Мессир Константин. Дом колдуна

Ep. 01. Дом колдуна (I)

Я получил в наследство дом колдуна, которого все уважали и боялись. Вот только эти все не хотят считаться со мной. Очень зря — ведь я пришел за своим.

Что тут есть:

— много девчонок, которые ищут приключений (а некоторые уже нашли);

— много врагов, которые так и рвутся, чтобы их поставили на место;

— много имущества, которое так и просится к новому хозяину;

— много наглой нечисти, которую можно заставить себе служить.

В общем, тут много чего. Вот такое богатое наследство.

*** *** ***

— В общем, у меня не жизнь, а сказка…

Начинается… Всего одна фраза, а моя ладонь уже сама полетела к лицу. И куда этого полудурка на этот раз понесло? Уже пора бы запомнить, что его сказки ничем хорошим обычно не заканчиваются, а девчонки обычно разбегаются. Опять ведь обломится. Нет, серьезно, если и в этот раз так закончится — лично убью поганца.

— Было у отца три сына…

Твою ж мать. Это даже еще хуже, чем в прошлый раз.

— Старший умный был детина, — Глеб вальяжно развалился на бархатном диванчике ночного клуба. — Такой умный, что ему должность дали в Московской торговой палате. Хорошую такую, солидную. И теперь он пашет по двадцать часов в сутки на радость отцу и всем остальным. Даже сейчас, наверное, сидит и пашет. Вот такой умный…

Бокалы двух сидящих между нами девчонок звякнули почти синхронно, словно напоминая, что их хозяйкам пора уделить внимание. Взгляд скользнул с одной на другую, оценивая, чьи достоинства заслуживают большего. И если Вику природа заметно обделила, то ее подружке воздала сполна. Собственно, так Вика и напросилась за этот столик, предъявив в качестве входного билета свою спутницу.

Подхватив бокал, я ближе подсел к девчонке, имя которой ей явно льстило. Дельфина — хотя это было неправдой. Тянула она — в лучшем случае — на Полину, а то и на Пелагею. Однако у этой самоназванной Дельфины были вполне себе реальные прелести, на которые приятно смотреть, и еще приятнее касаться. А кто откажется от приятного, особенно, когда от всего остального тошнит?

— Средний был ни так ни сяк, — распинался напротив друг. — Так что его удачно женили и отправили в Питер к тестю, который возглавляет один столичный департамент. А вот был бы умным, как старший, сам бы его возглавил. Так и повелось, что всех, кто ни так ни сяк, обычно женят…

Голову вело, и я органически чувствовал, как опять подкатывает тошнота. Черт, а я ведь даже не нажрался, чтобы было так паршиво. То ли дело Глебушка, который сейчас сидел напротив и упоенно болтал, отрываясь вовсю — ему-то хоть бы хны. Мне же приходилось выносить не только его треп, но и его душу. От этой мысли замутило еще сильнее. Все, пора переходить к занятиям поприятнее.

— Итак, — я прервал поток его бессмысленного словоизлияния и потянулся к моему выбору на сегодняшнюю ночь, — Дельфина…

— Не перебивай! Я еще сказку не закончил! — мигом влез этот сказочник. — Самое интересное еще впереди, — пообещал он, оглядывая свою немногочисленную публику, как голодный кот. — В общем, средний был ни так ни сяк. Ну а младший был…

Ну а кем был младший, понятно и так. Во-первых, все знали эту сказку. А во-вторых — он ее сейчас отлично иллюстрировал и сам.

— Младший вовсе был дурак! — не в меру радостно заявил Глеб.

— Не прибедняйся! — фыркнула Вика. — Есть дураки и побольше!

— Отца не слушался, — сделав вид, что не услышал, продолжил он, — универ бросил, работать не хотел, жениться тоже. Отец даже грозил лишить его наследства…

“Нашел о чем беспокоиться, — не удержался я от иронии. — Мне же вообще ничего не достанется.”

“Все мое — твое”, — эхом отозвался Глеб в моей голове.

Да, легко так говорить, когда у тебя самого ничего нет. Зато своей болтовней ты можешь делиться безостановочно — даже когда твой рот плотно закрыт. Хотя такое редко бывает.

— В общем, младший, — продолжил он снова вслух, — заделался в экстремалы. С отцом спорил, да гонял по ночам…

— Пока не догонялся, — Вика ехидно поджала свои накачанные губки.

Она что, его терпение испытывает?

— Тут бы и сказочке конец, — невозмутимо продолжил друг. — Но дурак наш — молодец! Обошлось, в общем. Хоть чуть и не убился, — довольно подытожил он.

Ага — чуть. Это тебе, полудурку, чуть — а из меня уже третий месяц все внутренности наружу просятся. Точь-в-точь как тогда в детстве. Так что мне, как воздух, сейчас нужны приятные эмоции. Очень много приятных эмоций.

Я еще немного подвинулся, и Дельфина, оказавшаяся уже совсем близко, кокетливо улыбнулась. Цветочный запах ее духов слегка разгонял тошноту, еле застегнувшиеся на упругой груди пуговицы радовали глаз. На нее было приятно смотреть, она приятно пахла — и с ней наверняка могло быть еще более приятно.

Кожаная юбка напоминала узкую полосочку. Колготки-сеточки на стройных бедрах буквально ловили взгляд. Во всяком случае мой они поймали. Отставив бокал, я плавно опустил руку на девичью коленку, весьма мягкую и теплую — трогать было еще приятнее, чем смотреть.

— С тех пор пообещал одному моему другу, что больше гонять не буду, — не умолкал Глеб, косясь теперь туда же, куда и я.

Эта сеточка явно поймала не только мой взгляд. Хотя чему удивляться?

— Разве что красоток катать по ночной Москве, — добавил друг.

Договорив, он перекинул бокал из одной руки в другую и по-хозяйски шлепнул освободившуюся пятерню на второе колено в сеточке. И ухмыльнулся.

Вот же поганец. Нарывается — не иначе.

Девчонка улыбнулась еще кокетливее, стреляя глазками туда-сюда и ничего не делая — всем видом показывая, что не против, если мы сами разберемся.

“Убирай руку, — мысленно сказал я. — Моей будет.”

“С чего это твоей?” — нахально отозвался друг.

“А ты уже и забыл? Мне силы надо восстанавливать.”

“Ну восстановишь с кем-то еще!”

“Кто-то еще — твой вариант…”

— Что-то тухло стало! — кисло выдала Вика, явно недовольная отсутствием ладоней на ее коленях. — Может, поедем куда уже?

“Вон Вику себе возьми, — посоветовал я. — Она к тебе весь вечер клеится.”

“В смысле Вику? Я уже трахал Вику!”

Да кто ее только не трахал — как минимум полклуба. Хотел не Вику — не надо было ее за наш столик пускать.

“Да не хочу я Вику! — отрезал Глеб. — Сам ее и бери!”

“Если ты не заметил, она весь вечер меня демонстративно игнорирует.”

“Ну конечно, тебе же мало трахать туда, куда и все, ты же еще и мозг по ходу трахнешь…”

Не всегда — только если долго не могу его найти.

Однако, несмотря на нашу активную перепалку, над столиком висела тишина. Из звуков были только музыка, долетавшая с танцпола, где развлекалась толпа, звон бокалов по соседству и недовольный бубнеж оттуда же. Три шкафообразных аборигена, коротавшие вечер исключительно в мужской компании, завистливо пялились на наших девчонок. Эти были бы рады любой.

“А вот та гопота хотела бы, — заметил я. — Смотри, как уставились, аж слюной исходятся.”

“Ну вот и пускай берут! Хоть все трое сразу! Устроит девочка себе идеальный вечер!.. А сейчас пускай победит сильнейший!” — добавил друг и ухмыльнулся.

Его пятерня начала нахально поглаживать сеточку, поднимаясь все выше.

Сильнейший, значит… А ведь наша ментальная связь была моей заслугой, а не его. Потому что я владел кое-чем, что раньше принадлежало только ему. Как же опрометчиво с его стороны об этом забывать.

Вдох. Глубокий выдох. Легкая концентрация — и я почувствовал его душу, словно застрявшую поперек всего моего тела — как диван застревает в узком проеме. Почувствовал ее вес, форму, каждый угол, будто упирающийся в меня изнутри. И слегка — самую малость — надавил в ответ. Больших усилий и не нужно — эта душа полностью в моей власти.

Пальцы Глеба на долю мгновения застыли на тонкой сетке, а затем без его малейшего вмешательства — сами — дерзко ущипнули нежное бедро.

— Ай! — воскликнула от неожиданности Дельфина.

Ее нога дернулась, и рука нахального захватчика соскользнула на диван. А девчонка торопливо придвинулась ко мне, отдавая в мою власть уже оба колена.

“Эй, это нечестно! — возмутился Глеб, разминая пальцы, быстро возвращающиеся под его контроль. — Читер ты долбаный!”

“Все по-честному, — отозвался я, поглаживая пострадавшую девичью коленку. — А вдруг бы она мазохисткой оказалась, так ей бы еще и понравилось. Так что шансы были равными. Всегда есть риск.”

— Что, обогнали? — вновь подала голос Вика, с перекошенным лицом наблюдавшая, как мы делили ее подружку. — Или ты только на треке такой быстрый, а, Глеб?

— Слушай, не душни, — ответил я за него. — Не нравится эта компания, поищи другую. Быстро же найдешь. Тут же все знают, какая ты быстрая.

Глеб одобрительно хмыкнул, она же презрительно надула губы. А ее аппетитная подружка вновь поймала мой взгляд. Стройное бедро уже практически вплотную прижималось ко мне. Увесистая грудь терлась о мое плечо, и, казалось, пуговки вот-вот начнут расстегиваться сами.

— А у тебя тоже сказка есть? — томно проворковала красотка.

Но тут голос снова подала Вика, назойливая сегодня как жужжащий комар.

— Есть, — недобро прищурилась она, — и я даже знаю эту сказку… “Принц и нищий” называется. Про никому не нужного, никчемного мальчика, который скитался по чужим рукам, пока его не подобрали дальние родственники…

Мы с Глебом переглянулись. Эта соска явно превысила свой лимит болтовни на сегодня. Не говоря ни слова, друг поставил бокал на стол и молча поманил ее пальцем. А она, видимо подумав, что это прелюдия, поползла к нему по дивану, картинно виляя попкой. Это она, определенно, зря.

Когда между ними оставалось с десяток сантиметров, Глеб резко вытянул руку, схватил ее за подбородок и сжал щеки — так что ее губы вытянулись уточкой под его пальцами.

— Ты что совсем тупая, что ли? — спросил он. — Не можешь помолчать? Я и так тебя сегодня трахать не рвался, а теперь вообще все желание отпало!..

Обалдевши моргнув, Вика зашлепала губами, пытаясь что-то сказать. Но вместо слов получалось только глухое “бум-бум-бум”, когда две створки хлопали друг о друга.

— Понимаешь, что когда ты молчишь, ты лучше? — поучал Глеб. — Думать надо, что ты вообще говоришь! И не открывать рот, когда это никого не порадует…

Вика все еще усиленно шлепала губами — хотя уже правильнее сказать, губищами. И так немаленькие, изрядно накачанные, они сейчас стали совсем огромными — надулись как воздушные шарики.

— Полегче, — вмешался я, — а то еще силикон лопнет.

Губы выдали возмущенное “бум-бум” в мою сторону — словно аквариумная рыбка выпустила пузырь.

— Все, свободна! — Глеб резко разжал пальцы.

Диванчик протяжно скрипнул, и соска мигом вскочила, растирая щеки, на которых сочно алела его пятерня.

— Да ты!.. Ты!.. — зашепелявила она. Губы, казалось, теперь сами сворачивались в трубочку.

— Давай уже топай отсюда, — Глеб вновь подхватил бокал.

— Да я тебя!.. — она сердито затопала. — Да я брату, отцу!.. Да ты знаешь, что они с тобой сде…

— Да-да-да… — равнодушно перебил друг. — Иди уже губами в другом месте работай!

Она злобно сверкнула глазами в его сторону, в мою — и, больше не найдя слов, резко повернулась к своей подружке.

— Пойдем!..

Та, сидевшая молча как статуя — с открытом ртом и квадратными глазами, — тут же вскочила и поспешила прочь, громко цокая каблуками. Девчонки разбежались, и за столиком остались только мы. Вот так и заканчиваются обычно его сказки.

— Ну что, — резюмировал я, — посидели как обычно.

— Не, — протянул Глеб, с прищуром глядя немного вбок, — как обычно будет сейчас…

В тот же миг неподалеку скрипнули диваны, и три живых шкафа, переговариваясь и активно жестикулируя в нашу сторону, поднялись с места. Затем один направился к выходу, отколовшись от этой дружной гоп-пати, а два других зашагали к нам. Два гориллозавра, которые качают все мышцы. Все-все, кроме одной — той самой, которая отвечает за критическое мышление и анализ реальности, — а потому и не помешала им притащиться сюда.

“О, смотри, какие крутые парни к нам подвалили, — с иронией прокомментировал друг. — Из тех, которые дрочат в свой кулак.”

“Что ты, — отозвался я, — такие крутые парни не дрочат. Они из тех, которые вымещают сексуальное неудовлетворение на своих врагов.”

Глеб заржал, а эти двое хмуро переглянулись, оскорбившись еще до того, как мы успели открыть рты.

— Ну и что здесь вообще происходит? — набычился один из них.

— Ай-ай-ай! — визгливо влез второй. — Нехорошо девушку обижать!

Надо же, какое милое лицемерие. Попадись им эта девушка в более интимной обстановке, и я бы ей не позавидовал — причем много раз подряд.

— А вам вообще чего надо-то? — полюбопытствовал друг.

Ну конечно, он их не узнал. Неудачники, которые на трассе оставались всегда за спиной в его пыли. А вот ко мне они потом подходили — деньги за проигрыш отдавать. Имен я не помнил, но лица порядком приелись. Сколько раз это было? Десять? Двадцать? Сто?.. Понятно, там победить не смогли — захотели оторваться хотя бы здесь.

— Вы вообще название клуба видели? — продолжал бычить первый.

“И что к нам вечно гоблины всякие подваливают? — мысленно задался вопросом я. — Почему мы с тобой ни разу не можем посидеть в баре или клубе просто как нормальные люди — без всего вот этого?”

“Не знаю, — протянул Глеб. — Может, это твое колдовство их приманивает, как мух?”

“А может, твое провоцирующее поведение?”

— Эй, мы тут с вами разговариваем! — пробурчал амбал. — Вы вообще знаете, как называется этот клуб?

— “Аристократы”, — услужливо подсказал второй.

— Ну а мы что, не аристо? — лениво отозвался друг. — Мой отец вообще-то барон.

— Аристократы — это прежде всего манеры! — пробасил первый. — Так что шли бы вы на свое родное поле! Девок щупать — это вам не коров за вымя мять!..

Другой приложил руки к своей голове и протянул выразительное “МУ!”.

“Это что, такое изысканное по их мнению оскорбление, что ли? — со скепсисом заметил Глеб. — Даже я лучше могу.”

“А это максимум того, на то что способны местные аристократы.”

И кстати на минуточку — частное предприятие “Родное поле” кормило треть Московской губернии, было популярно в империи и уже вовсю завоевывало столицу. А ваши захиревшие дворянские рода еще существовали только потому, что присосались к щедрому вымени этого самого Родного поля. В отличие от вас, мы торговали сыром, колбасой, мясом, молоком, яйцами и пшеном, а не обесценивающимся дворянским достоинством. Так что нечем вам гордиться, аристократы.

“По ходу, кого-то надо поучить манерам”, — боевито протянул Глеб в моей голове.

О нет, манеры у них под стать этому корыту. Провинциальный клуб, провинциальные телки, провинциальные разборки и провинциальные амбиции. Надоело уже.

Хотя не мне жаловаться — надо уметь быть благодарным.

“Лень руки марать, — отозвался я. — Об этот сброд.”

“И как тогда? По-хорошему, что ли?”

“Ну попробуй по-хорошему.”

Глеб поставил бокал на стол и ухмыльнулся.

— Уважаемые господа, — произнес он вслух, — прошу вас по-хорошему: свалили отсюда на хрен!..

Эти двое обалдевши переглянулись.

— Что они вообще ужратые, что ли? — пропыхтел второй. — Вообще ничего не понимают?

— Издеваетесь надо мной?! — прорычал первый и резко опустил кулак на наш стол.

Раздался скрежет, звон и противный треск — один из бокалов скатился на пол и разбился.

“Видимо, не получится по-хорошему”, — констатировал друг в моей голове.

“Да, видимо, не получится.”

Ep. 02. Дом колдуна (II)

“Ты силы не трать, — произнес Глеб в моей голове. — Я с этими макаками сам разберусь.”

“А справишься?”

“Конечно, справлюсь! — бодро отозвался друг. — На раз-два укатаю, прям к ногам твоим брошу. Я ж тебе обещал сегодня развлечение, вот и будет тебе развлечение! Видишь, все ради тебя! Так что сиди и восхищайся!”

Хмыкнув, я откинулся на бархатную спинку дивана и подтянул к себе бокал. Ну давай, Муромец доморощенный, покажи себя. Самое меньшее, что ты мог сейчас для меня сделать, учитывая, что почти все мои силы ушли на тебя и до сих пор не восстановились. Поганец ты эдакий.

— Что, страшно стало? — осклабился один из аборигенов, как-то неправильно истолковав повисшую паузу. — Охрана не придет, они у нас не вмешиваются.

— Мы им заплатили за невмешательство! — поддакнул второй.

Глеб вскочил с места, бодро — аж нетерпеливо — разминая плечи. Ну, парни, вы и нарвались. До ценного жизненного урока оставалось: три, два, один…

В принципе, я отлично знал, что увижу. С этим полудурком — моим лучшим другом — мы дрались столько раз, что тут едва ли он сможет меня удивить — только развлечь. Собственно, так наша дружба и началась. Первая фраза, которую он сказал, когда меня привезли в их дом, была такая:

— Ты мне всегда не нравился!

А я ему ответил:

— Теперь тебе придется с этим жить.

Сразу после мы подрались. У одного разбитая бровь, у другого губа, синяки вокруг глаз — есть ли лучший базис для крепкой дружбы? Лупили с тех пор мы друг друга много — настолько, что сейчас я мог предсказать практически каждое его движение. Удар, уклонение, еще один удар — гораздо метче и жестче предыдущего. Кулак влево, колено вправо и азартный блеск в глазах.

Один Глеб и два идиота, в которых понтов куда больше, чем силы и умений — ну это точно не проблема. Можно было добавить еще парочку таких же — он бы даже больше обрадовался. Глеб воспринимал своих противников с восторгом маленькой девочки, получившей раскраску с принцессами, и с удовольствием расписывал их бока своими люлями. В общем, не зрелище, а чистое удовольствие — аж радовало глаз. И главное — никто не мешал.

Посетителей в вип-зале сегодня мало, а тем, кто присутствовал, было или откровенно плевать, или они уже догнались настолько, что принимали происходящее за причудливый танец, или просто привыкли к подобным развлечениям. Несмотря на название, клуб был настоящей помойкой. Лишь гости с самого дальнего столика торопливо покинули зал. С этими мы как-то пересекались в другом клубе, и помнится, они тоже рвались поучить нас манерам. Судя по их скорости сейчас, второй раз им этого делать не хотелось.

Ну а что касается охраны, которая должна следить за порядком… Как замечательно эти двое сделали, что заплатили за невмешательство — сами же и заплатили за то, чтобы их спокойно побили. Молодцы, обо всем позаботились. Держу пари, именно об этом они и думали, когда Глеб начал протирать ими пол.

В следующий миг рядом — за спинкой моего диванчика — раздался легкий щелчок, с каким обычно открывается складной нож. И что-то острое, взявшееся как из ниоткуда, резко уперлось мне в шею.

— Костя, сзади! — вскрикнул Глеб.

Лезвие холодом надавило мне на кожу. Я молча скосил глаза на смельчака, трусливо подкравшегося сзади, со спины — скорее всего на цыпочках, стараясь не высовываться из тени. Третий из этой гоп-пати, который, как мы думали, сбежал, вернулся в зал, обогнул его вдоль стеночки, тихонько проскользнул к нашему столу, достал нож — и вот теперь был готов проявлять доблесть вовсю.

— Слышь ты, колдун, — процедил он, — этим ножом мой предок резал глотки таких, как ты!..

Ох уж эти старые традиции старых семей — и ведь чем ничтожнее они становятся, тем больше за них цепляются. Держу пари, нож — последняя семейная реликвия.

Забыв про двух своих противников, Глеб дернулся вперед.

— А ну стой! — тут же бросил третий. — А то без дружка останешься!.. И ты не дергайся, избранник Темноты, — с плохо скрываемой завистью произнес он, обращаясь уже ко мне.

— Да какой он избранник! — поднялся с пола первый из этой троицы. — Слышал я, что он ничего не может! — и упоенно ударил замершего Глеба под дых, только так сумев до него добраться.

— Вот и проверим, — осклабилась макака с ножом, — какого цвета кровь у этого избранника…

Лезвие надавило сильнее, царапая шею. Капля чего-то теплого засочилась по коже, и я поморщился. С кем он, по его мнению, имеет дело? Это захолустье прямо-таки полнится слухами: то я какой-то непонятный родственник, то избранник Темноты. Я не избранник Темноты. Я гораздо хуже.

Я — ее порождение.

“Ну все, — я перехватил взгляд застывшего на месте Глеба, — лови момент.”

“Нет, не делай ничего! — нервно отозвался он. — Ты еще не оправился! А вдруг…”

“Я тебя останавливал? Так и ты не мешай. Не проворонь момент,” — и подмигнул ему.

После секундной паузы он молча кивнул в ответ. Оставалось их только отвлечь.

— Убирай нож, — посоветовал я макаке, — уводи друзей, пока не поздно. Так и быть прощу.

Даже и не думая следовать мудрому совету, он заржал, а следом и другие два. Как же надоели люди, которые не ценят свое здоровье.

— Ты охренел? Мозг от страха помутился? Это мы тебя держим! Тебя и твоего дружка!..

Ошибаешься. И если думаешь, что твой ножичек — это оружие, сейчас я тебе покажу, что такое настоящее оружие. Лезвие дернулось несколько раз, пока он заходился от хохота. В одно из таких мгновений я впился пальцами в его запястье и, откинув от себя, с силой сжал. Он дернулся, пытаясь освободиться от захвата — и не смог. Дернулся, пытаясь ударить меня другой рукой — и снова не смог. Дернулся, пытаясь сбежать — и опять не смог. А потом его глаза округлились, когда он понял почему.

Мигом оживившись, Глеб взялся за двух своих растерявшихся врагов. Однако для меня все звуки скоро стерлись. Лишь кровь бешено стучала в висках, разгоняясь по венам, бурля как кипящая вода — подогретая чужой силой. Силой, которую я вытягивал у противника, все крепче стискивая его руку. Силой его души, которая сейчас оказалась в моей власти.

Я ощущал, как она отчаянно бьется в его слабеющем тельце, извивается, сжимается от страха — и забирал из нее еще больше. Сдохни он прямо тут — я бы и душу его мог забрать. Но на хрена мне такая гнилая душа? Разве что в подарок Темноте. Хотя нет, эта зараза обойдется.

Колени макаки ослаблено тряслись, рожа стремительно бледнела — состояние у него уже было предобморочное. Рука, которую он до этого пытался вырывать, теперь словно усохла и лишь еле дергалась. Еще пара мгновений — и его пальцы бессильно разжались, а нож с грохотом бухнулся к моим ногам. Лезвие дешево сверкнуло в свете клубных ламп, пластиковую рукоятку пересекла царапина. Ну конечно — семейная реликвия. Обычная подделка, какую можно купить за рубль в дешевой лавке. Подозреваю, семейный ножик уже давным-давно в ломбарде. Так и происходит деградация неудачливого дворянства: настоящая честь продается, а ее место занимают пустые понты.

Мой недавний противник уже напоминал болезненного доходягу. Я разжал пальцы, выпуская его онемевшую руку, и он рухнул на пол, бессвязно постанывая. Глеб неподалеку разошелся вовсю, не давая другим двум ни помочь дружку, ни сбежать безнаказанно — я точно не видел, чего они хотят больше. Все вокруг кружилось как на карусели — и я, казалось, кружился вместе со всем. Вся вытянутая сила бурлила, бунтовала во мне, требуя выхода — но я не мог ее принять, не мог усилить ею себя. Потому что одна неугомонная душа, застрявшая внутри меня как заслонка, закрывала мне доступ к самому себе.

“Лови!” — мысленно бросил я.

И отдал всю отобранную силу этой душе. Глеб аж подскочил на месте, будто ужаленный, и с удвоенной энергией врезал сначала одному противнику, потом другому. А затем схватил обоих за шкирку и треснул между собой. Две пустые черепушки встретились с хрустом, напоминающим хруст яичной скорлупы. По старой русской традиции, тот, чье яйцо треснет, проигрывает. Интересно, с черепами это так же работает?

Тем временем мой недавний противник, бессильно распластавшийся по полу, засунул дергающиеся пальцы в карман и попытался что-то оттуда вытянуть — вероятно, смартфон, чтобы позвать помощь. И правда, тот неуклюже выпал на пол, следом — бумажник, а следом рухнули и пальцы, вновь онемевшие от слабости.

Кончиком туфли я оттолкнул смартфон на свет. Ну надо же — игрушка последней модели, дорогой бренд, прямиком из-за границы — у нас такие еще даже не продают. Сверхширокий экран, четыре камеры, одна даже для макросъемки — видимо, чтобы делать дик-пики своего крошечного члена, а потом засорять ими интернет. Надо бы избавить мир от всей этой дряни. На это сил мне сегодня точно хватит.

Хрясь!.. И стекло покрылось трещинами от моей подошвы.

— Ты урод! — тут же раздались подвывания с пола. — Ты понимаешь, сколько это стоит?!..

Да уж, наступи я ему на руку, ему было бы не так больно.

Глеб тем временем уложил двоих — причем так основательно, что они уже не двигались — являя картинку наглядного наказания за излишнее самомнение. Именно в этот момент, пересекая зал, к нам и подвалила охрана. Очень вовремя — как раз когда все закончилось. Я даже не удивлен: какой клуб, такой и сервис.

Два охранника — настоящих мордоворота — подошли к нам осторожно, бочком, словно опасаясь, что нам не хватило и захочется оторваться на ком-то еще.

— Что здесь произошло? — с опаской спросил один из них.

— Эти любезные господа, — ответил друг, отряхивая запачкавшийся рукав, — любезно согласились оплатить наш счет. Ну и вот это все, — добавил он, обводя рукой три пострадавших стола, диван и бокалы.

— Что, правда? — озадачился охранник.

Логично: двое из трех любезных господ были в отключке.

— А ты что, нашим словам не веришь? — уточнил я.

Охранник торопливо мотнул головой, даже опасаясь коситься в мою сторону. Умный, видимо.

— Просто понимаете, — зачастил он, — нужно, чтобы они сами подтвердили…

Я взглянул на пол, где, постанывая, лежал третий любезный господин.

— Подтверди.

— Да пошел ты!.. — буркнул он.

И это у нас-то плохие манеры? На смартфон давить уже не имело смысла. Так что я наступил ему на пальцы, недавно так уверенно сжимавшие нож. Пара его костяшек за каплю моей крови — вполне справедливая цена.

— Да-да-да! — мигом заверещал он.

— Так что они и заплатят, — резюмировал я, убирая ногу. — За ущерб. Ну и чаевые за невмешательство.

Надеюсь, силы дотянуться до кошелька ему хватит. Хотя уж с этим-то бравая охрана точно им поможет.

Переглянувшись, мы с Глебом направились к выходу — правда, по-разному: он бодро, а я стараясь не сдохнуть по пути. Вышли из вип-зала, пересекли танцпол, где безмятежно в одном ритме, как куча зомби, дергалась толпа, и оказались на улице. Холодный вечерний воздух ударил по телу, остужая все еще бурлящую кровь. Откуда-то по соседству несло горелыми покрышками и тянуло помойкой.

— Что за забегаловка, — поморщился я, сворачивая к машине. — Ни в одно приличное место из-за твоих выходок не попасть!

— Зато посидели на халяву, — невозмутимо отозвался друг.

Во рту стоял тухлый привкус прогнившего нутра — кто не пробовал, не рекомендую. Черт, а я думал, что с этим привкусом уже давно покончено. Но из-за одного поганца, который, как полоумный, гнал сейчас по трассе, меня укачивало все сильнее, и этот мерзкий привкус становился все ощутимее.

— Помедленнее, — скривился я, — не гони.

— Ты же знаешь, я не умею ездить медленно, — отозвался с водительского кресла Глеб, явно пытаясь положить стрелку спидометра.

Словно назло, кусты и указатели за окном начали сливаться в одну сплошную тухло-зеленую полосу. Теперь мутило не только от ощущений, но еще и от пейзажа.

— Я же прошу: не гони!

— Да что случится-то? — озорно бросил он. — Второй раз прав не лишат!

Конечно, не лишат — тебе же еще прошлые не вернули.

Вот же жизнь несправедлива. Пока я стискивал зубы и подыхал, этот полудурок пьянел от халявной бодрости, которую — вот ирония — обеспечил ему я. А у меня даже ругать его сил уже не было.

— Да ладно, — словно испытывая мое терпение, он продолжал выжимать педаль газа, — кто не любит быстрой езды?

Задница внедорожника моталась во все стороны, усиливая подступающую тошноту. А ведь ты даже не понимаешь, как тебе, дураку, повезло. Я бы тоже хотел просто гнать по трассе, экстремалить, как ты, и ни о чем не думать. Вот только ты вообще ни за что ответственности не несешь — даже за собственную жизнь. А я-то отвечаю за двоих: и за себя, и за твою неуемную душу. И ты даже не представляешь, как меня от этого мутит.

— Испорчу салон, — пригрозил я, — сам будешь отмывать.

— Что, так плохо? — Глеб покосился в мою сторону. — Может, тебе помочь как-то?

— Если у тебя нет скверны с собой, то ничем не поможешь. А у тебя ее точно нет.

Да и скверны сейчас надо много — кубиков десять, не меньше. Но таскать ее с собой… это все равно что носить в кармане ртуть. Скверна — вещь такая, ускользающая: из-под любой крышки пытается просочиться, из любой банки сбежать. Стоит оставить без присмотра — и вот уже ее нет. Поэтому просто так с ней в кармане не подходишь.

Двигатель грозно взвыл, когда Глеб выжал педаль газа вообще на максимум. Да блин, экстремал хренов!

— Смерти моей хочешь?

— Ты же знаешь, не хочу, — отозвался друг, — поэтому и гоню!

— Какая же у тебя раздолбанная логика!

— Какая есть! — парировал он.

Все — слова мне тратить надоело. Не понимаешь по-хорошему, поймешь по-простому. Пусть свою душу из-за твоей я почти не чувствовал, зато твою ощущал прекрасно — и сейчас мне ничего не мешало на нее хорошенько надавить. Следом его нога послушно дернулась и нажала на тормоз, сбавляя скорость.

— Понял, понял, — мигом отреагировал Глеб, замедляясь уже и сам. — А тебе нечего силы тратить, и так выглядишь как труп!

Я и чувствовал себя примерно так же. Хотя не тебе, конечно, про трупы говорить.

Пейзаж за окном тем временем сменился: и теперь, насколько хватало глаз, все пространство занимали щедро засеянные поля. А вдалеке виднелись мощные белоснежные стены Павловского молочного комбината — нашей семейной гордости. Да, пусть мы и не были аристократами в черти каком колене, зато карман не опустевал.

Что отлично демонстрировало село Павловка — часть обширного семейного поместья Павловских. Все дороги были отлично уложены, по обе стороны мелькали крепкие коттеджные домики. Во всем чувствовались достаток и уют — потому что у всего вокруг был добрый хозяин. И хотя крепостное право уже давно сменил вольный найм, поселяне сами в знак уважения называли отца Глеба барином — традиции из людей так легко не выкинуть.

Смартфон в кармане задергался, уведомляя о новом сообщении. Однако прочитать его мне не удалось — оно было удалено сразу же после отправки. И теперь в окошке непрерывно мигал значок, извещая, что дядя Николай пишет новый текст. Пишет и стирает, и снова пишет, и снова стирает — что же такое важное он хочет мне сказать, что не может подобрать слов? С этим у него обычно нет проблем.

Пока следил, как дядя набирает свое бесконечное сообщение, я и не заметил, что машина съехала на обочину и остановилась. Глеб молча повернулся ко мне, весь какой-то растерянный.

— Почему встал? — спросил я.

Не говоря ни слова, он протянул мне свой смартфон. На экране горели два сообщения от его отца — явно отправленные в перерывах между его потугами что-то написать мне. Оба лаконичные — всего на пару слов. Первое:

“Костя с тобой?”

А следом еще одно:

“Дядя умер.”

И все — всего два слова. Большего и не надо — дядя был всего один. В памяти непрошеными образами всплыли жесткие темные волосы, равнодушный взгляд холодных черных глаз и чуть хрипловатый резкий голос.

Ты — жалкое разочарование…

Взаимно.

— Какая трагедия, — сухо заметил я, возвращая другу смартфон.

— Ты точно не расстроен? — осторожно уточнил Глеб.

— Чем? Да я его толком и не знал.

В окошке чата моего смартфона снова мигал значок — дядя Николай опять набирал и опять стирал слова. Хотя мог бы и мне прислать то же самое. Что бы изменилось?

Я отправил сообщение сам.

“Я уже знаю.”

На долю мгновения в чате наступила тишина. А затем пришел ответ — на этот раз слова у него нашлись легко. Держу пари, он даже выдохнул.

“Срочно приезжайте домой. Есть разговор.”

Глеб, молча косившийся на мой экран, тут же завел двигатель, и машина вновь продолжила путь. Стараясь меня больше не раздражать, он ехал осторожно и уже не разгонялся. Я же закрыл глаза, только сейчас поняв, что теперь он умер окончательно. И кажется, уже зная, о чем будет разговор. В тех кругах, где он вращался, дела делались быстро. И то, что ему принадлежало, оставлять без хозяина было нельзя.

Ep. 03. Дом колдуна (III)

Все вокруг уже затянула вечерняя мгла, когда наш внедорожник подъехал к семейной усадьбе Павловских — роскошному трехэтажному особняку с золотыми барельефами на окнах. Дядя Николай даже не скрывал, что, когда делал ремонт, вдохновлялся Зимним дворцом. Кто же не хочет жить во дворце?

В сопровождении заметно притихшего Глеба я сразу направился к хозяину дома, отложив прием скверны на потом. Больше тошнить от этого вечера уже все равно не сможет. Дядин кабинет находился на последнем этаже в самом центре здания, выходя окнами на все владения. Дядя Николай любил видеть все, что ему принадлежит. Кто за это осудит?

Массивная дверь, которую хозяин обычно запирал, сейчас, словно в ожидании, была приоткрыта. В белоснежном кожаном кресле за дубовым столом сидел отец Глеба — чуть более строгий и мрачный чем обычно. В кресле попроще расположился его поверенный, и оба нетерпеливо гипнотизировали дверь. И оба вскочили, как только я переступил порог, как будто пришел какой-нибудь важный чин. Или это они так пытаются подчеркнуть исключительный трагизм момента? Я знал, что дядя Николай скажет еще до того, как он начнет — в каком-то смысле он был предсказуем.

— Мои соболезнования, — коротко выдохнул он.

— А вы мои, — кивнул я в ответ.

В конце концов, это у него умер младший брат, а не у меня. Дядя говорил, что когда-то в детстве они даже были дружны. Хотя я не представляю, как можно дружить с таким человеком.

— Сильно расстроен? — спросил дядя, пристально вглядываюсь в меня.

— А вы?

— Ну, это сложный вопрос… — неопределенно протянул он и уселся обратно в кресло.

На самом деле вопрос был очень простым. А вот ответ, пожалуй, не очень.

Поверенный опустился на свое место следом за хозяином, а потом по другую сторону стола уселись и мы с Глебом в мягкие кресла для особо важных гостей — а других тут и не бывает. Несмотря на то, что позвали нас для беседы, на некоторое время в кабинете повисла тишина. Дядя Николай продолжал внимательно смотреть на меня. Как и в своих сообщениях, он хотел что-то сказать и не мог подобрать слов.

— И как это случилось? — спросил я, чтобы прервать эту давящую тишину.

— Самоубийство, — коротко ответил дядя.

И снова повисла долгая пауза. Вот как. Детали сейчас выяснить не хотелось. Возможно, позже. Ну а что касается причин… Есть ли мне до них хоть какое-то дело? Умри первым я, а не он — он бы даже и не заметил.

— И когда это случилось? — спросил я, вновь разрушая тишину, которая, как саваном, окутывала кабинет.

— Говорят, около двух недель назад, — без эмоций отозвался дядя.

— А чего сообщили только сейчас? — подал голос Глеб.

— Когда узнали, тогда и сообщили, — мрачно отрезал хозяин кабинета.

А раньше, получается, его никто и не искал. Две недели — и никто и не заметил, что тебя не стало? Стоило ли это всех твоих усилий?

Тишина опять окутала все вокруг. За окном уже все захватила чернота — густая и непроглядная, прямо как она, Темнота. У каждого колдуна с ней свои отношения. Одни считают ее другом, другие — помощницей, третьи — слугой. Ему же она была любовницей — единственной, кто его волновал в целом мире.

— Ладно, — на этот раз прервал молчание дядя Николай, — приступим к делу. Давайте покончим с этим сейчас…

Покончим с этим сейчас… Ну вот и все, чего он заслужил в семье, которая когда-то готова была его любить.

Дядя молча взял со стола уже изрядно помятый конверт, который явно долго крутил в руках, и все так же молча протянул мне. Тяжелое пожелтевшее письмо, судя по виду, хранилось в ящике стола не один год. Сзади имелась не вскрытая сургучная печать, а над ней таким знакомым корявым почерком, словно писавшему не было дела до всех, когда он это царапал, было выведено: “Последняя воля. Вскрыть в случае моей смерти”. Я поднял глаза.

— А что еще не открыли?

— Думал, — помедлив, отозвался дядя, — это захочешь сделать ты…

Или просто вы все боялись, что из конверта вдруг вылезет какое-нибудь чертово проклятие? Вас-то всех проймет, а мне не страшно — максимум пальцы обожжет. Вряд ли он оставил бы что-то смертельное — хотя это было бы иронично.

Взломав сургуч, я достал из конверта желтый сложенный пополам листок и с легким хрустом развернул. Внутри косыми рядами шли накорябанные все тем же небрежным почерком строки. Я пробежался по ним глазами, и уже после первой меня опять начало тошнить — как не тошнило уже давно. Что я вообще делаю в этой комнате?

Сложив листок, я молча протянул его поверенному. Пусть читает сам. В конце концов, это — его работа. Тот развернул записку и, слегка прочистив горло, зачитал вслух:

— Последняя воля Григория Марковича Павловского… — и тут же растерял всю бодрость, пробежавшись по строкам дальше. — В связи с отсутствием подходящего наследника, мой дом и все принадлежащее мне имущество перейдут к тому, кто сможет справиться с моим домом. А до тех пор права на распоряжение всем переходят моему брату, Николаю Марковичу Павловскому…

А внизу стояла корявая подпись. И все — больше ни слова, ни единой приписки. Повисшая пауза длилась долго — не меньше пары минут. Даже Глеб молчал. Обычно болтливый, сейчас он сидел рядом и растерянно скользил глазами по комнате — и даже в мыслях не нарушал тишину.

Нарушил ее ящик стола, который хозяин кабинета отворил с протяжным скрипом. Достал оттуда бумагу и протянул мне.

— Это доверенность. На твое имя.

О, дядя Николай ко всему подготовился — как предусмотрительно с его стороны. Получается, он и ждал примерно такой последней воли. Или как это лучше назвать? Последнего плевка?

— Думаю, — дядя перехватил мой взгляд, — будет лучше, если ты съездишь туда и сам решишь, что делать с домом. Савелий уже на месте и поможет тебе со всем разобраться.

— А чего Савелий сам-то не может? — все-таки не выдержал Глеб.

Его отец резко повернулся к нему.

— Мал еще дерзить! — а затем, вновь поймав мой взгляд, вернулся к прежнему тону. — Думаю, это твое право решить судьбу этого дома и всего, что в нем.

Доверенность покачивалась в воздухе. С самым серьезным видом дядя протягивал ее и ждал, что я возьму. А чего бы ждал он? Будь его воля, он бы даже не пустил меня в этот дом. Вот только его воли уже больше не будет — эта была последней.

Я вытянул руку и взял бумагу. Дядя Николай, казалось, облегченно выдохнул.

— Это — полная доверенность на все, — пояснил он. — На все имущество. Дом, вещи, мебель, ценности, машины в гараже. А также все его счета. Все теперь принадлежит тебе…

— Речь только о праве распоряжения, — тактично напомнил поверенный.

Ну вот куда ты-то лезешь?

— Спасибо, мы уже все поняли, — сухо произнес я.

Он поймал мой взгляд и так же тактично, как подал голос, проглотил язык.

— В любом случае, — невозмутимо продолжил дядя, — ты можешь делать с этим все, что хочешь.

— Все что угодно? — уточнил я.

— Да, — кивнул он. — Я не буду вмешиваться. Как посчитаешь нужным, так и поступай. Можешь продать права, а можешь сам подыскать дому нового хозяина. Как решишь. Все теперь на твое полное усмотрение.

Я молча свернул доверенность и убрал в карман. Интересно, а он в гробу от такого не перевернется? Хотя нет, не перевернется: колдунов же не хоронят — их сжигают. Разве что прах по урне начнет летать.

— Просто прими наиболее выгодное решение, на твой взгляд, — напутствовал хозяин кабинет. — И пусть твоими мыслями руководит выгода, а не обида… И еще, Костя, — помедлив, добавил он, — лучше будет, если ты отправишься туда как можно скорее…

Дальше можно и не пояснять. Я и сам отлично понимал, что такой дом без присмотра оставлять надолго не стоит.

— Поеду завтра утром.

Дядя в очередной раз облегченно выдохнул.

— Ну вот и хорошо.

— И я тоже поеду, — заявил сидящий рядом Глеб.

— Да кто бы сомневался, — ворчливо отозвался его отец. — Бездельник!.. Чтоб в столице себя нормально вел! — строго погрозил он пальцем. — Услышу слухи какие, приеду и голову оторву!

— Да чего тянуть-то, — хмыкнул друг, — сразу и оторви!

— Все, уйди с глаз моих!.. И, Костя, — дядя повернулся ко мне и мигом сменил тон, — хорошей дороги!

Кивнув, я поднялся и направился к двери. Глеб зашагал следом.

“По-моему, отче ко мне несправедлив, — тут же раздалось в моей голове. — Не то что к тебе… Как ты это делаешь? По-любому, твои темные силы!”

“То есть ты у меня спрашиваешь, как наладить отношения с отцом? — мысленно хмыкнул я. — Ты же знаешь, я в этих вопросах не эксперт.”

Не успели мы выйти, как дверь распахнулась, и порог переступила миловидная девица в белом переднике поверх голубого платья в мелкий цветочек, ловко орудуя подносом, на котором стояли фарфоровый кофейник и чашки.

— Кофе для барина… — проворковала она и плавно поплыла к столу.

Толстая светлая коса игриво шлепала по бедрам, которые были мне незнакомы — как и ее лицо. Раньше среди сенных девок я ее не видел.

“Ммм… новенькая, — протянул Глеб, смотревший на красотку, как охотник на дичь. — А хороша…”

“Да, неплоха,” — согласился я и, выходя из кабинета, бросил взгляд на огромный белый бант, болтавшийся на стройной талии сзади, словно перевязывая ее как подарок.

Слегка наклонившись, будто напоказ нам, девчонка как раз расставляла чашки по столу — прекрасно понимая, что если стариков интересует кофе, то нас — десерт.

— Моей будет! — заявил Глеб, едва только захлопнулась дверь.

— Когда будет, тогда и скажешь.

— Эй, я на нее первый глаз положил! — возмутился он.

— Да, я видел, — усмехнулся я. — Твой глаз везде отметился.

В этот миг дверь со скрипом отворилась, и в коридор кокетливо вышла девица, оказавшаяся и спереди так же хороша, как сзади. Грудь упруго подпрыгивала от каждого шага. Белый фартук, который на некоторых висел, здесь аж топорщился. Каблучки, надетые вместо более удобной обуви, подчеркивали стройность ножек. Густые, явно нарощенные реснички активно взмахивали туда-сюда, а длинные ноготки сжимали поднос. Как она ими вообще дом убирает? Тут явно была заявочка на нечто большее, чем просто уборка.

Она прошла между нами, стреляя глазками то в одну сторону, то в другую, и кокетливо улыбнулась.

“И вообще ты мне должен, — заявил Глеб, провожая шлепающую по пышным бедрам косу. — Я тебе сегодня бабу уступил!”

“Во-первых, не уступил, а она сама меня предпочла.”

“Даже не хочу слышать твое во-вторых!”

А во-вторых, я ее так и не получил. Так что мне нужна компенсация. Моральная в первую очередь.

— Все, я пошел знакомиться, — выдал друг вслух, как только девчонка скрылась за углом. — Точнее, осваивать территорию!

Ускорившись, словно пытаясь меня обогнать, он торопливо свернул за угол следом за красоткой. Давай-давай, беги, гонщик. Знакомиться, осваиваться… Зачем вообще так усложнять, когда можно все сделать гораздо проще? Главное, чтобы козырь был. И у меня он был.

Я вытянул из кармана смартфон и набрал сообщение.

Я: “А что, у нас в сенных новенькая? И почему я не знаю?”

Ответ пришел мгновенно — мне она всегда отвечала мгновенно.

Уля: “А почему тебе это надо знать?”

Из-за угла неподалеку раздались женские хихиканья и бодрая болтовня Глеба. Похоже, этот донжуан уже пустил в ход все свое обаяние, надеясь меня опередить.

Я: “Приведи ее сегодня ко мне.”

Уля: “И какой же повод я придумаю на этот раз?”

Я: “Да как обычно. Скажи, барин изволит порисовать.”

Уля: “Слушаюсь и повинуюсь… Барин.”

Следом она прислала парочку саркастически смайликов. Ладно, смейся. Тебе можно.

Огромный дом, казалось, совсем уснул — во всяком случае из-за двери моей спальни не раздавалось ни звука. Сбросив рубашку, я стоял у окна с баночкой скверны в руке. Темное стекло работало как зеркало, позволяя полюбоваться на себя. Хотя едва ли это можно назвать любованием. Кожа казалась болезненно бледной, лицо заметно осунулось, остро проступали скулы. Определено, три месяца назад я выглядел лучше. Сколько еще понадобится времени, чтобы прийти в себя? В прошлый раз почти год, но тогда я был совсем ребенком и в таких количествах наносить скверну не мог.

Баночка в руке аж качалась из стороны в сторону. Черные нити нетерпеливо плясали за стеклянными стенками, словно требуя выпустить их наружу, пока они не вырвались сами. Скверна коварна и быстро учится — иногда умудряется отвинтить плохо закрученную крышку, иногда просочиться сквозь нее, а порой и вовсе разбить склянку, столкнув, например, на пол. С ней надо постоянно быть на чеку. Долго в одном месте ей не сидится, и с завидной целеустремленностью она пытается выбраться и овладеть тем, до чего доберется. Живое, неживое — ей без разницы, на что накинуться.

Отложив крышку на подоконник, я опустил палец в баночку — и тут же по нему, как жидкая ртуть, побежали черные нити, нетерпеливые, густые — оплетая, опутывая, противно пощипывая, словно царапая кожу. Перекинулись на ладонь, потом на запястье, а потом, сильнее кусаясь, стали подниматься все выше к локтю, забираясь на ходу под кожу, растекаясь по крови, просачиваясь во все внутренности, как голодные змейки. Все дальше и глубже. Какая же ты жадная, милая. Всего пыталась захватить.

Скверна стремительно проникала в кожу, оставляя на поверхности лишь темные узоры — как будто вены набухли чернотой. Но постепенно и они бледнели и растворялись. Растирая, я провел рукой по этим еще видным линиям, помогая им скорее исчезнуть и слегка морщась от неприятных ощущений. Казалось, царапало теперь и изнутри, словно что-то покусывало мои органы сотнями невидимых острых зубок. Но зато стоило немного перетерпеть, и становилось легче — ничего не помогало лучше.

Слышал, самые отбитые колдуны принимают целую ванную скверны. Не знаю, как это может быть — потому что она же сожрет на хрен. Мне вот, например, хватало десятка кубиков.

Я погрузил пальцы за новой порцией, и черные нити снова жадно накинулись. Теперь я стал растирать их по груди, вбивая поглубже в кожу. Обычно все это я делал не сам, но сейчас в усадьбе не было никого с подходящими способностями. Оно и понятно: все-таки ведьмы не идут в сенные девки. А обычные люди такого количества скверны, которое с легкостью намазывал на себя я, просто бы не выдержали. Обычного человека к ней вообще подпускать нельзя — сожжет всю плоть и обглодает до косточек. И это еще в лучшем случае, а в худшем… Даже думать не хотелось. В общем, скверна не для обычных людей.

Я подхватил еще порцию и, повернувшись к темному зеркалу окна, стал размазывать дергающиеся черные волокна по спине. Как же сейчас не хватало пальчиков поумелее да понежнее, которые делали это обычно. Словно отвечая моим мыслям, смартфон на тумбочке рядом с кроватью завибрировал, сообщая, что меня хочет “Ведьмочка”. А вот и она — легка на помине.

Я принял вызов.

— Не спишь? — непривычно осторожно начала Агата.

— И часто тебе отвечают спящие?

На пару мгновений повисла тишина, словно настраивая разговор на другой лад — очевидно, менее приятный.

— Слышала про… — подруга сбилась. — В общем, мои соболезнования…

— Спасибо, — сухо ответил я.

— Очень расстроился?..

И чего же новости распространяются так быстро? Закончив с процедурами, я плотно завинтил крышку и поставил баночку на подоконник. Черные нити возмущенно запрыгали за стенками, просясь на волю. Но на сегодня уже достаточно.

— А что? — отозвался я. — Хочешь прийти и утешить?

— А вот приду и утешу! — с легким вызовом бросила ведьмочка. — Думаешь, не смогу?

О нет, я не думаю — я знаю. Ты у нас известная динамщица.

— Ну так приходи, — усмехнулся я. — Где моя комната, ты знаешь. Заодно и со скверной поможешь.

— Сегодня? — она поспешила сменить тему. — Тебе же еще полнедели до следующего приема… И что вы с Глебом опять натворили?

— А за кого из нас ты больше волнуешься?

— Да за себя я волнуюсь! — буркнула она. — Я после прошлого раза неделю ходить нормально не могла!..

К сожалению, речь шла вовсе не о том, что первым приходило на ум. Да, цена в прошлый раз была высока: я чуть не сдох, Агата от меня всю ночь не отходила, к утру и сама похожая на труп. И чтобы что? Чтобы этот полудурок сейчас как ни в чем валялся в своей комнате и занимался всякой хренью — целый и невредимый, хоть и с немного пробитой черепушкой.

Да, это того стоило.

— Это все, потому что у тебя мало опыта, — наставительно заметил я. — А знаешь, как ведьмы его приобретают? Спроси у бабушки. Только имей в виду, эта информация не для твоих невинных ушек.

— Не шути с огнем! — фыркнула подруга. — Опыта у меня предостаточно. Я такое могу, что у тебя глаза на лоб полезут! А если залезу на тебя, то вообще свихнешься! Так что будь благодарен — я тебя берегу!

О как завернула. Опытная моя. А вообще, я точно знал, что она еще девственница — смелая на словах и сдувавшаяся сразу, как только доходило до дела. Уже не раз проверял.

— Так что утешься уж как-нибудь сам, — озорно добавила Агатка.

Ну зачем же сам? К счастью, в этом доме были и другие источники утешения.

Только отправил разбушевавшуюся ведьмочку спать и отложил смартфон, как в дверь, не заставляя меня ждать, постучали. Вот и пришло мое развлечение. Хотя нет, это для Глеба женщины — развлечение, а для меня они еще и терапия. Поэтому мне нужней. Накинув рубашку, я отправился открывать.

Ep. 04. Дом колдуна (IV)

— Добрый вечер, барин… — проворковали, едва я открыл дверь.

С той стороны порога переступала с ножки на ножку блондинка из дядиного кабинета, только сейчас без кофе и подноса. Да и в целом вид у нее был несколько другой — более расслабленный, даже фривольный. Толстая коса распущена, светлые волосы свободно рассыпаны по плечам, губы накрашены так густо, что аж алели. Ситцевое платье было то же, что и в кабинете — хотя мне показалось, что оно стало заметно короче и заметно потеснее в декольте. Похоже, все-таки другое: приоделась для барина. А рядом стояла Ульяна, приведшая девчонку сюда и наблюдающая все это с легкой иронией.

— Проходи располагайся, — сказал я гостье, — скоро вернусь.

Она тут же прошмыгнула в мою комнату, довольно, я бы даже сказал, деловито осматриваясь. Уля же осталась в коридоре, явно горя желанием мне что-то сказать. Я вышел к ней и, прикрыв дверь, остановился напротив, наслаждаясь контрастом. На фоне сочных деревенских девок, прикормленных Павловским молочным комбинатом, Ульяна казалась гостей из другого мира. Высокая, стройная, на вид совсем хрупкая, как модель с обложки — в общем, не стандарт местной красоты. И все сердобольные тетушки пытались всунуть ей пирожок в руки, причитая, что такую тощую никто в жены не возьмет. Они просто это тело без одежды не видели — все там было как надо.

Умные серые глаза, темные волосы длиной до лопаток, светлая футболка и голубые джинсы — такой сейчас стояла передо мной Ульяна. Старше меня на два года и ниже меня на голову. Хотя раньше мы были одного роста — и если тогда наши глаза были на одном уровне, то теперь она смотрела на меня снизу вверх. И я бы не сказал, что ей это не нравится.

— Имей в виду, — заговорила Уля, пробежавшись взглядом по расстегнутым пуговицам на моей груди, — она тупая. Но хитрая.

— Да других тут и не водится.

Ее изящная бровь с иронией изогнулась.

— С каких это пор ты приравниваешь себя к сенным? — полюбопытствовал я.

— Хочешь сказать, — улыбнулась она, — я настолько выше?

— А разве нет?

Улин статус в этом доме был уникальным: не хозяйка, но и не прислуга, а ко всему еще и дядина крестница, хоть и простолюдинка — дочь его друга детства, по совместительству управляющего поместьем. А потому ее положение здесь было особенным, достаточно высоким, чтобы распоряжаться другими и не прислуживать никому самой. Если уж совсем честно, то она с полным правом могла к моей спальне даже не приближаться — вообще ни к чьей. Но что поделать, если ее сюда тянуло, как магнитом?

— Приятно слышать, — отозвалась она, перехватывая мой взгляд.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, а затем и ее улыбка медленно затухла, как бы подводя к самой сложной теме вечера.

— Я знаю, — тихо произнесла Ульяна. — Мне жаль…

Я коротко кивнул.

— Расстроен? — еще тише спросила она.

Да черт… Как же вы достали все.

— Нет, — отрезал я, — нормально все.

После секундной паузы девушка вскинула руку, пытаясь коснуться моей щеки, погладить — однако я перехватил ее в полете. Только не сейчас. Не хотелось смешивать приятное с неприятным — ласку с сожалением. Сама все поняв, Уля медленно вытянула ладонь из моей руки.

— Уезжаешь, значит? — спросила она.

— Да, — кивнул я. — Завтра.

Коридор на пару секунд окутала тишина. Только из моей комнаты доносились шаги, как бы намекая, что сегодняшняя гостья осваивается вовсю.

— Как будешь развлекаться, — Ульяна кивнула на дверь за моей спиной, — помни, кто всегда готов быть тебе полезной и готов поехать следом за тобой.

О как. А ведь могла бы сказать и попроще. Любишь же ты прибедняться.

— В столицу? — улыбнулся я.

— Куда тебе будет нужно, — серьезно выдала она. — Если не вернешься назад…

И ведь как будто не знаешь, что надолго тебя без себя не оставлю. От меня, вообще-то, так легко не отделаться.

— Поверь, ты даже соскучиться не успеешь.

— Просто не забывай, — добавила она.

Развернувшись, Ульяна направилась вглубь коридора. Несколько мгновений я смотрел ей в спину, пока не почувствовал холод на щеке от того, что не дал ей прикоснуться, и она теперь уходила вот так.

— Уля, подожди!

Миг — и она остановилась. Замерла, не оборачиваясь. Уже давно она никому не разрешала называть себя Улей — только мне.

Быстрым шагом я подошел к ней и обнял со спины. Руки обхватили стройную девичью талию, темная макушка прощекотала мой подбородок. В отличие от деревенских девок, которые могли пахнуть чем угодно — от дешевых духов до навоза, Ульяна всегда пахла приятно — домом, и возвращаться в нее было как возвращаться домой.

В тишине коридора раздался скрип половицы — так резко девушка повернулась ко мне и, как прыгают в омут, прижалась к моим губам. Я еще крепче обнял ее, чувствуя такой знакомый жар, поплыть от которого не составляло особого труда. Еще ничьи поцелуи не были приятнее, чем ее. Но все равно всякий раз хотелось проверить, а вдруг все-таки чьи-то будут.

Гибкое нежное тело податливо изгибалось под моими пальцами, как мягкая глина, из которой я мог лепить все что угодно: любую форму, любую позу. Недоступная больше никому, мне она не откажет ни в чем, позволит все — и в моей спальне была самой частой и самой желанной гостьей. С ней всегда удавалось расслабиться, но ее я отлично знал, а сегодня хотелось новизны. Даже больше — сегодня мне нужна новизна. Нужно новое, чтобы не думать о старом. О котором сегодня все без устали напоминали.

Неподалеку послышался скрип, намекая, что кто-то поднимается по лестнице — и Уля нехотя оторвалась от моих губ. Как и в любом большом доме, здесь у всех полно маленьких секретов. Так вот, она была моим.

— Я буду скучать без тебя, — прошептала она. — Хорошего пути! — и ласково провела ладонью по моей щеке.

— Не волнуйся, долго скучать не придется, — я наконец отпустил ее.

Она пошла вперед по коридору, соблазнительно покачивая бедрами — зная, что я смотрю вслед, и зная, как мне это приятно. Чтобы жить с Темнотой, надо много приятного, а Ульяна обожала делать мне приятно. Хорошая девушка позволит тебе другую, а идеальная — сама ее приведет для тебя. Ульяна была идеальной. И в большой игре за место рядом со мной она была отличным игроком, который понимал, что терпение, внимание и забота окупаются гораздо больше, чем нахрап, наглость и желание получить все и сразу. Проблема лишь в том, что для моей невесты ее статус был слишком низок, а просто для любовницы — все-таки высок. Да и вообще, любовница звучало как-то слишком дешево. По крайней мере, когда речь шла о ней.

Послав мне поцелуй напоследок, Уля скрылась за углом, и я повернулся к двери. Что ж, пора вернуться к моей сегодняшней гостье — там все гораздо проще.

Как и думал, блондиночка деловито осматривалась, словно прикидывая, что ценного есть в моей спальне и сколько это может стоить. Любимое развлечение сенных девок — считать богатства господ. Однако когда я зашел, она скромно опустила глаза и невинно заморгала ресничками, изображая, что стесняется. Будь они не так густо нарощены — я бы, может, еще и поверил.

— Зачем я здесь, барин? — смиренно спросила она, при этом отнюдь не робко выпятив грудь вперед.

А то ты не знаешь. Сама же прекрасно понимаешь, зачем ты здесь. Губы сочно накрашены, глаза подведены, волосы распущены — заявилась в самом боевом виде, и силой, на минуточку, тебя никто сюда идти не заставлял. Да и зачем? В этот дом не заманивают силой — тут и так очередь из желающих.

Сенные девки по простоте своей хорошо умеют делать только две вещи: убирать дом и совокупляться. Большего от них никто и не требует, даже сама природа. Все живое (чтобы хорошо устроиться) пытается добиться профессионализма, чтобы быть востребованным. И если с равными себе парнями они до поры еще могут воротить нос и быть разборчивыми, то с господами все гораздо проще. Стоит только намекнуть, что желанное место вакантно, как природа возьмет свое. Уж слишком велика между ними конкуренция.

— А зачем тебя Ульяна привела? — спросил я, подходя к кровати.

— Сказала, вам надо для рисунка попозировать, — реснички продолжали невинно махать, при этом глазки весьма лукаво следили за мной.

— Все правильно, — я достал из тумбочки альбом и карандаш. — Вставай сюда, в центр комнаты.

Блондиночка послушно сделала пару шагов и остановилась в указанном месте, не забыв при этом картинно приосаниться.

— Вот так, барин? — томно произнесла она, выделив последнее слово.

Крепостное право уже давным-давно отменили, но знала, чертовка, что это слово работает безотказно. Я еще не видел никого, кому бы не нравилось быть барином. Можно сказать, это такая прелюдия к игре.

Я включил торшер рядом с кроватью и следом выключил свет. Мягкие тени тут же расползлись по комнате.

— А зачем вы выключаете свет, барин? — прищурилась моя гостья.

— Чтобы создать правильное освещение, — объяснил я.

— А вам рисовать так удобно будет?

Можно уже, конечно, закончить этот диалог, и просто приказать ей по-барски, и она не откажет. Но потом начнется “ой, барин плохой”, “барин заставляет”… Зачем мне это надо? Мне нравится, когда моя репутация работает на меня, а не против.

— Сделай два шага ко мне, — приказал я.

Послушно шагнув, девчонка попала в круг света от торшера, словно пойманная им. И снова приосанилась, выставив все богатство в мою сторону. Сочную налитую грудь плотно обтягивало светлое платье, сквозь которое проглядывало бордовое кружево белья — вообще не в тон одежде, видимо, чтобы его было полегче заметить. Подол обхватывал бедра так тесно, что, казалось, швы вот-вот полопаются, обнажив бордовые трусики, которые тоже было отлично видно. В общем, фигурка была при ней. Явно прошла отбор — ведь на такое место просто так не сядешь. И речь вовсе не о почетном праве убирать господский дом. Сенные девки идут сюда совсем за другим.

— Как тебя зовут? — спросил я, усаживаясь на кровать.

— Люсьена…

И ведь каждый раз одно и тоже: то Дельфина, то какая-нибудь Милана, то вот теперь Люсьена. Любят же девчонки попроще набивать себе цену. Могу поспорить, обычно к ней обращались по-другому. Все-таки “Люська, подои корову” звучит органичнее. Но, в конце концов, это тоже часть игры.

— Очаровательное имя, — я распахнул альбом на пустой странице, коих тут уже осталось не так много. Что поделать, я люблю рисовать.

— Спасибо, барин, — захлопала она ресничками.

Несколько штрихов плавно легли на бумагу, копируя стоящие передо мной линии и изгибы. Терпения моей сегодняшней модели хватило где-то на минуту. А затем извертелась вся под моим взглядом, выставляя то бедро, то грудь в попытке найти позу пособлазнительнее.

— Постарайся поменьше двигаться, — сказал я.

— А что, барин, — не выдержав, она в очередной раз переставила ножку, — у вас нет девушки, чтобы вам попозировать?

— Ты, наверное, уже слышала — отозвался я, ведя карандашом по бумаге, — что во мне течет темная кровь. Так что не каждая девушка рискнет со мной связаться. Все-таки от меня может родиться колдун.

— Прямо целый колдун?..

Ее глаза аж загорелись, потому что ключевое слово — “родиться” — я уже сказал.

Каждая сенная девка, попадая в господский дом, хочет выделиться среди других и закрепиться тут надолго. Благо, природа придумала способ за них — древний как сама жизнь и уже многократно проверенный. Так что им за радость залететь от господина. Ведь мать бастарда — это особая категория, со своими правами, привилегиями и содержанием. Но чтобы такое счастье произошло, надо сначала продать себя подороже.

— Барин Глеб меня тоже звал сегодня, — бросила блондиночка как бы невзначай.

— И для чего? — полюбопытствовал я, перенося ее на бумагу.

— Посмотреть его татуировки…

О, как романтично. Сколько сенных девок, а подкаты не меняются. А ведь потом еще меня же и читером называет. На фоне такого увлекательного занятия, которое предлагает он, вообще сложно не победить.

— Почему же ты не пошла смотреть на его татуировки?

— Решила, что позировать вам будет интереснее. Я еще никогда не позировала…

Ну а мужских татуировок, видимо, насмотрелась.

— Тогда, чтобы тебе было еще интереснее, приспусти лямочку с плеча.

— Барин, — протянула она невинно-игриво, — вы же не позволите себе ничего лишнего? Не знаю, как другие девушки, но я не такая…

Мой взгляд сам собой упал на тонкий браслет на ее запястье с разноцветными камешками, мягко поблескивающими в свете торшера, как бы намекая, что это не самое дешевое стекло — хотя еще и не дорогая побрякушка. Как раз подходящий случаю подарок — Глеб пачками закупает такие. И ведь тут тоже ничего не меняется, любит он отмечаться на самых видных местах. Да-да, конечно, ты не такая — просто в эту комнату еще пока не заходила. Вот такие игры у нас здесь и ведутся.

— Честная, невинная девушка… — хлопая нарощенными ресничками, вещала она.

Ага, пришла невинная девушка к барину полураздетая, только чтобы сказать, что она не дает. И даже красивое модное бельишко специально по случаю надела — а ведь такое надевают не чтобы носить, а чтобы снимать.

— У меня еще ни разу не было… — доверительно сообщила она, выставив напоказ из-под разреза обнаженное бедро.

Еще одна сказочка. По-любому вовсю накувыркалась в своем поселке, пока не сообразила, что с господами кувыркаться гораздо выгоднее. Вот и набивает себе цену, попутно пытаясь еще и меня развести.

— А знаешь, — я оценивающе осмотрел ее бедро, — ты могла бы стать моделью.

Глаза блондинки алчно загорелись от похвалы.

— Но я не об этом мечтаю, — она тут же благоразумно потупилась. — Я девушка простая. Хочу уюта, домик собственный, садик маленький, машинку красненькую и ребеночка…

Ну прямо весь свой райдер по пунктам перечислила. В этом продуманном списке не хватало только мужа — потому что она знала, что хотела ребеночка от тех, кто не женится на таких, как она. Ребенок здесь был бы не столько актом любви, сколько пропуском в беззаботную жизнь, где не придется делать вообще ничего: ни убирать, ни мыть полы, ни готовить. Держу пари, даже за садиком в ее фантазиях ухаживал бы кто-то другой. Из забот останется только любимое занятие, от которого она сейчас открещивалась, делая вид, что этим не занимается. Ведь полировать чужие члены гораздо проще, чем полировать полы — но признаваться в этом как-то не слишком похвально.

И ведь по-любому мечтает не просто залететь, а справиться с этим с одного раза — этакий золотой ваншот, чтобы получить все и сразу, ничего не дав взамен или дав как можно меньше. Вот только есть одна загвоздочка, которой мы со всеми подряд не делимся. От Глеба вообще залететь нельзя, потому что его семя мертвое, а от меня можно только если позволит Темнота. А она меня недолюбливает. Так что, девочка, без шансов — в этой игре меня не развести.

Немного поломавшись, моя модель спустила лямочку, чуть приоткрыв бордовое кружево на пышной груди. Вскоре я закончил рисунок, нанеся пару финальных штрихов. Окинул взглядом напоследок и, с треском вырвав листок из альбома, протянул ей. Девчонка аж приоткрыла ротик, рассматривая свой портрет, на котором вышла на порядок изящнее, чем была в реальности. Я просто поправил все черты, которые мне хотелось поправить до своего вкуса.

— Это, конечно, не браслет, — подытожил я. — Но я просто хотел, чтобы ты всегда помнила, какая ты красивая.

А рисунок и правда получился неплохой — такой можно и на стену повесить. Моя модель довольно рассматривала свой портрет, восхищаясь, какой красивой вышла, и наверняка думая, что именно такой ее вижу и я. На этом этапе можно было, конечно, и руки распустить, как делает кое-кто на этом этаже. Однако мне хотелось посмотреть, чего я смог добиться словами. Давай, детка, покажи мне, какой я особенный. Теперь твоя очередь.

— Все, можешь идти, — я подошел к окну и отвернулся. — Мы закончили.

Пара мгновений — и за спиной раздались звуки. Однако не топот каблучков, а шелест — легкий, быстрый. Можно было вести обратный отсчет. Три, два, один…

— Барин, — мягким грудным голосом позвала моя гостья.

Я медленно обернулся, уже догадываясь, что увижу — девчонки в этом доме не отличались оригинальностью, только личиками и фигурками. Ситцевое платье лежало на полу, а поверх спешно сброшенные пристроились бордовые лифчик и трусики. Сама же блондиночка, полностью обнажившись, стояла у моей кровати, позволяя свету торшера плавно очерчивать все ее изгибы. Вот что на самом деле значит выставить себя в лучшем свете.

— А так вы меня нарисовать можете? — томно выдохнула она.

— Конечно, — сказал я.

Я много чего могу — и отложил альбом. Сегодня он больше не понадобится.

Ep. 05. Дом колдуна (V)

— Пусти меня за руль! — как заевшая магнитола, требовал сидящий рядом Глеб.

За окном на скорости проносились растущие вдоль трассы кусты и деревья. Дорога была идеальной — совсем не такой, как в нашем разъезженном фурами и тракторами захолустье. Мелькающие за окном знаки уже начали обратный отсчет, сообщая, что мы приближаемся к столице. Можно, конечно, было взять билеты на поезд или самолет — добрались бы гораздо быстрее. Однако я не хотел приехать туда телом раньше, чем мыслями. А мысли еле тащились в нужном направлении. Еще и этот полудурок не замолкал.

— Ну пусти за руль, — Глеб канючил уже все дорогу. — Тут же разогнаться можно! А ты еле плетешься!

Ну а ты-то куда торопишься?

— Доразгонялся уже, — отрезал я. — У тебя прав нет.

— Да кого это волнует? — не унимался он. — Ни постов, ни камер! Ну пусти! Вмиг домчим!

— До ближайшего столба?

— А чего такой злой? — друг с прищуром оглядел меня. — Ехать не хочешь? Так и скажи…

Да что ты вообще понимаешь. Ты родился, вырос, да и помереть дважды уже успел — и все в одном и том же месте. Я же сменил не одно жилище и уже давно не понимал, какое из них могу назвать домом. Не хочу ехать? Да я все эти годы мечтал, как вернусь в столицу — вот только в моих мечтах все было несколько иначе. Наверное, так чувствует себя изгнанник, возвращаясь на родину после долгих лет. С одной стороны, ссылка уже закончилась, а с другой — там тебя никто не ждет.

В связи с отсутствием подходящего наследника…

Так и слышу этот резкий самодовольный голос. А может, и к лучшему, что не ждет. Встреча вышла бы не из приятных. Ну а теперь… Смысла оттягивать момент уже не было.

Моя нога до упора нажала на газ, и стрелка на спидометре стала стремительно клониться.

— Эй! — Глеб аж дернулся на месте. — Сам так чмокнешь ближайший столб!

— Что, наш экстремал испугался скорости?

— Чем злиться, — отрезал он, — лучше подумай, кто тебя оживит, если расшибешься!

Я и так знал ответ — никто. Душу, окутанную Темнотой, обратно не вернуть.

Может, и к лучшему. Раз ушел — уйди навсегда. И из мыслей моих тоже, пожалуйста, уйди.

Убрав ногу с педали, я вернулся к прежней скорости.

— Кстати, — бодро заговорил рядом Глеб, явно пытаясь сменить тему, — та сенная навестила меня вчера вечерком. Хорошо так навестила… — хвастливо закончил он и даже поиграл бровями.

— Что, и к тебе успела? — усмехнулся я.

— То есть, — прищурился он, — и у тебя была?

— Ну да. Перед тобой.

— Вот же зараза! — фыркнул друг. — А говорила: “барин, у меня еще ни разу не было…”

— Поверь, тут она даже мне соврала.

Глеб откинулся в кресле, пытливо рассматривая меня, словно пытаясь найти ответ на неразрешимый для себя вопрос.

— И почему все новые бабы вечно проходят сначала через тебя? Все колдовство твое долбаное! Читер…

А ты болван. Это не колдовство, а хорошо налаженный процесс. Было бы у тебя достаточно мозгов, сделал бы так же.

— Зато она у меня до утра осталась, — вновь заговорил он. — От тебя ушла, а у меня осталась! И с утра мы еще повторили. Целых два раза!

Бедная девушка. Сколько выстрелов за ночь сделала — и все вхолостую. Зато браслетиков на руках теперь полно.

— Знаешь, как кайфово было спать всю ночь, — не унимался этот полудурок, — сжимать сочные сиськи и слушать, как она приговаривает: “О, Глеб! О, да!” — начал он кривляться, весьма похоже передразнивая голос нашей общей, как выяснилось, гостьи. — “Ты лучший! Ты лучше всех!..”

— Избавь меня от этой пантомимы. Держу пари, оргазм был таким же наигранным, как и твои самовосхваления.

— Ну если тебе так интересно…

О том, как мне не интересно, тут же сообщил мой смартфон, перебивая эту болтовню громким звонком. На экране поверх карты навигатора появилось уведомление о входящем вызове.

— Тихо! — сказал я. — Мне Агата звонит.

— О, наша ведьмочка, — ухмыльнулся Глеб.

— Вообще, скорее моя, чем твоя.

— Ну пока не твоя — наша. Вопрос еще в процессе… — отозвался поганец и с озорным видом принял вызов. — Да, малышка, чего хотела?

В окошке видеосвязи показались веснушчатый вздернутый носик, копна каштановых кудряшек и карие глаза, с недовольством уставившиеся на нас.

— Я уже не маленькая! Прекращайте меня так называть! — возмутилась наша ведьмочка, затем выдохнула и перешла на елейный голосок: — Мальчики, а вы, оказывается, в столицу поехали?.. И даже не сказали? — а дальше выдала совсем вкрадчиво: — А вдруг бы я с вами захотела?..

Конечно бы захотела — какие тут могут быть сомнения. И мы бы еще неделю ждали, пока ты все свои сумки соберешь, а потом еще неделю, пока у бабушки отпросишься. И ведь все мы прекрасно знаем, что с нами двумя твоя бабушка тебя бы просто так не отпустила. Все-таки она разумная женщина.

— И что мне теперь делать, — Агата надула губки, — обижаться на вас?

— А ты не думала, — предположил я, — что мы не просто так тебе не сказали?

— У больших мальчиков, — подхватил Глеб, — в столице большие дела. А ты еще девочка маленькая…

— Дела! — фыркнула она. — Ведь развлекаться же поехали, да? То есть, когда я вам помогаю, силы свои не жалею, я не маленькая, а как с собой взять — так сразу маленькая?

— Видишь, сама все понимаешь, — похвалил я. — Так что будь благодарна, малышка, я тебя берегу.

— Костя, — буркнула она, — иди к черту!

Ну я примерно туда и еду.

— А я? — влез Глеб, всегда пытающийся получить не меньше, чем я.

— И ты туда же! — проворчала она. — Оба идите!.. И если через неделю не вернетесь, я к вам сама приеду! — и, пригрозив нам пальчиком, сбросила вызов.

Ой, напугала. “Сама” — звучало круто, но невероятно. Несмотря на боевитость, ведьмочка всегда нуждалась в заботливых руках, которые ее с места на место перенесут — желательно, как котенка в специальной сумочке.

— О, тебе еще и сообщение пришло, — Глеб, явно вжившийся в роль секретаря, снова ковырялся в моем смартфоне. — От Ульяны, надо же… Пишет, что ты свой альбом в комнате забыл. И интересуется, — он ухмыльнулся, — неужели ты в столице рисовать не собираешься?

— Все мои сообщения будешь читать? — поинтересовался я и, слегка надавив на эту настырную душу, стряхнул его пальцы с моего смартфона.

— А чем еще заняться-то? — отозвался друг, растирая на миг оцепеневшие костяшки. — Руль ты мне не даешь… Нет, серьезно, Улька убирает твою комнату. Так мило… — он закатил глаза. — А это вообще ее обязанность? И почему тогда только твою? Или твоя пыль чем-то лучше, чем, например, моя?

Да что ж ты начинаешь эту тему — раз за разом. Терпение мое испытываешь или реакции какой ждешь?

— По-моему, — заметил я, — уже пора смириться с тем, что девушка давным-давно отвергла твои обезьяньи приставания.

— Вот увидишь, — самоуверенно заявил этот поганец, — когда-нибудь я обязательно с ней пересплю!

— Куплю торт “Наполеон” в честь твоих грандиозных планов.

— И себе возьми, — парировал он. — Если уж мне не светит, то и у тебя без шансов!

Ну да, конечно — я вообще-то с ней девственность потерял и был в ней больше раз, чем ты вообще сосчитать сможешь. Вот только ты об этом не знаешь — потому что ты же изведешься весь, пытаясь понять, как тебе с этим жить дальше. Хотя в этой ситуации мне больше жалко саму Ульяну, на которую бы тут же полилась лавина идиотских шуток и подкатов. Не для того чтобы мне навредить — просто Глеб такой человек, ему нравится все, что нравится мне. И после фразы “моя, не трогай” его тянет трогать еще сильнее. Обычно это весело, но не в этом случае.

Да и вообще, если я хоть что-то понимаю в девушках — а я как человек воспитанный двумя десятками девушек прекрасно их понимаю, — то с ней ты никогда не переспишь. Потому что для Ульяны есть только один способ потерять меня, и она никогда на это не пойдет.

А ей есть что терять — это просто ты не в курсе.

Наконец дорожные указатели сообщили, что Петербург уже совсем близко. Деревья и кусты вдоль трассы сменились небольшими домиками, густо застроенными, будто наезжавшими один на другой. Казалось, их жители стремились урвать себе кусочек пространства побольше, обделив других. Узнаю столицу.

Куда ни посмотри, лепнина на фасаде, раскинувшиеся мезонины, витые калитки, заборы из мрамора, причудливые фигурки во дворах — все хотели выделиться, стать заметнее на фоне соседей. На что они надеятся? Что императорский кортеж, проезжая мимо, вдруг остановится рядом с одним из таких заборов, и сам глава империи похвалит его владельца за оригинальность? В любом случае, людские амбиции уже выпячивались вовсю — а ведь мы еще только подъезжали к столице.

— Долго ли, коротко ли, — воодушевленно заговорил рядом Глеб, явно придумывая очередную сказку, — а два одиноких юноши, уставшие от суровых нравов провинции…

То есть девок сенных по углам зажимать — это суровые нравы?

— … едут в развратную столицу, чтобы вкусить плоды ее разврата… В мир гордыни и похоти, чтобы предаться им сполна…

— Думаю, ты переоцениваешь столицу, — заметил я.

Хотя чего уж, это черта любого провинциала.

— А у тебя вообще какие планы на этот дом? — в глазах друга запрыгали бесенята. — Давай бизнес намутим, удивим отца! Давай кабаре сами себе сделаем!

Вряд ли “удивим” в этом случае правильное слово.

— А чего размениваться на такие мелочи? — усмехнулся я, сворачивая в нужную сторону. — Может, сразу публичный дом откроешь?

— Ну, может, и открою, — хмыкнул Глеб. — А чего такого? В столице это легально. И вообще, не нравится мне твоя ирония…

— Вот заведи свой дом, там и делай, что хочешь.

— А как же, — прищурился друг, — все мое — твое?

— Домов и женщин это не касается.

— Вот же заговорил! — фыркнул он. — Всегда знал, что наследство портит людей…

Остаток пути Глеб с воодушевлением изучал интернет, ища места, где можно сполна предаться похоти и разврату. Благо, в столице их было предостаточно.

Наконец мы въехали в город и, немного покатавшись по каменным улочкам, мимо словно сросшихся друг с другом домов, объехав несколько каналов и мостов, добрались до нужного места — не в центре, скорее ближе к окраинам. Никто бы в центре не был рад такому дому. Когда-то давно здесь было глубокое болото, и в воздухе будто до сих пор веяло прохладой и сыростью. Внедорожник неспешно поехал вперед — вдоль знакомых особнячков. Правда, двенадцать лет назад они казались мне выше и шире — видимо, время пошло им не на пользу.

Оставался всего один поворот за каменный угол — самый последний на пути. Однако прямо перед ним был установлен временный дорожный знак, которого раньше тут точно не было. Металлическая ярко-красная табличка со всей официальностью сообщала, что проезд далее запрещен. Но в глаза бросался даже не сам знак, а герб империи сверху. Позолоченный двуглавый орел хищно раскинул крылья, как бы советуя сменить маршрут и не рисковать — даже не советуя, а приказывая. Обычные чиновники такие знаки поставить не могут — такие ставят только имперские спецслужбы.

Словно этого мало, под ним болталась еще одна табличка: “Осквернено. Опасная зона” — а под ней сочно-синяя печать Святейшего Синода. Чтобы уж наверняка никто сюда не полез.

Я снова взялся за руль и тронулся вперед.

— А чего ты не объезжаешь? — не понял Глеб.

— Так нам сюда.

— И что, прямо так и поедешь? — прищурился он. — Сюда же нельзя.

Я взглянул на бардачок, где лежала доверенность.

— Мне можно.

И прав быть здесь у меня намного больше, чем давала эта несчастная бумажка.

Ep. 06. Дом колдуна (VI)

Знак, запрещавший проезд, остался позади, и мы вторглись в каменный проулок, непривычно пустынный, словно заброшенный. Буквально в паре поворотов отсюда бурлил большой город, сновали машины и пешеходы, а здесь царила глухая тишина. Только и слышно, как наша машина пробиралась вперед по брусчатке. Дома слева и справа казались неживыми, как декорации — окна плотно закрыты, двери заперты на замки. И ни одного мелькания — ни снаружи, ни внутри.

— Вот тебе и кабаре… — пробормотал Глеб, оглядываясь по сторонам.

Ну а что ты хотел? Дом колдуна — это тебе не пряничная избушка и не парк аттракционов, куда по выходным возят детей. Хотя, конечно, и не такая мертвая зона.

— А вот и он, — я подъехал к железным пикам ворот. — Дом, милый дом…

Три пустых особняка до и три после — а он в самом центре как причина этой пустоты. Двухэтажный, старинный, из черного камня, казавшийся готично-мрачным даже в самый светлый день. Темная башня сурово протыкала небо, делая дом выше всех соседей. Входную дверь украшала ручка в форме оскалившейся собачьей пасти, готовой цапнуть гостя за ладонь. Радушием хозяин этого места никогда не отличался.

Однако сейчас дом смотрелся намного мрачнее, чем обычно. Рядом с окнами гостиной, которые выглядели вполне буднично, виднелись окна хозяйского кабинета, будто завешанные темными шторами. Но если приглядеться — вместо штор на самом деле была густая чернота, вязкая настолько, что за ней не просматривалось ничего — лишь тяжелый туман, наглядно демонстрируя, что значит “Осквернено. Опасная зона”.

Я взялся за железную собачью пасть, и входная дверь со скрипом распахнулась. В глаза тут же ударил сочный серебряный блеск. Стены узкого коридорчика, как гирляндами, были обвешаны крестами и оберегами Синода, которые смотрелись здесь нелепо, словно непрошеные гости. Раздвинув парочку, я положил руку на свободный участок. Холод камня мигом пробежался по коже. Пара мгновений — и по ту сторону стены что-то стукнуло в ответ, будто сердце ударило под моей ладонью — и тут же замолкло. Зато побрякушки Синода задребезжали. Как же их здесь много — они мешают слышать.

— Да уж, — пробормотал Глеб, осматриваясь, — идея с кабаре точно отпадает. И с борделем тоже… Тут не трахаться хочется, а молиться…

Ну надо же — наконец-то в мире появились места, где тебе не хочется трахаться. Неужели взрослеешь?

Наконец мы вошли в просторную гостиную, стены которой тоже оказались изуродованными. Куда ни взгляни, повсюду болтались причудливые фигурки защитных оберегов и серебряные кресты — превращая стены в безвкусные стенды с какой-нибудь барахолки. Смотрю, Синод прямо-таки не поскупился. Зато теперь стало понятно почему: со всех сторон свисали крупные черные капли, словно зашел не в дом, а в пещеру со сталактитами. Стены будто сочились скверной, то ли плакали ею, то ли гноились. Еще более густая чернота окутывала дверь в кабинет хозяина, чьи окна мы уже видели с улицы.

В гостиной нас ждали двое. Однако ни один живой взгляд не ловил внимания так же быстро, как нарисованный взгляд холодных черных глаз. Темные волосы без седины, искривленные в подобии улыбки губы, острые высокие скулы, придававшие лицу хищное выражение. Над камином, потухшим сейчас — но я помню времена, когда он еще горел, — висел большой портрет хозяина дома, Григория Марковича Павловского собственной персоной, чьи черные глаза смотрели с навечно застывшим презрением. Последний раз я видел его лишь мельком около года назад, когда он приезжал с коротким визитом к брату, не удосужившись поздороваться больше ни с кем. Хотя с кем ему еще было здороваться? Больше он там никому не нужен.

Под портретом стояла черная ваза — единственное украшение каминной полки, которого раньше тут точно не было. Урна с горстью праха — все, что осталось от великого и ужасного колдуна.

— Приехали, — торопливо шагнул к нам ждавший внутри приказчик и протянул руку для приветствия.

Савелий был всего на пару лет младше почившего хозяина дома — слегка за сорок, максимум сорок пять. Сколько я себя помню, он всегда служил здесь приказчиком, вел дела. Хороший, ответственный, хозяйственный мужик. Каждый месяц он приезжал в Родное поле и привозил скверну для нас с Глебом — так что знал я его неплохо.

А вот мадам рядом с ним видел впервые. Аккуратный пучок из светлых волос, без единой выбившейся пряди, никакого макияжа, никакой улыбки, никакой попытки понравиться или произвести впечатление. В белоснежной блузе с голубым галстуком, белоснежной юбке ниже колена и белоснежном кителе с большим голубым крестом на левом плече — отличительным знаком Святейшего Синода. Но самым примечательным был взгляд, колючий и режущий, как канцелярский нож. Хотя вряд ли она вообще ходила дальше канцелярии.

— Мои соболезнования, — сказал Савелий.

Мы с Глебом молча кивнули.

— Что он с собой сделал? — нарушая повисшую тишину, спросил я.

— Повесился, — коротко ответил приказчик.

— Записку какую-нибудь оставил?

— Нет, — он мотнул головой, — мессир ни с кем не попрощался, — и снова вздохнул. — Мои соболезнования…

На пару секунд гостиную опять окутала тишина, которую затем нарушил выразительный женский кашель, требующий внимания.

— Позвольте, я вас представлю, — Савелий торопливо указал на незнакомку в форме. — Загорецкая Дарья Алексеевна, — следом коротко представил нас и пояснил: — Она наблюдатель от Святейшего Синода.

Хм. Иными словами, некоторое время чиновница будет жить здесь.

— И надолго, Дарья? — полюбопытствовал я.

— Дарья Алексеевна, — важно поправила она.

“По отчеству? — хмыкнул Глеб в моей голове. — А кто-то не треснет?”

Понять его возмущение несложно. На вид она была всего на пару лет старше нас — ей от силы двадцать пять, ну максимум двадцать семь — кто тут разберет. Но пафоса явно добавлял не возраст — взгляд как-то сам собой упирался в нашивку с голубым крестом на ее плече, которым она как бы невзначай повернулась к нам. Мало ли, вдруг еще не заметим.

— Я здесь, — продолжила мадам из Синода, — пока у дома не появится новый хозяин.

— Ну так мы приехали, — заметил я.

— Значит, вы — наследник? — спросила она, пристально вглядываясь в меня.

В связи с отсутствием подходящего наследника… Взгляд машинально упал на портрет. Как же ты все усложнил.

— Как видите, — ответил я.

— Тогда это для вас, — чиновница указала на журнальный стол.

На витом круглом столике, стоявшем перед камином между двух бархатных кресел, лежала толстая пачка писем, каждое из которых было адресовано лично мне. Надо же, никогда не видел столько корреспонденции: даже у дяди в кабинете столько за раз не лежало. И ведь копились не неделю и не месяц. С тех пор как стало известно о смерти хозяина дома, прошли буквально одни сутки, а уже все так подсуетились. Похоже, никто даже не сомневался, что я сюда заявлюсь.

Подойдя к столу, я вскрыл парочку конвертов. Везде одно и то же “уважаемый”, “досточтимый” — как же люди распинаются, когда что-то от тебя хотят. А они все хотели одного: купить этот дом.

— Уверена, там есть и достойные предложения, — подала голос чиновница.

— По-вашему, мы здесь, чтобы продать дом? — я отложил конверты.

— Мне не важно, кто будет новым хозяином, вы или кто-то другой, — по-канцелярски сдержанно произнесла она. — Лишь бы прекратилось это, — и выразительно показала на черные капли на стенах.

Кстати, отличное замечание.

— Откуда это здесь? — я повернулся к Савелию.

Он коротко рассказал, как нашел тело своего мессира, сочащиеся чернотой стены, запечатанные входы в кабинет хозяина и подвал, где, собственно, и рождается скверна. В общем-то, причина прорыва очевидна: колодец Темноты, главное богатство дома, оказался открыт. Не сумев ничего с этим сделать, Савелий вызвал Синод. Приехал отряд зачистки, но и они ничего не смогли. Только навешали оберегов, эвакуировали тех, кто жил поблизости, и поставили на въезде табличку.

— Чтобы успокоить дом, надо закрыть колодец, — подытожил приказчик. — Но это может сделать только хозяин.

Ага, как и открыть. Забавный момент.

“То есть перед тем, как он это с собой сделал, он спустился в подвал и открыл колодец? — заговорил Глеб в такт моим мыслям. — Зачем?”

Очевидно же: чтобы еще больше подгадить своему неподходящему наследнику. Последней записки он не оставил, а вот последний приветик передал.

Поморщившись, я отвернулся от портрета, нарисованные черные глаза с которого, казалось, презрительно наблюдали за разговором, и направился к темному коридору, ведущему вглубь дома. Благо, провожатый мне здесь не требовался.

— Вы хотите взглянуть на подвал? — угадала чиновница и засеменила следом. — Поверьте, там нечего делать…

Поверил, когда увидел. Стоило распахнуть дверь в конце коридора, как навстречу повалил густой едкий дым, плотно затянувший все внутри. Лестницы, уводящей вниз, не было видно — только пара верхних ступенек, остальное растворялось в вязком мраке, похожем на черный омут.

— Тут был отряд зачистки Святейшего Синода, — пояснила Дарья, не помню как там по батюшке, — и до двери в конце подвала не смог дойти никто. Дальше — настоящее болото. Можете попробовать, если угодно, но только потеряете время и силы. Полагаю, сама дверь сейчас и вовсе не на этой стороне…

Судя по ощущениям, тут полдома уже были не на этой стороне.

“То есть, — уточнил Глеб, заглядывая в черноту следом за мной, — чтобы получить дом, нужно зайти в подвал. Но туда дом не пустит, пока у него не будет хозяина?”

“Оценил иронию?”

“И как быть?”

Понятно как. Раз нельзя зайти с этой стороны, надо зайти с той — с Темной стороны. Одна проблемка: оттуда в наш мир вытягивают мертвых, но вот попасть туда живому… Разве что Темнота сама затянет тебя — если ей будет угодно.

— Видите, — вновь заговорила чиновница, когда мы вернулись в гостиную, — как важно подобрать нового хозяина, — и многозначительно кивнула в сторону писем.

Надо же — какой тонкий и тактичный намек.

— Наши комнаты уже готовы? — я повернулся к Савелию.

— Вы что, хотите ночевать в этом доме? — мадам влезла не в свою беседу.

— А что вас смущает?

— Этот дом, как губка, пропитан Темнотой, — она обвела рукой сочащиеся стены. — Весь, не только подвал. За углами, в шкафах, за запертыми дверьми, на чердаке может быть все что угодно. Оставлять обычного человека в этом доме равносильно убийству. Вы можете просто не дожить до утра! — с нажимом добавила она.

“Как думаешь, — я перехватил взгляд стоящего рядом Глеба, — ты доживешь до утра?”

“Ммм… — он сделал вид, что задумался. — А, подожди, я же уже мертвый… Стоит ли бояться?”

— А где вы здесь видите обычных людей? — поинтересовался я. — Я колдун, как и вы. Как и он, — кивая на портрет.

— Я не знаю, кто вы и чего можете, — отрезала Дарья. — Ныне покойный мессир Павловский не подавал о вас никаких сведений ни в Синод, ни в Синьорию. Даже записей о вас не оставил.

Неудивительно. Он вообще не любил заморачиваться — настолько, что до трех лет у меня даже имени не было.

— Мессир Павловский много чего не оставил, — заметил я. — Нормального завещания он тоже не оставил.

— А может, — взгляд чиновницы стал особенно колючим, — это не случайно? Может, у него были причины для такого решения?

А может, кому-то уже пора уткнуться? Ты-то что об этих причинах вообще знаешь?

В следующий миг за моей спиной раздалось дребезжание. Защитные обереги задергались, словно под ними затрясло стену, и, не выдержав, парочка упала на пол. А очищенная от серебра стена тут же начала покрываться пупырчатой жидкой, как нефть, чернотой, словно прорывающейся откуда-то из глубин. Пара мгновений — и из бурлящих пузырей вылупился глаз с огромным черным зрачком и, моргнув, уставился на нас.

— Видите, — с упреком выдала Дарья, — вы рассердили этот дом! Понимаете теперь, как тут опасно!

И чем она хотела меня напугать? Анаморфом? Серьезно?..

Хмурясь, чиновница вскинула руку. С ее пальцев сорвался тугой черный сгусток размером с небольшой мячик и треснул по стене, ударив прямо в открытый глаз. Тот моргнул, но не исчез.

— Поймите уже, — она отправила следом еще один сгусток аккурат в зрачок, — дом полон Темноты! А если вас затянет ночью на Темную сторону? Уверены, что вам хватит сил оттуда выбраться?

Еще один удар пришелся по черноте, заставляя ту рассасываться под напором. Когда-то и я мог создавать такие сгустки. А ведь далеко не каждый колдун способен работать с Темнотой напрямую. Что ж, теперь я вижу, ты не канцелярская крыса. Вот только если ты так много можешь, странно, что еще не поняла, почему этот дом рассердился.

Ведь и я здесь не случайный гость.

— Вас в Синоде не учили, — спросил я, подходя к другой стене, — что такое резонанс?

Сдвинув обереги, я приложил ладонь, и откуда-то из глубины мигом раздалось биение — учащенное, недовольное, как бьется пульс после большой нагрузки. Вот ирония, куча людей мечтает поговорить с Темнотой, душу готовы за это продать, но чтобы с ней поговорить, ее сначала надо услышать.

— Конечно, я знаю, — с легким раздражением отозвалась Дарья, вбивая остатки глаза в стену, — что такое резонанс!

— Дом колдуна как огромная нервная система, вынесенная наружу, — продолжил я, чувствуя, как биение с той стороны становится все громче, как бы стучась в мою ладонь. — Он, словно живой, может беспокоиться, злиться и радоваться.

— И к чему это все? — буркнула чиновница.

К тому, что управлять домом не сложнее чем чужой душой, а за последние годы я отлично научился ею управлять. Плюс ко всему — он охотно отзывался.

Я звонко хлопнул по стене, стучавшейся в ответ изнутри. Стоило мне убрать ладонь — и на ровном месте вылупился черный глаз. Мадам из Синода даже приоткрыла рот.

Еще хлопок — и еще один глаз послушно вылупился рядом.

— Что?.. Что вы творите?! — выдохнула она.

— А на что похоже?

Я шлепнул снова, украшая стену еще одним глазком. А потом еще и еще одним. Развешенные обереги нервно задребезжали, словно требуя прекратить это безобразие. Прикусив губу, чиновница пульнула сгустком в ближайший глаз. Я хлопнул по стене еще разок, создавая новую мишень.

Серебряные побрякушки стали звякать гораздо громче, явно не справляясь со своей работой. Дарья продолжала рьяно метать. Мне достаточно было одного хлопка, чтобы открыть глаз, а ей двух-трех ударов, чтобы его закрыть. Если бы это оказалось игрой, победитель бы был известен с самого начала.

— Хватит! — возмущенно воскликнула мадам, ударяя новым сгустком. — Прекратите это!

— Вы забыли сказать “пожалуйста”, — я шлепнул вновь.

Стена теперь напоминала толстую пупырчатую пленку, покрытую множеством глаз, и с каждым моим прикосновением вибрировала все сильнее, готовая вытолкнуть еще больше Темноты наружу. А ведь при мощном резонансе этот дом даже может убить.

— Пожалуйста, прекратите! — с досадой выдохнула Дарья и опустила руки.

Судя по ее лицу, наконец поняла, что я могу доставить куда больше проблем, чем этот дом.

Я снова приложил ладонь к стене, но вместо очередного хлопка мягко провел по черной пузырящейся поверхности, с которой гостиную осматривал десяток глаз, и плавно надавил, словно закрывая веки каждому из них. Дом, казалось, дрожал в ответ.

— Успокойся, — сказал я, ощущая нервное биение под своей ладонью. — Я приехал.

Удары по ту сторону постепенно стали становиться глуше, будто пульс из ускоренного возвращался в нормальный. Дребезжание оберегов вокруг становилось тише, а затем все глаза разом послушно закрылись, и чернота бесследно растворилась в стене, вернувшись туда, откуда пришла, и услышав то, что я до нее донес.

Видишь, твой дом меня помнит — не то что ты.

— Пока вы здесь, — я повернулся к притихший Дарье, — вам не нужно переживать, что рассердится дом. Переживать нужно, что рассержусь я.

— Делайте, что хотите, — после паузы отчеканила она. — Только делайте это поскорее. Пожалуйста.

Развернулась и, стуча каблуками, направилась прочь — из гостиной в темный коридор первого этажа, где были гостевые комнаты. Следом громко хлопнула двери, и обиженно зазвенела кучка висящих на ней оберегов.

“Ой, как ей не терпится от тебя сбежать, — прокомментировал Глеб — Все-таки бесить людей — твой профессиональный талант…”

Закинув вещи в приготовленные комнаты и попрощавшись с Савелием, которому пока дверь в подвал не откроется, делать в этом доме нечего, мы решили развеяться и набраться сил. До темноты тут в любом случае делать нечего и нам — Темнота об этом позаботилась. Вот такой каламбур.

Так что мы с Глебом направились в одно милое местечко неподалеку с яркой мерцающей вывеской в форме полуголой девицы. Стоило зайти, как нас тут же облепили сочные красотки, оправдывая вывеску, и растащили по приват-кабинкам, где девочки сначала разделись сами, а затем устроили стриптиз и нашим карманам. Правила в заведении оказались строгими: дадут посмотреть по одному тарифу, потрогать по другому, а отсосут по третьему. По итогам нас раздели почти на тысячу имперских рублей — раза в три больше, чем в родном захолустье. Хотя сервис был таким же, как и там. Могли бы брать и меньше с учетом качества услуг. Для справки: на эту сумму провинциал может снять в столице квартирку. Но, конечно, это важно, только если негде жить — нам-то было где.

Расслабившись и поужинав, мы вернулись обратно в дом, как раз к закату, который живописно окрашивал безлюдную улицу. А еще говорят, что в столице не протолкнуться — у нас же тут ни одного соседа.

Напоследок мы разожгли камин и устроились в креслах около него, любуясь на горящие поленья. Огонь словно немного разгонял Темноту, которая к вечеру, казалось, стала в гостиной еще гуще.

— Я тут подумал, — заговорил Глеб, глядя на черные капли, сочащиеся по стенам, — а сколько стоит кубик скверны на рынке?

Отличный вопрос — знал, о чем спрашивал. Потому что скверна сейчас даже дороже нефти — во всяком случае, именно ее называли жидким черным золотом. В некоторых сделках скверну даже использовали для бартера, и эта валюта была надежнее, чем доллар, фунт стерлингов, швейцарский франк или немецкая марка. Да куда там: даже надежнее, чем золотой имперский рубль.

Кубик стоил порядка пятидесяти золотых рублей — что, в принципе, довольно много. Два кубика — и семья среднего достатка может питаться полнедели. Двадцать кубиков — и провинциал может снять вполне приличное жилье в столице.

Мы же сейчас фактически сидели на источнике — причем не только в переносном смысле. Судя по смачному бурчанию откуда-то снизу, подвал был прямо под нами — как раз под двумя креслами у камина. А бурчание было таким, словно там взрывались гейзеры.

— То есть, вот если взять это все, что есть в подвале, — Глеб поерзал на бархатном сидении. — А в подвале там наверное кубиков… наверное до хрена, — очень точно подсчитал он. — Сколько же мы тогда сможем заработать?

— Вы не о том думаете, — подала голос мадам из Синода, коротавшая вечерок с книгой в другом конце гостиной. — Пока у дома не появится новый хозяин, никакой скверны добыть не получится.

— Сотни тысяч? — друг продолжал усиленно подсчитывать в уме. — Миллионы? Это ж сколько бабла!.. Да все сучки столицы наши будут!..

С другого конца гостиной раздалось выразительное “ХМ!”

— Тут вообще-то дама, — прилетело следом.

“Прояви немного манер,” — посоветовал я.

— Прошу премилостиво меня извинить, — Глеб повернулся к ней, — но за даму вас в этой форме сложно принять. Вот если бы вы ее сняли…

Поморщившись, дама повернулась ко мне.

— Угомоните вашего родственника, пожалуйста!

— Да вы не беспокойтесь, — отозвался я. — Если не будете раздеваться, то вам ничего и не угрожает.

— Да что вы за люди! — буркнула Дарья. — Как с вами под одной крышей жить-то можно!

А ведь, судя по лицу, раньше она и правда думала, что самая большая нечисть в этом доме обитает в подвале.

— Давай, как станем миллионерами, — вернулся к теме друг, — свой стрип-бар откроем.

— Ты же еще днем хотел кабаре.

Не давая дообсуждать эти увлекательные планы, кто-то постучал во входную дверь. Довольно громко и довольно настойчиво, чтобы это можно было принять за ветер. Мы с Глебом переглянулись.

— Открой, — предложил я.

— Твой дом, ты и открывай, — быстро сказал он.

— Если бы этот дом на самом деле был ваш, — влезла мадам с другого конца гостиной, — вы могли бы открыть эту дверь, не поднимаясь с места.

— Ну так может, вы откроете, — я повернулся к ней. — Вам все-таки ближе.

— Я что, по-вашему, прислуга?

Увы. Тогда бы мне не пришлось поворачиваться. Стук в дверь настырно повторился, как бы намекая, что незваный гость так просто не свалит. Мы с Глебом снова уставились друг на друга.

— Даже не думай, — заявил он, — ты меня не заставишь!

На самом деле я мог заставить его сделать все что угодно. Хоть брейк-данс в гостиной станцевать, хоть на голове пройтись. Но можно поступить и проще.

— А вдруг там девица какая-нибудь? Одинокая красавица ищет ночлег или просто на огонек зашла… Тогда кто первый увидит, того и будет.

— Сюда? — с иронией отозвался друг.

— Здесь, к твоему сведению, когда-то жило два десятка женщин…

— Ну почему бы и не открыть, — Глеб мигом поднялся с кресла. — Вдруг какая захотела вернуться. Все-таки развратная столица. Все возможно! Не тебе ж отдавать…

Он бодро зашагал к выходу. Следом раздался скрип. Я видел, как дверь в коридорчике распахнулась, но еще не видел, кто за ней. Однако уже по голосу Глеба понял, что не тот, кого он ожидал.

— И кто ты такой? — с недовольством спросил он, проявляя свои манеры во всей красе. — Что тебе надо?

— Добрый вечер! — в ответ раздался бодрый голос. — Я пришел с деловым предложением. Могу поговорить с Павловским Константином Григорьевичем?

Ep. 07. Темная сторона (I)

“Какой-то странный тип со странным чемоданом, — тут же прокомментировал Глеб. — Держит так, будто внутри деньги. Впустить?”

“А чемодан большой?”

“Ну вместительный.”

“Пусть заходит.”

Даже любопытно, кто и что хочет мне предложить.

— Проходите, — к Глебу вдруг вернулись манеры.

Входная дверь со скрипом захлопнулась, и вслед за другом в гостиную вошел мужчина лет тридцати — настолько живописный, что хоть сейчас фотографируй и на обложку какого-нибудь журнала про успешный успех. На руке дорогие часы со значком модного бренда прямо на циферблате, на лацканах золотые запонки — в общем, безделушки с претензиями. Сам одет в белоснежную рубашку и красный костюм-тройку в шотландскую клетку, а на шее повязан алый шелковый платок с узором другого модного бренда. Гость словно надел все лучшее, что у него было, чтобы произвести дорогое впечатление. Жаль только, что носить не умел.

— Константин Григорьевич, тут к вам посетитель, — с еле различимой иронией протянул Глеб и плюхнулся обратно в кресло.

Мужчина замер у камина, опасливо оглядывая черные капли скверны на стенах и крепко — будто опасаясь, что отберут — сжимая кожаный чемоданчик в руке. На вид и правда довольно вместительный. После недолгого созерцания красот моей гостиной посетитель торопливо одернулся и принес соболезнования, а затем без лишних прелюдий перешел к сути своего делового предложения.

— Константин Григорьевич, — произнес он, стараясь больше не смотреть на стены, — мой клиент хотел бы купить этот дом.

— А с чего вы и ваш клиент взяли, что этот дом продается? — уточнил я.

— Все продается, лишь бы цена была подходящей, — философски отозвался посетитель. — К тому же я пришел к вам с щедрым предложением, — он выразительно тряхнул чемоданчиком в руке. — Выгоду получат все участники будущей сделки. И вы в первую очередь…

А следом широко улыбнулся, словно демонстрируя, как мы все будем радоваться, когда заключим его сделку. Вот такой позитивный делец. Держу пари, именно с этой улыбкой он залезет к тебе в карман и заберет все ценное, что там лежит, попутно убеждая, что все это исключительно ради твоей выгоды и в твоих интересах.

— Ну предположим, — кивнул я. — И за какую же сумму ваш клиент готов купить дом?

— Мой клиент предлагает десять тысяч имперских рублей.

А произнес таким тоном, будто целый миллион. Будто, лишь услышав его предложение, мы сразу должны с облегчением выдохнуть, что хоть кто-то решился купить этот дом, и тут же на него согласиться.

“Это что, всего десять визитов в стрип-бар?” — Глеб мысленно хохотнул.

Мой взгляд скользнул по письмам на журнальном столике. Я, конечно, не читал все, но уже в первом из открытых цифра была больше — минимум на один нолик в конце. Надо же, какая щедрая подачка. Похоже, этот тип принял нас за наивных провинциалов, которых можно облапошить на раз-два. Даже гнилая хибарка на окраине стоит больше, а у нас тут целые запасы скверны.

— Этот дом стоит дороже, — озвучила Дарья очевидное всем.

— С учетом обстоятельств цена более чем выгодна, — делец даже не моргнул.

Для кого же, интересно?

— Десять тысяч, — повторил он, словно речь шла о самой лучшей сделке в нашей жизни, — которые вы сможете забрать прямо сейчас, — и выразительно тряхнул чемоданчиком в руке.

Кожаные стенки, казалось, аж распирало изнутри. Вот только с учетом озвученной суммы — рублевыми купюрами, что ли?

“Кажется, кто-то держит нас за идиотов, — прищурился Глеб. — По-хорошему или как обычно?”

“По-деловому. Как учил твой отец.”

Даже стало интересно узнать предел этой безграничной щедрости.

— Но вы же слышали, — я перехватил взгляд дельца, — дом стоит дороже.

— Наверное, вам стоит предложить побольше, — вкрадчиво протянул друг.

Гость с легким беспокойством переступил с ноги на ногу, будто удивленный, что мы еще не повелись.

— Я услышал вас, господа, — мгновенно переобулся он. — Приложу все силы и уговорю своего клиента на двадцать тысяч.

“О, двадцать тысяч — двадцать походов в стрип-бар,” — с иронией подсчитал Глеб.

— Двадцать тысяч — это очень не мало, господа, — делец явно решил, что мы раздумываем, и снова перешел в боевой режим: — За этот геморрой! Конечно, вы можете попробовать справиться с домом сами. Но это очень сильный, очень страшный дом. Вы можете провести здесь долго: недели, месяцы, а может и годы, обуздывая все это, — он обвел рукой черные капли на стенах. — Подумайте, оно вам надо? Когда выгоду можно получить уже сейчас…

И ведь говорил же с искренним недоумением, как от такого прекрасного предложения можно вообще отказываться. Интересно, а если бы из стены сейчас вылупился глаз, он бы повысил цену или, наоборот, понизил?

— Зачем вам эти проблемы? Есть хороший человек, который готов купить дом, снять этот груз с ваших плеч…

Ага, и переложить на свои. Тот, кто его послал, и правда думает, что здесь откровенные лохи? Судя по посреднику — да.

— И кто же ваш щедрый клиент? — полюбопытствовал я.

— Он пожелал остаться анонимным. Но если вы готовы на сделку, деньги получите прямо сейчас, — деловой жук снова тряхнул чемоданчиком.

— Увы, — я покачал головой, — но мы по-прежнему не заинтересованы в вашем выгодном предложении.

На миг в его глазах мелькнула досада, и тут же губы растянула радушная, все понимающая улыбка человека, всегда готового войти в ваше положение.

— Хорошо, — закивал он. — Ради вас иду на риск. Тридцать тысяч! Но это последнее предложение! Выгоднее уже не будет…

“Соглашайся, — с сарказмом бросил Глеб, — целый месяц будем каждый день по стрип-клубам ходить!”

— То есть вы считаете, что это справедливая цена за дом? — уточнил я.

— Да, это справедливая цена за дом, — ответил делец, звуча крайне убедительно. — Уж поверьте моему опыту, я не одну такую сделку провернул. Вы еще и в плюсе останетесь…

— Хорошо, — кивнул я. — Мы согласны на тридцать тысяч.

— Да? Вы согласны? — он аж подскочил на месте, словно сам не поверил, что развел-таки простофиль.

— Да, — сказал я, тоже звуча крайне убедительно. — Только не рублей.

— А чего? — мигом отозвался жук. — Долларов? Фунтов стерлингов? — и чуть руки не потер в предвкушении, решив, что сделка будет еще выгоднее.

— Нет, — сказал я. — Бронзовых труб.

— Чего? — не понял он.

— Мы хотим тридцать тысяч бронзовых труб.

— Вот такого диаметра, — добавил Глеб, рисуя руками огромный круг. — Как член слона.

Делец завис на пару мгновений, видимо, вспоминая свой последний визит в зоопарк.

— Вы шутите? — наконец оправился он.

— А разве похоже, что мы шутим? — отозвался я.

Дарья на другом конце гостиной прыснула и тут же закрыла рот рукой, делая вид, что не смеется. О, привыкает к нам к наша мадам. Хоть с чувством юмора все в порядке, а то я уж подумал, что она безнадежна.

— Да где мы возьмем столько труб? — озадаченно пробормотал посредник.

— Ну в таком случае, — я развел руками, — раз вы пришли неподготовленным…

— Ладно-ладно, — он снова натянул деловой вид. — И зачем вам столько труб?

— Понимаешь, — охотно пояснил Глеб, — мы возьмем их все вместе, соединим друг с другом, чтобы получилась длинная, обалденно длинная труба, и тогда мы посадим в нее тебя и отправим отсюда нахер…

— Потому что дом не продается, — закончил я.

Пару мгновений делец растерянно хлопал глазами, то краснея, то бледнея — явно осмысляя самое выгодное предложение в своей жизни. А затем глубоко выдохнул, возвращая самообладание.

— Солнце уже садится, — бесстрастно выдал он, глядя на последние лучи заката за окном. — Скоро будет очень темно. Всего доброго, господа. Приятной ночи, — и, решив не продолжать эту приятную беседу, торопливо удалился.

— Видишь, — я повернулся к Глебу, как только дверь за гостем захлопнулась, — а твой отец говорил, что нас в люди нельзя пускать. Вполне себе по-деловому поговорили.

— Да, мы еще их научим в столице, как вести с нами дела…

В этот миг из глубины дома раздались какие-то завывания, словно ветер гулял по этажам и стучал в каждую дверь.

— Что за вой? — прислушался друг.

— Видимо, где-то побрякушки отвалились, — усмехнулся я.

— Как смешно, — едко заметила мадам с другого конца гостиной. — Просто напомню, что если вам кажется, что над вами закачалась люстра, вам не кажется. Если за дверью кто-то ходит — вам опять не кажется. Если лестница за спиной скрипит — вам снова не кажется. Повторюсь, дом полон Темноты. Здесь за любым углом может быть что угодно…

— Кроме женщины! — фыркнул Глеб.

Дарья сурово пробежалась глазами между нами.

— Постарайтесь сохранить ваше чувство юмора до утра, господа, — и, поднявшись с места, направилась к себе.

— Как думаешь, — задался вопросом друг, провожая ее глазами, — если мне ночью вдруг станет страшно и я постучусь к ней в комнату, она пустит?

— Не обольщайся. Максимум на что тут можно рассчитывать — это печать Святейшего Синода на лоб. И оберег на шею.

В темном коридоре, где скрылась Дарья, хлопнула дверь и провернулся замок. Из подвала под нами по-прежнему доносилось сочное бурчание, словно у дома несварение, а на втором этаже, где были наши комнаты, что-то натужно завывало. И только в гостиной тихо — лишь огонь трещал в камине.

— С остальными выгодными предложениями будешь знакомиться? — Глеб кивнул на письма на столике между нами.

Пачка выглядела внушительной и оказалась довольно тяжелой. Не удивлюсь, если тут отметилась половина колдунов Петербурга. Сколько желающих-то поживиться за мой счет.

— Для них есть применение и получше, — отозвался я и отправил всю пачку в камин.

Вот куда идите со всеми вашими щедрыми предложениями. Такие дома не продают и не покупают — такие дома только отнимают.

Глеб подхватил кочергу и помог конвертам уйти поглубже, где огонь пылал пожарче. Пламя тут же бодро накинулось на бумагу. Подняв голову на висящий сверху портрет, я привычно встретился с холодным презрительным взглядом. Надеялся, что я отсюда сбегу? Не дождешься.

Горящие окна гостиной напоминали глаза огромного зверя, который может сожрать в любой момент. Стараясь не оглядываться, делец спешил прочь и искренне не понимал, почему не вышло. Он включил весь свой тон, всю силу вложил, уговаривая — эти двое должны были проникнуться и поверить, что сделка им выгодна. Однако почему-то не сработало. А он вообще-то полагался не только на свои ораторские навыки. Однажды ему — Юре Вишнякову, простому парню из простой семьи — удалось-таки достучаться до Темноты. И она дала ему дар убеждать людей, забалтывать их, словно немножко притуплять мозги разговором. И ведь на некоторых колдунов тоже действует. А тут, хоть бы хны обоим — даже глазом не повели.

За спиной что-то звонко хрустнуло, и он нервно обернулся. Ветка, всего лишь чертова ветка… Выдохнув, Юрий ускорился. Вообще, он часто работал с колдунами, проценты в этой сфере выше. Однако каждый раз приходилось видеть какую-то жуть. Но то, с чем он столкнулся сегодня, стало просто вершиной всего.

Даже сейчас, торопливо шагая прочь, он каждой клеткой тела чувствовал звенящее напряжение за спиной — как будто взведенная пружина мышеловки грозилась вот-вот захлопнуться и обрушиться на голову. То же самое было и в доме: особняк аж звенел какой-то не высказанной злостью, сочился весь Темнотой. Жуткие черные капли, свисающие по стенам, казалось, в любой момент сползут и затянут непонятно куда — откуда уже не выбраться. А эти два молодых хама сидели как ни в чем не бывало, словно их не пронимало вообще. У них интуиция есть? Хотя бы инстинкт самосохранения у них же должен быть… Неужели ничего не чувствовали?

Кто такой вообще этот сын Григория Павловского? Откуда он взялся? Парень как из колодца выпрыгнул. Представляй он из себя хоть что-то, о нем бы уже давно все слышали. Но для обычного человека он вел себя странно. Если уж он, Юрий, сумевший заключить сделку с Темнотой, там еле выдержал, то обычный человек в этом доме находиться бы просто не смог — содрогнулся бы и уже давно сбежал. Кто этот парень вообще такой?

Последние лучи заката почти исчезли в ночи, и, наплевав на все, делец перешел на бег. Главное — успеть до темноты. Черт знает, вроде все прошло благополучно, но мало ли, что там может со спины прилететь.

Обогнув угол, он выскочил к черной машине, стоявшей прямо у знака “Осквернено. Опасная зона”. Эх, знал бы про этот знак, взял бы в два раза больше за услуги. Он поймал свое отражение в зеркале заднего вида и поморщился. Лицо бледное, будто раскрасили мелом, шейный платок насквозь промок от пота — теперь еще и на химчистку тратиться. Одни потери. Распахнув дверцу, Юрий плюхнулся на заднее сидение и только здесь немного выдохнул. Хорошо хоть, что мумия, которая сидела тут же, неплохо платила.

— Ну как? — прохрипел старик иссохшимися губами.

— Отказался.

— То есть не уговорил? — дряхлая рожа скорчилась. — Идиот, надо было предложить больше! Кто тебя вообще учил работать?

Эх, надо было еще повысить ставку за вредность.

— Но вы же сами говорили, что это максимальная сумма.

— Но своей-то головой надо думать!

Вот же вонючий старый чирий. С кем только не приходится иметь дело.

— А вы уверены, что этот дом вам нужен? Я всего ничего в нем пробыл, а меня уже…

— Потому что ты — слабак, — с презрением сплюнул старик. — А этот дом — настоящая жемчужина, если у тебя достаточно сил с ним справиться!

Так и подмывало спросить: а почему ж тогда ты сидел тут? Старый хрыч явно ощущал вибрации и витающую в воздухе опасность — раз не рисковал даже из машины высунуться, только приказы отдавал. А ему приходилось исполнять эти идиотские приказы.

— Сын Павловского… что ему надо? — морщинистая рука требовательно взмахнула.

К счастью, прежнего хозяина особняка Юрий лично не знал — лишь видел пару раз. Но будь тот жив, вообще бы ни за какие деньги в этот дом не пошел.

— Сказал, что не собирается продавать.

— Да какая разница, что он сказал! — ну вот, старик опять развонялся. — Ты работать должен! За что я только плачу?!

— Конечно, господин, я понял. Завтра все исправлю.

На некоторое время в салоне повисла тишина, а потом иссохшиеся губы снова задвигались.

— То есть, — старикан забормотал себе под нос, — этот молокосос приехал из ниоткуда туда, где его не ждали, и думает, что он здесь нужен? Ну посмотрим, доживет ли он до завтра… Может, и исправлять ничего не надо…

Моя новая комната была моей старой комнатой, которую я когда-то давно занимал. Правда, выглядела она немного не так, как я ее помнил. Черные капли, как и в гостиной, гроздьями свисали по стенам. Мебель казалась дряхлой и старомодной, а из окна открывался вид на безлюдную темную улицу, освещенную тусклым фонарем и луной. Зато в глубине дома больше не подвывало — наоборот, он будто утонул в тишине. Ни голосов, ни скрипа дверей, ни топота ног, когда все дружно разбредаются по комнатам — как в усадьбе у дяди.

Здесь же, несмотря на размеры особняка, жильцов только трое. Дарья обосновалась на первом этаже, словно специально поселившись как можно дальше от нас. Мы с Глебом устроились на втором, и он уже дрых в паре дверей отсюда. Соседнюю же со мной комнату я решил оставить для кое-кого другого — кого тут сейчас не хватало. Тут вообще не хватало людей — в этом доме никогда не было так пусто.

Савелий сказал, что в последние месяцы его мессир жил один. Странно. Тут всегда жили женщины — пифии, если точнее. Их было полно — как воробьев в щедрой кормушке. Десятка два, не меньше — хотя я тогда еще не умел считать. Зато в памяти остались спадающие по плечам локоны, глаза с широкими черным зрачками, почти без радужки, длинные белые платья и босые пятки — они почему-то всегда ходили по дому босые. А в темноте порой казались призраками. Все красивые, женственные и чуток безумные. Бывало, свернешь за угол — и сразу кто-то подхватывает, тискает, прижимает к груди, что-то ласково напевая или пытаясь расцеловать. Сейчас бы я не отказался обнять хоть одну из них. Этот дом был напрягающе пустым.

Как здесь можно жить одному?

Кто вообще в своем уме останется наедине с Темнотой?

На тумбочке у кровати заерзал смартфон, словно вырывая из ночной тишины. Та, о ком я как раз недавно думал, хотела моего внимания. И отлично знала, как его привлечь. Уля прислала фото, охотно пополняя мою коллекцию приятных изображений. Лица на снимке не было — он начинался от шеи и заканчивался у талии. По обнаженной коже обильно струились капли воды, пока ладонь с длинными бледно-розовыми ноготками дразняще сжимала аккуратную грудь, будто напоминая, какая та упругая. Следом пришло и сообщение.

Уля: “Угадай, кого тут не хватает?..”

Я перезвонил, и через пару мгновений она ответила. Включенная камера поймала раскрасневшееся лицо, мокрые разбросанные по плечам волосы и тонкий халатик с вырезом, открывавшим вид на заманчивую ложбинку. Капли воды еще поблескивали на коже, явно показывая, что выскочила из душа только что. Этакий прямой репортаж.

— А почему не в том же виде, что на снимке?

— Чтобы ты лучше понял, что оставил, — парировала Уля.

— Думаешь, не заберу?

Она улыбнулась.

— Как устроился?

— Вот примерно так, — я обвел камерой комнату. — Это моя дверь, это окно, это шкаф, а это моя новая кровать. Угадай, кого здесь не хватает?

— Твоего альбома для рисования, — чуть ехидно отозвалась она.

Вот же прицепилась к этому альбому. У меня с одной тобой только три под кроватью лежат, причем во всех позах и ракурсах, на которые хватило фантазии. Можно сказать, я на тебе и рисовать-то научился — как впрочем и всему остальному.

И это я еще молчу про гигабайты твоей обнаженки на моем смартфоне.

— Не страшно там ночевать? — задумчиво проговорила Ульяна, вглядываясь в черную каплю на стене за моей спиной.

— А что может быть страшного в обычном доме?

— Все-таки это дом колдуна… — в голосе проскользнула тревога. — Мало ли, что может случиться…

— Ты сейчас занимаешься не тем, что надо, — с улыбкой заметил я.

— А что надо? — она прищурилась.

Капли с мокрых волосов уже обильно смочили халатик, сделав его почти прозрачным на плечах и груди.

— Меня всего день нет, а ты уже и забыла? Баловать меня, радовать меня, делать мне приятное и заботиться обо мне…

— Моя любимая работа, — с улыбкой произнесла Уля.

Ну вот какая работа? Тут у нас вообще-то сказка не про Золушку и не про идиота-принца, который выбирает содержанку по размеру ноги. Нет, эта сказка про прекрасную — хоть уже и не невинную — деву и разбойника, который ее бессовестно взял в плен и творит теперь с ней всякие непристойности.

— Хочу ту же картинку, что на снимке, — потребовал я, поудобнее устраиваясь на кровати.

— А что мне за это будет? — отозвалась пленница, кокетливо поигрывая тканью на плече, то слегка скидывая, то натягивая обратно.

— Покажу при встрече.

— “Покажу” или “накажу”? — лукаво протянула Уля. — Я не расслышала…

— При встрече разберешься, — усмехнулся я.

Хмыкнув следом, она неспешно, давая мне насладиться зрелищем, потянула халатик с плеча. Ткань плавно поехала вниз, открывая все больше. Розовые ноготки игриво пробежались по коже, устраивая уже не первый за вечер стриптиз — но этот, конечно, был самым крутым. Потому что я за него не платил. И потому что тут я был единственным посетителем.

Раздев Улю и вдоволь налюбовавшись, я пожелал ей спокойной ночи, а вскоре и сам выключил свет и улегся в кровать. Однако стоило сомкнуть глаза, как рядом раздалось отчаянное “тук-тук-тук”. Словно где-то в комнате началось землетрясение — небольшое такое, локальное, становясь с каждой секундой все громче. Когда я распахнул глаза, тумбочка рядом с кроватью аж качалась, будто изнутри заперли кота и он теперь нервно долбился наружу. “Тук-тук-тук”… Распахнув ящик, я достал оттуда привезенную с собой баночку со скверной, которую мне доставили как раз из этого дома и которая теперь, как в истерике, черными нитями билась о стенки и крышку, пытаясь их проломить. Что, так рада возвращению домой? Даже я так бурно не радуюсь.

Я убрал банку поглубже в шкаф. Но стоило только сделать шаг, как снова раздалось долбящее, отлично различимое “тук-тук-тук”. Скверна продолжала бунтовать, явно показывая, что уснуть мне не даст, куда ее ни запихни. Я достал склянку обратно. Черные нити сплелись в огромный клубок и теперь бились внутри, как птица в неволе. Не став их сдерживать, я свинтил крышку, и вся масса мигом выпрыгнула наружу. Шлепнулась на пол, черной кляксой ринулась к двери и ловко просочилась под проем — словно показывая, куда идти и мне, если чего-то в этом месте хочу.

Ep. 08. Темная сторона (II)

Скверна неслась вперед, извиваясь черными змейками по полу, стремительно стекая по ступеням лестницы вниз. Следуя за ней, я довольно быстро понял, куда она так отчаянно стремилась — туда, откуда ее когда-то забрали, где она когда-то родилась. Будто ведомая воспоминаниями, черная масса уверенно миновала темный коридор в глубине дома и просочилась в подвал. Изнутри не доносилось ни звука. Я распахнул скрипучую дверь, и в лицо мгновенно повеяло холодом. Все внизу окутывал плотный едкий дым, как густой кисель — я словно открыл люк неисправной канализации. Видимыми оставались лишь верхние ступени лестницы, по которым скверна торопливо стекла вниз и бесследно растворилась в этом непроглядном омуте. Слышно было только легкое шелестение, с которым черные змейки копошились по полу, словно ожидая меня. Я шагнул следом, зная, что это единственный путь. Технически еще имелся путь назад, но он был дорогой обратно, в прежнюю жизнь. А мой дом тут.

Я спускался все дальше по лестнице — все глубже в дым, чувствуя, как он окутывает тело, будто заворачивая в пелену. Ноги вязли, руки сковывало — с каждым шагом я словно все сильнее погружался в болотную топь. Лестница закончилась, и я ступил на каменный пол, но видно его не было, как впрочем и моих ног. Все растворялось в этой тягучей дымке, охватывавшей меня уже по грудь. Шаг — и утонула шея. Шаг — и накрыло с головой. Окружило как туманом, затянуло как в трясину — щипая, кусая, царапая, обжигая со всех сторон. Темнота всегда действует так: она не заботится, насколько тебе приятно.

В этом кромешном мраке, казалось, исчезло все. Лишь змейки скверны вились под ногами, не спеша, будто давая мне привыкнуть. Они медленно поползли вперед, и я пошел следом. Пара шагов — и в тишине вдруг раздался голос, приглушенный, словно доносившийся издалека.

— Смотри, — крикнул Глеб, — это наш воздушный змей!

Это и правда было издалека — из очень далеких воспоминаний. Без спроса черный дым затянул меня в это вязкое болото — в один солнечный летний день восемь лет назад, когда три подростка отправились прогуляться по дядиному поместью: я, Глеб и Уля. В памяти до сих пор маячил ее короткий джинсовый сарафан и длинные стройные ноги, от которых я почти не мог отвести глаз. То, что она тогда составила нам компанию, было необычно — все-таки старше нас на два года, за ней как раз пытался приударить средний брат Глеба, который ближе ей по возрасту и мог предложить развлечения посерьезнее. Но в тот день Ульяна гуляла с нами — чем льстила нам обоим.

Вообще, девчонок около нас было полно: и в нашей с Глебом школе, и в селе Павловка, жителей которого мы уже достали своими шалостями. На тот момент мы передергали все косы, до которых только могли дотянуться. Но Уля… Она была как бы неприкосновенна. Вокруг нее всегда было полно правил: “не дразнить Ульяну”, “не обижать Ульяну”, чуть позже появилось “не лезть Ульяне под юбку”. При этом никого не волновало, что она простолюдинка, а мы дворяне (хотя мы и сами-то аристократы только в третьем поколении) — в Родном поле все границы и условности будто стерлись. Важными оставались только таинственные серые глаза и стройные голые ножки. Мое первое желание было связано именно с ней. И большая часть эротических фантазий, кстати, тоже. Спокойная, тихая, даже загадочная, что у нее на уме — черт поймешь — и от этого ее внимания хотелось еще больше.

Не знаю, чего именно в тот день добивался Глеб, а я усиленно старался ей понравиться — и только потом понял, что мне можно было и не стараться.

— Смотри, — Глеб указал на верхушку дерева, — это наш воздушный змей!

Ярко-оранжевый с мордой дурацкого клоуна, змей, улетевший от нас на недавнем четырнадцатилетие Глеба, завяз в листве огромного раскидистого дуба. Недолго думая, я распахнул ладонь, и среди пальцев заиграла густая чернота. Немного покатав ее по руке, косясь на Улину улыбку, я сформировал аккуратный черный сгусток — то, чему успел научиться и что неплохо получалось — и запульнул в цель. Змей дернулся, несколько листьев и сломанных веточек полетели вниз. Но вместо того чтобы упасть, игрушка завязла в листве еще глубже.

После я много раз задавался вопросом, что бы было, если бы этот чертов шар все-таки сбил этого чертового змея на землю. Жизнь могла бы быть совсем другой. Лучше или хуже — не знаю. Просто другой.

— Все, хватит читерить! — Глеб бодро шагнул к дереву. — Ну что, полезли наперегонки?

О, нет. Я как городской житель, проведший значительную часть детства в столице, считал ниже своего достоинства лазить по деревьям. Это была забава деревенских мальчишек, к которым пусть не по происхождению, но по сути принадлежал Глеб, родившийся и выросший исключительно в родном захолустье.

— А тебе воспитание позволяет? — полюбопытствовал я.

— А у нас тут законы деревни! А по законам деревни, — озорно шепнул друг, — кто залезет выше, тому и приз, — и скосил глаза на Улю.

И ведь я по взгляду видел, что побесить меня ему хотелось гораздо больше, чем впечатлить ее. Вот такой поганец.

— Что, единственный способ отличиться? — таким же шепотом отозвался я.

— Смотрите и учитесь, господа! — с энтузиазмом возвестил он.

С грацией макаки Глеб стал карабкаться по стволу, показывая свою удаль — ибо ничем другим ему, очевидно, не удалось похвастаться.

— А я не умею лазить по деревьям, — заметила Уля рядом.

— Буквально не могу представить ни одной ситуации, — отозвался я, — когда тебе это понадобится.

Хотя если бы ты все-таки полезла — да еще и в этом сарафане, — я бы на тебя посмотрел снизу вверх.

— А если меня что-то напугает, — задалась вопросом она, — и рядом не будет ничего, кроме дерева?

— Если тебя что-то напугает, — улыбнулся я, — бежать надо не к дереву.

— А к кому? — Уля склонила голову на бок.

— Эй там, внизу! — Глеб сверху потребовал внимания. — Я не мешаю? Смотрите уже! — и, обнимая ствол, полез еще выше.

— Хватит, — бросил я, когда ветка неприятно треснула под его кроссовком, — расшибешься!

Однако друг продолжал целеустремленно карабкаться. Уля рядом со мной нахмурилась, глядя на падающие на землю листки.

— Правда, слезай, — подхватила она. — Вдруг упадешь…

— Расшибешься, — пригрозил я, — сам домой ковылять будешь!

— Расслабьтесь! — отозвался он, залазя все выше. — Доберусь до верхушки, помашу вам оттуда!..

В этот миг ветка треснула и переломилась под его ногой. Глеб попытался перескочить на другую, но, не успев, сорвался вниз.

Его короткий матерок, испуганный вскрик Ули, удар тела о землю — и полная тишина. Друг не смеялся над своей неудачей, не охал от боли и вообще не двигался. А шея вывернулась под неестественным углом. Это было самое худшее мгновение в моей жизни. В такие моменты у некоторых время словно бешено ускоряется, они даже не успевают понять, что произошло. У меня же, наоборот, оно замедлялось, растягивая весь ужас происходящего.

Уля снова вскрикнула — и это вывело меня из оцепенения.

— Быстро в дом! За помощью!

Она тут же сорвалась с места, а я остался с Глебом, склонившись над ним, надеясь, что хоть что-то можно сделать. Видя, как стремительно бледнеет его лицо. Прислушиваясь к дыханию, ловя стук сердца. И понял, что уже поздно — он не дышал и сердце не билось.

Он был мертв.

Мертв.

От отчаяния, от бессилия, от злости, что он оставил меня так легко — неужели он оставил меня так легко? как он мог меня так оставить? — я с силой ударил его по груди залитыми чернотой ладонями. В последней попытке его вернуть. Внезапно мне навстречу появилась, словно вырвалась из его груди дрожащая серебряная нить, как тонкое призрачное щупальце. Не отсюда — оттуда. Вход на ту сторону вдруг приоткрылся. Меня будто поманила Темная сторона, позволив заглянуть глубже. Я знал, что это. Знал, что однажды смогу. И знал, что еще не готов. Но в тот момент все это было неважно — я уцепился за крохотный шанс, готовый сам умереть, лишь бы вытащить его.

Горящими ладонями я схватился за эту еле осязаемую нить и рванул к себе. Все случилось очень быстро — буквально за доли секунды. Так стремительно, что уже миг спустя это казалось какой-то иллюзией, бредом нервного напряжения. А затем Глеб вдруг резко выдохнул.

Не прерываясь, я отчаянно вливал в него силу — зная, что делать, но точно не зная как. Однако судя по тому, как друг с хрустом провернул шею, судя по тому, что она снова выглядела нормально — мне удалось.

— Костя, ты чего?!..

Он вскрикнул, он вскочил — словно до этого просто ударился о землю и всего лишь отбил задницу. А вот я, наоборот, упал. Грудь что-то яростно сдавило изнутри, глаза мгновенно заволокло, а в ушах раздался незнакомый шелестящий шепот “отпусти ее…” Конечно, я сразу понял, о чем речь. Не мог не понять.

Затылок резко ударился о стену, когда меня вытолкнуло наружу — как оказалось, не только из воспоминаний. Я даже не сразу понял, где очутился. В глаза бил лунный свет. В ночной тишине позвякивали обереги, через которые пытался вылупиться очередной анаморф. В камине лежали не догоревшие поленья. Оставалось загадкой, как я попал в гостиную, как выбрался из окутанного дымом подвала — меня словно выкинуло сюда из пустоты. Черные глаза с портрета смотрели пристально и холодно. “Отпусти ее” — ты бы мог сказать точно так же.

Некоторое время я стоял на месте, прижимаясь спиной к стене — словно пережив все это заново.

Следующие несколько дней после происшествия вся дядина усадьба стояла на ушах. Отцу Глеба, который, казалось, поседел за один день, нужен был условный виновник, на ком можно выместить все свое недовольство. А на ком выместить? По-хорошему, виноват был Глеб, но вместо него обвинили во всем дуб-убийцу, покусившегося на барского сына, и срубили под корень — теперь там пенек.

Однако я всю эту суету пропустил, поскольку те дни провел в бреду. Вот ирония, Глеб, который умер, был в порядке, а я лежал как труп. Обычно до совершеннолетия вообще не рискуют этим заниматься — я же принял чужую душу в тринадцать лет. Ощущение было не из приятных: во мне будто разлагался труп, будто я сам гнил изнутри. И если кто-то хочет знать, какова на вкус темная сила — на вкус она как дерьмо. Очень не рекомендую.

Звяканье серебра вокруг становилось все громче, а затем сразу несколько оберегов со звоном осыпались на пол — этот дом сильнее побрякушек Синода. Следом из очищенного куска стены напротив вылупился глаз и уставился на меня. Тебе-то чего надо? С удовольствием бы сейчас в тебя чем-нибудь запульнул — но, увы, больше ничем не мог. Так уж вышло, что душа Глеба легла неправильно и заблокировала мою — с тех пор я больше не чувствую Темноту внутри себя и доступа к ней не имею. А для колдуна — это практически как руки потерять, причем обе сразу и ноги в придачу.

После я долго, несколько месяцев восстанавливался. Первое время словно заново учился дышать — грудь сжимало как тисками от любого неосторожного вздоха. Тошнило от всего: от еды, от каждого резкого движения, от громких звуков, от тишины. Пожалуй, хуже всего было от тишины — именно тогда этот незваный шепот становился громче и отчетливее.

“отпусти ее…”

Он напоминал нечто среднее между шипением змеи и шелестом ветра за кладбищенской решеткой. Навязчивый, вкрадчивый, будто обволакивающий мозги — этот шепот мешал думать хоть о чем-то еще, кроме ее советов — рекомендаций, команд, приказов. Как еще назвать эту хрень?

“отпусти ее…”

Очень многие мечтают услышать зов Темноты. Хотят, чтобы она с ними поговорила, молят, чтобы она им ответила. Однако они не понимают главное: если сильно просить Темноту, она никогда не ответит. Чтобы ее услышать, надо молчать. Вот только порой, когда ее слышишь, хочется оторвать себе уши — ведь она может шептать совсем не то, что тебе понравится.

Мне же Темнота нашептывала всего два слова “отпусти ее” — а затем еще два “станешь сильнее”. И так месяцами. Месяцами этот надоедливый голос звучал в моих ушах, вызывая все новые приступы тошноты своей навязчивостью.

“отпусти ее…” “станешь сильнее…” “отпусти ее…”

Как же ты, сука, бесишь!

И только месяцы спустя, ничего не добившись, этот шепот становился все тише и тише. И наконец пропал.

Я думал, что больше никогда его не услышу. Но три месяца назад он вернулся — когда этот полудурок, желая не пойми кого поразить, разбился на треке, а я его опять удержал.

“отпусти ее…” — словно пронеслось по гостиной и тут же затихло, оставляя загадкой, правда ли я это сейчас слышал или просто показалось.

Глаз в стене напротив медленно закрылся и исчез в жидкой черноте. Сердце вдруг застучало в груди — как-то неестественно громко. Я сорвался с места и кинулся по ступеням вверх. Резко распахнул дверь нужной комнаты и влетел внутрь. На кровати, укрывшись одеялом, лежал Глеб, бледный в проникающем сквозь окно лунном свете. Прежде чем я понял, что он безмятежно спал, я ущипнул его душу, проверяя сохранность. Друг тут же заворочался и сонно распахнул глаза.

— А ты чего тут? Кошмар, что ли, приснился?

— Скорее привиделся.

— Аа… — протирая глаза, он приподнялся с подушки. — Ну хочешь, я тебе колыбельную спою или сказку расскажу? А может, вообще рядом посижу, пока не уснешь? — сквозь зевок хмыкнул он.

— Да спи ты уже, сказочник.

Усмехнувшись, я вышел из его комнаты и закрыл дверь. Ну какие тут могли быть сожаления?

Лунный свет, проникая сквозь высокие окна, казалось, разбрасывал тени по коридору — неестественно длинные, которые падали на меня, словно закрывая дорогу к спальне, и, не растворяясь, ползли за мной. Я повернул голову. На стену будто был наведен невидимый проектор, пуская изображение костлявой огромной пятерни — как будто скелет великана пробирался сюда, бесшумно подкрадываясь в мою сторону. Миг — и эта гигантская тень, обретая объем на ходу, сошла со стены на пол и материализовалась в черную костлявую ручищу. Я замер, и она замерла, перегораживая мне путь.

Это что — аномалия? То есть у тебя тут и аномалия есть? Хотя чего удивляться.

Если анаморф — самая примитивная из всех форм, довольно неустойчивая и нестабильная и в целом не представляющая ничего особенного (обмажь скверной табуретку, и есть шанс, что она начнет двигаться, но ничего разумного из этого не выйдет), то аномалия это уже гораздо серьезнее. Это устоявшаяся мыслящая форма, которую колдун может подчинить и поставить себе на служение.

Эту тенеходящую пятерню, насколько помню, называют Харон. Он может материализовываться в огромную ручищу, одну или две — в зависимости от степени опасности, которую почует. Может стремительно уходить в тень и бесшумно появляться из нее. Этакий ниндзя-убийца в виде большой костлявой конечности, которая бродит по дому, где ей вздумается. Хорошо же ты позаботился о безопасности своего жилища.

Вот именно поэтому в дом колдуна без приглашения обычно не ходят. Такие места не бывают не защищены. Ну а идти в дом мертвого колдуна — глупо вдвойне. Эта ручища как дикий пес на цепи, который привык лаять, потому что хозяин его кормит; а потом хозяин умер, и пса не покормили — можно только представить его недовольство. Вот и ищет сейчас, на кого бы его выплеснуть.

В принципе, за Глеба волноваться незачем. Это же Темнота — ее не интересует тело, только душа. А его душа у меня, у меня их целых две — что эта грабля и почувствовала. Вполне понятно, что она тут забыла.

Ручища застыла напротив, заняв своей черной тушкой полкоридора и встав у меня на пути. Огромная и явно сильная. Неудивительно, если учесть, сколько в этом доме халявной скверны — откормилась как следует. И вот теперь, не придумав ничего лучше, навела свою костлявую пятерню на меня, готовясь то ли схватить, то ли обрушиться — словно еще принимая решение. Аномалии нападают только, если решат, что ты слабее, чем они. Однако уровень развития мозгов у аномалии максимум как у дворового пса. Как с этим песиком обращался прежний хозяин?

Ха. Знаю.

— Чего встал? — сказал я. — С дороги, — и пошел прямо на него.

Огромные черные пальцы дернулись и торопливо уползли обратно в тень, в которой тут же растворились. А я спокойно вернулся к себе в комнату.

Черные капли все так же свисали по стенам. Убедившись, что в комнате с утра ничего не изменилось, я развернул ладони и осмотрел. Ночью, когда я вынырнул из воспоминаний, на короткий миг показалось, что руки горели — как будто с них была готова вот-вот сорваться чернота. Но сейчас я снова ничего не чувствовал — вернее, чувствовал. Однако совсем не то, что хотел.

Я далеко не первый раз ночевал в этом доме, но раньше мне не было так хреново. Казалось, что-то огромное сидит на моей грудной клетке, не давая ей развернуться, и давит как пресс. Темнота будто испытывала меня на прочность, будто проверяла, что еще можно выдавить. Если стошнит сейчас, довольна будешь? Так бывает, если принять слишком много скверны — сейчас же по ощущениям меня словно перемазало ею с головы до ног.

Одевшись, я спустился в гостиную, полюбовался каплями на стенах и подошел к двери в хозяйский кабинет, чью ручку тоже украшала оскалившаяся собачья пасть. В проеме внизу аж клубилась чернота, плотно запечатывая вход. Я взялся за ручку, потянул, но дверь не поддалась. Логично: сюда сможет зайти лишь хозяин. Затылок словно царапал холодный взгляд нарисованных черных глаз. На ум приходило только одно условие — только одна вещь, которую я могу сделать, чтобы получить этот дом себе. Хоть прямо сейчас. Вот только как мне потом с этим жить?.. Слишком мерзко даже для тебя. Хотя для тебя-то как раз вполне нормально.

— Вообще отлично выспался, — бодро перепрыгивая через ступеньки, Глеб спускался в гостиную. — А говорила, страшный дом… Ничего не почувствовал!

Откуда бы ты почувствовал — душа-то твоя у меня.

— Так что зря вы жути наводили, — бросил он в другой конец гостиной, откуда появилась Дарья.

Все в той же белоснежной форме Синода с голубым крестом на плече, со строгой прической и не менее строгим лицом — она вышагивала как часовой, вернувшийся на пост. Остановилась у стены и задумчиво уставилась на побрякушки на полу, отвалившиеся в том месте, где ночью вылуплялся глаз.

— Как вам спалось? — следом чиновница уставилась на меня. — Ночь прошла без приключений?

— Хотите обсудить мои сновидения? — сухо отозвался я.

Она что правда до сих пор думает, что это нас с ней заперли? Это не нас с ней заперли, а ее с нами.

— А мои не хотите? — влез Глеб. — Мне, Дарья, снились вы. И вы были не в форме…

— Если вы надеетесь, — холодно отчеканила она, — что сможете меня выжить отсюда пошлыми шутками, то вы ошибаетесь.

— А пошлыми действиями? — оскалился друг.

Отмахнувшись, чиновница повернулась к стене и стала навешивать побрякушки обратно на место.

“А ведь по опыту, — не унимался Глеб, — такие скромняги в постели просто геенны огненные!”

“Имей в виду, если эта геенна тебе все подожжет, мне даже не жалуйся.”

“Чего такой злой?”

С того момента у дуба, как я перехватил его душу, у нас появилась ментальная связь — наш никому невидимый секрет. И этого полудурка я слышу постоянно, даже когда порой его бы хотелось и заткнуть. Лишь однажды эта связь прервалась — три месяца назад. Я тогда почувствовал, как сдавливающие грудь тиски исчезли, больше не мешая жить. И на короткий миг снова почувствовал в себе Темноту. Мне стало свободно, легко и пусто — и я кинулся возвращать его обратно к жизни.

— Поехали завтракать, — я бросил ему ключи от машины.

Понятия не имею, нужен я этому дому или он хочет меня грохнуть. В любом случае ловить до вечера тут нечего. А мне сейчас нужно побольше приятного — в любой доступной форме.

Немного прокатившись, мы выбрали довольно уютное кафе с вывеской на входе, обещавшей лучшие завтраки в столице. Завтраки, правда, оказались весьма скромными по меркам нашего родного захолустья. У нас стол обычно ломился, ибо дядя считал, что изобилие рождается только из изобилия — и настоящий русский завтрак должен быть именно таким. Здесь же, в столице империи, под лучшим завтраком, как ни странно, подразумевали его английский вариант с жареным беконом, омлетом, приготовленными на гриле овощами и тостами. Глядя на всю эту мешанину на тарелке, я даже сначала подумал, что мне не захочется есть. Но затем накатил дикий голод — дом словно вытянул из меня все силы, и теперь надо было хорошенько восстановиться.

— Да мы будто на нефтяной скважине сидим! — разглагольствовал под бекон Глеб, которого все еще будоражила мысль о запасах скверны в подвале. — Какое “Родное поле”! Можно сидеть на этом и доить. Надо только бренд придумать…

— А бренд уже есть, — с иронией отозвался я, подхватывая кофе, — “Родной подвал”. Можем даже коллаборацию сделать с твоим отцом. Будет скверну в молоко добавлять или в сыры. Потребители дуреть начнут…

Глеб прыснул прямо в чашку.

— О, представляю его реакцию на эти “планы”. Святейший Синод так не накажет!.. А знаешь что самое смешное… — начал он и завис, уставившись куда-то вглубь зала.

Вообще была только одна причина для такого его внезапно подвисания. Однако тут их оказалось целых две.

Без особого труда я проследил за его взглядом. Посетителей в столь ранний час было не так много — видимо, не так много желающих отведать лучшие завтраки в городе. Пара мгновений — и я легко нашел тех, от кого выпал Глеб. За столиком неподалеку сидели две абсолютно одинаковые девушки. Светлые волосы были уложены в одинаковые косы. Фигурки обтягивали одинаковые летние платья, тонкие и довольно не скромные, подчеркивая полушария отличного размера, которых тут имелось сразу четыре. Казалось, будто в глазах двоилось — между девчонками не было вообще никаких отличий. Даже косы у них лежали в одну сторону. Каждая вертела в руке ложку, перед каждой стояло по вазочке с мороженым. И обе с интересом смотрели в одну сторону.

“Опа, — Глеб наконец отвис, — это они нам, что ли?”

Явно строя глазки, девушки смотрели на нас, а потом синхронно помахали нам ручками, видя, что мы тоже смотрит, и обе захихикали — не оставляя сомнений, что все это внимание именно нам. Следом их стулья — опять же синхронно — скрипнули. Убедившись в ответном интересе, близняшки поднялись с мест и, улыбаясь, направились к нашему столику вместе со своим вазочками — демонстрируя отличные бедра и стройные ножки.

— Доброе утро, господа, — одна, хлопая ресничками, остановилась рядом.

— Каждый день тут бываем, — игриво подхватила вторая, — но таких симпатичных молодых людей ни разу не видели…

“Я же говорил, вот она развратная столица! — с воодушевлением бросил Глеб. — К девчонкам даже подходить не надо! Ты только посмотри — сами так и лезут…”

— Можно мы к вам присоединимся? — хором спросили близняшки.

Ну как таким девушкам отказать?

Ep. 09. Темная сторона (III)

Взгляд скользил между девушками, даже вблизи не находя отличий. Две пары пухлых красных губ, густые ресницы и пронзительно-зеленые глаза — сразу аж четыре штуки. Близняшки уселись рядышком и аккурат между нами. Обе крутили в руках вазочки с мороженым и обе улыбались. Как будто зеркало поставили посередине стола — настолько полной казалась симметрия.

Без лишних предисловий мы познакомились. Ту, которая приземлилась рядом со мной, звали Анфиса, а ближе к Глебу — Василиса.

— Но при более близком знакомстве нас можно называть Фиса и Лиса, — заметила моя соседка.

Надо же, еще только подсели, а уже завели речь о более близком знакомстве. Мне нравились их скорости.

— А вы тоже похожи, — протянула соседка Глеба, рассматривая нас.

— Мы тоже братья, — охотно пояснил он. — Двоюродные только…

— Вы не местные, да? — спросила та, которая рядом со мной, Анфиса.

— А что, по нам сильно заметно? — отозвался я.

— Ну, вы не взяли ничего сладкого, — девушка мило улыбнулась. — А завсегдатаи знают, — она показала ложечкой на себя и сестру, — что в этом кафе отличные десерты. Одни из лучших в городе. Очень рекомендуем…

“Чего, кому какая?” — уже начал мысленно делить Глеб.

“Какая разница, — отозвался я, — они одинаковые.”

Похоже, это первый раз, когда девушек легко поделить.

— Любите сладкое? — спросила та, которая Василиса, зачерпывая ложечку мороженого.

— Не отказываемся, — друг уже буквально раздевал ее глазами.

Мило улыбнувшись, она потянула чуть подтаявшую массу к пухлым красным губкам и как-то изумительно неловко умудрилась промазать.

— Ну почему у меня все течет… — со вздохом протянула близняшка.

Белая тонкая струйка запачкала ей губки и потекла по подбородку.

— Потому что ты неаккуратная, — как заботливая мамочка, пояснила Анфиса и слегка подалась к сестре.

Подхватила ее подбородок двумя пальчиками одной руки, и та покорно замерла, подставляясь. А потом пальчиком другой Анфиса вытерла сначала ее губки, а следом и струйку мороженого, и, отпустив сестру, выразительно аж с причмокиванием облизала этот пальчик.

На пару секунд над столом повисла тишина, давая нам переварить это зрелище. Девчонки прямо-таки сами напрашивались на более близкое знакомство со скоростью, которой позавидовали бы даже во вчерашнем стрип-баре.

“Хочу обеих!” — выдохнул мне прямо в мозг Глеб.

“А, по-моему, нас хотят в чем-то поиметь.”

“Главное, чтоб обе сразу!”

Кокетливо улыбаясь, Анфиса подхватила ложечку из своей вазочки, покрутила в воздухе и демонстративно разжала пальцы. Ложка со звоном шлепнулась на пол — прямо между сестричками.

— Господа, — близняшка игриво стрельнула глазками между нами, — не поднимите?

Стол аж дернулся. С такой скоростью Глеб — добрая душа — подрядился угождать дамам. В этих вопросах ему не было равных. Вот такой услужливый — прямо дамский угодник.

“Чур обе мои!” — заявил он уже оттуда.

“С чего это обе?”

В ответ раздалось лишь глухое “БУМ!” Стол снова дернулся — видимо, друг треснулся головой.

“Она без трусов, прикинь! — следом выдохнул он. — Василиса которая!”

“И как же ты это понял?”

“Да она сама показала! Просто ноги раздвинула, а трусов нет! Тебе тоже на это надо посмотреть!”

Ага, еще по грязному полу кафе я не ползал. К тому же вакантное место сейчас было занято другими глазами. Василиса же, чье женское богатство подвергалось тщательному осмотру, как ни в чем не бывало улыбалась и ковырялась ложечкой в своем мороженом.

“Вот она развратная столица!” — довольно протянул из-под стола Глеб.

“Вылазь уже — не позорься.”

Тем не менее он продолжил трансляцию.

“Тут такое происходит!.. Вторая руку положила ей на колено и теперь наглаживает! Между ног… под подолом… О, ты просто не представляешь, что тут происходит!”

Да вижу я, что тут происходит — просто с другого ракурса. Анфиса, тоже улыбаясь как ни в чем не бывало, опустила руку под стол и что-то там деловито творила.

“Все, я не могу! — заявил Глеб. — Я присоединяюсь!”

И ведь реально присоединился. Возня под столом стала гораздо бодрее. Василиса, чуть ойкнув, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, явно наслаждаясь происходящим.

— У тебя такой нетерпеливый брат… — протянула Анфиса, с лукавым прищуром глядя на меня. — Не хочешь тоже помочь с ложкой? Под столом что-то интересное…

Да я уже в курсе, что там под столом. И судя по всему, уже как минимум двое — Глеб и твоя сестричка — стали получать удовольствие. Люди, которым очевидно без разницы где, друг друга нашли.

— Ну так может, переберемся в место поудобнее? — предложил я.

— А вот это уже хороший диалог, — отозвалась моя соседка.

А до этого то есть был плохой?

Она слегка толкнула сестру под бок. Василиса медленно, словно вырванная из неги, открыла глаза и посмотрела на близняшку, которая ей еле заметно кивнула. Понятно, кто тут главная. Хотя это было понятно и так.

Затем под столом раздалось какое-то шебуршание — видимо, Василиса закрыла доступ.

“Ну вот, все закончилось, — с легким недовольством подтвердил Глеб. — Она свела колени.”

О, нет — я чувствовал, что все только начинается.

Друг вылез из-под стола с выражением на лице, что ему не хватило.

— Твоя ложка, — он положил прибор около Анфисы.

— Если хотите продолжения, — проигнорировала она, — то вот…

Подхватив салфетку, близняшка вытащила карандаш из сумочки и стала что-то быстро корябать.

“Что она пишет? — спросил Глеб со своего места. — Номер телефона?”

“Слишком мало цифр для номера,” — ответил я, глядя, как она выводит ровные нолики.

“Тогда что? Цену, что ли?”

Отложив карандаш, Анфиса с игривой улыбкой протянула мне салфетку. Нет, это был не номерок. Внутри красовалась четверка и четыре нуля за ней. Я молча поднял глаза.

— Это цена, — пояснила моя соседка.

Да я вижу, что цена. А нехило девочки себя оценили — сорок тысяч на двоих.

— А не слишком дорого?

— Которую мы заплатим вам, — сказала Анфиса.

“Опа, — вновь оживился Глеб, — это что-то новое… Соглашайся!”

— За дом, — закончила она.

В беседе повисла пауза, как бы расставляя все по своим местам.

Обычно цену женщинам, которые меня окружали, я отлично знал, а в некоторых случаях даже сам ее назначал. Но эти две меня здорово удивили. Всего за пару секунд их цена резко упала в моих глазах.

— То есть, — уточнил я, отодвигая салфетку, — все происходящее, весь этот перформанс был просто частью делового предложения?

— Нет, — качнула головой Анфиса, — все происходящее было обещанием десерта, который вы получите, если примете наше деловое предложение.

— И он будет очень сладким… — причмокнула губками Василиса.

“То есть, по их мнению, — подытожил Глеб, — мы выглядим как парни, у которых с этим все настолько плохо, что мы про*** дом, который нам потенциально может приносить сотни тысяч, а то и миллионы, за смешную сумму и обещание потрахаться с двумя близняшками?”

О да. Сейчас я видел, что они ценят себя гораздо больше, чем написали на бумажке. А себя, видимо, добавили бонусом, чтобы сделка не казалась уж совсем грабительской.

“Да, ты все правильно понял. Девочки себя сильно переоценили.”

— По-моему, более выгодных условий вам никто не предложит, — Анфиса поймала мой взгляд. — А с нами сделка будет еще и приятной…

“Да, — протянул друг, — они точно хотят нас поиметь. Вот только почему-то мне это не слишком нравится…”

— Заключите сделку с нами, точно не пожалеете, — подхватила Василиса, облизывая сладкие от мороженого губки.

А девочки-то все продумали. Даже места, похоже, специально распределили: та, которая мозг, села рядом со мной, а которая тело — с Глебом.

— Соглашайтесь, — следом подхватила ее сестричка, — мы будем отличными хозяйками…

Еще хором это скажите. В общем, понятно. Если это все, чего вы хотите, то можно и заканчивать переговоры.

— Дом не продается, — сказал я.

— Смысл тебе упорствовать? — Анфиса игриво положила свою руку поверх моей и погладила. — Ты все равно с этим домом не справишься. Зачем тебе столько проблем?..

Надо же, еще одна пытается снять груз с моих плеч. Какие же все-таки отзывчивые люди живут в столице.

“Давай поласковее, — Глеб поймал мой взгляд. — Все-таки мы любим сладкое.”

“Буду так ласков, как только смогу.”

“Бедные девочки, сами себе все обломили…”

— Дом не продается, — повторил я, погладив ее руку сверху своей. — Но за озвученную сумму с радостью продадим машину. А если оставите десерт, то даже десятку скинем.

Миг — и лица близняшек впервые стали непохожи. Если Анфиса, хранившая общий мозг на двоих, недовольно скорчилась, то ее сестричка что-то усиленно обдумывала.

— По-твоему, — Василиса наконец произвела подсчет, — мы стоим десятку?

По-моему — гораздо меньше.

— Даже не мечтайте! — другая сестричка с досадой скинула мою руку со своей. — Мы для вас слишком дорогие!

“Интересно, — задался я вопросом, — а дорогая женщина — это сколько рублей за килограмм?”

Глеб заржал, а возмущенные близняшки вскочили из-за стола — очень синхронно, кстати говоря.

— Ты еще с этим домом намучаешься, — заявила мне Анфиса. — Сто раз пожалеешь, что отказался! А лучшего все равно никто не предложит! — и гордо удалилась вместе с сестрой.

А вот тут они здорово ошибались. Не прошло и получаса, как к нам на улице подошел незнакомец в сером костюме и торжественно сообщил, что готов купить дом. Этот готов был снять с меня груз аж за целых пятьдесят тысяч имперских золотых рублей.

— Дом не продается.

Фраза стала фразой дня. Я повторил ее далеко не раз, не два и даже не три. К нам словно выстроилась очередь из желающих заключить сделку. Где бы мы ни были, куда бы ни сворачивали, к нам всегда кто-то подваливал с очередным выгодным предложением. Вообще везде: на тротуаре, в Летнем саду, на набережной, в ресторане, где мы обедали, даже на катере, где мы катались по каналам. Все эти люди, как навязчивые чайки, ходили за нами и щелкали клювами. Сначала мы их считали. Потом, когда количество перевалило за десяток, Глеб просто встречал каждого нового фразой:

— О, еще один!

Такое чувство, что у колдунов столицы было особое сарафанное радио, и каждый последующий неизменно предлагал больше, чем предыдущий. Своим отказом я будто мотивировал их повышать цену. К вечеру она поднялась уже до трехсот тысяч.

— За такую сумму можно купить квартиру прямо у дворца, — важно сказали нам.

Ага, трешку — комнату мне, комнату Глебу и еще комнату, чтобы мы друг друга не передавили. Вот именно об этом мы и мечтали, когда покидали необъятное раздолье Родного поля.

Одни сразу понимали категоричное “нет”, другим приходилось повторять еще категоричнее — аристократических манер порой не хватало, зато здорово помогало воспитание, полученное в нашем захолустье. А самому настырному — тому, который навязался во время прогулки на катере — пришлось даже непрозрачно намекнуть, что вода в Мойке, несмотря на лето, холодная и не очень чистая.

Самое смешное, что каждый считал, что мы похожи на провинциальных идиотов, которых запросто можно облапошить. Но тут даже не вопрос, на кого мы похожи — скорее, вопрос, на кого мы не похожи. А по общему мнению, мы не похожи на тех, кто может справиться с этим домом.

— Ни черта они нас недооценивают, да? — бросил Глеб за ужином в ресторане. — Столичные колдуны, блин… Что надо сделать, чтобы дом стал твоим? Скажи, если чем помочь…

От этой темы меня уже начинало тошнить. Да знал я, что надо сделать — чем больше думал, тем меньше сомневался. А вот тебе, поверь, лучше этого не знать.

— А чего опять такой злой? — друг прищурился. — Ничего ж не случилось.

— Да я идеально добрый, — отозвался я, разрезая стейк; капли крови разбрызгались по тарелке.

Оставалось только вернуться в дом и послушать, как наша мадам начнет твердить про его продажу. А если у ворот обнаружится еще и толпа желающих сделать новые выгодные предложения, то это будет вообще вершина моей доброты.

— А поехали развлечемся, — заговорщически протянул Глеб.

— А ты что за день не развлекся? — сухо заметил я. — Весело же так было.

— Поехали девчонок поищем, — не отставал он, — а то я взорвусь!

Ну поехали. А то если тебя не выгулять, ты же дома на Святейший Синод накинешься. В лучшем случае расценит это как государственное преступление, а в худшем будешь валяться подпаленный каким-нибудь заклинанием против нечисти. Да и мне не повредит что-нибудь приятное.

— Эх, вот бы каких-нибудь близняшек найти… — мечтательно добавил друг.

Близняшек мы, конечно, не нашли. Женщины вообще не находятся по заказу — особенно, если ищешь их бесплатно. Так что пришлось работать с тем, что есть. Благо, выбор в столице был гораздо больше, чем в провинции: и клубов, и баров, и сосок.

— И что вы отмечаете? — с ходу подошли к нам две девушки, едва мы только сели за столик в одном не самом дешевом заведении.

— Наследство получили, — бодро отозвался Глеб, пообещавший сегодня болтать за двоих. — Дом в столице!

— Дом в столице? — уточнили они, заинтересованно опуская свои попки вокруг нас.

— Так что сегодня гуляем, — заявил друг, жестом подзывая официанта, чтобы заказать еще. — И ни в чем себе не отказываем, — добавил он таким тоном, словно наделся, что и нам ни в чем не откажут.

Нам и правда не отказали. Сразу после всей компанией мы поехали в довольно пафосный пятизвездочный отельчик в центре, с золотой вывеской и красной дорожкой на входе. Однако тут мы недооценили столицу — девушки сказали, что можно разделить удовольствие на четверых. Правда, если номер будет люкс. Но мы были воспитаны в старых традициях — так что взяли два комфорта. Все-таки когда речь идет о сексе, член Глеба — это последнее, что я хочу видеть.

Огни вечернего города мелькали за окном. Закат уже разливался вовсю. Что-то довольно напевая себе под нос, Глеб сидел за рулем, а я устроился рядом, просматривая свежие фотографии на смартфоне. Моя спутница на этот вечер с удовольствием давала себя снимать — до, во время, после процесса — в общем, когда захочешь. Вообще все давала. Я пролистнул очередную фотографию и очередную удалил. То, что было на снимках, оказалось немного не таким, каким казалось в полутемноте бара и в полумраке номера — там она производила лучшее впечатление. Девчонка явно умеет себя выгодно подать, но не более того.

Она была на шестерочку из десятки. Хотя ниже семерки я обычно не опускался. Что поделать, иногда надо брать то, что есть.

— Вот же у тебя фетиш, — хмыкнул Глеб, косясь в сторону моего экрана, — то рисовать, то фотографировать…

А что в этом плохого? Все приятное, что вижу вокруг, я стараюсь снимать или зарисовывать — словом, запечатлевать. Чтобы потом, когда мне это особенно нужно и ничего приятного под рукой нет, хотя бы пересмотреть эти приятные моменты. Красивые девушки, классные пейзажи, шикарные интерьеры, вкусные блюда, причудливые десерты и снова красивые девушки. И немного пьяного, невменяемого, буянящего Глеба — смотреть на него такого тоже по-своему приятно.

К тому же девчонок, с которыми не трахался, я обычно и не фотографирую. Что приятно мне может сказать такая фотография? Напомнить, что я ее не трахал? А самые лучшие фотографии получаются сразу после, когда они еще в постели — растрепанные, разгоряченные, слегка прикрытые или и вовсе обнаженные.

— И как они не боятся давать тебе фотографировать себя… Ну, в таком виде, — друг вновь покосился на мой экран, где голая красотка изящно выгибала спину.

— А чего такого?

В конце концов, именно в таком виде я ее только что поимел.

— А они не боятся, что все это уйдет в сеть? — допытывался Глеб.

— В отличие от тебя, я не произвожу такого впечатления.

— По-любому колдовство твое долбаное… Читер! — хмыкнул он.

Ну вот — я же опять и читер. Если ты до такого не можешь додуматься и не можешь на это девушку развести, то это твои проблемы, а не мои сверхсилы.

Фотографии мелькали одна за другой, и каждая без жалости отправлялась в корзину — я не оставил пока ни одну. Люблю, когда девушка вовлечена в процесс с полной самоотдачей: голос, сорвавшийся от стонов, тушь, размазавшаяся по лицу после минета, бедра со следами впечатавшихся в них пальцев. Люблю то, что можно назвать фан-сервисом — что идет бонусом, приятным дополнением к основному действу и добавляет ему остроты. А тут никакой самоотдачи. Очередное фото полетело в корзину. Обычное скупое ремесло. Ничего особенного.

— Ну и зачем фотать, если все равно удаляешь? — снова влез друг.

— А зачем хранить то, что ничего не стоит?

— Ну не знаю, я вот сохранил номерок.

Да видел я твою телефонную книгу — номеров несколько сотен, и кому они принадлежат, обычно даже не можешь вспомнить. Я же свою память не засоряю.

— Знаешь, — задумчиво выдал он, — а я ведь мог умереть и так ни разу не потрахаться.

— Страшно подумать, — с иронией заметил я, — скольким бы женщинам не повезло.

На пару мгновений салон окутала тишина — только шум вечернего города влетал сквозь открытые окна.

— Спасибо, — тихо сказал Глеб, — что отказался от всего ради меня.

Я повернул голову к нему — непривычно задумчивому и серьезному. Того и гляди, еще что-нибудь ляпнет.

— Не говори глупости.

Наконец, оставив весь шум столицы позади, мы подъехали к тихому каменному повороту, украшенному табличкой “Осквернено. Опасная зона”. Именно благодаря этой недвусмысленной надписи ни машины, ни случайные прохожие не тревожили наш вечерний покой. Однако сейчас неподалеку, будто выжидая чего-то, стоял большой черный внедорожник, похожий на катафалк. Что, гости у нас, что ли? Это они зря.

И правда, в гостиной, помимо Дарьи, обнаружился незваный визитер. В глаза сразу бросились алый шейный платок и красный костюм-тройка в шотландскую клетку. А он вообще в курсе, что красный цвет вызывает раздражение? Вчерашний посредник неуютно переминался с ноги на ногу, стараясь не смотреть ни на стены, ни на портрет над камином. Совсем не такой деловой как вчера — скорее пришибленный. На лице словно написано “зачем я сюда опять пришел”? И правда, зачем? Ему что, вчера не хватило?

— Что, — усмехнулся Глеб, заходя в гостиную, — нашел бронзовые трубы?

Делец мгновенно повернулся ко мне.

— Константин Григорьевич, мой клиент предлагает вам миллион, — он тряхнул чемоданчиком, который был явно побольше вчерашнего. — Прямо сейчас. Только поставьте подпись, — другая рука нетерпеливо мяла бумажку.

Что, даже договор уже подготовил? Какой ответственный посредник.

— Что непонятного в фразе “дом не продается”? — сухо уточнил я.

— Тут миллион рублей, — повторил он, потряхивая своим ценным грузом. — Огромная сумма.

— А вот тут дверь, — я указал направление.

После секундой заминки делец переступил с ноги на ногу и еще крепче сжал чемоданчик. По глазам видно, что уже просто отчаянно желает свалить, но остается на месте. Неужели боится своего клиента сильнее меня? Как-то непорядок.

— Поймите, — вновь заговорил делец, стараясь звучать убедительно, — вы с этим домом все равно не справитесь. Вечно на этой мине сидеть нельзя, — он обвел рукой черные капли на стенах. — Когда-нибудь с нее придется сойти…

Мина, значит. Надо же, какое удачное сравнение. Воздух вокруг, казалось, уже вибрировал, как перед мощным взрывом — и я ощущал каждую его вибрацию, словно проходящую сквозь меня. Этот дом не любит гостей, которые досаждают хозяину. Они заставляет его нервничать, а нервничать должен не дом, а неудобные гости.

— Мой клиент, — не затыкался посредник, — предлагает вам сойти с минимальными потерями…

— А я предлагаю тебе, — я перехватил его взгляд, и он вздрогнул, — сойти прямо сейчас.

В следующий миг входная дверь с грохотом распахнулась, будто ее ударило с этой стороны огромным воздушным кулаком.

— Еще раз сунешься сюда, и я уже не буду так вежлив. Ясно? — подытожил я.

Делец глубоко сглотнул, будто подавился словами. А затем, опомнившись, метнулся к открытой двери и, не прощаясь, вылетел прочь.

— Сам виноват, — Глеб проводил его глазами. — Мы пытались по-деловому… Дверь, кстати, закрывать будешь или пока можешь только открыть?

Опытный делец Юрий Вишняков, привыкший заключать одну выгодную сделку за другой и выходить из любого спора победителем, вылетел из дома как затравленный кролик из милостиво приоткрывшегося капкана. С ужасом проскочил через распахнувшуюся дверь, опасаясь, что та вдруг захлопнется, хорошенько его прижав или вообще раздавив. Какого черта там творилось? Воздух в гостиной будто дергался, капли на стенах словно прыгали, а пол под ногами вообще содрогнулся. Казалось, еще миг — и под ним разверзнется черная дыра, которая затянет куда-то очень глубоко. А потом дверь с треском распахнулась — сама, — уже не оставляя сомнений, что пора сваливать.

Без всякого стеснения Юрий перешел на бег. Даже дом уже не так пугал — хуже всего был этот наследник, чей взгляд пробрал аж до костей. Наличие или отсутствие в человеке Темноты никак внешне не определить, кроме одного места — глаз, которые являются как бы окошками в душу и которые время от времени чернеют, если Темнота есть внутри. Она как будто вылезает с той стороны и смотрит на мир.

В своих глазах делец никогда ничего такого не замечал, сколько ни всматривался — лишь иногда мелькали едва заметные всполохи, когда он пытался кого-то уговорить. А у этого… Нужное слово как-то не подбиралось, даже думать про него было жутко. В этих и без того черных глазах вдруг появилась даже не чернота, а страшный глубокий мрак — как будто приглашая в глубину огромной могилы. Он очень быстро исчез — всего доля секунды и растворился. А потом с диким грохотом распахнулась входная дверь… Юрий даже сейчас вздрагивал, вспоминая. Ну и сынок был у этого колдуна — прямо ему под стать. Он же казался вполне обычным…

На скорости делец выскочил за угол — прямо к табличке “Осквернено”, только сейчас в полной мере поняв ее значение. Он распахнул дверцу ждавшей его черной машины и запрыгнул внутрь, чувствуя, как дико колотится сердце.

— Деньги взял? — не давая опомниться, проскрипел этот мерзкий вонючий старик.

— Отказался.

— Чего?! Я тебе за что вообще плачу?!..

Брызжа слюной, старик уставился на него, и Юрий аж поежился. Чернота сверкнула в иссохшихся глазницах, как далекий мрачный фонарь. Ну вот опять эти глаза. Зачем он вообще во все это полез?

— По-моему, — осторожно начал он, — этот дом не получится купить. Такое ощущение, что у него уже появился хозяин…

— С чего он появился?! — старикан аж закашлялся. — Что ты несешь? С этим домом не справится какой-то юнец!

— Но это же сын…

— Павловский говорил, что его сына больше нет! Он же не зря это говорил! — старик, казалось, сейчас задохнется.

Тут можно здорово поспорить. Для того, кого нет, этот — подходящего слова до сих пор не подбиралось — был пугающе живой. Куда живее сидящей рядом мумии. Взгляд невольно упал на морщинистый палец, который украшало тяжелое кольцо с гербом. Позолоченная змея толстыми кольцами обвивалась вокруг надгробия и наводила жуть. Куда ни повернись, везде одна жуть. Чувствуя, как все еще колотится сердце, Юрий впервые задумался о том, что с ним будет после. За его дар убеждать людей Темнота в обмен возьмет его душу — тогда сделка казалась крайне выгодной. Что такое душа — ее даже не пощупать. Но сейчас он уже и сам не знал, стоило ли оно того?

— Завтра ты снова пойдешь, — проскрипел рядом старик, — и наконец заставишь его продать дом!

Заставить? Его?.. В эту секунду Юрий принял второе важное решение в своей жизни — после той чертовой сделки с Темнотой. О нет, больше он в этот дом не пойдет — даже за километр не приблизится. Он больше вообще не будет работать с колдунами.

Ep. 10. Темная сторона (IV)

За окном была темнота. Темнота, казалось, была повсюду. То и дело под дверью моей комнаты мелькала тень — явно не человеческая. Там будто проползало что-то огромное, неспешно протаскивая палец за пальцем — раз за разом, туда-сюда, расхаживая кругами как докучливый часовой. Хочешь ко мне — так рискни вломиться. Но тень лишь продолжала мельтешить, вызывая досаду. Не выдержав, я сам распахнул дверь — однако по ту сторону было пусто, и только луна разбрасывала кривые лучи по темному коридору. Казалось, этот дом играет со мной.

На тумбочке около кровати задергался смартфон. Звонила ведьмочка, видимо, решившая больше не сердиться. Я принял вызов, и в окошке видеосвязи появились копна каштановых кудряшек и веснушчатый нос.

— Все, — с ходу заявила его обладательница, — я больше на вас не обижаюсь! Но могли бы и сказать, что едете за твоим наследством, а не просто развлекаться.

— А сама не догадалась?

— Догадалась, — подруга гордо тряхнула кудряшками. — А потом еще и бабушка сказала, что у тебя теперь дом в столице…

Под дверью снова промелькнула надоедливая пятипальцевая тень. И ведь точно знаю, что если опять открою — там опять будет пустота.

— А еще бабушка сказала, — болтала Агата, — что тебе и титул вместе с домом перейдет. Правда?

— Любишь же ты сплетни собирать.

— А что такого? — отозвалась она. — Это же твое наследство. Ты же сам хотел быть как твой отец…

Темная улица тонула в тишине, чего не скажешь об этой комнате. Луна казалась уродливой, как будто ее обкусали со всех сторон и выплюнули обратно.

— Чего я хотел? — я вернул взгляд на экран.

— Ну как же, — растерянно протянула подруга, — ты же говорил, что хочешь быть таким же крутым, как твой папа…

Ох уж эта дырявая девичья память — не помнят того, что сами творили еще вчера, зато тебе припомнят то, о чем ты уже и сам давно забыл. Папа?… А я вообще так хоть когда-то говорил? Какой он, к черту, папа. Папы со своими сыновьями так не поступают.

Довольно быстро я отправил ведьмочку спать, и комнату окутала тишина — слишком густая и вязкая, от которой было почти физически неприятно. Внутри что-то противно сдавливало — будто душа дергалась, причем непонятно, какая из двух. Лучший совет в таких случаях — намазаться скверной. Правда, из своей баночки я вчера ее выпустил, но в доме скверны полно, вон даже со стен свисает — собирай да мажься. Даже воздух был словно пропитан ею. Однако приятно она мне не сделает — наоборот, испортит настроение вконец. Сейчас же безумно хотелось чего-то живого, настоящего, никак не связанного с Темнотой и всеми ее производными.

Вновь подхватив смартфон, я набрал номер, который у меня стоял на быстром дозвоне. Никто не дарил мне столько приятного, как она. Ответила Уля мгновенно, словно ожидала моего звонка. В окошке видеосвязи мелькнула комната, каждый угол которой я отлично знал. Затем появилась кровать, скрип которой я тоже отлично знал. И наконец камера поймала ее хозяйку, поставившую подушку между спиной и стенкой, чтобы удобнее было сидеть. Темные волосы свободно рассыпались по плечам. Тело почти не скрывала тонкая кружевная сорочка — мой подарок, сквозь который в свете горящего рядом ночника отлично просматривались очертания груди. Я знал, что дарить.

Взгляд серых глаз задумчиво и внимательно пробежался в ответ по мне.

— Выглядишь бледным и уставшим, — прокомментировала Ульяна.

— Еще забыла добавить злым, — усмехнулся я.

— И чего хочешь, чтобы подобреть? — она улыбнулась.

— Чего-нибудь приятного, — отозвался я, устраиваясь на кровати.

Моя развратница медленно приспустила лямку с плеча.

— Так приятно?

— Приятно.

Лямка спустилась еще ниже, полностью оголив плечо.

— Как дела с домом? — спросила Уля, водя пальчиками по обнаженной ключице.

— Слишком много желающих стать его хозяевами.

— А чего хочешь ты?

Чего хочу я? А ты как думаешь? Почему, по-твоему, я притащился сюда, сижу в этой пустой комнате и смотрю на эту нахальную тень под дверью — вместо того чтобы сейчас заниматься чем-то более приятным. Например, тискать тебя.

— А я хочу продолжения приятного, — отозвался я.

Шаловливо улыбаясь, она сбросила лямку с другого плеча. Тонкая ткань сорочки послушно съехала вниз, обнажив аккуратную грудь, которая просто отлично выглядела на экране — но намного лучше смотрелась бы в моих ладонях.

— Приятно? — с невинным видом уточнила Уля, поглаживая себя ровно там, где бы не отказался погладить я.

— А сама как думаешь?

— А еще приятнее хочешь?

Не дожидаясь ответа, она отложила смартфон. В окошке видеосвязи на миг мелькнул потолок ее комнаты, который я, кстати, тоже видел кучу раз — как раз с такого же ракурса, лежа на кровати, пока ее хозяйка сидела на мне. Следом в кадр попала тонкая ткань сорочки, шлепнувшейся на простыню. После чего Уля снова подхватила смартфон, и вслед за рукой, которая неспешно его повела, камера медленно поехала по голой коже — от обнаженной груди и дальше вниз, показывая все мои владения.

— Жаль, что я не могу сделать тебе приятно сейчас…

— А ты сделай приятно себе, — предложил я, — а я посмотрю. Уж поверь, мне будет приятно.

Держу пари, в этот миг она игриво прищурилась — хотя сейчас я видел не лицо. Пальчики с розовыми ноготками озорно вышагивали по молочной коже — все дальше вниз, пока не замерли у границы шелковых трусиков. Тонких, почти прозрачных, практически ничего не скрывающих, которые я тоже однажды подарил взамен других, случайно порванных в процессе. Пальчики дразняще потоптались по шелковой границе и потянули ее прочь.

Когда мы на сегодня попрощались, мне стало гораздо легче. Даже давление в груди слегка отступило под натиском приятных эмоций. Однако уснуть все равно не получилось. Стоило только лечь, как с той стороны двери раздалось шебуршание, будто сразу десятки мышей ломились ко мне. Скверна черными змеями просачивалась под мой проем, безостановочно прибывая, словно затекая в комнату огромной темной кишащей волной. Все случилось очень быстро — буквально за доли мгновения. Я едва успел повернуться, как эти черные змеи — десятки, сотни — заползли на кровать, оплетая меня кольцами, связывая, захватывая. Они словно за секунду завернули меня всего в черный кокон. И я будто провалился куда-то вниз. Вот значит, как приглашают на ту сторону. Могла бы и повежливей.

Пара мгновений в невесомости — и мои ноги коснулись чего-то твердого. А затем вся чернота разом слетела, как сдернутая с глаз повязка. Однако толку от этого поначалу не было. Мрак вокруг казался таким густым, что его можно резать ножом. Стены были зияюще-черными и как будто жидкими, покрытыми лопающимися пузырями. Скверна, густая как нефть, обильными струями стекала вниз, извиваясь, подергиваясь, копошась — как бы поясняя, куда именно меня занесло. В самую душу дома, в подвал, куда по-другому сейчас и не попасть. И именно здесь колодец Темноты, который мне нужно закрыть.

В этой мгле я его не видел, но чувствовал, где он — по тянущемуся по полу потустороннему холоду. Я сделал шаг, и тут же чернота вокруг расползлась в стороны. У стен внезапно появились глаза, будто вылупились наружу. Сотни глаз разного размера и формы — и все дружно, не моргая, уставились на меня, словно начав судилище, куда меня доставили, не спрашивая моего мнения. Интересно, а твои глаза тоже здесь? Хотя нет, вряд ли — никто из них не смотрел на меня с презрением. Все таращились с каким-то одинаково-тупым равнодушием. Явно не мои фанаты, но и не враги. Просто потусторонние наблюдатели.

Тем не менее в таком освещении мне наконец удалось разглядеть и каменные края колодца, и внушительную крышку неподалеку, которая при попытке ее поднять оказалась еще тяжелее, чем выглядела. По-хорошему ее бы впятером тащить, а не одному.

“отпусти ее…” — вдруг прошелестел по подвалу такой знакомый шепот.

Крышку или душу? Должен разочаровать, дорогая: что схватил, то мое.

Костяшки аж заныли от напряжения, двигая по сантиметру эту неподъемную железную хрень. Из колодца неподалеку тянуло пробирающим холодом — дна видно не было, да скорее всего, его там и нет. Пространство по ту сторону искажалось, и в глубине могло скрываться что угодно — возможно, даже бывшие владельцы этих глаз. У Темноты много душ, она полнится ими — всеми дураками, которые напросились на сделку, сами ей отдались. Никто не знает, что она делает с этими душами — видимо, все не может, бедняжка, найти родственную.

“отпусти ее…”

И ведь так раз за разом — просит, чтобы я отдал ей душу, которая бы никогда ей не досталась. Жадная зараза, все пытается утащить себе. Но нет, эта душа точно не для тебя.

Железный край натужно скрипел по каменному полу, пока я упорно тянул крышку к колодцу. Она тащилась тяжело, медленно, обрывая руки и пытаясь отдавить мне ноги.

“станешь сильнее…” — докучливо шелестело вокруг.

Какой тонкий сарказм. Правда думаешь, что я стану сильнее, если отпущу? С твоей точки зрения, может быть. Но неужели тебе еще никто не говорил, что ты бываешь не права?

“хочешь дом… отпусти ее…”

О как оригинально! Еще два слова добавила — да ты сегодня болтушка.

“отпусти ее…”

И ведь как и думал: вот какова цена за право владеть этим домом.

— Ничего пооригинальнее не нашлось, да? — бросил я в пустоту.

Глаза со стен продолжали равнодушно таращиться. Определенно, это было самое дорогое предложение из всех, что мне делали за последнее время. Я отлично понимаю, насколько ценен этот дом. Но душа, от которой ты мне предлагаешь избавиться, для меня гораздо ценнее — и этого дома, и даже всей Темноты.

— Что, удивлена, что в мире есть что-то поценнее тебя?

“хочешь дом… отпусти ее…” — бесконечными волнами шелестело по холоду подвала. — “отпусти ее… станешь сильнее…”

Чем дальше, тем сильнее слова били невидимыми молоточками по голове, отвлекая, мешая, словно вводя мозг в транс. Шепот затекал через в уши, разбегался по телу. Руки наливались свинцом, еле двигаясь, еле таща крышку.

Всего один раз я рассказал об этом шепоте. Всего один человек знал, что Темнота от меня хотела. Всего одному я доверил этот секрет. И как он поступил?

Это был самый мерзкий вечер моей жизни, о котором я бы вообще предпочел не вспоминать, но шепот в ушах словно вытряхивал воспоминания из глубин памяти и выставлял напоказ.

— И что она тебе говорит? — спросил отец, внимательно глядя на меня.

После того, как перехватил душу Глеба, несколько дней я провел в кромешном бреду. А когда очнулся, оказалось, что это только начало. Дышать было тяжело, тошнило буквально от всего, меня качало при малейшей попытке подняться с кровати, но хуже всего был этот невыносимый шепот. И вот однажды вечером, когда я вынырнул из очередного тяжелого сна, рядом с моей кроватью в усадьбе дяди сидел отец. Как же я ему обрадовался. В последнее время он был постоянно чем-то занят и приезжал из столицы редко — раз в месяц, а то и реже. Не став тянуть, я сразу рассказал все: как вытащил Глеба, как поймал его душу, что больше не чувствую Темноты и что она мне шепчет. Я так надеялся, что он скажет, как мне теперь быть. Выслушав все это, отец сказал:

— Сделай так, как она говорит.

— Что? — не понял я. — Но она говорит отпустить. Это же значит…

— Это значит, что ты должен отпустить, — перебил он.

— Но Глеб же тогда…

— Ты что не понимаешь? — отец резко повысил голос.

Дальше он стал ругаться, что из-за какой-то души я лишу себя всего. Говорил, что я должен ее немедленно отдать. Иными словами, выкинуть как ненужный балласт — моего лучшего друга, брата, единственного человека, который всегда был рядом, пока он сам шлялся непонятно где по своим суперважным делам и поездкам. Настолько важным, что не мог ни взять меня с собой, ни забрать к себе. Настолько важным, что забывал даже про мои дни рождения. Настолько важным, что даже не приехал сразу, пока я тут подыхал.

— Я дал тебе ключ к величию! — сердито выговаривал отец. — К тому, чтобы любого поставить на колени! А ты собираешься все это бросить? Из-за какого-то пацана? Да ты в своем уме?!

Он выдохнул, набирая воздух в легкие перед новой тирадой.

— Зато он меня не бросил, — отчеканил я, поймав его вечно холодный взгляд, — как ты!

Миг — и его глаза недобро сверкнули густой, как огромные тучи, чернотой. Словно выбрасывая ее наружу, он вскинул руку и наотмашь ударил меня по лицу. Казалось, у меня из глаз брызнули искры.

— Да как ты смеешь?! Я дал тебе шанс стать великим! Тратил на тебя время! Силы! — удары посыпались друг за другом. — Учил тебя! Планы ради тебя менял! А ты!.. Чем ты мне оплачиваешь? Этим? Этим?..

Выговаривая все это, он лупил меня по рукам, которыми я закрыл лицо, по голове, по плечам — словно пытаясь поглубже вбить каждое слово. Чтобы я получше понял, сколько ему, бедняге, доставил хлопот.

— Все, что ты можешь, только моя заслуга! Ты ничто без меня! Я дал тебе силу! Я могу сделать тебя великим! А ты… Хочешь остаться ничтожеством?

Мне было больно, страшно, обидно. Я искал совета, помощи и хоть немного сочувствия. А не вот этого всего дерьма.

— Сказано отпускать — отпускай! — ударяя, приговаривал отец. — Я не ради какого-то пацана тратил на тебя силы!..

Дверь вдруг резко скрипнула, и в комнату вбежал дядя, явно услышавший крики.

— Ты что?! — выдохнул он. — Ты что, уговариваешь его избавиться от моего сына? Совсем с ума сошел?!

Он дернулся к нам, пытаясь остановить очередной удар. Однако отец резко развернулся.

— Не лезь!..

С его пальцев слетел огромный черный сгусток, и с силой впечатал дядю в стену. Глухой удар. И висевшая рамка с фотографией — вот ирония, меня с отцом — упала на пол. Стекло с треском разлетелось по сторонам, и в комнате повисла звенящая тишина. Отец медленно перевел взгляд с брата, ошарашенно смотрящего на него, на меня с покрасневшими руками и лицом от его хлестких ударов и с шумом выдохнул, словно приходя в себя, словно сообразив, что не справился со своей Темнотой.

— Вы жалкие, — холодно бросил он и, остановив взгляд на мне, добавил: — А ты меня разочаровал! Зря я тратил столько времени на тебя. Ты — жалкое разочарование!..

В полной тишине он направился к распахнутой двери, но у самого порога вдруг обернулся ко мне.

— Захочешь обратно, если приползешь на брюхе — так и быть приму. Но без этой души, — и ушел.

Между обещанной великой силой и лучшим другом я выбрал второго. Я был расстроен и зол, что больше не чувствую Темноту, что она тоже от меня отвернулась. Я всю жизнь хотел быть таким, как отец — и вдруг разом стал как будто обычным. Но чтобы я ни думал, о своем выборе не пожалел ни разу. А отец в тот вечер для меня умер.

“хочешь дом… отпусти ее…” — прошелестело в воздухе, словно возвращая меня в реальность.

— Увы, облом — ничего ты не получишь! — я покрепче перехватил выскальзывающую из пальцев крышку.

“отпусти ее…”

Вот же настырная.

“станешь сильнее…”

Ага, как он — чтобы повеситься потом на собственной люстре, не дожив даже до пятидесяти? Очень логично, если отпускать всех, кто дорог.

Крышка, как назло, тащилась еще медленнее, будто стала еще тяжелее.

“отпусти ее…”

— Вы оба ни черта не понимаете! — я оглядел зрачки, безразлично смотрящие в ответ. — У тебя же тут куча глаз! Почему ты такая слепая? Не видишь, что действительно важно!

“важно… что важно…” — эхом разлетелось по подвалу.

Все глаза вдруг разом уставились мне за спину, и я тоже обернулся. Словно выступив из мрака, там появилась огромная пятерня и застыла как инсталляция.

— Что, пришла помочь?

В следующий миг темные костлявые пальцы кинулись на меня и, как призрак, прошли насквозь. Тело прошила дикая боль, словно эта грабля схватилась за мой хребет.

“она или ты… выбирай…” — пронеслось в тишине, резко меняя условие.

Ручища нахраписто потянула, будто выворачивая меня всего наизнанку, пытаясь силой вырвать то, что я не хотел отдавать добровольно. Чем сильнее я упирался, тем быстрее ноги скользили по полу к каменному бортику. Наверное, решив, что так я стану сговорчивее, пятерня стремительно тащила меня к холодному бездонному колодцу.

“она или ты…”

Что дальше — сделаешь меня еще одним глазом в этих стенах?

— Бесишься? И что, убьешь за непослушание? — каменный бортик все приближался. — Всего-то? Не слишком мелко для тебя?

“отпусти ее…” — шепот стал еще лихорадочнее, будто обжигая уши. — “станешь сильнее…”

— Я уже сильнее! — я уперся ногами о каменный край, за которым начиналась бесконечная чернота. — Сильнее его! Сильнее тебя! Потому что я — не вы! Он меня бросил, ты меня бросила, а я не бросаю! Поняла?..

Я стиснул костлявую ручищу, чувствуя биение под ладонями, которое, казалось, совпадало с биением моего сердца. Темнота внутри нее отвечала мне. Неважно, что ты там думаешь, это — мой дом. И тут все должно подчиняться мне! И судя по тому, как откликалась, эта грабля уже сама запуталась, кому служить. А вскоре и вовсе дрогнула, ощутив, что с каждым ударом пульса я вытягиваю из нее силы. Ее хватка внутри меня ослабла, и боль, рвавшая все это время изнутри, вдруг отступила.

— А ну, брысь! — я откинул огромную пятерню как нашкодившего кота.

Харон мгновенно исчез в темноте — так же бесшумно, как и появился. Следом все глаза на стенах разом закрылись, погружая подвал в кромешную мглу. Шепот тоже исчез, дополняя мрак глухой тишиной. Я чувствовал лишь пробирающий холод колодца, с которым остался один на один и закрыть который мне больше никто не мешал. Пошарив по полу, я нащупал крышку, которая вдруг стала невероятно легкой. Я и сам не понял, как тяжелое вдруг стало легким — но теперь это будто была не массивная железная крышка, а обычный поднос. Добравшись по холоду до каменного бортика, я водрузил ее сверху. Воздух, казалось, дрогнул. Меня словно окутало черным, как болотная топь, покрывалом и потащило куда-то прочь.

Очнулся я в своей кровати и первым делом проверил душу Глеба. Она моментально отозвалась. Пожалуй, я его даже разбудил.

Темнота отступила, и солнечные зайчики бодро скакали по комнате сквозь не задернутые на ночь шторы — конечно, я же вроде как и не ложился спать. Однако чувствовал себя хорошо — даже отлично. Я уже почти и забыл, что так бывает. В груди больше ничего не давило, словно там появилось много места — словно до этого момента я постоянно задыхался, а тут вдруг начал свободно дышать. А вот руки горели, будто их царапало изнутри. Темнота внутри меня, которая так долго молчала, сейчас словно глухо рокотала, растекаясь по венам, заново осваиваясь.

Из коридора раздался топот, дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел заспанный, растрепанный Глеб, все-таки проснувшийся от моей проверки.

— Все в порядке? — выдохнул он. — Показалось, ты звал…

Жжение на ладонях становилось все сильнее, а Темнота внутри бурлила все ощутимее, будто вот-вот готовилась вырваться наружу — как когда-то раньше.

— Смотри, — я вскинул руку.

Всего одно усилие — и черные всполохи забегали по ладони. Не такие насыщенные, как в детстве — а пока что призрачные, слабые. Однако это уже что-то после восьми лет полного ничего.

— Получается! — аж подпрыгнул на месте друг. — Опять!

Я тряхнул рукой, и сгусток размером с теннисный мячик улетел в стену и сбил висящий на ней пейзаж. Кучка новых черных всполохов заиграла между пальцев — уже без особых усилий. Даже и не верилось — так легко и охотно отзывалась Темнота. За эту ночь мне словно переставили души правильно: отодвинули его и дали развернуться моей.

— Ты закрыл колодец? — догадался Глеб. — Как?

— Своим противным характером, видимо.

— О, — хмыкнул он, — я в нем даже не сомневался…

Мой взгляд пробежался по стенам, которых тоже коснулись изменения. Черные капли, еще недавно нависавшие как сталактиты, сейчас напоминали капельки на стенках душевой и довольно быстро втягивались обратно, как бы растворяясь в глубине дома. Не сговариваясь, мы оба выскочили из комнаты. Повсюду: на этаже, на лестнице, в гостиной — было то же самое. Скверна утекала прочь, в подвал, где ей самое место и откуда ее теперь можно без проблем добывать.

Я чувствовал, будто весь дом замер в предвкушении, чувствовал легкую дрожь в воздухе. Чувствовал, как кровь все бодрее бурлила во мне. Чувствовал, что душу Глеба было гораздо проще удерживать чем раньше — она словно стала невесомая, как пушинка, а до этого мне казалось, что на моей душе висит целая гиря.

Лишь под дверью кабинета хозяина все еще клубилась чернота, будто не желая сдавать позиций. Я направился к ней, с каждым шагом видя, как мгла, которая выглядывала из-под проема, отступала внутрь, развеивалась как дым вентиляцией. Я подошел к двери, и последние темные струйки торопливо втянулись в кабинет. Пальцы коснулись ручки с оскалившейся собачьей пастью, и холод металла обжег кожу, словно кусая меня. Я чувствовал, как дверь сопротивляется, держа какой-то последний барьер.

— Впускай, — сказал я, нажимая на ручку, — хозяин тут.

Следом раздался звонкий клик, словно что-то открыло замок с той стороны, и дверь распахнулась. Остатки черной дымки исчезли, как лопнувший пузырь, и солнце напористо ударило в окна, освещая кабинет. Он был точно таким же, каким я его помнил.

— Поздравляю, мессир, — неожиданно раздался голос Дарьи за спиной.

Обернувшись, я встретился с холодным взглядом нарисованных глаз. С портрета над камином прежний мессир смотрел на нового. Каково бы тебе было знать, что твое жалкое разочарование только что получило то, чем ты делиться не хотел?

Твой дом теперь стал моим. И уж поверь, я теперь обшарю здесь каждый угол. И порядки свои наведу. И я даже знаю, с чего начну.

Ep. 11. Новый хозяин (I)

Презрительный взгляд холодных черных глаз, казалось, сопровождал каждый шаг. Дом теперь мой, а взгляд оставался все таким же презрительным, словно не признавая этого. Портрет висел на моей стене над моим камином в моей гостиной моего дома — пора бы уже положить этому конец. Подойдя, я снял тяжелую раму со стены и понес к выходу.

— Что, — едко поинтересовалась Дарья за спиной, — собираетесь выбросить? Логично: новый хозяин — новые правила…

Ага, и новые правила коснулись в первую очередь тебя. Видимо, тебе это до сих пор не дает покоя.

— Вы не отвлекайтесь, — я кивнул на оставшиеся обереги, которые она еще не успела снять с моих стен.

— Вы правда собираетесь это выбросить? — не унималась чиновница.

— С каких пор я должен спрашивать разрешение, что мне выбросить из моего дома?

— Конечно, не должны, — сухо согласилась она. — Но если начнете выбрасывать опасные предметы, я буду вынуждена составить рапорт.

— Только сначала закончите свою работу, — заметил я, проходя мимо парочки все еще висящих серебряных крестов.

— Ваши прихоти — не моя работа… — проворчала мадам из Синода.

Но тем не менее направилась к стене убирать последние оставшиеся побрякушки — хотя все утро рьяно доказывала мне, что они этому дому просто необходимы. Однако вне зависимости от своего ценного мнения она была вынуждена начать их снимать, потому что новый хозяин думал по-другому. И без этих святейших пластырей дом будто задышал свободнее, а вместе с ним свободнее дышал и я.

С портретом в руках я спустился по крыльцу и пересек двор, собираясь оставить его у ворот, чтобы потом увезти куда подальше. Едва я прислонил раму к решетке, как в кармане задергался смартфон. Звонил дядя узнать, как дела. Хотя, судя по довольному голосу, как дела ему уже кто-то доложил: Савелий или Глеб — мне оставалось лишь подтвердить. Он не был удивлен — наоборот, сказал, что рассчитывал именно на такой исход, когда я поехал в столицу. В отличие от кое-кого, дядя в меня всегда верил.

— Думаю, — в конце разговора выдал дядя, — он бы тоже этого хотел…

Ну разумеется. Именно поэтому он такое завещание и оставил — в связи с отсутствием подходящего наследника, - чтобы я и все остальные сразу поняли, как сильно он хотел оставить мне этот дом. Прямо рвался.

Закончив разговор, я машинально бросил последний взгляд на портрет. И нарисованные губы вдруг дернулись и ухмыльнулись. Я моргнул, очень надеясь, что показалось — солнечный блик какой или просто не выспался. Однако интерактив не заканчивался, и губы на картине ухмылялись еще шире, явно подтверждая, что нет — не показалось. Так и знал: анаморф. И ведь умудрился прижиться прямо на холсте. Неудивительно, если вспомнить, сколько скверны было в доме. Хорошо хоть табуретки по гостиной не бегают.

Пару мгновений я смотрел на похожую на оскал ухмылку. В жизни он ухмылялся точно так же, никаких отличий. Что дальше? Взмахнешь рукой или вообще заговоришь?.. Твою ж мать. Подхватив портрет, я потащил его обратно в дом.

В гостиной по-прежнему топталась Дарья, позвякивая последними снятыми оберегами в руках.

— Возвращаете на место? — она не смогла отказать себе в удовольствие прокомментировать. — И почему же?

— А разве Святейший Синод не заметил, что в этом портрете засел аноморф, когда проводил зачистку?

— Он не представляет опасности, — заявила мадам. — Хотя все же его не стоит выкидывать… Но разве, — добавила она, сверля меня глазами, — это единственная причина, почему вы его возвращаете?

— Разве я обязан отчитываться, что несу в мой дом? — поинтересовался я, вешая портрет обратно.

— Имейте в виду, — строго выдала она, — если принесете сюда опасные предметы, я буду вынуждена написать рапорт.

Да уже возьми и напиши — видно же, что так и рвешься.

— А что вы вообще все еще тут делаете? — я повернулся к ней.

Хотя ответ, конечно, знал — он содержался в официальном письме из Синода, которое мне передал утром Савелий. Глава некоего специального подразделения Шувалов М. Я. обещал мне всяческую помощь, содействие, поддержку, участие и бла-бла-бла — в общем, все, что обещают в подобных случаях, если наблюдатель от Синода в лице некой Дарьи останется в доме. Чтобы они могли быть уверенными, что нового прорыва скверны в ближайшее время не произойдет. Прочитав письмецо, я первым делом поинтересовался у Савелия, а не остались ли и отношения с Синодом по наследству от отца.

— У мессира были дела со всеми, — ответил тот. — Всем и каждому было до него дело. В столице не было тех, кто его не знал. А может, даже и в целой империи…

Ну это многое объясняло. Например, почему такой деловой и всем нужный человек не находил время на собственного сына.

Ну а что касается письма, я прекрасно понимал, что от подобных предложений не отказываются, что подтвердил и Савелий. В конце концов, помощь, содействие, поддержка и бла-бла-бла всегда могут пригодиться. А неудобство было не таким уж и большим. Хотя весьма болтливым.

— Моя задача, — мадам важно приосанилась, — убедиться, чтобы дом больше не сходил с ума, а его новый хозяин никуда не сбежал.

— Сбежал? — с иронией уточнил я. — Из собственного дома?

— Всякое бывает, люди часто передумывают. Особенно когда понимают, какую ответственность взвалили на свои плечи, — она выразительно показала по сторонам, словно надеясь напугать меня стенами моего же дома. — А Святейший Синод должен быть готов ко всему, чтобы защищать людей!

— Что, прямо ко всему? — ухмыльнулся Глеб, вошедший в гостиную с большим бумажным пакетом и стаканами с кофе. — Дарья, а как ваша мама относится к тому, что вы живете тут с двумя мужчинами?

“Поосторожнее, — посоветовал я, — а то еще и ее мама сюда переедет.”

Он фыркнул, передавая мне один из стаканов с горячим крепким кофе, за которым смотался в ближайшее кафе. Дарья же сцепила руки на груди и сурово нас оглядела. У нее прямо в глазах читалось “да вы издеваетесь?” Вообще-то да, мы издевались. Не так часто попадается симпатичная девица, которую мы не делим, зато оба не прочь потроллить. Такой чести вообще редко кто удостаивается.

— Если бы я не знала, что вы аристократы, — с досадой подытожила она, — я бы вас за них ни за что не приняла!

Удивила. Нас за них и так никто не принимает.

— А я вот и на вас завтрак взял, — Глеб плюхнул бумажный пакет на стол. — Не желаете ли с нами откушать? Поверьте, мы громко не чавкаем…

Дарья не ответила — вместо этого гордо подхватила последнюю партию защитного серебряного барахла и гордо удалилась в сторону своей комнаты.

— Тебе, определенно, надо поработать над манерами, — хмыкнув, я сел за стол.

— Ты ее явно достал еще до меня, — парировал друг, падая рядом. — К тому же она сама не понимает, что теряет, — добавил он и разорвал пакет.

Ну на самом деле теряла она не так уж и много. За бумажными стенками обнаружились пара бургеров, жареные крылышки с острым соусом, картофельные дольки и сладкие пирожки. Дай Глебу волю, и мы будем питаться как на детском утреннике.

— И что это? — спросил я.

— Что-что, — отозвался он, разворачивая бургер, — это вкусно. И точка. Давай уже есть!

А что делать? Не плиту ж осваивать. Портрет над камином тогда просто обхохочется. По-хорошему, такому большому дому нужна прислуга. Вот только после серьезного отравления скверной, которое пережили эти стены, обычным людям здесь жить нельзя — по крайней мере, какое-то время. А ведьмы не сенные девки — они готовить и убирать явно не будут. Эти слишком высокого мнения о себе. Поэтому вопрос с людьми пока был в процессе.

Как известно, хочешь, чтобы дело было сделано, доверь его тому, кто точно сделает. Ну не Глебу же, в конце концов. Так что по моей просьбе Ульяна разместила парочку вакансий о временном найме на специальных сайтах. Оставалось только дождаться откликов.

— С тобой все понятно: ты мессир, — разглагольствовал друг под бургеры. — Теперь осталось решить, чему посвятить жизнь мне.

— Пока не определился с жизнью, — отозвался я, — посвяти день этому дому.

А с учетом того, что теперь все двери были доступны, особняку предстоял тщательный досмотр — на предмет амулетов, артефактов, книг. Дом колдуна — настоящая сокровищница, в нем полно ценных вещей и тайников. Кто знает, какие сюрпризы бывший хозяин спрятал от нового. С него станется.

Позавтракав, мы направились в просторный кабинет, который наконец стал моим. У окна стоял массивный дубовый стол с несколькими глубокими ящиками, которым наверняка есть, чем удивить, а вдоль стен тянулись высокие ряды книжных полок. На пару часов этого добра мне точно хватит. Глеба же я подрядил исследовать кладовки, чуланы и прочие комнатки в глубине дома.

— Как думаешь, — он подхватил толстую связку ключей, висевшую на крючке, — есть хоть какая-то вероятность, что я найду комнату, где заперты двадцать женщин?

— Тебе честно ответить?

— Нет, оставь надежду, — ухмыльнулся он.

— Все ценное показывай.

— Само собой, — отозвался друг, довольно потряхивая связкой. — Но если все-таки найду женщин, то все мои…

— Только не надорвись.

Ухмыляясь, Глеб ушел, а я сразу же повернулся к столу, планируя наконец забраться в святая святых — место, за попытки залезть в которое мне в детстве били по рукам. Однако стоило коснуться верхнего ящика, как в кармане завибрировал смартфон. Взглянув на имя звонящего, я принял вызов и включил видеосвязь. Есть лица, на которые всегда приятно смотреть.

— В общем, людей-то я нашла, — с ходу начала Уля. — Откликаются и весьма активно. Но всякий раз, когда я называю адрес, они отказываются. Одни вроде согласились, взяли заказ, даже поехали, а потом вдруг позвонили и тоже отказались… Что у тебя за дом?

Не удивлюсь, если они доехали аккурат до таблички “Осквернено. Опасная зона”, глубокомысленно посмотрели на ярко-красный дорожный знак с двуглавым орлом и внезапно передумали. Наша мадам из Синода сказала, что всю эту красоту скоро уберут.

— Предлагай удвоенную цену.

— Хорошо, — кивнула Уля.

Пауза растянулась на пару секунд, словно связь подвисла. Глядя с экрана, моя очаровательная собеседница задумчиво кусала губу, как делала всякий раз, когда хотела что-то спросить — хотела, но не решалась прямо. Есть у нее такая черта.

— А обычным людям там совсем жить нельзя, да? — наконец медленно заговорила она. — И долго?..

Сложный вопрос. Может неделю, может месяц, а может даже пару лет — как получится. Скверна будто до сих пор чувствовалась в воздухе, и сколько времени ей понадобится, чтобы выветриться, не знал никто — даже Святейший Синод. И если с прислугой это, в принципе, не так критично — могут приходить на пару часов в день и уходить по вечерам, то Уля нужна мне здесь и сейчас на постоянку. Опыт показывал, что для комфортной жизни мне требовались как минимум два компонента: один уже тут, бродит по дому, вламываясь в очередную дверь, а другой с беспокойством ждет моего ответа. Благо, имелось одно решение, которым я озаботился и деталей по которому как раз ожидал от одной всезнающей ведьмы с огромным стажем.

— А ты разве считаешь себя обычным человеком?

— А разве нет? — мигом отозвалась Ульяна. — С точки зрения Темноты — да.

А то ты не поняла. Речь же не о точке зрения Темноты.

— Обычным людям, вероятно, долго, — кивнул я. — Но не тебе.

— Правда? — выдохнула она.

— Я же обещал, что долго скучать не придется. Максимум неделя, а то и меньше.

— Правда?.. — повторила она.

Обычно такая спокойная — казалось, сейчас захлопает в ладоши. На щеках выступил румянец, глаза аж загорелись. Как же просто тебя порадовать — а ведь я так-то не подарок.

— Я уже так соскучилась, — улыбаясь, проворковала Уля, — по твоим губам, рукам, много по чему… Знаешь, — серые глаза игриво сощурились, — что будет при встрече?

— Догадываюсь, — улыбнулся я. Даже в подробностях могу представить.

— Это будет очень пошло… — многообещающе протянула моя прелестница. — О, тут еще одна заявка! — тон мигом стал деловым. — Договариваюсь на двойную цену.

Она послала воздушный поцелуй и отключилась. В следующее мгновение в дверь постучали — даже экран еще не успел погаснуть. Хоть бы для приличия выдержали бы паузу подольше. Стук повторился, явно говоря, что с той стороны не Глеб — он обычно вламывается без предупреждений и чужой разговор за порогом не слушает.

— Входите, — бросил я, уже догадываясь, кого увижу.

Дверь распахнулась, и заглянула Дарья — со странно перекошенным личиком, выражающим неприкрытую иронию. Оказывается, наша мадам способная и на такое. Я прямо заинтригован.

— Надо же, — она шагнула в кабинет, — даже и не думала, что у вас есть девушка. Вы не производите впечатление человека, который готов брать на себя ответственность.

— Изволите подслушивать?

— Наблюдаю, — важно поправил наш Святейший Синод. — Надеюсь, вы не додумаетесь привезти ее в этот дом? Это будет слишком безответственно даже для вас.

— Мессир, — добавил я.

— Что? — не поняла она.

— Вы забыли в конце добавить “мессир”. Проявите побольше уважения к человеку, благодаря которому вы хорошо выполняете вашу работу. Если уж речь про ответственность.

— Это было один раз, — отрезала мадам. — Официальная процедура закончена, и я не обязана вам больше льстить. Может быть, для всех вы и мессир как владелец дома. Но мое уважение надо заслужить!

Какое милое самомнение. Кому вообще нужно твое уважение? Тем более твой начальник его уже проявил: письмо из Синода начиналось со слов “уважаемый мессир Константин”.

— Так раздражает, что с этим домом я справляюсь лучше, чем ты? — уточнил я.

Дарья мигом нахмурилась.

— Что вы себе позволяете?

— А уважение как бумеранг: что отправишь, то и вернется. Понимаешь теперь?

— Говорите со мной на “вы”! — возмущенно выдохнула она. — Вы не можете мне тыкать!

— Это мой дом, а ты мой гость. А в своем доме я могу обращаться к тебе, как хочу. А если не нравится, дверь открыта. Насколько я понял, тебя здесь больше ничего не держит.

Она вздрагивала от каждого “ты” и “тебя” как от подзатыльника. Неужели весь мир к ней обращается исключительно на “вы”? Наверное, даже собаки на улице лают на нее как-то особенно уважительно. Надо как-нибудь послушать.

— Да как вы смеете! — наконец взорвалась мадам.

— Мессир, — напомнил я.

— Нет, — она упрямо поджала губы.

— Как хочешь.

Несколько мгновений посверлив меня взглядом, она развернулась и вышла из кабинета, звонко хлопнув дверью. Следом не менее звонко хлопнула и входная дверь — и в доме сразу стало гораздо тише. А мне уже больше ничего не мешало начать исследовать стол, который в детстве от меня прятали так, будто там хранились несметные сокровища.

Однако вместо сокровищ в верхнем ящике валялись обрывки бумаг с его кривым корявым почерком, огрызки карандашей и огрызки папирос. Надо же, даже не знал, что он курил — видимо, начал в последнее годы. Чуть дальше обнаружились зарядник и смартфон. Разбитый, расколоченный экран изрисовали глубокие, аж до микросхем трещины — похоже, предусмотрительно сломал, чтобы не оставить доступа к своим прежним контактам. Так и есть: рядом лежала разломанная надвое сим-карта. Вижу, кто-то отлично подготовился к своей кончине — прямо все учел.

В самой глубине ящика под грудой всего этого добра я наконец нашарил позолоченную шкатулку, которую отлично знал. Твоя трофейная коробочка — предмет особой гордости. Кажется, она стала намного тяжелее за прошедшие годы. Я распахнул узорчатую крышку, и внутри ярко заискрили кольца и перстни, насыпанные аж доверху. Разные формы, разные размеры, разные камни — сокровища, за которые их прежние хозяева были готовы убить. Но явно не смогли.

Их здесь было гораздо больше, чем в моем детстве — смотрю, коллекция изрядно пополнилась. У колдунов есть добрая традиция: брать трофеи с побежденного, и каждое кольцо в шкатулке означало, что кому-то ты утер нос, а может и отрезал.

— Иногда это снимают с мертвых, — говорил отец, показывая мне эту коробочку в детстве и небрежно пересыпая перстни из руки в руку. — Но самый смак, когда это отдают живые. Сами, — он сделал паузу. — Знаешь почему? Так они добровольно признают свое поражение и твою победу. Твою силу. Понимаешь?..

От коробочки даже сейчас фонило силой — чужой отобранной силой. Все эти перстни — показатели могущества колдуна. Потерять такой немыслимо, а когда его отберут у тебя — позорно. Лучше сразу сдохнуть. У этих вещиц нет рыночной цены — их цена гораздо выше. Ведь на кону честь, гордость, достоинство и превосходство — а на них всегда повышенный спрос. Если все это продать, хватит на особнячок где-нибудь рядом с Зимним дворцом. Вот только вряд ли бывшие хозяева захотят так позориться, чтобы приходить и выкупать — это как расписаться в собственном бессилии. Решать такой вопрос деньгами — путь слабаков.

Среди всего этого добра на самом дне, словно спрятанная от любопытных глаз, лежала самая ценная вещь здесь — позолоченный гербовый перстень. Тот самый, который прежний хозяин этого дома носил не снимая с безымянного пальца левой руки, показывая всем свои права называться мессиром, владельцем этого места. Я взял в руки массивную холодную печатку, на которой одна собака безжалостно трепала другую собаку. Можно было и не спрашивать, какой в этом смысл — герб полностью отражал характер прежнего хозяина.

Некоторое время я вертел находку в руке, отлично понимая, что эту печатку он снял сам. Никто бы другой и не осмелился. Да что там, никто бы и не смог. Он сделал это сам. Он сам был как этот дикий пес, вцепившийся в глотку другому. Когда в детстве я спросил у него, что значит этот перстень — отец сказал, этот перстень значит, что он лучше всех.

Еще раз крутанув в руке, я надел перстень на нужный палец — он мне пришелся как раз. Вот теперь окончательно: все твое — мое.

Словно вырывая из раздумий, на столе завибрировал мой смартфон. Экран высветил новое сообщение.

Ведьмочка: “хочу к вам!”

Не успокоившись за раз, смартфон продолжал вибрировать. Агата настойчиво повторяла одно и то же: “хочу к вам!”, “хочу к вам!”, “хочу к вам!” — словно скорость моего ответа зависела от частоты ее сообщений. Что за наивность: хочешь немедленной реакции, пришли мне что-нибудь поинтереснее. И лучше не текст, а снимок. Наконец поток иссяк. Держу пари, ведьмочка не сдалась — скорее всего, одновременно писала и мне, и Глебу, проверяя, у кого дрогнет первым. Так что, вероятнее всего, сейчас они разговаривают.

Засыпав найденные перстни обратно в шкатулку, я приступил к следующему ящику. Однако внутри не обнаружилось ничего примечательного: обрывки пожелтевших документов, старые счета и ноутбук, тоже любовно расколоченный. Наконец я потянулся к последнему ящику стола — тому самому, за попытку приблизиться к которому отец в детстве давал мне по рукам сильнее всего. Ну посмотрим, что такого ценного ты прятал там.

Нравится книга? Поставь лайк!

Святейший Синод наблюдает.

Ep. 12. Новый хозяин (II)

Самый нижний ящик стола с треском распахнулся, являя огромную кипу пожелтевших листов. Какие-то старые записи, обрывки газет, вырванные страницы книг — на большинстве уже даже буквы стерлись от времени. Казалось, достань — и все рассыпется в руках. Не удивлюсь, если сюда не заглядывали годами — это был даже не архив, а обыкновенная свалка. И что тут было прятать от меня? Что из горы иссохшихся бумаг представляло для тебя ценность? Немного поворошив эту кучу, на самом дне я наконец обнаружил тонкую папку и вытянул наружу. Тряхнул — и на стол выпали две старые фотографии.

С первого снимка смотрел отец, еще совсем юный, худой и весь нескладный. Даже взгляд его холодных черных глаз был будто чуточку светлее и добрее. Рядом, положив руку на его плечо, стоял и улыбался мужчина — еще относительно молодой, без привычных мне глубоких морщин. Конечно, я его сразу узнал — единственного человека, с которым считался великий и ужасный Григорий Павловский — моего деда. Как же мне тебя не хватало последние годы.

Второй снимок вообще оказался знакомым — точно такой же стоял когда-то в кабинете у дяди Николая. Потом, правда, после происшествия с Глебом он его убрал в свой письменный стол, но не выбросил. На фото два обнимающихся пацана, два брата позировали в камеру — один из которых дядя, другой отец — вообще на себя не похожий, улыбающийся и непривычно довольный. Оба найденных снимка — и с дедом, и с дядей — слегка выцвели от времени, оба помяты, словно их загибали, собираясь свернуть и выбросить, но так и не выбросили. Похоже, не от всех ты готов был отказаться.

Я тряхнул папку дальше, и на стол посыпались женские фотографии. Их тут было полно — и все красотки как на подбор. Блондинки, брюнетки, рыженькие, большие глаза, пышные ресницы, сочные губы, точеные фигурки с длиннющими ногами — на некоторых снимках девицы были в полный рост. В папке словно хранилось портфолио модельного агентства. Ну и что это, личный список любовных побед? И зачем они ему нужны — с его-то характером? Или это они тебе сами фото присылали, чтобы такой великий колдун снизошел до них? Даже знать не хочу. Кто знает, может, среди них даже моя мать есть. Хотя, в общем-то, тоже неважно.

Папка казалась пустой. Однако когда я тряхнул, прямо в руки выпал еще один снимок, которого я ни разу не видел, но неожиданно вспомнил день, когда это было снято. На фотографии, как ни странно, были он и я — совсем маленький, года три-четыре, самое большое пять. В лицо светило теплое осеннее солнце, ветер кружил по земле упавшие листья, а мы оба стояли на крыльце этого дома. Отец с равнодушным видом, будто его оторвали от важных дел, смотрел в камеру и чуть щурился. А я вцепился в его ладонь, задрал голову и смотрел на него. Тогда я смотрел только на него… Твою ж мать. Ну какого черта ты хранил это? Чтобы мне стало чуть сложнее тебя ненавидеть?

Я затолкал все снимки обратно, бросил папку на место и захлопнул ящик. Все, этого стола с меня на сегодня явно достаточно. Смартфон рядом начала протяженно вибрировать, словно предлагая переключиться. Ведьмочка решительно требовала моего внимания, и сейчас я был даже рад ей его подарить. Я принял вызов, и лицо с веснушками и копна рыжих волос появились на экране.

— Я тоже хочу к вам! — с ходу начала Агата. — Глеб сказал, что ты хозяин и все вопросы к тебе! Вы же меня возьмете к себе? — она просяще захлопала ресничками. — Возьмешь, да?..

Знает ведь, чертовка, какая миленькая в этот момент.

— И чем ты будешь тут полезна? — спросил я, откидываясь в кресле для удобства.

— Чего? — опешила она.

— А что ты хотела? Каждый, кто живет в моем доме, должен приносить мне какую-то пользу.

— Что, Глеб тоже приносит какую-то пользу? — возмутилась подруга.

Конечно, судя по отдаленному грохоту из глубины дома, Глеб сейчас упорно ломал какую-то дверь.

— Ну, лечить вас буду, — после паузы выдала Агата. — Кто вас вообще скверной мажет? Да и вам что, своя ведьма не нужна?

Вот хватила: ты еще не ведьма, а так — ведьмочка. Вот бабушка твоя ведьма — ее вся Московская губерния боится. Да даже отец с ней лишний раз старался не связываться. “Дурная женщина” — говорил он, что из его уст звучало как комплимент. Вот и тебе надо туда же расти. Так что, конечно, возьму. Кто тебе кроме меня поможет?

— Для лечения я тут легко ведьму найду. А вот если бы ты хотела готовить, убирать…

— Костя, не наглей! — буркнула она.

— А что поделать? — философски отозвался я. — Я теперь хозяин целого дома, и мне нужно расставлять приоритеты.

— Да буду я готовить! Буду… — проворчала подруга. — Только с бабушкой поскорее поговори!

— Что, так не терпится ко мне?

— Можно подумать, я одна, кому не терпится! — показала она язык и отключилась.

И это она еще обижается, когда мы называем ее малышкой? Полгода назад отметили ее совершеннолетие, а привычки все не меняются.

Отложив смартфон, я повернулся к книжным полкам, тянущимся вдоль стен. Ряды были идеально чистыми, без единой пылинки — Темнота, которая еще недавно владела кабинетом, словно законсервировала его вообще от всего. Рассматривая надписи на переплетах, я неспешно пошел вдоль полок. У отца было много книг: сотни, тысячи — из своих бесчисленных поездок он всегда привозил пухлые старые томики, которые потом тщательно изучал, будто ища что-то в каждом. Какую ни возьми, везде одно и то же: потрепанные корешки, замятые в уголках страницы, заметки на полях.

Однако вся его библиотека меня сейчас не интересовала. Мне нужна была лишь одна определенная книга — с кривым самодельным переплетом, затянутым толстыми нитками, словно ее рвали десятки раз, а потом сшивали вновь. Так и было: отец вырывал из других томов листы и постоянно вшивал в нее, делая все толще, превращая в этакого бумажного монстра — с разными шрифтами, разной широтой и высотой страниц. Он буквально по крупицам собирал материал, которого целиком не было нигде — изготавливал собственный самоучитель. Только не для себя.

— Это твое будущее, — повторял он, потряхивая все разрастающимся мануалом, — твое все…

И вот сейчас я пытался найти это “свое все”. То, что он собирался мне дать, и то, чего лишил. Ведь одна душа, которую сейчас хранил я, — это далеко не предел. А где предел?

Отличный вопрос, ибо книг про мою силу в открытом доступе не было. Легко найти труды по всяким порошкам и зельям, чуть сложнее накопать что-то про проклятия или некромантию. Последние, кстати, как раз очень много копают. Но некроманты возвращают лишь трупы — бездушные тупые машины, которые подвластны их воле. Я же мог вернуть к жизни человека по-настоящему и у кого угодно мог эту жизнь забрать, вытянуть из него вместе с душой — просто голыми руками. И это, кстати, тоже был не предел. Отец говорил, что с такой силой, как у меня, можно научиться убивать обычным касанием. Такого даже он не мог, а он не выносил чего-то не мочь. Вне всяких сомнений, у него были планы на меня, когда я его обломал.

Я обходил полку за полкой, но искомого переплета пока не встретил. Ну и где эта книга? В памяти остались торчащие в стороны нитки, которые стягивали вырванные из разных источников листы. Внутри же вообще творился хаос: узкие страницы сменялись широкими, длинные — короткими; за старыми пожелтевшими без всякого предупреждения шли относительно новые. Я помню, с каким тяжелым треском распахивался переплет, как раненый зверь постанывая от усилий. Однако сейчас ничего подобного в кабинете не было. Корешок в камине, что ли, поискать? С него станется. Но в камине было чисто — видимо, не настолько подготовился к своей кончине, чтобы сжечь все. В конце концов, он скорее бы сжег меня самого, чем свои изыскания. Или может, он мне все-таки хоть что-то оставил?.. Хотя нет, не хотелось об этом даже думать — только разочаровываться лишний раз.

Наконец я отложил пока ни к чему не приведшие поиски. Книжные полки, стоявшие на виду, были явно не тем местом, где прячут ценности. Без сомнений, в доме есть тайники, но не ломать же здесь все. Хотя энергии сейчас было более чем достаточно — с самого утра Темнота словно распирала меня изнутри, требуя ее выплеснуть. Я уже и не помнил, когда был таким бодрым, будто до краев переполненным силой. Чувствуя, как она клокочет внутри, я распахнул ладонь, и ее тут же обвило густое черное облачко. Я немного покатал его, формируя тугой темный сгусток, вспоминая, возвращая себе навыки, которыми не пользовался восемь последних лет, и, распахнув окно, швырнул в решетку ворот. Черный мячик со звоном ударил, будто камень залепил по железу.

Так мы и играли в детстве: ставили бутылки на небольшой поляне и били по ним на счет — я Темнотой, Глеб обычными булыжниками. Отец, когда я ему показал, как метко могу, назвал это детской глупостью и пустой тратой сил. Но, во-первых, этим я восхищал друга, а, во-вторых, после смерти деда отец сам отправил меня в Родное поле и, чем я там занимался, не особо интересовался.

Второй вещью, которая хорошо получались в детстве, были черные завесы — довольно плотные, вязкие как туман, в которых можно застрять. Играя, мы с Глебом частенько разбрасывали их по полям и старались прорвать. Порой в них забредали овцы и несчастно блеяли, не понимая, где выход. Чернота снова послушно окутала ладонь. Я поводил ею в воздухе, формирую завесу. Но вместо этого вышел лишь слабенький дым, как будто сломанный мотоцикл протарахтел мимо — причем уже очень давно.

Внезапно в дверь постучали.

— Константин Григорьевич, — донесся с той стороны голос Савелия, — можно?

Я торопливо развеял черноту, как подросток дым от только что затушенной сигареты. Не хотелось показывать свои эксперименты, пока они не были такими, которые мне бы хотелось показывать. Приказчик наверняка видел что-то более стоящее — у него.

— Да, — ответил я, — заходите.

Дверь распахнулась, и в кабинет с деловым видом вошел Савелий, собираясь обсудить самое интересное — мое свежеобретенное финансовое благополучие.

Ожидаемо он начал с поздравлений, что я таки вступил в наследство.

— Думаю, Григорий Маркович хотел оставить этот дом вам, — добавил он напоследок.

Интересно, все это будут повторять? Поверю, только когда его портрет скажет мне это лично, однако тот пока что лишь ухмылялся.

— Неужели? Прямо-таки хотел?

— Ну, — приказчик слегка замялся, — у мессира был сложный характер…

Какая тактичная замена слову “отвратительный”, а то и другому — чуть более матерному.

Покончив с формальностями, мы наконец перешли к делам. Сначала обсудили, как здесь был устроен процесс сбора и вывоза скверны. А устроен он оказался с максимальным удобством. В подвал имелся отдельный вход с заднего двора, который после смерти прежнего хозяина тоже был запечатан Темнотой, а сейчас вновь стал доступен. Так же за городом у нас имелся собственный склад, довольно большой — там скверну хранили, паковали по кубикам и поставляли покупателям, в основном оптовым. Сейчас правда, у сотрудников длился вынужденный отпуск, но все готовы приступить к работе, как только позволит новый хозяин — то есть я.

— Все теперь зависит от вас, — подытожил Савелий и напряженно замолк, ожидая моего решения.

Неудивительно: этому делу он посвятил больше двадцати лет и переживал за него сейчас как за родное дитя. Тут была и ответственность, и благодарность — когда-то давно приказчик заключил сделку с Темнотой, чтобы вылечить заболевшую мать. Однако, когда та выздоровела, вместо нее заболела сестра — вот такая Темнота шутница. Помог ему в итоге отец и даже взял благодарного Савелия на службу. И ведь не ошибся с выбором: новый помощник фактически в одиночку организовал ему весь бизнес.

Менять налаженную, отлично работающую систему я не стал — просто дал добро продолжать, и Савелий обрадовался как ребенок, которому вернули отобранную конфету. А после попросил номер моего банковского счета.

— Чтобы перевести вам остатки со счета мессира, — пояснил он. — Там довольно значительная сумма.

Скверна — прекрасный товар, на нее всегда есть спрос. Она подпитывает и Темноту колдуна, и его амбиции. Хочешь стать сильнее? Тебе нужна скверна. Хочешь колдовать? Опять нужна скверна. И если остальные тратятся на нее, то у меня она своя, родная, в неограниченных для меня количествах, за которые мне не надо платить ничего — наоборот, другие будут платить мне. А скверна здесь, на бывших болотах, густая, поэтому и стоимость ее гораздо выше средней. Да и поставляем мы ее аж по всей империи — вот такая серьезная сеть. Так что не надо заканчивать бизнес-школу, чтобы понять, что оказался я на денежном фонтанчике, бьющем прямо из земли — точнее, с той ее стороны.

Оставалось только сидеть и радоваться — по мнению Савелия, это было как раз все, что я должен делать. Потому что на следующий мой вопрос, он не торопился давать ответ.

— А что у нас с остальными источниками дохода?

— Вы уверены, — наконец осторожно заговорил он, — что вам стоит брать на себя эту ответственность?

Хм. А ведь именно от остальных источников зависела репутация колдуна. Не скверной единой, что называется. И его бывший мессир прекрасно это понимал.

— Просто мессир взял очень высокий уровень, — добавил приказчик, — которому сложно соответствовать…

Ты еще добавь “вы не справитесь”. У Савелия, похоже, было свое мнение на этот счет, и он как добрый папочка не хотел травмировать неразумное дитя непосильной ношей. Что у людей за привычка мерить по себе? Колдун наш приказчик совсем слабый — “никакой”, как говорил о нем отец. Может, поэтому они и сработались. Кого-то реального сильного он бы рядом не потерпел.

А ведь у каждого свой путь к Темноте. Одни напрашиваются на сделку, других она зовет, предлагаясь сама, а третьи с ней и вовсе рождаются. И если вторые и третьи еще на что-то рассчитывают, то первые по сути так и остаются обычными людьми, которые продали свои души Темноте — видимо, то, что стояло на кону, показалось им важнее.

Вот только во мне с первого вздоха бурлила Темнота. Ни единого мгновения своей жизни я не был обычным.

— То есть, — уточнил я, — вы не хотите ввести меня в курс дела?

— Константин Григорьевич, — приказчик слегка нахмурился, — поймите, мессир делал то, что никто не делал, и позволял себе гораздо больше остальных. Это был очень высокий уровень, с которым считались все. Его все уважали и боялись.

— По-вашему, я в этом доме оказался случайно?

— Я так не говорил, — мгновенно возразил Савелий, — и я так не думаю. Вы на своем месте.

— Но мое место, по-вашему, предполагает только сидеть и ничего не делать?

Короткую тишина разорвал тяжелый вздох моего собеседника.

— А я еще думал, у мессира сложный характер… — пробормотал он и наконец сдался: — Вы же знаете обычные источники дохода колдуна?

Конечно, я знал. Помимо скверны — а далеко не всем так повезло (по-честному, это даже не совсем везение: отец в свое время этот дом у кого-то отобрал) — основным источником дохода колдуна были его клиенты. Те, кто обращались к нему за услугами.

В широком смысле есть только два вида клиентуры. Первый — обычные люди, которые нуждаются в защите и покровительстве. Ты в таком случае становишься семейным колдуном — вроде семейного доктора — у какой-нибудь крутой семьи. Ну, кто может, тот у крутой — а кто не может, тот с тем, что остается. На сегодняшний день весь Петербург негласно поделен между колдунами, и эти зоны обычно не пересекаются — во всяком случае мирным путем. Одни работают исключительно в трущобах, другие с ремесленниками и купечеством, третьи со средней знатью, четвертые с высшим светом. Ну а самые избранные трудятся за стенами императорского дворца — аж прямо спины надрывают. Колдовство оно как сыр: есть простой, а есть элитный, и даже он бывает разных сортов.

Второй же вид клиентов колдуна — это другие колдуны, пониже уровнем и послабее. В этом случае ты практически как крестный отец, к которому обращаются за помощью в кризисных ситуациях, когда не могут справиться сами. Ведь они уверены, что ты можешь то, чего не могут они. И за твое покровительство они регулярно платят процент — что-то вроде подписки в онлайн-сервисах. Таких колдунов даже за глаза называют подписчики.

Несложно понять, какой вид клиентуры предпочитал отец. Да я даже помнил его слова.

— Когда ты семейный колдун, — говорил он, — ты как пес на цепи привязан к чужому дому и надеешься, что тебя покормят и потреплют за ухом. Это жалко. А так ты как волк, который сам выбирает, на кого будет охотиться и когда. Ты сам решаешь, кого трепать.

И вторая фразочка в тему, которую я помнил:

— В мире силы страх — это единственное, что приносит уважение. Если боятся, значит, уважают. Все остальное чушь…

— В общем, — вздохнул рядом Савелий, — тут дела у нас обстоят не очень. Девяносто процентов тех, кто были у мессира, не перезаключили контракт. А еще десять просто сидят и отмалчиваются, то есть, скорее всего, тоже не придут к нам. То есть вся клиентская база пох… потеряна, — быстро поправился он. — Но это типично после смерти колдуна, у которого нет преемника… — сказал и тут же поморщился, словно сам сообразил, что сказал что-то не то.

Ну а что такое — у него действительно нет преемника. У него же не было подходящего наследника.

— Это репутационные риски, — продолжил приказчик. — Вы для них человек новый, не проверенный, про вас никто ничего не знает, никто не знает, что вы можете…

Это все я понимал прекрасно и сам. Репутация за ночь не строится — отцу вон какую коробку перстней пришлось набрать, чтобы все прониклись.

Внезапно сквозь открытое окно с улицы донесся отчаянный визг, словно там кого-то убивали. Я повернулся на крики, и ладонь сама полетела к лицу. Ну конечно, а я уж и забыл, что вместе с домом мне в наследство досталась и эта костлявая грабля.

Ep. 13. Новый хозяин (III)

Визги на улице становились все пронзительнее. Под окнами испуганно метались две женщины средних лет в серой рабочий одежде — видимо, временная прислуга, которую Уля нашла-таки за удвоенную плату. И вот обе пришли на собеседование, но не дошли. За ними по двору гонялась большая темная рука и придавливала своей костлявой ладонью, как кошка играясь с мышками, которые попали к ней в лапы. Отчаянно голося, женщины вырывались, а эта пакость их снова ловила и огромными пальцами заталкивала обратно под ладонь — не причиняя особого вреда, скорее хорошенько издеваясь.

Я распахнул створки окна пошире, и визги, казалось, стали громче на пару десятков децибел.

— Отпусти, — не менее громко приказал я.

Однако в ответ ничего: ни действий, ни эмоций. Харон, словно не услышав мой голос, продолжал сгребать несчастных работниц к себе под ладошку.

— Я сказал: отпусти!

Грабля замерла, будто прислушиваясь, а затем нагло продолжила.

— Слушай своего хозяина! — в этот раз я гаркнул как на дворового пса.

И снова никакой реакции — лишь костлявые пальцы начали давить еще усерднее, явно намереваясь вымазать моих гостей в земле. Вот же угораздило получить такую заразу в наследство. Мою руку без усилий заволокла чернота, которая так и просила сегодня кому-то хорошенько врезать. Я прицелился и залепил тугим, как мяч, сгустком по этим аномальным костям. Раздался легкий треск. Ручища, которую заметно проняло, дернулась и, мигом отстав от людей, развернулась тыльной стороной пятерни к окну. После чего пальцы выразительно сложились, оставив торчать лишь средний — являя этакий потусторонний фак. Серьезно? Зачатки разума тут, конечно, были — но, судя по всему, хватало их только на этот фак.

Черный сгусток снова слетел с моей руки и залепил этой охреневшей грабле по выставленному, как мишень, среднему пальцу. Харон покачнулся и шлепнулся на то, что у него там было вместо задницы. Получил? Как говорил мой дед: на каждое дупло свой дятел найдется.

— Еще раз покажешь, палец сломаю, — предупредил я.

Секундная пауза — и аномалия, вероятно обдумав это своим крошечным разумом, растворилась в тени. Так что женщинам больше ничего не мешало, но они уже явно не находили эту работу привлекательной. Обе повскакивали с травы и кинулись к воротам, не останавливаясь и даже не оглядываясь. Одна из дам даже туфлю забыла, но не стала возвращаться. Да уж, в следующий раз сюда и за утроенную плату не пойдут.

Я отвернулся от окна.

— Быстро же вы с ним поладили, — заметил Савелий, наблюдавший всю сцену.

То есть вот это ты называешь поладили?

Мой взгляд скользнул по собеседнику, и я вдруг заметил, что на его правой руке на безымянном пальце была пустота — там, где он двадцать лет носил не снимая печатку с такими же дерущимися собаками, как и у его мессира. С гордостью носил как представитель своего мессира. Потому что этот перстень давал сразу все: принадлежность к фамилии, защиту и право вести дела.

— А где ваше гербовое кольцо?

— Я отдал его мессиру месяц назад, — ответил приказчик.

Вот так новость. А ведь я видел это колечко сегодня в шкатулке, еще тогда подумал, зачем ему запасное? Теперь понятно, что это было не запасное.

— Почему? Вы больше не хотели с ним работать?

Савелий медленно мотнул головой.

— Не в этом дело. Мы поссорились. Мессир обещал меня проклясть, если подойду к дому. А слов на ветер он не бросал никогда… Да я и сам ушел, вспылил… Нехорошо у нас с ним вышло, — вздохнул он. — Даже не попрощались…

Колдун, может, и никакой, а человек Савелий хороший и отличный хозяйственник. Даже отец, который мало с кем ладил, понимал, что такими людьми не разбрасываются. Похоже, поссорились из-за чего-то серьезного.

— И почему? — спросил я.

— Это было личное между ним и мной, — нехотя отозвался приказчик. — Я бы не хотел это обсуждать.

Ну как я и думал. Хотя что они вообще могли не поделить? Явно же не поставку скверны.

— По сути он меня прогнал, — после паузы добавил Савелий. — Я и не должен бы здесь быть, но мне надо было передать вам дела. Рассказать, что к чему…

Он словно оправдывался за то, что пришел, за то, что хотел остаться — еще бы не хотел: столько лет этому месту посвятить. А сейчас он будто бы вел дела по старой памяти и был в подвешенном состоянии, сам еще не зная, останется или уйдет — все-таки решение зависело не от него.

Подхватив шкатулку с перстнями, я без труда нашел нужный — почти как мой, только меньше и блестит не так ярко. Все-таки мой из золота, а этот из серебра.

— Если вы хотите остаться, — сказал я, — я бы тоже этого хотел. Едва ли найдется хоть кто-то, кто сделал для этого места столько же, сколько сделали вы.

И протянул ему гербовое кольцо. Казалось, Савелий сейчас прослезится. Забрав печатку, он сжал ее на пару секунду в ладони, а потом бережно надел.

— Спасибо, — следом он поднял глаза на меня, — мессир… Я буду служить вам так же, как и вашему отцу.

Мне бы хотелось насладиться этим мгновением, но его испортил мой завибрировавший смартфон, и у меня не было причин не отвечать звонившему. Тем более я ее сам сегодня подгрузил.

— Костя, мальчик мой… — с ходу начала она.

Так я разрешал говорить только одному человеку — бабушке Агаты. У нее и Глеб мальчик, и Агата девочка — да что там, даже мой дядя мальчик. По ее мнению, вокруг вообще одни малыши. Обожаю эту старушку — правда, в свои шестьдесят она выглядит едва ли на сорок, и за “старушку” нехило достанется. Однажды в детстве мы с Глебом так пошутили, а потом чесались в качестве наказания целую неделю.

— Ты спрашивал про защитный медальон, — продолжила она. — Значит, слушай…

Вот она — моя всезнающая энциклопедия, взявшаяся за меня, когда отец сделал мне ручкой и я остался один на один с собственной Темнотой, которая, в отличие от него, никуда не делась, просто перестала откликаться — зато давила все сильнее, словно наказывая за непослушание. Мне надо было учиться жить с чужой душой, которую я не собирался отдавать. До чего-то я интуитивно додумался сам, но все равно требовались советчики поопытнее. Однако другие колдуны, которых искал дядя, не хотели связываться с сыном Григория Павловского. Боялись они, конечно, не меня. А вот бабушка Агаты не побоялась. И с тех пор я знал, что с любым сложным вопросом могу обратиться к ней.

Вот и сейчас она говорила подробно, в деталях расписывая нужный мне медальон. Вернее, амулет принадлежности — так это называется. Чтобы скверна не вредила обычному человеку и Уля могла жить здесь. Вещицу нужно было изготовить особым образом, заговорить и усилить — обязательно из серебра и с моим гербовым знаком. Хотя последний был уже скорее для других колдунов, чтобы у них тоже не появлялось желания вредить.

Закончив с медальоном, моя старушка очень не прозрачно намекнула, что не против, если я заберу Агату. Только под мою ответственность, разумность и бла-бла-бла. Короче, могу делать с ее внучкой все что угодно — лишь бы уже забрал.

— Прямо все что угодно? — с усмешкой уточнил я.

Вопрос был более чем актуальный. Пару лет назад, когда все нужные выпуклости появились во всех нужных местах и мы стали смотреть на Агатку не совсем по-дружески, это заметила ее бабушка и предупредила нас, что если Глеб или я рискнет распечатать этот подарок до ее совершеннолетия, то нам будет очень грустно. Чесотки мы уже тогда не боялись, но она нашла аргумент получше: не встанет три года — причем у обоих, вне зависимости от того, кто постарается. В итоге подарок уже полгода как отпраздновала свое восемнадцатилетние — и все в том же нетронутом виде. Но тут уже вопросы к самой Агате. Хотя, по-честному, я еще особо и не старался.

— Мальчик мой, — саркастически отозвалась моя “старушка”, — ты только не забывай, что у нее есть любящая бабушка.

Забудешь — как же.

Поблагодарив за помощь, я вскоре закончил разговор, и Савелий, который осторожно прислушивался, тут же открыл рот. Пожалуй, он бы и хотел сделать вид, что не слышал, но не смог. Такой вот ответственный человек.

— А вы уверены, — осторожно начал приказчик, — что человеку, для которого вы хотите сделать амулет, это действительно надо?..

Ну вот, опять папочку включил.

— Для всех остальных это будет означать, — продолжил он, — что фактически этот человек принадлежит вам. Его такой расклад устраивает?

Ты даже не представляешь, насколько ее это устраивает.

— А что вы почувствовали, когда впервые надели это кольцо? — я кивнул на гербовую печатку на его пальце.

— Был благодарен и рад, — подумав, ответил он.

— И вы хотите лишить такой же радости другого?

Савелий окинул меня задумчивым взглядом. Судя по всему, еще что-то хотел сказать про мой характер, но не стал — все-таки я теперь официально его босс.

— Знаете, где заказать такой амулет? — вместо этого спросил он.

Конечно, знал. В Лукавых рядах — второго такого места не найти.

— Мессир, — после паузы вновь заговорил мой собеседник, — столица — место очень не простое. Все-таки постарайтесь не искать проблем самостоятельно.

Так я никогда и не ищу их самостоятельно. Они обычно сами приходят. Словно подтверждая эту мысль, сквозь открытое окно донеслась очередная волна воплей с улицы. Я повернулся. Как оказалось, одна неугомонная грабля снова вышла на охоту — придавив огромными пальцами мужчину в сером клетчатом костюме и распластав по земле. Что-то не похож этот на новую горничную.

— Ой, — всполошился Савелий, — это же писарь из Синьории…

Поганец на улице продолжал оказывать гостю теплый прием — причем в буквальном смысле: навалился сверху костлявой ладошкой и катал по земле, как раскатывают тесто. Портфельчик, который писарь принес с собой, опрокинулся, бумаги рассыпались по двору. Аккуратная одежда растрепалась, волосы встали дыбом как дешевый парик, а щеки испачкались в земле. Грабля умудрилась всего за пару мгновений превратить вполне приличного на вид человека в бродягу.

— Не поможете ему? — спросил рядом приказчик.

— Он колдун вообще?

Хотя странно, конечно, предположить, что в Синьории — этакой гильдии колдунов — работали бы обычные люди.

— Слабый не справится, — отозвался Савелий. — Особенно с Хароном. Мессир… ваш отец, — поправился он, — не позволил бы слабой аномалии охранять этот дом.

И правда, писарь барахтался и визжал, как недорезанный барашек, пока ручища во всю катала его по земле — но толком ничего не мог сделать. Да что там: даже и не пытался — лишь со всей покорностью принимал навалившуюся сверху судьбу.

Ладно, побуду гостеприимным.

— Эй, отошел от него! — крикнул я поганцу.

Дом, казалось, окутала тишина. Савелий уже давно ушел, писарь — недавно, а я продолжал копаться среди книг, все-таки надеясь найти ту самую и попутно отдыхая от недавнего разговора. Ну и занудой же оказался этот гость из Синьории. После пары окриков и еще одного черного сгустка по загребущим костлявым пальцам грабля наконец отстала от него. После чего он торопливо подскочил, собрал рассыпавшиеся бумаги, отряхнул землю с одежды и щек, пригладил всклокоченные волосы и с видом оскорбленного достоинства прошагал в сторону дома, куда я его любезно пригласил.

— Это возмутительно! — забубнил гость, едва оказавшись в моем кабинете. — В первый раз со мной такое, что когда я пришел засвидетельствовать право собственности, на меня напала аномалия!

— Стоило бы предупредить о своем визите, — заметил я, устраиваясь в кресле хозяина поудобнее. — Все-таки вы идете в дом колдуна.

— Это не первый дом колдуна, куда я пришел, — продолжал ворчать он. — Но такое вот в первый раз… Вы что, совсем это не контролируете?

— И часто вы заявлялись в этот дом без предупреждения?

На этом моменте писарь решил сменить тему. Достал из своего испачканного портфельчика стопку помявшихся листков и наконец приступил к делу. Собственно, пришел он засвидетельствовать мое право владения и зарегистрировать меня в столичном реестре колдунов, по ходу бурча, что новички вообще-то должны заявляться в Синьорию сами и сами бегать по кабинетам, вписывая свое имя. Новички, может, и должны — но я-то мессир с собственным домом и собственной скверной. Поэтому не я должен бежать в Синьорию, а Синьория ко мне — о чем его мятый вид и говорил. Он вообще ворчал весь разговор, как обиженный мальчик, которого хулиганы хорошенько покатали по земле — хотя в общем-то так и было.

Дальше пошла анкета. Мое имя, возраст, родство с прежним хозяином этого дома — как будто кто-то не в курсе.

— За все годы, — оторвался писарь от заполнения бумажек, — о вас не было передано в Синьорию никаких сведений. Почему?

И правда, почему? Этот вопрос, наверное, не ко мне. Вон там в гостиной висит портрет — спроси у него, вдруг ответит.

До трех лет он мне даже имени не удосужился придумать — чего уж там какие-то записи или анкеты. Кто знает, сколько бы я жил таким безымянным, если бы в гости к отцу однажды не заехал дед. Я этого не помню, но дед рассказывал, что по моей тарелке бегали какие-то жучки, а среди игрушек возились мыши. А еще отец забыл его предупредить, что я вообще родился — вот такой сюрприз. А когда дед спросил, как меня зовут, отец сказал что-то вроде:

— Я его обычно не зову, он сам приходит. Подрастет, выберет себе имя…

По рассказам деда, именно после этих слов он меня и забрал, радуясь и одновременно удивляясь, что я вообще умею говорить.

— И, как и все члены Синьории, — напомнил писарь под конец, — вы будете оплачивать ежемесячные членские взносы.

Затем он показал мне сумму моего платежа. Хм.

— Я видел бумаги, и у прежнего мессира платеж был ниже. Почему мой выше?

— Прежний мессир Павловский, — ответил писарь, нервно поглядывая в окно, где время от времени мелькала большая пятипалая тень, — был почетным членом Синьории. А у новых колдунов платеж всегда выше, но со временем сумма может быть снижена. Это решается в частном порядке вместе с вопросами почетного членства…

И чем, интересно, это почетное членство определяется? Тем, что почетного члена боятся больше всего? И те, кого боятся больше всего, платят меньше всего — чудесная логика.

А ведь есть еще и платежи в Святейший Синод, и они тоже обязательны — это как страхование гражданской ответственности для автолюбителей. А все выплаты идут в общий страховой фонд на случай, если действия колдуна принесут неосознанный вред — за осознанный спросят уже по-другому. И в отличие от Синьории, Синод не снижает, а увеличивает сумму для некоторых особых страховых случаев. Не удивлюсь, если мой дом сейчас идет по повышенному тарифу. В этой столице все хотят поживиться за счет твоего имущества. Только повод дай.

Закончив с формальностями, писарь торопливо ушел. Грабля выползла из тени, когда он спускался по крыльцу, словно планируя попрощаться. Однако, заметив, что я смотрю, нехотя залезла обратно. А недавний гость молнией выскочил за ворота и, затолкав портфельчик под мышку, припустил прочь. Я же вернулся к отцовской библиотеке.

Но тишина в доме царила недолго. Некоторое время спустя во входную дверь раздался стук — довольно громкий, будто долбили не рукой.

— Дарья, — позвал я, ожидая, что она где-нибудь в гостиной, — не откроешь?

В ответ не донеслось ни звука. А потом я вспомнил: она же у нас не прислуга, дверь не открывает, не готовит, вообще ничего не делает — только советы непрошеные раздает. И наблюдает.

— Глеб, — крикнул я, — открой дверь!

И снова тишина. Где он там болтается? Ведь по-любому же ерундой занят.

Стук повторился, став еще назойливее. А ведь всех гостей я сегодня слышал еще до того, как они добирались до двери — по визгам и воплям с моего двора. Этот же, похоже, умудрился пройти мимо Харона без особых проблем.

Заинтригованный, я поставил очередную книгу на место и вышел из кабинета. В гостиной не было никого — лишь портрет ухмылялся со стены. Миновав узкий коридорчик, я подошел к входной двери и только здесь вспомнил, что могу открыть ее и так. Но вокруг все равно ни души, а как говорил мой дед: шоу делают зрители.

Я распахнул дверь и в первый миг подумал, что кто-то послал на мое крыльцо поднятый труп — настолько древним было стоявшее на пороге тело. Угловатый череп отлично просматривался под высохшей морщинистой кожей. Губы будто впали куда-то внутрь, оставив наружу лишь две потрескавшиеся створки. Черный костюм с золотыми пуговицами болтался на дряхлых костях, как на вешалке, а нелепый колпак скрывал то ли остатки волос, то ли их отсутствие. Сколько ж ему лет? Столько, наверное, и не живут.

Морщинистые пальцы сжимали тяжелую, украшенную камнями трость, которой старик, очевидно, и стучал по двери.

— Вы по какому вопросу? — поинтересовался я.

— Я пришел забрать свое, — как старое радио, прохрипел он.

Свое? В моем доме?..

Да неужели?

Ep. 14. Новый хозяин (IV)

Старик на пороге нетерпеливо постукивал тростью. Казалось, ткни его хорошенько — и он рассыпется тут же. Вот только грабля настороженно маячила в тени из-за угла, не рискуя приближаться к этому дряхлому тельцу.

— Как вы прошли? — спросил я.

— Да разве ж это охрана, — небрежно бросил старик. — Только слабаков пугать.

Он махнул тростью в сторону Харона, и тот машинально подался назад. Да-да, вот эта пакостная аномалия, которая сегодня борзо катала всех по земле, спасовала перед этой чахлой мумией. Что ты за охранник такой? Поймав мой взгляд, ручища быстренько исчезла в тени. Ладно, с тобой потом разберемся.

Взгляд незваного гостя неспешно прошелся по мне и на пару мгновений замер на печатке с дерущимися собачками.

— Вы, конечно, знаете мое имя, — следом он гордо вскинул морщинистую черепушку.

— Откуда? — отозвался я. — Вы же не представились.

— То есть вы носите этот перстень, — старик кивнул на печатку на моей руке, — и не знаете, кто я?

— А какую связь вы проводите между двумя этими фактами?

— Я — Змееуст! — сказал он таким тоном, словно я должен был содрогнуться и поклониться, и выразительно поднял левую руку.

Зрелище, честно говоря, так себе. Сухожилия, мышцы и кости туго обтягивала морщинистая кожа, вся в крупных пигментных пятнах, как у леопарда. Но гордился гость, конечно, не этим. Безымянный палец, где колдуны с претензиями носили гербовые кольца, украшал широкий золотой обруч с изображением толстой змеи, которая кольцами обвилась вокруг надгробия. Вот только на змею он не тянул — в лучшем случае на старого, высохшего на солнце ужа.

— Я могу войти? — проскрипел старик. — У меня к вам дело.

Да я понял: кто-то пришел, вернее, приковылял забрать свое. Даже интересно, что он тут считает своим.

— Проходите, — разрешил я, — если не боитесь моего дома.

— Насмешили, — бросил он, заходя внутрь.

Старые кости, казалось, скрипели при ходьбе. Надеюсь, до конца разговора он тут не почит.

Постукивая тростью, старик зашел в гостиную и замер, мрачно уставившись на портрет над камином. Даже желваки заходили под пергаментом иссохшейся кожи.

— Мои соболезнования вашей утрате, — не без удовольствия выдал он.

— Итак, — приступил я к делу, — что же вас сюда привело?

— Мне нужно мое кольцо.

На ум приходил только один способ, как его кольцо могло оказаться тут.

— Которое он у вас забрал? — я кивнул на портрет.

— Вы находите это смешным? — визитер поджал и без того тонкие сухие губы.

Ну вообще-то да. Взгляд сам собой упал на его правую руку, где недоставало не только кольца, но и указательного пальца, на котором как раз и носят подобные вещи. Не удивлюсь, если отец забрал колечко вместе с пальцем — он никогда не был слишком аккуратным.

— Подождите тут, — сказал я.

Зайдя в кабинет, я взял шкатулку с перстнями и вынес в гостиную. Стоило открыть крышку и запустить внутрь руку, как одно кольцо с прозрачным, как слеза, крупным камнем, казавшееся невзрачно-тусклым, вдруг словно засияло изнутри — будто почувствовало рядом своего хозяина. Бывшего хозяина.

— Это кольцо? — уточнил я, доставая его из шкатулки.

— Да, это, — старик потянул руку.

Я слегка отодвинул находку в сторону.

— Хорошо, тогда давайте оговорим цену.

— Цену? — гость скривился, будто тужась чихнуть. — Смеетесь? Это мое кольцо. Забранное у меня! По-хорошему, вы должны были мне вернуть его с извинениями. Но так и быть, я пришел за ним сам. Так что давайте сюда, — он вытянул руку и даже ею потряс.

А ведь так обычно просят милостыню. Какой дивный контраст: выглядел, будто уже лет десять побирался, а говорил как бандит. Тебе отдать? А больше тебе ничего не надо? А потом придут все, кого папочка обидел — а таких, я уверен, полстолицы — и все захотят, чтобы я им что-то отдал. И с чем я тогда останусь?

— То есть вы не намерены ничего мне давать за это кольцо?

— С вашим отцом я бы еще договаривался, — прохрипел старик. — А вам уже честь, что я с вами вообще говорю!

— Но теперь этот дом и все, что тут есть, принадлежит мне, — напомнил я, вертя колечко в руке.

Казалось, было слышно, как его глаза скользили по впавшим глазницам — туда-сюда следом за драгоценностью.

— Это ошибка, что вы это все получили, — морщинистая рука отрывисто махнула по гостиной. — Причуда Темноты, не более того! Перстни, которые вы нашли в шкафу, это совсем не то же, что перстни, которые забирают сами. У вас даже эту печатку нет права носить, — он кивнул на гербовое кольцо на моей руке. — Такие вещи — не находка в шкафу!

Может, и не находка. Вот только это был мой шкаф.

— Так что, молодой человек, давайте не будем продолжать этот фарс. Вы мне отдаете кольцо, и, так и быть, я не создаю вам проблем.

И почему некоторые люди так любят создавать проблемы себе? Предложи он мне хорошую цену, я бы продал это кольцо без всяких колебаний. На хрена мне эта стекляшка — такие вещицы, крайне дорогие для прежнего хозяина, обычно бесполезны для нового. Однако с таким подходом…

— Значит, вам нужно это кольцо? — я приподнял его на свет.

Прозрачный камень словно сиял все ярче.

— Вы так плохо меня слушали? — пробурчали иссохшиеся губы.

— А куда оно вам? — я крутанул кольцо в руке. — На какой палец? Вам же все равно не на чем его носить. А вот мне есть на чем, — и надел себе на палец.

Черепушка моего собеседника, казалось, сейчас треснет. Впалые глаза аж вылезли из орбит и уставились на мою руку. Ну а чего ты хотел? У тебя забрали — так попробуй забрать сам, а если не можешь — так вали отсюда.

— Уж сколько ваш отец себе позволял, — как змея, прошипел визитер, — но такого даже он себе не позволял!

Приятно слышать.

— Если это все, — подытожил я, — то вы можете уже покинуть мой дом.

И дом был со мной полностью согласен. Входная дверь охотно распахнулась — с очень любезным грохотом.

— Жаль, что вы не захотели по-хорошему, — проскрипел старик. — Вы, юноша, нажили себе врага! И еще очень об этом пожалеете!

Стуча тростью и гремя костями, он направился к выходу. Вот же старый маразматик. До двери-то хоть сам дойдет или по пути развалится? А туда же: пожалеете. О чем? Что песком своим все крыльцо засыпет?

Я проводил его глазами до самых ворот. За спиной внезапно раздались шаги, и из глубины дома появился Глеб, довольно потряхивая чем-то в руке. Подошел ко мне, увидел в окно недавнего гостя, как раз выходящего на улицу, и его аж передернуло.

— Это что за жуткий труп? — друг кивнул ему вслед.

— Можно считать, что первый враг.

— Ааа, — понимающе протянул Глеб, — первый день: первый враг. Хорошими темпами идем. Пошли, что-то реально крутое покажу!

Его губы аж уползли к ушам, а сам весь сиял, будто подарок под елочкой обнаружил. В мире не так много вещей, способных его настолько обрадовать.

— Что, нашел-таки женщин? — усмехнулся я.

— Лучше! — бодро отозвался он.

— Лучше, чем женщины? Я прямо заинтригован.

— Вот уж поверь, — заявил Глеб, поигрывая брелком с ключами, — я нашел нечто реально ценное!

С этим словами он повел меня в гараж. Ну конечно, в доме колдуна самым ценным, на твой взгляд, оказалась тачка. Хотя… Когда дверь распахнулась, даже я ненадолго выпал. В тусклом свете гаража стоял двухместный спорткар известной итальянской фирмы, считавшейся одной из самых престижных в мире. Машина была насыщенно-синего цвета, как вода в Неве после затяжного дождя. С обтекаемым кузовом, откидной крышей, хищными фарами, сверкающей приборной панелью и стильными кожаными креслами. Даже тачка Глеба, которую он разбил, когда убился, была не такой роскошной и уж явно не такой дорогой. Вообще ту машину мы покупали с рук и еще хорошо вложились в ремонт. Здесь же малышка была как из салона — без единой вмятины и царапины.

Сразу же назревал отличный вопрос: что у отца в гараже делало такое сокровище? Он точно не был похож на любителей спорткаров — мягко говоря, наслаждаться жизнью было вообще не его стилем. Судя по пыли, которую Глеб сейчас бережно, почти любовно стирал, этой тачкой отец и не пользовался. А зачем вообще приобрел? Явно не для того, чтобы оставить мне в наследство.

— Машину подарил один человек, которому ваш отец очень помог, — пояснил Савелий, когда я позвонил в поисках разъяснений. — Больше ничего не могу сказать. Это были дела мессира, в которые он меня не посвящал…

— Смотрю, работа колдуна очень выгодная, — прокомментировал Глеб из глубины салона.

Конечно — ради спасения себя любимого человек готов на многое, даже делать вот такие очень-очень не дешевые подарки. Хотел бы я знать, что же именно отец тогда сделал. А еще больше хотел бы знать, кому он помог. Хотя в столице достаточно тех, кто может позволить себе подобную машинку.

— Знаешь, как называют такие тачки за границей? — выдал Глеб, вылезая наружу. — Пусси-магнит! Это когда соска смотрит на такую тачку и понимает, что за право проехаться на ней надо отсосать…

Вряд ли мой отец держал ее здесь для этого.

— Ну а тебе, мой друг, — он хлопнул меня по плечу, — это право достанется абсолютно бесплатно.

— Это тебе достанется бесплатно, — поправил я, отбирая у него ключи. — Машина вообще-то моя.

— Но ты же не лишишь меня удовольствия ею попользоваться? Поехали покатаемся!.. Всегда хотел на такой погонять!.. Ну поехали!..

Он канючил, как ребенок, сияя глазами, чуть не подпрыгивая на месте, аж потирая руки от предвкушения, и, по всей видимости, уже мысленно крутил руль и выжимал педаль. Я же достаточно спокойно, даже равнодушно относился ко всем этим его гонкам. Но Глеб сейчас прямо горел от желания поддать газку. Что ж, свои души надо радовать — когда они довольны, и мне ими легче управлять.

— А у тебя где-то права появились? — поинтересовался я, кидая ему ключи обратно.

— А когда это нам мешало? — отозвался друг, с азартом их ловя. — К тому же людей на таких тачках не останавливают. Уж поверь мне… Ну что? — он повернулся ко мне. — Куда едем?

— В Лукавые ряды, — я распахнул пассажирскую дверцу.

— Ммм… Клево звучит. И где это?

За окном мелькали каналы, мосты, модные столичные кафе и магазины. То откидывая, то закрывая крышу, Глеб ловко лавировал в потоке машин, обгонял всех, кого только мог, с шумом газовал и вызывал приступы острой зависти и у водителей, и у пешеходов. Пока он увлеченно исследовал возможности новой игрушки, я вдыхал не самый свежий столичный воздух и расслаблялся. День мессира, оказывается, может быть насыщенным — даже голова гудела с непривычки. Да и чувствовал я себя странно — одновременно и бодрым, и измотанным.

Душа Глеба больше не давила на мою, и Темнота теперь вовсю бурлила по венам. Стоило только пошевелить пальцами, как там начали мелькать черные всполохи. В общем, энергии было хоть отбавляй, как у перезаряженной батарейки. Казалось, хорошенько надави на меня, и она начнет сочиться сквозь кожу. А вот тело, за прошедшие годы отвыкшее от таких нагрузок, не выдерживало с непривычки — меня даже слегка колотило от переизбытка сил, бросая то в жар, то в озноб. Сложно ли отжаться с десяток раз от пола? Плевое дело. А если до этого провел пару недель в коме? Вот и я сейчас чувствовал себя примерно как тот, кого выдернули из комы и сразу отправили отжиматься — причем с сотню раз. Так что я по-тихому начал сливать энергию Глебу — не мне же одному мучиться. Вскоре он начал бодро насвистывать и пританцовывать на сидении, а мне стало намного легче.

Тачка петляла по улицам и проспектам, удаляясь все дальше от центра, оставляя дворцы и особняки позади. Неудивительно, в сердце столицы никто бы и не потерпел такого безобразия, куда сейчас ехали мы. Лукавые ряды были исключительным местечком, где общие правила не действуют. Этакая огромная барахолка в городской черте, куда приезжали со всей империи колдуны и ведьмы. Любую колдовскую приблуду, какая только приходила на ум, там можно найти или заказать. В одной из местных ремесленных лавок я и планировал сделать амулет для Ули.

— И что, оно того стоит? — внезапно спросил Глеб.

— Что именно? — я повернул голову к нему.

— Зачем тебе ее перевозить?

Начинается… Еще у тебя я забыл спросить.

— А разве не могу?

— А ты можешь отвечать не вопросом на вопрос? — прищурился он.

— А зачем?

— Да просто ответь! Умеешь же ты бесить…

Да я еще даже не начинал.

— Потому что она ответственная, — с иронией пояснил я. — Кто-то же должен следить за порядком в доме, пока я занят делами. А кто это будет делать? Явно не ты.

— Так найди кого-нибудь здесь, — не отставал Глеб. — Что ее-то тащить? Настолько нужна, что ли?

Вот же разболтался. Зря только столько энергии тебе подкинул.

— Что ты прицепился?

Теперь ухмыльнулся он.

— Если уж по-честному, Улька далеко не самая роскошная деваха в мире. Да даже в Родном поле не самая! Сиськи бывают и побольше, — выпустив руль, он сделал выразительный жест руками, будто обнимая арбуз. — А у нее максимум двоечка, а то и меньше…

— Это что, урок занимательной анатомии?

— Вот же ты бесишь! — выдохнул друг. — Да знаю я, что ты с ней мутишь! Мог бы уже и сам сказать!

Да понял я уже, что ты знаешь. После такой словесной эскападки сложно не понять.

— И как же ты узнал? Увидел?

— Почувствовал, — отозвался Глеб. — Знаешь, порой такой странный морок, типа ступора, накатывает, когда Улька рядом. Будто на короткий миг все тело сковывает, как бы сжимает. Я все гадал, что за ерунда? Прям в осадок выпадаю. Но точно не от нее. А потом я наконец понял почему…

Надо же, какой следопыт.

— Это ты меня сжимаешь, — продолжил он, — видимо, непроизвольно. В общем, я понял: у тебя просто очко дрогает всякий раз, когда я оказываюсь рядом с девчонкой, которая тебе нравится, — он снова ухмыльнулся. — Что мне тоже приятно. Ревнуешь или что там у тебя… Конкурента чувствуешь…

— Да, — усмехнулся я, — и как же сжимает? Так или может так?

Без малейшего труда — еще легче чем прежде — я нащупал его душу и чуток пощекотал. Этого поганца несколько раз скрючило на сиденье. Аж машина дернулась, а ведь хвалился, что может водить и с закрытыми глазами, и по пьяни, и вообще при смерти.

— Да хватит уже! — возопил он. — Твоя-твоя!.. Все я уже понял!

На несколько мгновений салон окутала тишина — только шум столицы врывался сквозь открытые окна. Глеб выдохнул и опять ухмыльнулся.

— Так двоечка или все-таки побольше?

Вот же я тебя разбаловал, полудурка. Пришлось повторить экзекуцию.

— А! Хватит! — тут же раздалось рядом. — Уж и спросить нельзя!..

Отдышавшись, он мельком взглянул на навигатор и свернул в нужную сторону. У меня же в кармане задергался смартфон, уведомляя о двух сообщениях сразу. Первое было от Савелия, отчитавшегося, что он перевел остатки на мой счет, и советующего сразу все не тратить. Оно и понятно: сорванный процесс продажи скверны надо наладить, и до новых поступлений может пройти какое-то время. А второе сообщение было от банка, куда как раз поступили эти остатки. Я зашел в приложение, которое радостно сообщило, что мне упало двести с лишним тысяч золотых имперских рублей.

Глеб рядом аж присвистнул.

А неплохие остатки. Хватило бы на еще один спорткар, хотя тот, который сейчас выгуливали мы, все-таки стоил дороже.

— Ты же помнишь, что все мое — твое? — вкрадчиво протянул друг.

— И? — я оторвал глаза от экрана.

— В обратную же сторону это тоже работает, верно?

Я усмехнулся.

— За небольшими исключениями.

— Насчет Ульяны твоей я понял. Но про бабки ты не говорил, — парировал он. — В общем, шикарное у тебя наследство. Поехали его прокучивать!..

Хватил. Даже с нашим размахом такую сумму не так-то легко прокутить.

Вот в таком настроении мы наконец и подъехали к Лукавым рядам.

Ep. 15. Лукавые ряды (I)

Лукавые ряды, по сути, огромная барахолка — только колдовская, куда со всей империи стекались жаждущие купить и продать, заработать и поживиться. Этакий гигантский базар с зычными криками зазывал и яркими вывесками — каждый тут пытался выделиться, чем мог. Разноцветные лавки тянулись длинными рядами, наезжая друг на друга, как кривые зубы. Одни забиты стендами с амулетами всех форм и размеров, не только на людей, но даже на рогатый скот; в других что-то варили, приманивая запахами покупателей; в третьих стучали молоточками, делая обереги на заказ.

Говорят, тут можно найти что угодно: любое снадобье, любые коренья, любого редкого зверька или его тушку. Да что там — даже свежий человеческий труп можно раздобыть для какого-нибудь обряда и купить совершенно невозбранно. Синод, конечно, такое не одобряет, но сами ряды не шерстит — так что вопросы будут только к купившему. Хотя вряд ли кто-то додумается выносить труп в целлофановом пакетике.

В общем, это — шумный лабиринт из лавок, куда можно зайти в одном месте и, заблудившись, выйти в совершенно другом. Ряды как отдельный город внутри столицы — с петляющими, кривыми, узкими улочками, где можно с легкостью потеряться. Они словно играют с тобой, путают тебя, проверяют, сюда ли ты пришел и есть ли тебе здесь место. Именно поэтому эти ряды и называют лукавыми — им опасно верить. Как впрочем, и их обитателям — тут надо держать ухо востро.

Обсчитают, обманут, разведут как дурачка — и никто даже не постесняется. Каждый второй выходит отсюда облапошенным. Если не знаешь, что ищешь, тебе тут же с охотой объяснят и впарят это по самой высокой цене.

Вот и Глеб повелся. Стоило войти в ряды, как его глаза разбежались от любопытства в разные стороны, а руки стали тянуться ко всему, что рядом — прямо как на стриптизе. Пару раз я даже его подхватывал и утаскивал от очередной лавки, где только и рады оболванить платежеспособного “клиента”.

— А куда нам? — спросил друг, следуя все дальше за мной.

Вот уж точно не сюда.

Вначале шли просто торговые ряды, где болтались толпы в основном обычных людей, которым дальше идти боязно, а приобщиться хочется. Тут покупали фальшивые медальоны на удачу и прочие побрякушки, мази и порошки, чьи целебные свойства весьма сомнительны. Чего-то реально стоящего в первых рядах не найти — здесь работали пафосными вывесками и громкими обещаниями, ориентируясь исключительно на простофиль. Нам же надо гораздо глубже.

Чем дальше, тем уже становились улочки, и тем гуще было нагромождение лавок, словно пытающихся сесть верхом друг на друга — так отчаянно тут воевали за место. Здесь все толкались, спешили, тащили тележки с товарами, прикрикивали друг на друга, не желая уступать дорогу. Я отлично помнил это местечко. Отец брал меня сюда несколько раз в детстве. В памяти осталось, как все — без исключения — расступались, едва завидев его, как ему кланялись, как в каждой лавке называли мессиром и робко опускали головы.

— Молчат — значит уважают, — наставлял отец.

— А как же тогда с ними разговаривать? — не понимал я.

— С ними не надо разговаривать. Ты спрашиваешь — они отвечают. Ты приказываешь — они исполняют…

Затем он небрежно раздавал указания, а я шагал рядом и думал, что у меня лучший отец на свете. Сколько мне тогда было? Лет девять, а то и меньше. Сейчас от этих воспоминаний становилось смешно.

Тем временем содержимое лавок становилось все интереснее. За одним из поворотов нас встретил стенд с кучей больших глаз, болтавшихся в баночках, как рыбки в аквариумах. Мы прошли мимо, и все дружно уставились на нас — точь-в-точь как в моем подвале. По соседству в прочных склянках продавались базовые болванки готовых анаморфов, которые при желании можно доработать до чего-то более изощренного — хоть собирай собственного Франкенштейна. Красота вокруг была как в кунсткамере. Помимо глаз, в мутных, похожих на формальдегид жидкостях плавали гигантские пальцы, губы, уши, паучьи лапки, крысиные хвостики, тараканьи усики и прочие богатства — анаморфы в основном предпочитают принимать формы чего-то живого, что чувствуют рядом.

— А местечко-то отличное, — вдруг заявил Глеб, кивая на соседнюю лавку.

Внутри сидела симпатичная девица в тонком коротком халатике, предлагая услуги по натиранию скверной, которая продавалась тут же. Это можно было понять даже и не глядя — по дикому звону склянок на высоких полках. Черные волокна прыгали и дрожали за стеклянными стенками, нетерпеливо желая выскочить из своих банок и сбежать. Аж, казалось, что вся лавка ходила ходуном.

Я ненадолго замер между двумя полками, и звон тут же стал тише. На одной полке скверна продолжала привычно скакать, а вот на другой — будто бы замерла с той стороны, застыла, едва я подошел. Я приложил палец к стеклу, и черные нити мигом облепили его с той стороны, словно прося забрать скверну обратно — моя, из дома. Формально мы ее уже продали, однако до нового колдуна, который ее подавит, чьей силе она подчинится, она все еще собственность своего мессира. Поэтому скверну и продавали такими маленькими порциями — кубиками. С одним кубиком легче совладать.

Едва я развернулся, как что-то теплое ткнулось мне под бок. Девушка в длинном белом сарафане рассеянно вскинула голову — и на меня уставились глаза с широкими черными зрачками, за которыми едва проглядывала радужка. Она замерла, словно глядя вглубь меня, сканируя своими бездонными глазами всю мою Темноту — а эти чертовки могут. Затем, не говоря ни слова, поклонилась мне и упорхнула прочь.

— Это… — растерянно пробормотал Глеб.

— Да.

Ты их раньше не видел, а я вот на них насмотрелся. Пифии. Всегда в длинных белых платьях до пят, с распущенными волосами и широким черными зрачками, из-за чего их взгляд становится как бы чуточку безумным. Этих красоток ни с кем не перепутать.

Они немного не от мира сего — разумны и безумны одновременно. Темнота их не звала, она ими завладела, сделав своими сосудами. Эти девушки почти не помнят, кто они, словно забывают прежнюю жизнь — пропадают для своих семей, исчезают. Так что столкнувшаяся со мной красавица могла быть как обычной поселянкой, так и дочкой какого-нибудь графа, а то и вовсе принцессой из далекой страны.

Рано или поздно — обычно через пару лет — когда Темнота их отпускает, такие девушки находятся так же внезапно, как и пропадали. Возвращаются к родным, смутно помня свои скитания и не в состоянии объяснить, где они были все это время. Жизнь с Темнотой становится для них как далекий странный сон.

Вот такие они — пифии. Бродят по миру одними им ведомыми маршрутами. Их не надо обижать, не надо останавливать. Если пришли к тебе — пусти, если уходят — отпусти. Их ведет Темнота, сама указывая путь. И она не любит, когда ей мешают.

Моя мать, скорее всего, была одной из них, но точно я не знал.

— А мама кто? — спрашивал я в детстве у отца.

— Пройдись по дому, — отзывался он, — да выбери любую.

А выбирать было из кого. На тот момент у него жило почти два десятка молодых женщин — одни уходили, на их место приходили новые. Дом никогда не опустевал.

— А кто моя? — допытывался я.

— Да они все твои…

Я слегка тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Да что ж такое. Почему даже в этом месте так много всего связанного с тобой?

Казалось, уже голова шла кругом — от всего этого мелькания, криков и толкотни. А это зря — ухо здесь все-таки надо держать востро.

Наконец, пройдя еще глубже, мы добрались до рядов, где, помимо лавок со скверной, были еще и ремесленные мастерские. Тут изготавливали на заказ все что угодно — не сомнительные медальончики, как на входе, а что-то действительно стоящее, в чьих колдовских свойствах уже сомневаться не приходилось.

Толкнув дверь, мы вошли в лавку, обещавшую в кратчайшие сроки медальоны и амулеты любой сложности. За прилавком коротал время тощий паренек, то ли подмастерье, то ли сынок хозяина, с серьезнейшим лицом склонившись над горящим экраном смартфона, будто делал там ответственную работу. Глеб с точно таким же умным видом запускал в юности порнушку.

Дверной колокольчики огласил, что мы пришли. Паренек мигом поднял голову и изобразил улыбку, не самую искреннюю, явно сожалея, что его оторвали от чего-то крайне важного на экране. Поздоровавшись, он поинтересовался, что господам угодно.

— Мне нужен амулет принадлежности, — ответил я. — Из серебра самой высокой пробы. Делаете такое?

— Да, конечно, делаем, — закивал он, изображая кого-то очень деловитого. — Можно посмотреть ваш гербовый знак, пожалуйста? Чтобы оценить стоимость…

— А как стоимость зависит от знака?

Вопрос, конечно, не в деньгах — просто стало любопытно. Паренек замямлил что-то невразумительное. Хотя я и так знал ответ. Сложность герба тут ни при чем — все проще: чем больше уважают, а вернее боятся, его владельца, тем дешевле выйдет вещица. Отцу вообще все доставалось почти за бесценок и в кратчайшие сроки. К слову говоря, для него в таких лавках обычно сдвигали все остальные заказы.

Порядком устав от бормотаний продавца, я положил руку с печаткой на прилавок.

— В общем, вот такой знак должен быть на амулете.

Едва взглянув на моих дерущихся собачек, паренек подскочил на месте.

— Ой, извините, мы такое не делаем… — нервно пролепетал он.

— Но вы же только что сказали, что делаете.

— Простите, я ошибся, — он низко склонил голову, будто ожидая, что ему залепят по подзатыльнику. — Работу такого уровня, к сожалению, мы не потянем…

— По-моему, он тебя испугался, — прокомментировал Глеб, когда мы вышли из лавки.

Однако не настолько, чтобы это было полезно. Когда боятся по-настоящему, обостряется все — в том числе профессионализм. Мы прошлись немного по рядам, выбирая лавочку побольше и посолиднее, где подобных сложностей возникнуть не должно. Наконец зашли в одну, в которой за прилавком хлопотал позитивный толстяк средних лет, внушавший больше доверия. После очередной порции вежливого “что господам угодно “, я озвучил, что нам угодно.

— Разумеется, делаем, — расплылся продавец в улыбке, готовый давать рекламу своей мастерской. — Мы тут делаем все. И амулеты, и гербовые кольца. И перстни инкрустируем, чем только пожелаете. А для постоянных клиентов еще и скидки делаем…

— Отлично, — кивнул я. — Нужен амулет вот с таким гербовым знаком, — и показал ему печатку.

Миг — и лицо толстяка стало растерянно-испуганным.

— П-п-простите… — он аж начал заикаться. — У нас так много заказов, я не рискну взять сейчас еще один…

“Что за бред? — не понял Глеб. — Он же только что распинался, аж язык до плеч свисал…”

— Мы предложим двойную цену, — с нажимом произнес я.

— Извините, — бегая глазами, пробормотал продавец, — к сожалению, ну никак не сможем. Все расп-п-писано на недели вп-п-перед…

Казалось, он сейчас начнется сжиматься под моим взглядом, превращаясь из толстяка в большой шарик — так усердно втягивал голову в плечи.

— А за тройную?

— П-п-простите, — он сглотнул, — список заказов такой, что ну никак. Извините, — и шмыгнул за дверь, ведущую вглубь мастерской, и даже закрылся там на засов.

Чудесный сервис.

Мы вновь вернулись на улицу, в толкотню рядов, где все куда-то спешили, толкались и кричали, как и прежде. Мы здесь были как и все — обычные покупатели. Пока я не начинал показывать твой перстень. Вот только когда он был на тебе, эффект был другой.

— По-моему, нас послали, — озвучил очевидное Глеб. — Довольно вежливо, но послали. Уже дважды, причем. Смотрю, люди тут не хотят разговаривать по-хорошему…

Я невольно хмыкнул.

— Что? — он повернулся ко мне.

— Да так, вспомнил один ценный жизненный урок.

В памяти вдруг всплыла одна из немногочисленных коротких прогулок по городу — отец редко меня этим баловал, — когда мы с ним бродили по Летнему саду, и, вопреки своей обычной мрачности, в тот день он был в отличном настроении. Даже мороженое мне купил.

— Покажи всем фак, — вдруг сказал отец.

— А можно?

Вопрос был вполне логичен. Потому что дед, который забрал меня от него к себе и со всем рвением воспитывал во мне аристократа, твердил совсем другое.

— Смотри, — ухмыльнулся отец.

Следом он вскинул обе руки, загнул все пальцы на обеих, кроме средних, и повернулся, показывая всем вокруг сразу два фака. Гуляющих по саду в тот день было достаточно, и все, кто видел, нервно шарахнулись — будто это были не факи, а оружие.

— Если в любой ситуации, — довольно продолжил отец, — в каждый момент своей жизни ты не в состоянии показать всем, кто к тебя окружает фак, значит, ты недостаточно силен. Надо стремиться к тому, чтобы ты всегда мог это сделать. Вот я могу.

И еще раз показал фак. Парочка, проходившая мимо, чуть ли не в кусты отскочила. Из глубины аллеи вынырнул охранник, но, подумав, все-таки не рискнул подойти.

— А дедушка говорил, — заметил я, — что это неприлично.

— Тут нет твоего деда. Только я, — отрезал отец. — Что, покажешь? Или слабо?

Ну я и показал фак. Ему. За что тут же получил первоклассный подзатыльник.

— Понял? — пояснил он. — И не залупайся на тех, кто сильнее.

Видимо, и граблю этому жесту тоже научил он.

А потом этот жизненный урок я протестировал в элитной столичной гимназии, куда меня в воспитательных целях запихнул дед. Протестировал на каждом, кто хотел мне напакостить — а в этой благообразной богадельне желающих было много, ибо я все-таки был сыном колдуна и там об этом знали. В общем, каждому, кто ко мне подваливал не с мирными целями, я в ответ показывал фак. Понятно, чем это заканчивалось. Сколько благородных носов я свернул тогда — и не сосчитать. Не знаю, почему меня не отчислили — видимо, настолько боялись того самого колдуна, за родство с которым меня задирали дети. Потому что глупые дети еще могли нарываться на сына мессира Павловского, а вот умные взрослые уже старались не связываться.

Вот такой ценный урок от отца. Что-то он у меня сегодня из головы не выходит.

Еще немного пройдясь в глубину рядов, мы зашли в самую крупную лавку из всех, где точно не откажут, сославшись на непрофессионализм или высокую загрузку. Помимо ремесленных услуг, тут же продавали и скверну. Тянущиеся вдоль стен высокие полки казались аж черными из-за стоящих на них склянок, отсортированных по густоте содержимого и, соответственно, цене. Моя скверна, к слову, была здесь одной из самых дорогих. Ее даже продавали под вывеской “элитная”.

За прилавком сидела миловидная блондинка в синем служебном халатике с золотыми вышитыми буквами на груди — вероятно, инициалами хозяина лавки, поскольку такие же болтались и над входной вывеской. Местечко явно с претензией. Как раз то, что надо.

Девушка, едва завидев нас, расплылась в улыбке, аж сверкая ямочками на щеках.

— Что вы желаете, господа? — проворковала она.

Я уже привычно повторил, что желаю. Мне привычно подтвердили, что, конечно же, тут такое делают — в кратчайшие сроки и лучшего качества. Сообщили, как же мне повезло, что я обратился именно к ним, потому что они лучшие во всех рядах, и напоследок попросили показать мой гербовый знак. Я молча показал свою печатку, и от вида дерущихся собачек девицу перекосило так, будто они могли вцепиться ей в горло.

— Думаю, — она мигом перешла из дружелюбия в холод, — вам лучше уйти.

Ну из плюсов — тут хотя бы не юлят. Видимо, считают себя слишком большими и сильными.

— Но вы же сказали, что такое делаете, — заметил я, не сводя с нее глаз.

— Пожалуйста, уйдите, — еще холоднее произнесла блондинка.

— То есть вы вводите клиентов в заблуждение? Причины пояснить не изволите?

В этот момент за дверью за прилавком, ведущей в глубину лавки, раздались шаги, и к нам вышел пожилой мужчина в темно-синем пиджаке с таким же золотым вензелем на груди, явно услышавший обрывки разговора. Быстро, по-хозяйски оценив ситуацию, он повернулся к своей работнице.

— В чем дело? Что ты клиенту грубишь?

Девица тут же подскочила к нему и что-то прошептала. Его взгляд упал на мою печатку, и благожелательность, которую он поначалу демонстрировал, мгновенно сменилась на отстраненную враждебность.

— Покиньте лавку, пожалуйста, — мужчина сухо обратился ко мне.

— А в чем дело? — уточнил я. — Почему вы выставляете клиента?

Вместо ответа он выразительно положил обе руки на прилавок, показывая, что на пальцах. А там аж целых два перстня на одной и три на другой сверкали разноцветными камнями. Ну и что ты хочешь этим сказать? У меня дома коробка таких.

— Покиньте лавку, пожалуйста, — с нажимом повторил ее хозяин.

Я тоже положил свою руку на прилавок, давая и ему хорошенько посмотреть на мой перстень и наконец понять, что пять его колечек не стоят одного моего. Эта печатка как бы говорила, что мне принадлежит место Темноты, что у меня есть собственные владения по ту сторону — поэтому я и ношу кольцо мессира. А все, что есть у него, лишь жалкая лавочка, в которой он позволяет себе слишком много.

— А что если мы хотим осмотреться? — добавил я.

Он медленно перевел глаза с моего перстня на меня.

— Я не знаю, как вы это получили, каким образом это попало к вам: купили вы дом или что-то другое. Но это еще не делает вас хозяином…

— Да он сын Григория Павловского, — не выдержав, вмешался стоящий рядом Глеб. — Константин Григорьевич! Не слышали, что ли?

— Если у мессира Павловского и был сын, — отчеканил хозяин этой лавчонки, — то он не посчитал нужным его здесь представить. Или тот не оправдал его надежд, или вообще обычный человек. А таким здесь не место. И этот перстень, — он отрывисто кивнул на мою руку, — еще не делает из вас хозяина.

И холодно, прямо-таки бесстрашно вскинул глаза на меня. То есть он сейчас выставляет меня, мессира, у которого на пальце эта печатка, и ничего не боится? Да это же практически как фак показать. А ведь мессир — это не слово из шести букв. Это знак того, что вся моя скверна слушается меня. Знак того, что я ее хозяин.

— Последний раз по-хорошему вас прошу, — мужчина сверлил меня взглядом, — покинуть мою лавку.

Его глаза из темно-синих стали на короткий миг густо-черными, будто показывая, что мне грозит, если я не послушаюсь. Серьезно, что ли? Твою лавку? Неужели ты не заметил, как здесь стало тихо? На полках вокруг больше чем в половине склянок застыла скверна, словно прислушиваясь к каждому сказанному здесь слову — причем не тобой, а мной. Это мой голос, мои движения она ловила так жадно. Пока вся эта черная масса не почувствует силу, пока ее не укротят, она не признает нового хозяина. А сейчас и здесь она очевидно не видела нового хозяина — только старого. Так что лавка была скорее моя, чем твоя.

Напряжение, застывшее в воздухе, казалось, готово было выплеснуться по одному моему сигналу. Я взмахнул рукой, позволяя этот всплеск — и моя скверна тут же ответила, входя в резонанс, радуясь мне как любовница после долгой разлуки. С каждым мгновением звон вокруг становился все более диким. Склянки с чернотой бешено вибрировали, подпрыгивали, стучались стенками друг о друга — будто прося, крича, требуя выпустить то, что внутри, наружу — ко мне.

— То есть вы продаете мою скверну, — заговорил я под этот неистовый бит, — пользуетесь тем, что даю вам я, и еще смеете сомневаться в моем праве?

Полки вокруг уже дрожали как от землетрясения. Еще пара секунд — и, казалось, вся навороченные конструкция стеллажей, явно очень не дешевая, обрушится на пол вместе со всем ее содержимым, тоже очень не дешевым.

— Остановиться или все разнести? — я поймал взгляд хозяина этой лавчонки. — Чего, по-вашему, вы заслужили?

Словно выйдя из ступора, он выскочил из-за прилавка и, согнувшись в поклоне, торопливо поцеловал мой перстень. Черт! Как же мне не нравится эта традиция, когда кто-то слюнявит твою руку. Но что поделать, у уважения есть цена.

— Простите! — подняв на меня глаза, выдохнул он. — Простите меня, мессир…

Конец бесплатной части

Здесь заканчивается бесплатный ознакомительный фрагмент. Спасибо, что читаете историю, и надеюсь, останетесь с ней и дальше. Чтобы продолжить чтение, надо купить подписку.

Приятного чтения! И спасибо за поддержку! Жду вас на той стороне (в хорошем смысле ;)

А пока несколько тизеров того, что будет дальше:

*** ***

— Что, — ухмыльнувшись, бросил мажор, — тачка для вас не слишком крутая?

Ну вот опять: что в провинции, что в столице вечно вылазят какие-то мажоры с какими-то претензиями. И что же они так любят создавать себе проблемы?

“Как обычно или по-хорошему?” — в тон моим мыслям уточнил Глеб.

“Помнишь, что сказал твой отец напоследок?”

“Чтобы в столице вели себя как будто мы воспитанные люди?”

“Именно.”

— Господа, — культурно посоветовал я, — катитесь дальше и не портите себе вечер.

— Поверьте, — по-светски добавил Глеб, — мы знаем, о чем говорим. Так что вам лучше свалить…

*** ***

— Вы для нас — источник колдовской силы, — ведьма спускалась пальчиками все ниже по моей груди. — Который мы принимаем в свое лоно самым приятным путем… Нам прибудет, а от вас не убудет…

— А что это даст мне?

— Не думала, — прищурилась она, — что вас придется так долго уговаривать…

*** ***

— А это что? — спросила Дарья, уставившись на композицию на полу.

Труп лежал посреди гостиной как элемент декора.

— Гость, как видишь, — пояснил я.

— А почему в таком виде?

— А он таким пришел, — отозвался Глеб.

*** ***

— Теперь я твой должник, — с серьезным видом сказал княжеский сынок.

— Уверен?

— Слово дворянина, — произнес он и даже приложил руку к груди.

Что ж так пафосно-то — еще клятву принеси и на колени встань. Даже любопытно стало, насколько легко это слово обналичится.

*** ***

— Ты знаешь, что он сделал?! — дряхлые пальцы злобно задергались.

— Кто?

— Да щенок Волкодава! — с яростью выдохнул Змееуст. — Знаешь, чего он меня лишил?..

*** ***

— Вот из-за таких, как вы, — проворчал полицейский, — скоро статую Фемиды придется менять. В одну руку плетку, в другую — страпон, а во рту кляп. Потому что из-за таких, как вы, скоро будет вот такое правосудие…

Добро пожаловать в продолжение!

Ep. 16. Лукавые ряды (II)

— Простите, мессир, — пробормотал хозяин лавки и еще раз приложился к моему перстню.

Ценю, когда люди могут признавать свои ошибки. Я кивнул, и все вокруг тут же затихло и замерло. Скверна послушно застыла, поймав мой приказ. Склянки перестали звенеть и дергаться — многие уже были на краю стеллажей, наглядно показывая, как вовремя он одумался.

— Ничего страшного, — сказал я, забирая свою руку с печаткой из его заметно вспотевших ладоней, — каждый может обознаться. Просто будьте осмотрительнее. Впредь.

— Конечно, мессир… — глубоко поклонился лавочник перед тем, как расправить спину. — Просто вы слишком молоды, чтобы носить этот перстень.

“Он что, тупой? — мысленно поинтересовался Глеб. — Еще хочет?”

— Это проблема? — сухо уточнил я.

— Нет, нет, что вы! Не проблема! — тут же начал оправдываться мужчина. — Просто обычно порядок не такой. Обычно старый колдун сам приводит нового, объявляя, что это его преемник. И все в курсе. Ну или когда один убьет другого, тоже все знают… А вот так, как в вашей ситуации, это из ряда вон…

Да, папа, и этим тоже ты меня обделил — еще один пункт из длиннющего списка.

— У нас тут не любят незнакомых, не проверенных людей, — тараторил, будто все еще извиняясь, хозяин лавки. — А за подделку гербового знака можно получить серьезные проблемы от колдуна. Все, конечно, уже знают, что мессир Павловский скончался… Ваш отец, — мигом поправился он, сообразив, что мессир Павловский вообще-то сейчас стоит перед ним. — Но преемника он не приводил, вот мы вас и не признали. Все-таки обычно преемники старше…

Все верно: преемника колдуна — особенно мессира — обычно каждая собака знает в лицо. Его готовят лет десять, а то и двадцать. Обычный возраст получения такого перстня, пожалуй, лет сорок. Но это если получать, как полагается. А отобрать его вместе с местом скверны, в принципе, можно в любом возрасте.

Мысли как-то тяжело ворочались в голове, болтовня собеседника долбила по ушам — и я вдруг начал ощущать знакомый вкус гниющего нутра, который будто напоминал, что я пока не готов к большим нагрузкам. Черт! Что же эта Темнота жрет так много сил? Мне нужно время, чтобы снова к ней привыкнуть.

— А ваш отец очень сильный колдун был, — частил лавочник, вообще чем дольше я молчал, тем больше он говорил. — Придет, так здесь полквартала напрягаются. Один вон как-то с ним повздорил, и что думаете? На следующий день лавка сгорела… Вы уж сильно, мессир, не сердитесь на нас, — он еще раз поклонился. — Я тут всем объясню, что к чему. Больше такого не повторится. Больше никто не обознается, — выразительно закончил он.

Конечно, не обознается. Можете что угодно думать обо мне как о колдуне, но то, что я тут крупный поставщик одной из самых дорогих скверн, — факт непреложный. Если захочу, я половину ваших лавчонок могу разорить — что, в принципе, почти так же круто, как сжечь.

— Что вы у нас хотите приобрести, мессир? — лавочник наконец перешел к делу.

Я повторил заказ, чувствуя, что мутит все сильнее.

— Все изготовлю в лучшем виде. Лично, — пообещал мужчина. — В кратчайшие сроки, из серебра высочайшей пробы. И, разумеется, бесплатно, в качестве извинения за мою ошибку.

Ага, как будто я потянулся к кошельку.

— Может, мессир желает немного отдохнуть? — осторожно спросил он.

Мессир желал плюхнуться на пол — настолько у мессира не было сил. Тело, отвыкшее от таких потоков Темноты, сейчас едва справлялось. Все-таки восемь лет — слишком большой перерыв.

— Я возьму с собой это, — я указал на скверну.

— Сами будете втирать? — изумился лавочник.

— А что, вы хотите? — с иронией бросил я.

— Позвольте мне, — раздался голосок с другой стороны прилавка.

Блондиночка, которая до этого настороженно прислушивалась к разговору, выступила вперед и выразительно одернула свой халатик, то ли демонстрируя, какие у нее ловкие пальчики, то ли показывая, как упруго прыгает ее грудь.

“Если не хочешь, я могу пойти вместо тебя,” — тут же услужливо предложил Глеб.

Обойдешься. Вот чего, а энергии у тебя сейчас хоть отбавляй — аж на месте подпрыгиваешь. Вот и попрыгай, пока я буду занят.

— Что ж, пойдемте, — я повернулся к девчонке.

Она сразу же подхватила пару склянок с моей скверной и, виляя бедрами, повела меня к небольшой двери в процедурную в глубине лавки. Хоть немного приятного в этой не самой приятной процедуре.

Звали ее Илоной, и была она потомственной ведьмой — правда, не в девятом поколении, как Агата, а только в третьем. Однако на качестве массажа это не сказывалось. Мягкие умелые пальчики ловко скользили по моей спине, втирая скверну, пока я, сняв рубашку, расслаблялся на бархатной кушетке, чувствуя, как черные змейки копошатся по спине и слегка пощипывают.

— Так хорошо? — ворковала надо мной блондинка.

— Посильнее.

Пальчики стали давить чуть сильнее, будто вталкивая мне под кожу новую порцию копошащейся скверны. Черная масса защипала, закусала, уходя глубже, царапая теперь и изнутри. Все же противная зараза. Хоть и полезная.

— На шею побольше, — подсказал я, когда пальчики плавно поднялись выше.

— Достаточно? — спросила девчонка, усердно втирая.

Вот именно поэтому колдуны с амбициями и предпочитают собственных ведьм, досконально изучивших их тело и знающих, куда и в каких количествах нужно втирать. Агата мне уже давно таких вопросов не задает. А общими процедурными обычно пользуются те, кому собственные ведьмы не светят. Ну или на скорую руку, как я сейчас.

— Еще.

Новая порция колышущихся черных змеек оцарапала кожу и без прелюдий просочилась внутрь. Я остро чувствовал каждый их укус, но пальчики, ласково массирующие следом, заметно снимали неприятные ощущения. Все-таки девочка была опытной.

— А теперь достаточно?

— Еще.

— Вы прямо ненасытный, — прощебетала она. — Обычно столько кубиков мало кто выдерживает…

Так и есть — причем одни физически, а другие финансово. Я же привык к довольно значительной нагрузке — все-таки у меня не одна душа. Но сейчас требовалось даже больше скверны, чем обычно. Меня словно терзал внутренний голод, который не получалось легко утолить. Темнота внутри хотела еще и еще. Вот же жадная. Куда тебе столько?

— А ведь ваша скверна еще и густая, как болото, — ворковала Илона, мягко скользя пальчиками по моим лопаткам. — Мы так на ценниках и пишем “элитная скверна из дома на Могильной топи”…

— Почему вы так его называете? — поинтересовался я.

— Здесь все его так называют. Тут про него столько слухов…

То есть про мой дом ходят какие-то слухи, и я не в курсе? Хотя чему удивляться: можно подумать, отец мне много рассказывал.

— Просветите.

— Ну, по слухам, — продолжила блондинка, наглаживая мою спину, — ваш дом построен на земле, где когда-то было болото, а потом, когда болото высушили, там разбили колдовское кладбище. Говорят, там были похоронены первые колдуны столицы. Отсюда и название: дом на Могильной топи…

Прямо бинго какое-то: и болото, и колдовское кладбище — два в одном. Темнота вообще обожает места, где было много смертей, где умирали люди, животные — иными словами, гиблые места. Вязкие болота, глухие дикие чащи, старые захоронения, места прошлых казней и массовых расправ. Именно там появляются ее колодцы и скверна плодоносит. Но настоящие прорывы чаще всего случаются около заброшенных колдовских кладбищ. Там вообще много чего может твориться — именно поэтому колдунов нынче сжигают, уже последние лет сто. Синод бдит.

— Примите мои соболезнования, мессир, — вывел меня из раздумий голос ведьмы. — Я знала вашего отца.

— Тоже его обслуживали?

— Нет. Честно говоря, я его боялась. Вы намного привлекательнее…

О, а эта бесовка умеет льстить.

— Можете перевернуться, — проворковала она. — Здесь я закончила.

Я перевернулся, собираясь устроиться на спине — и немного удивился открывшемуся виду. Сочная упругая абсолютно обнаженная грудь замерла напротив, как бы прося ее пощупать. Этого же, судя по всему, просили и обнаженные стройные бедра. Кокетливо улыбнувшись, Илона переступила с ноги на ногу, давая себе получше разглядеть. Ее халатик, небрежно сброшенный, лежал на полу рядом с розовым бельем. Да уж, с такой скоростью даже в стрип-баре не раздевались. И когда только успела?

— Позволите? — не в меру быстрая девушка потянула руки к моей ширинке.

— Часть твоих обычных процедур?

Ничего не могу с собой поделать: я всегда рассматриваю голое тело как приглашение перейти на “ты”.

— Нет. Но вы слишком хороши собой, чтобы этим не воспользоваться… — она потянула ладошку к моему паху.

— Не спеши, — остановил я.

Ведьма удивленно моргнула.

— Что-то не так?

— Объясни, чем именно ты хочешь воспользоваться.

Будь она обычной девушкой, я бы даже не спрашивал. Но тут…

— Ну я же была в той комнате, — не став одеваться, она вытряхнула из склянки новую порцию скверны и начала мягко втирать мне в грудь, — видела, что вы можете. Видела ваш потенциал… Вы слышали про обряд слияния?

Аа… Ну это многое объясняло.

— Есть женское колдовское начало, а есть мужское, — продолжала блондинка, умело размазывая черную массу по моей коже, — и у всех есть внутренняя Темнота. А скверна словно проводит связку между ними, и слияние получается абсолютно полным. Вместе с физическим действием идет и духовное перезаряжение, — говоря, она наклонилась так низко, что, казалось, начнет сейчас массажировать меня грудью. — Поэтому ведьмам, особенно слабым, очень полезно быть с сильными колдунами. Вам-то подойдет любое женское начало, даже без Темноты, а нам нужны только вы…

Ну прямо культ осмысленного давания. Не знаю, какой колдун это придумал, но звучало как мотивационные речи — типа “поверь в себя”, “научись жить”, “разверни задницу к солнцу”… В общем, все остальные колдуны должны быть ему за это благодарны. Некоторых ведьм теперь даже уговаривать не надо — сами готовы на тебя сесть. Разумеется, для саморазвития.

— Вы для нас — источник колдовской силы, — Илона спускалась пальчиками все ниже по моей груди, все ближе к паху. — Который мы принимаем в свое лоно самым приятным путем… Нам прибудет, а от вас не убудет…

Обожаю наивных. Они дают бесплатно то, за что другие выкатывают ценник. Я, кстати, из других.

— А что это даст мне?

— Не думала, — прищурилась моя голая массажистка, — что вас придется так долго уговаривать…

— Значит, стоило начать с моих выгод.

— Они очевидны. Вы получите удовольствие, — ее пальчики, как крохотные молоточки, вбивали скверну по моей кожи, отчего та точечно пощипывала, — которое перекроет все неприятные ощущения. А еще прилив сил, которого не испытывали раньше, если у вас еще не было слияния… Ведьма — совсем не обычная девушка. Мы можем гораздо больше…

Пока она делала себе рекламу, ее ручки плавно занырнули под мой ремень.

— Теперь позволите? — спросила она, подцепляя пряжку.

Конечно, я позволил. Тем более ведьмы у меня еще ни разу не было — девчонки с дурным характером не в счет. Так что уже пора бы и сравнить.

— Два раза? — переспросил Глеб в машине, когда мы покидали Лукавые ряды.

Да, два. В первый она размазывала скверну по моей груди своими опытными ручками все быстрее и ритмичнее, пока сама скакала на мне. И так же, как черные змейки все глубже проникали в мою кожу, я все глубже проникал в нее. А потом, когда отдавал ей свой оргазм, чувствовал, как скверна захватывает всего меня — однако без привычных пощипываний, царапаний и прочих неприятных ощущений. Я вообще в тот миг не ощущал скверну — было очень приятно, тепло и терпко. А эти ведьмы знают толк в массажах — надо бы и Агату такому научить.

Когда все закончилось, я чувствовал себя бодрым, здоровым и полным сил — каким уже давно не чувствовал. Но оказалось, что это еще не конец. После первого раза случился и второй — и тут моя массажистка снова смогла меня удивить. Потянувшись, не слезая с меня, она подхватила еще одну склянку со скверной и вытряхнула все разом мне на грудь. Черные змейки густо заплясали по коже, царапаясь и кусаясь. Следом ведьмочка стремительно прижалась ко мне и начала растирать их по моей коже своим голым телом. Скверна тут же оплела нас, как бы стягивая вместе — ее и меня. У нас словно появилось по десять рук, обнимающих со всех сторон, растворяющих друг в друге. Сплетались не только тела, я будто чувствовал, как вместе с оргазмами смешивались ее и моя Темнота — давая дикий, просто сумасшедший прилив энергии.

Ни такого массажа, ни такого секса у меня еще не было. А после ведьма еще и извинилась, что недостаточно умелая. Я прямо вгрузился, что же может умелая. И напоследок попросила заезжать время от времени, чтобы я мог увидеть прогресс ее навыков на себе.

— Да не рассказывай ты так терпко! — не выдержал рядом Глеб. — А то сейчас машину вести не смогу!

А самое приятное, что в этой лавке мне все досталось бесплатно. Амулет сделают бесплатно в качестве извинений. Изрядная порция моей скверны, ранее проданной им, растворилась в моем теле бесплатно. Ну и, конечно же, секс — он тоже мне достался бесплатно. В общем, отлично съездили. Все-таки хороша жизнь мессира.

— Ну а ты чем занимался? — спросил я.

— А вот, — отозвался Глеб и, вытянув из кармана какой-то медальон, покрутил им в воздухе, — купил в одной лавчонке…

На тонкой цепочке болталась на вид серебряная оправа, в которую был вставлен похожий на янтарь камень с вырезанным на нем изящным женским профилем.

— Артемида, — довольно пояснил друг, — богиня охоты. Для всех, кто хочет охотиться на кисок, самое то. Заряжен на любовные победы…

— Дай посмотреть.

— Что, тоже такой себе захотел? — усмехнулся Глеб, протягивая вещицу мне. — А другого такого медальона нет. Эксклюзив…

Взяв медальон, я рассмотрел его детальнее. Работа действительно была очень тонкой, и профиль на камне был вырезан просто мастерски. Вот только никакой Темноты я в этом не чувствовал. В каждом кольце, что лежало в отцовской шкатулке, чувствовал — а тут ничего. Какой-то поддельный эксклюзив.

— А купил где?

— На входе, — отозвался друг. — Девушка за прилавком, хорошенькая такая, сказала, что специально для меня. Как будто меня ждал. Из-под полы достала…

Конечно, на входе, где разводят обычных людей, впаривая им всякую дичь, и не такое насочиняют. А ведь я предупреждал, что первые ряды для простофиль. Но, сколько раз уже замечал, когда тебе говорит девушка, у тебя вообще мозги отказывают. Стоял бы за прилавком мужик — хрен бы ты поверил.

— По-моему, тебя обманули, — заметил я. — Здесь вообще нет никакого колдовства, просто побрякушка. Слушай девушек больше.

— Говори, что хочешь, — не согласился Глеб, отбирая у меня свой медальон. — А я вот верю. Эта побрякушка заряжена моей верой. Вот увидишь, она мне еще поможет получить отличный секс…

Ну да. По-любому, уже и сам понял, что тебя развели. Хотя и так ясно, зачем ты это купил — просто девчонка на камне понравилась.

Вскоре лукавое местечко осталось позади, а мы возвращались к центру столицы, сами не заметив, как за всеми хлопотами прошло уже полдня.

— Ну а теперь куда? — спросил друг, выруливая из узких улочек в более широкие.

— Обедать, — ответил я. — Куда, кстати, хочешь? В ресторан или к Женьке? Помнится, твой отец говорил его навестить.

— Ну тогда, конечно, к брату, — с ухмылкой отозвался Глеб. — Обожаю домашнюю еду.

Ага, и из всей домашней еды твой средний брат был самым вкусным.

— Думаю, он будет очень рад нас видеть, — сказал я.

Мы переглянулись и усмехнулись. Он будет просто счастлив.

Ep. 17. Дерзкая провинция (I)

Роскошный особнячок, где устроился наш братец, находился в центре столицы — не так, чтобы совсем рядом с императорской резиденций, но за четверть часа неспешной прогулки вполне можно добраться. Вот такой шикарный свадебный подарок молодым от расщедрившихся родителей. Отец Женькиной благоверной возглавлял один важный столичный департамент, куда на непыльную должность пристроил и нового родственника. Вообще, тесть его был человеком с мозгами и чутьем, прогрессивный, как про таких говорят — и, выбирая для любимой дочки супруга, смотрел не только на длину родословной, которой Павловские не могли похвастаться, но и на размер капитала, с чем у нас был полный порядок.

Дверь нам открыл лакей в ливрее на столичный манер и, узнав, что мы к брату, проводил нас в гостиную. По дому летали аппетитные ароматы, звенели тарелки и гремели стулья — похоже, в обеденной комнате как раз накрывали на стол.

“Мы как всегда вовремя,” — заявил Глеб, принюхиваясь.

— Евгений Николаевич, — позвал лакей, распахивая перед нами дверь в гостиную, — к вам родственники…

Надо было видеть Женькино счастливое выражение — его аж перекосило, как от подзатыльника.

— А вы что тут забыли? — любезно поприветствовал он.

Лакей тактично удалился, не желая мешать теплой семейной встрече.

— А ты что не знал, что мы в столице? — спросил Глеб.

Конечно, знал — и, судя по лицу, знал, что когда-нибудь настанет этот славный день, когда мы приедем его навестить. Но, как всегда, оказался морально не готов.

Вообще, к нам двоим Женя всю жизнь был не готов. И в детстве по-любому поводу бежал жаловаться на нас своему отцу. Ему даже навалять было неинтересно — не отбиваясь, он сразу начинал ныть, а затем снова бежал жаловаться.

— Мы тебе завезли привет от отца, — сказал я.

— Заодно и пообедать приехали, — добавил Глеб.

— Ну надо же предупреждать, — проворчал гостеприимный хозяин. — Я вообще-то теперь семейный человек. Ко мне теперь нельзя заявляться, когда вздумается. И вот сегодня это никак не удобно…

Какая слабая попытка нас выставить. Сразу видно — давно не тренировался.

— То есть ты отказываешь нам в обеде из-за жены? — уточнил я.

— Вы не понимаете, — Женька заговорил с нажимом, — у Алины сейчас подруга гостит, а она близкая подруга фрейлины третьей принцессы!

Подруга подруги фрейлины третьей принцессы. Мм… Какая большая иерархия. Важный человек.

— И? — стрельнул в него глазами Глеб. — Места за столом не найдется или что?

— Или жена не разрешает гостей приводить? — полюбопытствовал я.

“Интересно, она ему яйца все-таки оставила или уже откусила?” — тут же задался вопросом Глеб.

— Что вы вообще понимаете в семейной жизни… — промямлил гордый супруг.

“Видимо, второе,” — отозвался я.

Женькино семейное прозвище было каблук еще до того, как он женился. Ну а когда женился, это прозвище стало ему практически вторым именем.

— Что, — хмыкнул Глеб, — боишься, что давать перестанет?

И, глядя на Женькино возмущенное лицо, вполне подтвердившее эту версию, мы не удержались и заржали.

— Вообще я в доме хозяин! — буркнул он.

— Да, конечно, ты в доме хозяин, — Глеб хлопнул его по плечу. — Ну так покорми, что ли, гостей, хозяин!

Уже и не зная, как отвертеться, хозяин смотрел на нас как на двух бандитов, которые вероломно ворвались в его дом и требуют отдать все ценное, что там есть. А ведь мы всего лишь заявились пообедать.

— Кто там, дорогой? — вдруг раздался требовательный женский голос из глубины особняка.

Женька аж поежился.

— Родственники…

— Какие? — в голосе появилась внезапная опаска.

— Младшие братья, — вздохнул Женя.

Следом из глубины дома донеслось нечто похожее на приглушенный мат — светская вежливость, что сказать. Помнится, кто-то хвасталась, что проучилась восемь лет в элитном женском пансионе, где, в отличие от нас, дикарей, ее-то научили манерам. В принципе таким манерам научили и нас.

Хотя я знал причину, почему его благоверная нам не рада. Пожалуй, таких причин было даже две. И в обоих случаях мы были совершенно ни при чем. В первом, по крайней, мере точно.

Из глубины дома раздались осторожные шажки, но в гостиную никто не вошел.

— Выстави… выстави… — лишь послышался из-за двери отчаянный шепот.

Вот бы кому ментальная связь не помешала. Жаль, что ее не выдают вместе с замужеством.

— Алина, мы тебя слышим, — позвал я.

— И тоже очень тебе рады, — добавил Глеб.

Из-за двери донесся тяжелый вздох, как бы означавший капитуляцию этих гостеприимных хозяев. Следом выплыла и сама Алиночка, выпятив заметно округлившийся живот, гордо демонстрируя то немногое, на что без посторонней помощи способен ее супруг.

— Мы вас сегодня не ожидали, — протянула она, глядя на нас двоих так, будто ее сейчас стошнит.

В принципе, такое проявление радости можно было списать и на токсикоз, но Женькина супруга смотрела на нас так и раньше. И самое ироничное, что мы для этого даже ничего не сделали. Первая причина ее нелюбви к нам двоим сидела гораздо глубже. В детстве, когда Алиночка была совсем маленькой, ее отец чем-то насолил одному некроманту, и тот наслал на семью кучку поднятых трупов и момент, главное, выбрал удачный. Так что на шестилетие любимой дочки вместо клоунов в дом заявилась парочка мертвяков и устроила маленьким девочкам догоняшки. Тогда все обошлось, но ходячие трупы явно стали детской травмой, и с тех пор у Алины стойкое неприятие ко всему, что хоть как-то связано с нежитью — вроде родственников ее супруга. В итоге на Глеба она смотрела так, словно он объединял в себе всю нежить, которую она только видела, а на меня — как на страшного кукловода, который этой нежитью управляет.

— Ты сказал, что у меня подруга гостит? — хозяйка дома с недовольной моськой повернулась к мужу.

— Сказал, — виновато закивал он, — но это же братья…

Их так просто не выставишь — прямо просилось продолжением.

— Что ты вечно мямлишь… — проворчала его благоверная.

На первый взгляд, казалось, что замужество ее не устраивает. Но на самом деле она была абсолютно довольна. Где еще можно найти бесплатного раба? Разве что еще родить парочку.

Следом суровый взгляд Алиночки переключился на нас двоих.

— Моя подруга из элиты, — грозно предупредила она. — Она во дворце бывает. Так что постарайтесь соответствовать уровню!

Да ладно, знали мы этот уровень. Когда дело доходило до того, чтобы дать, благородные дамы ничем не отличались от сенных девок. Разве что барином не называли.

— А на свадьбе она была? — спросил Глеб.

— Даже не думайте повторять то, что было на свадьбе! — прошипела Алиночка.

Ее свадьба была второй причиной, почему она нас не любила — видимо, получила там вторую психологическую травму. Немного заскучав, мы с Глебом тогда открыли охоту на подружек невесты и за несколько дней торжества перетрахали их всех без исключения. Это даже на челлендж не тянуло — некоторым понравилось настолько, что после одного они сами бежали к другому, то ли желая сравнить, то ли просто за добавкой. В итоге соревнование свелось к тому, кто побывает в очередной благородной гостье первым. Поначалу мы даже вели их на счет, а потом расслабились и решили насладиться праздником.

Судя по лицу невесты на второй день торжества, не удовлетворенной на собственной свадьбе осталась только она. И нет, чтобы обвинить в этом реального виновника своего неудовлетворения, однако она обвинила нас, заявив, что мы испортили весь праздник. Чем? Что ее подружки получили больше удовольствия от ее свадьбы, чем она сама?

— Проходите за стол. Все остывает, — пробурчала хозяйка и, обняв свой глубоко беременный животик, зашагала в обеденную.

— В общем, вы не позорьте меня, пожалуйста, — торопливо зашептал хозяин, ведя нас следом. — Она же меня потом сожрет…

— Да когда мы тебя позорили? — отозвался Глеб.

— Да когда вы по-другому делали…

Несмотря на холодный прием, обед нам подали горячий. Стол был заставлен как на каком-нибудь светском рауте. Тут обнаружились несколько видов жаркого, морепродукты, роскошная нарезка из элитных сыров и даже пирожные из модной кондитерской, которую, как гордо заявила хозяйка, открыл сват брата личного повара самого императора. Куда ни плюнь, повсюду такие важные люди.

И это я еще молчу про фамильную посуду с позолоченными ободками, по которой супруги даже вилкой боялись стучать. Вот как серьезно Алиночка отнеслась к визиту своей высокопоставленной подружки. Однако сама подруга оказалась на вид куда проще, чем ее описывали. Миловидная курносая блондинка после короткого знакомства, приоткрыв ротик, смотрела то на меня, то на Глеба — с очаровательным выражением человека, которому в этой жизни вообще не приходится включать мозги. Вот что значит отличная родословная.

“Вполне в твоем вкусе,” — заметил я.

“Потому что блондиночка?” — уточнил друг.

Нет, потому что дурочка. Некоторое время за столом щебетала только она, Алина изредка вставляла фразочки, не забывая хмуро коситься на нас, словно ожидая какой-то выходки. Но бомба упала не оттуда.

— А вы правда, — ее подружка вдруг повернулась ко мне, — сын Волкодава?

Да сегодня день сюрпризов просто.

— Я же тебе говорила, — хозяйка дома с легкой досадой повернулась к ней, — не надо об этом!

— Ой… — та растерянно хлопнула ресничками.

— Почему Волкодав? — спросил я.

— Ну вам, наверное, лучше, — блондинка покосилась на хозяев дома, — у кого-нибудь еще спросить…

А дальше, явно желая сменить тему, перевела глаза на Глеба и выдала еще один перл:

— А вы правда мертвый?

В обеденной буквально случилась немая сцена. Даже вилки застыли на полпути ко ртам. Вообще мы такое не афишировали, да и мертвым он был лишь формально — ничего общего с поднятыми трупами. Сердце билось, голова работала — не всегда, конечно, хорошо, но работала. Единственное, что души у него не было — она хранилась у меня. Но ни одно медицинское обследование этого не выявит. Так что то, что он мертвяк, можно было узнать лишь одним путем — разболтал кто-то из тех, кто знал. И я даже знал кто. Алина сейчас сидела приложив ладонь к лицу, сама сообразив, что ее сплетни вышли за пределы ее маленького круга.

— Ну да. И что? — Глеб приосанился.

Блондиночка молча уставилась на него. По опыту мы уже знали, что девчонки, когда выясняли, что он мертвяк, жестко делились на две группы. Первые тут же отшатывались и никогда бы никуда с ним не пошли, да что там — даже говорить боялись. В то время как вторые чуть ли не в открытую начинали тащить его в койку, видимо, чтобы проверить, каковы мертвецы в постели.

— Ну это так… — с придыханием выдала блондинка. — Необычно!..

Судя по всему, эта из вторых.

— И что, никак не мешает? — не сводила глаз она.

— Нет, даже больше того — сверхспособности появляются, — с азартом отозвался Глеб.

— Правда… — кокетливо протянула девица. — И какие?..

Ну а дальше все пошло по знакомому сценарию: слово за слово — и вот она уже просит Глеба с чем-то очень важным ей помочь, что ей надо сделать вот прямо сейчас. А он, отзывчивый человек, охотно подрывается — и парочка исчезает в глубине дома. Как и ожидалось.

“Развратная столица! Я же говорил,” — довольно бросил друг напоследок.

Вот интересно, и что же они все так рвутся проверить? Настолько ли они хороши, что даже у мертвеца на них встанет? Или просто хотят на следующий день хвастаться подругам “а я переспала с трупом” и получить в ответ “о, какая ты крутая”? А ведь знатная столичная дама могла прожить всю жизнь и так ни разу не трахнуться с трупом — видимо, это проблема. Глеб явно знал, куда ехать.

— Да что же вы вечно так меня позорите! — возмущенно выдохнула Алина, как только парочка скрылась из вида. — Ты особенно! — бросила она мужу и, обняв свой животик, ушла, вероятно, чтобы прямо здесь и сейчас от такого страшного позора не родить.

А нечего рассказывать всем подряд то, что тебя не касается. По-любому ведь, чтобы набить себе цену, до этого весь вечер трепалась подружке, что она жена кузена сына того самого Григория Павловского. Еще и про Глеба разболтала.

— Я же просил, — пробурчал Женька, как только мы остались вдвоем, — не позорить меня!

Ну раз тут все все рассказывают, теперь и моя очередь кое-что узнать. Я повернулся к братцу.

— Почему Волкодав? Расскажи.

Он мигом нахмурился.

— Хватит говорить таким тоном! Ты меня не заставишь!

Да неужели? Я вот отлично помню и уверен, что ты тоже отлично помнишь, один жаркий солнечный день лет шесть назад, когда, черт знает зачем, ты потащился за сарай, где я и Уля, никому не мешая, стояли и целовались. И по тому, как мы это делали, было понятно, что мы уже не только целовались. Даже не знаю, что возмутило братца больше: как я прижимал ее к стене, или как моя рука шарила под юбкой, под которую ему было запрещено залазить. Хотя он туда явно хотел. Не выдержав, Женька тогда подошел к нам.

— Вы что творите? — возмутился он. — С ума сошли?

Уля вздрогнула и распахнула глаза. Нехотя прервавшись, я обернулся.

— Тебе чего надо?

— Сдурел совсем? — выпалил он. — Знаешь, что тебе за это будет?

Я шепнул Уле идти в дом, и она быстро ушла. Женька с досадой проводил ее глазами.

— Я отцу расскажу, а он ее отцу расскажет! И тебе дадут по первое число! — со злорадством выдал братец.

Ну конечно, я ведь уже делал то, о чем он только мечтал — с той, на кого ему оставалось только дрочить. Притом я еще и младше. Можно только представить его раздражение.

— Ничего ты не расскажешь, — сказал я.

— Да вот прямо сейчас пойду и расскажу!

Он развернулся, спеша нажаловаться. Схватив за плечо, я резко дернул его назад к стене сарая — так, что аж его затылок треснулся о дерево. Женька дернулся в ответ, порываясь уйти. Я надавил ладонью ему на грудь, удерживая силой — обычной человеческой силой. А пугливое тело, прижатое к стене, как известно, не сопротивляется — вот такой закон физики. После пары вялых попыток освободиться братец замер и мрачно уставился на меня.

— Ничего ты не расскажешь, — я перехватил его взгляд.

— Ты меня не заставишь! — бросил он. — Это Глеба ты можешь заставить, а не меня!

— А я и не заставляю. Я приказываю.

Несколько мгновений мы обменивались взглядами, а потом, поморщившись, он отвел глаза и проворчал:

— Да отпусти ты уже… Напрягаешь!

Я отпустил, и Женька торопливо свалил и, конечно, никому не сказал ни слова. Да, душа Глеба была у меня, зато все остальное осталось на месте. А у этого же душа на месте, а вот воля где-то давно потерялась — видимо, по пути во взрослую жизнь.

— Так почему Волкодав? — спросил я, глядя на него. Как тогда.

И как тогда он не выдержал.

— Да как же ты напрягаешь… — проворчал Женька, отводя глаза. — Ну а что ты сам не слышал? Его все так называли…

Волкодав, значит? Вообще-то логично, что я не слышал такого прозвища. Никто бы не осмелился так назвать отца в глаза. А потом, когда я мог узнать или услышать, меня отправили в Родное поле, а дальше я и сам старался им не интересоваться. Волкодав… Интересно, ему нравилось, когда его так называли? Хотя о чем это я — конечно, ему нравилось.

— Больше я ничего не знаю, — бубнил на другой стороне стола хозяин дома. — Он тут с половиной города какие-то дела вечно делал. Ходил всюду, пугал всех… В общем, он меня напрягал, и ты, кстати, тоже меня сейчас напрягаешь! Даже больше, чем он!..

Из глубины дома вновь донеслись шаги, и, поддерживая животик, в обеденную вернулась его благоверная, явно сумевшая как-то пережить позор. Натянув улыбку, Женька вскочил и услужливо выдвинул ее стул.

— Дорогая, может, тебе чего-нибудь подать?

— Успокойся уже! — буркнула она, усаживаясь. — Сока мне налей.

Каблук при суке — если коротко об их семейной жизни. Хотя в целом они были вполне гармоничной парой.

Ну а к десерту вернулось и наше мертвое тело, потрепанное, измазанное помадой и крайне довольное, явно навернувшее свою порцию сладкого.

“Что, наладил отношения с элитой?” — полюбопытствовал я.

“Еще как! Три раза,” — ухмыльнулся Глеб, показывая три пальца в импровизированном жесте победы.

Да кто бы сомневался. Интересно, а если бы я сказал в машине, что у меня в рядах было десять, ты бы надорвался и выдавил из себя одиннадцать?

— Твоя подружка прилегла отдохнуть, — бросил он Алине, плюхаясь обратно за стол. — Утомилась что-то. Хрупкие эти светские барышни…

Судя по лицу, хозяйка дома и правда сейчас родит.

“Видишь, медальон мой сработал,” — друг потряс новенькой серебряной цепочкой на шее.

“Да это не медальон сработал, — усмехнулся я, — а твоя дурная репутация.”

“А я и о тебе не забыл! — подмигнул он. — Все нам на вечер организовал…”

Потянувшись к пирожному, так расхваленному хозяйкой дома, Глеб схватил и смачно надкусил. Похоже, сладкого ему все-таки не хватило.

“Знаешь, — довольно жуя, выдал он, — сдохнуть было отличной идеей!”

Нет, отличной идеей было тебя оживить.

“Кукольный домик” по праву считался самым модным мужским клубом столицы. Приглушенный свет, эротичная музыка, полуголые официантки с коктейлями. Девочки вокруг на любой вкус — даже самый изощренный. Готовые на все, хотя многого сегодня Змееуст и не требовал. Дряхлое тело развалилось на диване в вип-зоне на втором этаже, глядя на остальной зал сверху вниз. По бокам пристроились две красивые девицы, поглаживая по высохшим плечам и груди, массируя морщинистую кожу — и нервно поглядывая на него, надеясь, что он не попросит более приватного продолжения. А у него даже сил их трахать сегодня не было — максимум возлегать рядом, чтобы грели собой его холодное, как у мертвеца, тело.

Он даже и не думал, что будет так долго отходить от визита в этот мерзкий дом. Недаром опасался заходить, пока тот принадлежал Волкодаву. Как же сейчас паршиво — кто бы знал! Чуть не сдох, пока отгонял эту поганую костлявую руку. Чуть последнее прямо там на крыльце не отдал. Но надо было показать зарвавшемуся юнцу его место.

Да, дом по какому-то нелепому недоразумению этот мальчишка получил. Ну и что? Что он еще может? А гонору-то… Одно слово — мессир — растереть и выплюнуть.

— Видел я его, сынка Волкодава, — прохрипел Змееуст.

— Ну и как, похож на отца? — отозвался собеседник, потягивающий коктейль на соседнем диванчике.

— Ну если отец был Волкодав, то этот просто чихуахуа! — презрительно бросил старик.

И поморщился. Всякий раз, когда он говорил о Волкодаве, палец, которого давно уже не было, болел. Этот ублюдок знал, что забирать, когда буквально срезал его кольцо. А вот его сынок даже не понял, что оказалось у него в руках.

— Ну а все-таки дом? — осторожно уточнил собеседник. — Дом же теперь его.

— Темнота опять учудила — вот и все! Отца принесла, как из гнезда вытащила, сынок теперь не пойми из какой дыры вылез… Можешь куклу свою послать, разведать, как там и что, — небрежно добавил старик. — Если тебе интересно.

— Ну если все так, как ты говоришь, — подумав, отозвался собеседник, — то слишком дорогая моя девочка для него.

Морщинистые губы скривились. Вот же трусливый пес! А еще называет себя хозяином. Какой он, к чертям, хозяин? Разве что шлюшек своих по залу гоняет, а в остальном никакой пользы — вечно все приходится делать самому.

Щеку вдруг порезал взгляд девицы слева, что массировала его иссохшее тело и усиленно растягивала губы, пытаясь скрыть, что ей противно. То же на лице и у девицы справа. А ведь он еще совсем не старый. Все принимают его за дряхлого старика, которому уже под сотню, а ему лишь пятьдесят три. Однако у всего есть цена, и Темнота тоже выкатывает свою цену — порой слишком высокую, но он всегда ее платил. Всю свою жизнь, всего себя потратил на то, чтобы обрести силу и добиться уважения. Чтобы что? Чтобы какой-то мальчишка, пришедший из ниоткуда, смел в него плевать? Выставлять за порог? Навязывать свои правила?..

Этот молокосос просто зарвался. Да ему даже рубля платить стыдно! Не хотел отдать кольцо по-хорошему, будет гораздо жестче. Что он думает, что Змееуст не заберет свое бесплатно?

Ep. 18. Дерзкая провинция (II)

После обеда мы покинули гостеприимный дом, откуда нас буквально были рады выставить. Братец лично проводил нас до двери и лично ее за нами захлопнул, когда мы с улыбкой пообещали, что обязательно заедем еще. Вкусные у них обеды.

— А вечером нас пригласили в один модный клуб, — объявил Глеб, пока мы шагали к машине. — Если верить блондиночке, а после трех раз у меня нет причин ей не верить, местечко там роскошное. А то ты вечно жалуешься, что по одним забегаловкам ходим… Смотри, как о твоих интересах пекусь!

Ага, даже в минуты оргазма ты печешься исключительно о моих интересах. Как мило.

— Так что посмотрим, как отрывается развратная столица. Окунемся в мир похоти и гордыни, — подытожил друг и плюхнулся за руль. — Ну а теперь куда? Домой или еще покатаемся?

— К деду, — после паузы ответил я.

Вообще, он сейчас далеко отсюда, в Родном поле, в его родной земле — но мне захотелось взглянуть на еще один дом, который я мог назвать своим. Мой личный водитель без лишних вопросов завел машину, и, петляя по мощеным улочкам, наш спорт-кар помчался к новой цели. Дорогу мы оба отлично знали: Глеб приезжал туда с братьями и отцом на каникулы, а я прожил там целых шесть лет, которые дед посвятил исключительно мне.

В мои три года он забрал меня от отца, ужаснувшись условиям, в которых я рос. Дед тогда уже отошел от дел и, обосновавшись в столице, пытался влиться в ее светскую жизнь. Оборотистый, хозяйственный, но немного наивный — своим трудом, своим умом он заработал себе статус дворянина, спас бизнес разоряющегося рода, женился на наследнице и думал, что этого будет достаточно, и хотя бы на старости лет хотел, чтобы общество его наконец приняло. Однако недооценил чужой снобизм — и люди, которые с радостью принимали его деньги, с кислыми минами принимали его самого. Своим в этой тусовке он так и не стал. Зато, нагрянув в гости к отцу, внезапно обнаружил меня, нетронутого как чистый лист, и выбрал себе новое занятие: воспитать из меня аристократа. Отец особо не возражал, если дед не будет препятствовать его планам воспитать из меня колдуна. Дед тоже не возражал.

В итоге воспитывали они меня на пару: один твердил “ты станешь сильным колдуном, от которого все будут шарахаться”, другой — “ты станешь дворянином, заведешь знакомства, будешь сходиться с императором, высоко поднимешься”. В одном месте меня учили показывать факи, в другом — манерам и этикету. Одному был нужен отвязный колдун, другому — утонченный аристократ. Сложно даже объяснить, как они тогда рвали мне мозги — потому что две эти максимы друг с другом не сочетались никак.

— Приехали, — Глеб остановился у дома, который раньше снимал дед.

Из двухэтажного особняка за витой оградой раздавались музыка и голоса — сейчас там жили совсем другие люди. Глазами я легко нашел окно своей бывшей комнаты, где стоял каждые выходные с утра, прислонившись ладонями к стеклу, и ждал отца, который приезжал за мной. Иногда он опаздывал, иногда отменял, но за все шесть лет, что я жил неподалеку с дедом, ни разу не пришел просто так, чтобы проведать меня, принести какую-нибудь игрушку, спросить, как дела. А ведь до какого-то момента своей жизни я его почти боготворил — типичная ошибка ребенка, которым пренебрегают.

— Да, ты-то был его любимым внуком, — немного с завистью протянул Глеб, стоя рядом и думая о чем-то своем. — Потом Сеня потому что умный, потом Женька потому что послушный, а я вообще последний… Помнишь, как он меня называл? Маленький дикарь, — довольно, даже гордо хмыкнул он.

Ну да, до появления меня в Родном поле основным развлечением Глеба было драться с деревенскими мальчишками. Можно сказать, я внес разнообразие в его жизнь. Зато мои манеры пошли корове под хвост.

— А каково это — быть самым любимым? — всерьез задался вопросом друг.

— Дед всех любил.

Он был из тех, кому нужны любимые. В отличие от моего отца.

— И все-таки ты был самый-самый! — не унимался Глеб. — Так хотелось тебе за это навалять! А ты на меня даже не жаловался…

— А должен был?

— Мне тебя в пример ставили, между прочим. Прям как Женьку! Только ты не плакался, как он…

— Мне просто нравилось тебя бить, — отозвался я.

Каждый раз, когда Глеб приезжал с отцом и братьями в гости, все манеры, которым меня так тщательно обучал дед, мигом забывались. С Глебом мы сцеплялись чуть ли не с порога — по любому поводу — и лупили друг друга до самого их отъезда обратно в Родное поле. Вопли тогда носились по всем углам. Сеня нас даже не разнимал, просто ходил в наушниках, а Женька усиленно старался не попасть под раздачу, радуясь, что хоть здесь Глеб кидается не на него.

Однажды я слышал, как дед ругал дядю Николая, что младший у него растет дикарем, и даже предлагал забрать его к себе, чтобы воспитать вместе со мной. Но дядя ни в какую не хотел отдавать сына и даже сказал: какой нормальный отец отдаст? А мой меня отдал — мне тогда очень не понравилась эта мысль. И всякий раз, когда Глеб пытался мне навалять за то, что я более любимый внук, я хотел ему навалять за то, что он любимый сын.

Ну а потом дед умер. В один нелепый солнечный день я пришел из гимназии домой, а слуги сообщили, что его больше нет. Отец как всегда оказался в своих бесконечных разъездах. Его никогда не было рядом, когда он был нужен. Зато к вечеру приехал дядя, организовал похороны и забрал меня к себе. Отец и тут не возражал и из еженедельного стал ежемесячным. А иногда приезжал и реже. Приезжал, давал задания, проверял предыдущие, делал свои дела — наивно думать, что приезжал он только ко мне — и уезжал. А я оставался… Первое время чувствовал, что я совсем один, а потом вдруг понял, что пока рядом Глеб — а он с тех пор всегда болтался рядом — я не один. Друг, конечно, не заменял отца, но рядом с ним отец был мне не так нужен. А потом и вовсе отпустило.

На улице уже начало заметно темнеть, когда мы поужинали. Ни родственников, ни знакомых, к кому можно вломиться — вернее, совершить визит вежливости, как говорят на столичный манер, — у нас в городе больше не имелось, так что пришлось довольствоваться рестораном. Съев по паре стейков, мы расплатились и вернулись к машине.

— Ну а теперь в клуб, — заявил Глеб, нетерпеливо потряхивая ключами. — Моему члену нужно общение!

— А он сегодня еще не наобщался? — уточнил я, усаживаясь в кресло.

— Вообще-то он очень общительный, — отозвался друг, заводя тачку.

— Серьезно? Тебе не хватило?

— Ну ты же сам знаешь. Это такое дело, что его хватить не может. Как только войдешь во вкус, так хочется еще… Пообщаться.

Как выяснилось, пообщаться хотелось не только Глебу. Едва тачка тронулась, как мой смартфон настойчиво завибрировал. Ведьмочка снова вышла на наш след. Не став ее мучить, я принял вызов и включил видеосвязь. В окошке мигом появилось ее милое личико, довольное и возмущенное одновременно — до знакомства с Агатой я видел такие мордашки только у заласканных домашних котов.

— Бабушка сказала, что согласна, что ты заберешь меня к себе! — с ходу выпалила подруга. — Когда ты заберешь меня к себе? Хочу к вам!.. — выдохнула она, наверное, в сотый раз за день.

— Ты же вроде грозилась приехать сама, — напомнил я.

— Мы уже заждались, малышка, — бросил Глеб, не отрываясь от дороги.

— Я же просила, так меня не называть, — она надула губки. — Вбейте себе в головы, что я уже взрослая!

— Так и отлично, — заметил я. — Тогда бери билет на самолет или поезд. И вперед.

— Издеваешься? — проворчала Агата.

— Вообще-то взрослые люди так и делают.

Ведьмочка сдвинула брови и прикусила губки, не зная, что сказать. Оно и понятно: она сама была как домашняя кошечка, которая без юбки бабушки далеко от дома не отходила. Тут, конечно, ее бабушка чуток перестаралась.

— А может, я с Ульяной поеду? — наконец отмерла подруга.

— А ты откуда знаешь, что Ульяна поедет?

— А я что, совсем дура, по-твоему? Думаешь, ничего про вас не знаю?

Опа. Сюрпризы продолжались.

— Уля сказала?

Девочки, конечно, давно знакомы, но не настолько близки, чтобы делиться секретами — по крайней мере, я так думал. А вообще в жизни Ули был только один близкий человек — ну и еще ее отец.

— Скажет она, как же. Прямо как и ты!

Глеб рядом ухмыльнулся.

— Сама догадалась! — гордо продолжила Агата. — Видела как-то у тебя в комнате сережку, прям около кровати валялась. Сначала подумала, кто из сенных ваших, а потом увидела ее на Ульяне — и все сразу понятно стало…

О, еще один следопыт. Хоть свое сыскное агентство открывай с этими двумя. Хотя сережка, конечно, улика. А еще повод вернуться снова. Мы так постоянно друг у друга свои вещи “забывали”, а потом ходили по ночам их забирать. Игра у нас такая.

— И что же тебе стало сразу понятно?

— Что ты чары свои колдовские включил, что ж еще! — влез в беседу Глеб. — Читер!

И это говорит человек, который нацепил на шею якобы волшебный медальон, чтобы девчонок было легче клеить?

— Что-что… Что она спит с тобой, — отозвалась Агата. — Только я не понимаю зачем, — и ехидно прищурилась.

— Вот и я не понимаю, — охотно согласился рядом друг.

Правда, не понимаете? Рано я вас в следопытов записал.

— Так возьмите и спросите, — великодушно предложил я.

— И спрошу! — ведьмочка приняла это как вызов. — Думаешь, не смогу? Вот прямо как есть спрошу!

О, я бы это послушал. Нажав на плюсик, я подключил к разговору еще один контакт. После коротких гудков экран видеосвязи разделился пополам, и в окошке добавилось еще одно лицо. Знакомые серые глаза, казавшиеся в свете вечернего города бездонными, с любопытством взглянули на меня.

— Вы где?

— Едем по вечернему Питеру, — я показал ей картинку, которая проносилась за окном.

— Костя, не меняй тему, — влезла Агата. — В общем, Ульян, у нас к тебе вопрос.

— Ко мне? — улыбнулась Уля.

— Ты с Костей зачем? — выдала ведьмочка.

— Зачем что? — Уля продолжала улыбаться.

— Тра… хм, — боевито начала и сдулась подруга. — Спишь с ним зачем? — чуть тише выдала она.

Уля перехватила мой взгляд, и я кивнул — ну да, спалили. Хотя, по-своему, это даже приятно — как ставить подпись под документом, который передает тебе права.

— А почему бы и нет? — ответила она.

— Ответ, достойный Кости, — ухмыльнулся рядом Глеб.

— А может, и правда чары какие? — бросила Агата задумчиво, словно в пространство.

— Я тебе говорю, — продолжал ухмыляться друг.

А Уля просто молчала и улыбалась мне — мы-то с ней отлично знали, что это за чары, и как крепко они могут связать. Вскоре ведьмочку позвала бабушка, и она торопливо отключилась.

— А то вдруг еще передумает и не отпустит, — напоследок выдала она.

А Уля немного посмотрела на темнеющую столицу вместе с нами и тоже отключилась, чуть иронично пожелав нам спокойной ночи.

Еще немного попетляв по узким улицам, наш спорт-кар наконец подъехал к клубу, который, по словам Глеба, выведет наш досуг на не виданный ранее уровень. Целый особнячок двухсотлетней давности занимало заведение с пафосным названием “Золотая ложка”, как бы намекая, что всем, у кого ее нет, здесь и делать нечего. Возможно, именно поэтому дверь была гостеприимно закрыта, а на входе, как горничные перед будуаром, топтались два охранника в чопорных париках и старинных лакейских платьях — то ли внутри шла тематическая вечеринка, то ли она тут не заканчивалась в принципе. Во всяком случае лица у мужиков были одновременно суровые и несчастные.

А затем таким же стало и лицо Глеба, когда его не пустили внутрь.

— Извините, — сказал один из охранников, — тут закрытое частное мероприятие. К сожалению, мы не можем вас сегодня пустить.

В то же время его коллега приоткрыл дверь для шумной компании из двух пижонов и трех девиц, подошедших сразу за нами.

— А эти чего прошли? — нахмурился Глеб.

— Они в списках гостей, — невозмутимо отозвался охранник.

— Но нас тоже сюда пригласили, — упорствовал друг.

— Извините, — повторил охранник, проверив списки, в которых нас, конечно же, не нашел, — тут закрытое частное мероприятие. Только для гостей и членов клуба.

Иными словами — для своих. Клуб “Аристократы” — дубль два. И даже попытка Глеба заплатить за вход не принесла успеха — в ответ раздалось лишь еще одно “извините, закрытое частное мероприятие”, словно на входе стояли не люди, а роботы, повторяющие одно и то же. Одно слово, лакеи.

— И как стать членом этого клуба? — проворчал друг, возвращаясь к тачке.

— На вывеске же все написано, — пояснил я. — Для этого надо родиться с золотой ложкой.

— В заднице…

— Причем эта ложка должна вставляться из поколения в поколение, — усмехнулся я. — А ты думаешь, чего у них лица такие кривые?

Уж я-то в свое время насмотрелся аристократов, когда жил здесь с дедом. Когда приходили денег занять, он у них был лучший друг — “дражайший Марк Александрович”. А вот когда случайно встречали его на улице или в Летнем саду, те же щеголи смотрели не то что свысока, но с холодной отстраненностью — всем видом показывая, что он не свой. Хорошо хоть, носы не морщили — знали, видимо, что снова придут занимать.

— Но я хочу в этот клуб! — упрямо протянул Глеб.

Ах, какая потеря — мы не попали в “Золотую ложку”. Серьезно, что ли? Да в городе сотни таких же забегаловок.

— Зачем?

— Да затем, — буркнул друг. — Меня там секс гарантированный ждет! Я не все днем с ней успел.

— Так позвони ей. Чего проще.

— Ну понимаешь, — он неопределенно махнул рукой, — я не взял у нее телефон…

— В смысле? Вы перепихнулись, и ты не взял у нее телефон?

— Именно! Мы же уже перепихнулись. Зачем телефон?

В таком случае не так уж и много ты с ней не успел. В общем, решив, что клубов в столице полно, мы отправились в другой без подобных буржуазных претензий и желательно без лакейских платьев на входе. А секс при желании найти легко — если ты богат, хорош собой, не обременен комплексами и не страдаешь излишней моралью.

Однако мы не уехали далеко, как я обнаружил, что у нас появилось сопровождение. Уже три поворота за нами следовала золотая спортивная машина, которую сложно было не заметить — по дороге будто катился огромный слиток золота. Вот это я понимаю пусси-магнит.

— Эта тачка едет за нами от самого клуба, — показал я.

— Есть хоть какая-то вероятность, — отозвался Глеб, к которому вернулся оптимизм, — что там сидит знойная красотка, которая хочет мне заплатить за то, чтобы я ее прокатил?

— Ммм… Не думаю.

— А я думаю, что все возможно, — бодро произнес он. — Это ж все-таки столица. Город возможностей! Обломится в одном месте, перепадет в другом.

— Так давай проверим.

Мы остановились на ближайшем светофоре, и золотой слиток замер на соседней полосе, поравнявшись с нами, словно давая рассмотреть изящный серебряный герб на дверце. Интересно, зачем он тут — чтобы на дорогах не останавливали? Но, если слушать Глеба, такую машинку и так не остановят — стоила она явно не меньше нашей.

Стекло по соседству плавно опустилось, и в салоне обнаружились два парня примерно наших лет. Друг рядом с досадой вздохнул: явно не та фантазия.

— Что, — ухмыльнувшись, бросил нам водитель, — тачка для вас не слишком крутая?

Ну вот опять: что в провинции, что в столице вечно вылазят какие-то мажоры с какими-то претензиями. И что же они так любят создавать себе проблемы?

— А вам не все ли равно? — поинтересовался я в ответ.

— Да это вообще моя тачка была, — заявил мажор, сидевший за рулем соседней машины.

— И что стряслось? Папочка отобрал? — фыркнул Глеб.

Судя по изменившемуся лицу нашего внезапного собеседника, мы угадали. Мы с другом переглянулись и ухмыльнулись. А что ты можешь без папочки, малыш? Только пыль на своей тачке пускать и приставать к тем, с кем связываться не стоит.

— Да вы кто вообще такие? — выдохнул он. — Вы вообще хоть дворяне?

Уже даже не интересно — ведь каждый раз по одному и тому же сценарию. Сначала выпендриваются, нарываются, а потом протирают своими высокомерными носами пол. Вот и тут такие же — столичные мажоры на дорогой тачке, которые думают, что им все позволено. Что, нам, по их мнению, можно меньше?

“Как обычно или по-хорошему?” — в тон моим мыслям уточнил Глеб.

“Помнишь, что сказал твой отец напоследок?”

“Чтобы в столице вели себя как будто мы воспитанные люди?”

“Именно.”

— Господа, — культурно посоветовал я, — катитесь дальше и не портите себе вечер.

— Поверьте, — по-светски добавил Глеб, — мы знаем, о чем говорим. Так что вам лучше свалить.

Светофор отсчитывал секунды, словно давая им шанс одуматься. Но люди почему-то не настолько разумны.

— Ну раз вы такие крутые, — мажор тряхнул модной столичной челкой, настолько оригинальной, что такая была здесь у каждого третьего, — то предлагаю пари. Кто первый до Дворцового моста, того и тачка. Победите вы — заберете мою. Я — возвращаю свою.

О, с ходу такие ставки. Мажор явно из очень богатых.

“Нам нужна третья машина?”

“Тачка лишней не бывает, — по-хозяйски отозвался друг. — Да и гараж у нас большой.”

— А папа против не будет? — спросил он уже вслух.

— Спроси у своего! — огрызнулся мажор, решительно сжимая руль.

“Значит, как обычно,” — подытожил Глеб.

“Да, видимо, по-хорошему и тут не получится.”

К тому же я не против отскрести герб с этой золотой машинки. Всегда приятно, когда чужие понты падают на грязный пол к твоим ногам.

— Что ж, господа, принимаем пари, — ответил я. — Готовьте ключи и документы.

— Да кто вы вообще такие? — с нажимом отозвался мажор.

— Узнаете, когда будете подписывать дарственную, — ухмыльнулся друг.

Светофор уже отмерял последние секунды. Пять. Четыре…

— Ну а теперь погоняем по-настоящему! — заявил Глеб.

Потянувшись к смартфону, он включил музыку, и на весь салон загремела мелодия из популярной видеоигры с гонками, на которую мы залипали в детстве. Этот полудурок всегда гонял под музыку из видеоигр — видимо, считал, что у него, как и там, неограниченное количество жизней. Похоже, и правда думал, что со мной превратился в бессмертного кота.

Три…

И у нас, и по соседству зарычали двигатели, как дикие звери, готовые наброситься на дорогу. Благо, в такой поздний час она была пустая.

Два…

Глеб нетерпеливо барабанил пальцами по рулю.

Один…

Значок светофора сменился, и мой поганец резко стартанул, обгоняя мажора. Тот вцепился в руль, выпучил глаза и помчался следом — впрочем, не слишком успешно. В зеркале заднего вида я пару раз ловил его взгляд, вдруг проникшийся осознанием, что тут в общем-то без шансов. Хорошую тачку папа у него отобрал, и мы отберем машинку не хуже. Ему бы сейчас самое разумное нырнуть в ближайшую подворотню и неблагородно скрыться, но нет — судя по всему, он еще на что-то надеялся, поднимая шлейф пыли на дороге.

До Дворцового моста оставалось совсем немного. Впереди замаячил Зимний дворец, посаженный как будто под колпак, не очень заметный днем, но чей сферический силуэт сверкал в ночи — наверное, для большего эффекта. Дворец и площадь перед ним по всему периметру охраняло огромное силовое поле, словно пряча их внутри хрустального шара — не пуская ни туристов, ни любопытных прохожих, никого из тех, кого во дворце не ждали. На вид поле напоминало тонкое стекло, но на самом деле его даже бронированный грузовик не пробьет. Такова сила служащих здесь колдунов — само собой, одних из лучших в империи.

В принципе, проблем быть не должно. Их бы и не было. Мы бы просто промчались мимо, и никто бы даже не услышал, что мы тут гоняем — поле охраняло местечко и от лишних звуков. Вот только очень некстати в этот поздний час с десяток человек деловито возились рядом, на границе площади, что-то ремонтируя и, вероятно, сняв часть надлежащей защиты.

Когда сразу две тачки пронеслись рядом, воздух будто задрожал, входя в резонанс с нашими скоростями. Следом случилась резкая вспышка черноты — и две наши машины затянуло как в воронку. Поле втащило нас внутрь, хотя должно было действовать противоположным образом: откинуть прочь при попытке проникнуть или протаранить. Хреновая у императора этим вечерком защита. По ходу, сегодня кого-то уволят.

После пары мгновений в кромешной тьме нас резко выбросило, словно выплюнуло, на площадь перед дворцом. Потеряв контроль, тачка понеслась вперед, крутясь и подскакивая на брусчатке, как на сумасшедшем аттракционе.

— Ну а теперь-то победит кто? — выдохнул Глеб, отчаянно выворачивая руль.

Видимо, тот, кому удастся не убиться. Самое то для саундтрека из видеоигры.

Если у Глеба еще хоть как-то получалось перехватить контроль — он был гораздо опытнее, — то во второй машине его потеряли окончательно. Их дико занесло, закрутило и теперь, как взрывной волной, тащило в сторону здания Главного Штаба. Подпрыгнув на брусчатке, тачка уже была готова перевернуться, а затем на полной скорости вписаться в стену.

Даже не нужно смотреть, чтобы представить, что будет: дорогая тачка с ее не менее дорогим кому-то содержимым вот-вот превратится в фарш. Авария будет даже хуже, чем в прошлый раз — три месяца назад, когда разбился Глеб. Его машина в тот вечер перевернулась три раза, но он чудом выжил. И это чудо называлось мной. Правда, тогда чудо реабилитировало уже второй раз умершее тело — сейчас же я бы предпочел оставить живых в живых.

Чувствуя, как бешено пульсирует во мне Темнота, я резко вскинул руки. С пальцев тут же слетел черный сгусток, прямо огромный по сравнению с теми, что получались днем, когда я гонял Харона по двору — то ли хорошо отдохнул в рядах, то ли и правда так сильно не хотел видеть тут фарш. Чернота ударила по корпусу вертящейся машины, не то чтобы прям меняя траекторию — просто не давая ей перевернуться, будто придавливая в нужных местах. Еще раз и еще… Вот только водитель так и не смог вывернуть, и тачка все-таки врезалась в здание. С диким грохотом бампер этого золотого слитка сплющился о стену. Однако внутри распахнулись подушки безопасности, не позволяя двум телам покинуть салон через лобовое стекло. Хорошо хоть, идиотам хватило ума пристегнуться.

Глеб рядом стремительно выкрутил руль, пытаясь избежать и нашего столкновения. Скрежет аж ударил по ушам — и крыло нашей тачки все-таки встретило ограждение Александровской колонны. Но, пожалуй, по-другому остановиться у него бы сейчас и не получилось. Следом оборвалась и музыка, как бы намекая, что игра, под которую мы гоняли, тоже подошла к концу.

После пары мгновений полной тишины раздался далекий вой сирен, а затем гораздо ближе послышались крики и топот ног. От дворца к нам с одной стороны бежали незадачливые ремонтники, а с другой — личные гвардейцы Его Величества.

— Помнишь, что нам говорил твой отец напоследок? — отстегивая ремень, спросил я.

— Чтобы вели себя в столице как будто мы воспитанные люди, — отозвался Глеб, выпуская руль.

— Перед этим.

— Ну, он много чего говорил, — друг задумался. — А вспомнил! Чтобы к императорскому дворцу даже не приближались… И откуда он только знал?

Ep. 19. Дерзкая провинция (III)

— Стену здания девятнадцатого века пробили… — бубнил заунывный голос.

“Это была не наша тачка,” — мысленно заметил Глеб.

— Ограждение Александровской колонны погнули, — продолжал все тот же голос. — Тоже, на минуточку, девятнадцатого века…

“А это уже наша,” — отозвался я.

Слушая панегирик по пострадавшим историческим ценностям, мы сидели в полицейском участке на Миллионной улице, куда нас передала дворцовая охрана после выяснения всех обстоятельств, и слушали главу этого участка — мужчину средних лет с небольшой лысиной, выпирающим из-под формы брюшком и самым обреченным выражением на лице, которое я только видел у представителей власти.

“И почему они все такие грустные?” — задумался рядом Глеб.

“Просто работа у них нервная.”

За свою жизнь мы повидали наверное с десяток городовых — в родной глуши нас все знали в лицо и уже даже не останавливали, лишь бы потом не сидеть и не общаться с нами вечерок. А этому вот пришлось. Чему тут радоваться?

— Вы хоть понимаете, какова ценность этих объектов? — не умолкал он.

Вот же нашел, о чем беспокоиться. Можно подумать, ограждение колонны выглядит сейчас хуже, чем наша тачка. Решетку-то только слегка погнуло, а вот все наше крыло было безжалостно исцарапано.

— Господин Вяземский, — полицейский с сарказмом обратился к мажору, который дерзил за рулем, однако сейчас сидел на скамье рядом с нами со смиренным видом провинившегося дитя, — вы считаете себя безнаказанным? Судя по частоте наших встреч, да…

“Вяземский? — тут же раздался в голове голос Глеба. — Из князей, что ли?”

Вообще, дед когда-то наставлял меня учить геральдику и разбираться в родословных, и обрывочные воспоминания подсказывали, что да — мажор был из высшей аристократии.

— А про вас, господа, — глава участка повернулся к нам, — я вообще молчу. Гостям столицы полагается ее уважать, а не ломать. Дерзкая нынче пошла провинция…

— Вообще-то мы к вам перебрались, — заметил я.

— У брата дом в столице, — Глеб кивнул на меня. — Так что мы теперь тоже местные.

— Вот же радость-то! — осклабился тот. — В таком случае, что я вам скажу: в отличие от приятеля господина Вяземского, вам троим не повезло…

Очень спорно. Водитель второй тачки сейчас сидел вместе с нами, целый и невредимый, лишь слегка присмиревший, а вот его приятеля забрала скорая. Так что еще вопрос, кому больше повезло.

Тут к главе участка осторожно, бочком протиснулся его помощник, проверявший в углу кабинета наши документы — с таким напряженным лицом, будто не повезло не нам, а им.

— Это же сын того самого… — тихо проговорил он, косясь на меня, и еще тише добавил: — Волкодава… Может, отпустим?..

Волкодав… Казалось, эта кличка уже начинала меня преследовать. Но, черт, как же она ему подходила.

Отмахнувшись от коллеги, глава участка хмуро взглянул на мою печатку.

— Мне без разницы, кто тут сидит: сын, брат, сват, хоть кто. Колдун, дворянин какой, княжеский сынок, — он последовательно пробежался глазами по нам троим. — Да хоть ангел собственной персоной с колонны, которую вы, кстати, покоцали. Нарушаешь правила — значит, будешь сидеть здесь!

Смотрю, и этот тебя знал. В этом городе был хоть кто-то, кто тебя не знал? Даже здесь, в лапах правосудия, от тебя не скрыться.

Тем временем глава участка совсем разошелся, доказывая, какой он важный. А все почему? А все потому, что чистит улицы неподалеку от дворца.

— Мне эту бляху лично император вешал, — он махнул на огромное фото в золотой рамке на стене, где и правда император пожимал ему руку и вешал бляху на грудь, пока он, весь красный от волнения, стоял, готовый брякнуться в обморок. — Так что мне никто не указ. Ни дворяне, ни колдуны, — в который раз повторил он, будто убеждая себя. — И никто ее с меня не снимет! Ни ваш папа, — суровый взгляд ткнулся в мажора, — ни даже ваш бы не снял! — взгляд гораздо осторожнее скользнул по мне.

Право слово, смешной человек. Зачем моему было что-то с тебя снимать? Он бы тебя просто прибил — и все. Только бляха бы и осталась.

— Так что посидите-ка до утра, господа, и подумайте о своем поведении…

“Фух, пронесло! — с облегчением выдохнул друг. — А я уж думал, отцу позвонит, нажалуется…”

Вот оно — самое страшное наказание в жизни Глеба. Можно даже позавидовать.

На этой пафосной ноте глава участка наконец закончил душеспасительную лекцию, и его помощник отправился сопровождать нас туда, где мы можем посидеть и подумать о своем поведении. Именно с такими словами дядя Николай в воспитательных целях сажал нас в детстве в подвал. Поначалу вообще-то темница была на чердаке, но без особых усилий мы вылазили на крышу через окно, а потом по трубе съезжали вниз. Так что в итоге чести перевоспитывать нас был удостоен подвал. Однако когда его спешно стали покидать напуганные крысы, дядя решил нас двоих больше не запирать и выбрал другую, более жесткую меру воздействия: денег карманных лишил на неделю. Этот довод подействовал лучше всего.

— Тебе не показалось, — спросил Глеб, едва мы покинули этот гостеприимный кабинет, — что он чем-то похож на моего отца?

— Если он и правда похож на твоего отца, — отозвался я, — то мы тут точно до утра будем сидеть.

— А вот если бы он был похож на моего, — вдруг влез в беседу мажор, — то мы бы тут неделю сидели…

Это что, соревнование отцов? С моим мы бы тут вообще не оказались — потому что ему было бы плевать. Так что при любом раскладе я победил.

— Друг твой в порядке? — спросил я.

— С ходу на “ты”? — аж опешил княжеский сынок, видимо, наконец вспомнив про манеры.

— Мы теперь узники, — философски изрек Глеб. — А за решеткой вся эта светская мишура не работает…

Ага, можно подумать, она у тебя хоть где-то работает.

Вяземский после паузы хмыкнул.

— Жить будет. Он еще тот симулянт. Колдун, мать его.

— Не любишь колдунов? — поинтересовался я.

— Я бы так не сказал, — он задумчиво взглянул на мою печатку.

Тем временем помощник главы сопроводил нас из аккуратно отремонтированных помещений первого этажа в каменный подвал — с узкими холодными коридорами и крохотными камерами по бокам. Этакая познавательная экскурсия по старинным казематам — не удивлюсь, если остались еще с Петровских времен. Под низким потолком тускло светили лампочки, местами проржавевшие решетки отделяли комнатушки друг от друга. На железных койках внутри спали пьяного вида потрепанные мужики, которым — вот везунчики — удалось устроиться на ночь аж в самом центре столицы, в паре шагов от дворца — прямо отдых по-императорски. Самое то соседство для шагающего рядом с нами представителя высшей аристократии. Хотя, судя по его невозмутимому фейсу, в этом местечке он уже не первый раз.

Доведя нашу троицу до пустой клетушки в конце, помощник главы открыл огромный скрипучий замок.

— Прошу, господа, — вежливо указал он внутрь, будто приглашая в лучший номер отеля.

Мы зашли. За спиной снова лязгнул замок, и полицейский удалился. Осматриваться долго не пришлось. Из мебели в этом люксе были только две жесткие койки у одной стены — одна над другой — и две точно такие же койки напротив.

— Чур, я сверху! — Глеб тут же вскарабкался на верхнюю койку.

По правде сказать, в камере мы тоже оказывались не в первый раз — и все разы, как сейчас, за нарушение общественного порядка. Кто ж виноват, что мы не всегда в него вписываемся. Сегодня вот не вписались в прямом смысле — аж тачку поцарапали.

Потоптавшись немного в другом углу камеры, мажор — которого звали Алексей Вяземский, как мы узнали в кабинете сверху, — подошел к нам. Причем довольно робко — совсем не так, как на дороге. И вид у него по-прежнему был смиренный — аки агнец. Не знал бы, за что он тут, решил бы, что по ошибке. Похоже, кому-то посидеть и подумать о своем поведении и правда помогает.

— Хочется еще что-нибудь проспорить? — полюбопытствовал я.

— Или ключи от тачки отдать? — подал голос Глеб сверху.

— До сегодняшнего дня, — княжеский сынок медленно перевел глаза между нами, — я думал, я самый безбашенный молодой аристократ Петербурга, а, оказывается, есть и похлеще. Прикольные вы ребята…

— То есть все, что было на дороге, — уточнил я, — это такой оригинальный способ выразить почтение?

Вяземский мотнул головой и абсолютно серьезно продолжил:

— Прошу меня извинить. Я думал, Григорий Маркович продал машину. Я же не знал, — глядя на мою печатку, добавил он, — что у мессира есть сын… — и быстро закончил: — Мои соболезнования.

Оставалось лишь молча кивнуть. Ну есть хотя бы кто-то в этой столице, кто тебя не знает? К тому же от меня не ускользнуло, с каким уважением говорил этот мажор.

— А еще, — переступая с ноги на ногу, продолжил он, — я не совсем понял, что там произошло. Перед тем, как мы врезались, но… — он снова уставился на мой перстень, будто ожидая, что тот поможет подобрать слова. — Но одно я все-таки понял… Спасибо, — парень с серьезнейшим видом взглянул на меня. — Как я могу отблагодарить?

— А какие есть варианты?

— Какие хочешь. Я теперь твой должник.

— Уверен? — хмыкнул я.

— Зря, тебе это не понравится, — следом хмыкнул и Глеб. — Наивно думать, что он не будет этим пользоваться. Долги возвращать замучаешься…

— Слово дворянина, — произнес Вяземский и даже приложил руку к груди.

Что ж так пафосно-то — еще клятву принеси и на колени встань. Даже любопытно стало, насколько легко это слово обналичится.

— А как твоя машина оказалась у моего отца? — спросил я. — Только не говори, что тоже проспорил.

— Ну, — немного неловко усмехнулся наш новый знакомый, — к тому моменту она уже была как бы и не моя. Отец отобрал. Ну в общем, было за что… И возвращать ее мне наотрез отказался. Я даже толком покататься не успел. Потом она долго стояла в гараже без дела. А потом он подарил ее Григорию Марковичу…

И Савелий тоже говорил, что машину его мессиру подарил человек, которому тот очень помог. Получается, помог он князю Вяземскому. Надо же, думал до уровня высшей аристократии отец даже не добирался, а он, получается, и там отметился.

— И за что твой отец подарил машину моему?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — мигом посерьезнел Вяземский.

— Но ты же теперь мой должник, — напомнил я. — Слово дворянина дал…

Он растерянно хлопнул глазами. Ну да, давать-то слово куда легче, чем отвечать за него.

— А я говорил, — влез сверху Глеб, — тебе это не понравится. Быть его должником вообще опасно для здоровья.

Вот уж кто бы говорил — не будь меня, и твоего здоровья уже давно бы не было. Как впрочем, и здоровья нашего нового знакомого, что тот тоже прекрасно понял. После пары мгновений колебаний княжеский сынок заговорил — довольно тихо, будто опасаясь, что спящие в соседних камерах пьяницы захотят подслушать.

— Думаю, вам можно рассказать. Но только, пожалуйста, пусть останется между нами… — он еще понизил голос. — Год назад мой младший брат сильно заболел. Ни с того ни с сего. Первые дни просто жаловался на головную боль, потом полопались капилляры в глазах, потом стал кашлять кровью. Врачи развели руками, а наш семейный колдун сказал, что это проклятие. Но время шло, а снять не мог. А на третий день брат просто не проснулся…

На пару мгновений камеру окутала тишина.

— Я еще ничего страшнее не видел, — продолжил Вяземский. — Он лежал весь бледный, будто высохший, как соломенная кукла. Как в кому впал… Вот тогда отец и позвал Григория Марковича. Вся столица знала его репутацию — для него не было невозможного. И он помог. Отец после предложил ему стать семейным колдуном, но мессир отказался. Хорошо хоть, машину принял… Так что мессир Павловский спас нашу семью. Уже дважды, — парень неожиданно улыбнулся, кивая на мою печатку. — Только про второй раз я отцу говорить не буду. Ладно? А то он меня сам убьет…

Дальше два не в меру увлеченных гонщика, каждый из которых, как выяснилось, не прочь и убиться на дороге, обсуждали свои машинки. Проигравший рвался отдать нам свою раздроченную тачку, честно признав, что проспорил. Мы же не рвались забирать эту груду железа, понимая, что ремонт выйдет дороже покупки новой. За разговором никто даже не заметил, как к камере, позвякивая ключами, подошел глава полицейского участка, обещавший не тревожить нас до утра.

— Семь минут, — с кислым выражением констатировал он. — Что, господин Вяземский, новый рекорд? Ваш отец уже настолько наловчился, что оптимизировал процесс? Хотя бы для проформы могли бы у нас как-нибудь и подольше задержаться.

Ключ лязгнул в замке, и решетка распахнулась, давая свободу высшей аристократии. Вяземский пожал нам руки на прощание и вышел. Представитель правосудия тут же закрыл решетку и с заметным удовольствием оглядел нас.

— Ну хотя бы вы двое просидите до утра…

Однако не прошло и десяти минут, как глава участка вернулся вновь — с еще более кислым выражением, чем в первый визит.

— Что за город, — досадовал он, елозя ключами в замке, — в какую клетку не загляни, одни мажоры… По ходу, не простая вы провинция. Шувалов за вас попросил. Лично!

“Кто?” — не понял Глеб,

“Глава спецподразделения Синода,” — ответил я, вспоминая письмо, которое мне передал Савелий.

Похоже, этим ребятам и правда нужно, чтобы я ночевал у себя дома — опасаются, видимо, оставлять его без хозяина. И вот теперь вовсю выказывают обещанные поддержку, участие и помощь — попадание за решетку, как оказалось, тоже входит в этот список. Зато теперь мы точно знаем, что Синод не только создает мне проблемы, но и решает.

Замок лязгнул, и глава участка нехотя распахнул перед нами решетку.

— Вот из-за таких, как вы, — проворчал он, — скоро статую Фемиды придется менять. В одну руку плетку, в другую — страпон, а во рту кляп. Потому что из-за таких, как вы, скоро будет вот такое правосудие. Слово никому не скажи: только посадил, так сразу выпусти! Чистой воды садизм…

Недовольно бурча, этот верный страж порядка повел нас на свободу, заявив по пути, что там ждут две квитанции со штрафами.

— Один пойдет на ремонт ограждения, — ворчливо пояснил он. — А другой за возмущение общественного спокойствия…

И, заведя нас в свой кабинет, отдал две желтые бумажки, суммарно потребовавшие двенадцать тысяч имперских рублей. Да уж, еще никогда отдых не выходил нам так дорого. Такое чувство, что ограждение у колонны из золота, а за спокойствие мы платим лично императору. И ведь скидок явно нет — разве что для постоянных клиентов.

Следом глава участка выложил на стол изъятые ранее смартфоны, документы и ключи от машины.

— А сама тачка где? — сгребая их, спросил друг.

— А у вас что, права где-то нашлись? — язвительно отозвался полицейский. — Вот как будут с собой, так на штрафстоянке и заберете. А пока, господа, смотрите, даю лайфхак: берете ногу, ставите, — он топнул по полу, — потом берете другую и ставите чуть дальше, — и топнул другой для наглядности. — Это называется идти. Поняли процесс? Так вот, будьте любезны, идите отсюда. И очень надеюсь, больше вас здесь никогда не видеть…

“Какой мудрый совет,” — с иронией бросил Глеб, когда мы покидали этот гостеприимный кабинет.

Ну да, видимо, за такие мудрые советы он и получил свою важную работу. Пьяных от дворца отгонять и расталкивать их по клетушкам.

Как выяснилось, за время нашего заключения столицу захватила ночь. Дворцовый мост развели, и его половинки, как крылья, взмывали в темное небо. Не успели мы далеко отойти от участка, как нас окликнула одинокая фигура, стоявшая у набережной Невы. Наш новый знакомый, явно не наобщавшийся в камере, сейчас топтался у гранитного парапета, с задумчивым видом глядя на черные волны и выпуская в воздух колечки дыма.

— Что, по ту сторону вплавь собрался? — ухмыльнулся Глеб.

— Ага, — отозвался Вяземский с легкой иронией, — вот стою, решаюсь.

— Имей в виду, — заметил я, — еще и в воду спасать не полезем.

Хмыкнув, он бросил окурок в реку.

— А чего в клуб-то сегодня не пошли?

И правда, чего мы не пошли? Ты же за нами от самого клуба ехал, неужели не догадался?

— Передумали.

— Понятно, — понимающе кивнул он. — В следующий раз, как там будете, скажите охране, что вы друзья Алексея Вяземского, и передумывать не придется. Я Алексей Вяземский, — зачем-то пояснил он. — Алекс для своих, — и протянул руку, которую мы не так давно жали, прощаясь.

— Да мы уже как бы познакомились, — усмехнулся я, пожимая его ладонь вновь.

Со стороны Невы внезапно раздалось тарахтение, и, разрезая темные волны, к ближайшему спуску причалил катер.

— О, а это за мной, — заявил Вяземский. — В общем, парни, заглядывайте в клуб, еще пересечемся…

Попрощавшись еще раз, он направился к спуску. Человек на борту подал ему руку, помогая взобраться, и катер поплыл в черноту Невы, увозя мажора на Васильевский остров.

— Нам бы тоже себе надо катер прикупить… — протянул Глеб, задумчиво глядя вслед.

Ну да, в дом на окраине Петербурга, в окружении которого нет даже ни одного канала, первое, что нам надо прикупить, — это катер. Логично, конечно.

Тарахтение вскоре растворилось в ночной тишине, как и его источник — и лишь потревоженные им волны еще колыхались. В принципе, я могу купить катер и нанять человека, который будет нас забирать и перевозить. И даже домик на Васильевском острове могу приобрести, чтобы было, куда ездить. Но вот папочку, который все это организует мне сам, просто потому что я есть и ему не наплевать, где я проведу ночь, — увы, не купить.

Поморщившись, я отвернулся от темной Невы. Что ж я весь день-то думаю о нем? Хотя в столице, где, казалось, каждый камень знает о нем больше, чем я, это не так уж и сложно…

— А может, ну его катер? — повернулся ко мне Глеб. — Купим вертолет, сделаем площадку на крыше. В небе точно колонн нет…

— Отличная идея, — отозвался я, — но сейчас у нас другая задача. Будем учиться ходить или все-таки вызовем такси?

Такси остановилось у знака “Осквернено. Опасная зона”, который Синод, по словам Дарьи, должен скоро убрать. Посмотрев на табличку, дальше водитель не поехал и даже переспросил, уверены ли мы, что нам туда. Я молча показал ему свою печатку, и он сразу же закончил расспросы, нервно пожелал господам спокойной ночи и на скорости газанул прочь. Мы же по безлюдной улице подошли к дому, в окнах которого горел свет. В гостиной беспокойно мелькал силуэт, расхаживая кругами. Наша мадам ждала нас как заботливая старшая сестричка, которой, судя по всему, просто не терпится задать расшалившимся младшим братьям.

Стоило войти в гостиную, как Дарья резко повернулась и замерла. Однако, несмотря на нервные круги, которые она тут наматывала, лицо было абсолютно невозмутимым, как непроницаемая маска.

— Мне недавно звонил начальник, — подозрительно тихим голосом начала она.

“Что, отчитывать будет?” — предположил Глеб.

— Позвольте сказать, — она медленно прошлась глаза между нами, все еще не повышая голоса, — я просто в ужасе от вашей наглости. У меня больше нет слов.

А затем развернулась и ушла к себе. Как бы все.

— И даже отчитывать не будет? — друг проводил ее взглядом. — Кажется, я все-таки не понимаю женщин…

— Да тут все просто, — сказал я, слушая, как в глубине дома хлопнула дверь, — от нашей наглости она не только в ужасе. Вот и все.

Порядком уставшие от такого насыщенного дня, мы тоже отправились по своим комнатам. Но стоило подойти к лестнице, как мой смартфон задергался, как бы говоря, что в этот поздний час кто-то не спит и очень хочет моего внимания. Уведомление на экране сообщило, что Уля прислала новый снимок.

— Не посмотришь? — Глеб уставился на иконку через мое плечо.

При тебе? Разбежался.

— Только не говори, что там обнаженка, — расплылся он в полудурошной улыбке. — Нехило ж ты ее совратил! А ведь была такая невинная недотрога…

Ха. Еще вопрос, кто кого совратил. Ты даже не представляешь, на что способны некоторые невинные недотроги.

Однако снимок, когда я его открыл, избавившись от Глеба и зайдя в свою комнату, оказался почти девственно-пристойным. Уля лежа на кровати, держа камеру в вытянутой руке над собой. Темные волосы разметались по подушке. Кроме лица, было видно шею, тонкие лямочки сорочки на плечах, ключицы и дорожку декольте, уводящую в то, что осталось за кадром. Когда она лежит подо мной и я нависаю сверху, вид точно такой же. Следом моя недотрога прислала еще и сообщение, видимо, желая пояснить запечатленную на фото мысль.

Уля: “Не могу уснуть… Без тебя.”

Я набрал, и вызов она приняла с такой же охотой, с какой обычно принимала меня — как и на снимке, лежа в своей кровати.

— Можно подумать, — сказал я, глядя на довольное личико, появившееся на экране, — у тебя со мной получается заснуть.

— Не засыпать около тебя и не засыпать без тебя, — парировала Уля, — это два разных “не засыпать”.

— Около меня? — усмехнулся я, устраиваясь на кровати. — Скорее, подо мной или на мне…

— И минуты не проговорили, — серые глаза игриво прищурились, — а уже пошлости пошли… Что дальше? Заставишь раздеться или помастурбировать? Для тебя.

— Ммм… Прямо-таки заставлю. Ах, какой плохой я.

— Барин, — хмыкнула она.

— Мессир, — поправил я.

— И чего же желает мой мессир?

Рано или поздно все ее мысли сворачивали в сторону моих желаний. В этом вопросе Уля была словно чистый лист, на котором я, как маркер, мог писать все что угодно. Хотя желания у нас обычно совпадали, и я не столько указывал ей, чего хочу, сколько вдохновлял делать это.

— Расскажи мне сказку, — сказал я, вытягиваясь поудобнее.

— Сказку? — озорно переспросила она. — А что, Глеб плохо справляется?

— Сегодня моей Шахерезадой назначена ты.

— И какую же сказку желает мой мессир?

Ох, как же сладко это звучит. Только приедь сюда и будешь шептать мне это на ухо и стонать в губы, пока я буду тебя трахать. Вот об этом, кстати, и расскажи.

— Хочу сказку про девочку с большими серыми глазами.

— В этой сказке не было ничего хорошего, — с улыбкой отозвалась Уля, — пока она не встретила мальчика, который ей очень понравился. А вот его интересовали лишь его колдовство, проказы с другом и бумажные змеи.

— Девочка его тоже интересовала.

— Но он ничего не спешил с этим делать. А потом когда, спасая друга, он сам чуть не умер, девочка решилась действовать. Дождалась, пока в доме почти никого не будет. Только он и она. Сказалась больной, чтобы не идти в школу, заварила какао и направилась к нему в спальню…

Вот такая коварная недотрога. Хотя и мальчик тогда тоже постарался. Ее голос растекался по комнате, нежно, сладко, словно убаюкивая, и я не заметил сам, как меня затянуло в воспоминания. Без сомнения, одни из самых приятных в моей жизни.

Ep. 20. Перстень мертвеца (I)

— Строгий постельный режим, — твердили мне все без исключения.

Та осень — восемь лет назад — была самой унылой в моей жизни, хотя за окном светило яркое солнце, деревья сверкали золотом, и было по-летнему тепло. Глеб ныл, что учиться в такую погоду — сущее наказание, а я впервые жалел, что не хожу в школу. Вообще я не настолько ее любил, но валяться дома, пока все там, оказалось просто невыносимо. И это ведь уже какой месяц в кровати. Какой месяц строгий постельный режим.

После того как вернул к жизни Глеба и поймал его душу, ни одного дня я больше не чувствовал себя нормально. Все лето и вот теперь осень я словно гнил изнутри. Мутило постоянно, было тяжело дышать, и даже ходить самостоятельно было трудно. Пытаясь поставить меня на ноги, дядя находил все новых врачей, целые консилиумы в доме собирал. Пачками приводил каких-то колдунов, целителей, лекарей, ведьмам чуть ли не шабаши устраивал. В итоге меня пичкали всем чем только можно, как лабораторную крысу: таблетками, микстурами, какими-то травками и вонючими отварами. Мазали огромными порциями скверны, которая щипала неимоверно, будто выедая все изнутри, пытаясь пробиться к моей Темноте, однако та упорно не откликалась. Зато мне после таких сеансов становилось еще хуже. Но самым поганым, конечно, был шепот — вкрадчивый, настойчивый, напрягающий - “отпусти ее…” Он словно играл на фоновом режиме, не давая расслабиться ни на миг.

В общем, все эти приглашенные специалисты сходились лишь в одном: мне нужно как можно больше отдыхать, причем лежа и желательно неподвижно, как бревно. Так что все это дерьмовое лечение приправлялось еще и дикой скукой. Единственным, кто ее разбавлял, был Глеб, который приносил мне новости — порой весьма пикантные. Однажды он пришел из школы с рассказом про одноклассника, который притащил прямо в класс женские трусы и заявил, что ему сначала отдали девичью честью, а за ней и сей предмет одежды. И отправил по рядам свой трофей. А далее путем тщательного анализа улики бдительные одноклассники установили, что трусы были мамкины, и чуть было не заслуженная репутация откатилась еще ниже, чем была. Зато тема с тех пор стала актуальной, и Глеб задался вопросом, где бы и ему достать такие же.

А я все это пропустил, бессильно валяясь дома. И если четырнадцатилетие Глеба прошло на воздухе в большой компании, то мое — в этой уже до смерти надоевшей комнате, куда влезли только самые близкие. Потому что никуда выйти и ничего сделать я не мог. И пока этот полудурок радовался жизни и ходил в школу, я валялся дома и клял его — но клял не сильно, чтобы вдруг случайно не проклясть. И ведь хватало же наглости поганцу жаловаться, что у него все еще немного ноет сломанная шея — особенно в плохую погоду.

В один из таких прекрасных солнечных дней, когда друг был в школе, я привычно валялся в своей комнате и водил карандашом по бумаге, пытаясь изобразить вазу с фруктами — самое интересное, что здесь нашлось. Вообще, рисовать мне посоветовала бабушка Агаты — единственная, от чьего лечения не хотелось сдохнуть немедленно. Она советовала учиться концентрации и схватыванию образов, чтобы было проще управляться с чужой душой. Возможно, отец бы придумал что-то другое, но его не было рядом. Хотя когда он вообще был? Я проводил дни, надеясь, что он приедет и извинится, и не сомневаясь, что этого никогда не произойдет. Поэтому я постоянно напоминал себе, что отца у меня больше нет. И рисовал вазу.

Внезапно в дверь раздался стук — довольно робкий. Прислуга стучит громче, дядя — еще громче. А Глеб вообще вваливается без всяких условностей. Так скромно сюда мог проситься только один человек — вот только она тоже как бы должна быть в школе.

— Заходи, — я оторвался от рисунка.

Дверь осторожно распахнулась, и в комнату вошла Уля с подносом в руках, на котором стояли большая чашка и пиала с печеньем. Дочь управляющего поместьем, а по совместительству еще и дядина крестница, Ульяна точно не была здесь на позициях прислуги. Однако время от времени приносила мне то кружку чая, то сладости, то фрукты, наполняя вазу, которую я как раз рисовал. Я не спрашивал, зачем она это делает, она не говорила — просто приходила и все. Обычно мы потом немного болтали о какой-нибудь ерунде, типа погоды, а потом она уходила. Со стороны могло даже показаться, что мы друзья, но мне не нравилось думать о ней как о подруге. Эта девушка вызывала у меня другие желания.

— А ты чего не в школе? — спросил я.

— Приболела, — ответила Уля, подходя к кровати.

Взгляд машинально пробежался по ней — начиная с серых глаз и розовых губ, спускаясь вместе с темными волосами до лопаток, затем по светлой блузке до талии и наконец по синей юбке до колен. Все вроде было как обычно.

— Выглядишь здоровой.

Она только плечами пожала и поставила поднос на тумбочку рядом со мной, а затем, все еще стоя рядом, не спеша уходить, кивнула на мой альбом.

— Как получается?

— Отвратительно, — я показал ей кособокую вазу.

Прямо как мое настроение.

— Хочешь, я тебе попозирую? — вдруг предложила Уля.

Беседа неожиданно вышла на новый уровень.

— Ну давай, — отозвался я.

Ульяна молча отошла к окну и села на стул неподалеку. Аккуратно расправила складки на юбке и положила на подол обе ладони, а напоследок опустила взгляд — прямо примерная ученица, позирующая на школьное фото. Я перелистнул страницу в альбоме и снова взялся за карандаш. А ведь я уже не первый раз пытался ее нарисовать — только до этого по памяти или по снимкам. Не ее одной, разумеется — у меня таких не было, — а с совместных праздников. В этом альбоме с десяток листов исчиркан в попытках изобразить ее — то лицо, то тело, чаще в одежде, иногда без. Интересно, знай она об этом, рискнула бы предложить?

Некоторое время я водил карандашом по бумаге, и тишину нарушал только его скрип. Уля хранила молчание, видимо, решив мне не мешать, а мне не хотелось портить момент разговорами про всякую не значащую ерунду. Казалось, в огромном доме, кроме нас, не было больше никого — из-за двери не доносилось ни шорохов, ни шагов, ни голосов. Мы словно остались вдвоем — на этом этаже во всяком случае точно.

Солнце, пробиваясь сквозь слегка раздвинутые занавески, играло в ее волосах, проскальзывало по щеке, скакало по коже, выступающей из ворота блузки, по аккуратным округлостям груди. Глеб как-то заявил, что может определить размер одним прикосновением. Вот только он еще ни к кому не прикасался, лишь болтал. Ульяна же вообще казалась неприкосновенной. Я никогда ни с кем ее не видел, хотя уже не раз замечал, как Женька буквально пускал на нее слюни, и не раз слышал, как дядя предупреждал среднего сына не лезть к ней под юбку. Нам же с Глебом он такого не говорил, словно не было даже вероятности, что хоть один из нас туда залезет. Немного даже обидно.

Взгляд непроизвольно сместился на юбку, заметно укоротившуюся, когда Уля села. Острые коленки совсем оголились — одновременно неприступно и уязвимо. Хрупкие ладони прижимали к бедрам подол, будто придерживая, защищая от внезапного сквозняка. В одной позе больше смысла, чем у некоторых в целом разговоре. Эта девушка словно была создана, чтобы позировать. Вот только изобразить ее на бумаге — такой, какой я ее видел, — как всегда не получалось. На долю мгновения даже мелькнула мысль взять смартфон и сфотографировать. Но было как-то неловко.

— Повернись немного, — я решил сменить ракурс.

Уля послушно повернулась.

— Еще немного.

Она повернулась еще, оказавшись ко мне почти в пол-оборота. Солнце, пролезшее в комнату, захватило чуть больше ее тела — и не самая плотная блузка, в общем-то не прозрачная, вдруг стала просвечивать, четко показывая контуры лифчика. Теперь даже и без прикосновений можно было оценить размер — размер был идеальным. Как и изгиб талии, который я видел сквозь ткань. С пару секунд я раздумывал, повернуть ли ее обратно, а потом оставил так. В конце концов, кому будет хуже? А я хоть немного посмотрю — хоть что-то приятное. А приятного мне в последнее время мучительно не хватало.

Взгляд снова упал на ее открытые колени, странно подрагивающие, словно в напряжении — хотя внешне Ульяна казалась невозмутимо-спокойной. Интересно, если положить туда ладонь, передастся ли эта легкая дрожь и мне?.. Если бы она только знала, сколько фантазий у меня вызывала, может, и не сидела бы так, сверкая своими голыми коленками.

— Можешь закрыть окно, если холодно, — сказал я.

— Мне хорошо, — она качнула головой. — Тебе холодно?

Мне наоборот, стало как-то жарко.

Я снова вернулся к рисунку, стараясь не слишком отвлекаться на мысли — хоть и приятные, но в общем-то бесполезные. Ведь и так знал, чем это закончится. Она еще немного посидит и уйдет, а я опять останусь один, пока у этого полудурка не закончатся уроки, и он не ввалится сюда, рассказывая очередную байку. А на днях вообще выдал, что целовался с какой-то девчонкой в кустах за школой. Нашлась же дурочка. Еще и описал в красках, куда засовывал язык. А мне ничего подобного в ближайшее время не светило. И пока все веселились, я тут сидел и чах.

Из самого приятного за целую неделю только и были что ее просвечивающая блузка и голые коленки. И даже это ненадолго. Уля вот-вот поднимется и уйдет, оставив мне лишь еще одну фантазию с ее участием. Наверняка у нее есть занятия поинтереснее, чем сидеть тут со мной. Эти дурацкие два года, на которые она старше, казались тогда колоссальной разницей. Не в том смысле, что она была взрослее, а в том, что вокруг нее наверняка крутились парни постарше, вроде нашего Женьки, которые могли предложить ей намного больше, чем я.

И даже этот дурацкий рисунок не получался.

Поморщившись, я отбросил альбом в сторону.

— Не получается? — тут же спросила Ульяна.

— Не хочу больше рисовать, — я отбросил и карандаш.

— А чего хочешь?

— Не знаю. Чего-нибудь приятного.

— Я тебе какао принесла, — после паузы произнесла она.

— А что в нем приятного?

Ничего не сказав, Уля встала со стула и направилась к моей тумбочке, чтобы забрать поднос. Но неожиданно замерла у кровати, словно передумав уходить. Я машинально подвинулся, и моя гостья осторожно села на самый край. Дом, казалось, утонул в тишине. Ульяна повернула голову ко мне, и наши взгляды встретились — впервые за то время, что она тут. А затем она внезапно вытянула руку и провела ладонью по моей щеке.

— А так приятно?

На пару секунд я просто выпал, будто растворился в этом теплом, ласковом прикосновении.

— Приятно, — после отозвался я.

Уля тут же наклонилась и мягко коснулась губами моего лба, словно проверяя температуру.

— А так? — тихо спросила она.

— Приятно, — ответил я, чувствуя, как ее дыхание спускается вниз по моему лицу.

— А так приятно? — прошептала она мне прямо в губы.

Прикосновение получилось робким, нежным и до безумия чувственным. ”Приятно” было просто не тем словом. Уже не став ничего отвечать, я притянул ее к себе и начал изучать ее губы сам. И как-то не заметил, как моя рука приземлилась ей на блузку и стиснула выступающие округлости — неумело, но весьма пылко. Однако вместо того чтобы возмущенно снять мою наглую ладонь, Уля только крепче прижалась ко мне, будто решив сделать мне приятно до самого конца. После чего моя другая не менее нахальная рука, думая вперед мозгов, полезла ей под юбку. И этой ладони Уля тоже позволила. Позволила мне. Позволила вообще все. А дальше мы уже ни о чем не думали. Всего каких-то пара минут, и все случилось в первый раз — и у меня, что она, конечно же, знала, и у нее, что я, конечно же, понял.

Позже Уля говорила, что не даже не думала, что так получится, и шла совсем не за этим. Но готовность, с которой она мне отдалась, как бы говорила о другом. Может, она и не знала, зачем шла, но точно знала, чего хотела.

К тому моменту, как мы с Глебом получили грозное предупреждение “не лезть к Ульяне под юбку”, с Улей я трахался уже больше года и исследовал под ее юбкой все, что только мог. И если дядя Николай на самом деле не знал, то ее отец явно догадывался — это я понял по его взглядам на меня, ставшим вдруг крайне недружелюбными. Похоже, однажды обнаружил, что дочь где-то бродит по ночам, а потом угадал, кто был причиной ее бессонницы. И как он меня тогда не прибил — до сих пор не понимаю.

Глебу же я тогда ничего не рассказал. Поначалу был такой порыв, а потом я вспомнил, как смотрели в школе на девчонок, которых, по слухам, уже кто-то трахнул. Их будто каждый примеривал на себя. Вот только Уля была не для всех — и тем, что случилось между нами, я делиться не хотел. Так что, в отличие от Глеба, ни про первый поцелуй, ни про первый раз я болтать не стал. Он до сих пор думает, что потерял девственность раньше, и очень этим гордится. Но эту потерю я вполне могу пережить.

В общем, внезапно оказалось, что в жизни есть очень много приятного, и неожиданно для целого консилиума врачей и колдунов я пошел на поправку. Все только и удивлялись, что же послужило лекарством? А ответ был прост: приятные ощущения, волнующие эмоции и потрясающая девушка рядом. Но самое примечательное, что под натиском всего нового, что я тогда испытывал, шепот Темноты становился с каждым днем все тише. Уля умудрилась затмить даже Темноту. По крайней мере, для меня.

Разбудил меня резкий грохот, будто что-то огромное яростно билось об пол где-то в гостиной. Что, эта несносная ручища решила на ночь глядя устроить своим пальчикам разминку? Ну если это так, кому-то здорово не поздоровится. Чувствуя, как по венам забурлила Темнота, я вышел из комнаты. Неподалеку проскрежетала дверь, и следом в темный коридор выскочил разбуженный Глеб.

— Это что… землетрясение? — выдохнул он.

Больше походило на погром. Вдвоем мы направились на первый этаж, где грохот был еще яростнее, и почему-то пахло так, словно что-то протухло. Посреди гостиной на полу барахтались двое — моя грабля и незваный гость. Довольно грузный мужчина нелепо дергался между гигантских костлявых пальцев, оказавших ему прямо-таки душевный прием. Ну и что за идиот? Вломился и хотел нас обнести? Он вообще в курсе, что тут дом колдуна?

К тому моменту, как мы спустились, огромная темная пятерня зажала незадачливого грабителя как попавшего в капкан крольчонка. Он уже даже не сопротивлялся, даже не двигался — просто распластался лицом по полу и не издавал ни звука.

— Отпусти, — приказал я.

Однако поганец все сильнее придавливал тело к полу. Да что ж такое. Моя аномалия была как дикий пес, который не хотел приручаться. Не понимаешь по-хорошему? Я ведь могу и по-другому. Что, не только мозг маленький, но и память короткая?

— А ну, — чернота заиграла на кончиках моих пальцев, — слушайся своего хозяина!

Миг — и, все-таки включив зачатки мозга, ручища небрежно отшвырнула грабителя, а затем гордо растворилась в тени. Надо же, какая обидчивая грабля.

— А ручка-то с характером, — заметил рядом Глеб.

Главное, чтоб не с твоим.

Ночной визитер все еще лежал неподвижно — лицом в пол, как огромный куль — и словно не ощутил, что на его тушку ничего больше не давит. В строгом, почти парадном костюме — как на свадьбу вырядился. Вот только вонь от него стояла невероятная, будто вылез из помойки.

— Ты кто такой? — спросил я.

Ответом было молчание. Я слегка пнул его под бок — он даже не шевельнулся.

— Он дышит вообще? — спросил Глеб.

Мы молча перевернули тело, даже сквозь этот дурацкий костюм чувствуя, какое оно холодное. Луна, проникшая в гостиную, осветила неестественно бледную кожу и остекленевшие глаза.

— Он что, мертв? — пробормотал друг.

Да, наш гость был мертв. Причем задолго до того, как заявился в мой дом.

Ep. 21. Перстень мертвеца (II)

Это многое объясняло. Живой человек в здравом уме в дом колдуна ночью бы не сунулся — а вот поднятый труп вполне. Однако вся сила, которая извлекла его из могилы и отправила сюда, после схватки с Хароном безвозвратно выветрилась. Так что сейчас ночной гость снова лежал неподвижно, как ему и полагается, и источал характерный запах гниения. Труп был уже не первой свежести — если, конечно, у них есть степень свежести.

Из глубины дома раздался стук двери, и в гостиной с суровым лицом появилась Дарья, оправляя на ходу наспех натянутую форму Синода — явно решив, что предстать перед нами в ночной сорочке и каком-нибудь халатике не комильфо.

— Вам что, не хватило вечерних приключений? — хмурясь, начала наша мадам.

И тут же осеклась, уставившись на композицию на полу. Труп лежал посреди гостиной как элемент декора.

— А это что? — спросила она.

— Гость, как видишь, — пояснил я.

— А почему в таком виде?

— А он таким пришел, — отозвался Глеб.

Дарья подошла ближе, вглядываясь в смертельно-бледное лицо, а затем сделала последнее, что можно сделать рядом с трупом: молча достала из кармана смартфон и, наклонившись, сфотографировала его лицо.

— О, Дарья, — не удержался друг, — а у вас что, фетиш такой? И давно вас привлекают трупы?..

Поджав губы, наша мадам углубилась в смартфон и стала там сосредоточенно тыкать. Я же наклонился к телу, заметив клеймо на ладони. Однако ничего нового это не дало: там всего лишь был выжжен узор моей дверной ручки — скалящаяся собачья пасть, которая таки нашла, кого укусить. Еще одна защита дома от ненужных гостей. Но там, где человек бы завопил, этому было все равно — только кожа местами слезла, обнажая сухожилия.

— Вот ваш гость, — вдруг сказала Дарья и развернула к нам смартфон. — Умер две недели назад.

С экрана смотрело лицо ночного визитера — чуть менее бледное, чем сейчас. Рядом были полное имя и две даты — рождения и смерти. А ниже шел адрес кладбища, на котором он похоронен и откуда его, соответственно, подняли.

— У Синода что, — я перевел взгляд на чиновницу, — есть в базе все трупы?

— В мире, где любой труп может поднять какой-нибудь некромант и натравить на остальных, у Синода должна быть база всех трупов. Не надо недооценивать Синод, — наставительно изрекла она.

И правда — что бы мы делали без вашей картотеки?

— И что за некромант? Может, и это в вашей базе есть?

Дарья тут же углубилась в смартфон, что-то ища. Надо же, а если и правда есть? Я прям зауважал Синод.

— Обычно некроманты, — заговорила она, деловито тыкая по экрану, — предпочитают собственные кладбища, где можно творить все что угодно безнаказанно. Надо лишь посмотреть, вкладывает ли кто деньги в это кладбище… Ага, нашла, — довольно произнесла она. — Не так давно там построили часовню, а это спонсор, — и протянула смартфон мне. — Видели его?

На экране были впавшие в черепушку глаза, высохшие губы и острые скулы, обтянутые морщинистой кожей — той самой девятипалой мумии, которая заявилась ко мне сегодня с требованием отдать кольцо. И не получив его днем, этот старый хрен додумался до гениального плана похитить ночью.

— И что, — я поднял глаза на Дарью, — Синод не считает должным такое отслеживать?

— Все не отследишь. К тому же многие колдуны спонсируют кладбища в надежде получить там места скверны. А Змееуст, по слухам, давно отошел от дел.

— Как видно, нет, — я показал на украсивший нашу гостиную труп.

— Вот же мерзкий старикан… — протянул Глеб, разглядывая снимок.

— Вы удивитесь, — заметила наша мадам, — но ему чуть больше пятидесяти.

Чуть больше пятидесяти было дяде Николаю, и выглядел он совсем не так, как это сморщенное, аж пергаментное лицо на экране.

— А что же такой вид?

— Такое бывает, — отозвалась Дарья, — если человек не может остановиться и все готов отдать Темноте. А этот, по слухам, не может. Самый настоящий чернокнижник, как в сказках. Заключал с ней сделку за сделкой… Но в последнее время он ослаб.

Видимо, не нашел, что ей еще предложить. Не удивлюсь, если там душа уже кучу раз перезаложена, как последние ботинки у заядлого игромана. Вот только сделки с Темнотой — дорога в один конец. Она, как яд, рано или поздно возьмет свое. И как только еще его не прибрала? В чем там душа вообще держится?

— Утром я подам жалобу в Синод по этому кладбищу, — с важным видом сообщила наша мадам, словно считая, что дело сделано.

— И что нам это даст? — спросил я.

— Синод начнет разбирательство.

— И сколько это займет? Недели, месяцы?

А еще интереснее, сколько трупов придет за это время в мой дом?

— Хотите быстрее, — отозвалась Дарья, — пожалуйтесь в Синьорию.

Ага, пожаловаться в Синьорию, чтобы все знали, что какой-то урод может послать труп, который залезет в мой дом. После чего еще куча таких же уродов пошлют своих трупов или слуг проверить, где можно поживиться в моем доме. Знаю я, как делаются дела в этой тусовке. Нет, ответка должна быть симметричной, чтобы этот старый черт прочувствовал, как зря он сделал то, что сделал.

С чего он вообще решил, что просто так может прийти и ограбить меня? Что просто так может отправить мертвяка в дом, куда я собираюсь привезти людей, которые мне дороги? Девушку, с которой собираюсь жить! Понятно, папочка его поимел. И что, он теперь думает, что сможет поиметь меня?

— Сами разберемся.

— И какими же методами? — мигом уточнила чиновница.

— Такими же, — я кивнул на тело на полу.

— Сумеете оживить труп?

— Сумею превратить в него, если потребуется.

Тут ведь как с крапивой в огороде — если ее не вытопчешь, то она продолжит тебе задницу колоть. Тем более я уже знал, откуда идет вся эта пакость.

— Надеюсь, — Дарья слегка нахмурилась, — вы не поедете на это кладбище завтра?

Мы с Глебом переглянулись. Как же плохо она еще нас знает.

— Конечно, нет, — сказал я, и наша мадам заметно расслабилась. — Мы не поедем туда завтра. Мы поедем прямо сейчас.

Этот дряхлый пень наведался в мой дом, а я наведаюсь к нему. Кому-то сегодня предстоит веселая ночка.

С заразой разбираться надо быстро. Зачем откладывать на завтра то, что хочется разнести сегодня?

В густой ночи за окном внедорожника мелькали черные силуэты кустов и деревьев. Трасса все дальше уводила нас от спящего центра столицы к одному неприметному кладбищу, где людям не удавалось покоиться с миром. Что же до нашего ночного гостя, то за ним после звонка Дарьи — я наконец оценил преимущества жизни с Синодом — приехали специальные люди. Тихо упаковали, прибравшись в моей гостиной, и увезли для дальнейшего сожжения — поднятых мертвецов, как и колдунов, сжигали, предпочитая не оставлять в земле.

Фонари вдоль дороги бросали свет на прозрачный камень на моем пальце, и тот ярко сиял в ответ, напоминая огромную сверкающую слезу. Вообще, я не плыанировал носить это колечко, но после такой наглости от его бывшего хозяина перстень нужно было надеть. Надеть и показать, с кем лучше не связываться — напомнить, что если он не смог сберечь свою безделушку один раз, то не сможет и во второй.

— Напомни, — прервал тишину Глеб, сидевший за рулем внедорожника, — а Святейший Синод с нами зачем?

— Беспокоится за нас, наверное.

С заднего сиденья тут же раздался суровый голос.

— Я беспокоюсь не за вас, а за тех, к кому вы едете. Даже мертвые, — наставительно добавила Дарья, — какими бы дурными людьми ни были при жизни, заслуживают право на счастье и покой.

— А… — с ухмылкой протянул друг. — То есть все-таки у меня есть шанс?

— Вы же дворянин! — тут же упрекнула она. — Где вас вообще учили манерам?

— В Родном поле, — отозвался он.

— И в клубе “Аристократы”, — добавил я.

Вспомнив, как нас там учили манерам, мы оба заржали. А у Святейшего Синода, судя по наступившему молчанию на заднем сидении, больше не было желания с нами двумя разговаривать.

После того как трасса закончилась, некоторое время нас помотало по разбитой проселочной дороге, где телеги с сеном ездят явно чаще, чем машины. Затем наш внедорожник и вовсе съехал на просеку. Небольшой лесок обступил со всех сторон, и ветки залупили по окнам и крыше, словно намекая вернуться обратно. Отличное этот старый упырь нашел местечко для своего карманного кладбища — засунул в такую дыру, что какой-нибудь мажор на спорт-каре хрен доберется. А вот нас после родной глуши уже ничем не удивить.

Вскоре в ночной темноте появились очертания ограды, за которой раскинулась целая россыпь могильных крестов. А посреди всего этого богатства возвышался купол новенькой часовни, тянущийся в небо, ввысь — как будто в ее стенах творились только достойные дела.

— Если обряд был проведен на этом кладбище, — сказала Дарья с заднего сидения, — то вашего мертвеца подняли тут.

— А что, — уточнил я, — еще есть какие-то сомнения, что обряд был проведен на этом кладбище?

— Синод не действует без доказательств, — заявила наша мадам.

Тем временем внедорожник остановился у решетки ворот.

— Мы сейчас войдем в эту часовню по всем правилам, — сообщила она, выходя из машины. — Как полагается. А не так, как вы, видимо, привыкли. Посмотрите, как это делается у законопослушных людей, — последнее было произнесено особенно наставительно.

Ну давай посмотрим. Даже интересно.

Втроем мы подошли ко входу на территорию, закрытому в такой час. Однако, завидев нас, с другой стороны решетки тут же нарисовались два габаритных мужика средних лет, больше похожие на бывалых уголовников, чем на кладбищенских сторожей. Вместо фонариков, более уместных здесь, на поясе у каждого болталось по кобуре. Надо же, какие меры предосторожности. Ценности охраняют, не иначе.

— Кладбище закрыто, — отчеканил один, хмуро оглядев нас.

Дарья деловито оправила голубой крест на рукаве и выступила вперед.

— От имени Святейшего Синода мы пришли осмотреть территорию. Откройте ворота.

Однако ее должностные полномочия не произвели должного впечатления.

— Синод, да?.. Если нет официальной бумаги, — отрезал тот же охранник, — то сюда пройти нельзя.

— Но ее получить недолго, — возразила наша мадам.

— Вот когда получите, тогда и пройдете.

Ага, а за то время, что она потратит на получение бумажки, они успеют подчистить здесь все улики. И Синод, который не действует без доказательств, останется без доказательств, чтобы и дальше не действовать.

— Значит, вот как делаются дела, — подытожил я.

Дарья стрельнула глазами в мою сторону.

— Ладно. Можете проходить, как вам угодно. Синод не возражает.

Следом она отошла к машине с таким видом, будто собиралась достать из бардачка попкорн и насладиться зрелищем сполна. Ну что ж, нечего расстраивать наш Синод.

Я перевел глаза на охранников, мрачно пялившихся на нас с другой стороны решетки.

— Мы пришли осмотреться. И будем крайне признательны, если не станете препятствовать.

— Мало ли, чего вы хотите, — пробурчал первый.

— Посторонним вход воспрещен! — пискнул второй.

Вход, значит, воспрещен, а вот выход с кладбища вы открыли. Что, у живых здесь меньше прав, чем у мертвых?

— Господа, — протянул рядом Глеб, — ну мы ведь пытаемся по-хорошему.

— Думаю, вы не поняли, — я оглядел эти двух, смело прятавшихся от нас за решеткой, — речь не о том, чего мы хотим, а о том, зачем пришли. А мы пришли осмотреться. И если не хотите туда, — я показал на кресты за оградой, — то придется пустить нас сюда, — я кивнул на церквушку.

— Думаю, это вы не понимаете, — стоящий напротив меня охранник выразительно положил руку на кобуру, — у кого больше шансов оказаться там.

Следом жест отзеркалил и его коллега.

Два человечка с двумя пистолетиками. Ах, какая большая вражеская артиллерия. Ну что за люди вокруг? Мы ведь каждый раз пытаемся по-хорошему.

“У тебя на скольких сил хватит?” — поинтересовался я.

“На пятерых, — бодро отозвался Глеб. — Минимум.”

И у меня также. При желании мы даже нечисти можем навалять, не то что людям. Жизнь в доме, полном скверны, имеет свои преимущества — особенно, если ты восприимчив к Темноте. А колдуны, как впрочем и мертвяки, к ней восприимчивы.

Я кивнул. В тот же миг Глеб стремительно вытянул руку, резко схватил за грудки стоявшего рядом с ним охранника и дернул на себя. Болезненный вскрик, грохот железа. И смельчак, даже не успевший коснуться пистолета, оказался прижат к решетке ворот, как кусок мяса к решетке гриля — пытаясь освободиться и не в силах этого сделать. Ему оставалось только шипеть.

Глеб уже давно не обычный человек — с тех пор, как его душа оказалась у меня и связь с телом идет через меня и мою Темноту. Когда в теле нет души, ему не страшна скверна — наоборот, полезна. Она увеличивает силу в разы. Ну а что касается меня, я никогда и не был обычным человеком.

Рука охранника, стоявшего напротив меня, безвольной плетью упала вдоль тела, так и не сумев залезть в кобуру. Пока, глядя в его напуганные глаза, я вытягивал из него силу, он хватал ртом воздух, покрывался испариной и белел, становясь все более похожим на тех, кого охраняет. Когда до финала оставалось совсем немного, я разжал руку, отпуская его, и он, как мешок с отходами, плюхнулся на землю, не в силах пошевелиться — только в ужасе смотреть. Еще чуть-чуть — и он бы сдох. Но зачем переходить грань? Тем более кто-то же должен будет доложить Змееусту, что тут произошло.

Я повернулся ко второму охраннику, на чьей физиономии под натиском Глеба уже вовсю отпечатался узор решетки.

— Замок открыл, — приказал я. — Пока живой.

Друг чуть ослабил хватку, и дергающиеся пальцы нашего визави послушно нырнули в карман. Ключ провернулся в замке, и ворота со скрипом распахнулись.

— Не убивайте! — простонал охранник, в панике глядя на меня.

Через пару мгновений второе тело рухнуло на землю в том же состоянии, что и первое — чтобы не мешалось под ногами. Теперь оба, как кожура от фруктов, из которых выдавили всю начинку, лежали у ворот и отчаянно смотрели на Дарью, словно моля о помощи. Видимо, только сейчас оценили, что надо было по-хорошему послушаться Синод — как законопослушные граждане. Все случилось так быстро, что я даже толком не понял, кто они были: очень слабые колдуны или просто обычные люди. Хотя это и не слишком важно.

Дарья, все это время спокойно наблюдавшая в сторонке и не мешавшая, молча присоединилась к нам. Оставив две надолго обессилевшие тушки у входа, всей компанией мы подошли к часовне — совсем новой, даже без трещин и сколов на стенах. Над входом болталась пафосная золотая табличка, восславлявшая щедрость благодетеля, на чьи средства эту красоту построили. Даже не удивлюсь, если хоронит тут бедняков за свой счет, а те и благодарны, не понимая, что у щедрого старичка на них свои планы, и все придется отработать — не при жизни, так после смерти. Вот такая выгодная благотворительность.

Воспользовавшись любезно одолженной связкой ключей, я открыл массивную дверь. В лицо тут же ударил запах ладана, не столько перебивая, сколько еще больше усиливая тлетворный аромат, который уже пропитал все вокруг. По углам догорали огрызки свечей. Такое чувство, что с местным благодетелем мы только что разминулись. Ну а в самом центре помещения стоял разворошенный гроб. Похоже, старик так намаялся, поднимая его содержимое, что решил отложить уборку до утра.

— Еще доказательства нужны? — уточнил я у Дарьи, брезгливо смотревшей на личинки под ногами.

Что поделать, работа некроманта грязная. Ее выбирают самые не брезгливые.

— Вот же мерзость… — пробормотал рядом друг.

— И эта мерзость, — кивнул я, — мешает всем милым людям на этом кладбище спокойно спать. Надо бы ее прибрать, раз он сам не сумел, — я повернулся к Глебу. — Бензин из багажника принесешь?

С заразой разбираться надо быстро. А лучший способ — спалить ее дотла.

Ep. 22. Перстень мертвеца (III)

За окном была глухая ночь. В такой поздний час хозяин старинного особнячка на Литейном проспекте обычно крепко спал. Однако сейчас вместо этого, кривясь и морщась, отмокал в ванной, погрузив в темную жижу дряхлое высохшее тело — жалкую оболочку, которую не пожалела Темнота, забрав все то ценное, что он в ней хранил. Эта жадная тварь вообще бы отобрала все, но благо он, Змееуст, додумался себя обезопасить. Перехитрил эту сучку.

Суставы аж выворачивало, каждая кость, казалось, ныла. Давненько он никого не поднимал, даже и не думал, что это вытянет столько сил. Но оно того стоило: наконец-то этот зарвавшийся юнец поймет, с кем вообще связался.

Ну а пока, восстанавливая силы, старик принимал ванну — погружаясь все глубже в черноту, которая заменяла воду. Кожу щипало неимоверно, будто стягивало невидимыми зажимами, жгло раскаленными утюгами — завтра появится с десяток новых морщин, уродливых нависших складок и пигментных пятен. Все-таки ванна была из скверны — не совсем черной, скорее мутно-серой, похожей на грязь, и не такой густой как раньше, а изрядно разводненной. Однако он выдерживал ее до сих пор и отказываться от старой привычки не видел смысла. В конце концов, он никогда не гонялся за красотой. Что такое красота? Пшик — и пройдет, а вот сила останется.

— Господин, позвольте? — в дверь робко постучали.

— Просил же меня не беспокоить… — пробурчал Змееуст. — Чего надо?

Дверь распахнулась, и в комнату осторожно вошла служанка, сжимая в руке горящий смартфон.

— Вас просят. Говорят, срочно, — сказала она, стараясь не смотреть в сторону ванны.

Вот только он заметил брезгливость в ее глазах.

— Чего уставилось? — прикрикнул старик, вырывая у нее смартфон. — Пошла вон!..

Девица торопливо выскочила прочь. И за что только он платит этим дряням? Ведьма третьесортная, да еще и уродина, каких поискать — а смеет смотреть на него с презрением. Да у нее даже шанса нет заинтересовать собой Темноту — так, как сумел он!

— Слушаю! — рявкнул он в трубку, а следом подскочил, расплескивая скверну по полу. — Чего?!..

Новость аж подкосила, и тело рухнуло обратно в ванну. Часовня сгорела… Та самая часовня, где он только что выложился по полной. Воображение без усилий рисовало огромное искрящее пламя над его последним оплотом силы — последним местом на этой земле, где он еще хоть чувствовал прежнего себя. Сколько потребуется времени, чтобы все это восстановить?

Часовня сгорела час назад — но его людям только сейчас хватило сил дотянуться до смартфонов и описать ублюдка, который ее спалил. Он даже не скрывался, напоследок показав им печатку с гербом и сказав передать их господину привет. Вот же недоносок! Как только ему хватило наглости такое сделать! Что, решил проявить себя?

Трясущиеся морщинистые пальцы сжали смартфон и набрали номер единственного контакта, кого Змееуст еще мог назвать своим союзником. Единственного, кто мог решить проблему прямо сейчас — у кого с Волкодавом были свои счеты.

— Часовня сгорела? — вместо понимания на той стороне раздались смешки. — Ну если какой-то молокосос спалил тебе часовню, значит, ты уже все — вышел в тираж.

— Но это сын Волкодава! — проскрипел старик, зная, как его собеседник относился к отцу.

Но тот лишь засмеялся вновь.

— Если у Волкодава и был щенок, то на уровень Волкодава он вряд ли способен… Успокойся, ты уже реально никому не нужен, чтобы за тебя впрягаться, — и сбросил вызов.

Дряхлые пальцы злобно задергались. Никому не нужен, значит? Вышел в тираж? Забыли Змееуста… Ну он еще всем покажет — всем напомнит о себе и начнет с этого зарвавшегося недоноска!

Надо только набраться сил и подготовиться, чтобы у него даже не было шансов! Змееуст умеет не только трупы поднимать. Темнота дала ему гораздо больше.

— Эй, сюда! — крикнул он. — Живо!

Следом донесся топот ног, и испуганная служанка влетела в комнату.

— Еще долей. Доверху! — приказал он, указывая на темную ванну.

— А немного будет, господин? — помедлив, осторожно спросила она.

— Доливай, дрянь!..

— Служи мне и подчиняйся, — сказал я, решив, что знакомство с Хароном мы начали не с того, и, возможно, поганец еще не уловил, чего от него хочет новый хозяин.

Фраза была предельно понятной — такой, что до любой, даже самой безмозглой аномалии дойдет. Но, конечно, не до этой. Грабля замерла, прислушалась, а затем продолжила аж со смаком ломать наш новый диван. На кончиках моих пальцев тут же заиграла довольно густая чернота, готовая сорваться и кое-кому хорошенько наподдать. Энергии во мне сегодня было через край — и это несмотря на то, что мы с Глебом, как две трудолюбивые белки, крутились весь день, нещадно ее тратя.

Правда, утро началось довольно поздно, и таких пробуждений у меня не было еще ни разу, поскольку проснулся я от денежного дождя — в буквальном смысле. Рядом с кроватью стоял Глеб — я даже сделал зарубку, когда тут будет Уля, закрывать дверь на замок — и щедро сыпал на меня мятыми купюрами.

— Я понял, чего нам всегда не хватало! — воодушевленно приговаривал он. — Нам не хватало кучи бабла!

— И где ты это взял? — я оглядел кучу денег, которую он явно обнаружил сунувшись не туда. В этом доме вообще хоть что-то можно было обнаружить только сунувшись не туда.

— Помнишь, где мы бухло от отца прятали? — отозвался друг. — Ну, он когда еще нашел, сказал, что у них с братом был такой же тайник…

Да, помню — в небольшой хорошо замаскированной выемке под одним из подоконников около кладовой. Именно туда подростками мы утаскивали похищенный из домашних запасов алкоголь. Дядя тогда еще заявил, что мы похожи на него с братом в юности, однако все равно нас наказал.

— А что-то еще там было?

— Все, что там было, я принес тебе, — ответил Глеб, избавляясь от последних бумажек.

Оставалось только гадать, где же отец хранил что-то реально ценное — например, книгу со своими изысканиями, которую готовил специально для меня.

Заставив Глеба собрать купюры и выпроводив со всем богатством из комнаты, я занялся собой и впервые после долгого восьмилетнего перерыва вернулся к упражнениям, которым когда-то учил отец — этакой особой зарядке, чтобы хорошенько разогнать Темноту по телу. Последнее вновь стало для меня актуально: несмотря на количество потраченных за ночь сил, от энергии прямо распирало. Пришлось даже бросить парочку черных сгустков в окно, чтобы хоть как-то себя разгрузить. Что поделать, телу нужно время на адаптацию. Однако страдать от переизбытка сил всегда приятнее, чем от их нехватки.

Когда после, приведя себя в порядок, я спустился в гостиную, там мне встретилась Дарья при полном параде и с чинным видом сообщила, что едет в Синод утрясать все случившееся. Вообще-то логично: мы ночью выполнили их работу. А затем, сурово сведя брови, мадам попросила нас в течение дня ничего больше не сжигать. Потому что — цитата: “от вас одни проблемы”. Правда, когда мы устраивали эти проблемы, она нам не мешала — просто стояла в сторонке, глядя на огонь. И по всполохам в ее глазах я видел, что происходящее ее очень даже устраивает.

После и мы с Глебом покинул дом, отправившись завтракать — хотя время уже было ближе к обедать. Друг предложил завернуть в одну харчевню неподалеку. Но, нет — я пас. Харчевня в моем представлении — это место, где готовят еще хуже, чем я сам. Так что завернули мы в обычный ресторан. Затем забрали нашу тачку со штрафстоянки и сразу же отвезли бедняжку в ремонт — встреча с Александровской колонной не пошла на пользу ни ей, ни нашему кошельку. Ну а затем потратились на благоустройство нового жилища, заскочив по пути в мебельный магазин. Целью был диван в гостиную — мягкий, удобный и на большую компанию — в честь грядущего приезда девчонок.

Поначалу все шло хорошо. Пока одна симпатичная продавщица, виляя бедрами, не подошла и не спросила, чем может нам помочь. Пожалела она об этом уже на третьем диване, где, как и на предыдущих двух, ей сначала пришлось присесть, а потом прилечь — потому что господам-покупателям было крайне важно убедиться, что девушкам тут будет удобно. Пытаясь понять, что у нас происходит, к нам подошла и другая продавщица — и в итоге уже две девушки повторяли диванную гимнастику.

Затем в преддверии Улиного приезда я заказал еще и новую кровать в свою спальню с большим пружинистым матрасом. Глеб, решив не отставать, заказал себе такую же, еще и спросил, можно ли провести в магазине тест-драйв. В общем, девушки под конец прониклись и даже оставили нам по визитке магазина со своими личными номерами на обороте — на случай, если господам понадобится что-то еще. Кто знает, может, однажды и понадобится.

Когда вернулись к дому, на въезде ждал приятный сюрприз. Табличку “Осквернено” Синод наконец убрал. Хотя соседи, конечно, еще не вернулись.

Остаток дня мы на пару обыскивали особняк: чердак, кладовку, несколько пыльных комнат со старой мебелью — все места, которые только приходили на ум. Однако ни нужной мне книги, ни чего-то реально ценного так и не обнаружили, зато пыли надышались. В принципе, неудивительно: ничего ценного отец бы и не хранил там, где это можно легко найти.

Дарья не появилась и ближе к вечеру, и я уже предчувствовал бубнеж о том, как много ей пришлось утрясать из-за нас и наших выходок. Зато нам доставили купленную мебель. Грузчиков я благоразумно встретил лично, опередив загребущую граблю. После чего я остался в гостиной у разожженного камина, а Глеб отправился к себе в комнату придумывать развлечение на вечер, пафосно заявив, что устроит сюрприз и это будет нечто необыкновенное. Он всегда так говорит — и каждый раз одно и то же: бар или клуб и девочки. Но заскучать я не успел, так как из тени тут же вылез Харон, предпочитавший не попадаться мне на глаза весь день, и начал своими костлявыми пальчиками долбить по новому дивану, словно проверяя на крепость — то ли его конструкцию, то ли мои нервы.

— Служи мне и подчиняйся, — повторил я, возвращаясь к дрессировке.

А эта зараза лишь продолжала ломать диван, будто вообще не понимая, о чем речь. Официально-то хозяином дома Харон меня признал, но явно не желал мириться с тем, что я еще и его хозяин. Аномалия по сути — дикий зверь, которого надо приручить. Хотя моя больше напоминала избалованного пса.

Чернота сорвалась с моих пальцев и в воспитательных целях залепила по этим наглым костяшкам. Всем видом демонстрируя оскорбленное достоинство, грабля сразу же уползла под новенький диван и, несмотря на свои габариты, вполне вольготно там уместилась, погрузив все лишние конечности в тень. А ведь если полностью подчинить такую аномалию, ее можно запихать и в собственную тень, а затем вызывать в любом месте по необходимости. Она может защищать не только дом, за счет которого живет, но и вообще-то своего хозяина. Пока я такого рвения от этого поганца не видел.

— Да тут он! Тут! — по гостиной разнесся голос Глеба, бодро спускавшегося по лестнице. — Требует тебя! — подошел он ко мне и протянул свой смартфон.

Ведьмочка, висевшая на связи, сверкала с экрана россыпью сочных веснушек. Вероятно, звонила и мне. Но мой смартфон был где-то… да черт знает где. От переизбытка энергии мозги были будто чуток набекрень.

— Я спросила у Ульяны, когда мы едем, она сказала, что не знает, — сурово выпалила Агата, как только я взял смартфон. — Ну что, когда? Мы хотим к вам!..

Ага, еще на плакате это напиши и размахивай им в окошко камеры. А вот Уля меня так не донимает — просто терпеливо ждет. Вот что сразу отличает опытную девушку от неопытной. Поучиться бы и тебе у нее.

— Сразу после собеседования, — сказал я. — Если пройдешь.

— Чего? Собеседования? — возмутилась ведьмочка. — Ты издеваешься?

— А разве похоже?

“Похоже,” — мысленно подтвердил Глеб, устроившийся рядом.

— Ульяне ты тоже собеседование проводил? — проворчала подруга.

— Конечно, — влез Глеб уже вслух, — и наверняка не раз. Уверен, очень жаркие были собеседования…

— Фу! — мигом раздалось по ту сторону.

“Что-то ты сегодня разболтался,” — я отпихнул его от экрана.

“Не надо было мне столько энергии кидать,” — парировал друг.

Не надо ходить с таким довольным лицом, пока я мучаюсь от перегрузок — страдать так вместе. В конце концов, все мое — твое.

— Тебе нужно ответить всего на один вопрос, — я вернулся к милому личику на экране.

— Когда ты уже дашь? — снова влез Глеб.

— Фу! — снова прокомментировала ведьмочка.

Хотя вопрос в общем-то хороший.

— Почему так сильно хочешь к нам? — спросил я.

Агата смешно наморщила носик, отчего веснушки стали еще ярче.

— Давай, малышка, похвали нас, — опять вклинился друг.

Пожалуй, делясь с ним энергией, я все-таки немного перестарался. И он сейчас прыгал рядом, как заведенная игрушка. Отправь его в город, и устроит массовый перетрах.

— Да вы точно издеваетесь! — взвилась ведьмочка. — За что вообще вас хвалить?!..

Она еще что-то сказала, но голос потонул в грохоте. Харон, о котором ненадолго забыли, выполз из-под дивана и снова стал долбить по нему, явно требуя внимания. СДВ у него, что ли? Я уже начинал думать, что да. Хотя, поживи с моим отцом в пустом доме, вообще выть начнешь.

— Кыш! — я запустил черный сгусток в эту загребущую ладошку.

— Вы что, котика завели? — тут же загорелась Агата.

Я молча переключил камеру, показывая ей нашего “котика”.

— Ааа… — в ответ раздался долгий выдох. — Это что, аномалия?

— Все еще хочешь к нам?

— Что ты сегодня такой противный! — буркнула подруга. — Тебе что, ведьма не нужна?

— Ты еще не ведьма, а ведьмочка, — поправил я. — Вот бабушка твоя — ведьма.

— Можно подумать, ты хочешь жить с моей бабушкой!

“Я не хочу,” — мигом заявил Глеб.

Да с ней никто жить не хочет. От твоей бабушки даже Харон бы забился в угол, и эта наглая грабля вела бы себя как детская ладошка.

— Поздравляю, — подытожил я, — собеседование пройдено. Собирай чемодан.

Ведьмочка довольно взвизгнула и мигом перестала дуться. Вот такая милашка. Ну как ее не потроллить? От такого соблазна сложно удержаться.

— И жди, — добавил я.

— Сколько? — сразу же уточнила она.

— Сколько скажет твой мессир. Привыкай, — хмыкнул я, увидев, как вытянулась ее мордашка.

Стоило закончить вызов, как гостиная опять наполнилась грохотом. Этот зачаточный разум двумя огромными пальцами схватился за ножку дивана и начал ее трясти — то ли нарываясь, то ли прося, чтобы с ним поиграли. Это аномалия или собака вообще?

— Хочешь скинуть излишек энергии? — я повернулся к другу.

— И как?

— Как насчет надрать задницу одному “котику”?

На такое благое дело Глеба не нужно приглашать дважды. Грабля же увлеченно долбила диван, даже в принципе не веря, что такое возможно. Зря, котик, очень зря. Размяв плечи, мы окружили его с разных сторон.

Вечерняя мгла окутывала пустую улицу. Лишь в одном доме горели окна — в том самом, напротив которого одинокой фигурой остановился Змееуст прямо под фонарем, чтобы видеть свою тощую тень. Правда, от вида тянуло морщиться: будто не тень человека, а светло-серая клякса — совсем бледная, тонкая, словно готовая исчезнуть в любой момент. А ведь он помнил времена, когда она была густая и черная, как у всех. Ну ничего, когда кольцо окажется у него, все можно будет исправить.

Банка в морщинистой руке аж вибрировала. Скверна внутри бешено стучалась о стеклянные стенки, просясь наружу, явно чувствуя огромный источник рядом. Можно, конечно, было использовать и скверну этого недоноска, но лучше все-таки не рисковать.

Тугая крышка отскочила с резким хлопком, и щедро, не жалея, старик вылил черную жижу на землю — прямо на свою чахлую тень. Миг — и та начала расплываться по сторонам, темнея и загустевая, как большое нефтяное пятно. Отбросив склянку, он вытащил из сумки продолговатую тубу, где вяло перебирала ножками жирная сколопендра, и, выдернув пробку, швырнул ее в черную лужу на земле. Тушка упала и завязла в жиже, как в болоте, отчаянно перебирая ножками и оттого погружаясь все глубже — пока не утонула окончательно, будто растворилась в скверне, как в кислоте.

Склонив голову, старик начал бормотать заклинания — все быстрее и быстрее. Вскоре это болотце, только-только поглотившее жизнь, забурлило, надуваясь черными пузырями. Сверху появился темный едкий дымок, а затем из разлитой по земле скверны высунулись огромные черные усы. Змееуст продолжил бормотать еще яростнее, и, повинуясь его лихорадочному шепоту, пятно расползалось все шире, позволяя выползти наружу и остальному.

Гигантская сколопендра появлялась из отравленной земли, ударяя по ней все новыми ножками. Старик, не прекращая, шептал, и в лунном свете туша все стремительнее росла, словно раздувалась в размерах. Наконец, когда она целиком выбралась на поверхность, заклинатель выдохнул последнее слово — неоспоримый приказ “убей”, — и черная тварь, величиной с грузовик, всеми своими ножками рванула к дому.

Покачнувшись, ощущая, сколько пришлось отдать сил, Змееуст схватился за фонарный столб — стараясь не упасть в темноту под ногами.

“жду тебя…” — прошептала она прямо в ухо.

Вкрадчивая, коварная… Этот шепот в последнее время просто преследовал его. Он живых-то сейчас не так хорошо слышал, как слышал ее.

— Заткнись! — крикнул старик в темноту. — Сегодня мы с тобой не встретимся!

Огромная черная сколопендра шустро ползла к дому, и, глядя ей вслед, он ею гордился. Пусть он сейчас и слаб, но аномалию такого рода может подчинить далеко не каждый.

Что, этот юнец и правда думал, что проживет дольше, чем он? Многие так думали, и они ошибались. Змееуста просто так не победить, и умирать он еще не собирался. Главное — забрать кольцо, оно все исправит.

Ну а здесь скоро никого не останется в живых.

Ep. 23. Перстень мертвеца (IV)

Еле дышали все: и я, и Глеб, и даже грабля, которую мы хорошенько погоняли по гостиной. Друг потирал тело, получившее с десяток гигантских щелбанов. Я разминал ладони, аж горевшие от всей черноты, которую запустил в эту огромную мишень. А Харон устало потягивал костлявые пальцы, многократно скрученные нами в процессе дрессировки. И что-то мне подсказывало, что только стоило отвернуться, как этот неугомонный паразит опять потянется к дивану. У нас будто был перерыв между раундами.

Внезапно перстень на моем пальце, хозяин которого подарил нам недавнее ночное развлечение, начал стремительно алеть. Внутри прозрачного, как слеза, камня словно появились пятнышки крови, становясь все гуще и больше, нервно пульсируя, сталкиваясь, сливаясь. Я приподнял руку на свет, пытаясь рассмотреть и -

… гостиную вдруг накрыла огромная тень. Следом с диким звоном по полу разлетелись осколки, и сквозь выбитое окно в дом полезла какая-то усатая черная хрень. Это ж надо откормить такого таракана. Хотя по неимоверному количеству ножек это больше тянуло на сколопендру. Огромную — просто аномальную.

— Наверное, в этот раз по-хорошему не получится… — пробормотал рядом Глеб.

Харон прытко метнулся к окну, материализовав, словно из ниоткуда, свою вторую руку — чуть менее темную, этакую запасную, которую обычно не показывал. Видимо, решил, что одной не справится. Не дожидаясь, пока тварь вползет целиком, огромные ручищи моего охранника стремительно втащили ее в дом и разорвали на две части. Пол испачкали черные густые разводы скверны, брызнувшей, как кровь, из этой туши.

Довольные собой, сразу две грабли повернулись к нам и, сложив все пальцы, кроме мизинца и указательного, показали импровизированные “рожки”. Мол, смотрите, какой я красавчик. В тот же миг разорванные половины туши задвигались и кинулись на моего защитника — только одна головой с усиками, а другая задницей, ставшей ее новой головой. Бросились на каждую из рук, сбивая на пол, придавливая, опутывая своими склизкими ножищами, будто готовясь вонзить в костлявые ладони свои ядовитые когти.

— Прочь!..

С моих пальцев слетел огромный черный сгусток, ударяя по этим гадким тушам. Затем еще и еще. Та, которая думала головой, дернулась от Харона прочь. Он сразу же схватил другую обеими руками и начал яростно рвать на части, превращая одну половинчатую тварь во множество других, все более мелких. Едва оклемавшись, эти огрызки снова бросались на него и без устали атаковали, он же, стряхивая одних, перехватывал других и разрывал вновь и вновь — вероятно решив, что чем меньше размер, тем больше шансов. В идеале бы вообще превратить их в тараканов и передавить всех.

Другая же половина сколопендры, умудрившаяся не потерять голову, резко рванула ко мне, найдя своим усикам новую добычу — готовясь схватить, отравить, убить, сожрать. Эта аномалия явно создана из когда-то живого существа и переняла все его инстинкты.

Я послал в нее еще несколько мощных черных сгустков — чуть ли не в упор — в мерзкую усатую морду. Сменив траекторию, она тут же кинулась за Глебом. Вот же тварь! Еще удар чернотой — и, отстав от друга, она опять рванула за мной. Новый удар по перебирающим по полу ножкам — и она опять побежала за Глебом, словно сделав своим долгом сожрать его на моих глазах. А ведь он не настолько бессмертный, и если его превратят в фарш, голову оторвут или хребет напополам переломят, то я этот фарш обратно не оживлю.

Харон сейчас был не помощник, ибо его гениальная стратегия не сработала. И множество черных неуклюжих обрывков, размеров с баранов, теперь трепали обе руки со всех сторон, впиваясь в них своими погаными ножками.

Чернота слетала с моих пальцев без остановок, сбивая скорость огромной туши, хаотично мечущейся между Глебом и мной. Вот только силы тратились, а значительного перевеса не наступало. Аномалию так легко не убить. Ее и живой-то сложно назвать — в ней слишком много Темноты. А Темнота, как известно, полнится душами.

— Гони ее сюда! — крикнул я Глебу.

Он тут же помчался ко мне, и тупая туша засеменила множеством ног следом. Я выскочил ей навстречу и вместо нового удара вцепился в черную склизкую оболочку, чувствуя внутри этой дряни биение Темноты — пульсации того, что заменяло ей душу — и с силой потянул это прочь. Она задергалась, пытаясь схватить меня ближайшими ножками, обвить, опрокинуть. Глеб вцепился ей в усы, прибивая к полу, не давая этой хрени двигаться.

Я чувствовал, как клокотание внутри нее становились все яростнее и злее, пока силы утекали от этой твари ко мне и дико жгли ладони, будто я держался за раскаленную плиту. От туши стал исходить черный, похожий на гарь дымок — в тех местах, где ее касался я. Понимая, что она тут не единственный хищник, тварь дергалась все отчаяннее, повинуясь инстинкту жить, и в один из таких порывов, резко мотнув башкой, отбросила Глеба прочь. Тело с грохотом ударилось о стену, и друг сломанной куклой сполз на пол. Его душа мигом перестала откликаться, но я чувствовал, что она все еще у меня. Он просто потерял сознание, но если умрет сейчас, был шанс, что я его не удержу.

Дрянь усиленно завиляла, пытаясь избавиться и от меня. Я же вцепился в нее еще крепче, видя, как буквально дымятся ладони — кожа, соприкасавшаяся с этой склизкой шкурой, по ощущениям, уже вздувалась пузырями. Обычно, когда я вытягиваю из кого-то энергию, она переходит ко мне. Здесь было точно так же — вот только энергия этой твари была как будто отравлена и вместо усиления словно выедала что-то внутри меня. Чернота аж бурлила вокруг моих рук — казалось, они сейчас отсохнут и отвалятся.

Дверь вдруг резко хлопнула, пронеслись шаги. Воздух, казалось, завибрировал следом — и гостиная на миг утонула в огромной черной вспышке. Половинчатую тушу с силой отшвырнуло в сторону. Дарья ворвалась в дом и с ходу оценила обстановку. Как же ты вовремя. Я впервые был реально рад ее видеть. А вот сколопендра явно нет.

Множество ножек яростно метнулись к обидчице. Еще одна огромная вспышка — но разорванная напополам тварь, похоже, решила, что ей больше нечего терять, и, собрав остатки сил, как огромный таран сбила Дарью с места и впечатала в стену. Та больше не издала ни звука, а туша накинулась ее, намереваясь то ли разорвать, то ли придушить. В общем, рано я обрадовался.

— Эй, ко мне! — я запустил в нее черный сгусток, такой сильный, на какой сейчас был еще способен. — Меня убивай! Я тут хозяин!

Сколопендра резво отбросила добычу и кинулась ко мне. Как же хорошо, что у аномалий такие крохотные мозги и такая короткая память. Я вновь сцепился с ней, чувствуя, как бешено клокочет Темнота внутри этой дряни — как перетекает ко мне, словно выбивая воздух из легких каждой бешеной пульсацией, словно раздирая внутренности каждым нервным ударом, словно травя меня этой поганой черной дымкой. Весь вопрос лишь, кто сдастся первым. Тварь отчаянно цеплялась за жизнь, пытаясь повалить меня. Но у меня-то на кону было целых три жизни, я-то терял намного больше. С каждым мгновением ее сопротивление становилось все слабее, а дым вокруг моих рук — все бледнее, пока и вовсе не исчез. Биение прекратилось, и туша, став из черной пепельно-серой, больше не двигаясь, с грохотом завалилась на пол. А следом упал и я.

Дикое клокотание в ушах тут же дополнилось топотом ножек. Харон в другой части гостиной, потеряв в бою вторую руку, потерпел поражение, и теперь все разорванные им тушки-барашки ринулись в разные стороны — пусть гораздо меньших размеров, чем та, что мертво лежала рядом, но их самих было в разы больше. Я попытался встать, однако меня словно тянуло все глубже в пол — настолько уже не было сил. Я вскинул руку, пытаясь отогнать мелкую тварь, ползущую к все еще не откликающемуся Глебу, но с пальцев сорвались лишь черные искры.

— И это все, на что ты способен? — в памяти непрошено всплыл знакомый презрительный голос.

Портрет над камином, казалось, все больше ухмылялся.

Как же ты меня бесишь! Я с размаху ударил ладонью по холодному каменному полу, требуя хоть какой-то реакции. Мессир я, черт возьми, или нет! Тут каждый угол, каждая трещина, каждый сантиметр пространства принадлежит мне — так какого ж хрена все молчит? Тут все должно уже просто вопить! От сходной ярости! Проснись ты уже!..

Еще один яростный удар ладоней — и камень под ними будто дрогнул и завибрировал. Воздух тут же наполнился дребезжанием, которое становилось все громче. Кресла, диван, журнальный столик и вся остальная мебель стали подскакивать на месте и трястись, как при надвигающемся землетрясении. Дом, до этого не откликавшийся, пришел в резонанс с моей злостью. Я резко взмахнул руками, и из пола, как призраки из могил, вырвались длинные черные щупальца. Словно жгуты, обвили каждую из этих рваных тушек, перетянули по центру и начали неистово колотить об пол, поднимая дикий, просто сумасшедший грохот.

А затем наступила полная тишина — ни одна из поганых ножек больше не двигалась.

А затем в полной тишине раздались шаркающие шаги. Стуча тростью, в дом вошел еще один гость — такой же желанный, как и все предыдущие.

— Что, еще живой? Мальчишка… — прошипел он сиплым старческим голосом. — Жалкий мальчишка! Что ты о себе возомнил?

Ну а где же “добрый вечер”? Разве не с этого надо начинать? Змееуст собственной персоной вышагивал по моему полу, аж сияя от самодовольства.

— Твой отец меня бы даже до порога не пустил! С тобой же я спокойно могу войти в дом и осквернить здесь все! И ты ничего не можешь сделать! Жалкий, ничтожный мальчишка…

Вот же дряхлый старикан. Идет, упиваясь своей потенциальной победой, а вокруг вообще-то валяются дохлые тушки тех, с помощью кого он тут надеялся победить. Он что, считает себя сильнее аномалии? Откликаясь мне, черные щупальца вновь вырвались из пола и ринулись к нему, обвивая чахлые тощие ноги. Однако старик с неожиданной прытью разбросал их в стороны, сминая как сорняки мощными точными ударами своей трости, очень не сочетающимися с его хлипким видом. И где только сил набрал?

— Думаешь, меня можно убить? — ухмылялся этот упырь. — Меня нельзя убить! Ты ничего мне не сможешь сделать! Я же тебе говорил, отдать кольцо по-хорошему…

Кольцо? А не слишком ли много чести для какого-то кольца?

Камень на моем пальце уже был просто рубиновым — настолько налился краснотой, словно в когда-то прозрачную оболочку, как в пустую склянку, доверху залили кровь. Казалось, он вот-вот лопнет и разлетится алыми осколками по гостиной. Колечко-то, похоже, с сюрпризом. И я даже догадывался с каким.

Испокон веков Темнота выбирает людей для того, чтобы эти люди были особенными. Кто-то хочет признания, кто-то величия, кто-то власти, а кто-то и вовсе всесилия — настолько желает, что душу готов продать. Вот этот и продал. Могу поспорить, даже не раз — поделил ее на кусочки, пытаясь обмануть Темноту, и запрятал один из них в то, что сейчас принадлежало мне. Именно поэтому камень так отчаянно пылал: ценность, скрытая внутри, исчерпала свой резерв и уже буквально просилась на волю. Такая необходимая ему — возможно, последняя из оставшихся. Именно так клокочет душа, когда у нее не остается сил жить.

По сути мой гость был уже мертвец — и в этом мире его удерживало лишь то, что болталось на моем пальце.

Был только один способ проверить, прав ли я.

— Это кольцо? — спросил я.

И, крутанув рукой, сложил ее в кулак и с размаху ударил алым камнем по полу.

— Нет! — вскрикнул старик. — Не смей!..

Но я уже посмел — и из последних сил колотил перстнем по полу, пытаясь разбить переполненный кровью камень. С каждым ударом на его поверхности появлялись все новые трещинки.

— Нет! — кинулся ко мне Змееуст.

Еще один удар — и резкий хруст, будто раскрошились кости. Камень раскололся и разлетелся на куски, и капли крови, больше ничем не сдерживаемые, брызнули в разные стороны. В тот же миг все черные щупальца моего дома, словно слившись вместе, цельным потоком бросились на старикана — как голодный лев на загнанную газель.

— Аааа!! — как в агонии, завопил он сквозь облепившую его густую темную массу.

Скверна все крепче стискивала чахлое высохшее тело, раскусывая морщинистую кожу, впиваясь в жилистую плоть, и, жадно вгрызаясь в нее, оголяла белеющие кости. Змееуст на глазах разлагался, превращаясь в скелет. Чем дальше, тем больше скверна пожирала его, словно забирая свое — то, что он давно задолжал. Никто не может обмануть Темноту.

Считал себя самым хитрым? А что в итоге? Разбазарил душу по частям, мечтая о великой силе, и не оставил ничего стоящего внутри себя. Даже последний кусок и тот не смог сохранить. Так что теперь ничего не удерживало жизнь в этой дряхлой оболочке. Вскоре хрупкий скелет, без плоти и сухожилий, горсткой праха осыпался на мой пол — Темнота ускорила процесс, видимо, сильно по нему соскучилась. Трость упала рядом, одежда плюхнулась сверху, а перстни, украшавшие морщинистые руки, разлетелись по сторонам.

Может, ты и не мог войти в этот дом при моем отце, но при моем отце ты в этом доме точно ни разу не подыхал.

“больше душ…” — вдруг прошептал в голове вкрадчивый голос. — “больше силы… ” — и замолк, словно издав довольный выдох.

Ага, еще у тебя я не спрашивал, кого и в каких количествах убивать. А то, что бывает, если слишком сильно с тобой считаться, сейчас горсткой праха лежало на моем полу.

На пару мгновений весь дом затянула тишина, а затем у стены неподалеку раздался тяжелый вздох.

— Ох… — пробормотал пришедший в себя Глеб и бессильно заржал.

— Вот это развлечение на вечер, да? — отозвался я. — А то вечно клуб да девочки.

— Так-то оно да, — откликнулся он, — но я все же предпочел бы девочек…

Следом и из другого конца гостиной, где отдыхала наша мадам, раздался слабый смешок. А потом и Харон подал признаки жизни, постучав потрепанными пальцами по полу, как бы напоминая, что и он тоже развлекся вместе со всеми.

Ep. 24. Перстень мертвеца (V)

Диван, как ни странно, выдержал встречу с нечистью. Хорошая мебель, надо бы отзыв на сайте оставить. И вот сейчас мы сидели втроем на диване, под которым в тени прятался Харон, и заедали стресс китайской лапшой — единственным, что нашлось на кухне. И любовались, как другие люди работают.

Увы, порванные тушки сколопендры не рассыпались в прах вслед за тем, кто их вызвал — так глубоко их пропитало скверной. В итоге гостиная напоминала поле битвы со множеством павших многоножковых воинов, забрызгавших все вокруг густой черной слизью. Уборка всего этого заняла бы не один час, если бы ее пришлось делать самим. К счастью, для такого важного занятия нашлись специальные люди.

Встав с пола, Дарья первым делом позвонила в Синод, и теперь вокруг трудились члены отряда зачистки в защитных комбинезонах. Причем к нам приехал не просто рядовой отряд — к нам заявились аж сами “Валькирии”, лучшие из лучших борцы с прорывами скверны, скоплениями аноморфов, особо крупными аномалиями и даже веномами. Это же какими маньяками надо быть, чтобы заниматься веномами. Ну а сейчас эти отважные люди демонстрировали, что значит зачистка — утаскивая тушки в большой грузовик и протирая черные вязкие пятна с пола. Может, их еще и на уборку нанять?

— Хорошая работа, мессир, — сказал один, проходя мимо.

— Тут и Темнота много сделала, — второй кивнул на темные разводы на полу, которые оставили мои щупальца. — Похоже, она вас любит, мессир.

Конечно, любит. Бросила на столько лет, прямо как отец, а теперь любит. Обожает, сучка — еще и убивать побольше советует.

— Должна признать, — втянув очередную порцию лапши, Дарья задумчиво взглянула на меня, — я вас недооценивала. Вы меня сегодня удивили. Мессир, — после паузы добавила она.

То есть, чтобы ты это признала, тебя нужно было хорошенько приложить об стену? Понятно. Она же продолжала смотреть на меня и выразительно молчать, как бы выжидая чего-то в ответ.

— Ты пойми, — я перехватил ее взгляд, — раз уже начал, я не прекращу обращаться к тебе на “ты”. Тут я тебя не удивлю.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась она, — мне вообще-то тоже не хочется быть с тобой слишком вежливой.

— А со мной? — влез Глеб, всегда стремящийся получить не меньше, чем я.

— А с тобой и подавно, — отозвалась наша мадам.

В конце концов, ничего не сближает так, как огромная черная тварь, которая пришла всех сожрать. Разве что китайская лапша на ужин.

Вот только если эти двое вовсю орудовали палочками, то ко мне аппетит так и не пришел. Вместо этого привычно мутило. Голову ощутимо вело, а кожа на руках, которыми я хватался за эту тварь, заметно потрескалась и, казалось, до сих пор горела.

— Ты в порядке вообще? — спросил Глеб, внимательно осматривая меня.

Да в порядке я, в порядке. На ноги, правда, вставать не хотелось. Потому что я не был уверен, что на них удержусь, и мне очень не хотелось, чтобы меня укладывали в постельку. Его по-любому никто не укладывал.

— А сам-то в порядке?

— По-моему, у меня тут огромный синяк, — охотно отозвался друг, тыкая себе на грудь. — Сейчас бы снял футболку и показал, если б не дама.

— Смотрю, тебя надо бить, чтобы появились манеры, — фыркнула дама.

Да и тебя, как выяснилось, тоже.

— Вы не волнуйтесь, — вдруг посерьезнев, Дарья прошлась глаза между нами, — проблем не будет. Это были явная провокация и нападение. Так что вопрос можно закрыть, если обе стороны удовлетворены.

Я взглянул на то немногое, что осталось от второй стороны. Все самое ценное для себя Темнота забрала: и его душу, и даже тело — от них осталась лишь горстка праха, которую один из сотрудников Синода сейчас осторожно сметал в специальный мешочек. А вот то, что Темноте оказалось без надобности, лежало у моих ног: нелепый колпак, одежда с позолоченными пуговицами, украшенная камнями трость, перстни и даже гербовая печатка.

Да я и не волновался насчет проблем — как раз задумался насчет выгод.

— Ну вообще-то, — заметил я, — мы как бы не до конца удовлетворены. И нам нужна компенсация.

— А об этом будете говорить с его наследником, — сказала Дарья, — который, уверена, будет очень рад получить этот перстень обратно, — и, подняв печатку Змееуста, передала ее мне.

Не поспоришь. По сути потеря такого кольца колдуном — это уже просто дно. Публичная роспись в собственном бессилии. Поэтому обычно такие печатки снимают только с мертвых, и родственники готовы на все, чтобы заполучить их обратно. Надо лишь подумать, во сколько мне бы хотелось оценить все доставленные неудобства.

В другом конце гостиной вдруг мелькнула яркая вспышка. Паренек — на вид совсем юный, возможно, стажер — присел у самой крупной туши сколопендры и, наведя камеру смартфона, сделал с ней селфи, позируя будто рядом с любимой девушкой. Конечно, где еще такую красавицу найдешь.

— Вот же разболтались совсем! — буркнула наша мадам.

Отставив коробочку с лапшой, Дарья направилась в другой конец комнаты и начала сурово отчитывать паренька. Тот же виновато закивал, пряча смартфон в карман.

— Что, у нее и такие полномочия есть? — удивился Глеб. — “Валькирий” гонять?

— А Дарья Алексеевна разве вам не говорила? — остановился рядом один из сотрудников отряда.

— О чем именно? — я повернул голову.

— Она была у нас заместителем главы отряда, мессир.

Я посмотрел на Дарью прямо другими глазами. В принципе, я уже давно понял, что она не канцелярская зануда, но чтобы вот так, из “Валькирий”. Да это же вообще топ, элита прямо-таки по меркам Синода.

Вернувшись, наша важная мадам плюхнулась обратно и подхватила коробочку с лапшой.

— “Валькирии”, значит, — сказал я. — А чего ушла?

Она слегка поморщилась.

— Мне не хотелось бы это обсуждать.

— Уволили, что ли? — спросил Глеб.

— Не уволили, — нехотя отозвалась Дарья. — Отпуск. Вынужденный. Слегка превысила должностные полномочия, — добавила она, понимая, что мы иначе не отстанем.

А сюда, видимо, отправили посидеть и подумать о своем поведении. Рядом с нами? Не лучшее место.

Еще некоторое время мы медитировали на диване, пока Синод наводил в нашей гостиной чистоту. Дарья отошла к бывшим коллегам, и сейчас стояла у разбитого окна и о чем-то по-дружески с ними говорила. Рядом раздались робкие шаги, и к нам подошел паренек, который недавно делал селфи с дохлой тушкой.

— Мессир, — слегка помялся он, — а можно с вами сфотографироваться?

— Что, считаешь, я фотогеничнее сколопендры? — усмехнулся я.

— Да мне это… на память… Я недавно работаю и в первый раз такое вижу, — пробормотал он, обводя глазами испачканную гостиную, — чтобы прямо в доме… И чтобы кто-то с таким смог справиться сам… Разрешите?

А я вот предпочитаю на память фотографировать красивых обнаженных девушек, но что поделать, у всех свои фетиши.

— Давай сделаю, — Глеб забрал у него смартфон.

Парнишка смущенно шагнул ко мне, натянул улыбку и показал в камеру большой палец. Однако в тот момент, когда сверкнула вспышка, огромная тень резко вырвалась из-под дивана, и нахальная костлявая ручища влезла в кадр, показывая “рожки”. Определенно, у этого поганца СДВ.

За окном была уже совсем глубокая ночь, когда мы наконец поднялись с дивана — Глеб ухая и потирая грудь, а я стараясь не слишком покачиваться. Отряд зачистки выносил последние тушки и промакивал последние черные пятна. Оставив формальности на Дарью, мы направились к лестнице, которой, как выяснилось, тоже досталось. Перила были в паре мест покорежены, а несколько ступеней и вовсе проломлены. А ведь еще и окна чинить.

— А колдовством можешь? — спросил друг, шагающий рядом.

— Оно, как видишь, только ломает.

— Что, серьезно? Нет колдовства, которое может починить?

— Есть, — с иронией отозвался я. — Пара тысяч рублей на счету.

Вдруг под проломанной ступенькой, которую я уже собирался перешагнуть, среди мотков грязи и пыли что-то мелькнуло. Наклонившись, я вытащил нечто прямоугольное, завернутое в кусок старой полинявшей ткани. Внутри оказалась книга с грубым самодельным переплетом, затянутым толстыми нитками. Та самая книга.

— Это твое будущее, — говорил отец, потряхивая ею в руках, — твое все…

И ты, значит, запихал мое будущее под лестницу, чтобы, видимо, топтаться по нему всякий раз, когда сходишь со своего воображаемого Олимпа на бренную землю. Логично, в общем-то — меня ты запихал еще дальше. Хотелось пробежаться пальцами по старым грубо сшитым страницам, но вместо этого я завернул книгу покрепче, на всякий случай убирая с глаз отряда зачистки. Будь их воля, этот томик они бы, скорее всего, тоже зачистили.

Утром, когда покидал свою спальню, я чувствовал себя бодрым и полным сил — потому что намазался на ночь скверной, отлично выспался и ехал обирать наследничка одного зарвавшегося колдуна. На руке, помимо моей печатки, поблескивало кольцо с чужим гербом — для большей наглядности моих притязаний.

По соседству хлопнула дверь, и в коридор вышел Глеб, не менее бодрый и энергичный, таща аккуратно сложенный мешок под мышкой. К вопросам компенсации причиненных неудобств он всегда относился крайне щепетильно.

Когда мы спустились в гостиную, выглядевшую вполне пристойно — хоть и без стекол, — путь нам перегородила Дарья и подозрительно нас оглядела.

— А вы куда такие довольные? — спросила она.

— А что, хочется с нами? — полюбопытствовал я.

— Хочется быть уверенной, что вы хоть сегодня никому не доставите проблем, с которыми буду вынуждена разбираться я.

— Да какие проблемы? — отозвался Глеб. — Мы за компенсацией.

— Финансовой и, конечно же, моральной, — пояснил я.

Взгляд нашей мадам стал еще подозрительнее.

— Не волнуйся, — обнадежил я, — в этот раз мы все сделаем по-хорошему.

По крайней мере, постараемся.

** **

Конец 1-го тома.

Content

Мессир Константин. Дом колдуна

Ep. 01. Дом колдуна (I)

Ep. 02. Дом колдуна (II)

Ep. 03. Дом колдуна (III)

Ep. 04. Дом колдуна (IV)

Ep. 05. Дом колдуна (V)

Ep. 06. Дом колдуна (VI)

Ep. 07. Темная сторона (I)

Ep. 08. Темная сторона (II)

Ep. 09. Темная сторона (III)

Ep. 10. Темная сторона (IV)

Ep. 11. Новый хозяин (I)

Ep. 12. Новый хозяин (II)

Ep. 13. Новый хозяин (III)

Ep. 14. Новый хозяин (IV)

Ep. 15. Лукавые ряды (I)

Ep. 16. Лукавые ряды (II)

Ep. 17. Дерзкая провинция (I)

Ep. 18. Дерзкая провинция (II)

Ep. 19. Дерзкая провинция (III)

Ep. 20. Перстень мертвеца (I)

Ep. 21. Перстень мертвеца (II)

Ep. 22. Перстень мертвеца (III)

Ep. 23. Перстень мертвеца (IV)

Ep. 24. Перстень мертвеца (V)