порог, и глаза ее наполнились радостным приветствием. Я прошел к ней и опустился на колени, положив лицо на подушку рядом с ней. Она была полна нежных разговоров и ласк. Боги! Какую бесконечность наслаждения я упустил, не познакомившись с Наис раньше! Но у нее была своя природа и свои причуды, что делало ее еще более очаровательной. Она радовалась моей безупречной чистоте подбородка и халату, которым я прикрылся. Она признавалась в благоговении перед моим царствованием и клялась, что если бы знала о моих будущих достоинствах, то никогда бы не осмелилась открыть любовь ко мне. Но о моем браке с Форенис она говорила с меньшей непринужденностью. Она протянула свою тонкую белую руку и притянула мое лицо к своим губам.

– Это слабость с моей стороны – ревновать, – пробормотала она, – зная, что милорд полностью принадлежит только мне, но я ничего не могу с собой поделать. Вы сказали, что на какое-то время стали ее мужем. Мне больно думать, что я не буду первой, кто ляжет в твои объятия, Девкалион.

– Тогда ты можешь с радостью отбросить свою боль, – прошептал я в ответ. – Я был мужем Форенис только на словах, и как долго, я толком не знаю. Но во всем остальном я никогда не был ее мужем. Она вышла за меня замуж по установленной ею самой процедуре, игнорируя все старые обряды и церемонии, и будет ли это считаться законным или нет, нам нет нужды выяснять. Она сама очень красиво и окончательно аннулировала этот брак, как я вам уже говорил. Татхо теперь ее муж и отец ее детей, и он, кажется, любит ее, что делает ему честь.

В той комнате мы говорили и о других вещах, о тех маленьких словах, которые так дороги влюбленным и так непонятны другим, но они не должны быть записаны на этих листах. Это всего лишь частный вопрос, который не может волновать никого, кроме нас двоих, а более весомые темы накапливаются в глубине архива для историка.

Казалось, что у Форенис было больше ненависти к клану жрецов на Горе и больше яркого гения, чтобы помочь ей отомстить, чем я предполагал. Ее войска легко ворвались в ворота, которые мы им оставили, и ринулись вверх, пока не встали на месте разрушенной тропы. В ярости своего натиска самые первые были опрокинуты через край теми, кто наседал сзади, прежде чем продвижение можно было остановить, и они с криком погибли в огромной пропасти внизу. Но это была не та позиция, которую можно было занять, расходуя большое количество людей, и вскоре все были отведены, за исключением полусотни человек, стоявших в качестве дозорных и уклонявшихся от выстрелов стрел за углами скалы.

Похоже, что императрица сама разведала это место, проявив должную осторожность и быстроту, и таким образом получила для себя полный план его расположения, не будучи вынужденной доверять измерениям другого глаза. С необычайной проворностью она, должно быть, спланировала механизм, необходимый для ее целей, и отдала приказ о его изготовлении; ведь даже при огромных силах и средствах, имевшихся в ее распоряжении, скорость, с которой он был построен, была невероятной.

Шума, свидетельствующего о происходящем, было очень мало. Все деревянные и металлические изделия были вырезаны, выточены, выкованы и подогнаны искусными мастерами внизу, на равнине у подножия расщелины; и когда каждая громоздкая балка, каждая перекладина и каждая доска были перетащены по крутому проходу через завоеванные ворота, они тут же были готовы к установке на отведенное им место в завершенной машине.

Расщелина была прямой в том месте, где они приступили к строительству, и не было ни одного изгиба или отрога скалы, чтобы скрыть их работу от тех жрецов, которые наблюдали с крепостных валов над нашими единственными оставшимися воротами. Но Форенис не хотела, чтобы ее механизм был замечен прежде, чем он будет завершен, и поэтому, чтобы скрыть его, она развела огромный костер в самом верхнем месте, где обрывалась мостовая, и усердно подпитывала его мокрой осокой и сырыми дровами, так что из него валил сильный дым, поднимаясь, как занавес, закрывающий все виды. И хотя жрецы на валу над воротами то и дело отстреливали тех, кто поддерживал огонь, они не могли причинить осаждающим никакого вреда и до последнего оставались в неведении относительно их тактики.

Проход по расщелине в ночные часы был в тени, ибо, хотя весь гребень Священной горы всегда был ярко освещен вечными кострами, которые защищали ее с дальней стороны, их сияние не бросало отблесков на тот фланг, где утес обрывался к равнине внизу. И вот под покровом темноты Форенис вывела свой аппарат на позицию для атаки.

Настил для колес был уложен, сами колеса хорошо смазаны, и, возможно, она надеялась напасть на нас, пока все спят. Но тут послышался скрип и стон бревен и тяжелое дыхание людей, что дало понять, что что-то предпринимается, и тревога была объявлена тихо, в надежде, что если планировался сюрприз, то настоящий сюрприз может быть обращен в обратную сторону.

Ко мне прибежал гонец, я сидел в доме под боком у своей возлюбленной, и она, как и подобает солдатской жене, поцеловала меня и велела поскорее идти и позаботиться о своей чести, а также вернуться, чтобы она залечила мои раны.

На валу над воротами все было тихо, только слабый шорох вооруженных людей, а из черной тьмы впереди и с другой стороны разбитой мостовой доносились звуки, о которых меня предупредил гонец.

Начальник заставы подошел ко мне и прошептал:

– Мы не зажигали света до прихода короля, не зная его мнения на этот счет. Желательно ли, чтобы я послал немного огня туда, на всякий случай, чтобы он причинил вред и в то же время осветил это место? Или нам лучше подождать?

– Пошлите огонь, – сказал я, – или мы можем обнаружить, что мозгов у Форенис оказалось слишком много относительно нашего ума.

Капитан заставы взял в руку один из шаров, зажег фитиль и метнул его. Ужасная штука разорвалась среди массы людей, работавших с огромным механизмом, осыпая их смертоносным огнем и поджигая их одежду. Конструкция механизма была хорошо видна. Они построили огромную башню, опирающуюся на колеса в основании, чтобы ее можно было толкать вперед сзади, и наклоненную у подножия, чтобы учесть крутизну пути и держать ее всегда вертикально.

Внутри она была многоэтажной, с лестницами, ведущими на каждый этаж, а через щели в крыше, обращенной к нам, лучники могли прикрывать атаку. С его вершины высоко над ним возвышался большой подъемный мост, который поднимался вертикально, пока башня не оказывалась достаточно близко для его использования. Мост держался на шарнирах на третьем этаже башни и крепился веревками к самой вершине; но как только веревки обрывались, мост опускался и падал на то, что попадало в зону его действия, и удерживался шипами, которыми он был утыкан снизу.

Я видел и внутренне чувствовал себя побежденным. Хитроумные ухищрения Форенис оказались слишком сильны для моей обороны. Ни одна боевая машина, которой мы командовали, не могла одолеть башню. Все ее массивные бревна были увешаны мокрыми свежевыделанными шкурами зверей, так что даже метательный огонь не мог разрушить ее. Какие бы ничтожные средства ни были у нас, чтобы помешать тем, кто толкал ее вперед, они не имели бы большого эффекта. Вскоре он дойдет до назначенного места, и канаты будут перерезаны, и мост обрушится на крепостной вал над нашими последними воротами, и штурмующие устремятся к своему последнему триумфу.

Что ж, жизнь представлялась мне очень приятной в эти несколько дней, когда теплая и любящая Наис снова была в моих объятиях, но Высшие Боги в своей бесконечной мудрости всегда знали лучше, и я вовсе не был мятежником, чтобы противиться их решению. Но это всегда привилегия воина, несмотря ни на что, – согреться в бою, и самая изысканная яростная радость – это последний бой человека, который знает, что должен умереть, и жаждет лишь сделать свое ложе из убитых достаточно высоким, чтобы оставить должную память о своих силах тем, кто потом придет поглазеть на него. Я схватился за топор, и мышцы моих рук сжались в узлы при одной мысли об этом. Придет ли Татхо, чтобы устроить мне поединок? Я не надеялся. Они пошлют на штурм только простых солдат, и я должен быть доволен тем, что убиваю их.

А Наис, что с ней? Я был спокоен за нее. Когда в дом, где она лежала, придут враги, она узнает, что Девкалион вознесся к богам, и не замедлит последовать за ним. У нее был кинжал. Нет, теперь я не боялся надолго расстаться с Наис.

Глава 19. Гибель Атлантиды

К нам подошел старый священник и тронул меня за плечо.

– Что? – резко сказал я, не испытывая сейчас особого желания отвлекаться.

– Трое, мой король, получили весть о том, что им грозит.

– Тогда они знают, что я стою здесь и сейчас, брат, чтобы насладиться лучшим боем в моей жизни. Когда она закончится, я отправлюсь к богам и буду стоять там, за звездами, чтобы приветствовать их, когда они прибудут. Я сожалею, что они слишком стары и немощны, чтобы погибнуть и самим посмотреть на прекрасную гибель.

– Я получил от них, мой король, повеление, которое, боюсь, придется тебе по вкусу. Тебе запрещено искать свою смерть здесь, в бою. У них есть для тебя другое применение.

Я сердито повернулся к старику.

– Я не приму такого приказа, брат мой. Я не поверю, что он вообще был отдан. Ты, должно быть, неправильно понял. Если я мужчина, если я священник, если я солдат, если я король, то моя обязанность состоит в том, чтобы ни один враг не прошел через эти ворота, пока я жив. И ты можешь вернуться и швырнуть это послание обратно им в глотку.

Старик с завистью улыбнулся. Он тоже был в свое время опытным солдатом.

– Я сказал им, что тебе будет нелегко поверить в такое послание, и попросил у них какого-нибудь знака, и они не стали медлить и дали мне его. Я должен был отдать тебе эту драгоценность, мой король.

– Откуда он у них? Это браслет с локтя Наис.

– Они, должно быть, сняли его с нее. Я не знал, что он принадлежит Наис. В весточке, которую я должен был принести тебе, говорилось, что владелец драгоценности находится в Ковчеге Тайн и ждет тебя там. То, как Трое используют тебя, касается и ее.

Даже когда я услышал это, я смело признаюсь, что мое послушание было тяжким испытанием, и мне тем более стыдно излагать это на этих страницах, потому что я знаю, что все истинные воины проникнутся сочувствием к моей участи. Действительно, перспектива битвы была очень заманчивой. Но в конце концов моя любовь к Наис взяла верх, и я отдал должное приветствие в знак того, что услышал приказ и повинуюсь ему.

Я повернулся к группе жрецов, оставшихся для обороны, и попрощался с ними.

– Вы получите то, что я потеряю, братья мои, – сказал я. – Я завидую вам в этой битве. Но, хотя я и царь Атлантиды, я все же лишь один из Семи, а значит, слуга Трех и должен подчиняться их приказам. Они излагают словами волю Высочайших Богов, и мы должны исполнять их повеления. Вы будете стоять за звездами до моего прихода, и я прошу вас, возвестите обо мне тем, кого вы там встретите. Не по своей воле я не появлюсь там рядом с вами.

Они выслушали мои слова с улыбками и очень дружелюбно отсалютовали мне своим оружием, и на этом мы расстались. Я не видел битвы, но знаю, что она была хороша, судя по времени, которое прошло до того, как полчища Форенис прорвались на гребень Горы. Они умерли тяжело, эти последние остатки младших жрецов Атлантиды.

С достаточно печальным чувством я поднялся к началу прохода, а затем через рощи, между храмами, колледжами и домами, стоявшими на верхних склонах Священной Горы, пока не достиг той границы, за которой в более мягкие дни было смертельно опасно находиться любому, кроме немногих привилегированных. Но время для условностей, как мне показалось, прошло, да и сам я был горяч, и, вероятно, если бы меня не остановили, я продолжал бы свой путь без особых колебаний. Но в храме, обозначавшем границу, ждал старый Заэмон, и он с должной торжественностью слов и с соблюдением всего древнего ритуала, предписанного для этой цели, просил у верховных богов разрешения на нарушение мною границ и не давал мне дороги, пока не закончил свою церемонию.

Уже и башня, и мост Форенис были на месте, ибо грохот и крики схватки говорили о том, что небольшая горстка жрецов на валу последних ворот обменивает свои жизни на мертвецов. Все они были обученными бойцами, но старыми и немощными, и против них были слишком большие силы, чтобы их можно было остановить надолго. Через очень короткое время здесь начнется штурм, и свод Священной горы окажется во власти захватчиков. Если и предстояло что-то предпринять, то лучше было бы начать это быстро, пока сохраняется спокойствие. Мне казалось, что настал момент для быстрых действий, а время для долгих пышных церемоний прошло навсегда.

Но Заэмон был настроен иначе. Он подвел меня к Ковчегу Тайн, укорил за нетерпение и подождал, пока я благоговейно поцелую его, а затем громко позвал, и из отверстия, которое находится в верхней части Ковчега, вышел еще один старик и мучительно спустился вниз по перекладинам, закрепленным по бокам. Это был человек, которого я никогда не видел прежде, седой, дряхлый и истощенный, и он и Заэмон были тогда единственными двумя оставшимися Жрецами, которые были возведены в высшую степень, известную нашему клану, и которые одни знали высшие секреты, силы и тайны.

– Смотрите! – вскричал Заэмон своим пронзительным старческим голосом и провел дрожащим пальцем по разрушенному городу и огромному пространству моря и страны, которое лежало перед нами внизу. Я последовал его жесту, посмотрел, и по мне пробежал холодок. Все было ясно видно. Наш Господь Солнце горело высоко над головой в безоблачном голубом небе, и день сиял в его жаре. Все внизу казалось с такого расстояния мирным, теплым и спокойным, разве что горы дымились сильнее обычного, а некоторые извергали огонь, да море бурлило с каким-то странным буйством.

Но больше всего меня беспокоило именно это море. Вдали на побережье оно билось о скалы огромными валами прибоя, а в устье реки, у истоков которой стоит город Атлантида, оно сменяло одну за другой волны огромной высоты, которые уже не возвращались. Вот уже нижние земли по обе стороны были скрыты под бурными водами, стены гавани утонули, и потоп пробрался в нижние палаты самого великого города.

– Ты увидел? – спросил Заэмон.

– Я увидел.

– Ты понимаешь?

– Отчасти.

– Тогда позволь мне объяснить тебе все. Это начало, а конец последует быстро. У самых Высоких Богов, что сидят за звездами, есть предел даже Их возвышенному терпению; и он уже пройден. Город Атлантида, великий континент, что за ним, и все, что в них находится, обречены на невообразимое разрушение. Издревле было предвидено, что это великое опустошение произойдет из-за грехов людей, и с этой целью под руководством Богов был построен Ковчег Тайн. Никакие орудия смертных не могут даже поцарапать его поверхность, никакие волны или скалы не могут разрушить его. Внутри хранится на древних листах все, что известно в мире знаний, не доступных простым людям, а также зерно в хранилище и сладкая вода в цистернах, достаточных для двух человек в течение четырех лет, вместе с семенами, оружием и всем остальным, что было сочтено нужным.

– Из всей этой огромной страны Высокие Боги постановили, что не должны погибнуть двое. Двое должны быть выбраны, мужчина и женщина, которые являются подходящими и достойными людьми, чтобы унести с собой древнее знание, чтобы распорядиться им по своему усмотрению, а затем воспитать расу, которая со временем построит другое королевство и окажет честь нашему Господу Солнцу и другим Богам в другом месте. Женщина уже находится в Ковчеге и сидит в предназначенном для нее месте, и хотя она моя дочь, бремя ее выбора лежит на тебе. Что касается мужчины, то выбор пал на тебя.

Я был в полуобморочном состоянии от шока того, что меня ждало.

– Я не знаю, что мне делать, если я выживу.

– Тебя не спрашивают о твоих желаниях, – сказал старик. – Ты получил приказ от Высших Богов, которые знают, что ты их верный слуга.

Послушание одолело меня. Я произнес приветствие в требуемой форме и сказал, что слышу и повинуюсь.

– Тогда остается возвести тебя в высшую степень Трех, и если твои познания столь малы, что ты не сможешь понять ключи от многих Сил и высших Тайн, когда они будут вручены тебе, то этот недостаток не исправить сейчас.

Конечно, оставшееся время было достаточно коротким. Бой все еще продолжался у ворот на перевале, хотя было удивительно, как горстка жрецов так долго держалась на ногах. Но океан обрушивался на землю все более и более мощным потоком, а горы дымились и извергали все новые залпы камней по мере того, как увеличивался вес пород в их нижней части, и вскоре те, кто осаждал Гору, не могли не увидеть судьбу, которая им грозила. Тогда уже невозможно было сдержать их натиск. В безумной ярости и панике они сметут перед собой все преграды, и те, кто встанет на их пути, смогут посмотреть на себя со стороны.

Но Заэмона и его товарища-мудреца никто не торопил. У них не было ни храма для церемонии, ни жертвоприношений, ни благовоний для ее украшения. У них было только небо для крыши, чтобы донести свое эхо, и сами боги в качестве свидетелей. Но они совершили работу по возведению меня в свою степень, со всей грандиозной и величественной формой, которая набиралась достоинства веками, и ни одним предложением не сократили ее. Горящая гора взорвалась с ревом, когда прибывающие воды встретились с ее огнем, но они спокойно продолжали, по очереди произнося свои фразы. Войска Форенис сломили последнее сопротивление и бешеным потоком хлынули среди рощ и храмов, но все же они ни разу не дрогнули во время ритуала.

Говорят, что эта церемония – самая величественная и впечатляющая из всех, связанных с нашей святой религией, и, конечно, я считаю ее таковой, я говорю как человек, близко знакомый со многими другими. Даже невероятные обстоятельства, сдерживавшие их, не могли заставить этих немощных стариков забыть о почтении, которое полагается высшему чину клана.

Что касается меня самого, то, признаюсь честно, я был менее восторжен. Я стоял там с голой головой на жаре, человек, пытающийся сосредоточиться, и в то же время раздираемый тысячей посторонних эмоций. Ужасная вещь, которая происходила вокруг, отвлекала часть моего внимания. Континент находился на грани полного уничтожения, и если Заэмон и другие жрецы были достаточно сильны, чтобы полностью отдать свой разум делу, относящемуся к сфере священства, то я не был столь стоическим. К тому же меня переполняли другие тревоги и мысли, касающиеся Наис. И все же мне удалось сохранить достойное внимание к церемонии; я произносил все те ответы, которые от меня требовались, и старался, насколько это было возможно, сохранить в памяти те фразы, которые были ключом к силе и учености, а не просто фразами о величии и преданности.

Но стало ясно, что если церемония моего возвышения не придет вскоре к своему естественному концу, то она оборвется совершенно внезапно. Легионы завоевателей Форенис хлынули на гребень горы, и теперь они были в полной мере посвящены в ужасные события, обрушившиеся на страну. Они вышли из-под контроля и носились, как растерянные люди; но, прекрасно зная, что Жрецы привели это ужасное крушение в действие благодаря силам, хранившимся в Ковчеге Тайн, их естественным побуждением было излить последнюю месть на любого из этих самых Жрецов, которых они могли встретить, пока не стало слишком поздно.

Мне пришло в голову, что если церемония не закончится в самое ближайшее время, то дальнейшая часть плана будет иметь очень мало шансов на завершение, и я, в конце концов, приду к своей смерти, сражаясь до конца, как я уже представлял себе раньше. Я видел, как солдаты все ближе и ближе приближаются в своих неистовых блужданиях, и видел, как море внизу все глубже и глубже накатывается на сушу.

Пожары, опоясывавшие половину горы, разгорелись вдвое больше прежнего и пылали с непрекращающимся ревом. Если бы все это не отвлекало от работы двух старых жрецов, которые меня воспитывали, мы могли бы находиться в тишине какого-нибудь древнего храма, где не было бы и мухи, чтобы помешать.

Но наконец наступил конец церемонии. "Встань на колени, – крикнул Заэмон, – и поклонись своей матери Земле, и поклянись Высшими Богами, что никогда не будешь использовать не по назначению власть над ней, которой ты был наделен в этот день".

Когда я сделал это, он велел мне подняться, как полностью посвященному и инициированному члену Трех.

– У тебя не будет возможности практиковаться в работе этой ступени с кем-либо из нас, брат мой, – сказал он, – ибо сейчас мы с другим нашим братом предстанем перед Богами, чтобы дать Им отчет о нашем деле и о том, как мы его выполнили. Но то, что ты запомнил здесь и сейчас, может пригодиться тебе в будущем. А сейчас мы оба прощаемся с вами и обещаем высоко оценить вас перед Богами, когда вскоре встретимся с ними на их месте за звездами. Забирайся в Ковчег и будь готов захлопнуть дверь, защищающую его, если эти буйные люди попытаются вторгнуться и туда. Помни, брат мой, это прямая воля Богов, чтобы ты и женщина Наис ушли отсюда живыми и здоровыми, и тебе категорически запрещено принимать вызов или провоцировать на бой под любым предлогом. Но пока это можно сделать в безопасности, вы можете смотреть на Атлантиду в ее предсмертных муках. Очень уместно, чтобы один из двоих, которых отправят отсюда живыми, донес до людей полную историю о том, что произошло.

Тогда я отправился на вершину Ковчега Тайн, взобрался туда по прикрепленным к бокам обрешетке, а затем спустился по лестнице, которая находилась внутри, и нашел Наис в маленькой комнатке, ожидающей меня.

– Мне велел остаться здесь Заэмон, – сказала она, – заставивший меня прийти сюда угрозами, а также обещаниями, что мой господин последует за мной. Он очень нелюбезен, мой отец, но я думаю, что он добр к нам обоим, и, так или иначе, он все-таки мой отец, и я не могу не любить его. Неужели нет никакой возможности спасти его от того, что должно случиться?

– Он не войдет в этот Ковчег, ибо я просил его. С древних времен, когда был построен Ковчег, было предписано, что когда наступит день его предназначения, одна женщина и один мужчина должны быть его единственными жильцами, и они уже здесь. Воля Заэмона в этом вопросе не может быть искажена ни тобой, ни мной. Он должен передать послание богам, и (если я вообще его знаю) он жалеет о потерянной минуте, чтобы донести его до них.

Тогда я оставил ее, поднялся по лестнице и снова встал на крышу Ковчега. На вершине горы по-прежнему растерянно бегали люди, но постепенно они подходили к тому месту, где Ковчег покоился на самой высокой точке. Однако в данный момент они не интересовали меня. Взору предстала картина затопления огромного континента, раскинувшегося внизу. Океан надвигался на него еще более яростными волнами. Равнины и плоскогорья стали пенящимися озерами. Великий город Атлантида исчез навеки. Лишь горы держались над потопом, извергая камни, пар и пламя, или лопались, когда вода достигала их, и создавали огромные водовороты из бурлящего моря, искореженных деревьев и пузырящейся грязи.

В считанные мгновения все живые существа, обитавшие в низовьях, были поглощены водами, за исключением нескольких человек, которые ютились на галерах, загнанных без весел вглубь острова, над тем, что когда-то было дремучим лесом и охотничьими угодьями зверей. И пока я наблюдал, их тоже поглотило ужасное волнение моря, и ничто, кроме морских зверей и тех больших ящеров, которые могут жить в таких неистовых водах, не смогло бы выжить в таком разрушительном мире. Действительно, никто, кроме тех людей, которые сейчас нашли место на верхних склонах Священной горы, не выжил, и было очевидно, что их время коротко, потому что огромная масса континента с каждой минутой погружалась все глубже и глубже перед нашими горящими глазами под кипящим напором морей.

Но хотя большая часть солдат была ошеломлена и обезумела от перспективы грозящего им уничтожения, среди них были и такие, чья сила духа была слишком велика, чтобы внешне демонстрировать свое уныние. Вскоре из домов и храмов вышла небольшая плотная группа людей и направилась через открытую площадку прямо к ковчегу. Снаружи маршировали личные гвардейцы Форенис с новым оружием. Им пришлось пробиваться сквозь своих же соратников. Бедные безумные существа думали, что теперь каждый сам за себя, пока эти стражники (по приказу своей госпожи) не доказали им, что Форенис по-прежнему на первом месте.

А посреди них, влекомая в ложе из золота и слоновой кости своими огромными европейскими рабами, шествовала императрица, все еще спокойная, все еще прекрасная и, казалось, разделенная в своих чувствах между презрением и умилением. Двое ее детей лежали в ложе у ее ног. По правую руку от нее ехал Татхо, великолепно одетый, с бородой, завитой и заплетенной в тысячу колец. По другую сторону, с невозмутимым спокойствием занимаясь своим ремеслом, шла Илга, вновь девушка с веером, и все еще вторая госпожа в этом угасающем королевстве.

Они остановились в полусотне шагов от ковчега по приказу Форенис.

– Не приближайтесь к этим нечистым старикам. От них исходит неприятный запах, а у нас сейчас не хватает эссенции, чтобы подсластить воздух по соседству с ними.

Она подняла брови и посмотрела на меня.

– Поистине маленькое тихое собрание старых знакомых. А вот и Девкалион, аромат которого я однажды уловила и отбросила в сторону, когда он меня обманул.

– У меня здесь Наис, – сказал я, – и скоро мы вдвоем будем всем, что останется в живых из этого народа.

– Наис с радостью примет мои остатки, – засмеялась она. – Я буду смотреть на ваше деревенское воркование свысока, когда вернусь в Место за звездами, откуда я пришла. Ты очень простой человек, Девкалион. Мне сказали, что трое или четверо из этих вонючих стариков здесь, наверху, назвали тебя королем. Ты сильно раздулся от достоинства? Или ты вспомнил, что у нас осталась красивая императрица, которая будет императрицей до тех пор, пока существует Атлантида, которой можно управлять? Ну же, сэр, найдите свой язык. Клянусь моим ликом! Вы, должно быть, безумно жаждали меня все эти годы, что мы были разлучены, если об этом свидетельствует вновь выросшая грубость черт лица.

– Пусть будет так. Я не стану огрызаться на женщину, которая скоро умрет.

– Ба! Девкалион, ты будешь жить в ногу со временем. Разве тебе не говорили, что я знаю Великую Тайну и теперь действительно Богиня? Мои искусства могут заставить жизнь длиться вечно.

– Значит, воды сейчас испытают их на прочность, – сказал я, но тут разговор перешел в другие уста.

Заэмон вышел вперед, к передней части ложа, со светящимся в руке Символом нашего Господа Солнца, и разразился потоком проклятий. Мне было трудно расслышать его слова. Рев воды, которая разливалась по земле и билась огромными волнами о Священную гору, становился все ближе и громче. Но старик сказал свое слово.

Форенис отдала приказ своим стражникам убить его, она даже пыталась подняться с ложа и сделать это сама, но Заэмон держал Символ перед собой, и его сила в этот величайший момент одержала верх над всеми искусствами, которые можно было применить против него. Величие Высочайших Богов было подтверждено, и великолепная императрица знала это и угрюмо лежала среди подушек своего ложа, точно побитая женщина.

Только один человек в этом плотном клубке людей нашел в себе силы покинуть остальных, и это была Илга. Она подошла к борту ковчега, прислонилась к нему и прокричала мне прощальные слова сквозь нарастающий рев потопа.

– Я хотел бы спасти тебя и взять с собой, – сказал я.

– Что касается этого, – сказала она, сделав жест, – я бы не пошла, даже если бы вы меня об этом попросили. Я не та женщина, которая согласится меньше, чем на всё. Но я встречу то, что придет сейчас, с памятью о том, что вы всегда будете помнить обо мне. Я кое-что знаю о мужчинах, даже о мужчинах твоей породы, Девкалион, и ты никогда не забудешь, что однажды ты был очень близок к тому, чтобы полюбить меня.

Кажется, она сказала еще что-то о Наис, но рев воды заглушил все остальные слова. Сильный туман, образовавшийся от потока, поднятого наплывшими горящими горами, закрыл весь обзор, хотя пламя от костров освещало его как золото. Но я успел разглядеть орду солдат, мчавшуюся вверх по склонам Горы, с клубящимся по пятам туманом, который слизывал многих из них обратно. И тут мой взгляд упал на старого Заэмона, махавшего мне рукой с Символом, чтобы я закрыл дверь в крыше Ковчега.

Я повиновался его последнему приказу, спустился по лестнице и закрыл за собой все входы. Там были приготовлены засовы, и я забил их в гнезда, и остались мы с Наис одни, отрезанные от всего остального нашего мира.

Я подошел к тому месту, где лежала она, и крепко обнял ее. В стороне мы слышали, как мужчины отчаянно били по ковчегу своим оружием, а некоторые даже забрались по обрешетке на самый верх и пытались сдвинуть дверь с креплений. Конец уже почти наступил, и огромная толпа людей обезумела от ужаса.

Я бы многое отдал, чтобы узнать, как повела себя Форенис в этой последней суматохе и как она справилась с ней. Я видел ее, ее прекрасное лицо, ее дивные глаза, ее рыжие волосы, вьющиеся по шее, и, клянусь всеми богами! В тот последний момент я думал о ней больше, чем о бедной земле, которую она завоевала, которой она неправильно управляла и привела к этому ужасному разрушению. Невозможно отрицать очарование, которое несла в себе Форенис.

Но конец не заставил себя долго ждать. Небольшая волна подняла Ковчег над колыбелью на высоту руки или около того и вернула его обратно. Удары топоров и оружия прекратились в его нижней части, но удвоились в неистовых стуках по его округлой крыше. Были слышны крики и вопли, которые доносились до нас лишь глухо сквозь толщу его массивной обшивки, хотя, скорее всего, они вырывались наружу со всей силой человеческих легких. И тут налетел другой прилив, ревущий и громоподобный, который подхватил огромное судно, словно перышко, и закружил его в головокружительной волне, и после этого мы больше не касались ни земли, ни скалы.

Нас швыряло то на гребнях, то во впадинах взбесившегося моря, как забаву для жадных богов океана. Светильник упал, и мы сидели в темноте, отягощенные грузом знания, что только мы одни спасены из того, что еще вчера было могущественным народом.

Глава 20. На лоне глубин

Ковчег был без руля, без весел и без машин, и мог двигаться только туда, куда пожелают Высшие Боги. Внутри было темно, пахло древностью и слышались стоны и шум. Я не мог найти огниво, чтобы зажечь упавшую лампу, и поэтому нам пришлось вслепую переносить то, что нам было уготовано. Волны безжалостно швыряли нас, а я цеплялся за Наис, прижимая ее к кровати. Мы мало говорили, но в нашей скорби и молчании было полное единение.

Когда Атлантида опустилась на дно нового океана, она оставила в наследство морским богам водовороты и извержения от утонувших вулканов. А затем, я думаю (хотя в темном чреве Ковчега мы не могли видеть этих вещей), налетел сильнейший ураганный ветер, чтобы не оставить незаконченным ни один участок опустошения. Семь ночей и семь дней продолжалось это страшное волнение, как отсчитал нам потом хронометр, висевший в ковчеге, а потом вой ветра стих, и остался только рокот протяжного спокойного волнения. Он был равномерным и словно маслянистым, как я мог судить по разнице в движении, и тогда я впервые осмелился подняться по лестнице и открыть дверь, которая находилась в крыше Ковчега.

Сладкий воздух хлынул вниз, освежая духоту внутри, и, пока ковчег катился по морю, я спустился вниз и привел Наис, чтобы она освежилась целебными лучами нашего Господа Солнца. Мы поклонились ему и поблагодарили за его великую милость, что он дал нам еще один день, а потом улеглись, чтобы вздремнуть и отдохнуть, в чем мы так нуждались.

И все же, хотя я устал до крайности, сон долго не шел ко мне. Я устало смотрел на маслянистые воды, освещенные солнцем. Ни одно пятно суши не бросалось в глаза. Кольцо океана было сплошным со всех сторон, а небесный свод над головой оставался неизменным. Лоно глубин было усеяно жалкими обломками Атлантиды, чтобы напомнить, если бы в этом была необходимость, что то, что произошло, было фактом, а не каким-то ужасным сном. Деревья, обтесанные бревна, разбитые и перевернутые лодки из шкур, то тут, то там всплывающие над волнами тела людей или зверей, и все это сопровождало наш ковчег, пока он дрейфовал по воле богов и течения.

Но наконец сон пришел ко мне, и я провалился в бессознательное состояние, держа руку Наис в своей, а когда проснулся, обнаружил, что она с открытыми глазами тоже смотрит на меня с нежностью. Мы оба были хорошо отдохнувшими, а отдых и сила приносят благодушие. Теперь мы были готовы безропотно принять то место, которое уготовили нам Высшие Боги, и поэтому мы снова спустились в чрево Ковчега, чтобы есть и пить и набраться сил для новой жизни, которая предстояла нам.

Чудесным судном был этот Ковчег, и теперь мы могли рассмотреть его воочию и во всех подробностях. Хотя впервые за все века своей жизни он плавал по водам, в нем не было ни одной течи или трещины. Внутри даже пол был сухим. То, что он был построен из какого-то дерева, можно было понять по текстуре, но нигде не было видно ни шва, ни стыка. Древние люди владели искусством, которое мы сегодня утратили, но которое в совершенстве знали в прошлом, а после обработки, которая также является секретом этих забытых строителей, дерево стало твердым, как металл, и не поддавалось никаким погодным воздействиям.

В мрачной пещере его брюха хранилось множество вещей. В одном конце, в огромных резервуарах по обе стороны от центрального прохода, хранилось огромное количество зерна. Сладкая вода находилась в других резервуарах в другом конце. В ином месте находились снадобья, образцы и эссенции жизни зверей; все эти вещи предназначались для использования, пока Ковчег под руководством богов странствовал по лону глубин. На всех стенах ковчега, на всех перегородках резервуаров и других деревянных изделиях были вырезаны изображения всех зверей, обитавших в Атлантиде, которые я рассматривал с интересом охотника, поскольку некоторые из них были мне незнакомы и вымерли вместе с людьми, увековечившими их в этих изображениях. Здесь также было много оружия и инструментов для ремесел.

И вот, в течение многих недель наша жизнь протекала в этом ковчеге, пока Боги гнали его то туда, то сюда по водной глади. У нас не было никакой власти над движением; мы не могли ни на волосок в день увеличить его скорость. Высокие Боги, избравшие нас двоих единственными спасенными из всей Атлантиды, единолично распоряжались нашей судьбой, и в Их руки мы с радостью отдали наше будущее направление.

О той земле, которой мы достигли в свое время, и где мы устроили свое пристанище, и где родились наши дети, я расскажу в дальнейшем, но поскольку эта хроника до сих пор велась в точном порядке событий, как они происходили, необходимо сначала рассказать, как мы получили листы, на которых она написана.

В большом сундуке, стоявшем в центре пола Ковчега, были записаны в точных письменах все Тайны, изучавшиеся на протяжении веков. Я ознакомился с некоторыми из них в течение нескольких дней, и ужас Сил, над которыми они давали контроль, потряс меня. Я видел, как некоторые из этих Сил вырвались на свободу в Атлантиде, и был свидетелем ее разрушения. Но здесь были Силы гораздо выше тех, здесь был великий Секрет Жизни и Смерти, который также нашла Форенис, и за который она была уничтожена, здесь были и другие вещи, о которых я не могу даже заставить свое стило написать.

Мысль о том, что я должен быть хранителем этих трудов, была выше моих сил, и чем больше этот вопрос занимал мой ум, тем невыносимее становилось бремя. И наконец я взял раскаленные утюги и с их помощью растопил воск на листах, пока каждая буква старых письменностей не была стерта. Если я поступил неправильно, Высокие Боги в своей безграничной справедливости покарают меня; если хорошо, что эти великие тайны должны остаться на земле, Они в своей безграничной власти продиктуют их заново каким-нибудь подходящим писцам; но я уничтожил их здесь, когда ковчег качался вместе с нами на волнах; а позже, когда мы вышли на сушу, я заново написал на листах о том, что привело к гибели великой Атлантиды.

Наис, которую я так нежно люблю…

(Примечание переводчика: оставшиеся листы слишком измяты, чтобы их можно было разобрать).

Конец

Content

Чарльз Джон Катклиф Хайн
Потерянный континент. История Атлантиды

Введение. Легаты Девкалиона

Глава 1. Моя отставка

Глава 2. Возвращение в Атлантиду

Глава 3. Вражеский флот

Глава 4. Прием Форенис

Глава 5. Проклятие Заэмона

Глава 6. Хищники городских стен

Глава 8. Проповедник с гор

Глава 9. Богиня Форенис

Глава 10. Вопль

Глава 11. Интрига с рыбаками-варварами

Глава 12. Снадобье нашей Госпожи Луны

Глава 13. Погребение Наис заживо

Глава 14. Боги снова вносят свои поправки

Глава 15. Призыв Заэмона

Глава 16. Осада священной горы

Глава 17. Обретение Наис

Глава 18. Штурм священной горы

Глава 19. Гибель Атлантиды

Глава 20. На лоне глубин