Григорьянц Владислав

ЗОЛУШКА FOREWER

(повествование о гламурных приключениях одного стареющего режиссера и юной девушки по имени Мария)

Предисловие автора

Это название, «Золушка Forever», пришло ко мне как-то спонтанно. Я сел, перечитал книгу и не понял, откуда оно появилось. Наверное, причина даже не в пьесе Шварца, даже не в сказке старика Перро, наверное, есть в этой истории что-то такое, что отвечает нашему извечному веру в чудо, в справедливость, в сказку, в конце-концов. Вроде бы нет угнетаемой служанки. Да и прекрасного молодого принца тоже нет. Нет в этой истории феи-волшебницы, не потому, что их в жизни никогда не бывает, просто там где про фей — это совершенно другая история.

Кто-то говорил, что все сюжеты в литературе постоянно повторяются. Старина Хорхе Луис Борхес, например, насчитал только четыре бессмертных сюжета, а все остальные считал вытекающими из них. Что же, теоретики литературы могут и дальше ломать копья по этому поводу. А я, перечитав эту книгу, так и не понял, почему где-то внутри себя посчитал эту историю чем-то напоминающую историю Золушки. А потом подумал, почему бы и нет? В конце-концов, именно ты, мой читатель, и сможет решить, есть ли в этой истории какой-то отголосок той, действительно бессмертной истории, про счастливую любовь, торжество справедливости, и, не забыть бы, девушку, которая нашла прекрасного принца.

Подтверждаю пред высокой публикой громогласно и славнозвучно, что только ей одной отдаю на суд свое произведение и только ей одной отдаю право вынести приговор, жить этой книге, или погибнуть втуне.

А посему, запасись, дорогой читатель толикой терпения, и вперед, вперед, туда, куда нас зовет голос мечты!

Часть первая

Как все начиналось

Глава первая

Плохое настроение

Плохое настроение приходит ниоткуда. Оно сваливается на тебя тогда, когда ты меньше всего к нему готов. Я чаще всего прихожу в ярость тогда, когда мои планы неожиданно рушатся. Ничто так не огорчает меня, как неудачный день, сорванная работа, перенесенная встреча. Иногда я хочу отравить всех родственников, которые мне мешают работать. Для них я, человек, достигший успеха, нечто вроде палочки-выручалочки. Ко мне можно прийти с вопросом, проблемой, поплакаться, выпить горькую, пожать мне руку, рассказать о новых стихах, да мало ли у кого найдется какая причина, чтобы отвлечь меня от самого нужного дела, я ведь режиссер. И мне надо что-то там иногда режиссировать, черт меня подери!

И это все мой дурацкий характер. Я не могу никому ни в чем отказать. Я буду бегать за лекарствами для тети Муси, я буду искать врача для папы друга моей жены, я буду с высунутым языком искать рабочих, чтобы они сделали ремонт в гараже тещиной тетки, а я не говорю о том, что надо трудоустроить сводного брата двоюродного дяди мужа моей сестры! И все это на мою бедную голову. Так, как будто за свою известность и за то, что я вхож в какие-то кабинеты, и могу, наконец-то решать какие-то вопросы. И то, решать — это очень громко сказано, я могу просто просить, чтобы какое-то решение было принято так, как мне даже не мне, а кому-то там другому, было бы удобнее. У меня дурацкий характер: я не могу просить что-то для себя лично, а вот для театра или для дяди Паши, которого я вижу второй раз в жизни — нет проблем! Так вот, за все это мне надо чем-то платить. Я постоянно всем обязан. Я в долгах, как в шелках… И скажите мне на милость, а когда же заниматься творчеством?

Нет, не репетициями. А ТВОРЧЕСТВОМ. Я так и пишу это слово всеми большими буквами, потому что всего, чего я достиг, я обязан именно творчеству. А что сейчас?

А сейчас я просто известен. И не более того. Я успеваю на репетиции. Но я уже два года ничего нового не поставил. Не рассказывайте об этом никому! Это большой секрет. К сожалению, я не могу передать всего, что только мог бы передать, если бы мысли мои в силах были передавать что-нибудь вообще. Ну вот, видите, какая катавасия твориться у меня в голове. И, скажите на милость, как я могу с такими-то мыслями?

Впрочем, чего это я ною. В конце-концов, не все так и плохо. Жизнь продолжается. Спектакли идут. Так чего же хотеть еще? Остальное как-нибудь да приложится.

Вот, вы говорите, творчество. А что есть творчество? Думаете, это когда ты сидишь, уставившись в потолок, и сочиняешь, сочиняешь, сочиняешь? Творчество — это проблеск мысли. Мысль может появиться неожиданно: в трамвае, в очереди в магазине, на юбилее какого-нибудь друга или знакомого (чем больше юбилеев посещаю, тем больше чувствую, что старею).

Терпеть не могу чужие юбилеи. К своим собственным дням рождениям я отношусь еще хуже. Я уже перешел тот рубеж, когда день рождения относился к годосложению, сейчас он относится к годовычитанию. С каждым прожитым годом мне становится на год меньше жизни. Раньше я считал, что каждый год делает меня на год богаче, теперь же вот так: каждый новый год делает мою жизнь на год короче.

Это мрачное отношение к жизни пошло от того дня, когда меня покинула жена. Она сгорела за три месяца. Мне объяснили, что это такая болезнь. Кровь. Что-то в крови не так. Когда я бросился по врачам — они только пожимали плечами. Я нашел клинику в Австрии. Там мне вежливо отказали, но дали адрес клиники в Швейцарии. Я не жалел о том, что почти все мои заработки и сбережения ушли в воду — я обязан был попытаться ее спасти. Но было поздно. И вот уже четыре года я считаю, что каждый год делает меня ближе к концу.

Когда я не думаю о Валентине, мне не больно. Когда думаю — мое плохое настроение становится еще хуже.

А в целом, ничего страшного. Обычная такая жизнь. Ничего из ряда вон выходящего не вижу. Многие переживали трагедии и страшнее. Но моя трагедия — это моя трагедия. Она мне и дорога именно поэтому. Наверное, каждый из нас дорожит собственной трагедией, возводя ее в абсолют — мы эгоистичны и трагедии других не воспринимаем вообще, или воспринимаем сквозь призму собственной.

Черт подери! Почувствовал, что из просто плохого настроения стал впадать в состояние, похожее на депрессию. Да. Это из-за усталости. Я знаю. Я зря устроил эти ночные посиделки. Сколько не говорил себе, что не буду сидеть ночью в Интернете, ан нет, не удержался. Увидел рецензии на новый спектакль Виктюка и засел за поиск, пока не уяснил себе, что этот спектакль представляет на самом деле. Знаю, что на спектакль не пойду — я уже двенадцать лет не хожу на чужие спектакли — не хочу попадать даже под мимолетное влияние коллеги по цеху искусства.

Вы скажете, это комплексы? Да, это комплексы. Я вообще закомплексованный и чудаковатый человек. Со мной трудно. Со мной очень трудно. Мало кто может жить рядом со мной и терпеть мой несносный характер. Ну и что? Мои комплексы меня вполне устраивают. Я с ними сжился. И я с ними чувствую себя более чем комфортно. Настолько, насколько может себя комфортно чувствовать человек с кучей недостатков.

И вот начался этот чертов день! Я был измотан, в препаршивейшем настроении (кто-то ведь делает новые спектакли!), меня все раздражало, а ровно через час мне надо было ехать на очередную репетицию. После репетиции заехать к мэру города и попросить у него отложить оплату за коммунальные услуги для моего театра ровно на две недели. А через десять дней должен был прийти спонсорский платеж. И театр снова будет жить. К сожалению, жизнь моего театра зависит от щедрости моих спонсоров. Вот еще одна важная статья потери полезного творческого времени. Я ведь, по совместительству, еще и главный помощник директора театра по улаживанию всяческих проблем.

И тогда я решил прилечь подремать. Это очень старый прием. Еще с моих студенческих лет. По образованию я технарь. И на лекциях, особенно, если это была четвертая пара, к концу полупары, когда после сорока пяти минут брюзжания лектора был десятиминутный перерыв, я взял за привычку засыпать. Спал я ровно десять минут — и ни минутой больше. Но зато после этого махонького перерыва я мог продолжать работать, отдохнувший и полный сил. Теперь я мог посреди скучнейшей репетиции встать и выйти. Просто выйти, без экивоков и объяснений. Они думают, что это какой-то важный звонок мобильного телефонного устройства выбил шефа из колеи на целых четверть часа. Глупости: пять минут на дорогу туда и обратно и десть минут сна в своем уютном кабинете (точнее, в самом удобном кресле в мире). Не буду изменять доброй традиции. Я располагаюсь во втором самом удобном кресле в мире (оно точный близнец того кресла, которое стоит у меня в рабочем кабинете) и мгновенно засыпаю.

Глава вторая

Вещий сон

И вот мне приснился сон. Спал я не долго: я еще перед тем, как заснуть — приказал себе, мол, не больше получаса. Завел свои биологические часы на полчаса и ни минутой больше. По большому счету, это многовато — не сон, не пересып. Для пересыпа — пятнадцать минут максимум, для сна — три часа минимум. А тут — ни в тын, ни в ворота.

Но решил, значит решил. Мне что, больше всех нужно? Помыт, зубы почищены. Пачка сигарет в кармане. Каюсь, не курю, но дежурную пачку таскаю с собой повсюду. Второй год как бросил курить. До этого пятнадцать лет курил — и ничего, не мешало. А потом три года подряд пытался бросить — и ни в какую. Поехал даже как-то кодироваться к известному кодировщику. Ага, кодировался я от курения, а получилось, что закодировался от жрачки. Ну, мне худеть не надо было. Я и так мужчина поджарый, без жирка, занимаюсь по часу в тренажерном зале. Бегаю трусцой кажный божий день по часу. Ем я достаточно, ни много, ни мало. И люблю поесть вкусно. А тут взяло меня кодирование — что ни поем, то сразу же просится наружу. И так проситься, что устоять нет никаких сил. Так прошел завтрак, обед и ужин первого дня. Сижу на одной капусте, а мне ее все равно хочется вернуть обратно. Сижу второй день и третий. Потом прорвало — не могу на одной капусте! А все равно — тянет на рвоту. Вот так я месяц мучился. Я даже курить стал по целой пачке сигарет в сутки, хотя до этого обходился восьмью штучками, которые старался выкуривать на две трети (фактически получалось шесть сигарет в день). А через месяц меня попустило. Больше я кодироваться не ехал, ну его. Сам не хочу, да и другим не советую. Как-то я в Кашпировских и иже с ним серьезно разочаровался… Просто сжал волю в кулак. А когда не курил неделю, чувствую, вот-вот сорвусь. Так у меня в кармане появилась пачка сигарет: как захочу курить — помну сигаретку, раскрошу и выкину. Вот такой ритуал. Как кому, а мне помогло. Теперь просто таскаю с собой пачку сигарет — как напоминание того, что могу в любой момент вернуться к вредной привычке. Могу, но не буду.

Снял я пинжак с карманами, в которых заветная пачка сигарет хранилась — и баиньки. Но не в постельку, я ж говорил, а в свое самое любимое и самое удобное в мире кресло. А тут мне сон приснился. Знаете, есть такое состояние — не сон, не дрема, а так, как будто наяву привиделось. Как будто тебя в какое-то место кинуло, и ты в том месте, как в жизни живешь. А, главное, ты действуешь. И действие это — не сон. И ты понимаешь, что это не сон. Вот что самое интересное.

И снится мне, что я в гостях у Валерки. Валерка, он же Валерий Николаевич Донской был моим самым любимым актером. Человек, которого я считал своим другом. Человек, который меня считал своим другом. Его прославила роль помощника героя. Чуть туповатого, недалекого, но честного и преданного. Вот эти два качества — честность и преданность были ему присущи и по жизни. Он был таким искренним, таким открытым, он умел ничего не играть в жизни. Как часто актеры в жизни не успевают снять ту маску, которую одели в театре. Они не выходят из роли и продолжают играть даже тогда, когда им надо было бы стать самим собой. А где это самим собой? Большинство из них это самим собой давно уже потеряли. Любой актер обидится, если ему сказать, что он и в жизни играет. Это потому, что сказанное оказывается, в большинстве случаев, правдой. А вот Валерка обладал редкой способностью не играть. Порой мне казалось, что он и на сцене не играл — он там жил. Таких актеров можно сосчитать на пальцах одной руки. И он был именно таким. Был, потому что три года, как его не стало. Мы дружили же лет десять-двенадцать, нет, точно, двенадцать. И все время, как у меня появился свой театр, я хотел привлечь его в свой спектакль. То мешали съемки. То не соглашался главреж его театра, снедаемый здоровой режиссерской ревностью. То просто не получалось — по независящим от меня и от него обстоятельствам. А потом как-то и приглашать устал. Перестал. Может быть, Валерик и согласился бы, у него последние год-два жизни был актерский простой. Относительный, но все-таки простой. А у меня к тому времени сложилось то, что называется актерским ансамблем. И не то, чтобы я не хотел этот ансамбль валить, вводить нового человека, не так это было, не так. Просто они уже приигрались, притерлись друг к другу. А у меня как раз начался период известности. В общем, было не до ввода нового человека, тем более человека известного. Все были при деле. А введи я нового человека — в организме театра начались бы свары, интриги, то есть то, чего я терпеть не могу больше всего на свете. И дело не в нем, поймите, не в актере или человеке Валерии Донском, отнюдь, все дело в самом театре, в его внутреннем механизме, в его сути. А суть любого театре в борьбе актерских кланов. Как только где-то появляется театральная труппа из четырех актеров, как в ней сразу же начинаются интриги — такой тайный смысл театрального действа. А в таком коллективе как мой — это уже не цапанье в труппе, это уже столкновение целых актерских кланов…

Ладно, разговорился я что-то.

Сплю и вижу: я в гостях у Валерчика. Причем не на новой его квартире — на той, которую помню еще с тех лет, когда мы дружили. В новую квартиру он переехал за полтора года до смерти, а вот радовался ей, как ребенок, честное слово. К сожалению, не долго. Так вот, мы на старой квартире, на кухне сидим, я ковыряюсь в стакане чая. Валерка имел привычку подавать чай точно так, как это было в вагонах — в стакане с подстаканником. Ему железнодорожники подарили как-то набор таких стаканов, он ими чертовски гордился и хвастался перед всеми гостями. Так вот, я ковыряю ложкой стакан чая, понятно, выпить хочу не только я, но и Валерчик. Только Ирэна Леонидовна, теща дорогого моего Валерика, она на стороже. Муха не проскочит. Вот, пирожки на стол положила и вышла на минутку по какой-то надобности, ослабив визуальный контроль до нуля. Валерику уже тогда врачи запрещали к спиртному прикасаться. Он старался. Страдал, иногда позволял себе все же нарушить, но делал это так легко, непринужденно, играя, расточая окружающим бесподобную, только ему одному присущую улыбку беззащитного ребенка, что даже Лера, его жена, оказывалась постоянно обезоруженной.

А потому моргает мне Валерик, вытаскивая из недр тумбочки два одноразовых пластиковых стаканчика. Я вытаскиваю, нет не из широких штанин, а из пинжака с карманами заветную запаску. Этот сосуд из нержавейки заполнен коньяком, на этот раз армянским. Знаю, что Валерчик любил больше всего «Двин», это сейчас настоящий «Двин» и не найти, а тогда еще удавалось. Я разливаю по стаканчикам — как раз по чуточке, чтобы пошло, но без прихода. Мы пьем, закусываем пирожками, которые буквально рассыпаются при укусе. Пирожок с мясом чередуется с пирожком с капустой.

— Давай еще по одной, пока нам пирожков с горохом не вытащили…

И Валерчик пускает в ход свою улыбку, хотя меня уговаривать не надо. Мы вновь дергаем.

— По третьей не будем. Давай сюда.

Мой стаканчик перекочевывает к Валерику, тот ловким движением, почти что отработанным жестом фокусника, прячет эти стаканчики в столик, тут как раз появляется теща, которая вытаскивает на стол свежую порцию пирожков с горохом.

— Ребята, вы их не сразу, пусть чуток остынут. А я вам еще соус подам.

Она ставит на стол чесночную заправку, от которой дух сразу же забирает. Умеет потрафить. Это ее фирменное изобретение — когда чеснок давится, потом смешивается с оливковым маслом, водой и ложечкой лимонного сока. А потом в это все надо опустить пирожок с горохом. И наслаждаться.

— Под такие шедевры надо еще по чуть-чуть. Ну, вот столечко.

И Валерик показывает двумя пальцами тот самый уровень, который стоит впрыснуть в возникшие ниоткуда пластиковые стаканчики. Я разливаю. Мы дергаем еще по одной, доза небольшая. Но я вижу, что глаза Валерика увлажняются. Ему уже хорошо.

— Паша, я попрошу у тебя об одном одолжении.

— Валера, все, что смогу.

— Да нет, Паша, послушай, я ведь тебя ни о чем не просил никогда — верно?

— Верно.

— Могу я тебя, как друга попросить, скажи, могу?

— Конечно, можешь!

— Позаботься о моей дочери. Она хочет стать актрисой. Я ее отговаривал все это время. Да бесполезное это дело — упрямая, вся в меня.

И тут я проснулся.

Глава третья

Рабочий день человека с большими и развитыми комплексами

В тот момент, когда я проснулся, я сна не помнил. Было только ощущение того, что мне что-то важное приснилось. Даже нет, что я был участником какого-то важного события. Но времени вспоминать, что за событие произошло, как и чем оно для меня закончится, что это должно для меня значит — это не было напрочь. Визжал мобильный телефон, в котором я активировал будильник (он у меня орет таким противным тоном, что невольно встанешь). Я протянул руку, стянул будильник с тумбочки, встал, засунул ноги в тапочки и пошел на кухню. Три глотка крепкого холодного кофе меня взбодрили, я поплелся в ванную, подставил голову под струю холодной воды — и тут проснулся окончательно. С криком возбужденного индейца я ворвался обратно в спальню, натянул на себя заранее приготовленную одежду, поправил узел на галстуке (вот еще один вид чисто мужского мазохизма), после чего был готов к выезду, как огурчик.

Но тут раздался звонок мобильного телефона. Это проклятие нашего века — мобильные. Они часто выручают нас, а вот теперь получилось, что подставили. Часто новые истории начинаются со внезапного звонка, наверное, это самый избитый прием в современной литературе, однако, что делать, если действительно прозвучал звонок. И я услышал голос Новицкого. Павел Константинович Новицкий был одним из самых щедрых спонсоров или, если хотите, меценатов, моего театра. Это, если говорить экивоками. А если говорить просто, без всяких там красивостей и околичностей, весь мой театр принадлежал ему со всеми моими потрохами. Без его денег никакая из постановок просто не смогла бы просуществовать и дня. И если говорить теми же простыми словами, я получил не предложение, а приказ явиться на встречу, хотя и сделан он был в очень мягкой и вежливой форме. Но форма формой, а содержание должно оставаться содержанием. Поэтому пришлось перекраивать график, переносить репетицию на два часа позже, что сделать, потом звонить своему администратору, Станиславу Николаевичу Малечкину, который в сущности и есть директор театра, и вызывать его на встречу, потому как все экономические вопросы через него проходят, и без Станислава Николаевича я в этом море цифр сразу же теряюсь, барахтаюсь и быстро тону.

— Машенька…

Вечно ее приходится звать… Ну что за неповоротливая особа! — ворчу я про себя, прекрасно понимая, что Маша не медиум и мысли мои предугадывать не в состоянии. Машенька — это моя новая домработница. Екатерина Васильевна, которая проработала у меня верой и правдой пять лет собрала вещи и уехала на Украину, к родным — у нее там родилась еще одна внучка и ее призвали нянчиться с дитям. Уезжая, она вздыхала, потому как на этой работе кормила семью, а тут вопрос финансов становился куда как сложнее, а все равно молодежь безмозглая, детей рожают, а как им толку дать — понятия не имеют, ну с такими вот причитаниями мы и расстались. Если честно, то я привык уже к этой простодушной исполнительной и до неприличия честной хохлушке. Искал новую домработницу с трудом, через знакомых, потом через агентство, оттуда пришла такая особа, что пришлось об услугах агентства забыть сразу же, наверное, они перепутали домработницу с домпроститутницей. А мне нужна была специалистка именно первого профиля. Второго и без агентств хватает. Машеньку посоветовал кто-то из знакомых. Я уже не помню конкретно кто — Павловы или Харченковы. Нет, Павловы, точно, Павловы. Ее порекомендовала мама Ангелины Павловой, а уж Павловой-старшей можно было доверять. И действительно, девушка оказалась скромная, работящая и смышленая. Что касается честности, тот тут пока все было в порядке. Вот и сейчас она появилась в ослепительном переднике, в скромном синем платье, туфлях, так что и весь внешний вид, и строгий стиль одежды отбивали даже охоту начинать приставания. У Маши чуть широкоскулое лицо, но черты лица правильные и, скорее всего, она достаточно красивая девушка, нет, не красавица, скорее, симпатяшка: глаза серые, миндалевидной формы, кому-то это очень нравится, мне же — никак. Носик чуть остренький, шея коротковата, но очень мило улыбается. Если говорить так, как принято в классической литературе, то ей присуща была красота молодости. По-моему, это прозвучало у Моэма, в «Разрисованной вуали», хотя я точность цитаты навскидку гарантировать не могу. В принципе, я так и не нашел, что же это такое «красота молодости», что под ней подразумевал Соммерсет Моэм и что под этим надо подразумевать обычному читателю. Что это? Аванс, мимолетно розданный природой, или желания, которые мимолетно исчезнут, но уже навсегда? Красота, которая увянет, или обещание, которое разовьется в красоту истинную?

— Звали, Павел Алексеевич?

— Да, Машенька, пожалуйста, приготовьте мне синий костюм и галстук, тот, в полосочку, для торжественных встреч. У меня поменялся график работы.

Она вежливо кивает головой и тут же исчезает.

Я живу в четырехкомнатной квартире в самом центре города, недалеко от самого красивого моста через мутную черную речку, которой принято восторгаться, особенно туристам. Квартира располагается в здании еще сталинской постройки, так их и называют «сталинками», она мне не слишком дорого досталась. Вот перепланировка и евроремонт обошлись намного дороже, а особенно сложно в наше время что-нибудь узаконить. Сделать-то можно, а вот узаконить — это дудки! Я же люблю, чтобы все документы были в полном порядке, особенно те, которые касаются квартирного вопроса. Но больше всего в моей квартире мне нравиться то, что в ней просторно и много места. Высокие потолки! Да, высокие потолки тоже нравятся. А почему это я должен в прыжке цепляться головой о люстру, которая не висит на ниточке, а просто распластана на потолке, чтобы иные, не столь прыгучие люди, ее макушками не задевали? А я себе смог позволить роскошную антикварную хрустальную люстру. Ну и пусть она мне стала в приличные деньги, но когда я смотрю на нее, мне становится теплее. Я именно таким хотел видеть свой дом. Именно таким.

Извините, это звонит городской… А потом позвонил крокодил и со слезами просил… Интересно, что сейчас от меня кому потребуется?

Это звонила теща, правильнее было бы говорить, бывшая теща, но это как-то не складывается у меня в голове. Для меня Валюша все еще со мной, хотя и далеко где-то, может быть, именно из-за этого я не завожу себе новую супругу. Я называл ее не Валюшей, нет, во время нашего интимного общения я называл ее Вал, она меня Пал… что-то на китайский манер. Валюша была поклонником китайской культуры, многие вещи, которые остались в нашей квартире после нее носят характерный отпечаток стилизации под стиль Поднебесной. Например, эти китайские болванчики. Пяток нэцке, японских скульптурок изумительного стиля, впрочем, все это дешевые копии настоящего, подлинного китайского искусства. Она никогда не хотела покупать подлинники — слишком дорого, а потому довольствовалась дешевыми копиями оригиналов. И тут я заметил, что отношусь к женитьбе почти так же как к выбору собаки, нет, это не в том смысле, что я к женщинам отношусь плохо, просто сама мысль о том, что рядом со мной может быть кто-то, кроме Валюши, мне кажется крамольной и противной.

Я расспрашиваю Варвару Сергеевну о ее здоровье, внимательно выслушиваю весь перечень ее болезней, старых и новых, этот ритуал начала разговора никто еще не отменил. Потом же выясняется, что Варвара Сергеевна хочет посоветоваться со мной по одному интимному вопросу, а именно, не сможет ли дочка ее хорошей приятельницы поступить в театральное училище? И может быть я, при всей моей занятости, смогу уделить молодому таланту несколько минут и сказать, есть ли у нее хоть какие-то перспективы. Мне внутри хотелось послать всех, в том числе и молодой талант, а заодно сообщить теще, что все мы имеем перспективу в виде кладбища, но проклятое воспитание не позволило мне совершить этот сладкий акт вандализма. Пришлось пообещать, что я выделю время на это «талантливейшее существо». Хотя, одним обещанием от тещи не отделаться. Вот и сейчас — она-то положила трубку, но я знал, что она найдет еще раз пять повод дипломатично напомнить мне о ее небольшой проблеме. В конце-концов, обломать очередной талантище, который, скорее всего, из провинции приехал завоевывать Северную Пальмиру, никто мне не запретит. Времени своего просто жалко.

Я успел еще созвониться с администратором, Стасиком Малечкиным, предупредил, что за ним заеду и нам предстоит важнейшая встреча. Потом посмотрел, успеваю ли я к мэру на прием — получалось, что успеваю. Репетиция. Сколько у меня останется времени? Час, полтора? Трудно сказать. Репетирую я со вторым составом свой старый спектакль. Хочу его вывести на фестиваль в Ванкувер. Мороки много. Но гастроли будут того стоить. Это камерный спектакль, всего на пять лиц, без массовки, без изыска и без сверхсложных декораций. Мне удалось в нем достигнуть шекспировской выразительности и лаконичности. Это была моя первая настоящая творческая удача. Потом вечерний спектакль. В общем, график более чем насыщенный. Да, после спектакля надо будет на пару минут остаться — будем коллективом поздравлять нашего бухгалтера с днем рождения. Парень он неплохой. В коллективе его уважают, ребята расстарались даже на пятнадцатиминутный капустник. Интересно, когда этот график работы станет не таким плотным?

Глава четвертая

Проезжая улицами северной столицы, не забывайте рассматривать ножки встречных дамочек

Не люблю, когда рассуждения о чем-то затягиваются. Поэтому появление Машеньки было более чем кстати. Она принесла костюм, который был безупречно выглажен, помогла мне затянуть узел на галстуке (ох, нелегкая эта работа, из болота тянуть бегемота), я ведь так и не научился за всю свою сознательную жизнь одевать галстук самостоятельно. Так что теперь я к трудному рабочему дню был готов. Это особенность театрального работника: его рабочий день начинается, в лучшем случае, с полудня, а заканчивается, чаще всего, за полночь. Когда я одеваю этот костюм, я всегда чувствую себя немного неудобно. Нет, он очень приличной фирмы (если Армани считать приличной фирмой), нет, нет, нет, костюм от Воронина это прошлый век и дурной вкус. Единственное, мне он не нравиться тем, что очень уж официозен. Я люблю более демократичный и более лаконичный стиль. В принципе, меня вполне устраивали костюмы, которые шил мой старый и добрый знакомый, дядя Изя, тот, что живет на 15-й линии Васильевского. Он превосходно шил костюмы, и все, что мешает мне одевать их на такую встречу — осознание того, что на костюме должна быть лейба правильного производителя. В принципе, эта лейба не дает ничего, кроме внутренней уверенности, но на меня это, почему-то не действует. Скорее всего потому, что уверенность в наше время придает солидный счет в банке. Нет, опять же, если бы я имел очень солидный счет в банке, я бы имел возможность являться на деловую встречу в таком костюме, каком я хочу, или даже в шортах и футболке. Те, кому что-то надо от меня, могут мои выходки потерпеть. А вот в случае, когда ты идешь и просишь, получается обратное. Ты должен соответствовать представлению об успешном человеке, иначе ничего хорошего из твоего прошения не выйдет.

Облачившись в деловые доспехи, прочувствовав себя рыцарем круглого стола, я направился к выходу. Машенька же успела словить меня на выходе, убрать с костюма невесть откуда взявшуюся пылинку и так же незаметно исчезнуть. В чем-чем, но в ней я был уверен: будет чисто, убрано и в холодильнике меня будут ждать налистники с творогом — то небольшое наслаждение, которое я решил еще вчера позволить себе. А что делать? Я с детства люблю налистники с творогом и виновата в этом моя бабушка, она меня ими раскармливала. Потом пришлось долго и мучительно сгонять лишний вес. И мне это удалось — теперь я человек, вес которого почти что нормален, а взгляд полон решимости и уверенности в себе. Полный бред, господа хорошие! Кто сказал, что успех человека хоть как-то зависит от его веса? А бабушки уже нет. И эти налистники, которые я себе иногда позволяю — это что-то вроде возвращения в детство, что-то вроде рождественского пирога, который лучше всего печется в родительском доме.

Пока спускался с лестницы, мучительно выбирал, какую маску одеть на эту встречу. Выбор роли — вещь самая ответственная и требовательная. От того, правильно ли выбран ролевое поведение на таком деловом разговоре, успех зависит почти на девяносто процентов. Особенно надо быть осторожным при разговоре с господином Новицким. Этот тип любитель тонкой игры — грубый подхалимаж, персонаж с резкими характеристиками тут не проходит. Павел Константинович в чем-то весьма демократичен, ценит простую хорошую шутку, знает большинство спектаклей и любую фальшивую ноту ухватит с первого раза. В таком случае его настроение будет испорчено, а я, скорее всего, ничего не получу. Надо сказать, что у самого Новицкого не я один в прихлебалах. Он меценат известный, и спонсирует (фактически, содержит) еще два театра, держит спортивную команду и недавно построил два новеньких катка, думаю, хочет заняться спонсированием или хоккея, или развивать школу фигуристов. Какой ему с этого толк? Ну, не знаю. У богатых свои причуды. Может быть, ему нравится, когда вокруг него множество униженных просителей, может быть, его неуемная натура просто не может без того, чтобы не делать что-то интересное и полезное обществу. В любом случае, он согласился в свое время выручить мой театр из долговой ямы, а теперь регулярно питает его финансами. С продажи билетов сыт не будешь. Особенно если хочешь кушать соответственно своему положению.

Правильнее всего было добраться до места встречи на метро. Быстрее, проще, но… не престижно. А при деловой встрече с некоторыми людьми вопрос престижа оказывается, играет такую же роль, как расстановка слуг во время приема английской королевы.

Поэтому пришлось влезать в растреклятое Ауди, пиная тело, которое никак не хотело вписываться в дверцу заднего сидения (попробуй, приехать без водителя! Без телохранителя еще куда ни шло, типа водитель может быть и телохранителем по умолчанию, а вот без водителя ни-ни!). И выезжать с таким запасом времени, что на велосипеде ты был бы на встрече значительно быстрее.

Встречу мне назначили в небольшом ресторанчике на Петровской набережной — с этого места прекрасный вид на Троицкий мост, знаю, что этот мост предмет зависти господина Новицкого, он не раз говорил, что только строительством такого красивого моста можно увековечить свое имя так, как ему хотелось бы. Так что странностей у дорогого Павла Алексеевича хватает, и с избытком! А если учесть, что мне надо еще на Дегтярную за Малечкиным, то сами понимаете, конец неблизкий и времени в запасе практически нет. А если учитывать, что попадание в пробку есть событием неизбежным в нашем прекрасном городе, то времени у меня не то что нет, а я уже опаздываю.

Водителем у меня работает парень из Казахстана, Виктор Понедельник. Конечно, личность водителя в моей истории не такая уж и значимая, но пару слов об этом парне сказать мне хочется. Он сам коренной русак, да родился на Целине. Потом, когда Казахстан обрел независимость, он, будучи инженером на золотых приисках, работу потерял — было такое время, что до разработок золотых копей никому не было дела. Потом пришли новые люди, и инженер с фамилией Понедельник оказался не у дел в черную среду. Судьба подгадала еще так, что женился он по любви на местной девушке, казашке, которая ни в какую уезжать в Россию не хотела, а тем более в Подьюгу, Архангельской губернии, не собиралась. А ведь весь род Понедельников оттуда, сам Виктор родился в этой самой Подьюге. Когда целину осваивали, родители перебрались в Казахстан по комсомольской путевке. Родится бы Виктору в Казахтсане, да матушка умудрилась за два месяца до родов поехать навестить родителей. Поездка была утомительной. Вот, молодая мамаша и родила не в солнечном Казахстане, а в снежной архангельской глубинке. После распада СССР родители Виктора, уже пенсионеры, предпочли перебраться на историческую родину, благо фамильный отцовский дом не развалился, так что жить было где. Так Виктор остался один на один с бескрайней казахской степью. Потеряв работу, семья Виктора начала бедствовать, пошла на работу и стала зарабатывать на пропитание семейства. Года полтора Виктор сидел с ребенком и готовил жене супы. А потом не выдержал — сорвался в Россию, на заработки, и теперь и семья его, и его родители, жили благодаря его зарплате из моего кармана. А что? Не оскудеет рука дающего, пока что денег хватало. Да еще и половина зарплаты шла из кассы театра — все-таки меня возили и по служебным надобностям.

Я не скажу, что между мной и водителем возникли какие-то особые, доверительные отношения, как это часто бывает в нашем мире, когда два человека слишком часто и подолгу находятся рядом, кончено же нет. Не со мной. Я всегда держу дистанцию с людьми, которые моей семьей не являются.

Почему? Наверное, потому что я хохол[1]. Украинец. И по рождению, и по национальности, и по духу. Хотя, нет, вру, по духу и по языку я русский… странности… в моей крови нет ни капли русской крови, но не только я ощущаю себя русским человеком, меня любой назовет русским, стоит ему только посмотреть мой спектакль… я русский по творчеству своему! Вот оно что… А на бытовом уровне, на уровне привычек — я украинец, я хохлистее самого отъявленного хохла из самого забитого угла моей любимой Хохляндии! Тут все дело в коллективном подсознании. Украинец — это производное от его земли. Он крестьянин. Крестьянин по сути своей. И это мое украинское крестьянское подсознание играет со мной такую злую шутку. Ведь если я крестьянин, то мой мир ограничен — и весьма ограничен. Мой дом, моя семья, моя земля (не страна, а дача, огород, приусадебный участок), мое хозяйство — вот он мой мир. Все остальное — оно лежит за пределами моего мира, то есть, оно не существует, а если и существует, то оно не существенно! Поэтому что-то приобретает ценность и вообще какое-то значение только тогда, когда оказывается собственностью моего мира. Нет смысла у вещей, которые мне не принадлежат. Ну, это с моей стороны. С другой стороны, мой театр, моя труппа, мои спектакли — это уже частица моего же мира, то есть моя частная собственность. И вот тут я иногда и зарываюсь. И получается, что не только моя это собственность. А если я забуду об этом — последует провал. А буду помнить, что творю не только для себя, а еще и для зрителя, следует успех. Лукавит тот художник, который говорит, что творит только для себя. Это либо пиар, либо глупость. Творишь для того, чтобы быть оцененным. Иногда фразой о том, что человек творчества творит что-то исключительно для себя, пытаются прикрыть очевидную неудачу. Вот он, классический пример — ты ставишь спектакль, заумный, с наворотами, с активными авангардными новшествами… Спектакль проваливается. Небольшая часть эстетов шевелит ушами от восторга, а публика просто не покупает на спектакль билеты. И что тебе делать? Но ведь есть восторг… И ты не можешь избежать искушения: ты объявляешь себя элитарным режиссером (возводя небольшую часть публики в состояние элиты, что им льстит, но количество покупаемых билетов не увеличивает), а потом попадаешь в свою же ловушку. Раз объявил себя элитарным, да еще со своим лицом — надо и дальше гнуть линию… И ты ее гнешь. А зритель упорно не идет на твои спектакли, труппа распадается, ты начинаешь кочевать от театра к театру, всюду таская за собою, как пробитое пулями знамя, символ своей элитарности. Возможно, ты даже выиграешь пару театральных фестивалей. Ну и что? Ты все равно будешь режиссером без театра… И если имя твое станет очень-очень известным, тебе перепадет возить передвижную труппу с одной — двумя скандальными постановками по городам и весям… Но если ты главенствуешь в собственном стационарном театре, будь любезен, делай свое искусство понятным и интересным широкой публике. Не массам. Нет, в массовое искусство я не верю это все фарс, очередная рекламная акция. А вот популярным и интересным ты быть обязан. Ну что же, такова наша жизнь. Хотя, когда у меня случались провалы я их прикрывал именно элитарностью нового произведения. После этого возил его только на фестивали, и редко-редко показывал на гастролях. Потому что как еще прикрыть провал? Вот именно!

И все-таки я еще немного отниму вашего внимания, дорасскажу про свою «украинскость». Наверное, мне, живущему в России, так до конца не удалось избавиться от своей хохлястности. Слишком близко я от своей малой Родины? Да нет, не слишком, наоборот, расстояния играют против меня. Нет… Скорее всего, мне интересно все, что происходит на Украине потому, что мои родители остались там, в маленьком украинском городке на самой границе с Молдовой. Иногда я задумываюсь, а что получится, если хотя бы один человек с истинно украинской психологией дорвется до власти на Украине? И я понимаю, что это будет труба. Никто так быстро не погубит Украину, не приведет ее на грань распада, как настоящий украинец. Парадокс? Вспомните, Грушевский, Петлюра, Скоропадский, к чему они привели молодую Украину? Вот именно. Результатом их титанических усилий стало то, что ни о какой независимости в ближайшем будущем речи и не шло. И ничего парадоксального в этом нет. Что произойдет с настоящим хохлом на вершине власти? Вспомните, у него, как и у меня, остается ограниченное своим миром мировосприятие. А его мир — это то, что принадлежит ему и его семье, и ничего более. Поэтому он будет постоянно путать своих овец с государственными, а под конец вообще постарается объединить эти отары. Кроме того, он тут же начнет ссориться с соседями. Ссориться из-за межи. И при этом искать того, кто его в этих ссорах поддержит. Традиция приглашать на помощь татар у нас в крови. Просто сейчас татары по-другому называются. А насрать под тыном у соседа, это для настоящего хохла радость большая, чем найти на дороге золотой червонец. И что получится, когда человек с такой психологией станет у руля государства? И так ясно… Поэтому я твердо уверен, что украинца ставить управлять государством — величайшая глупость, которую только можно придумать… вот, старик Хрущев Украине Крым подарил… до сих пор хрущевскую кашу расхлебываем. А все только потому, что тащил старик в свой украинский огород все, что только мог… Психология, братцы мои, психологию не перебьешь дубиной… только электрошоком али инсулином… вот, в рифму врезал!!!

В чем еще моя украинскость? Например в том, как я ставлю спектакли. Нет, я не сторонник соцреализма, глупости! Но любому украинцу присуща такая черта как антеичность. Не путайте с античностью, прошу вас! Вспомните миф об Антее. Чем он был силен? Связью с землей. Его и победил Геракл, оторвав от земли. Вот так и мои работы — они приземисты, они заземлены, они по-академически мощные, но при этом какую бы смелость я себе не позволил, это очень основательная смелость. Я никогда не пойду на эксперимент ради эксперимента. То, что я делаю, имеет всегда какое-то концептуальное обоснование. Голый мужик будет у меня бежать по сцене не потому, что нужно эпатировать зрителя, а потому что в контексте пьесы он там напрашивается и напрашивается именно голым. И у меня никогда в спектакле не будет обнаженной актрисы, если контекст спектакля ее не предусматривает…

Я истинный украинец еще и потому, что я подкаблучник. Знаете, почему украинских женщин не допускали на Запорожскую сечь? Нет, не для того, чтобы распространить там практику однополой любви, ни в коем разе, просто если бы хоть одна женщина пробралась бы на Сечь, она бы там всех мужиков поставила бы в известную позу и не только бы имела их, но и через пару месяцев командовала бы казачьей вольницей, как хотела бы! Да, я пресмыкался перед покойной женой, да, сейчас мною вертит бывшая теща. И меня это устраивает, черт меня подери! Вспомните «Запорожца за Дунаем». Ага… классическая ситуация. В степи казак вольный птах. В семье казак — ощипанный цыпленок. А руководит курятником опытная наседка. Так повелось от века: казак в степи, а ответственность за семью, за сохранность отар, земли и урожая, за здоровье детей лежала на женщине. И именно она, женщина, всегда была главной в семье украинской. И именно поэтому настоящий казак — подкаблучник. Ну что тут поделать, если таковы были вековые реалии, а их, эти реалии не так легко позабыть. Память поколений соплей не перешибешь… Хочешь выдавливать из себя раба — плиз, по капле, каждый божий день. Так это же больно! Еще как! Поэтому я боли лишней не хочу. Поэтому я остаюсь подкаблучником. И говорю об этом гордо (когда только каблучок дает возможность мне об этом говорить). А кто вам сказал, господа хорошие, что под каблуком у женщины плохо? Главное для мужчины, правильно выбрать владелицу каблучка, тогда и будет тебе счастье…

И еще, как настоящий украинец, я не признаю авторитетов. Украинец не признает авторитета соседа, авторитета родственников, и авторитета власти — в первую очередь. В этом аспекте я все больше чувствую себя русским. Наверное, стоит на этом факте остановиться чуть подробнее. Для украинца власть — это всего лишь фон для выживания. При татарах выжили, под поляками — выжили (самое большое возмущение было тогда, когда поляки покусились на святая святых украинца — его веру. Мою веру не трогай! Лишить крестьянина веры — это лишить его главного идентификатора, средства, по которому он делил мир на «своих» и «чужих». Вот и получили поляки такую «обратку» в ответ, что через пару лет их «бундючное» государство рассыпалось, как глиняный колосс, сбитый ветром истории с корявых ног.

А, может быть, тут дело во власти, которую стоит уважать? Не могу сказать, во всяком случае, эта черта говорит о моем постепенном москальском перерождении. А вот в своей работе авторитетов для меня не существует. Тут я сам себе и гетман, и Верховная Рада, и партизанский отряд.[2] А разве успех того не стоит?

Отношение к власти, к государству — это то, что коренным образом отличает украинца от русского. Крестьянство российское обладает всеми признаками общинного самосознания. Именно община была основой русского села. Но именно община внедрила понятие государственности в подсознание русского крестьянина. Он не выживал сам, он выживал вместе с обществом, общиной. Приходила беда — и вся община становилась на свою защиту. И давали врагу отпор — всем обществом. Отсюда традиции ополченчества, которые не раз и не два спасали Россию. А вот хохол был хуторным крестьянином, он рассчитывал только на себя, на свою семью, на свой маленький мирок. И от беды он спасался бегством — да только потому, что ему всегда было куда бежать. Поэтому в подсознании своем он индивидуалист, сам себе на уме, выживает только в одиночку, и никакого ополчения… Это точно понял в свое время гениальный батька Махно. Сидели его воители у себя по хатам, собирались только тогда, когда надо было напасть, пограбить, повоевать… а потом так же рассыпались по хуторам, исчезали, как будто их не было вовсе…

Но тут машина внезапно резко тормознула. Ничего вроде бы необычного, пропускаем пешеходов по пешеходному переходу, но я успел заметить совершенно особенный взгляд водителя. В такие секунды его грубое, вытесанное из песчаника лицо становится абсолютно мертвым и иссиня-бледным, так, как будто вся кровь ринулась в самый низ живота, и на черепушку ни кровинки уже не осталось. Если Витя так скашивает глаза, аккуратно, чтобы я не заметил, но смотрит при этом, не отрываясь, значит там что-то действительно стоящее!

Этим действительно стоящим оказалась действительно роскошная девица в облегающем платье песочного цвета, с такими выразительными формами и такими точеными ножками, что просто дух захватило! Стук! Каблучок, тонкая длиннющая шпилька прошпилила еще одну полоску пешеходного перехода! Кватч! Рука чуть отводит сумочку, делается замах и тело чуть-чуть наклоняется вперед, грудь чуть-чуть отвисает, остается какое-то жалкое мгновение до следующего шага! Оппаньки — пошло движение второй рукой, ах, как этот каблучок наступает на зебру моего окровавленного сердца! От захвата духа мое дыхание тоже сперло, и мне даже показалось, что без реанимации не обойтись. И как же Витя будет крутить баранку, если у него там твориться что-то наподобие как у меня? Ась?

Глава пятая

Оказывается, экономист — это от слова экономить

Сначала открылась дверца машины, потом в ней показалась задница — маленькая и круглая, как апельсинчик, потом засунулось сморщенное тельце со всеми складками жира, которые даже костюм скрыть был не в состоянии, потом только коротенькая шея, за которой со словами «Добрутро, Павел Алексеевич» в салон автомобиля ввалилась лысенькая головешка Стасика Малечкина. Как я уже говорил, Станислав Николаевич Малечкин был директором моего театра. По совместительству он был главным экономистом и еще и главным бухгалтером, и конечно, не стоило даже говорить, что это был человек Новицкого. А что? Я не возражал. Стасик Малечкин был маленьким полненьким человеком наполеоновского росточка, но, слава Богу, без наполеоновских амбиций и комплексов. Я слышал его голос только тогда, когда мое очередное предприятие грозило слишком сильно выбиться за лимит сметы. В остальное время он был незаметен, тих, всегда на своем месте, короче, незаменим. Любимым пунктиком Стасика было гасить мои контрамарки. Дело в том, что контрамарки на спектакль у худрука театра нечто вроде маленькой взятки. И взяткой не назовешь, и человеку сделал приятно, и театр от этого не пострадал. Не пострадал потому, что Стасик имел железное правило: на один спектакль не больше десяти контрамарочных. Новицкий? А что Новицкий? Он никому контрамарок никогда не позволял себе выдавать, более того, билеты на спектакль даже для себя самого покупал (не через кассу, естественно, а через Малечкина), так что Стасик боролся только с моими контрамарками. А это было мне же и очень удобно — было на кого переложить груз чужих обид, оставаясь от этого дела в стороне.

Стасик Малечкин был лыс, его круглая голова всегда блестела как яйцо. Облысел он в армии, наверное, куда-то попал под что-то нехорошее, да кто ж ему скажет? Брови были удивительного рыжего цвета, как яркое солнце на совершенно бесцветном, а иногда даже иссиня-бледном лице. Впрочем, я никогда не видел его больным. Я даже не могу себе представить, что в девять утра по московскому времени позвоню к себе в театр, а Стасика не будет на своем рабочем месте, вахтера на рабочем месте может не оказаться, а вот Малечкина — увольте, такое невозможно есть.

Станислав Николаевич ввалился в автомобиль вместе с объемным потрепанным портфельчиком, с которым он жутко напоминал Михаила Жванецкого. Правда, в отличии от знаменитого одессита, чувство юмора у Стасика отсутствовало напрочь. Он наконец-то устроился на заднем сидении, пожевал, по обыкновению, губами, скорчив при этом недовольную гримасу, как будто собрался выплюнуть надоедливую жвачку.

— Стасик, не скажешь, в связи с чем нас приглашают на разговор? — вяло поинтересовался я, прекрасно понимая, что если бы что-то Стасик и знал, то мне бы не проронил ни звука. Если в остальных делах Малечкин был на моей стороне, то в отношениях с Новицким неизменно сохранял сторону последнего. Кстати, это мне импонировало в нем больше всего.

— Ничго знать немгу… — еще одна привычка Стасика это глотать буквы в словах и лепить их друг к другу. — Я сам сбросил вседкументы чтобнавсякслучй.

Лицо Малечкина ничего не выражало. И только ярко-рыжие брови, такие густые, смешные, до нелепости нерациональные на его лоснящемся самодовольном голом лице, что-то такое нашептывали: знает, мол, знает, только сволочь, слова не скажет лишнего.

— Да нестрте намня так, Палсеевич. Точ, длямня этбло сюрприз.

Автомобиль набрал скорость, юрко пробираясь между идущими плотным потоком машинами, потом притормозил и мы вскоре выбрались на Петровскую набережную. Теперь надо было проехать мимо бывшего дворца великого князя Николая Николаевича младшего.

Не знаю как кому, но мне лично вот эти все штучки старой царской фамилии, типа не просто Николая Николаевича, а еще и младшего, умиляют. Что-то было в этой старинной основательности такое, что придавало уверенности, силы. И все это было сметено другой силой. Странная у нас История, господа. А еще более она становиться странной, когда ее переписывают заново современные борзописцы. Слава Богу, что я не занимаюсь сочинительством исторических романов, а просто ставлю спектакли! Вот промелькнули знаменитые львы-жабки, свидетели уже двух Питерских столетий, навечно одолженные в далеком и странном Китае. Еще через пару минут автомобиль подъехал к тому месту на набережной, где обычно паркуются машины посетителей этого славного (по внешнему виду) ресторанчика.

Да, я забыл сказать вам, что встреча была назначена на фрегате «Благодать»? Странно, раньше за мной такого не наблюдалось, старею, наверное. Сделав такой неутешительный для меня вывод, продолжу свой рассказ. Фрегат «Благодать» самый натуральный фрегат, который пришпилили к Петровской набережной и который превратили впоследствии в ресторанчик. Причем, не самый худший. Хотя, на мой взгляд, и не самый лучший.

Но это уже дело вкуса. По какой-то личной прихоти Павел Константинович Новицкий все свои встречи назначал именно на «Благодати». Почему? Может быть потому, что ему этот фрегат принадлежал? Не знаю. Если это так — я бы не удивился. А какие есть еще варианты? Например, ему тут нравится проводить время, у него морская душа, или, на худой конец, его службе безопасности удобнее всего контролировать ситуацию около ресторана и охранять своего босса. А что? Тоже вариант.

Но не мое дело заниматься пустыми гаданиями да на кофейной гуще. Лучше открыть забрало и смело посмотреть дорогому Павлу Константиновичу в лицо: а вдруг скажет что-то приятное? Хотя это, как раз, навряд ли. Не время сейчас для комплиментов, особенно в нашем театральном бизнесе. Ну, если говорить о театре как о специфическом виде бизнеса, конечно.

В том зале, котором нас принимает, по своему обыкновению, господин Новицкий, обычно шесть столиков. Но еще ни разу я не замечал, чтобы хоть кто-кто посторонний был в кают-компании, когда там располагался сам Павел Константинович со всей свитой. Я точно не знаю, можно ли этот зал с огромным окном на всю стену назвать кают-компанией, но другое наименование никак не укладывалось у меня в голове: сказывается отсутствие военно-морского образования, хотя книг про морские приключения в детстве было прочитано немало. Я смело шел по знакомому маршруту, а за мной семенил мелкими шажками Стасик Малечкин, постоянно сморкаясь и вытирая мгновенно запотевающую лысину. Он опять может показаться вам жалким типом, но это обманчивое впечатление. Тот, кто сталкивался с ним по делу, знает, что у этого неприметного, пародийной наружности человечка, железная воля и несгибаемый характер.

Павел Константинович Новицкий был маленьким энергичным человеком того неопределенного возраста, когда за шестьдесят, но еще далеко до восьмидесяти. Он одевался исключительно в белые костюмы или кардиганы, любил такие же ослепительно белые галстуки, костюмы-тройки и ослепительной белизны туфли при любой погоде. Эта белизна порой так слепила, навязчиво била в глаза, что вызывала искреннее раздражение, несомненным было одно: Новицкий был куда белее самого Илюши Резника. Самому Павлу Константиновичу Новицкому на это было абсолютно наплевать, и он стойко придерживался одного и того же, раз и навсегда выбранного стиля. Он никогда не носил очки, но когда с кем-то разговаривал, имел привычку немного щуриться, так щурятся близорукие люди, когда пытаются что-то повнимательнее рассмотреть. Его глаза были разного цвета — редкая генетическая аномалия, обладателем которой оказался господин Новицкий примерно полвека назад. Как я и говорил, на первый взгляд, ему было около шестидесяти лет. На самом деле Павел Константинович был немного моложе, ему только недавно перевалило за вторую половину пятого десятка: пятьдесят шесть мы справляли совершенно недавно. В свое время Новицкий отсидел за экономические преступления, был период, когда взяли целую группу хозяйственников, которые создавали подпольные цеха, некоторых даже расстреляли. Говорят, Новицкого от расстрела спасло заступничество очень влиятельной особы, которому Павел Константинович был дальним родственником, и кому мой благодетель и по сей день был очень благодарен. Не стоит говорить, что советская тюрьма не курорт, поэтому на здоровье Новицкого эти пару лет не отразиться не могли. Впрочем, выйдя досрочно из тюрьмы Новицкий пришел не на пустое место: хозяйственники такого уровня всегда были на расхват, особенно, когда к власти стали приходить люди, называющие свой новый курс «перестройкой». А если ты раньше открывал подпольные цеха, что тебе стоит открыть несколько вполне легальных кооперативов? Потом открылись биржи, и у человека, имеющего деньги, появилась возможность зарабатывать на легальной спекуляции. Занимаясь нелегальной спекуляцией получать доход с легальной тоже весьма простое дело. А потом пришло предложение от старых друзей, точнее, из ближайшего окружения его родственника и благодетеля. Так Новицкий стал вращаться около очень больших денег. А у нас, в России, очень большие деньги ходят там, где есть газовая или нефтяная труба или там, где делается большая политика. От политики Новицкий был далек, а вот с энергетиками — близок. Так он вырос в весьма заметного предпринимателя. Настолько удачного, что тех крох, которые перепадали мне с его стола, хватало на весь театр с избытком.

Новицкий никогда не водил машину и считал это плебейским занятием, пользовался в свое время такси, а позже — персональным автомобилем с водителем. Даже тогда, когда не по рангу ему это было, а все равно пользовался. Было в его характере что-то такое, что противоречило скорому перемещению по дорогам. Жены не имел, а пользовался услугами длинноногих девиц, самых дорогих, но ни одну из них не терпел больше месяца. Считал, что женщина все равно предаст (это он знал по старому опыту — его гражданская жена, в которой он души не чаял, и даже подумывал жениться, сдала все его накопления и известные ей заначки властям, и активно сотрудничала со следствием). А потому имел на такое мнение полное право.

И еще — курил Новицкий только тут, на «Благодати», и курил только превосходную вересковую трубку, которую набивал отборным голландским табаком из большой жестяной коробки. Нигде более курящим господина Новицкого никто не видел! Когда Павел Константинович дымил, неторопливо расхаживая по кают-компании, он казался настоящим капитаном императорского фрегата, вышедшего на борьбу с мировым пиратством. В действительности Павел Константинович никогда в море не выходил, и, не смотря на то, что практически имел в своем пользовании цельный фрегат, к морскому племени себя не причислял. Когда я зашел в зал, Новицкий как раз набивал трубку табачком. Он увидел меня, кивнул, не отрываясь от столь важного занятия, как набивание трубки. Потом зажег спичку, закурил, выпустив кольцо ароматного дыма, и только после этого позволил себе переместить на меня все свое внимание. Малечкин уже присел за столик, где сидели главный бухгалтер (Петр Сергеевич Разумихин), и основной экономист Новицкого — Хилле Ряйконнен, молодой финн, который работал с Новицким последние четыре года и, говорят, подавал большие надежды. Разумихин был бухгалтером еще старой, советской закваски, но к новым обстоятельствам бухгалтерского существования адаптировался довольно просто. Он был на удивление эрудирован и мог объяснить недостатки любой серой схемы, а если уже что-то одобрял, то его шеф был уверен, что к этой схеме никто не сможет придраться. Был у Петра Разумихина еще один плюс: он не мог подписать документ, который, по его мнению, противоречил закону. И при этом оставался на работе у Новицкого. Что-что, а людей Павел Константинович умел подбирать. Потому и держался у руля этого трудного энергетического бизнеса. Сейчас дела у Новицкого, говорят, были без каких-то изменений. Мировой кризис ударил по его активам, но не настолько, чтобы пошатнуть и так солидное финансовое благополучие владельца заводов, газет, пароходов, простите, за каламбур, а, точнее, владельца нефтяных и газовых скважин.

То, что произошло потом, было для меня полной неожиданностью. Наверное, потому что я был уверен: я в курсе дел своего мецената. Если честно, так заблуждаются все прихлебатели, рано или поздно, но у них возникает уверенность, что они полностью в курсе положения дел у своего шефа. Вероятнее всего, виной тому те крохи информации, которые иногда падают с господского стола кроме денежных подачек. Вероятно, все именно так и обстоит. Что же, это было мне уроком. И уроком жестоким.

В принципе, от этой встречи я ждал не так уж и многого — возможно, урежут финансирование моей новой постановки, или главный экономист, мистер Ряйконнен, потребует введения режима жесткой экономии. Что же, я готов был к таким мерам и даже подготовил некоторые предложения, которые неделю назад показал Стасику. Теперь я был уверен, что Стасик донес до руководства мою добрую волю и теперь наш разговор пойдет по встречным курсам, после чего обе эскадры — его, императорская, и моя — пиратская, разойдутся без видимых обоюдных потерь. Но действительность преподносит серьезные сюрпризы.

Во всяком случае, я должен был насторожиться хотя бы потому, как основательно Павел Константинович набивал свою трубку, что же, невнимательность к деталям часто меня подводила. Вот и сейчас, я не обратил внимания на столь важную деталь, и оказался совершенно не готовым к этому разговору.

Я направился к столику Новицкого. Тот встал и сделал мне навстречу два шага, его манеры были безупречны. Скорее всего, это не только выучка старого, брежневского времени, когда он был видным хозяйственником (даже немного слишком видным), а еще и работа современных имиджмейкеров. При этом Павел Константинович успел сделать еще одну затяжку, после чего вытащил трубку изо рта, положил ее на стол, протянул мне руку — и все это было сделано легко, изящно, на одном дыхании. Я пожал его крепкую руку. Пожатие — энергичное и крепкое. У Новицкого сильная рука, я это уловил уже давно. Он не относился ни к числу барчуков с безвольным вальяжным рукопожатием, ни к числу озабоченных системой НЛП менеджеров. Это было рукопожатие опытного и уверенного в себе человека, человека с настоящими достоинствами.

— А-а-а, дорогой Павел Алексеевич! Рад вас видеть, — он посмотрел на меня с легким прищуром, оценивая мой ответ, дабы разгадать маску, которую я нацепил на этот раз.

— И я рад вас видеть, дорогущий вы мой человечище, Павел Константинович!

Я еще держал руку Новицкого в своей руке и потому еще раз потряс ее — для большей убедительности.

— Ну, прошу вас! Присаживайтесь! Угощайтесь…

— Благодарю вас, любезнейший Павел Константинович, вот только откушать с вами откажусь, не прогневайтесь, да перед отъездом Машенька меня насильно кофеем потчевала, так что теперь не до яств.

Пока что я придерживался роли купчика из пьес Островского, но только потому, что из этой роли очень легко соскочить на другую маску, причем выбор необычайно велик — от юродивого до Паратова. Место за столиком я занял, а вот угощаться действительно не спешил. И дело не в том, что на столе ничего не было — как раз наоборот. Было и кофе в кофейнике, и ароматные пирожки, которыми славился ресторан на «Благодати», и знаменитые блины с черной икрой, которыми тоже было знаменито это заведение. Стояли на столике и графинчик с водкой, запотевший, только-только со льда, и открытая бутылка армянского коньяка (сам Новицкий водку не любил и пил исключительно армянский коньяк). Но чего Новицкий действительно терпеть не мог, так это совместных трапез с кем-нибудь. Это не касалось представительских застолий. Но во время подобных «пиршеств» Павел Константинович обходился одним бокалом спиртного и несколькими — минеральной воды. На «Благодати» он мог позволить себе еще и чашечку-вторую кофе на людях. Ел он всегда сам и только сам. И пищу Новицкий принимал в одиночестве. Следовательно, отломить даже кусочек хлеба было бы с моей стороны великой глупостью. Зачем нарушать те устои, которые человек выстраивал целыми годами? Во многом, эти его предубеждения могли бы казаться фобией, или навязчивой идеей быть отравленным, например, хотя, в наше время есть куда как более простые и эффективные методы устранения конкурентов. Нет, в этой позиции моего шефа и мецената было нечто другое, что-то от первобытных племен, которые считают прием пищи табу и никому не позволяют смотреть за тем, как они едят. Зайти к человеку, когда он кушает — нанести ему оскорбление. И искупить его можно лишь кровью… На мой взгляд, где-то такое древнее предубеждение и вносило значительную долю экзотики в поведение Павла Новицкого.

Сейчас, когда мы уселись друг напротив друга, тот, кто сидел бы между нами, мог бы загадать желание, все-таки тезки, как-никак. Да вот, на счастье, никого не было. Так что разговор мог идти совершенно спокойно.

— Дорогой Павел Алексеевич! Мы с вами не встречались уже… — и он щелкну пальцами, как будто забыл, когда мы встречались в последний раз, хотя все прекрасно помнил — это такая у него манера начинать деловой разговор, приглашая в него активно собеседника, чтобы тот побыстрее раскрылся.

— Два месяца назад. Ровно два месяца, любезнейший Павел Константинович!

— Вот видите. Как много времени прошло, Павел Алексеевич. А дела складываются таким образом, что нам надо обязательно с вами обсудить их некоторые аспекты.

— Ну что же, дорогой мой Павел Константинович, я весь во внимании.

— Да, на ваше внимание, и понимание я как раз и рассчитываю.

Внезапно, совершенно для меня неожиданно, голос Новицкого изменился, стал глухим, каким-то непривычно вялым, бесцветным, болезненным. Казалось, что он не говорит, а пережевывает слова, которые еле-еле тянутся из горла:

— Знаете, этот город не любит мужчин с именем Павел. Никаких. Они тут не имеют успеха. Этот город… он годов раздавить очередного Павла, как только тот делает какой-то мелкий промах, знаете, я всегда думаю про это, особенно, когда проезжаю мимо Инженерного замка…

И тут Новицкий замолкает, так же внезапно, как внезапно начал этот странный разговор. Потом наливает в миниатюрную чашечку китайского фарфора кофе, ровно на два глотка, более в нее и не вместилось бы, аккуратно смотрит в черную поверхность напитка, аккуратно делает осторожный глоток, при этом мизинец правой руки был отставлен под прямым углом, прям как на картинке — утро аристократа. Так же аккуратно делает глоток холодной воды из высокого стакана, очищая горло от вкуса выпитого напитка. И только после этого говорит снова, но уже голосом обычным, звонким, сухим, изменившимся за несколько секунд до неузнаваемости.

— Так вот, Павел Алексеевич, вы же знаете, что в мире сейчас кризис? И мои дела тоже от этого кризиса несколько пошатнулись. К сожалению, я вынужден объявить меры по чрезвычайной экономии в своем бизнесе. И поймите меня правильно, меня не поймут мои люди, если я буду продолжать спонсорство, во всяком случае, в том же объеме, что было ранее.

Ну что же, что-то такое я рассчитывал услышать, правда, не в таком уж резком тоне и таких ярких красках, но все-таки…

— Любезнейший Павел Константинович, я тут уже приготовил некоторые предложения…

— Милейший Павел Алексеевич, я знаком с ними, это ерунда, полнейшая ерунда! Десять, даже двадцать процентов экономии в данной ситуации это не экономия вообще. Спросите об этом Хилле, он экономист, он объяснит все намного лучше…

— Простите, Павел Константинович, я тогда даже теряюсь, это что, означает, что в этом сезоне мы будем без премьеры?

Я действительно растерялся и нес первое, что попало в голову. А в такой ситуации ничего хорошего в голову попасть не могло. Сколько раз говорил себе: не знаешь что сказать, так бери паузу. А взял паузу — так тяни ее, пока не поймешь, или пока тебе ее не прервут. А вот тут не взял паузу. То ли маска купчика слишком тесно на меня налезла и подвела меня, то ли общее направление разговора для меня оказалось более чем неожиданным.

— Извините, Павел Алексеевич, вы, наверное, не совсем точно представляете себе масштабы наших проблем.

При этих словах Новицкий в точности до миллиметра повторил процедуру кофепития, после чего встал, я вынужден был подняться тоже, взял меня под локоток и повел прямо к окнам кают-компании, из которых открывался прекрасный вид на Неву. Река юрко бежала под нашими взглядами, унося серые воды прямиком в море, такое же неприветливое, каким неприветливым оказался весь сегодняшний день.

— Поймите меня правильно, Павел Алексеевич, поймите меня правильно.

— Павел Константинович, я конечно… да… вот… только я ничего не понимаю, простите меня, пожалуйста.

— Ну, конечно, конечно… Давайте, я вам все объясню. Я очень люблю театр. Вы знаете это. Театр — это моя душа. Это квинтэссенция моей души. Если хотите, театр — это единственное место, в котором я себя чувствую Человеком. И не просто человеком, а Человеком с Большой буквы! Но в нынешних условиях я не могу поддерживать четыре театра. Физически не могу! Материально не могу. Взбунтуется совет директоров. Меня просто попрут с моего кресла, хотя я и держу контрольный пакет. И, поверьте мне, Павел Алексеевич, я не сгущаю краски. Ни в коей мере.

— Да, да, да, понимаю… и что же это означает? Для моего театра, простите, что я о своем…

— Ну что же вы, Павел Алексеевич, мы тут именно для того, чтобы о судьбе вашего театра и поговорить. Думаю, нам придется ваш театр закрыть.

Если бы в моей руке была чашка кофе она, несомненно, упала бы на пол и разбилась.

Глава шестая

Как благодатна Благодать на «Благодати»

У меня в жизни было не так много моментов, когда я чувствовал себя совершенно раздавленным и уничтоженным, и просто не знал, что буду делать, даже что скажу в следующую минуту. Пожалуй, смерть жены. А что еще? Ах да, нет, я об этом вспоминать не буду. Слишком стыдно.

В такие минуты у меня в голове начинает играть какая-то навязчивая мелодия и я просто перестаю соображать, а если что-то и срывается с моих губ, так это звуки вот этой странной мелодии. Потому я и затянул про себя, надрывно, тягостно, со всеми красотами и переливами, на который только был способен мой зычный внутренний голос.

Какая боль! Какая боль!

Аргентина-Ямайка шесть — ноль!!!

Может быть в оригинале было пять ноль, или же семь ноль — мне это неведомо. У меня в голове четко отстукивало «шесть — ноль». И ничего с этим я поделать не мог. Мне что-то говорили, я видел, как шевелятся губы у моего тезки Новицкого, но значения его слов осознать не мог. В этот момент мне казалось, что он настаивает на том, что счет был семь — ноль…

Зачем вы стучите в свои барабаны…

Зачем вы стучите в свои барабаны…

Зачем вы орете?

На кой вам нужны теперь барабаны?

Какая боль! Какая боль!

Аргентина-Ямайка пять — ноль!!!

Какая боль! Какая боль!

Аргентина-Ямайка шесть — ноль!!!

Какая боль! Какая боль!

Аргентина-Ямайка семь — ноль!!![3]

Тут я увидел, как тонкий палец Новицкого нацеливается мне в живот, как будто сейчас последует выстрел из пальца-пистолета. Какой достойный театральный конец!

Я что-то прохрипел, и сознание мое отключилось…

Говорят, что когда отключается сознание, ты проваливаешься в темноту. Ничего подобного. У меня отключка сопровождалась какими-то странными кругами, сначала серыми, потом оранжевыми, потом эти круги стали сменять один другого, превращаясь в крутящийся калейдоскоп, думаю, именно в это мгновение я и потерял сознание. Потом круги исчезли, а появилась туманная дымка. И голоса. Сначала далекие, потом близкие. Вот эти голоса, которые стали сминать туман, гнали его очень быстро, привели меня в сознание.

— Паша, Паша, что с тобой? — этот голос похож на голос Стасика. Неужели это Стасик? А что он тут так суетиться? И что это я желаю тут, на диване? И почему мой костюм не в порядке? Черт подери? Что же случилось?

Я уставился на Стасика, который все так же причитал надо мной. Вот уж не думал, что он настолько сентиментален.

— Стасик… ты… что… где… я? Что… со… мной?

— Невлнуйтесь Пллексеевич, все в порядке. Ужвсепшло.

— Что… прошло?

— Вы потеряли сзние.

— Сознание? Наверное, тут… очень… душно… Где я?

— Вна «Благодати».

— Это… что, в… раю?

— Да нет, нафрегте, чтожвы, правослово…

— Точно… на… ней, родимой…

Стасик чуть не плакал надо мной. Странно. Я не думал, что он ко мне будет настолько привязан. Тут я почувствовал, что ко мне кто-то подходит. Подходит из-за спины, но по глазам Стасика Малечкина я догадался, что это Новицкий.

— Ну что это вы нас так пугаете, Павел Алексеевич, нельзя так. Нервную систему надо беречь. Так я вам скажу.

— Простите… Павел… Константинович… — слова выпадают из меня, как камни на стеклянную мостовую — с грохотом, поднимая корону стеклянных брызг, быстро спадающих с мелодичным звоном, отдающим в ушах… но слишком что-то медленно… Знаете, что-то… я слишком близко… к сердцу принял… последнюю вашу… фразу. Минуточка… Продолжим разговор… Я сейчас… буду в… порядке.

— Нет, нет, нет, я настаиваю. Езжайте домой. Отдохните. Будете в форме — приезжайте, разговор продолжим. Я сейчас пошлю за вашим водителем. Врач будет с минуты на минуту.

— Врача… не надо. Павел Константинович, это моя огромная… просьба. Давайте, закончим разговор. Мне нужно его… закончить… Сейчас… Потом будет страшнее… Все, что мне… нужно — стакан воды и чайная ложка… меда. Я буду… в вашем распоряжении… ровно через пятнадцать… минут. Это… очень важно… Прошу, мы лучше закончим… сейчас, чем потом что-то растягивать… узел надо уметь… разрубить… Очень прошу.

— Знаете, это против моих правил.

— Возможно. Против… моих тоже. Но, тем не менее, я осмелюсь… настаивать. Знаете, я очень редко на чем-то настаиваю. Все больше прошу вас… хотя и в шутливой форме… а тут… осмелюсь…

— Ну что же, я, с вашего позволения, встречу врача и провожу его к вам. И не отказывайте мне в этом. Если врач разрешит — я продолжу с вами разговор. Только так и никак не иначе.

— Благодарю вас, Павел… Константинович.

— Ах, право, пустое…

— Нучтожвытак, Палсеич? Разве можнатак? Побрегтесбябы.

— Спасибо, Станислав Николаевич, поберегу… Обязательно поберегу… Вот только разговор… закончу — и поберегу.

Стас помог мне подняться. Ноги немного не слушались, но я прошел в отдельный кабинет, где меня уже ждал доктор. Он критически посмотрел на меня, потом задал несколько глупых вопросов про моих родственников, затем проверил рефлексы и долго светил мне в глаза маленьким таким фонариком. На этом наше общение закончилось. Врач — худой, юркий, больше похожий на мышку с огромными седыми усами, сообщил мне, что все это результат истощения и нервного напряжения, и что мне надо лучше питаться и меньше нервничать. На всякий случай он предложил мне таблетку и укол — на выбор. Я выбрал отказаться и от того, и от другого. У меня оставалось еще пять минут, и их я провел в туалетной комнате, быстро приведя себя в порядок. Конечно, я не выглядел столь же идеально, как в самом начале моего визита, вплоть до этого позорного падения. Подумаешь, повод падать в обморок — сказали всего лишь, что твой театр прикроют. Ну да ладно… Слишком неожиданно все произошло. Бывает. Ну как? Хорош! Можно идти, рвать на себе одежду и требовать сохранения театра. Хоть чего-то, возможно, добьюсь… Хотя, и не слишком-то в это верю.

Малечкин ждал меня у туалетной комнаты. Увидев, что я возвращаюсь совершенно спокойный и уверенный, он только вздохнул и поплелся за мной. Он-то знал, что я не просто упрямый, а очень упрямый человек. И теперь его мнение находило только лишь очередное подтверждение.

Я пошел напрямую к столику Новицкого, который, увидев, что я подхожу, тут же встал и пошел мне навстречу. Я старался идти прямо, не пошатываясь, твердая походка давалась мне с трудом. Каюсь, я натянул маску неприступного супермена, а что еще прикажете делать?

— Павел Алексеевич, вы меня все-таки напугали изрядно. И зачем вы себя так изводите, вот, видите, я ведь прав, абсолютно прав. Вам вредно тянуть на себе такую ношу.

— Павел Константинович, давайте все спокойно обсудим. Как мы и хотели.

— Конечно, конечно, присаживайтесь.

— Итак, почему вы решили, что необходимо закрыть именно мой театр? И как вы себе это представляете? У меня сейчас аншлаги…

— Да, вы тут правы. Знаете, я ведь не просто так пригласил вас на этот разговор. У меня все расклады на руках.

Новицкий задумался, потом потянулся к папке, в которой лежали бумаги, явно хотел что-то достать оттуда, но передумал, положил на папку руку и продолжил:

— Если говорить честно и откровенно, я не могу поддерживать то число театральных коллективов, которые содержал фактически. Примите это на веру. Тут дело не только в финансовой стороне, но и в морально-этической. Я не могу требовать от своей компании и компаньонов строгой экономии, если сам буду по-прежнему демонстрировать неумеренные расходы.

Тут Новицкий взял паузу. Он ждал, что я вставлю какую-то реплику, чтобы сориентироваться и продолжать разговор в зависимости от моей реакции. Но я был уже в форме. Я взял паузу и молчал. Ему ничего не оставалось делать, как продолжить разговор.

— Я говорил уже вам, да и неоднократно, что театр — это моя самая сильная страсть. Я не смогу отказаться от театра вообще. Поэтому я принял решение… знаете, Павел Алексеевич, оно далось мне очень непросто… да… Так вот, я принял решение поддержать только один из четырех театров, которые сейчас финансирую.

— И это не мой театр?

— Ну, давай посмотрим. Рассуждаем вместе. Один театр муниципальный и я могу от него спокойно отказаться — он не пропадет. Пусть о нем голова болит у Матвиенко. Тут все просто. Остаются три. Театр-студия Макса имеет еще одного спонсора, там всего три толковых актера и Игорь сказал, что его компания этот театр не бросит — там не такие большие затраты.

Игорь Оверченко — еще один известный бизнесмен, близкий к Газпрому. Не настолько близкий, но все-таки в его обойме. Он был достаточно скуп, и меценатство не было его коньком. Театр-студию Макса он поддерживал только потому, что единственной — и главной актрисой в этом театре была его любовница. Мариша не блистала как актриса, но благодаря Максу стала светиться и в небольших сериалах. А там, смотри, и до серьезных ролей дойдет, если папик раскошелится. Когда Игорь подошел ко мне с предложением частично спонсировать мой театр, он имел ввиду именно спонсорство продвижения Маришы. Мне это было всегда противным. Кроме того, это было противно и самому Новицкому, тот подобного блядства никогда не потерпел бы. И для меня такая позиция мецената дорогого стоила — я за ней был как за каменной стеной. Теперь же, получается очень простой кульбит: мне дорога к Оверченко закрыта, и закрыта навсегда. Такие мелочные обидчивые типы отказов не прощают. Так, надо бы подумать, кто еще бы согласился хоть что-то, хоть как-то, хоть на какое-то время вложить в мой театр. А Новицкий продолжал свои рассуждения, но при этом указательным пальцем уже не ткнулся мне в живот, а уткнулся в ту самую папочку, которую пока что не раскрыл.

— Остается твой театр и театр Виктора. Вот и весь простой выбор.

— И ты выбрал театр Виктора? Он настолько успешнее?

— Он намного перспективнее.

— Объясните, если вам не трудно. Я что-то не понял…

— Конечно, мы же для этого тут и собрались. Скажи, сколько у тебя было премьер за последние два года?

— Четыре. Готовится пятая. Но и без премьер у меня был стабильный аншлаг. Мои спектакли всегда вызывали к себе большой интерес.

— Это не обсуждается. Это верно. Но из этих пяти премьер скажи откровенно, сколько твои спектакли? Только твои, а не поставленные помощниками и тобой только поправленные? Сколько? Только честно?

— Вы сами знаете — ни одной, ноль, зеро!

— Именно. Знаешь, ты всегда был честным со мной. Это мне в тебе нравится. Но пойми. Те спектакли, которые держат интерес к твоему театру — это только твои постановки. Фактически, ни одна из премьер себя не окупила. Да, они сыграли свою роль катализатора. Да, чувствовалось, что ты приложил к ним руку мастера, но не более того. Нетвои твои премьеры быстро умирали. А твои спектакли остаются в репертуаре и содержат твой театр. Но, согласись, это ведь не дело! Сейчас не время жить старыми заслугами! Надо что-то делать новое, интересное. Посмотри на Виктора. У него за этот же период семь премьер и все его. Да, две из них — безусловный провал. Но остальные четыре успешны. А одна — шедевр! И этот шедевр продержится не один сезон! Не мне тебе объяснять, что премьера — кислород любого театра. Я не спорю, твоя идея нового спектакля неплохая. А если бы тебе еще удалось затянуть на главную роль Хабенского, даже в качестве приглашенной звезды, согласен, даже в таком варианте это был бы успех. Но Хабенский отпадает по независящим от нас причинам. Я действительно решил приказать отменить твою премьеру.

— И как теперь быть?

— Я понимаю, что вы беспокоитесь о своем будущем. У меня есть к вам серьезное предложение. Думаю, оно вам понравится.

— Почему?

— А вы сначала выслушайте меня, не возражаете?

— Конечно, я весь во внимании.

— Ну, так-то лучше.

Новицкий щелкнул немного раздраженно пальцами правой руки. Тут же появился официант с новым кофейником. Новицкий налил себе тот же неизменный наперсток кофе, выпил его, после чего продолжил:

— Я предлагаю вам переквалифицироваться. Вы будете вести театральное ток-шоу. Удивлены? Ну-ну, подумайте, взвесьте все, попробуйте, вы увидите, какая захватывающая штука — телевидение.

— Но у меня нет никакого опыта.

— А мы продумали это. Продумали. Это шоу тоже требует вливаний, хотя и не таких больших, как целый театр. И все-таки. Вы будете вести вместе с Ванадием Алаховым.

— Самим Алаховым?

— Понимаю вашу иронию. Да, Алахов ничего не смыслит в театре. В театре смыслите вы. Поэтому это будет ваше шоу. Алахов передаст вам навыки шоу-мена, после чего из этого шоу исчезнет. И это будет только ваша программа. Конечно, если понадобиться, чтобы кто-то разбавлял ваше шоу своим присутствием, мы его можем вписать в обойму. Но это планируется именно вашим шоу. Подумайте об этом.

— Обещаю подумать.

— Ну, это замечательно. Знаете что, давайте договоримся — сделайте одну пробную передачу. Согласитесь, это ни к чему вас не обяжет. Не получится, не захотите — воля ваша, будете в свободном плавании. Но я все-таки настоятельно прошу, заметьте, именно прошу вас сделать одну-единственную пробу. Согласны?

— Вы же знаете, Павел Константинович, я не могу отказать вам ни в чем, тем более, в такой просьбе.

— Ну и замечательно. И поверьте мне — решение остановить финансирование вашего театра — вынужденная, но необходимая мера.

— Вот как? Когда объявить труппе о роспуске?

— Ну, Павел Алексеевич, давайте так, вы же знаете, я не такой уж и тиран. Если быть откровенным, вы еще можете какое-то время держаться на плаву. Вот и Станислав Николаевич Малечкин считает, что за счет зрительского интереса ваш театр может продержаться как минимум, пол года. А что там будет, кто его знает? Конечно, сейчас вы в худшем положении. Виктор уже получил финансирование на новую премьеру. У вас премьеры не будет. Так что, думаю, вам придется просто держаться какое-то время на плаву, барахтаться, экономить, а потом постепенно начать сокращения, увольнения или через пол года собрать труппу и объявить театр банкротом. В любом случае, выбор будет только за вами.

Я пожал протянутую руку Новицкого, поднялся и пошел на выход. Шел я прямо и ровно — маска супермена все с меня никак не слазила. И всей я кожей чувствовал, как по «Благодати» разливается и благоухает особенная, только этому месту присущая, благодатная благодать.

Глава седьмая

Тяжелые последствия

Этот день действительно выбил меня из колеи. Впервые репетицию провел мой коллега и главный помощник, Димка Ванеев, режиссер, из молодых, именно он должен был ставить новый спектакль. А сейчас провел (впервые в своей жизни) стандартный прогон перед вечерним спектаклем. Это было нелегко. И ему нелегко, и мне. Мне не только потому, что я чувствовал себя униженным и оскорбленным, но и потому, что выпитое уже просто не помещалось в мой организм и выходило из него наружу. В какой-то момент я с ужасом подумал о том, что застанет в квартире Машенька, когда придет поутру убираться. Но эта мысль как появилась, так и исчезла. Я смешал водку с ликером, капнул туда пару рюмок рома, добавил чуть-чуть медицинского спирта, все это смешал со стаканом темного пива, чтобы вкус оказался помягче, получилось еще пол-литра отменного пойла. Я прикончил его где-то между часом и тремя ночи. Точнее вспомнить уже не могу, потому как все остальное оказалось в плотном густом тумане, из которого даже ежик бы не выбрался, куда мне, простому советскому человеку, браться…

Кажется, когда я вырубился, я зачем-то куда-то полз…

Очнулся я от того, что мое тело погружалось во что-то теплое. Вода неожиданно попала мне в нос, и я поперхнулся, начал неловко как-то барахтаться, оттирая воду с лица и стараясь понять, что же произошло.

Я как-то принял более-менее устойчивое положение, локтями упираясь в стенки ванной. Она у меня довольно большая. Без джакузи, я не люблю этих всех наворотов, это все лишнее. Ванная у меня просто просторная и вместительная, так, чтобы при необходимости можно было и женщину с собой покупать. Да и не только искупать ее, сердешную… Я, как мужчина, который еще на пенсию частями не вышел, очень даже могу… Вот только не сейчас. Сейчас мне не до могу… И не до хочу.

Бля… а кто ж меня в ванну-то заснул и воду пустил? Стоп! Кто меня с полу подобрал? Я что все сам? Не верю!!!

И я попытался кого-то позвать, но издал горлом только какой-то нечленораздельный хрип.

Никакой реакции.

Попробовал еще раз. На сей раз получилось получше, какие-то звуки вырвались из горла, но звучали они как-то не слишком…

Никакой реакции.

И тут я обиделся и издал зычный стон, который, будь я в нормальном состоянии, пронзил бы дом до самого подвала. Получился негромкий писк.

Но писк был услышан. Дверь в ванную открылась, и оттуда появилось голова Машеньки. Она заглянула только частично, так, чтобы не оказаться полностью в сфере моего обзора.

Я понял, что это она, скорее всего, приводила меня в божеский вид, от этого я почувствовал, что сгораю от стыда, мне стало нехорошо, и я попытался спрятаться в ванну с головой, но не рассчитал свои силы, моя левая опорная рука вылетела куда-то вверх, вылетела нелепо и по странной непредсказуемой траектории. Я начал валиться на оставленный без опоры бок, погружаясь в воду с головой, чувствуя, что сейчас начну тонуть. Я пришел в неописуемый ужас. Это сейчас, на трезвую голову, я понимаю, что вряд ли утонул, воды в ванную было налито не так уж и много. А тогда мне было совершенно паршиво. Поэтому сама ситуация, при которой я начал заваливаться на бок, привела меня в ужас — мне показалось, что я нахлебаюсь воды и утону. Вот идиот! Я уже достаточно нахлебался чего-то покрепче обычной воды!

Что такое паника взрослого человека, напившегося до чертиков? Правильно! Куча бесполезных движений рукой, потом крики и хрипы, которые не содержат слов, а только нечленораздельные звуки. В общем, ничего примечательного и красивого в этом нет.

Я понял, что Машенька пришла мне каким-то образом на помощь. Я не осознал, каким именно. Я продолжал барахтаться, хотя намного увереннее. Но моя рука, которая болталась где-то там, наверху, совершила какое-то резкое, непонятное движение, врезалась во что-то массивное, чего быть на ее пути не должно было. Я почувствовал, что мою голову никто не держит, а еще услышал грохот падения…

Кажется, это барахтанье все-таки немного отрезвило меня. Я сумел укрепиться каким-то чудом в ванной, после чего принял полусидячее положение и посмотрел на пол. Там сидела Машенька и плакала, по-детски размазывая кулачком слезы по щекам.

Тут у меня в голове начало что-то проясняться. Еще мысли были нечеткие, а действия не совсем поддавались объяснению, но они становились осмысленными. Более или менее.

Из этих более-менее мыслей сложился образ. И получилось, что что-то в Марии не то. Не то скулы еще больше расширились, да нет, ах, вот оно что… Машенька впервые была не в форме — не в той одежде, в которой я привык ее видеть, а в простеньком сереньком платьице с довольно смелым вырезом, из которого следовало, что она обладает маленькой (несомненно) и упругой (скорее всего) грудью.

— Маш… ты чего… А? — прохрипел я кое-как, понимая, что спрашиваю какую-то херню, но ничего другого мне пока в голову не пришло.

Маша перестала плакать, всхлипнула еще, вытерла последние слезы. Потом всхлипнула еще, но на сей раз без слез. Ее лицо как-то удлинилось, ах, да, это я ж смотрю на нее сверху. Я чуть постарался усилить картинку, поймать фокус. Ничего путного из этого получилось. Лицо Маши вновь заширокоскулилось. Ну и че мне надо? А Маша, чуть привсхлипывая, тихо так говорит:

— Ну и напугали вы меня, Павел Алексеевич… Я думала, вы умерли. Честное слово.

— Мну не так просто заломать… Уййй… череп!!!

И я хватаюсь за голову… И в нос мне шибает не слишком хорошим запахом, с одной стороны, хорошо, что начинаю ощущать запахи, а с другой… С другой стороны на кой мне такие запахи под нос, хотя с другой стороны — сам же их и произвожу…

— Маш…

— Да, Павел Алексеевич…

— Я щас открою слив, а ты вруби холодный… самый холодный душ… И бегом отсюда!!!

— Хорошо, Павел Алексеевич…

Машенька заливается густой краской… Я же пытаюсь нащупать цепь, которая соединена с пробкой, но неловко теряю равновесие и снова рушусь бесформенной грудой на дно ванны, но на сей раз без паники, понимая, что не утону… Я пытаюсь вновь возвыситься над уровнем ванны, мне это как-то удалось.

— Ой, что же с вами делать? — вздыхает Машенька. Она уже стоит на ногах. Платье ее довольно серенькое, но открывает ножки до выше колен и получается, что ножки у Машеньки очень даже неплохонькие. Интересно, чего это я раньше не обращал на этот вопиющий факт внимания? Впрочем, какого я сейчас обращаю на это внимание?

Я пробормотал что-то, но на сей раз я сильно смущался, поэтому получились нечленораздельные звуки. Что-то вроде звуков му… Тогда Машенька подошла к ванной, наклонилась так близко ко мне, что я даже почувствовал, что она вот-вот коснется своей кожей моего голого тела, отчего мне сразу же стало как-то не по себе, раздался звук вытаскиваемой пробки и вода ринулась куда-то вниз. Еще две секунды и на меня обрушился ледяной душ. Наконец-то я заорал. Орал я долго. Достаточно долго для того, чтобы заметить, что Машеньки в ванной комнате нет уже. Мне хватило сил подняться, подхватить трубку душа и сделать несколько раз контраст: сменить воду с круто-горячей до обжигающе-ледяной. Постепенно ко мне возвращалась способность соображать. Это ведь такой страшный, возможно, самый страшный момент в жизни — момент обретения памяти. И тут я вспомнил все, что предшествовало тому, как я напился. И мне захотелось напиться опять. Напиться до безумия. Напиться и тут же забыть все то, что было всего на дистанции в один день. И я заорал. Орал что-то совершенно звериное, орал так, что даже мой пропавший голос прорезался и начал рвать стены узкой ванной комнаты.

Неожиданно дверь открылась и ввалилась Машенька, наверное, она перепугалась моего дикого крика и решила, что я снова куда-то рухнул. Наверное то, что я не задернул шторку смутило Машу, потому как она еще больше покраснела и захлопнула дверь ванной…

Это что же получается? Я что, ее смущаю своим голым видом? Вот дурак старый — повернулся к девочке во всей своей красе, да, пора тебе на пенсию — из большого-то секса давно на отдых пошел. Потрясаешь чреслами, блин, позорно-то как все это, позорно…

И тут мне в голову пришло, что это именно Маша меня приводила в человеческий вид! Боже мой! Так это она меня раздела, заволокла в ванную, обмыла, уверен, что эта вода была, как минимум, вторым смывом… Но все равно запах был тот еще… Ну конечно, а кто же еще? И она, именно она все тут убирала. Интересно, каков был масштаб разрушений? Это же надо, напился, как свинья. Ублюдок. Заставил девочку работать. Кто ее знает, захочет ли она остаться вообще, может, увеличить ей зарплату, или премиальных насчитать? А, что это я леплю, скоро самому не за что будет жрать… Вот, блядь, жизнь развернула.

Так, матерясь, ругая себя еще худшими словами, которые я, уже придя в какое-то подобие сознания, отказываюсь приводить, дабы не травмировать неустойчивую психику читателя, я вытащил свое обремененное алкоголем тело из ванной и встал перед дилеммой, что делать дальше. Звать Машу после последнего события как-то не хотелось. Не звать — тоже глупо. Мне бы хотя бы в халат облачиться, а там посмотрим. На всякий случай, я прикрыл чресла полотенцем, впрочем, обмотать его вокруг бедер не получилось — полотенце оказалось слишком куцым.

— Машенька, принеси мне халат… и полотенце побольше.

Тут же дверь открылась и в достаточно тонкую щель пролезла рука Машеньки сначала с полотенцем — большим и махровым, а потом и с халатом — не самым моим любимым, сиреневым, слишком теплым к тому же, но все-таки, можно сказать, комплект. Пока я вытирался ярко-оранжевым полотенцем с сиреневым котом в самом центре (терпеть не могу этот тещин подарок, верх безвкусицы), как появилась еще раз рука Машеньки, которая аккуратно бросила на пол шлепанцы в мою любимую клеточку. Так я оказался почти в состоянии привести себя в человеческий вид.

После этого я мужественно вышел из ванны и отправился в гостиную, чтобы сидя в любимом кресле, привести свои мысли хоть в какое-то подобие порядка. Пора было серьезно обдумать тяжелые последствия прошедших полутора суток.

Глава восьмая

Первые аварийные мероприятия

— Машенька, простите, я сегодня не в форме, извините, просто слишком захотелось забыться…

— Вам не надо извиняться, Павел Алексеевич, у меня работа такая. Вы вольны делать все, что считаете нужным.

Тон ответа спокойный, но чувствуется, что она меня осуждает… Нет, а какого дьявола я должен перед ней оправдываться? Кто она такая? Домрботница? Так пусть и домработает, а не морализирует тут… Работа у нее такая… какая такая? Ну, блин, я влип…

— Вы, наверное, считаете меня алкоголиком и беспробудным пропойцем? Поверьте, это со мной случается крайне редко. Нет, я не вру. Случается, но крайне редко. Вот вы работаете у меня уже полгода, а со мной такое впервые.

— Извините, мне надо продолжать работать.

Странно, но я почему-то имел какую-то внутреннюю необходимость извиниться, и извиниться именно перед Машенькой. Почему? Мне сложно сказать. Мне, как мужчине, было неудобно, что она за мной убирала и вообще все такое… И еще тащила меня в ванную. Конечно, она девушка не тщедушная, крепышка, но все равно, я ведь не куль с сеном, я ведь чего-то там вешу. Так, что-то я слишком сильно на Машеньке зациклился сегодня, впрочем, это закономерно. После такого-то излияния.

— Машенька! — это она проскакивала мимо меня с ведерком и веником.

— Что, Павел Алексеевич?

— Ну я-то сегодня не в форме, а ты почему не в форме? — я пошутил, а она в ответ почему-то густо залилась краской. — Ну что ты, Мария?

— Извините, Павел Алексеевич… Я была в форме, просто пока там с вами… возилась… я… вынуждена была поменять форму — надо постирать.

Мне опять стало очень неудобно… Кажется, я тоже залился густой краской от стыда.

— Извини, Мария. Вот что, за особые условия сегодняшней работы возьмешь себе выходной, когда тебе будет удобно. Договорились? Ну, чего молчишь. Возражения не принимаются.

— Спасибо, Павел Алексеевич. — Машенька сдержано кивнула головой и пошла дальше по своим уборочным делам. А что я хотел? Море благодарности? Нет, ну в голове у меня сегодня точно каша, и веду себя, как полный придурок, чего только морожо, вот, бля… влип!

Ну что же, ее уборочные дела — это не моим делам чета. Мне надо что-то решать. Сначала я перезвонил Ванееву. Этот тот самый мой молодой помощник и опора, талантливый режиссер. Димка Ванеев. У него образование — нулевое. Но есть талант. Вот он нигде ничего добиться не мог. А ко мне пришел — и второй спектакль ставит. Под моим чутким руководством. А вот тезис о чуткости руководства стоит усилить. И я тут же вспоминаю бесподобную фигуру Ильинского. Скажите, с кем его можно сравнить из современных комиков? Есть ли такие мастера в мире? Не говорите мне про Чаплина, это две фигуры почти равного по силе таланта, и они из прошлого. Вы из современных кого-то назовите? Одни кривляки форменные, и кривляются как-то без изыска, без души, возьмем, к примеру, мистер Бин, или эта, бездарность в зеленой маске, как его Каррэ, нет Кэрри… На мой взгляд они вообще не актеры… Времена великих комиков прошли, вот что я вам доложить должен, господа хорошие…

— Дмитрий Аксентьевич, добрый день.

Знаете, я пока выучил его отчество, Аксентьевич! Я вообще плохо запоминаю фамилии, имена, тем более отчества. А приходится. У меня память больше зрительная. Увидев образ, лицо, картину, я уже никогда ее не забуду. А вот абстрактную информацию, типа чисел или имен — пожалуйста, забываю за милую душу.

Слышу, Димка весь напрягся, отвечает:

— Добрый вечер, Павел Ликсеевич.

Он умудряется в любом отчестве проглотить первый слог, но делает это настолько естественно и виртуозно, что сердиться на него нет никакой возможности. Иногда мне кажется, что он немного косит под Малечкина — хочет стать вторым человеком в театре…

— Ну, можно сказать, что и вечер.

Я намекаю, что настроен сегодня примиренчески, и опасаться меня не стоит.

— Я слушаю вас.

— Вот что, дорогой. Эту неделю прогоны делаешь вместо меня. Я должен… Я должен уехать. Неделю меня не будет.

Кажется, я придумал достаточно весомый аргумент. И тут же подумал: а почему бы и нет? Тем более, что есть повод. Конечно, раньше я бы искал повод открутиться от этой поездки. А если бы и поехал, то не более, чем на два дня. А теперь недельная пауза самое то, что мне нужно.

Почему недельная? Когда у меня какие-то серьезные неприятности, я от них отхожу два дня. Ровно. И напиваюсь, но не так сильно. Бутылочку разопью и хватит. Да, знаю, знаю, привычка пить в одиночестве — очень вредная. Но нет у меня того собутыльника, с которым можно было бы безопасно расслабиться. А, может быть, оно и к лучшему, что его нет. А вот такие стрессы — надо собираться с силами ровно неделю. Я говорил, что такого рода стрессы были у меня не слишком часто (и слава Богу). Но от каждого отходил неделю. Не пил, нет. А переключался. Меня лечит дорога. Лучше любого лекаря. Говорят, смерть еще лучший лекарь, но я это проверять не собираюсь. Пока что.

Приняв спонтанное решение, я уже знал, что оно будет лучшим в данной ситуации. Если буду что-то выдумывать, то точно ничего не получиться путного. Такие мои спонтанные решения, чаще всего и оказываются самыми верными. Говорят, испытал облегчение. Так вот, как только я придумал, что уезжаю на неделю, с меня точно гора свалилась. И какая она была тяжелой, эта самая гора! Я чувствовал, как лямки того мешка, в который я эту гору засунул, просто сдавили плечи. И сдавили так, что только теперь, когда не стало ни этой горы, ни этого мешка, ни этих трижды клятых лямок, я смог задышать полной грудью.

— А что с репетицией премьеры? — растревоженный голос Димочки мгновенно возвращает меня к реальности.

— Пока никаких действий. Сосредоточься на очередных прогонах. Пусть не расслабляются. Понял?

— Принято, Пал Лексеич.

— Ну и ладненько.

Я чувствовал, что Димочка что-то хочет спросить, да никак не решается. И хорошо, что не решается. Хорошо иногда быть начальником. И подчиненные стесняются задать неудобные вопросы, и с отдыхом можешь решать сам по себе, так, как тебе надо.

И тут я вспоминаю, что не такой уж я и начальник. И что есть такой Павел Константинович, и что существовать моему театру пол года, и то при самых удачных раскладах.

И при таких мыслях тут же захотелось срочно выпить. И выпить крепко. Но я уже это делал. А я два действия одинаковых подряд не совершаю. Старый режиссерский трюк. Поэтому я могу напиться, и крепко напиться, а вот в запой еще ни разу не сваливался. Бог миловал.

Да, вы заметили, что я часто говорю это слово «Бог». Говорят же, не упоминай всуе имени Господа твоего…

У меня с Богом сложные отношения. Я ведь не верую, я знаю, что он есть. Это большая разница — верить и знать. И мне кажется, что Он требует не трезвости знания, а всепоглощающего тумана веры. А я вот Знаю, что Он есть. И в этом знании и сила моя, и слабость. Потому что вера — это спасение. А знание — это скорбь. Я не посещаю церковь. Она противоречит моим знаниям. Я твердо знаю, что Он жаждет иного. А требует Веру. Вот такой парадокс получается. Так и не решил я пока что для себя этот парадокс. А поэтому все остается на своих местах.

Теперь осталось набрать Стасика Малечкина. Я набрал номер.

— Станислав Николаевич? (ну вот и готово).

— Да, Паллексееич… Как вашздоровье?

Я чувствую, что Стасик действительно обеспокоен, особенно моим здоровьем. Мы с ним не первый год вместе. И я себе льщу, что он действительно беспокоиться о моем здоровье, как человек интересуется здоровьем другого человека, а не как цепной пес хозяина беспокоится о сохранности хозяйских инвестиций.

— Стасик, я ведь могу тебе довериться, верно?

— КнешнаПалсеич.

Кажется, если так же будет волноваться Стасик, то от предложения останется только первая и последняя буква.

— Я чувствую себя не слишком хорошо. Но это не здоровье. Это другое.

— Я понимаю…

Ошарашенный Стасик впервые четко произнес фразу.

— Я на неделю уеду. У моего дяди юбилей. Семьдесят стукнуло. Надо к нему поехать. Будет очень неудобно, если не приеду.

— Кнешна, пнимаю.

— Я обещал Павлу Константиновичу подумать по поводу передачи. Я согласен. Только после того, как приеду.

— Кнешна, кнешна…

— Да, мы говорили о мерах по строгой экономии. Эту неделю пусть все остается по-старому. Приеду — буду прикручивать гайки. Сам. Ванеев будет вести репетиции. Ему уже звонил. Ну, все. Спасибо тебе, Станислав Николаевич. Всего хорошего.

— Ну что вы, Палсеич, это я вам обязан… Досвиданья.

Ну вот, еще одна гора свалилась с души. Пуская и поменьше, зато не менее тяжелая.

Глава девятая

Сборы в не самую дальнюю дорогу

Главное было сделано. Тылы прикрыты. Теперь надо было собраться. И обеспечить себя билетами. Кто знает, сейчас, конечно, не летний сезон, но надо же как-то добраться до Винницы. А оттуда можно и к моему дяде махнуть — рукой ли, ногой ли, разницы никакой.

Мой дядя Михаил живет в маленьком провинциальном городке на самой окраине Украины (простите за невольную тавтологию). Этот городок имеет сложное двойное имя и гордую историю. Могилев-Подольский гордится тем, что был основан самим молдавским господарем (князем или царьком, по-нашему) Могилою. А тот самый Могила, митрополит Киевский, основатель Киево-Могилянской академии — это его родственник. Но потом в городе построили крепость. Река Днестр оказалась хорошим естественным оборонительным сооружением. В крепости оборонялись то турки, то казаки, а то и ляхи. А потом матушка Екатерина выкупила этот город за приличную сумму (чуть больше получили потом с американцев за Аляску). И стал этот городок русским. И в нем прошла молодость моих родителей. Так что еду я не только на юбилей, а, в первую очередь, к своим родителям. Как это Юра поет: «Еду я на Родину»? Ну так и поеду, куда я денусь. Решил, значит надо ехать.

Так. В магазин за подарками. Деньги? Сниму с карточки. Нет. Сначала надо было бы поехать за билетами. Заказать через администратора? Это чтобы в театре точно знали, когда я приеду? Обойдутся.

Я кое-как оделся. На сей раз максимально демократично: джинсовая рубашка вместе с хорошими джинсами и точно в тон джинсовая легкая курточка. Не могу я без пиджака или куртки, чувствую себя не в своей тарелке (на пляже не в счет). Как-то привык уже по Питеру без верхней одежды такого типа не передвигаться. Проверил, положил ли кредитку в портмоне. Она была на месте. Это радовало. Осталось надеяться, что счет опустошить не успел.

В коридоре встретил Машеньку, которая продолжала уборку. Я сообщил ей, что уезжаю ровно на неделю. Освободил ее от всей работы по дому, кроме поливания цветов. Уборку может сделать только один раз, перед самим моим приездом. Потом попросил ее приготовить мне чемодан и одежду в дорогу. Хотел еще раз попросить прощения за сегодняшнее, но передумал. Хорошо, что она принесла мне две таблетки цитрамона-форте. Как ни странно, но после таблеток мне стало легче. Голова уже не разрывалась, а только гудела, глухо и непрестанно.

Быстро покинул квартиру и отправился за билетами. На мое счастье, с билетами проблемы не возникало. А тут еще на вокзале меня ждало неожиданное сообщение: из-за проблем с Приднестровской республикой поезд на Кишинев идет теперь через Могилев-Подольский, а не через Котовск. И это не могло не порадовать. Получалось, что останавливаться в Виннице не придется. А там надо было бы ехать через весь город на Западный автовокзал, чтобы пересесть на маршрутку, чтобы быстрее добраться на место. Как любой ленивый человек, я пересаживаться не люблю. Загрузился — выгрузился, и все дела. Так и предпочитаю путешествовать. Единственное, что меня должно было насторожить, но не насторожило — голова еще не варила, было то, что кассирша настоятельно предлагала ехать на следующий день. Я же настаивал на отъезде сегодня же.

Пока стоял к кассе, обратил внимание на женщину, красивую, лет сорока пяти, с правильными чертами лица, прямым носом, гордым крепким подбородком и заплаканными глазами. Чаще всего я не утешаю посторонних женщин, а тут как-то… день, наверное, у меня такой выдался — все не так, как всегда. Оказалось, что она из Бендер. Маленького городка в мятежной Приднестровской республике.

Когда-то, в самом начале существования государства СССР легендарный комбриг Котовский был причастен к создании советского государства независимых молдаван. И назвали это государство Приднестровской республикой. Отрезали для этого кусочек земли у Украины, как раз около Днестра, ну, там эти самые молдаване (в большинстве своем бойцы отрядов Котовского) и осели. Ну а потом Приднестровье воссоединили с Молдовой. Тогда получилось все складно у мудрого Иосифа Виссарионовича. Только сейчас эту кашу расхлебывали уже его благодарные потомки. И как расхлебывали! Когда-то на самой окраине Бендер жил дядя Ваня. Обычный двоюродный дядя, каких у каждого должно быть достаточно. Бендеры — одно название, что город, а так — форменное село, хотя и очень большое, а на окраине — так вообще никакого города нет и в помине. Село селом. И у дяди там был и частный дом, с обязательной каса марэ[4], и свой виноградник, без которого молдаванина и представить было невозможно. В горбачевские времена пришли с участковым к дяде Ване виноградник корчевать, трактор пригнали. Вышел мой дядя с охотничьим ружьем, предупредил, что первого, кто на его землю зайдет — положит с обоих стволов. Храбрецов не нашлось. А летом девяносто второго дяди Вани не стало — шальная пуля нашла старика прямо в его родном винограднике…

Теперь, когда Молдова хочет в Румынию, а Приднестровье не хочет, этот конфликт кажется неразрешимым… Только потому, что решение устраивает только одну из сторон.

Ну, что-то я задумался слишком на отдаленные темы. Потом я потратил часть времени на покупку подарков. Не слишком люблю посещать магазины. Торговые центры для меня это просто сосредоточение мучений в одном месте. Делать какие-то покупки — это необходимость, я понимаю. Продукты питания — это на Машеньке. Она точно знает мое расписание, что должно быть на завтрак, который больше похож на ранний обед, что я хочу на ужин, который больше похож на очень ранний завтрак. Таким образом, я избавил себя от большей части поводов посетить магазин. Обедаю обычно в кафе или ресторанчике недалеко от моего театра. Или не обедаю вообще. Все зависит от настроения. А настроение меняется так часто, что обед становится явлением непредсказуемым. В отличие от магазинов, посещения кафе — это особое удовольствие, которое я стараюсь не пропускать.

Но об этом как-нибудь потом, сейчас мы про магазины. Я набрел на первый попавшийся торговый центр. Я выбрал все подарки за час времени. И не потому, что очень спешил, нет.

Я выбрал маме хорошую шаль, она давно о такой мечтала. Отцу — свитер с большими коричневыми ромбами по груди, как раз такого типа, который ему нравятся больше всего. Дяде выбрал хороший серебряный портсигар. Он, не смотря на свои годы, курит, как паровоз. А портсигар — и небольшой предмет, который легко провезти через таможню, и подарок достойный. Тем более, что курящему сигареты мужчине, портсигар всегда пригодится. Остальным тоже по мелочи. Важно, ведь не сам подарок, а оказанное внимание. Потом в гастрономе я загрузил пару бутылок хорошей русской водки (даже если и я пью исключительно «Немиров» — из чувства ностальгии, несомненно), там, на Украине, хорошая русская водка отличный презент. А к кому меня еще занесет судьба, я не знаю, в общем, пригодится.

Итак, у меня до отправления поезда оставалось еще три часа. Как раз на то, чтобы вернуться, переодеться, взять вещи и отбыть на вокзал. Выезжаю в четверть пятого, а уже в десять вечера следующего дня (это в девять часов вечера по украинскому времени), я буду в Могилеве-Подольском. Ну что же, меня это более чем устраивает. Из родного городка буду уезжать ночью, а в полдень через сутки буду уже в Питере. Еще будет пол дня, чтобы отдохнуть и войти в курс всех недельных сплетен.

И все ли я вспомнил, ничего не позабыл? Избавиться от головной боли? Так это программа-максимум, и то, осуществима, скорее всего, только послезавтра. Перепой был все-таки крепеньким… Ой, мамочки мои родные! Теща! Надо еще ей перезвонить, предупредить, что уезжаю. Так она же начнет мне зудеть о своей протеже, возьми ее лихие черти! Господи! Да минует меня чаша сия, слушать всю эту тягомотину! Главная цель теперь — быстро вырваться из дому. А на мобильный, если теща и позвонит, то говорить будет недолго. Она звонит с городского, а потому будет максимально экономить. Ах-ха! Здорово придумано! Скажу ей потом честно (честность в этом деле, обмане, фактор наиважнейший), что перепил, что жутко болела голова, и я был, как ежик в тумане. Вот и не допер ей перезвонить. Она, конечно же, не поверит, но и припереть меня будет нечем! Помогает цитрамон-форте! Соображать начал!

В квартиру я не вошел, а ворвался. Сообщил Машеньке, что поезд, в буквальном смысле этого слова, уже на носу, что буду тогда-то и тогда-то, и что ей надо будет приготовить обед. Это кроме ужина. Блюда по ее усмотрению. Деньги на ее карточку бухгалтерия уже перечислила. Зарплату, кстати, тоже. Я завел Машеньке две карточки: одну зарплатную, вторую — для текущих расходов. Они пополнялись из разных источников, что меня устраивало больше всего. Я ведь устроил Машу в свой театр, чтобы она получала страховку и все такое прочее. А деньги на ее зарплату сам Стасик Малечкин снимал с моих доходов и начислял, в общем, он делал это так, чтобы минимизировать мои потери на этом деле, и чтобы у девочки была социальная защищенность.

Я это сделал не из благотворительности, или из-за того, что испытывал к Марии какие-то нежные чувства, этого не было, а сделал это уже после того, как девушка прошла испытательный срок, и чтобы больше своей работой дорожила.

И тут я почувствовал, что мне крупно не повезло. Раздался телефонный звонок. Сработало оно, треклятое шестое чувство, которое прокричало мне: это она! Ну, она-то, она, а что я могу сделать? Не поднять трубку, так Машенька поднимет, а я не успел ее предупредить, что меня ни для кого дома нет — не додумал я этот аспект прикрытия. Все-таки дают себя знать последствия алкогольного опьянения.

Машенька тут же появилась неожиданно, как тень отца Гамлета, неся в руках не отрубленную голову (если это ему голову отрубили, что-то я сегодня не силен в классике, возможно, тень держала в руке шлем), а трубку телефона.

— Слушаю…

— Это я, дорогой…

— А-а-а… Варвара Сергеевна!

— Да, дорогой мой. Вот что я тебе хочу сказать…

— Я слушаю, Варвара Сергеевна, только учтите, у меня поезд, я спешу.

— Мне уже все твоя домработница рассказала. (Сам виноват, надо было предупредить заранее.)

— Тем более, у меня не так уж и много времени, Варвара…

— Ну так всегда, Пашенька, дорогой, ты же помнишь, ты обещал прослушать мое протеже?

— Ну как же я мог это позабыть, конечно, помню.

— Пашенька, эта девочка сейчас у меня. Ты понимаешь? Я же ей уже пообещала.

— Варвара… э… Сергеевна, я сегодня не могу. Вы понимаете, что я уезжаю! Я уже сижу на чемоданах. У меня, в конце-концов не то настроение, черт меня подери, чтобы кого-нибудь слушать!

— Пашенька, Павлуша, ты ставишь меня в совершенно дурацкое положение!

Меня всегда раздражала эта глупая манера называть меня Пашенькой. Я Павел, и Пашенька — это не ко мне. Но, кажется, чем больше меня это раздражало, тем чаще этим глупым именем теща и пользовалась. А теперь еще и эта ее сверхактивность, когда мне надо сломя голову куда-то нестись, потому что она уже что-то кому-то пообещала, не поинтересовавшись (совершенно случайно) у меня, могу ли я исполнить ее обещание.

— Варвара Сергеевна…

— Вот, Пашенька, я придумала прекрасный выход из создавшегося положения…

И тут я понял, что сейчас полезу на стенку, а у меня еще, к тому же, вырастут когти, вылезет шерсть и станет дыбом на затылке, а, к тому же, заострятся клыки. И если я разорву кого-то до полнолуния, так только потому, что не надо было будить во мне зверя!

Но Варвара Сергеевна ничего не ощущала. Она вообще ничего не ощущает, когда уже вышла на тропу войны.

— А сделаем мы, Пашенька, так: у тебя все равно до поезда два часа с четвертью. Так ты по дороге заскочишь ко мне, прослушаешь девочку, а потом поедешь на свою Украину. Как здорово я придумала?

— Вы великолепно придумали, Варвара Сергеевна! Только, во-первых, перестаньте меня называть Пашенькой, меня это раздражает, во-вторых, мне еще надо заехать в театр, и у меня никак не получается потом нестись через весь город к вам, а потом опять же через весь город с Самсоньевского проспекта обратно на Витебский вокзал! Что вы в самом-то деле…

— Ну вот, дожилась! Теперь и ты орешь на бедную старушку…

Варвара Сергеевна пустила свое последнее оружие: слезы. Конечно, я осознал, что перегнул палку со старой женщиной, но почему я ее перегнул? Ах, да, алкоголь…

— Вот что, Варвара Сергеевна, я приезжаю через неделю. Этим же поездом. В полдень. А в шесть вечера я буду готов ее прослушать. Вас такой вариант устраивает? Придете вместе с ней в гости.

— А можно, с нами будет Тося, мама девочки. Это моя лучшая подруга.

— Можно, — брякнул я и тут же пожалел о проявленной слабости. У Варвары Сергеевны лучшие подруги появлялись как грибы после дождя! Она находила их на ступеньках эскалатора метрополитена, в странных очередях (вы видели сейчас где-то очереди? Я — нет, а вот Варвара Сергеевна — сколько угодно), на почте, в исполкоме (интересно, почему это старики так любят ходить по исполкомам?), в ЖЭКе… Ах, устал перечислять. Эти ее «подруги» появляются, пьют подаренный мною кофе и вскоре исчезают так же бесследно, как и появились. Правда, большинство из них успевает меня чем-то напрячь, исполнив таким образом, свой долг по отвлечению меня от моего искусства.

Я попрощался со старушкой и положил телефонную трубку с видимым облегчением. Тут же появилась Машенька. Она посмотрела на меня, и лицо ее вдруг стало каким-то грустным и озабоченным.

— Что с вами, Павел Алексеевич?

— Ах, Машенька, ничего страшного, просто разговор такой… тяжелый получился.

— Вы весь бледный, и весь лоб мокрый, вспотели… Бедненький…

Тут я как-то не въехал в контекст происходящего, какое-то уж очень искреннее было это «бедненький», но я уже так спешил покинуть родные пенаты, что как-то на сантименты провожающих внимания не обращал, в самом деле, это же не Пенелопа провожает Одиссея, да и я еду на свою маленькую Родину, а не под стены Трои. Во всяком случае, Машенька тут же достала платок и протерла меня насухо, достаточно нежно и заботливо, впрочем, у нее работа такая.

— Вот, я вам еще бутерброды приготовила в дорогу. Я их отдельно сложила. Там еще, кроме бутиков еще немножко, ну, чтобы вам не скучно было ехать.

— Маша, ну что ты… Я ведь еду скорым, там и вагон-ресторан есть, на крайний случай, а я вообще в дороге стараюсь не есть…

— И не думайте сопротивляться! Дорогая далекая, а я знаю, какая там еда, в этих вагонах-ресторанах…

И что на это ответишь?

Часть вторая

Путь домой

Глава десятая

Родина! Еду я на Родину!

И вот я понял, почему кассирша настойчиво предлагала поехать мне на следующий день. Честное слово, такого поезда я давно не видел, а ехать в подобном чуде мне не приводилось, наверное, никогда в жизни.

Это был самый древний и дряхлый купейный вагон, который я только видел в своей жизни. Вот не помню, когда еще я ездил в вагонах с деревянными ложами, которые опускались на странного вида металлических защелках. Говорят, такие вагоны убрали из эксплуатации в шестидесятых годах. Но больше всего меня умилило состояние электрики: в самом купе свет работал только сверху и только одна лампа дневного света из двух или трех возможных. Колпачки лампочек у изголовий были обмотаны проволокой, и ни одна из этих ламп не работала. Наверное, просто не могли заработать от старости.

То же самое в тамбуре — все держится на проволоке, веревочках и честном слове. Про туалет и говорить не приходится. Там даже стоять страшно, а уж присаживаться… Это цельная проблема получается. Вода. Воды в кранике нет. Это туалет ближний к моему купе, а что покажет тот, который ближний к проводникам? Там с водой было все в порядке. Но и в нем все держалось на веревочках, а вместо привычного краника для мытья рук стоял натуральный мойдодыр: деревянная емкость со сливом, в который вода заливалась сверху при помощи ведра. Единственное, что пока что радовало, так тот факт, что людей в вагоне было немного. Больше всего мне было интересно, когда люди начнут прибывать. В моем купе пока что не было вообще никого. Я пошел узнавать, где располагается вагон-ресторан, и выяснил, что в этом данном составе его попросту не предусмотрели.

Ничего более от проводницы я добиться не смог. Правда, она пообещала сделать через часа два-три, а точнее, четыре, чай или кофе — на выбор. А вот пиво, минеральная вода и прочие прелести цивилизации ей по прейскуранту услуг не предусмотрены. Потому придется обойтись без них, а чай будет без лимона, но если очень попросить, она поделится своим собственным лимоном за пару лишних рублей к чаю.

— Вагон сгорает за три минуты и тридцать четыре секунды, а потому от курения в купе воздержитесь, а если можно, курите только в тамбуре.

— Я вообще не курю.

— Ну и хорошо…

Какая верная поговорка: посмотри на проводницу, поймешь, в какой вагон ты попал. Проводница была бесформенной женщиной неопределенного возраста в мятой, подозрительной чистоте униформе. От нее веяло одним вопросом: чё вам надо? Ответ на который разумелся сам собой.

Надо отдать должное: ровно через два часа она принесла-таки чай. Через два часа появился и мой попутчик. В дороге главное — попутчик. В общем, я попутчика и не ждал. Это было неожиданностью. Дело в том, что до станции Батецкая мы еще не доехали, ну буквально пару минут осталось, а предположить, что человек может нарисоваться прямо из воздуха, я не мог. Моим новым сокупейником оказался невысокий, лысоватый полненький человечек, который постоянно потел и протирал лоб носовым платком. Он не сел, а плюхнулся напротив меня и стал тут же вытираться и отфыркиваться при этом, напоминая какого-то ленивого тюленя на лежбище. Ему бы еще тюлениху-мамку для полного боекомплекта и ничего больше не надо.

— Макаронский. Феофан Леонидович, — представился человечек, делая перерыв, чтобы отдышаться после каждого практически слова. — Ой, извините… запыхался совсем… знаете, эти вагоны… ой…

— Малюта, Павел Алексеевич, — представился я в ответ.

— Ой, хорошо, что Малюта… прекрасно, что не Скуратов… — это был, по всей видимости, проблеск язвительного юмора.

Моему собеседнику становилось намного лучше. Одышка исчезали, как на вылезшем на берег тюлене исчезают капельки воды. Тут поезд остановился. Это была Батецкая.

— Ну вот, Батецкая, — сообщил для чего-то очевидную истину попутчик.

— Простите, вы не поможете мне?

— В смысле?

— В смысле вещи растолкать, они в проходе остались.

Я выглянул в проход и понял, почему мой попутчик так запыхался. Он оказался обладателем четырех сумок и одного старого образца чемодана из коричневой кожи, с такими металлическими уголками, которые защищали его потрепанные от жизни углы от неурядиц очередного рейса. Сумки тоже были примечательными. Огромные, из какого-то современного дешевого, но крепкого материала. Клетчатые. Такими сумками часто пользуются современные челноки, снующие по городам и весям беспокойного и такого маленького мира. Я не знаю, что было в сумках этого человечка, но то, что они весили так, словно в них напихали даже не кирпич, а свинцовые пластины, причем напихали так, что места больше не осталось — пластину к пластине. С огромным трудом я помог затащить сумки по одной в купе. Они заняли проход полностью. Попутчик посмотрел на это безумие тесноты с сомнением и тут же стал пытаться рассовывать сумки под нижние полки. Но моя полка была занята моими вещами. Сосед покачал по этому поводу сокрушенно головой и стал засовывать свои сумки на третьи полки. Самому ему, естественно, это не удалось, пришлось мне, рискую сорвать поясницу, помочь ему заволочь, затолкать, закинуть эти страшные весом сумки наверх. Интересно, а когда рухнут под их тяжестью полки, в крепости которых я не уверен, что тогда? Я живо представил себе, как меня прихлопнет на нижней полке эта громадина и стало как-то не по себе.

— Ну вот и все…

— Простите, я не расслышал вашего имени-отчества…

— Павел Алексеевич.

Ага, не расслышал он. Не запомнил с первого раза, это будет точнее. Но обходительный, гад.

— Огромное спасибо вам, Павел Алексеевич! Вы себе не представляете, как вы меня выручили.

— Да что вы, не за что…

— Есть, есть, поверьте мне, есть… Знаете, я ведь специально на этот поезд брал билеты.

— Вот как?

— Да, знаете, этот поезд комплектуется вагонами в Молдавии, поэтому они такие… вот… И людей в нем ездит не так много. А вот завтра идет состав, который тут, в Питере складывают. Так в этот билетов не достать.

— Это верно, я мог взять только плацкарт. А привык все-таки ездить в купе. И не хочу привычки менять.

— Ну, вы тут, батенька, маху дали, — заметил попутчик.

Проводив взглядом рой мух, который пронесся по диагонали купе в поисках какой-никакой еды, я внутренне согласился с собеседником.

— А я, знаете ли, снабженец. Вот так. Везу инструмент. Скажете, почему не машиной? Справедливый вопрос. Так я скажу вам на это: откуда мне взять денег на транспорт? Мне сказали — привези… Ну, хорошо, что я везу только самое легкое. Остальное — это запчасти, они совсем не столько места занимают. Это получилось два контейнера. Я как подумаю, что эти два контейнера надо тащить через четыре таможни… У меня все документы в порядке. У меня всегда все в полном порядке. Загрузил, опечатал, отправил, а что дальше? Молись? Я теперь и молюсь. Я что, не хотел бы ехать своим транспортом, с комфортом? Ха? Не верьте, я сам в это не верю… И вот, из-за жлобства начальства я вынужден трудить не только свои родные ноги, но и руки… Так-то, мил человек!

Я понял, что вставлять свои пять копеек не стоит пытаться. Пусть человек выговорится.

Тут поезд тронулся, и через две-три минуты появилась проводница с чаем. Мы немного попрепирались по поводу валюты, которой мне с ней рассчитываться — у меня были только рубли и небольшое количество гривен, проводница же возжелала леи или зайчики. Леи, наверное, потому что Молдова — конечный пункт назначения поезда, а зайчики, тут уж моя фантазия отказывается трудится, откуда мне знать, для чего ей зайчики понадобились.

А далее последовал почти получасовой монолог снабженца, он длился все то время, которое мы ехали между станциями Батецкая и Уторгош. Он продолжался и далее, но на остановке Уторгош я не выдержал и вышел из вагона, типа подышать свежим воздухом. Стояла летняя июльская жара, не смотря на то, что было уже семь часов вечера, облегчения как-то не чувствовалось. Купе не было не только кондиционированным, думаю, простейшая вентиляция в нем напрочь отсутствовала. В легкий спортивный костюм я успел облачиться задолго до прихода своего визави, и это меня немного спасало, но вся проблема в том, что немного.

Как только через минуту ровно поезд тронулся, а я вернулся в купе, как мой сосед как ни в чем не бывало, продолжил:

— И все из-за этого проклятого Приднестровья. Это же огромная оффшорная зона. Это такие объемы контрабанды, которые никому не выгодны, кроме России, разумеется.

— Почему России? — не выдержал я на свою беду, и вставил свои пять копеек в чужой монолог.

— Ну это же само собой разумеется. Кто поддерживает эту республику? Россия. Молдова давным-давно навела бы там порядок. Поверьте мне. У нас в стране порядок. Да, есть проблемы, да, зарплаты маленькие. Но если есть зарплата, есть и перспектива. А что там? Безработица, хаос, мрак… Если бы не Россия!

— Если бы не Россия, возможно, мы с вами не разговаривали бы тут, тем более, так свободно.

— Извините, я вас, Павел Леонидович…

— Алексеевич.

— Простите, Павел Алексеевич, не пойму.

— Отчего же?

— Логики в ваших рассуждениях не видно.

— Знаете, я был в Бендерах, когда туда вошли молдавские полицейские и знаю, как они наводили там порядок. Так вот, если бы не Россия, там действительно был бы порядок. Кладбищенский.

— Ну, это вы, батенька, преувеличиваете.

— Это не я преувеличиваю, это вы тогда преувеличивали угрозу своей Великой Молдове. Но я не вижу в этом предмет для дискуссий. Скажите, какая ваша официальная зарплата?

— В смысле?

— Ну, в смысле, сколько вы получаете на своей работе?

— Тысячу двести лей.

— Это примерно сто двадцать — сто десять долларов.

— Скорее, сто двадцать, чем сто десять.

— Очень хорошо, а сколько вы платите зимой за отопление?

— Ну… это вопрос ниже пояса…

— Просто я хорошо знаю, какие цены на отопление в Кишиневе. И хорошо знаю, что тот же сантехник в ЖЭКе получает сто лей зарплаты — официально. И не говорите мне, что у вас так все хорошо и распрекрасно. Потому что большинство ваших соотечественников находятся на заработках. Какая-то часть по Европе, но намного больше у нас, в России.

— А вы, батенька мой, Павел Алексеевич, просто какой-то шовинист великорусский получаетесь.

— Да нет, я просто стараюсь оставаться честным человеком, и не более того. Вот, можно задать вам откровенный вопрос?

— Отчего же, я открыт для любых дискуссий.

Ага, сейчас его любовь к открытым дискуссиям мигом пройдет. Откровенный вы наш.

— Скажите, сколько вы воруете на своей работе?

— В смысле?

Лицо моего попутчика стало совершенно потухшим и стало выражать даже какую-то скрытую неприязненность.

— В том смысле, что прожить на сто двадцать баксов в месяц немыслимо даже в Молдове, поэтому вы должны как-то прирабатывать. Учитывая, что вы снабженец, думаю, вам прирабатывать нет необходимости. Вот в этом грузе, что вы везете, сколько контрабанды?

— Ни одной единицы! — как-то отчетливо громко произнес мой невольный собеседник. При этом он корчил мне рожи и делал какие-то странные знаки.

— Послушайте, я вас очень прошу, я понимаю, что вы в этом деле неопытный…

И он наклонился ко мне, обдав несвежим дыханием, наверное, забыл почистить зубы, начал отчетливо шептать:

— Если хотите, чтобы у вас были неприятности на таможне, скажите о чем-то таком соседу. Знаете, проводники, они все слушают. Я не знаю, как это получается, а потом все сдают таможенникам. Можете мне поверить. Каждый проводник что-то везет через границы. Чтобы у них проблем не было, они закладывают пассажиров. Например, скажите, что не знаете, куда спрятать не задекларированную валюту, можете быть уверенным, что вас и купе будут обыскивать со всей тщательностью, на которую таможенники способны. Ляпните что-то про украшения или про технику в бауле — у вас тут же ее изымут, вы даже пискнуть не успеете. Большинство контрабанды пресекается благодаря стукачеству. Запомните это, друг мой. Поэтому говорите в вагоне про все, что угодно, только никогда не говорите про то, что действительно важно.

— А у меня нет проблем с таможней: везу сувениры родителям, золота, валюты и драгоценностей с собой не везу.

Интересно, я что, идиот, возить кэш через границу, если у меня есть кредитная карта? В любой точке Украины могу снять деньги.

— У меня тем более. Каждая единица задекларирована…

И ровно через минуту появилось заспанное лицо проводницы. Я рассчитался за чай, поблагодарил за лимон, который мне положили в стакан, договорился, что в следующий раз обязательно закажу двойную порцию чая, тем более, что машенькины бутерброды надо будет как-то уничтожить. Судя по всему, сосед в этом деле составит мне приличную компанию. У него с аппетитом должно быть все в полном порядке.

В подтверждение моих слов сосед вытащил из чемодана сверток, в котором оказалась курица-гриль достаточно приличных размеров, жирная, покрытая аппетитной золотой, местами чуть почерневшей корочкой. Феофан Леонидович Макаронский вытащил курицу из пластикового пакета, снял фольгу, разложил пакет на столе, чтобы не капать на одежду, аккуратно взял курицу за лапы, повернул к себе хвостовой частью и тут же впился голодным жадным укусом прямо в куриную задницу. Сок брызнул по его лицу, глазки тут же закатились в туманном блаженстве, меня тут же чуть не стошнило, и я понял, что только появится следующая станция, как мне понадобиться глотнуть свежего воздуха. Воздух в купе, и без того достаточно спертый, мгновенно пропитался запахом дешевых острых специй. У меня даже дыхание перехватило. Слава Богу, что до ближайшей станции оставалось всего пару минут (это был один из самых коротких перегонов на нашем пути). Я извинился и, под согласное мычание соседа, выскочил из купе.

Глава одиннадцатая

Запах женщины

Когда я через десять минут зашел обратно в купе (мы только отъехали от станции Сольцы и лишнего повода мне, некурящему, торчать в тамбуре не нашлось), то попутчик уже курицу приканчивал. На пакете, как на поле боя, валялись обглоданные и разгрызенные на труху кости. Тут теперь даже кошке делать нечего. Казалось, что мой сосед собирается уничтожить курицу до основания и очень в этом деле преуспевает. На пакете красовалось только два куска грудинки, которые он с успехом рвал зубами.

— Фнаете, пофему я опофдал ф куфе? — произнес голодный попутчик, еле открывая набитый едой рот. Я пожал в ответ плечами, по-видимому, это было воспринято, как сигнал рассказывать дальше.

— Эфо фсе зафах фенфины…

— Что?

Но сосед только что отправил в рот последний кусок курицы, который оказался слишком велик и теперь старательно пережевывал его, выпучив глаза и напрягаясь так, что я стал подумывать, не надо ли спасать его от мясного завала, заодно, прикидывая, как это делать в наших походных условиях. Но вот сосед еще больше вытаращил зенки, сделал шумное глотание с довольно неприличным призвуком (я тут же подумал о том, что некоторые выпускают газы, когда поедят, а вот некоторые умудряются еще и до того)…

— Я хотел сказать, что во всем виноват запах женщины.

— Что???

— Дорогой мой, в этой дороге вы преодолеваете четыре таможни: русскую, белорусских — две и украинскую, кстати, самую зловредную. А мне приходится проходить на две таможни больше!

— Это интересное замечание, а при чем тут женщина?

— Это не женщина, это ее запах!!! Точнее, это мой проверенный прием…

— В смысле?

— Знаете, если я буду проходить каждую таможню так, как принято, то мне никаких денег не хватит груз довести в целости и сохранности. Или его цена в конечной точке окажется такой, что мама не горюй!

— А при чем тут запахи?

— Это все просто до… неприличия просто.

— Вот как? (я вложил в эту фразу максимум иронии).

— Не думайте, я что делаю, обычно именно так (он сытно отрыгнул): я появляюсь со своим грузом почти перед самым отправлением и влезаю в ближайший вагон. Зачем, спросите вы, вижу, что хотите знать!

Мне знать не хотелось, но я уже боялся пожать плечами, потому что это было сигналом, который сосед воспринимал однозначно.

— Так вот, я протаскиваюсь по вагонам со всеми своими причандалами, протискиваюсь, создаю массу неудобств всем, и себе, в первую очередь. И только для того, чтобы оценить контингент, который проводниками в этом поезде… А большинство проводников — женщины. И мне нужна только одна из них. Это третий вагон… Я ее не видел, но я ощутил ее запах. Понимаете?

И он закрыл блаженно глаза… А я подумал о том, насколько женщина должна не мыться, чтобы ее запах ощущали уже в коридоре… Хотя…

— Сейчас будет перегон Дедовичи — Сущево, мы по нему идем около часу… Самое время будет навести мосты…

— Наверное, вы знаете уже все бригады, которые едут по этому маршруту?

— Ошибаетесь, этот маршрут для меня раза два в году, не чаще.

— Вот как?

— Да… с вашего позволения, я минутку отдохну…

Я понял, что огрызки со стола убираться не будут, вздохнул, а сосед мгновенно, отклонившись на полку захрапел, да так громко, что мне стало не по себе. И за что я прогневил Господа, если придется засыпать под этот рев?

Интересно, какая это должна быть женщина, чтобы клюнуть на этого типа? Хотя, что я знаю о типах? Может, он обаяшка невиданная и берет своей неземной красотой и обаянием. Красота такого типа, когда вдоль и в высоту примерно одинаково? Я просто обалдел, представляя, какую девушку (женщину) он может обаять… что же, иногда иметь художественное воображение бывает не слишком приятно.

Понимая, что рев этого лося я долго выслушать не смогу, я выскочил в проход. Двери соседнего купе были приоткрыты. Там сидели две старушки. Они сидели с открытыми ртами, прислушиваясь к тому, что происходит тут по соседству. Мне было понятно их состояние. Но и не более того. Помощи от меня им дождаться было трудно. Я пожал плечами, перехватив их полный ужаса взгляд, для большей убедительности развел руками и отправился посмотреть, или не могу с кем-то пообщаться, пока мой попутчик не отправился за запахом женщины.

Пообщаться было не с кем. Я потолкался в тамбуре. Посетовал на то, что отсутствует вагон-ресторан, тут же получил два приглашения присоединиться к столу (у нас очень отзывчивый народ, особенно в том, что касается поесть) и три-четыре предложения закурить. Мне стоило большого труда от всего отказаться. Время быстро неслось по стыкам рельсов железной дороги, как будто забивало клинья между мной и соседом. И все-таки я не последняя сволочь.

Памятуя, что попутчик собирается через пару минут отправиться в экспедицию за странным запахом, но не тайги, я вернулся в купе. До Дедовичей оставалось еще три-четыре минуты, как сосед мгновенно перестал храпеть и очнулся.

Он внимательно посмотрел на стол, быстро догрыз какую-то, чудом упущенную, косточку, широким, хорошо отработанным жестом смел остатки пиршества в большой полиэтиленовый пакет, который тут же отнес из купе вон. Он вернулся, запихивая на ходу в пасть три-четыре ментоловых жвачки, думаю, что без сахара.

— Вы готовы? — поинтересовался я как бы между прочим.

— Я фсегда готофф… — сообщил сосед, вытаскивая из чемодана бутылку «Букета Модавии».

— Мой лифный рефепт… Пофле фтакана фина фенфина готоффа, ферез фетферть фаса фаздефается фама…

— Ну-ну, удачи вам… — заметил я не без иронии.

Он выставил жирную пятерню, видимо, запачкался, когда выносил обертку с остатками еды, критически посмотрел на руку и на одежду, не заметил ничего страшного, небольшое жирное пятно на брюках было почти незаметным, вытер руку, как мог, тем же носовым платком не первой свежести, подхватил сосуд с алкоголем и быстро исчез куда-то в пространство, то, которое за проходом.

Я понял, что смогу, наконец, немного отдохнуть и привести себя в порядок, заодно не помешает обзавестись двойной порцией чая и начать уничтожать бутерброды, которые мне припасла Машенька. Как-то я проголодался, настолько, что мне уже начали предлагать поесть. Сердобольная публика ездит у нас в поездах. Это еще Бисмарк заметил.

Бутерброды! Это самое главное. А то я начинаю нервничать. Тут появилось вечно сонное лицо проводницы. Она принесла два стакана чая, две дольки лимона и четыре пакетика сахара. Все было принято с превеликой благодарностью. Я достал из пакета все бутерброды, разорвал пищевую пленку, в которую их замотала Машенька, и через несколько минут почувствовал, что голод постепенно отступает. Накатывалось спокойствие и умиротворение. Наверное, было еще хорошо и оттого, что мой попутчик таки занялся осадой какого-то женского сердца. Во всяком случае, во время уничтожения бутербродов он не появлялся…

После бутербродов я почитал, а когда мы стали подъезжать к Сущево, вышел в проход. Там стоянка была около десяти минут. Можно было воспользоваться возможностью прогуляться по перрону и глотнуть немного свежего воздуха. Кроме меня на перрон вышло еще несколько человек, в основном, мужчины и несколько женщин, которые тут же защелкали зажигалками, чтобы жадно выкурить парочку сигарет.

По перрону шествовала бабулька довольно жалкого вида. Она просила милостыню. На ее морщинистом лице была написана такая тоска, что я не выдержал, хотя я, обычно, никому не подаю, принцип у меня такой по жизни, а тут рука сама потянулась в карман. Полусотенная бумажка перекочевала к бабульке, та прошептала мне что-то типа «СпасиГосподиСынок» и, приняв подаяние, как должное, пошла дальше. Она явно нацелилась на довольно упитанного мужчину в хорошем спортивном костюме.

Мужчина лет сорока с широкомордой внешностью, одетый в довольно приличный костюм, дорогой, скорее всего, воронинский (этот модельер до сих пор популярен у некоторых типов на Украине), понял, что ему никуда не деться. Вытащил портмоне, стал в нем рыться, при этом неприятно морщился. Как только подошла бабулька, он сказал достаточно отчетливо:

— Бабушка, у меня только гривны остались, возьмете?

— Это какие такие грины?

— Украинские деньги, бабушка, — терпеливо объяснял мужчина.

— Так ты, сынок, с Украины? — и бабулька сокрушенно закивала головой.

— Ну да, бабушка, с Украины.

— Бедненький. Тяжело там вам. Бедные вы… Погоди-ка…

И бабулька вытащила из сумки большое красное яблоко, протерла его рукавом и протянула мужчине.

— Бери, сынок, бери…

— Да вы что, бабушка? Посмотрите на меня, разве похоже, что я плохо живу или голодаю?

— От подарка убогой не отказывайся, сынок…

Мужчина оторопело, открыв рот, смотрел вослед бабушке, которая, покачивая головой, громко шептала: бедненький, на Украине… как же ж они там живуть? Бедненький… В его руках краснело, как горячее сердце, большое спелое яблоко.

Было намного позже десяти вечера, наверное, близко к одиннадцати. В это время я обычно не сплю, но в поезде — совсем другое дело. В поезде приходится спать в два раза больше, чем в нормальной обстановке, в смысле, не в поездке. Я уже устроился спать, даже свет выключил. Тут дверь купе со скрипом распахнулось и в нее засунулась счастливая физиономия пресловутого Феофана Леонидовича, который отправился за запахом женщины.

— Я вас побеспокою, нет, нет, вставать не надо, вы только голову подберите поглубже, мало ли что…

Он все что-то жевал. Я предпочел-таки убрать голову в самое защищенное место. И тут случилось чудо. Наверное, запах женщины действует омолаживающее. Потому что попутчик-снабженец, который в моем присутствии постоянно задыхался, сейчас, как молодой силач, легонько стягивал с полок совершенно неподъемные сумки. Он выбросил одна сумку за двери, а вторую подхватил сам.

— Я сейчас вернусь, — заговорщицким тоном сообщил он. — Иду, дорогуша… — прошептал он за пределы купе.

Конечно, меня разбирало любопытство, что это за дорогуша, но, как человек интеллигентный, я не собирался переться в проход, обойдется.

Через минуты три-четыре дверь открылась, сосед с прежним энтузиазмом выволок в проход последние сумки, так что теперь он остался обладателем только одного чемодана. Остальное все перекочевало в какое-то смежное купе.

— Готово, — заявил он, подмигнув для чего-то. — Скоро таможня, а я уже готов. Пару минут и я на месте.

Не знаю, почему это люди так боятся таможни? Я всегда проходил таможни без проблем. Анекдот даже прочитал: «Чем больше узнаю таможенников, тем больше нравятся гаишники». Не понимаю. Если с документами все в порядке — к тебе не смогут придраться. Даже если захотят — не смогут. Главное — вести себя спокойно и корректно. А вот мой сосед вел себя не просто нервно, а супернервно.

Понимаю, почему к нему все таможенники и пограничники относились с таким недоверием. Впрочем, в его судьбе таможенной женское участие оказалось как нельзя кстати. Счастливо миновав обе таможни, я заснул — уже на белорусской территории.

Утро началось в часов около полседьмого утра, мы должны были подъезжать к Жлобину, если не опаздывали. Тут в купе засунулось помятое и заспанное лицо проводницы.

— У вас мухи есть? — лениво поинтересовалось лицо.

Мухи были. Благодаря попутчику, который периодически куда-то сновал всю ночь, мухи в купе набились дружной толпой и сильно мешали спать. Я накрылся простыней с головой и только так смог как-то заснуть под самое утро. Высунув нос из-под простыни я вежливо сообщил лицу:

— Угу…

Тогда вся проводница зашла в купе. Она несла в руках сомнительной чистоты серенькое вафельное полотенце. Проводница внимательно оценила обстановку в купе, прицелилась где-то в район главного скопления мух и стала отчаянно хлопать полотенцем, стараясь выгнать мух в проход. Часть мух от изумления высыпалась из купе, за ними последовала проводница с сознанием собственного долга. Я от изумления замер, не мог даже пошевелить конечностями, даже головой. И только через несколько минут меня начал разбирать смех. И я не мог остановиться до тех пор, пока мы не приехали на Украину.

Глава двенадцатая

Беседы на окраине Украины

В Овруче мы оказались почти в одиннадцать по местному времени. После того, как пограничники и таможня покинули наше купе (людей было немного, и досмотры совершались оперативно), у меня оставалось еще двенадцать минут на все про все.

Я решился пройтись по перрону, тем более, что в Овруче есть свои железнодорожные достопримечательности. Знаете, это как на какой станции: есть места, которые знамениты стеклом и хрусталем, есть места, где работники местной фабрики получают зарплату мягкими игрушками, а в Овруче есть небольшой заводик, который делает самое лучшее во всем союзе сгущенное молоко. Самое вкусное то, которое носят в больших жестяных трехлитровках, там почти пять кило сгущенки. И она самого лучшего качества. Я всегда стараюсь в Овруче взять одну-две банки такой сгущенки. Теперь решил взять две. Цена на них почти на треть меньше, чем в магазинах. Одна маме, вторая — дяде, сладкое приложение к юбилею.

Нет, ну кто в здравом уме и трезвой памяти решится отказаться от большой банки сгущенки в подарок? Она в магазине знаете, сколько стоит? То-то же…

Хорошо, что таможня осталась позади. Теперь никого моя сгущенка волновать не будет.

Овруч безумно богат лесами: вековыми дубами, стройными соснами, которые по качеству не уступают даже карпатским своим соплеменницам, а еще противовампирскими осинами. Отсюда лес расходится по всей Украине. И не только. Грузятся вагоны на матушку-Европу, ведь эти леса намного ближе сибирских… А еще Овруч знаменит сгущенкой. Сами понимаете, тащить домой вагон леса как-то не с руки, а вот банка сгущенного молока — это весчь!

Ладно, открываю секрет — я сам до безумия люблю сгущенку. И когда открываю баночку, то уничтожаю ее в один присест, прекрасно понимая, что это просто медленная смерть поджелудочной железе. И ничего с собой поделать не могу. Когда в мои руки попадает засахаренная банка сгущенки, как я тут же помещаю ее водяную баню и варю часа два-три, пока она снова не превратиться в удобоваримый продукт. И тогда продолжаю испорченное было пиршество.

Ну, я ведь гимн сгущенке пою только потому, что мой сосед благополучно пропадает где-то на женской половине поезда, появился только на досмотр погранцами да таможенниками, показал им чемодан с едой, потом пополнил какие-то съестные припасы и погнался снова по старому следу.

А я остался один в купе, что может быть лучше? И я не знаю.

И уже почти когда поезд начинал движение, я увидел немолодого седого мужчину, который быстро бежал по перрону. У него был в руках толстый портфель, скорее всего, еще один командировочный, — решил я про себя. И еще мелькнула мыслишка, что это сюда — слишком уж мое купе стало пристанищем всяких опаздывавших. И ровно через минуту мое предположение оправдалось, когда этот мужчина оказался в открытом дверном проеме и довольно сиплым голосом поздоровался.

— Здравствуйте, к вам можно присоединиться?

Только сейчас я смог рассмотреть его немного лучше. Он был суховат, с чуть ввалившимися щеками, крючконос, остроглазый, немного напоминал Ланового, но череп был покрыт густой шевелюрой и годочков ему было на десятка полтора меньше. В любом случае производил достаточно приятное впечатление, одет был в официальную форму: костюм в светло-коричневом тоне с темно-коричневым галстуком, который был пришпилен золотой булавкой к рубашке. В булавке торчал кристалл от Сваровски — уверен, я эти приколы хорошо знаю, мне самому таких булавок подарили три штуки, зная, что я галстуков терпеть не могу. Особенно старалась теща — две булавки как раз ее рук дело. Она всегда считала, что мне намного лучше в костюме с такой булавкой, торчавшей у груди. Я всегда повторял, что эта ее булавка когда-нибудь проткнет мне грудь и вопьется прямо в сердце. Мне отвечали всякий раз, что это все глупости и кристаллик не даст проникнуть глубоко, даже если и уколешься. Но я твердо стоял на своем и ни одной булавкой так и не был пришпилен, чем несказанно гордился. Для настоящего подкаблучника это есть подвиг! И если бы вы знали, сколько подвигов совершает истинный подкаблучник почти каждый день! Наверное, в этом тайный смысл жизни у тех, кто всю жизнь находятся у женщины под каблучком.

— Прошу вас… — я постарался быть лаконичным.

— Ну вот, я только расположусь…

Он расположился: забросил на полку портфель и поправил узел галстука, усевшись напротив меня. Поезд пока не двигался, хотя уже было время.

— Вы один? — продолжал аккуратно интересоваться новый попутчик.

— Нет, есть еще один интересный молдаванчик, только он вышел, — почему-то разоткровенничался я.

— Вот как? А я надеялся занять нижнюю полку.

— Ну, это не проблема. Я ведь в Могилеве-Подольском выйду, сможете со спокойной совестью занять мое место.

— Застолбил! Мне ведь до Кишинева.

— А почему так, на выходные глядя?

— В понедельник в Кишиневе начинается международная конференция, хочу приехать немного заранее. У меня еще пару встреч намечено предварительных.

— А чему посвящена конференция?

— Историческая. Об исторических контактах Молдавии, как унитарного государства.

— Интересно.

— А что тут интересного? Интересное будет на конференции. Вот, мне, например, как быть? Меня попросили напомнить о тесных контактах украинских гетманов и молдавских господарей во время Освободительной войны Хмельницкого.

— Ну да. Там даже Тимоша хотели за молдаванку замуж, ой, простите, женить на молдаванской господине…

— Вот как, вы в курсе? Странно…

— Так я ж из тех мест…

— Там в городе слышно, как дышат историей камни… Так, что ли?

— Именно так.

Поезд тронулся. Мой собеседник улыбнулся и перекрестился. Губы его что-то прошептали, так неслышно, что я и не сразу сообразил, что это подорожная молитва.

— Кстати, а где же наш сосед?

— Он ушел за запахом женщины. И пока что не вернулся.

— Вот как? — его лицо перерезала тоненькая ироничная ухмылочка.

— Наверное, запах оказался слишком сильный, — пошутил я, в тон его иронической улыбочке. Но перемывать косточки долго не пришлось: молдаванчик ввалился в купе какой-то слишком расстроенный…

— Вот, стояли знаете из-за чего? — я пожал плечами. — Из-за меня!.. Феофан Леонидович.

— Маркиян Назарович.

— Интересное имя, — я вырвал инициативу разговора на себя.

— Старинное, украинское.

— Извините меня… — я все-таки недооценил соседа-молдаванина. Он смело влез в беседу и стал тянуть одеяло на себя. — Это впервые, чтобы эта дура не смогла протащить груз. И какой груз — плевый. Правда, таможня украинская это что-то. И не сработало. Меня за барки — или бабки или слазь с поезда вместе с хламом. Чейчас! Я конечно, говорю, бабки. А они столько залупили! Боже мой, на них креста нет. По сотке баксов за сумку. А я им говорю: там нет на сотку. За такие бабки забирайте сумки себе. Они же посмотрели. Им мои запчасти до задницы.

— И что вы? — холодно поинтересовался человек по имени Маркиян.

— Торговался. Говорю — сотню за все не дам. Только двадцать. Те смотрят на меня, как на придурка. Говорят, за двадцатку, ты все самолично с поезда снесешь, или мы тебе такого носильщика вызовем, что ты ему потом и пять сотен отдать не постыдишься. А я-то не люблю, когда меня, как лоха, разводят. Так получилось, что торговался я до победного.

— И какова была победная сумма? — поинтересовался Маркиян.

— Полтинничек пришлось отдать. Эх, жалко, а что поделать? Надо будет его к командировочным потерям отнести. А-а-ах, не получиться. Итак уже непредвиденных расходов лимит перебрал. Кранты. Не получиться.

— А что она? — поинтересовался я.

— В истерике, — заговорщицким тоном ответил Феофан Леонидович. — Простите, можно я вас побеспокою?

Маркиян Назарович переместился на мою полку, а молдавский попутчик стал рыться в своем необъятном чемодане. Вот он вытащил бутылку коньяка, похоже, это был «Белый аист», хотя я мог и ошибиться.

— Пойду утешать… Как раз есть времени немножечко…

Пошаркав и потолкавшись в самую меру, чтобы как раз успеть порядком надоесть, Феофан Леонидович со стоном покинул купе с заветным флаконом в руке.

— Думаю, после такого утешения вторую украинскую таможню он пройдет без проблем, — самодовольно съязвил я.

— Все может быть. Так я переберусь обратно?

— Как хотите, Маркиян… э… Назарович.

— Точно…

— Что точно?

— Точно вспомнили имя-отчество.

— А-а-а-а-а…

— Я ведь знаю, мое имя и отчество часто шокируют случайных знакомых. Теперь же я успел научиться не обращать на это внимания.

— Раньше приходилось труднее?

— Намного труднее. Интересно, что это за женщина, которая решилась смешать запахи? — это съязвил мой новый сосед.

— Вы знаете, я человек не любопытный, во всяком случае в том, что касается частной жизни отдельных граждан.

— Это хорошее дело. А я вот по своей основной профессии как раз и копаюсь в чужой частной жизни.

— И насколько часто приходится копаться?

— Почти все время.

— Вы журналист?

— Хуже, я историк.

— Ну… да… да… да… И интересно, как быть историком в стране, где история самая непредсказуемая вещь?

— Сказать честно?

Я утвердительно кивнул годовой.

— Отвратительно!

И мой новый спутник достал из портфеля плоскую стальную фляжку, по всей видимости, наполненную чем-то горячительным.

— Интересно, а почему вы решили, что я журналист, я ведь говорил о том, что участвую в исторической конференции?

— Я не слишком силен в логических построениях, да и слушал, честно говоря, в пол-уха.

— А-а-а, ну это резко все меняет. Значит, вы не мент, не эсбэушник, не налоговик, иначе бы вы сразу же заметили бы несоответствие. С чем, с чем, а с памятью, особенно на детали, у этих ребят все в порядке. Да и логика железная. А вы, скорее всего, человек творческий, продюсер, например: никакой организации мысли: безудержный полет фантазии и ничего больше… (интересно, как он это определил, честное слово, не пойму).

— А что, у нас историки часто сталкиваются с представителями органов?

— Ну, не так часто. Но сталкиваются. Особенно когда приходится кроме исторической науки еще заниматься и каким-то бизнесом.

— И каким бизнесом вы занимаетесь? В принципе, меня это мало интересует, я только чтобы поддержать разговор.

За это время сосед достал уже два маленьких стаканчика, как раз под крепкий напиток, я же распаковал очередную порцию Машенькиных бутербродов. В купе стало витать запахом отличной домашней буженины. Это коронный номер Машеньки. А такие бутерброды самое милое питание во время дороги, особенно когда вагон-ресторан куда-то делся. Господин историк налил.

— Прозит! По маленькой! — зачем-то сообщил он, опрокидывая профессиональным движением стопочку в горло.

— За Родину! — зачем-то брякнул я и повторил отточенное движение попутчика. Хотелось добавить еще и «За Сталина», но кто знает, как бы воспринял эту шутку историк на моей исторической родине? Напиток оказался крепким и в тоже время, приятным на вкус коньяком с интересным букетом, явно не молдавский и, тем более, не российский.

— Я начинал историком еще в советские времена. Знаете, тогда сложно было становиться историком-профессионалом. Много было очень скользких тем. Я же человек не конфликтный и, более того, трусоватый. Вот и выбрал тему, которая была самой беспроигрышной, на мой взгляд. Я изучал национально-освободительную войну, которую в народе называют Хмельниччиной. Тогда тоже были запретные темы в этой войне, например, еврейские погромы, которые были в маленьких городках, которые занимали войска Хмельницкого. Вот вы представьте себе: подходит к маленькому городку войско Хмельницкого, с ними толпы татар. А в городке засел польский гарнизон. Поляков мало, понимают, что долго не выдержат, помощи им ждать тоже вроде не от кого. И что делать? А в городе населения — поляки, армяне да жиды. Вот они и договаривались с Хмельницким, мол, отдаем вам жидов со всех их имуществом, а нас мол, пощадите. Мы уйдем с войском. Единственным, кто евреев тогда защищал был Ярема Вишневецкий. Единственный польский полководец, который был равен Хмельницкому воинским гением. Да какой он польский — украинский магнат, который не предал присягу королю польскому. Православный человек, который строил православные храмы и защищал веру перед польскими иезуитами. Еще одна запретная тема. И тогда. И теперь, тем более.

— Неужели и теперь запретные темы существуют?

— У нас демократия. У нас запрещенных тем нет. У нас просто есть темы, на которые ты никогда не получишь грантов. Вот на то, чтобы доказать, что Мазепа вел Украину к евроинтеграции денег отвалят — по самое завались, или на то, чтобы доказать, что Бандера[6] и его лесные солдатики были ангелочками, которые с фашистами ничего общего не имели, тоже деньги найдутся — и не малые. А вот на правду — на нее денег нет. И на честное слово тем более.

Он разлил еще по одной.

— Знаете, кто правят Украиной?

Я пожал плечами в ответ. Украинские власти — это украинские проблемы. Кого выбирают, того и имеют, точнее, кого выбирают, тот их и имеют. Если бы не родители, меня бы шерохи вокруг украинской власти вообще не интересовали. А так, приходится приглядываться по немножку.

— Маргиналы. Тупое бычье с разумом узколобого крестьянина. Они умеют только тянуть к себе на подворье. Помните, как в фильме: ты не путай своих овец с государственными? Так у них государственных овец не существует в принципе. У них и государственного мышления не существует в принципе. Я скажу вам, как историк. И это историческая правда. Знаете, что Ющенко — это настоящий украинец, украинец до мозга кости. И это правда. И эта правда пугает! Не дай бог, чтобы щирый украинец стоял у власти слишком долго. Страну продаст на корню. Потому что ему от власти уходить и страна — это его огород лишь на время. Значит надо из этого огорода перетащить в свои закрома все, что только возможно. А еще лучше продать, кому-нибудь, но продать… Звонкая монета — вещь, которая всегда греет душу.

Тут он быстро разлил по третьей и, не дожидаясь меня, быстро опрокинул стопочку внутрь.

— Я вам так скажу. Да, скажу, черт с ним, пусть меня и сдадут! Мы не заслужили государственность. Мы не завоевали ее, мы не окупили ее своей кровью. И мы не ценим нашу государственность, ибо не заплатили за нее достойную цену. А что не цениться, то быстро теряется. Я уверен, что очень скоро мы нашу государственность потеряем.

— И нет никаких шансов?

— Есть… Нет, точнее, он может появиться. Шансы всегда возникают и исчезают. Как только Украиной будут управлять не-украинцы, этот шанс появится.

— Внешнее управление?

— А-а-а-а… назовите, как хотите, только сделайте что-то хорошее… Давайте еще по-маленькой, а?

И мы дали…

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

И это мой город в яме

Город Могилев-Подольский называют еще и «Городом в яме». Это похоже на правду. Город со всех сторон окружен высокими холмами, речка Днестр прорезает эти холмы, а ее долина с одной стороны молдавская, там расположено село Атаки, а с другой — украинская, именно там и расположен город Могилев-Подольский.

Это именно город, город, а не городок, который потом, по необходимости, стали называть городом областного масштаба, например. Тут сразу же чувствуется городской уклад. И эта самая знаменитая в городе базарная площадь — это тоже часть города, а не место под ярмарку, которое в селе заполняется время от времени, согласно негласному ярмарочному расписанию.

Я въехал в свой родной город на большом тепловозе, гонимый скукой по родному очагу, ностальгией и жуткой неуверенностью в завтрашнем дне. Почему-то мне всегда в трудную минуту помогало вернуться к корням, побеседовать с родителями, сходить на могилы бабушек и деда (второй дед пропал в Великую Отечественную, под Харьковом — навсегда, и где похоронен, неизвестно). Я въехал в родной город уже не мучаясь перепоем и головной болью — после третьей я принял две таблетки цитрамона, а потом еще две. Помогло. Голова к Могилеву-Подольскому стала почти светлой.

Поезд дернулся, противно заскрипели тормоза, еще мгновение — открывается проем вагона, под которым уже стоят бодрые пограничники. Беглый взгляд на паспорт, который даже не открывают — их я не интересую, сейчас будут проверять тех, кто в вагоне остался… Я спрыгиваю, ловко подхватывая сумку, которую мне любезно помог вынести молдавский снабженец с таким простым именем-отчеством, Феофан Леонидович, распрямляюсь и вижу родителей…

— Здравствуй, мама…

И вижу ее слезы… а вот отец — он просто обнял меня. Отец не любит пустых слов, к таким он относит и слова приветствия.

Знаете, я люблю свой город. И не потому, что там живут мои родители, но еще и потому, что я просто люблю его. И не могу объяснить это. И не считаю, что это нуждается в объяснениях.

Мне нравится в этом городе все: и его шумный базар, с грязью, людской суетой, постоянными приветствиями знакомых, которых в этом городе и у меня, и у родителей немеряно, пока до конца базара дойдешь, половину знакомых увидишь, хочешь увидеть вторую половину — пойди на базар завтра. Ведь тот, кто не был на базаре сегодня, обязательно появится там завтра… В размеренной жизни маленького городка нет смысла закупать продукты на неделю вперед. Всегда хочется чего-то свеженького. А свеженькое есть — вот, на базаре. Как-то так устроенное это место, базар, что в самом центре городка. И откуда не идешь — к базару повернешь непременно. А уже от базара раньше плясала вся городская жизнь — тут и ларьки, кабачки, винные лавки располагались исстари. И сейчас располагаются, только называются по-новому, по-современному.

А еще я люблю свой город за его холмы… Старик Бродский писал, что смерть это всегда долины, а жизнь — это всегда холмы… Не знаю. Единственный город, который опровергает гения — это мой родной Могилев-на-Днестре, или Могилев-Подольский. У нас кладбище расположено на высоком холме прямо над городом… Вот и получается, что жизнь течет в долине, а смерть забралась в холмы. И с высоты этого холма смотрят на город мои родные, которых уже нет со мной, смотрят в эту вечную красоту, смотрят, как и я когда-то буду смотреть, вполне вероятно… Почему-то никогда не видел ничего красивее, чем этот вид с холма…

Когда-то мне запомнилась фраза «лучший вид на этот город, если сесть в бомбардировщик»… Кто его знает, какие у кого сложились отношения со своим городом? Бывает и так. Бывает, что яма, в которой город расположен затягивает не только тебя, но и твою семью, твоих близких, что талантливый человек спивается, так и не соизмерив масштаб своего таланта с узкими рамками маленького исторического центра… А у меня проще. Без излишней трагедии… Возможно, все дело в том, что я вовремя свой городок покинул? А чтобы любить свой город, что же, достаточно порой и того, чтобы в там были могилы самых близких тебе людей…

А сейчас я смотрю на свой любимый город — город моего детства, и понимаю, что эта красота всегда будет со мной. Вот река, которая вырывается из-за поворота, странно, но сейчас Днестр полноводный, как в дни моей молодости. В последнее время река обмелела и перестала быть судоходной — Новоднестровская плотина собирает воду сразу за Днестровскими Товтрами… А вот и мой дом — он на самом берегу реки, но виден, как на ладони, вот, недалеко от него — церковь, похожая на маленькую игрушку, а между церковью и домом — танк Т-34, памятник воинам-освободителям. Что-то неожиданно стало щемить в груди. Крепче сжимаю букет алых роз… еще пара шагов и я оказываюсь около могилы, где рядом с прабабушкой и прадедушкой похоронена моя бабушка… Я вспоминаю ее и на глазах, против воли, начинают наворачиваться слезы. Я поворачиваюсь к городу спиной и не могу сдержать рыдания… Наверное, мне впервые во взрослой, послесорокалетней жизни надо было выплакаться…

Глава пятнадцатая

И книга в дорогу

Я не буду утомлять моего дорогого читателя ни описанием юбилея, он ничем не отличается от любого юбилея в маленьком провинциальном городке, ни о встрече с родителями, ведь это настолько личное, что я пока не собираюсь рассказывать про это никому.

Но про эту поездку я рассказывал не случайно. Наверное, эта поездка была мне действительно нужна. Я был в довольно странном положении. Это там, в Питере, я не знал, что мне делать, а тут, на родине, я был успешным и уверенным в себе человеком, местной знаменитостью. Маленький городок умеет гордиться своими людьми. Это у нас у всех, провинция должна высоко нести своих героев, это дает ей шанс казаться более цивилизованной в собственных глазах.

Знаете, когда ты оказываешься в такой ситуации, когда ты непроизвольно герой, известная личность, когда с тобой здороваются на улице, причем здоровается каждый второй, в такой ситуации твоя самооценка меняется.

Меня больно щелкнули по носу. Да, мое самолюбие пострадало и еще как! Но кто сказал, что я должен опускать руки? В конце-концов, я ведь знаю, чего я стою?

Интересно, только отец что-то почувствовал. Мы стояли во время праздника, отец рассказывал историю, которую я еще ни разу не слышал. Надо сказать, что мой родной город — это город в яме. А по самому донышку ямы течет река Днестр. Речка быстрая, бурная, холодная. Особенно в последние годы, когда поставили Новоднестровскую плотину. Но раньше по два-три раза в году наш город переживал наводнение. Знаете, это как примета: мое день рождение, значит, вода стоит у окон. А потом, как построили плотин, народ стал о наводнениях забывать — до прошлого года. В прошлом году плотина не смогла защитить города, вода слишком быстро прибывала. Начался потоп, которого давно никто не помнил. А за пару лет до этого произошла репетиция наводнения. Было дело так: через таможню местные наркобароны должны были перекинуть хорошую партию контрабандного товара. Через пограничников запустили слух, что Новоднестровская ГЭС взорвана и вода вот-вот будет в городе. Первыми сбежали таможенники с пограничниками. Потом паника охватила весь город. А вот мой одноклассник, Валерка, он пригнался домой, как угорелый. Быстро прицепил к жигуленку прицеп, стал загружать весь скарб, который хранился у него дома. Последним номером в прицеп заскочила собака, которую освободили от цепи. И рванул Валерка со двора, а в воротах теща, стоит с открытым ртом, и лепечет: «А я?». Он высовывается из окна и говорит: «А вы, мамо, побудьте на хозяйстве!»

Такая вот история. И самое главное не в том, что он сказал теще, а в том, что ему пришлось в тещин дом возвращаться: наводнения-то не было!

«И вот говорит она мне, мол, я ж к нему так хорошо, никогда словом зятю поперек не становилась, а он мне… такое сделал… Она говорит, а я еле-еле сдерживаюсь, чтобы не заржать…»

И совершенно неожиданно:

— Паша, у тебя что, неприятности?

— Да нет, папа, какие неприятности, все своим путем… Работаю, ставлю, проблемы есть, да у кого их нету… но ничего смертельного…

— Ну да, ну да…

Почувствовал, что отец мне не слишком-то и поверил. Знаю я его. Ничего не скажет, но будет думать все по-своему.

Когда я приезжаю домой всегда стараюсь зарыться в библиотеку. Раньше модно было собирать книги. У родителей немного есть книг, впрочем, собирали они, в основном, подписные издания и классику.

И я обязательно стараюсь что-то из их библиотеки для себя почерпнуть. Черпачок-другой, так и вся их библиотека переберется ко мне в Питер. Ладно, это я так, от нечего делать, сейчас книгу купить не проблема. Но мне, почему-то, приятнее взять старую книгу из родительского шкафа, чем новоизданную глянцевую брошюрку.

Знаете, сколько бы ни длился отпуск, вынужденный или желанный, а рано или поздно, но подходит к концу. Снова торжественная церемония прощания с родственниками, снова разговоры, еда, слезы, проводы… И глаза мамы… Мама… я ведь приезжаю на родину только ради тебя…

Пора уже, пора… Я что-то мнусь, хотя уже пора к перрону, смотрю маме в глаза (папа в машине), смотрю, смотрю, и мне кажется, что не смогу никак насмотреться. И тут мама мне говорит:

— Возьми это, — и протягивает мне книгу. Знакомая книга — в желтой обложке с нехитрым узором по периметру в самом верху. Я ложу ее себе в сумку.

— Это твоя любимая была в детстве, — как-то скромно улыбаясь, произнесла мама.

Я тоже улыбаюсь в ответ. Надо ведь из дома хоть что-нибудь вынести, пускай и книжку. Наш мир — это осколки нашего детства. Мы смотрим на него сквозь призму нашего опыта, но остаемся детьми, как только луч воспоминаний касается нас… Как хочется снова стать ребенком. И чтобы все были живы.

И вот я сажусь в поезд — на это раз без каких-то приключения, вагон почти что безлюден, в купе вообще никого. На этот раз поезд российский. Стандартная фраза «Железные дороги на службе у Великой России» действует как-то успокаивающе. Забираюсь на полку с ногами, включаю свет, немного задумался, тут проводница, совсем молоденькая девочка, приносит чай и печенье. Достаю и открываю книгу, которую дала мне мама. К сожалению, я не успел запастись другой литературой, и был обречен на непролазную скуку во время пути. Читаю книги я таким образом: открываю на первой попавшейся странице, нахожу ближайшую главу или абзац и начинаю с этого места читать, пока не надоест. Потом закрываю книгу и через какое-то время повторяю маневр в той же последовательности. Если кто не видит в этом особого смысла, то он прав. В этом нет смысла. Это традиция. А традиция не требует смысла, она требует исполнения.

Итак, я открыл книгу в первом попавшемся месте и начал читать:

Лесничий. Я хотел сразиться с бешеным медведем.

Мачеха. Зачем?

Лесничий. Отдохнуть от домашних дел, дорогая.

Мачеха. Я работаю как лошадь. Я бегаю, хлопочу, очаровываю, ходатайствую, требую, настаиваю. Благодаря мне в церкви мы сидим на придворных скамейках, а в театре — на директорских табуреточках. Солдаты отдают нам честь! Моих дочек скоро запишут в бархатную книгу первых красавиц двора! Кто превратил наши ногти в лепестки роз? Добрая волшебница, у дверей которой титулованные дамы ждут неделями. А к нам волшебница пришла на дом. Главный королевский повар вчера прислал мне в подарок дичи.

Лесничий. Я ее сколько угодно приношу из лесу.

Мачеха. Ах, кому нужна дичь, добытая так просто! Одним словом, у меня столько связей, что можно с ума сойти от усталости, поддерживая их. А где благодарность? Вот, например, у меня чешется нос, а почесать нельзя. Нет, нет, отойди. Золушка, не надо, а то я тебя укушу.

Золушка. За что же, матушка?

Мачеха. За то, что ты сама не догадалась помочь бедной, беспомощной женщине.

Золушка. Но ведь я не знала, матушка!

Как странно! Все это довольно странно. Да, да, да пьесы Шварца — они ведь ставлены-переставлены, а в «Золушке» сыграла бессмертная Раневская. Бесперспективно. Костюмы одни чего только стоят! Нет, даже думать не следует. Не следует. Однако. Костюмы можно позаимствовать из Гамлета. Точно. Только нашить такие громадные нарядные, даже карнавальные, шары на рукава, как их называет наш костюмер? Ах, забыл… Не важно… Нет, не вкусно. Не выйдет. Не получится. Или получится?

Главное, кто будет играть Золушку? С Мачехой нет проблем. У меня есть только одна актриса, которая может стать на приблизительно одну ступеньку с Раневской. Пусть и чуть ниже та ступенька. Нет, не так, знаете, есть такие косые ступеньки, так вот, Фаина Георгиевна стоит на самой ее высокой части, а Аля на той же ступеньке, но чуточку ниже. Во загнул… Полный бред.

С принцем все ясно. Буду приглашать… А… блядство… не дадут мне никого пригласить. Не дадут. А вот если взять паренька из театрального… Свежее лицо? И недорого обойдется. Мои-то подлецы хороши, но на принца никто не потянет. Будет в труппе разброд. А ничего. Пусть поймут, что времена настают сложные, что мировой кризис на дворе, что выживет в коллективе только сильнейший.

Передерутся. Не выйдет. Я терпеть не могу эти их свары. Нет, если коллектив станет плечо к плечу, то тут и я спасую, так нет же, начнут вместо этого кляузничать, валить друг на друга дерьмо, мазать грязью ближнего своего в полной уверенности, что ближний платит им такой же монетой. Знаете, из всех интриг самые дерьмовые интриги в театральном сообществе. Ведь что критерий актерского таланта? Звание? Аншлаги в театре? Мелькание на телеэкране? Что?

Глава шестнадцатая

Дорога с приключениями

Наверное, не стоило бы рассказывать об обратной дороге, если бы не сон. Знаете, я верю, что во сне приходят какие-то решения наших насущных проблем. Решения, которые мы ищем при дневном свете очень часто приходят именно ночью. И ожидание такого вещего сна я называю настоящим вещизмом. Кстати, о моем личном вещизме. Вещие сны приходят не всегда. Они приходят только тогда, когда я о них прошу Высшие силы. Наверное, по пути в Киев я несколько раз произнес это прошение. Наверное, это было именно так. Я не могу догадываться о том или ином предначертании, пока оно (предначертание) не стает пред моими глазами. И вот оно сбылось. Просьбу услыхали. Я только-только заснул в купе вагона, который нес меня в Питер. Достаточно странное чувство — заснуть после такого пережитого стресса. Но тут сказались часы, которые я провел за рулем. Практически до Киева мы остановились только один раз, чтобы поесть. При этом Саша боялся выйти из машины и ел в ней, он боялся остаться в машине один, и ему стоило огромного мужества отпустить меня с Темой поесть в кафе. Правда, Тема вернулся к зятю уже через пятнадцать минут, и они принимали пищу вместе. Я же не отказал себе поесть в нормальных условиях. Тем более, что у меня закончился запас кофе собственного приготовления, поэтому двойной (по крепости) эспрессо оказался как нельзя кстати.

Я загрузился в поезд почти через час после того, как очутился на Киевском центральном вокзале. Говорят, что многие не замечают всей красоты этого массивного здания, что же, я тоже принадлежу к их числу. Мне хочется, чтобы такое здание было старинным, с колоннами, портиками, скульптурами по всему периметру крыши. А что? Имею я право на такую фантазию? А тут… торжество утилитарного буржуазного стиля. Массивная кривобокая фигура современного мира, вывернутая наизнанку. Такой уродливой трансформации реальности и сам старик Дали себе позволить не мог.

Нет, это не мои размышления. Это мой сон. Это был сон о поездке. И знаете, куда приехал поезд? Вы абсолютно правы — в волшебную страну. Я это понял, когда увидел именно тот вокзал — маленький патриархальный вокзал моей мечты, где колонны увивались роскошным декоративным плющом, на перроне стояли продавцы воздушных шариков, предлагая всем желающим альтернативное путешествие по воздуху, где на привокзальной площади было тесно от экипажей аристократии и вольных извозчиков, а поезд превратился в старинный паровоз с огромной фигуристой трубой, из которой валил абсолютно черный дым.

Тут из кабины машиниста ловко спрыгнула невысокая девушка с перемазанным углем лицом, я ощутил, не понял, а именно ощутил, что это была она — Золушка. Золушка подмигнула мне, как старому знакомому и тут же замахала рукой какому-то парню в парчовом плаще, который стоял на площади в окружении трех молодых лоботрясов. Одеты они были уморительно. Наверное, даже в сказочной стране принцы одеваются поприличнее. И что же? Золушка бросилась на шею принцу? Отнюдь. Она бросилась на шею огромному питекантропу в форме железнодорожника сказочной страны. Никогда еще не видел, чтобы на железнодорожнике было навешано столько побрякушек.

И тут поезд выпустил клубы пара, которые заполнили перрон, и я почувствовал, что начинаю задыхаться.

Задыхаться я не люблю. Я не понял, что происходит, но понял, что что-то происходит. Не понимаю почему, но я, еще не открывая глаз, умудрился нащупать бутылку с минеральной водой, смочить водой платок, приложить его к лицу и выскочить в проход. Там уже стоял сосед по купе — он открыл окно и дышал, высунув голову из вагона наружу. Рядом, совсем рядом, тем же занималась проводница — молоденькая высокомерная девочка из Белоруссии. Вообще, вся бригада была белорусская. Эта девица впорхнула в купе и долго требовала от меня исключительно зайчиков. Рубли и остатки гривен за постель не принимала. И уперлась, и ни в какую. Дошло до того, что женщина из соседнего купе разменяла мне по божескому курсу немного рублей на те злополучные зайчики [5] (правда мне лично купюры с зайчиками не попалось). Чай девица принесла с таким видом, как будто мы ей еще должны и за то, что мы имеем счастье ее лицезреть. Странно… Теперь она висела в открытом окне точно так же, как и мы с соседом. После того, как первый шок прошел, сосед пошел в купе проводников, я же зашел в соседнее купе, где ехали две женщины. Они сидели в переполненном газом купе с выпученными глазами. Я прохрипел им, что лучше бы они вышли в проход. Потом, шатаясь, пошел к проводнице. Рядом обливался в туалете водой второй проводник — молодой парень.

— Что случилось? — я почти кричу, не уверенный, что меня услышат. Тут подтягивается и сосед по купе, нависая над девицей-проводницей.

— Баллончик…

Девица держится за горло.

— Какой баллончик? — встревает сосед. Девица молча протягивает баллончик, это перечный газ.

— Упал, разбрызгался… — я показывала Вадиму… — и она зашлась кашлем, потом снова высунула голову в окно.

Наверное, из-за мокрого платка я был в состоянии чуть получше, чем другие. Насколько я понял, газ попал в вентиляционную систему и стал расползаться по вагону. Из купе, одного за другим стали вываливаться пассажиры. Видок у них был тот еще. Вот так и я выглядел, наверняка. Сосед уже выстроился за моей спиной. Помогите! Кто-то звал на помощь, или мне показалось?

Нет, не показалось. Это у женщины из соседнего купе начался астматический приступ. У нее оказался такой список аллергенов, что удар по легким, нанесенный перечным газом, она уже могла и не перенести.

Пришлось идти в соседнее купе и на повышенных тонах объяснять, что надо вызвать скорую. К перрону скорую не вызвали, а на следующей промежуточной станции в вагон запрыгнула медсестра из станционного медпункта. И все-таки скорую пришлось вызывать. У медсестры просто не оказалось нужного лекарства.

А что было потом?

А что бывает, когда проводница траванула пассажиров какой-то гадостью? А ничего не должно было случиться, если бы не пассажиры. Они стали возмущаться, и появилась дорожная милиция. Я еще не видел такого недовольного и невыспавшегося милиционера. Он начал составлять протокол. Потом в нашем вагоне появилась начальница поезда и стала уговаривать людей отказаться от заявления. Народ у нас отходчивый. Девочку-то простил. Правда, только после того, как ее простила женщина, которая ехала домой с астмой и чуть не задохнулась. Как они там договаривались, и компенсировали ей моральный ущерб, не знаю, мне с соседом предлагали зайчиками, да мы отказались. Тогда нам выставили водку с закуской, а от этого мы не отказывались. Так что доехали до Питера мы с соседом более-менее веселенькими. Конечно, перепить мне не удалось, все-таки на работу по следующему утру. Но и так неплохо получилось.

А у меня всю обратную дорогу в голове крутилась эта самая пьеса Шварца. Она была у меня перед глазами. Старался разложить по полочкам свой сон. Ну что же, мне предстоит все-таки ставить эту пьесу. Скорее всего, она и есть тот самый поезд, который вытащит меня из той задницы, в которую я попал.

Приняв на веру эти мои ощущения, я сразу же успокоился. Так всегда бывает. Стоит принять даже тайное решение, как успокаиваешься.

Часть третья

Слуга двух господ

Глава семнадцатая

Вот моя квартира, вот мой дом родной

А что же Мария? Где ее гламурные приключения? Вот уже почти половина книги прошло, а гламурных приключений ни на йоту. Так их и не было в таком огромном количестве. Ну, чтобы на целых четверть книги. Но они были. И Мария была. И есть. И сейчас, когда я еду домой, Мария (она же Машенька) как раз готовит еду.

Ну что же, вся разница в поездах была в том, что я приехал на полтора часа раньше. Мне это большого преимущества не дало: как только я приехал домой, как раздался звонок тещи. Господи! За что мне это? И как она догадалась позвонить мне именно в тот момент, когда я только-только вошел домой. Я только успел скинуть с себя пальто, я только успел снять обувь и облачиться в самые-самые любимые домашние тапочки, как раздался этот растреклятый звонок. И что теперь прикажете делать? Беру эту долбанную трубку.

— Варвара Сергеевна? Как ваше здоровье?

— Мое здоровье это только мои проблемы. (прозвучало как скрытый упрек) Надеюсь, ты успел отдохнуть после дороги, потому что я выезжаю к тебе немедленно. Со мной моя подруг и ее дочка. Надеюсь, ты не забыл, что обещал пожилой умирающей женщине.

Она всхлипнула и положила трубку с таким расчетом, чтобы я не смог и слова вставить. Типичная тактика Варвары Сергеевны. Как хороший манипулятор, она не забывает мне периодически напоминать, что не может на меня ни в чем положиться, а еще постоянно говорит о том, что умирает. Она говорит это последние десять лет. Валентины нет со мной, а ее стоны о своем здоровье все продолжаются. Так тому и быть.

Я падаю в кресло. Из сумки вываливается книга. Открываю ее на первой попавшейся странице, и начинаю читать:

Звон, шорох, шум.

— Неужели этого никогда не будет? Неужели не дождаться мне веселья и радости? Ведь так и заболеть можно. Ведь это очень вредно не ехать на бал, когда ты этого заслуживаешь! Хочу, хочу, чтобы счастье вдруг пришло ко мне! Мне так надоело самой себе дарить подарки в день рождения и на праздники! Добрые люди, где же вы? Добрые люди, а добрые люди!

Золушка прислушивается несколько мгновений, но ответа ей нет.

— Ну что же, — вздыхает девочка, — я тогда вот чем утешусь: когда все уйдут, я побегу в дворцовый парк, стану под дворцовыми окнами и хоть издали полюбуюсь на праздник.

Едва Золушка успевает произнести эти слова, как дверь кухни с шумом распахивается. На пороге — мачеха Золушки. Это — рослая, суровая, хмурая женщина, но голос ее мягок и нежен. Кисти рук она держит на весу.

Золушка. Ах, матушка, как вы меня напугали!

Мачеха. Золушка, Золушка, нехорошая ты девочка! Я забочусь о тебе гораздо больше, чем о родных своих дочерях. Им я не делаю ни одного замечания целыми месяцами, тогда как тебя, моя крошечка, я воспитываю с утра до вечера. Зачем же ты, солнышко мое, платишь мне за это черной неблагодарностью? Ты хочешь сегодня убежать в дворцовый парк?

Золушка. Только когда все уйдут. Матушка. Ведь я тогда никому не буду нужна!

Мачеха. Следуй за мной!

ГосподиБожемой! Как все в этом мире взаимосвязано, как одно событие напоминает другое, которое потом цепляет третье, а от четвертого уже и не уйти ни за что на свете.

Достаточно! Я вспоминаю, что вот-вот Варвара-краса и вся ее краса прибудет в сопровождении подружки-хохотушки и толстушки-побрякушки, дочери подружки-хохотушки. Надо что-то придумать, чтобы не упасть в грязь лицом окончательно.

— Машенька!

Мария тут же появляется. Вот нет ее в доме, чтобы я не делал — нет. А как только нужна — появляется, как чертик из табакерки. Нету, Алле-Оп! И вот он, пред вами. Хорошее, я бы сказал, бесценное, свойство.

— Мария, огромная просьба: сейчас появится Варвара Сергеевна, — мне кажется, или ее носик действительно на мгновение недовольно поморщился? — Она уже выехала. Кроме нее две персоны сопровождения (тут я тяжело вздохнул). Так вот, надо сделать все, чтобы их принять достойно. Ну, что-то на стол накрой, будь добра. Просто. Сладкое, чай, кофе, ничего алкогольного, ничего лишнего, но чтобы… сама понимаешь…

Машенька кивает головой и так же незаметно растворяется в пространстве.

Теперь я спокоен. На столе точно будет что-то приличное. А в остальном, мне предстоит выдержать слушанье девочки, бесталанной, скорее всего, а что от нее еще ждать, если она прется через Варвару-то? Ага. Если помните, у Айболита была сестра, и ее звали Варвара. И она очень-очень не любила животных. Наверное, у меня именно с этих пор идиосинкразия на имя Варвара. Когда мне читали Чуковского, именно эту сказку, про Айболита, передранную от доктора Дулитла, но передранную с тактом и талантом самого Корнея Чуковского! Но это варварское имя Варвара… это имя… и вот, оно всплыло в моей семье! Это был кошмар, нет, это и сейчас остается кошмаром!

Что же, успею принять с дороги душ, наверное. В крайнем случае, подождут, пока я переоденусь, или… и я пошел в душ, размышляя о том, как серенькая мышка, которая хочет, чтобы ее приняли в театр, принимает душ вместе со своим благодетелем (мною).

Иногда меня посещают фантазии и покруче. Наверное, сказывается газовая атака в поезде. Слава Богу, что в Белоруссии бригаду проводников заменили. В Питер мы возвращались с нормальной русской бригадой. И это есть хорошо.

Когда раздался громкий звонок в дверь, я уже переоделся в мягкий и удобный домашний костюм в серую клеточку. Мы привезли его из поездки на фестиваль в Абердин. Мы — это я с Валентиной. У меня было правило — по всему миру таскать с собой жену. Я не хотел разлучаться с ней ни на день — тиран… Кто знает, может все эти перелеты и дали толчок к ее болезни? (еще одна вечная шпилька в сердце). Этот серый костюм всегда раздражал Варвару Сергеевну. Тем более, есть повод его натянуть. Этакая скрытая форма протеста подкаблучника. Сейчас начнется… Дорогой мой, поверь умирающей старушке, этот костюм уже неприлично носить даже дома… Ну, с Богом!

Вот, раздались голоса, и первой в гостиную ввалилась любезнейшая Варвара Сергеевна, женщина-вобла, если можно так сказать. Составленная из громыхающих, вечно рассыпающихся костяшек и высохших сухожилий, старушка обладала острым сухоньким носом и аккуратно прилизанной прической из седых волос. Варвара Сергеевна презирала женщин, которые красили волосы, и считала, что на свой возраст выглядит превосходно, вот только если бы здоровье не подводило, она бы еще ударилась во все тяжкие. Да, да, ей ведь и сейчас делают предложения! И женихи видные, все как на подбор! Но у нее есть долг, а долг у женщины превыше всего! Ведь она не может оставлять меня наедине с моим горем. Я ведь нуждаюсь в опеке, кто-то ведь должен помогать мне унять эту боль! Странно, я был все время уверен, что со своей болью смогу справиться как-нибудь сам.

Она вошла с громом и треском, сразу направившись ко мне, чтобы обнять драгоценного зятя, гордая и независимая, уверенная, что зять необходим только для того, чтобы удовлетворять ее малейшие прихоти. Она обняла меня, оставив в воздухе густой аромат сгнивших ландышей. Она всегда находила настолько экзотические духи, что становилось не по себе.

— Ну вот, дорогуша, разве ты можешь быть таким бессердечным? Как ты мог позабыть свою дорогую мамочку, разве я не отношусь к тебе точно так, как к дочери? И зачем ты натянул этот дурацкий костюм, у тебя не нашлось ничего приличнее? И я тебе должна представить мою старинную подругу, Маришу. Мы с ней учились в одной школе, представляешь? А вот месяц назад встретились… Представляешь?

Я живо представил себе это, и мне стало плохо. Из всего, что было только что нанесено этим движущимся помелом, правдой было то, что она относилась ко мне точно так же, как к родной дочери. Дочь тоже существовала только для того, чтобы удовлетворять насущные потребности мамы. Иногда мне кажется, что когда насущной потребностью Варвары Сергеевны стало постоянное горе, дочка тут же слегла. И не встала. Это, конечно, кощунственная мысль, но почему-то Валентина совершенно не боролась за жизнь. Даже не пыталась. Угасла, как гаснут догорающие свечи…

Подруга, которая зашла вслед за Варварой Сергеевной оказалась-таки преинтереснейшей особой. У нее было лицо прожженной авантюристки. Она была одета с вызовом, но ничего, кроме вызова в ее яркой кричащей одежде не было. Крупные черты лица, блуждающий, оценивающий взгляд. А глазки! Они-то ее и выдавали. Хитренькие, маленькие, глазки-щелочки. Зырк-зырк по углам, по лицу… За одни такие глазки надо голову сносить с плеч. Впрочем, в старину за такие глазки на костер тащили. Тоже метод. Ну что, мое отношение к этой особе стало ясным?

— Павел Алексеевич… — коротко представился.

— Марина Александровна Вторметова. Мой отец был крупным советским служащим, а его отец по материнской линии, мой дед, известный революционер, а потом функционер. Вот мой папа и взял такую фамилию-псевдоним.

От этой трескотни я начал уставать. У меня появилось желание просто вытолкать всех дам за дверь, пока не появилась она… Она — это дочка Маришы, та самая, из-за которой заварилась вся эта каша. Я говорил уже вам, что у меня восхитительная зрительная память. Именно образная память, образное мышление — это мой конек, я ведь и спектакль ставлю, как череду образов, где каждая сцена должна точно переходить с последующий образ, без резких изменений.

Так вот, это была та самая женщина. Ну, вы понимаете меня? Нет? Зачем тогда было столько рассказывать все это? Помните, я ехал на встречу со спонсором, а дорогу переходила молодая дамочка, сейчас, я вспомню, как это было…

Но тут машина внезапно резко тормознула. Ничего вроде бы необычного, пропускаем пешеходов по пешеходному переходу, но я успел заметить совершенно особенный взгляд водителя. В такие секунды его грубое, вытесанное из песчаника лицо становится абсолютно мертвым и иссиня-бледным, так, как будто вся кровь ринулась в самый низ живота, и на черепушку ни кровинки уже не осталось. Если Витя ТАК скашивает глаза, аккуратно, чтобы я не заметил, но смотрит при этом, не отрываясь, значит там что-то действительно стоящее!

Этим действительно стоящим оказалась действительно роскошная девица в облегающем платье песочного цвета, с такими выразительными формами и такими точеными ножками, что просто дух захватило! Стук! Каблучок, тонкая длиннющая шпилька прошпилила еще одну полоску пешеходного перехода! Кватч! Рука чуть отводит сумочку, делается замах и тело чуть-чуть наклоняется вперед, грудь чуть-чуть отвисает, остается какое-то жалкое мгновение до следующего шага! Оппаньки — пошло движение второй рукой, ах, как этот каблучок наступает на зебру моего окровавленного сердца! От захвата духа мое дыхание тоже сперло, и мне даже показалось, что без реанимации не обойтись. И как же Витя будет крутить баранку, если у него там твориться что-то наподобие как у меня? Ась?

И вот теперь эта девица, которая прошпиливала мостовую нашего города, теперь она в моей квартире. О чем там я мечтал? Посмотрим… Говорят, путь на сцену лежит через постель режиссера… Не пробовал такого, но почему бы и не попробовать хоть один раз пропустить на сцену кого-то таким вот образом. Не знаю, был ли у меня такой вот глупый вид, но, наверное, был. Потому что девушка очень мило улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте, Павел Алексеевич, меня зовут Мария.

— Очень приятно, — промямлил я. А что, по-вашему, мог я сказать еще в этой преглупейшей ситуации? Что я видел ее, когда она переходила улицу дней десять назад? Так это же бред!

А девушка была не просто хорошенькой, она была великолепной! Черты лица выраженные, резковаты, но не крупные. Крупными станут, когда она постареет, а сейчас получается такая жгучая красотка с чуть удлиненным лицом и острым подбородком, огромными зелеными глазами (слава Богу, что глазки не маменькины) и длинными ресницами. Наверняка, ресницы наклеила, но это ей идет, как идет и яркая боевая раскраска на лице. Редкий тип лица, которому идет любая косметика любых цветов и оттенков, и фигуры, которой идет любая одежда, а раздежда идет еще больше. Она обладательница густой роскошной гривы волос естественного темно-каштанового цвета. Никакой краситель не даст такой живой оттенок, в этом-то я разбираюсь! Интересно, какие у нее соски: маленькие, как пуговки, или большие, широкие, с кофейное блюдце? Грудь-то, грудь присутствует! И очень недурственная, судя по всему!

— Ну что же, Машенька подаст вам чай, кофе, а мы пока что займемся с Марией… эээ…

— Можно просто Марией.

— Просто Мария уже была. Нет, так не пойдет. Давайте, привыкайте по имени-отчеству…

— Мария Николаевна…

— Итак вот, Мария Николаевна, прошу вас, пройдемте, займемся делом…

— Дорогуша, ты все еще держишь эту странную девицу? Неужели ты не видишь, она не подходит к дому моей Валечки… Не будь таким упрямым. Скажи только и я найду тебе отличную домработницу. Кстати, у меня есть одна на примете… Моя хорошая подруга…

— Спасибо, Варвара Сергеевна за работу, но ваши тревоги абсолютно беспочвенны. Машенька прекрасно справляется со своей работой. И у меня нет никаких причин менять обслуживающий персонал.

Варвара Сергеевна получила отпор. Но я знал, что она еще вернется к этой теме. Если ей что-то втемяшится в голову, выбить это невозможно. Что же, пусть эту старую больную, вечно умирающую особу беспокоит еще одна проблема. Хоть в чем-то я могу оставаться самим собой, и я не позволю ей и сейчас контролировать каждый мой шаг. А ведь она стремится к одному — к тотальному контролю. Это подсознательно, пусть подсознательно, все равно не позволю! Но я представил, как мне почти ежедневно станут рассказывать о том, какая прекрасная кандидатура есть на Машенькино место — и мне опять стало не просто дурно, а совсем нехорошо…

— Что с вами, Павел Алексеевич, может вам нехорошо? — зыркнула на меня и проворковала Мариша. Я тут же собрался. Не хватало еще расслабляться при посторонних настолько.

— Все в порядке. Просто я не успел отдохнуть с дороги. А тут нас еще ночью в поезде атаковали.

— Как это, расскажите!

У меня появилась необходимая передышка. Я рассказал с подробностями историю ночной атаки, потом немного возмущался тем, что девица даже не попросила прощения за свою выходку, выслушал предположения причин происшествия, после чего был милостиво отпущен заниматься своими прямыми обязанностями.

Глава восемнадцатая

Испытание нервов

Мы перешли в мой кабинет. Я так называю небольшую комнату в самой тишайшей глубине квартиры. Тут настолько спокойно: ее окна выходят во двор, а не на улицу, а двор у нас тихий, я бы сказал, патриархальный. Из самых крутых жильцов только я, да и то только потому, что эта квартира принадлежала когда-то Валентине. Я продал тогда свою квартиру, тут мы сделали хороший ремонт, а деньги я положил на депозит в ВТБ банке. Поему в ВТБ? Потому что он государственный, а я, по старой привычке, доверяю государственным банкам, а во-вторых потому что он имеет филиалы на Украине и мне очень удобно через него пересылать деньги своим родным. Раньше, когда существовала только система Money Gram, и перевод на Украину был возможен только в долларах и очень дорого стоил, я пользовался еврейским банком. Ну, есть такой, скажем, дядя Сема. Вы приходите к нему, отдаете ему, скажем, триста баксов, он делает звонок на Украину и в условленном месте какой-то, скажем, дядя Мойша отдает вашим родственникам эту самую сумму. Тут же вы говорите с родственниками по телефону, которые подтверждают, что сделка состоялась. Комиссионные дяди Семы не шли ни в какое сравнение с этими маниграммами. Ну а сейчас, когда можно за перевод заплатить полтора, максимум два процента, надобность в услугах дяди Семы отпала. Но кто знает, какие еще настанут времена, так что номер его телефона стараюсь не терять. Ах, да, я что-то от темы отвлекся.

Мы прошли в кабинет. Как на мой вкус, Мария сильно перевиляла бедрами, но зрелище-то, зрелище! Можно простить ради самого зрелища некоторое отсутствие меры и вкуса. Если говорить честно, то меня именно чувство вкуса и точная работа теми же бедрами восхищает намного больше. Даже самая неприметная, на первый взгляд женщина, способна одним проходом сделать такое! Марии это и не снилось. Но какой природный материал! Как щедро одарила эту русскую женщину матушка Природа. Да уж… Надо присмотреться к ней получше… И не только сквозь линзы очков.

Когда я принимаю гостей и просителей, я всегда надеваю эти очки с чуть затемненными линзами — они придают моему лицу многозначительность. Что же, теперь давай, будем посмотреть, что можно совершить…

— Итак, Просто Мария, вы поступали?

— Да, я попыталась в прошлом году, но благополучно провалилась. Теперь вот… И не знаю, какие у меня шансы в этом году…

— Вы ходили к кому-нибудь, репетитору, например? Пение, актерское мастерство, танцы?

— Вы знаете, мама считает, что у меня талант. И талант должен пробиться сам. Она не отказывается, конечно, помочь, но она… очень прижимистая… Она привела меня к вам только потому, что Варвара Сергеевна обещала, что нам это ничего не будет стоить…

Хм… грубо, но откровенно, хотя прямолинейность это не самая лучшая черта для современной девушки.

— Ну что же… Расскажите мне что-нибудь, например басню, например… Вы же учили какую-то басню (например про маму?)…

— Вы только не подумайте, у меня очень, очень хорошая мама. И она обо мне заботится… только на свой манер. И из-за этого мне часто бывает за нее стыдно. Очень стыдно. Она считает, что я все должна добиваться сама, в смысле совершенно сама. Она мне так и сказала. Что если для карьеры я должна переспать с режиссером, то лучше это сделать сейчас, чем жалеть об утраченном шансе… Ой, извините, я вас совсем затараторила… Басню… Конечно же, я учила басню. Можно начинать?

Я, измученный ее басней-импровизацией приготовился слушать классическую басню. Все, что мне предстояло решить в ближайшее время — была ли ее басня импровизацией или заранее заготовленным ходом. Если второе — то она великая актриса, если первое — то беспросветная дура. Впрочем, одно не исключает второго.

Я устроился поудобнее в своем самом удобном рабочем кресле. Этот шедевр мне привезли из Закарпатья. Там есть один чудесный мастер. Он из дерева такое творит! При всей своей странности, при несимметричности, при какой-то навязчивой неуклюжести, это одно из самых удобных седалищ, которые только знал мой изнуренный творческими размышлениями организм.

Девица стала в позу, преисполненную особой трагической неуклюжести. Так. Объяснить, что лучше картинно не ставать, поз не принимать и ни в коем случае не жеманиться. А, впрочем, у нее так мило получается. Хлопнув пару раз, наверное, для выразительности, ресницами, девица стала в позу и стала декламировать. И тут я понял, что все самое интересное только начинается.

— Басня Александра Петровича Сумарокова.

(Вот как?)

— Ворона и Лиса.

(Ух ты!)

И птицы держатся людского ремесла.

Ворона сыру кус когда-то унесла

И на дуб села.

(Вместо на дуб посадил бы я тебя на… не-а, не в рифму получается.)

Села,

Да только лишь еще ни крошечки не ела.

Увидела Лиса во рту у ней кусок

(Ого как!)

И думает она: «Я дам Вороне сок!

Хотя туда не вспряну,

Кусочек этот я достану,

Дуб сколько ни высок».

(Грустное зрелище.)

«Здорово, — говорит Лисица, —

Дружок, Воронушка, названая сестрица!

Прекрасная ты птица!

Какие ноженьки, какой носок,»

(Ноженьки это да, носок тоже да, но вот перси — да, да, да!!!)

«И можно то сказать тебе без лицемерья,

Что паче всех ты мер, мой светик, хороша!

И попугай ничто перед тобой, душа,

Прекраснее стократ твои павлиньих перья!»

(Нелестны похвалы приятно нам терпеть).

«О, если бы еще умела ты и петь,

Так не было б тебе подобной птицы в мире!»

Ворона горлышко разинула пошире,

(А что, давай, разевай.)

Чтоб быти соловьем,

«А сыру, — думает, — и после я поем.

В сию минуту мне здесь дело не о пире!»

Разинула уста

И дождалась поста.

(Не, это уже не пист, это уже махонький пистець.)

Чуть видит лишь конец Лисицына хвоста.

Хотела петь, не пела,

Хотела есть, не ела.

Причина та тому, что сыру больше нет.

Сыр выпал из роту, — Лисице на обед.

(Оппаньки!)

Я сидел и слушал, открыв рот в буквальном значении этого слова. И откуда в ней столько нахальства? Выбрать не известную басню Крылова, а менее известную басню Сумарокова. И зачем? Чтобы выделиться? Чтобы блеснуть интеллектом, проявить оригинальность? Но зачем? Это же очевидная глупость, это проигрыш. Сама по себе басня Сумарокова воспринимается хуже, тяжелее, она более грубая, она тебе не идет… А она становится в красивую позу и продолжает декламировать. Абсолютно зряшнее дело.

— Это хорошо. Понятно. Что-то еще? Давай лирику. Что-то прочитаешь?

— Владимир Маяковский. «А знаете?»

Господи! Лучше бы она это не делала. Я тут же узнал руку Варвары Сергеевны.

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают

Значит это кому-нибудь нужно

Значит кто-то хочет, чтобы они были

Значит кто-то называет это плевочки жемчужиной

Взять мое любимое стихотворение и так испохабить его своим бездарным чтением. Говорят, что чтение — лучшее учение… В этом случае не проходит. И что у нас дальше. Господи! Как прекратить эту пытку?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит —

чтоб обязательно была звезда!

клянется

не перенесёт эту беззвездную муку!

Стоп… А дать хоть немного выражения в голосе! Ну хоть чуть-чуть муки! А? Что же ты такие стихи читаешь точно так же, как читают утреннюю газету или журнал «Натали»? Нет, остановить ее, остановить. Стоп! Остановись сам. Наслаждайся… Давай, сделаем так, сейчас дадим ей прочитать какую-то прозу, а потом уже будем думать, как ей объяснить, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ага… сосредоточиться на ее теле… точно, это должно помочь… отвлечься… Я должен отвлечься и расслабиться. Правильное решение! Расслабиться.

Значит это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

— Ну и как у меня получается?

Она смотрит на меня абсолютно тупыми коровьими глазами, в которых начинают собираться слезинки. Что же, кто тебе Тяни-Толкай, чтобы сюда волочить? Могла бы хоть секунду паузу выдержать между стихотворением и вопросом. Ну ладно, в театральную школу не ходила, в самодеятельности не участвовала, ну так фильм «Театр» видела? Если берешь паузу, так бери — и тяни ее, пока есть силы. Но еще хуже чем недотянуть паузу, не взять паузу вообще. Это уже говорит об отсутствии не профессионализма, нет, профессии можно научить, а об отсутствии таланта. Если нет чутья на такие вещи, то откуда его взять? Чутью-то не научишь.

— Милочка, давайте еще кусочек драматического произведения. После этого я скажу вам все, хочу составить целостную картину, чтобы мозаика уже сложилась…

Ага, только я бы эту мозаику начал бы складывать от пупка, потом передвинулся бы к ложбинке между грудями. Интересно, это пятый размер или… Наверное, все-таки или… Даю свой голос за четвертый. А при таких делах… кстати, что это она читает? Монолог Дуси из «Беспредельницы», можно и так считать. Не знаю, что это за монолог, но читает она его намного хуже, чем даже Доронина читала свой знаменитый монолог о любви к театру. Вообще, я считал, что хуже Дорониной не бывает, оказалось, еще как бывает… Главное, профессионально к этому подойти.

— Ну что же, деточка, думаю, мне все ясно… Мы можем вернуться к нашим милым бабушкам, чтобы я не повторял все дважды. Вы не возражаете?

По Ее лицу было видно, что она возражает. Вот дурочка, она что, рассчитывает, что может меня соблазнить прямо тут, когда Варвара Сергеевна настороже и не допустит никакого блядства и разврата? То-то и оно. Вот что значит недостаточный жизненный опыт.

Глава девятнадцатая

Избиение младенцев

Итак, исходная диспозиция: моя гостиная, круглая лампа под абажуром, предмет антиквариата, круглый деревянный стол — современная румынская мебель, сделанная под старину, большое зеркало на половину стены, мне эта вещь нравится, она запутывает пространство в комнате и делает его многомерным, не в пример обычной гостиной. Нет, нет, с воландовой гостиной из «Мастера и Маргариты» никаких ассоциаций. Просто мне нравится, когда мир вокруг получается не настолько одномерным, как кажется с первого взгляда. Обои в гостиную выбирал сам. Они должны были стилизованны под старину. Не чисто старинного образца, а именно стилизованы. Это очень тонкая грань между истинно стариной и подделкой под старину. Стилизация — это передача атмосферы старины, но совершенно новыми материалами и технологиями. Глупо в современном мире использовать бумажные обои позапрошлого века, как вам кажется? Ну, ладно. За столом, на котором устроились вазочки со сладостями и чайник чая, восседают две дамы — Варвара Сергеевна и Маринина мама, как там ее, Мариша? Маргоше? Маргаритка? Вот, что-то в этих созвучных именах можно как в трех соснах заблудиться. Машенька как раз принесла очередную вазочку с домашним печеньем, которое ей удается особенно хорошо, как раз это печенье моя самая большая слабость. Мы входим с Марией как раз тогда, когда дамы практически одновременно потянулись в моему печенью. Как мы вошли, мне сразу же показалось, что между Варварой Сергеевной и ее подругой пробежала какая-то кошка. Если использовать метод реконструкции, то я даже могу себе представить, что произошло в гостиной за мое отсутствие, тем более, что потом мне помогли восстановить хронологию этих событий и я оказался достаточно точен. Осталось внести мелкие коррективы, после чего все стало на свои места.

Варвара Сергеевна сидела за столом, угощая Маришу только заваренным чаем. Машенька как раз принесла чайник. Варвара Сергеевна посмотрела на мою домработницу со всем возможным молчаливым осуждением.

— Маргоша, если бы ты знала, сколько пустопорожних девиц крутятся около моего Пашеньки. Он ведь такой наивный и такой беспомощный. Мне приходится прикладывать особые усилия, чтобы не дать какой-то проворной стерве окрутить моего зятя.

Говорилось это громко, и явно в пику Машеньке, которая быстро убирала со стола крошки, которые в удивительном количестве скопились около Маргоши.

— Как я вас понимаю, дорогуша. Вы столько сил вложили в то, чтобы ваш зять стал тем, кем он стал…

Маргоша стала помешивать сахар в чашке чая, надкусила небольшой слоеный пирожок, который тут же мелкими крошками брызнул на стол. Машенька вздохнула, смела и эти крошки и пошла за пирожными в полной уверенности, что вскоре и они окажутся сметенными со стола. При всей своей болезненности и почти умирающем виде с аппетитом у Варвары Сергеевны было все в полном порядке. Она уничтожала продуктов за один присест почти столько же, сколько и я, а частенько и поболе, нежели я.

— Я говорила зятю еще месяц-полтора назад, зачем ты обращался в кадровое агентство, я тебе подберу прекрасную домохозяйку. И, конечно же, ровно через три дня я отобрала нужную кандидатуру. Прекрасная женщина, умница. А как умеет готовить! Я попросила ее приготовить для моих друзей небольшой ужин, в качестве испытания, ну, вы меня понимаете… Это было великолепно! Двоюродная сестра моей прекрасной подруги, за полтора года проработала в двух семьях. И каких! Пятьдесят семь лет! Аккуратистка, умничка, скромница… Ну, вы меня понимаете, главное — это возраст! Звоню драгоценному зятю. А он дает мне от ворот поворот. Ему уже рекомендовали! И кто? Я не знаю! Если бы я знала, кто ему порекомендовал эту молоденькую курицу, я бы сразу ему перезвонила и устроила бы! Можете мне поверить, что-что, а разборки по-питерски я устраивать умею!

— Очень правильное решение. Вы не должны отступать с выбранных позиций. Главное — это держать свое мнение и не только держать, а активно его продвигать. Вот…

Интересно, поняла ли Маргоша, что она сейчас сказала, но общий смысл ее речи, как и неодобрительный взгляд, брошенный на вошедшую с новыми печенюшечками Машеньку, говорили сами за себя. Варвара Сергеевна чуть привстала, перегнулась через стол и громким шепотом, так, чтобы Машеньке было хорошо слышно, произнесла:

— Я очень переживаю за то, чтобы какая-то молодая прошмандовка не окрутила моего Пашеньку. А когда они крутятся так близко, мне приходится постоянно напоминать ему о сыновнем долге.

Произнеся последнюю фразу, Варвара Сергеевна с чувством выполненного долга уселась на свое коронное место. Надо сказать, что в моей гостиной Варвара Сергеевна строго занимала любимое место моей Валюши. И никому не позволяет его занимать, даже мне. До скандала не доходит, но выглядит довольно глупо. Тем не менее, подобная демонстрация продолжается из визита в визит. И конца-краю этому не видно.

Тут дамы взяли знаменитую мхатовскую паузу и начали усиленно хрустеть печеньями, в результате чего количество крошек около Маргоши начало расти с ужасающей скоростью. Если Варвара Сергеевна обладала все-таки хорошим набором манер, то ее «старинная» подруга Маргоша таковыми не обладала в принципе. Ей манеры не снились. Она была петроградкой в первом поколении, лимитчицей, скорее всего. А ее дочка — просто цветком нежданным, не выхоленным, не выпестованным, и, я надеюсь, не опыленным…

— Скажите, Варвара Сергеевна, вы искали зятю подругу, способную заменить ему Валечку, я понимаю, что это в принципе невозможно, но пока что у вас есть время воспитать из любой женщины…

— Маргоша, дорогуша, поймите меня правильно. Пока у Пашеньки есть я, ему не о чем беспокоиться. Я, конечно, живу отдельно, болею, очень часто нахожусь при смерти. Но Бог милует, и я снова встаю на ноги. И иду… Конечно, я не исключаю такой ситуации, что мне станет совсем плохо и Пашенька вынужден будет забрать меня к себе. Тем более я хочу, чтобы тут находилась опытная домохозяйка, которая обеспечит мне надлежащий уход и комфорт.

— Как далеко вы смотрите в будущее. Я уверена, что вы еще очень долго будете полны сил и энергии…

— Спасибо, дорогуша за такие приятные слова. В последнее время меня стали беспокоить колющие боли в правом боку, может быть, это уже рак ободочной кишки, кто знает? На следующей неделе я записалась на прием к лучшему частному онкологу города. Надеюсь, он скажет мне правду.

— Ой, Варвара Сергеевна, что вы!

— Да, да, дорогуша, но это меня не страшит. Сознание того, что скоро я соединюсь со своей любимой Валюшей…

И тут Варвара Сергеевна начинает протирать глаза платком, в ожидании того, что ее будут мужественно и долго утешать. Но тут Машенька приносит свои фирменные тортики, Маргоша тут же цепляет с подноса добрый пяток и ей становится как-то не до утешений. Кивком головы она подсказывает Машеньке, что чай уже как остыл, что пора бы и заменить чайник на более крепкий и горячий. Машенька спокойно выносит остывший чайник, а через две минуты возвращается с закипевшим. Маргоша продолжает мужественно уничтожать тортики, что у Варвары Сергеевны начинает вызывать немного отрицательных эмоций. Знаете, как бывает: не доласкаешь суку, она тебя и укусит.

И тут Маргоша делает последнюю ошибку резидента. Она начинает говорить с чуть набитым ртом, но смысл ее слов доходит до Варвары Сергеевны более чем отчетливо.

— Я фот фтитаю, фо моя Мафенька фыла бы фашему Пафеньке фекрасной парой…

— Что вы сказали, милочка? — выцедила из себя Варвара Сергеевна самым ледяным тоном, на который только была способна. От такого душа Маргоша чуть не подавилась куском торта, начала кашлять, но откашлялась, выпучив глаза, переводя дух, она продолжала себя топить, развивая мысль, думая (вот уж действительно, подумала бы, если бы было чем), что ее подруга не расслышала ее мысль.

— Моя Мария великолепная пара была бы нашему (нашему!!!) Пашеньке (при этих словах в глазах Варвары Сергеевны заиграли ярко-красные огоньки). Она красивая, видная девушка. Не глупа. Я, самое главное, она очень преданная и верная, не ровня этой нынешней молодежи. Можете мне поверить, у нее мое воспитание (Варвара Сергеевна поморщилась, как от открытой бочки с аммиаком)! Она может стать настоящей музой нашему Пашеньке! Вдохновить его, дать ему толчок для каких-то новых творческих идей и замыслов. У нее ведь талант. Она станет лучшей актрисой его театра. Уверяю вас!

— Милочка, а какая ваша Мария хозяйка?.. — эта фраза сопровождается резким стуком костяшками пальцев по столешнице.

— Ну, знаете, Варвара Сергеевна, я буду с вами откровенна. В основном я уделяла внимание духовному воспитанию своей любимой доченьки. Мы слишком рано остались без отца, но я постаралась обеспечить Марии все, что только мне позволяли скромные средства. Вы знаете, когда Машеньке было шесть лет, я читала ей на ночь Достоевского. (На этой фразе Варвару Сергеевну немного передергивает от чувства то ли отвращения, то ли недоумения, то ли от обоих чувств одновременно). Она не слишком хорошо готовит, но это и не нужно. Вы ведь не собираетесь отказываться от домработницы, в крайнем случае, я сама могу ее заменить. Для меня главное — счастье наших детей.

Тут Варвара Сергеевна поняла, что с подругой она ошиблась. Ее явно из раскладов жизни на будущее вычеркивали. Мы тут Пашеньку обработаем, а ты катись в дом престарелых. Ничего себе перспективка!

— И вы считаете, что ваша дочка будет отличной парой моему Пашеньке?

— Варвара Сергеевна, а разве может быть иначе? Мы должны приложить все силы…

— Милочка моя…

Варвара Сергеевна призвала все силы, чтобы говорить более-менее спокойно.

— От таких, как ваша дочка, Пашеньку надо охранять в первую очередь. Ему нужна жена, а не карьеристка, которая будет на его горбу наживать себе успех и поклонников. И рано или поздно бросит нас…

— Варвара Сергеевна, как вы можете, моя Мария не такая…

— Извините, но на деву Марию она не похожа. Вы, несомненно, дали дочери лучшее, что есть у вас, но взяла ли она это лучшее, вот в чем вопрос?

— Ну, извините, Варвара Сергеевна… это уже даже оскорбительно, я вам должна так заявить…

— А не извиню…

Между дамами начинался открытый конфликт, но тут вошли мы с Марией в сопровождении Машеньки, которая несла свежесваренный кофе. Это явление ненадолго начало открытого конфликта отложило. Варвара Сергеевна уставилась на Марию с открытой неприязнью, Маргоша же — с явным обожанием.

— Ну что, Павел Алексеевич, скажите, каков ваш вердикт? — расщебеталась неожиданно тонким голоском Маргоша.

— Мой вердикт? А не выпить ли мне сначала кофейку? А потом и за вердикт можно приниматься. Не правда ли, Варвара Сергеевна?

— Как тебе угодно, дорогуша… — теща применила свой самый доверительный тон, и, как всегда, сфальшивила.

Я расположился в своем кресле и стал потягивать кофе, мгновенно налитое Машенькой. Вместо сахара мне бросили в чашку две таблетки цикламата. Помешивая кофе, я имел возможность трезво взвесить ситуацию. Варвара Сергеевна впервые не торопила меня, а это уже было знаком. Если бы я сейчас смешал Марию с грязью, мне кажется, Варвара Сергеевна испытала бы истинное наслаждение. Следовательно, следуя правилам партизанской борьбы подкаблучника с каблуками, следует отозваться о Марии несколько одобрительно. Но только не перегнуть бы палку… Или перегнуть? А-а-а-а… Давай, рискну!

— Могу сказать, что у Марии определенно есть данные для сцены.

Маргоша при этих словах посветлела, Варвара Сергеевна тут же насупилась.

— Так же могу определенно сказать, что в данный момент к поступлению в любое театральное училище Мария не готова. А одними природными данными дорогу себе не проложишь.

Варвара Сергеевна сразу же воспрянула духом и даже распрямилась на своем любимом стуле. Маргоша сразу же осунулась, а в ее злом, метнувшемся ко мне взгляде прочиталось: еще как проложим себе дорогу.

— С другой стороны, если Марии начать заниматься с толковыми учителями, она вполне может… да…

— Знаете, мы не настолько богаты, чтобы позволить себе…

— Я еще не договорил.

Я резко обрываю Маргошу. Во-первых, терпеть не могу фальшивой лжи. Во-вторых, если пришли ко мне, извольте меня слушать или убирайтесь вон!

— Если вы не можете позволить себе учителей, надо искать другие пути на сцену. Например, можно начать набираться уму-разуму в качестве гримера, ассистента и так далее, в таком случае вы и в театральный мир проникаете, и опыта набираетесь. А этот опыт потом становится просто неоценимым при поступлении. Вы согласны?

Маргоша сумрачно кивнула головой.

— Пока что я не могу ничего вам обещать. Мне нужно подумать. Возможно, я что-то придумаю. Давайте сделаем так: вы оставите свой телефон, а я перезвоню вам, как только что-то у меня проясниться по вашему вопросу.

— Пашенька, думаю, целесообразнее будет сделать так: вы перезвоните мне, а я уже лично перезвоню моей лучшей подруге. И поставлю ее в известность.

Варвара Сергеевна уже полностью пришла в себя и почувствовала, что может по-прежнему контролировать ситуацию. Ну что же, зачем мне лишать ее этой иллюзии. Впрочем, не сыграть ли мне в рулетку? В своеобразную рулетку. Если сможет как-то со мной Мария сама по себе связаться — что-то для нее придумаю. А если нет, то через Варвару Сергеевну откажу. А что? Тоже вариант.

— Ну что же, Варвара Сергеевна, на том и порешили. А теперь прошу простить меня, мне надо отдохнуть. Пора собираться в театр.

— Павел Алексеевич, вы слишком много работаете, все-таки только с колес…

Не обращая внимание на лепетание Маргоши я вышел из гостиной, оставив дамам возможность разобраться между собой без моего присутствия. Через несколько минут дверь хлопнула, а я припал к стеклу, мне было интересно, как будут развиваться события дальше… Впрочем, что за глупое детское любопытство?

— Машенька!

Она тут же явилась.

— Да, Павел Алексеевич.

— Спасибо за то, что все так организовали.

— Это моя работа.

— Да. И еще. Я хочу отдохнуть. Ко мне никого не пускать. Звонки принимать. Записывать, кому перезвонить. Мобильный в отключку.

Последнюю фразу я произнес для себя. Отключил мобильный телефон и пошел благополучно спать.

Глава двадцатая

А жребий-то брошен!

Жребий был действительно брошен. И бросил его не я. Я мирно спал и даже не подозревал, что именно с этого момента, когда дал себе это глупейшее обещание, когда попытался сыграть в рулетку не столько с бывшей тещей, сколько с самой Фатум, запустилась та странная цепочка событий, которая побудила меня написать эту книгу.

Но узнал я об этом только через два часа. Почему? Да потому что спал я только два часа. Если я сплю днем больше — ночь насмарку. Это даже Машенька знает, поэтому никогда никуда не уйдет раньше, чем меня разбудит. Вот и тогда Машенька аккуратно постучалась, громко сообщила, что мне пора вставать. Я посмотрел под одеяло и понял, что местами это уже произошло. Потом проснулся окончательно, принял из рук Машеньки чашку горячего крепчайшего кофе с маленькой сдобной булочкой, обильно приправленной корицей. В этом деле чем больше корицы, тем лучше. Я принял поднос с кофе и увидел на подносе небольшую записочку. Там значился мобильный телефон.

— Что это?

— Одна из ваших посетительниц, та, что помоложе, заходила, страшно расстроилась, что вы не сможете ее еще выслушать и оставила вам этот телефон. Очень просила передать.

Мне тут же стало интересно, как она смогла вырваться от опеки Варвары Сергеевны, хотя, ее мамаша и не на такие выдумки горазда, наверняка заговаривала зубы теще, пока ее дитятко ко мне бегало…

Я посмотрел на листок бумаги, потом кинул его на тумбочку возле настольной лампы. Больше всего мне хотелось спать. Я закрыл глаза и представил себе, как жаркое тело подательницы сего номера прикасается к моему телу, как начинают бегать мурашки по коже, наверное, моя морда что-то такое выражала, потому что Машенька на сей раз растолкала меня довольно-таки бесцеремонно.

— Павел Алексеевич, вам же нельзя пересыпать. Завтра будете не в форме. Что мне тогда делать? Отпаивать вас на завтрак кофеем?

— Все, понял, понял, Машенька, большое спасибо. И еще вот что, приготовь-ка ты на завтра праздничный ужин. Все, что я люблю. Мне в голову пришла одна замечательная идея. И это надо отметить.

— На сколько персон?

— А на меня одного что, мало?

Машенька тут же улыбнулась, пошла снова хлопотать по важным домашним делам. Не понимаю я женщин. Порой они радуются какой-то незначительной мелочи, а из-за важных вещей совершенно не расстраиваются. Почему?

Чтобы не философствовать понапрасну, я стал обзванивать все намеченные телефоны. Все равно, сегодня не стоит заниматься театральными делами, но на завтра… Я говорил, что приготовил план действий в условиях надвигающегося кризиса? Нет? Ну и правильно. Любой нормальный руководитель будет этот план держать в секрете до того времени, пока не решится объявить его людям. Это правительство готовит антикризисный пакет в условиях постоянных дискуссий и утечки информации, причем чаще всего утечку организовывает тоже правительство, чтобы знать, как общественное мнение на эти меры начнет реагировать. А руководитель предприятия — он обязан держать свои меры в секрете, чтобы организм его предприятия не начало лихорадить заранее.

Но прежде, чем я успел набрать первый номер, как зазвонил телефон. В комнату вошла Машенька:

— Это Варвара Сергеевна. Уже четвертый раз. Пока вы спали… Все равно ведь дозвонится…

Извиняющимся тоном произнесла Машенька. Я кивнул головой. Если теща собирается дозвониться, она сделает это несмотря ни на что.

— Пашенька? Какой вы счастливый человек… Здоровый сон днем — эта та роскошь, которую я себе позволить не могу. С моим состоянием здоровья… Знаешь, дорогушенька, у меня вчера появилась сильная боль в пояснице, и не тогда, когда я сгибаюсь. Когда я наклоняюсь, у меня всегда болит, я к этому привыкла. А вот просто сижу — у меня ломит поясницу. Может быть, это почечная колика? Можешь позвонить хорошему врачу. Только не тому, который станет назначать сразу же много обследований. Мне нужен врач старой закалки. Который меня выслушает, поставит диагноз…

— Вы же знаете, Варвара Сергеевна, у меня есть такой врач. И он осматривал вас три месяца назад.

— Вы о Аверьяне Онуфриевиче? Пашенька, это было бы так мило с твоей стороны… Он такой душечка.

— Варвара Сергеевна, но он оставлял вам свой телефон…

— Ах, дорогушенька, с моим склерозом… я уж и не припомню, куда я этот телефон подевала. Будь так добр, свяжись с ним сам, а потом перезвони мне. Спасибо, что выручил старушку… И еще. Надеюсь, ты не будешь помогать этой бестолковой девице…

— Какой?

— Дочери Маргоши, знаешь, я ее не видела, но как только увидала, я поняла, что этой особе помощь будет бесполезна. У нее ни грамма таланта.

— Вы так прозорливы, Варвара Сергеевна. Я просто восхищаюсь вами. Так я перезвоню вам.

— Зачем?

— Скажу, когда прийти на прием к Аверьяну Онуфриевичу…

— Ах, да, теперь еще и склероз. Я буду тебе крайне признательна, дорогушенька…

Я не поверил ни одному ее слову. Я не поверил тому, что ей надо к врачу. Ей надо было бы с кем-то поговорить, это точно. Аверьян Онуфриевич — невропатолог на пенсии, который имеет частный кабинет на Васильевском. У него не слишком большой наплыв клиентов и громадный запас терпения. Для тещи это почти что единственный вариант. Не верю, что у нее что-то серьезно болит — в таком случае у нее бы дежурили скорые до того времени, как я бы не пригнался и не определил ее в серьезную клинику. Не верю, что у Варвары склероз, ха! Не верю, что потеряла телефон врача. Она постоянно изводит Онуфриевича телефонными консультациями. Просто, если позвоню я, мне придется этот визит и оплачивать. Варвара Сергеевна всегда отличалась особенной экономностью. А во что я абсолютно не верю, так это в способность Варвары Сергеевны оценить чей-то талант. Мария в некоторых аспектах особа весьма талантливая. Но пока мне не до Марии. Думать надо тогда, когда на это есть время. А сейчас мне надо не думать, а действовать.

Свой первый звонок я сделал Стасику Малечкину и пригласил его прийти на ужин, захватив с собой экономические расчеты по театру. Я предложил ему прикинуть, какая будет ситуация, если мы предпримем те или иные меры экономии. Хотя, для меня не это было главным. Главным было…

Собственно говоря, почему я должен заранее раскрывать кому-нибудь карты, даже вам, драгоценный читатель? То-то и оно. Потерпите немного, все узнаете.

Потом я позвонил Димке, узнал, как он справляется без меня. Узнал, что сносно. Не слишком в это поверил. На завтра я назначил общее собрание прямо на репетиции и перенес репетицию на полчаса раньше. Лучше дать людям время принять новости, но не дать им времени смаковать перемены. Пусть сразу же загружаются работой.

Остальные звонки были не столь важны, но на завтра все складывалось более-менее по плану. И меня совершенно не волновало, что жребий, который был брошен, уже взялся за изменение моей судьбы.

Глава двадцать первая

Началось

Вначале было слово.

И слово это взял я.

Они все собрались в зале. И я подумал о том, как их на самом же деле много. Тут были все — не только артисты, но и весь обслуживающий персонал, вплоть до штатного пожарного, один из приколов, который я держал у себя в театре. Это придавало театру солидность и импозантность. Впрочем, за приколы тоже приходится платить. И чаще всего от них приходится избавляться в первую очередь. Прошу прощения, дорогой читатель, что я вынужден уделить время описанию собравшихся на импровизированном сборище в моем театре, но без этих людей трудно представить всю мою жизнь, тем более, что в действе, которое я собирался сделать они играли не самые последние роли…

И вот они сидят. Моя гордость — два народных справа и слева. Они моя гордость, но каждым из них я горжусь отдельно. Николай Викентьевич прославился исполнительством ролей пламенных революционеров в кино и телепостановках, и романтичных любовников в театре. Сейчас ему шестьдесят шесть. Но все еще революционная романтика прет из него. Главное, что у него есть имя, нет, самое главное заключается в том, что к этому имени прилагается исключительный актерский талант и недюжинная работоспособность. При его болезнях делать такую норму спектаклей способен не каждый. А он играет! Играет, и только благодаря этому живет. Тогда, когда он узнал о своем диагнозе, он уже служил в моем театре. Я предложил ему играть меньше, естественно, с сохранением оклада. А Викентьевич не согласился, более того, попросил нагрузить его еще больше. Он уверен, что только работа способна убрать постоянную боль, которую вызывают болезни. У меня в театре он начал играть исключительно мерзавцев. Все говорят, что он открыл себя с другой стороны. Х-ха! Это я его отрыл, вытащил на поверхность и дал увесистого пинка под зад. Грубо? Зато точно, и эти все реанимационные мероприятия помогли. Он все еще на сцене, а не подыхает в безвестной бедности, как подавляющее большинство его сокурсников, которых вспоминают только в связи с очередным трагическим юбилеем. И он — моя гордость. Его лицо? А разве вы не помните его лица? Впрочем, вы правы, он действительно постарел. И похудел. А что делать? Рак не делает людей толстыми, радиационная терапия тем более. Как руководитель театра я должен быть в курсе даже таких вещей. К сожалению, больше двух лет на Викентьеича рассчитывать не приходится. И все-таки я не могу нагружать его так же, как нагружаю остальных. Ведь он уже не гастролирует. А что делать? Ведь при всем при этом он до сих пор лучше почти всех молодых вместе взятых. У него шикарная актерская школа. Пусть попробуют его критиковать! Он же Титан. И играет титанически. Личная жизнь Николая Викентьевича — тьма. Для журналистов она потемки, нам же, людям театральным, известно намного больше. Но не настолько, чтобы делать из этого средство пиара. Он был трижды женат, и все три раза крайне неудачно. У него было неисчислимое количество любовниц, и все они покинули его, одна за другой. Последняя, то ли Тоня, то ли Тася была моложе старика почти что на сорок лет. У него были два преданных друга, но он пережил обоих. Сейчас он доживал свой век один, в маленькой квартирке, в новостройках, по пресловутой улице Строителей. У него приживала какая-то двоюродная племянница из Сызрани, Клаша, некрасивая, не слишком опрятная и не слишком заботливая девица тридцати с лишком лет. Клашу удавалось журналистам не предъявлять, и, насколько я знаю, Николай Викентьевич никогда ее высвечивать и не стремился. Клаша умудряется выживать любовниц старого актера одну за другой. Они сразу же проникаются к сестре актера-любовника искренней ненавистью, так что последние годы Викентьевича превратились в домашний ад. Что же, по-настоящему он живет только на сцене.

Второй эпицентр моего небольшого коллектива — Серафима Георгиевна. Она получила свою долю славы в кинематографе. Никакого телевидения. В кино она снималась мало, но каждая ее роль была событием. И она — единственный (кроме Стасика Малечкина, но тот по финансам) человек в нашем коллективе, к мнению которого я прислушиваюсь. К мнению именно в творческом процессе. В сущности, я режиссер-диктатор, поэтом актеров-звезд у меня в коллективе мало. Мне так намного удобнее работать. Это знает каждый режиссер. Лучше работать с серыми лошадками, чем со звездами первой величины — слишком много звездных проблем возникает. Звезду оставляют в театре только потому, что на нее идет зритель. Но к Серафиме я все-таки прислушиваюсь. Почему? Из-за ее имени? Глупости. Из-за ее вздорного характера? Тем более глупости. Все дело в том, что у нее настолько тонкий художественный вкус, что я не могу не ориентироваться на ее мнение. И еще: на нее ходят зрители. И это редкостная (по нынешним временам) правда. На кого-кого, а на Серафиму продолжают ходить даже сейчас. Она в самом расцвете своего таланта. Только подходит к пятидесятилетию. Кстати, этот ее юбилей будет через полтора года. Доживет ли до него театр? Это действительно интересно. От Серафимы зависит очень многое. Она тянет на себе две трети репертуара. И у нее самая высокая зарплата в коллективе. Все это знают, даже Николай Викентьевич, но Викентьевич играет только в трех постановках, больше ему не осилить. Поэтому Серафима в актерской среде властвует безраздельно. Пока что у меня с нею прений и стычек не было. Нет, разногласия были, но все это были разногласия, так сказать, творческого характера. Я имею в виду, что не было классических театральных разборок и скандалов с грязью, склоками и интригами. И это мне в Серафиме Георгиевне представляется наиболее ценным. Поэтому о Серафиме надо сказать несколько слов еще. В свои девятнадцать она была дурнушкой. В тридцать два считалась самой талантливой молодой актрисой, которой не хватало трудолюбия. На самом деле ей не хватило духу отбить ее режиссера от семьи. За такую нерешительность она расплачивалась длинным периодом с эпизодическими ролями в кино и ролями второго плана в театре.

Открыть актера — это прямая работа режиссера. Утопить актера — это наивысшее наслаждение режиссера. Особенно так было в старое время, когда многие режиссеры кроме всего прочего, были еще и номенклатурой. Было почетным делом — возглавлять театр. Режиссер мог позволить себе небольшую толику свободы. Но за эту режиссерскую толику солдаты-актеры расплачивались кандалами и кабальной, крепостной зависимостью от своих нуворишей. Ну, это только лишь общие рассуждения, простите, что я так расфилософствовался, но мне иногда необходимо чуть-чуть обобщить — привычка, знаете ли, а в моем возрасте уже привычки управляют человеком, так что еще раз простите меня.

В тридцать пять ее талант неожиданно стал востребованным. И настолько востребованным, что о ней сразу же заговорили. Но заговорили благодаря кино. За три года она сыграла семь выдающихся ролей в кино! Не каждая актриса способна на такое! Сейчас намного больше актрис, которые снимаются в куче сериалов, и нигде ничего интересного не показывают. Сериальные посредственности иногда даже становятся распиаренными, но стоит им попасть на театральные подмостки — и все сразу же становится на свои места. Театральная школа — этого ничем не заменить. И так получилось, что после этих семи ролей спрос на актрису Серафиму Георгиевну в кино был заоблачным, а в театре ей по-прежнему доставались роли второго плана. И кто это мог терпеть? Она сменила три театра, но итог ее исканий оказался плачевным, ситуация так и не изменилась: востребованность в кино и совершеннейший застой на театральной сцене. Любой другой на ее месте сосредоточился бы на кино, тем более, что гонорары в кинематографе чуть получше, чем театральные ставки. Любой другой махнул бы на театр рукой. Но не Серафима! Поэтому, когда я создавал свой театр и пригласил ее, Серафима Георгиевна сразу же согласилась. Особенно ее подкупало то, что я был увлечен своей женой, и интрижек в коллективе не заводил. У нас сразу же установились дружеские отношения. И я пообещал, что не буду мешать Серафиме играть роли в кино. И я не ошибся. Она слишком серьезно относилась к выбору ролей, особенно тогда, когда стала у меня играть главные роли в спектаклях, и с каким успехом! А роли в кино стали попадаться все реже и реже. Серафима не могла допустить того, чтобы роль была проходная, она готова была сниматься в эпизоде, если роль того стоила, если этот эпизод был сам по себе гениальным. При мне она отказывалась от десятков ролей, на которых неизвестные доселе актрисы делали себе имя, точнее, имечко. Сейчас молоденькой актрисе, чтобы получить имя, достаточно сыграть в сериале средней руки и сняться в обнаженной фотосессии для какого-нибудь более-менее известного журнала. Для этого ни большого таланта, ни сверхактерского дарования не требуется. Просто и эффективно. А Серафима оставалась сама собой не смотря ни на что, и это одно вызывало мое искреннее уважение…

За что ее любили? Вот уж не знаю. Я лично ее не любил и не люблю. Она нужна мне. У нас с ней нечто вроде творческого союза. Но любить! Увольте. При всех своих чертах положительных, скорее, я не говорю о трудолюбии, целеустремленности, это само собой разумеется, у Серафимы Георгиевны был весьма скверный характер. Она не прощала обид, была требовательна, и не только к себе, но и по отношению к себе, заносчива, высокомерна, особенно с теми, кого считала беспросветными тупицами.

Таких женщин не только за глаза называют «суками», они суки и есть, это верно, но без таких женщин было бы скучно в этом мире, это тоже простенькая истина, которую никто не осмелится оспорить. Впрочем, я никогда не занимался укрощением строптивых и приручением сук. У меня другая специализация. Остановимся на этом. У нас с Серафимой есть много общего, а, главное, есть несколько общих секретов? Как они образовались? И что это за секреты? Погоди, любопытный читатель будет и тебе по твоему любопытству. В сове время мы заключили нечто вроде пакта о ненападении. Я, когда приглашал Серафиму в театр, знал ее сложный характер, не слепой же, чего там… Но и Серафима хотел найти режиссера, который позволит ее таланту заискриться, не будет притеснять, в театре которого она будет примой. Вот только примой не за постель, а примой по духу своему. Я ей это обещал. Она обещала не лезть с дрязгами и интригами в коллектив. То есть, наши препирательства и споры только вокруг ее ролей. Мой театр — моя крепость. И она в этой крепости королева. Но король только один — я.

Что касается остальных? Начнем все-таки с островов. Итак, два острова мы уже описали. Но что твориться вокруг островов?

Вокруг них (Серафимы Георгиевны и Николая Викентьевича) группируется несколько злокадренных подхалимов. Это люди совершенно особого склада. Как я уже заметил, подхалимы есть и возле нее, и возле него. Больше всего подхалимов возле меня. В этом сермяжная правда жизни. У нас небольшой коллектив, но не учитывать эти расклады я не могу, не могу и не рассказать о них столь подробно и откровенно. Проще всего описать подхалимов Серафимы Георгиевны. Почему проще всего? Они очень простого типа: преклоняющиеся юнцы. Дело не идет об обожании, хотя Серафима и в свои почти пятьдесят выглядит очень достойно, нет, они прилетели на ее славу и так и остались в огнях этой славы, в ее маленьких лучиках, на которых далеко не каждый может согреться. А вот они сумели как-то пригреться, присобачиться, не за ласковое слово, не за рупь золотой, они остаются подле Серафимы потому как харизма ее стервозного жесткого характера ломает таких мальчиков и окончательно загоняет их под золотой каблучок. И только там, подкаблучником, мальчик-мужчина кажется себе настоящим мужчиной, чувствует себя на седьмом месяце от счастья. К сожалению, такая роль не слишком способствует продвижению театральной карьеры. Валик Снегуров, Амир Пальцверия, Котик и к ним еще часто присоединяется Шура Черный. Все они актеры второго, даже третьего плана. Две-три фразы в спектакле, участие в массовых сценах в виде балласта, иногда я могу доверить им небольшой эпизод, но только тогда, когда в нем играет их Богиня. Тогда она не дет им сыграть так плохо, как они умеют.

Серафима терпит подхалимов потому что ей надо иметь опору в театре. А небольшая, но слаженная свора верных друзей, которых ты можешь полностью контролировать, что может быть для этого лучше?

А вот Люба Ряшева и Степан Бондаретов ходят в подхалимах у Викентьевича. Вот этих ребят я вообще не пойму. Викентьевич слишком стар и слишком болен, чтобы тянуть кого-то на театральную поверхность. Я оценил их как оппозицию Серафиме. Явную оппозицию. Но в силу того, что авторитета и веса в коллективе они не имеют, так и группируются около мощей старого мэтра. При этом Николай Викентьевич ни за что против Серафимы не попрет, он слишком ценит то время, которое ему осталось, чтобы тратить его на пустопорожние интриги и ссоры. И это меня тоже устраивает более чем.

У кого между двумя островами море, а у меня в театре — болото. Я иначе остальную труппу назвать не могу. Они все — каждый сам за себя. Они все — как куклы без кукловода. Когда играют, и когда их дергают за ниточки — они что-то собою представляют, а как только остаются без нитей, сразу же их ценность приближается к нулю. Почему я набрал их? А кого набирать-то еще? Не самый большой театр не выдержит больше двух Личностей. Это проверенная моим горьким опытом аксиома. И хотя я называю эту серую массу болотом, я прекрасно понимаю, что это все-таки масса. И что с ними, теми, кто в болоте, обязательно надо считаться. Потому что все революции рано или поздно тонули в болоте. Так было с Великой Французской революцией, так произошло с Великим октябрем, а про Оранжевую революцию на Украине и говорить не хочется: она успела утонуть в болоте, не успев еще победить.

Ну, а теперь несколько слов о слове, которое взял я. В таких ситуациях я обычно краток. Но эта речь была особенной.

— Дорогие мои друзья. Я так говорю потому что совместная работа сплотила и сдружила нас, как никого более.

Это я покривил душой ради красного словца. Коллектив напрягся. Такого начала оне не ожидали и теперь напряженно думали, что я буду нести дальше. Ожидание самого плохого оказалось не самым плохим, новости были намного хуже.

— Вы знаете, что наш театр молод не только душой, но и телом, так сказать, не смотря на молодость, уже успел завоевать и зрительскую любовь, и определенный успех. Тем не менее, все вы читаете газеты, смотрите телевизор, знаете, в конце-концов, что в мире бушует финансовый кризис. К сожалению, этот кризис затронул и наш театр. У наших спонсоров, в связи с наступлением кризиса, ухудшилось финансовое положение, и теперь мы можем рассчитывать только на свои собственные силы.

Я выдержал паузу, чтобы оценить эффект произнесенных фраз. Они зацепили наш коллектив, но пока что они реагировали вяло. В первую очередь, зашептались дальние ряды — рабочие сцены, гримеры, декораторы, уж они-то знали, что такая речь означает сокращение кадров, в первую очередь, их, а не актеров. Актеры же молчали. Это было глухая стена непонимания. Примерно такой реакции я и ожидал. Недовольство начнется позже, когда весь смысл сказанного окончательно уляжется в их головах.

— Поэтому я должен принять несколько важных и неотложных решений. Во-первых, мы переходим в режим жесткой экономии. С мерами по экономии вы будете ознакомлены в отдельном приказе, его вывесят сегодня после вечернего спектакля. Во-вторых вы должны знать, что денег на премьеру нам не дали.

Я выдержал небольшую паузу и выразительно посмотрел на Диму, который стал при этих словах бледным, как мел. Я думал, что реплика последует именно от него, но ошибся. Дима сидел и не мог сказать ни слова, а голос подала Марина Бакрушина, одна из «болота». Это было достаточно ожидаемо. В премьерной пьесе ей отводили главную женскую роль. Сама Серафима Георгиевна должна была играть героиню второго плана. Для Маринки это был шанс. И теперь я этот шанс рубил безо всякого основания (по ее мнению) и без всякой жалости (по мнению всего коллектива).

— Получается, что плановой премьеры не будет? И что тогда? Может, планово закроем театр, разбежимся, и точка!

— Деточка. Это сейчас вы такая храбрая (экономическую часть речи я приготовил заранее и вызубрил назубок, спасибо консультации Стасика), а что вы запоете через месяцев семь-восемь? Это вы так думаете, что нас кризис минует, мол, Россия большая, нас не достанет. Ничего подобного. Через пару месяцев волна неплатежей по кредитам приведет к тому, что мировая экономика начнет задыхаться, упадет спрос на все товары, которые наша страна вывозит, в том числе на нефть. Следовательно, и на газ. И что тогда будет? Курс доллара начнет бешено скакать, рубль падать, кредиты, которые мы набирали, как безумные, сразу же станет невозможно платить, начнут разоряться крупные компании и предприниматели. И кому тогда будет нужна безработная актриса? В сериалы пойдете? Дык там своих кормить будет нечем. Да, Мариночка, вы получше многих будете, только тогда такая конкуренция за каждую роль будет, что… Сами понимаете, я вас разбаловал почти постоянным успехом и хорошей финансовой стабильностью театра. Лафа кончилась. Халявы не будет. Теперь халява только в Интернете! А выживать будем вместе. Наша задача — пережить вместе кризис. Переживем, уверен, спонсоры вернуться. Не переживем — я покину тонущий корабль последним и позволю вам унести с него все, что сможете.

— Это что, метафора такая образная, Павел Алексеевич, может быть, расскажите, что вы конкретно задумали? — это подала голос Серафима Георгиевна.

— Вот-вот, если бы вы что-то не задумали, то и не выступили с такой провокационной речью. — Это Серафиму поддержал Степа Бондаретов. Викентьевич согласно кивал головой, он тяжело дышал и я стал подумывать не вызвать ли к нему неотложку. Что же, острова театра стали сближаться. Тем хуже для болота!

— Я предлагаю несколько важнейших решений. Дмитрий Аксентьевич, перестаньте горевать по безвременно погибшей премьере! Слушайте внимательно. Вы знаете, что я был противником антреприз и запрещал вам ими заниматься. Верно?

В зале согласно закивали головами. Такой негласный запрет действительно существовал.

— Теперь же не до жиру, быть бы живу. Мы сделаем три премьерных антрепризы, я уже отобрал пять пьес. Это Горин, Радзинский и Камю. Отбираем три. Их постановкой займетесь вы, Дмитрий Аксентьевич, я в это дело лезть не собираюсь. У вас, дамы и господа, благодаря моему театру есть имена. Я очень аккуратно ротировал вас в кино и телевидении, так что вы не настолько примелькались, чтобы осточертеть зрителю и вызываете пока еще интерес. Первый спектакль должен быть готов через три недели. Через месяц выездной спектакль в Киеве. Продюсер ждет от меня названия и список актеров для начала рекламной акции (я останавливался в Киеве не зря, использовал отпущенное мне время по максимуму, чтобы восстановить старые связи).

Тут болото начало оживленно шептаться. Они понимали, что Серафима и Викентьевич ни при каких обстоятельствах театр не покинут, так что это будет их заработок. Идиоты! Зарабатывать будет театр, а я дам им возможность поддерживать штаны во время кризиса.

— И по поводу премьеры. Премьера будет. Обязательно будет. Но что мы можем поставить? Это ведь должна быть бомба!

Мертвая тишина.

— Мы будем ставить «Золушку» Шварца. Возражений нет? Молчите? Объясняю почему. Декорации — у нас есть декорации к двум утренникам — рождественскому и новогоднему. Из них можно слепить декорации к «Золушке». Костюмы. «Гамлет, принц датский» — немного добавляем рюшей и бантиков — и получаем сказочные наряды. С платьями проблем тоже не будет. Я пробежался сегодня по костюмерной — есть из чего перешить. И самое главное, у нас есть актриса, которая может конкурировать с самой Раневской в роли мачехи. И я сделал вычурный жест в сторону Серафимы Георгиевны. Лесть, даже столь грубая, для женщины всегда приятна. Завтра приступаем к репетициям. Я закончил.

Глава двадцать вторая

И это еще не все

Как вы понимаете, любой коллектив — это клубок сложных взаимоотношений. В театре они сложны не в квадрате, а в кубе. Если можно себе представить коллектив в виде клубка змей, то наш состоит из самых-самых ядовитых змей в мире. Я ненавижу все эти движения, которые другие называют не иначе как интриги, но почему-то постоянно в этих интригах вязну. Мое искусство как руководителя заключается в том, чтобы выбраться из болота интриг и сделать хоть что-то толкового. На этот раз я буду ставить «Золушку». Знаете, существуют ситуации, про которые говорят: «не было счастья, да несчастье помогло».

Так и в моем случае. Если бы не этот проклятый кризис, я бы ни за что не взялся бы за спектакль, ни за какие коврижки. Слишком много в моей жизни было бы суеты. А суета — это своеобразный наркотик. Ты и не замечаешь, как пролетел день, не замечаешь, как промчалась неделя за неделей. И вроде бы занимался чем-то, тратил свое время на что-то важное. А на что? А каков результат? И понимаешь, что результат нет. Что ты гонялся за призраками, что тень отца Гамлета прошла по совсем другой улице. И ничего вообще не случилось.

А теперь я сделал очень многое — я не просто рассказал людям о кризисе, я зарядил их новой работой и новыми проблемами. И это есть хорошо. Сейчас мне надо опять упасть на дно и дать коллективу самому переварить все мною сказанное. Раньше, чем лечь на дно, я нашел Малечкина и забрал у него все экономические выкладки, которые заказал. Меня абсолютно не беспокоило, что Новицкий узнает о моих действиях — я ведь не делал ничего такого, что выпадало из наших договоренностей.

— Ну что, Стасик, готовы?

Стасик протягивает мне папку. Его кабинет небольшой, оклеенный обоями под старину, обои темноваты и света явно недостаточно. Но он любит этот стиль, слизанный с модернистских эскизов начала прошлого века. Интересно, почему ему так хочется выделиться именно на рабочем месте? Мне кажется, что он в личной жизни человек настолько несчастный, что только тут, на работе он может позволить себе как-то выделиться. И то, не словом своим, а делом…

— Все прготовил, каквпросили, Палсеевич, вотще… Звонил мальчик от Палкстантиновича, напомнил про телепередачу слаховым навтра зачтвртьдевть студияять.

Студияять — это, скорее всего, студия пять, ладно, заметано…

— Буду. Всенепременнейше буду. Так и передайте этому… «мальчику» от Павла Константиновича.

Стасик удовлетворенно кивнул головой. Нет, мне из театра не выбраться так просто. Я же забыл про Димочку. Ну что же, до папки Малечкина дело еще дойдет. Часик терпит. Пока что надо добраться до Димона и пригрузить его мудрыми наставлениями. Иногда такое бывает (со мной же такое случается сплошь и рядом): стоит только выразить какую-то мысль, а она уже сбывается. Около моего кабинета отирался неизменный помощник, моя режиссерская тень, Дмитрий Скворцов.

О нем стоит сказать несколько слов. Дмитрий Аксентьевич Скворцов имел прозаическую фамилию и весьма экзотическое имя-отчество, больше за счет отчества. Он был коренным питерцем, закончил режиссерский факультет в Москве, но не этим почти автоматически закрыл себе дорогу в питерском бомонде. У Димочки было одно полезное для меня свойство — вызывать в коллективе, где он находится, какое-то неясное раздражение. Источник раздражение быстро вычисляли, так Димочка стал невходным на тусовки, нежелательным помощником режиссера на подмостках и съемочных площадках. Ему было под сорок. Уже пора было идти в самостоятельную жизнь, но как режиссер, Димочка так и не состоялся. Он был неплох. Особенно как исполнитель. Требователен к актерам, хорошо знал свое ремесло, но работал без фантазии, по калькам. Скажи ему: поставь пьесу в стиле того-то. И он сделает спектакль в стиле того или иного режиссера. А вот самостоятельно… Дудки. Премьеру он хотел ставить в моем фирменном стиле. Конечно, мне потом надо было навести лоск, но… Но в своем стиле он никогда не ставил — потому как его стиля, стиля Дмитрия Аксентьевича Скворцова пока что не существовало. Я сумел использовать его очень дозировано. Когда я понял, что Димочка уникальный человек-тень, все раздражение от его присутствия для меня куда-то пропало. Наверное сейчас, когда я не ждал от него ничего сверхестественного, он меня и не раздражал? Впрочем, в моем коллективе Дима оказался на своем месте. Он редко общался с актерами вне репетиционного зала, был незаметен, а потому незаменим.

В личной жизни Димон был счастливым человеком. Он был женат и его жена крепко держала мужа под каблуком. Никаких самостоятельных решений. Шаг враво, шаг влево — расстрел на месте. Точнее — развод через ЗАГС и никаких вариантов. А развода Димочка боялся больше, чем огней святого Эльма. При этом Димочка был действительно счастлив, когда мог чем-то услужить жене, и глубоко несчастен, когда ее Ивонну что-то расстраивало. Стоило ей скривить свой носик-кнопочку, как Диму начинала бить дрожь. А по телу пробегали судороги. Присутствие такого Димона в семье Ивонну более чем устраивало, она культивировала в муже культ своего каблучка и весьма в этом деле преуспела.

Присутствие такого Димона в театре меня тоже более чем устраивало. Но только не сейчас. Опять-таки, не было счастья, да несчастье Скворцу помогло. Сейчас надо было заставить его работать по-новому. И как это сделать? Худой, как тростинка, высокий, с большим остроклювым носом, Димон ходил в вечных линялых джинсах и постоянно стремился слиться с тенями на театральных подмостках. Его нос был точнейшим барометром и всегда говорил о том, что на самом деле происходит на улице. Стоило носу посинеть, как ставало ясно, что мороз на улице лютует больше прежнего, как только нос краснел и постоянно чихал — весна накрывала город первым теплом. Синевато-зеленоватый оттенок клюва свидетельствовал о том, что премьера удалась, как и фуршет, который следовал за нею. Все это знали, и все подшучивали втихаря над этой особенностью димочкиного организма. А Дима еще больше тушевался и стремился стать еще менее заметным. Он хотел быть незаметной тенью мастера. А мне нужен был сейчас раздражитель. Творческий раздражитель, человек, который будет со мной спорить, что-то доказывать, сомневаться во мне и в моих решениях, а не тупо переносить мое мнение на сцену. Таким был Вадик, он работал со мной в самом начале создания театра. Теперь у него свой театр в Москве. И это закономерно. Он быстро вырос. И быстро перерос роль второго. Диму же роль вечно второго устраивает. Меня уже нет.

— Димочка, прошу, заходи, что-то случилось?

— Да нет, Павел Лексеич, понимаете, я же потеряюсь, это же три спектакля… Три!

— Так, присаживайся, успокойся, тебе чайку сделать?

— Если можно, зеленого…

Он такой во всем. Умеренность, незаметность, скромность… А мне сейчас нужен нахал, который будет трескать кофе тоннами и выдавать идею за идеей на гора… Что же мне делать? Ладно. Работаем с тем, что имеем… И в эту минуту я так захотел позвонить Вадику в Москву и попросить его… приезжай, помоги… Только ему там, в столице чем лучше? То-то и оно… Да и расстались мы после крупной ссоры, неправильно расстались, грубо. И с его стороны и с моей. Н-да, а у меня по программе любитель зеленого чая.

Я бросаю пакетик зеленого чая в чашку, заливаю ее крутым кипятком и подвигаю к Димочке сахарницу, хотя знаю, что он пьет чай без сахара. Почему-то сегодня меня это бесит. Дима, кажется, чувствует это, у него тонкая организация души. Точно. Он касается ложечкой сахара, после чего начинает усиленно колотить по стенкам чашки. И зачем? Однако, мое раздражение чудесным образом проходит. Дело прежде всего.

— Дмитрий Аксентьевич, знаю, что вам кажется объем работ более чем огромным. Ничего не попишешь. На вас падают и ежедневные прогоны. Я буду полностью сосредоточен на премьере. Нам надо сделать ее за рекордно короткие сроки. Вы за такие же рекордные сроки ставите три маленьких спектакля. Уразумели?

— Я все понимаю, мне нужен ваш совет…

— Мой совет… «Совет вам да любовь», кажется, так говорили раньше? Подумаем? Насколько я понял, ты не знаешь, с какого конца подойти к пьесам?

— Н-у-у-у-у-у…

— Значит, я прав… Радзинского и Горина ставишь в моем стиле. Это обсуждению не подлежит.

— А Камю?

— Верно, Камю в мой стиль не совсем вписывается.

— Нет, вписать можно, Пал Лексеич…

— Не вписать, а покорежить его моим стилем можно, и ты это, как никто, понимаешь. Ну, вот тебе и задача с тремя неизвестными. Решай ее сам.

— В смысле?

— В прямом смысле. Ищи новые пути, концепцию. Найдешь концепцию, суть, от нее у будешь отталкиваться. Ясно?

— Постараюсь, Павел Лексеич…

— Постарайся. И еще, я буду достаточно занят с премьерой, и не только. Понимаешь, я не оставлю поиски спонсора, думаю, что кого-то найду… Вот… Так что с Камю мне голову не забивай. Ставь сам. И если он будет похож на Товстоногова или Любимова — не сносить тебе головы. Никаких заимствований у мэтров. Уразумел?

Димочка приподнялся со стула, его стало кривить сначала в левую сторону, потом вправо, наконец, он справился с волнением, снова брякнулся на стул, хотел что-то сказать, но передумал, захлопнул рот, после чего быстро поднялся и покинул помещение моего рабочего кабинета. Я воспользовался тем, что в это время народ в театре по коридорам зазря не слоняется, схватил папку Малечкина, и быстрым шагом покинул театр.

Глава двадцать третья

Когда в голову приходят спасительные мысли

Мой дом — моя крепость. Мой дом — моя спасительная пристань. И когда мне надо что-то прикинуть, обдумать, выверить следующий шаг, я возвращаюсь домой и погружаюсь в раздумья. На этот раз я выложил все бумаги с расчетами, которые сделал Славик, разложил их не так, как он мне их дал, а по тем направлениям, которые я себе представил. И только после этого стал смотреть, получится из этого что-нибудь утешительное. Утешать себя было нечем. Ситуация с финансами была критической. И затягивание поясов в такой ситуации — вещь необходимая. А те меры, которые мы уже обсудили, и приказ о которых был напечатан и подписан, были всего лишь каплей в море.

В то же время сосредоточиться на проблеме мне никак не удавалось. Я совершенно забыл, что именно в этот день недели Машенька устраивает генеральную уборку. И я пришел домой как раз в разгар боевых действий. Мрачно гудел пылесос, сбивая меня с пути истинного, Машенька же носилась по квартире, как угорелая, и я своим присутствием мешал ей, это было так очевидно. Я понял, что так продолжаться не может долго, недалеко и до мигрени. Я пробовал приспособиться к ситуации и переждать хоть какое-то время, но уже через пять минут понял, что это абсолютно бесполезное занятие. Надо было принимать какие-то радикальные решения.

Машенька остервенело драила ковер в гостиной. Свирепо ревел пылесос, а на ее сосредоточенном лице не было никаких эмоций, только желание быстрее закончить свою работу.

— Маша… — не слышит. — Машенька! — не реагирует. — Маша!!! — почти ору ей в ухо.

— Ой! Что? Вы?? Да!?

— Кончай с уборкой…

— Но, Павел Алексеевич, я только-только…

— Уборка переносится на завтра. Все переносится на завтра. Мне надо поработать. Подумать. И ты мне мешаешь.

Машенька смотрела на меня большими красивыми глазами, в которых быстро стали наворачиваться слезы.

— Я… да? Я??? И что? Даже кушать не приготовила… Думала, как всегда…

Она стала чуть-чуть шмыгать носом, значит, процесс выделения слез уже идет полным ходом. Да уж! Тюфяк я бесчувственный! Тупоголовец! Надо теперь как-то загладить свою вину… Бывает. Выкручивайся теперь…

— Машенька, прости старого идиота. Я больше не буду…

— Что вы, Павел Алексеевич, вы же не старый… и тем более не идиот…

— Почему?

— Ну, стала бы я у идиота работать?

— Машенька оставьте эту еврейскую привычку отвечать вопросом на вопрос. Почему это я не старый?

— Извините, Павел Алексеевич, вы старый идиот, как вам будет угодно…

И тут я рассмеялся…

— Маша, все! — это я сквозь смех и слезы, которые смех вызывал… — Все, закончили… По случаю такому я приглашаю тебя в ресторанчик. Тут рядом есть заведение, которое держит мой старый знакомый… Такой пахлавы и таких хачапури тебе нигде никогда не подадут. Гарантирую. Идем.

— Но Павел Алексеевич…

— Я не спрашиваю тебя, согласна ты или нет. Я тебя пригласил, и отказы не принимаются. Отказ равносилен увольнению.

— Тогда увольняйте меня…

— Так, хватит брыкаться, сама знаешь, что не уволю. Идем, я действительно очень хочу есть, а ты меня моришь голодом. Хочешь, чтобы у меня случился голодный обморок? Идем, Машенька, первый и последний раз. Обязуюсь…

— Ну, если в первый и последний…

Да, та еще штучка… та еще штучка, штучка… заклинило меня, что ли? Ага… давай-ка решим, есть ли у меня какие-то чувства к этой девице? Нет… Так с чем это связано? С «Золушкой»? Именно! Она не должна быть писаной красавицей! Она должна быть миловидной! Ага! Вот оно! Будем идти из этой точки…

Я редко вижу, как одевается Машенька, когда она не на работе. Последний раз был, когда я перепил, поэтому никакого представления об ее облике «на гражданке» я не имел. Действительность подтвердила мое предположение, что Машенька «интересная штучка». Она была одета без вызова, но очень мило, а розовый цвет брючного костюма на удивление ей шел. Она надела туфли-лодочки на невысоком каблучке, что только подчеркивало ее спокойную красоту еще не расцветшей женщины, красоту уверенного ожидания. Еще чуть-чуть, еще немного времени, когда слепящая юность перейдет в уверенную зрелость, и на нее будут заглядываться все мужчины, во всяком случае те, которые мужчинами остались. Туфли как-то уверенно гармонировали с костюмом, а костюм так удало сидел на ее ладной фигурке, что я непроизвольно подумал: «Какого?»

Именно, какого дьявола она делает у меня на работе? Что привело ее к роли прислуги? Недостаток денег? А я ведь никогда не думал про это. У меня и мысли такой не возникало. Пришла по рекомендации… И что? Мама болеет? Нужны деньги на лечение? И при этом умеет недорого и со вкусом одеться? Странно… Человек в горе не такой… Или такой? Это стоило исследовать. Вот только времени на эти исследования — ноль целых и нуль десятых без хвостика.

Мы покинули квартиру, я галантно подал Машеньке руку, а через четверть часа мы были в небольшом ресторанчике со стандартным названием «Андижан». Не сомневайтесь, что Гиви, который этот ресторанчик держит, прекрасно разбирается в том, какой должна быть пахлава, а тем более, какими должны были быть настоящие хачапури.

Пока мы ели и пили легкое грузинское вино (слава Богу, грузины не перестали поставлять в Россию сухие благородные вина), я присматривался к Машеньке — к ее манере говорить, отшучиваться, наклонять голову с небольшим подворотом вправо, к ее манере есть — весьма сдержанной и даже изысканной. У Машеньки чувствовалось хорошее воспитанием, и отточенные манеры, которые тщательно скрывались, только есть движения, которые ты делаешь на подсознании, они-то и выдают твои манеры. Простота и скромность — это тоже признаки высокого стиля. Странно. Мы никогда не задумываемся о том, кто и почему находится с нами рядом. Какие невидимые нити соединяют двух людей, пусть временно, пусть понарошку? Я иногда пытаюсь восстановить цепочку тех или иных событий, это полезно, особенно, если в спектакле ты подобную цепочку выстраиваешь. Я иногда пытаюсь это сделать, но потом быстро сдаюсь, понимаю, что ничего у меня не получится, ничего не выстроиться, тем более, ничего не осознается.

Будучи человеком более-менее интеллигентным, я вел с Машенькой достаточно светскую беседу, мы обсуждали последние новости культурной жизни столицы, Машенька набросилась на примитивистов, которых не принимала и не воспринимала, причем никаких — от Пиросмани и Шагала до митьков и иже с ними. Самое интересное, что я где-то подобные рассуждения слышал, даже не просто подобные, а один к одному… Как это она сказала? «Инфантильная картинка воспринимается только инфантильным умом». Странно. Где-то кем-то… Странно. Нет, не помню. «Лубок имеет право на существование, как традиция, но подстраивание под традицию, в которой нет традиционной же сущности, выглядит жалко». И это было. Давненько не слушал так заумно выстроенных фраз. Да и из моих знакомых на подобные сентенции были способны немногие, а двоих мастеров таких фраз уже нет с нами. Ладно, чего голову ломать, там где другие ломают ноги?

— Машенька, а кто ваши родители? Мне кажется, вам дали весьма приличное воспитание. Не могу понять, как вы оказались на этой работе…

— Вы хорошо платите…

Это было правдой.

— И у меня достаточно времени на самообразование и самосовершенствование.

Ну вот, поставила меня на место при помощи двух предложений и двух длиннющих слов, которые слитно можно произнести только после хорошей подготовки.

— Значит, к вопросу о родителях мы не возвращаемся?

— Значит…

— Хорошо, тогда о другом. Учеба? Я понимаю, что ты что-то закончила, или я не прав?

— Вы и не лев… Давайте оставим мою скромную персону в покое. Меня немного, вру, меня очень сильно смущает, что вы уделяете мне столько внимания. Я не привыкла…

Последнюю фразу Машенька оборвала на полдороги и уставилась в окно, за которым ничего интересного не происходило. Почему-то мои вопросы действительно задели ее, раз она позволила себе осторожную грубость.

— Хорошо. Давай перейдем к театральным событиям? Ты следишь за театром?

— Ну, конечно, раз работаешь у театрального мэтра, надо быть в курсе последних событий.

— А из современных режиссеров кто тебе больше всего нравиться? Ответ, что я не принимается, это будет или откровенность, которую я приму за подхалимаж, или подхалимаж, который так и останется неоцененным.

— Тогда Виктюк…

— Вот как?

— Ну да, он немного эпатажен, но все это очень стильно… Не изящно, не авантюрно, не красиво, а именно стильно. Наверное, «стильно» — самое правильное слово…

— Ну вот смотри, Машутка, например, я хочу поставить спектакль «Золушка» по Шварцу. Чтобы осуществить это мероприятие, я должен придумать какую-то художественную концепцию. Что в такой ситуации делает Роман Виктюк? Он закручивает пьесу, как закручивают усы стражники сказочного королевства, все роли играют полуобнаженные или полностью обнаженные мальчики, а примерка туфельки мальчиком-принцем мальчику-Золушке превращается в акт фут-фетишизма. И зачем?

— Да, он провокационный, но при всей его провокационности он во многих случаях точно смотрит в суть вещей. Нет смысла перекраивать классическую историю, если ты не способен высветить ее по-новому. А у него получается…

Вот эта фраза «Нет смысла перекраивать классическую историю, если ты не способен высветить ее по-новому».

Эта фраза тоже в моей жизни уже звучала…

Что это?

Дежа-вю?

Мне пора к психиатру?

Что со мною происходит? Эта девочка не может шпарить настолько знакомыми фразами, значит, мой мозг хочет, чтобы она шпарила знакомыми фразами… И что это все значит? Кажется, так говорил о старый покойный друг, прекрасный актер и замечательный человек, Валерий…

— Что с вами?

— Извини… что?

— Что с вами? Вы как будто отключились, и лицо стало таким бледным…

— А? Ничего, Машенька, ничего… Просто показалось…

Машенька напряглась в ожидании того, что я начну объяснять причины своего напряжения… А я не знал, как уйти от этого разговора. Признаться симпатичной девушке, что у тебя не все в порядке с головой как-то не хотелось.

Но тут на помощь мне пришел Гиви. Он самолично принес шашлык, который своим острым пряным запахом заполонил все небольшое пространство между мной и Машенькой, и на время скрыл меня от настороженного взгляда девушки. Гиви любит мариновать мясо в острых кавказских травах, отчего мясо приобретает неповторимый аромат. Он вообще неплохой парень, хотя все его официанты — смазливые мальчики, которых он предпочитает смазливым девочкам. Но это небольшой секрет для большого числа посвященных. Случайным посетителям, вроде Машеньки, эти подробности не нужны абсолютно.

Я впился в кусок сочного мяса и тут мне в голову пришла спасительная мысль, а что, если… И я тут же уцепился в эту мысль, уцепился настолько, что это отразилось на моем лице. Машенька, скорее всего, не поняла, что со мной происходит, но точно ощутила, что что-то происходит…

— Павел Алексеевич, что с вами?

— Ой, Машенька, это… это называется муками творчества… Извини…

— Да что вы, Павел Алексеевич… Вы меня извините, я такая дура бываю… Просто я вас никогда таким не видела…

— А, да, ничего… кушай, кушай… Я пока подумаю…

— Да я сыта…

— Странно, ты кушаешь меньше, чем Дюймовочка… Вот оно!

— Что оно? — голос Машеньки отражал ее испуг.

— Решение, Машутка! Решение! Я теперь все знаю… Извини… Вот оно! Вот оно! Эврика! Точно!

Надо было отдышаться. Меня переполняли эмоции, я чувствовал, что нашел именно то, что должен был найти, то, что называется режиссерским ходом. И все вокруг перестает существовать, странное чувство, но мир исчезает, все исчезает. Остаются только я и моя идея… Ах, да, еще что-то мешает… какая-то странная штучка… Вот она…

— Я сейчас вызову такси и ты поедешь домой, а я к себе — мне надо сосредоточиться, ок? Ну и ладно…

Машенька в ответ сдержанно кивает головой. Люблю сообразительных девочек.

Глава двадцать четвертая

Неожиданно приятные стороны театральной режиссуры

Вообще-то это решение не касалось спектакля, точнее, не касалось его напрямую. Оно касалось немного другого аспекта событий, которые развивались своим путем, и только потом я понял, что именно так они и должны были развиваться.

Самое интересное началось после того, как я оказался дома. Записочка с телефонным номером, который я оставил по неосторожности у себя на тумбочке, куда-то бесследно исчезла. Вообще-то Машенька не имела привычки сметать мои бумажки, разве что… Разве что она сделала это по недоразумению или нарочно? Нарочно? Ревнует? А повод? Разве я давал ей повод? И разве я думаю о ней, как об объекте страсти? Глупости! Пусть мне выколют глаза, если это правда… Черт! Тут же стало печь вокруг глазниц. Еще напророчу… Хватит играть с силами, с которыми играть не стоит. Хорошо, что у меня фотографическая память на числа, в особенности на номера телефонов. Я даже телефонную книжку не веду — все у меня в памяти и намного надежнее, чем в памяти компьютера, сохранено.

Во всяком случае, у меня есть возможность проверить последнее утверждение. И вот, я его проверяю. Номер… Все цифры выстраиваются у меня в голове, подобно звеньям простенькой головоломки. Получилось. Сложилось. Вот оно… Набор.

— Мария?

— Да, простите, а кто это?

— Н-да, у вас действительно девичья память… Это Павел Алексеевич, неужели не узнали?

— Ой, извините, Сереженька, я вас действительно не узнала…

По-видимому, это должно было означать, что ее мама на страже, и совсем-совсем рядышком.

— Сереженька, так Сереженька… Вы знаете, у меня есть одна идея… небольшая, но интересная, может быть, нам надо было бы ее обсудить. Лучше при личной встрече. Вы меня понимаете?

— Ой, как это интересно… можно узнать подробности?

— Приезжайте, адрес вам известен, только кузнеца с собой брать не надо?

— Какого кузнеца? Ой, простите, я плохо расслышала…

— Никакого. Ни вашу маму, ни, тем более, мою бывшую тещу. Договорились?

— Буду через полтора часа. Раньше не доберусь, честное слово…

Ну, по поводу честного слова дело такое… молодое, все равно не поверю…

— Жду.

Говорят, что краткость — это сестра таланта. А моя идея? Она еще окончательно не сформировалась, но возникла твердая уверенность, что эта девушка, Мария, каким-то странным и непонятным, пока еще, мне образом, связана с моим премьерным спектаклем. Не зря я ее встретил тогда, когда ехал на встречу с Новицким? И не зря маман-с (так в минуту злой иронии я называл Варвару Сергеевну) так настойчиво втирала мне эту… хм-хм… девицу?

Девушка вида ужасного схватила мужчину прекрасного, как дальше в той страшилке из старой-старой сказки? И, кажется, старина Шварц и эту сказку переделывал? Почему же мне хочется поставить именно этот спектакль? Неужели комплекс «Принцессы Турандот» не дает и мне покоя?

Что такое комплекс «Принцессы Турандот»? А вы про такое не слышали? В свое время спектакль «Принцесса Турандот» имел ошеломляющий успех. Фразы из спектакля пошли нарасхват, появились анекдоты, истории, частушки и смешилки из этого спектакля или с ними связанные, например, детская дразнилка «вот принцесса Турандот, никто замуж не берет». Глупая? Ну и что? Это был всего лишь маркер популярности. И из-за того, что детский, в принципе спектакль, который ни на что, как на детские утренники, пригоден не был, вдруг стал столь популярен среди взрослых, у многих режиссеров сложился определенный комплекс этой самой принцессы. Стали в театрах один за другим ставиться детские спектакли, причем их обрабатывали не в совсем детской режиссуре и придавали им налет «взрослости». Но искусственный налет лущился и облазил, спектакли эти канули в Лету, причем очень быстро, а «Принцессу Турандот» как ставили, так и ставят, и по-прежнему люди идут на этот очень детский, но сказочно волшебный и прекрасный спектакль. До сих пор такие спектакли появляются в репертуаре то одного, то второго театра, но славы «Турандот» никто из них не получил.

Стоп! Давайте честно. Я не собираюсь ставить спектакль для взрослых. И я не собираюсь повторяться. Все равно, лучше старого фильма с Раневской эту сказку не сделаешь. Лучше — нет. А по-другому, обязательно можно, еще как можно! А почему именно сказку? Потому что сказки наиболее популярны в самые тяжелые периоды жизни народа. А сейчас такие времена грядут. Если уж Новицкий сжался в комок и ищет, на чем сэкономить, то…

И тут мне снова попалась пьеса старины Шварца. Мне как раз приготовили распечатки ролей, а я и забыл, что все эти папки приготовил для первой репетиции и оставил дома. Открою, как всегда, наугад. Посмотрим, что получится…

Король. Ха-ха! Это приятно. Ну, открывай ворота! Довольно чистить. И так красиво.

Привратники поднимают с травы огромный блестящий ключ, вкладывают в замочную скважину и поворачивают его в замке. И ворота, повторяя ту же мелодию, с которой раздвигался занавес, широко распахиваются.

Перед нами — сказочная страна.

Это страна прежде всего необыкновенно уютная. Так уютны бывают только игрушки, изображающие деревню, стадо на лугу, озера с лебедями и тому подобные мирные, радующие явления.

Дорога вьется между холмами. Она вымощена узорным паркетом и так и сияет на солнце, до того она чистая. Под тенистыми деревьями поблескивают удобные диванчики для путников.

Король и привратники любуются несколько мгновении своей уютной страной.

Король. Все как будто в порядке? А, привратники? Не стыдно гостям показать? Верно я говорю?

Привратники соглашаются.

Король. До свидания, привратники. Будьте вежливы! Всем говорите: добро пожаловать!

А ведь это тоже знак. Почему-то я открыл книгу именно на этой странице и именно с этой фразы начал чтение. Чтение — вот лучшее мучение… как говаривал мой коллега-режиссер, когда организовывал чтение новой пьесы в театре. У него это действительно было мучение. В его труппе было пятеро старичков, да еще таких, которые могли и его проглотить с потрохами — все лауреаты сталинских премий и народнейшие артисты. Ролей, как и регалий, хоть отбавляй. И попробуй им что-то дать на отчитку — своими саркастическими колкостями доведут до бешенства и автора, и режиссера. А сами как ни в чем ни бывало… Да… У меня все намного проще. У меня нет общих чтений вообще. Каждый актер, которого я хочу задействовать в спектакле, получает два текста: полный текст пьесы, в котором его роль выделена желтым маркером, и отпечаток самой роли, то есть текста, который он должен знать наизусть. И ничего более. Никакого чтения. Никаких обсуждений. Никакой игры в режиссерскую демократию. Я режиссер-тиран, режиссер-диктатор, режиссер-творческий вампир.

Наверное, я просто не заметил, как прошли эти самые полтора часа. И прошли ли они вообще? Когда я занят разработкой спектакля, то… Но звонок в дверь оказался настойчивее, чем я ожидал. Я уже и позабыл, что пригласил Мираю. Ой, Марию… А вот она, враг у ворот, а Мария у дверей… Ну что же, открываю…

— Ну вот и я…

— Я вижу, проходите…

На ней было довольно милое платье ярко-сиреневое, вызывающе облегающее ее божественную фигуру, от нее исходил аромат полыни и еще какой-то сладкий аромат, наверное, родом из сказок «Тысячи и одной ночи». Говорят, что наши туристы, наводнившие в последнее время Египет, сделали сладкие ароматы Востока у нас опять такими популярными. И все больше женщин соблазняет мужчин именно при помощи этих горячих и пряных дурманов. Вот уж не знаю, но она была действительно жаркая штучка…

— Павел Алексеевич, я не ожидала, что вы так быстро отреагируете… Знаете…

— Хватит. Если я принимаю какое-то решение, то действую быстро. Если не принимаю, то не действую вообще. Так что давай без жеманства и игры в потрясенную дурочку, зачем?

Она красиво отбрасывает волосы назад одним поворотом головы, наверняка, хорошо отрепетированным жестом… Да, жесты соблазнения у нее просто в крови… Надо бы еще присмотреться к ней, да времени нет. Пора…

— Хорошо. Тогда приступим к делу…

Красивый наклон головы. Знает, какой вид самый выгодный и красиво оттеняет ее природные качества. Ага… чуть неправильная форма черепа, ладно, не будем придираться, по большому счету не из-за чего… Надо запомнить… А что, если… Ладно…

— Да, мне кажется, что у вас есть природные данные, которые обязательно надо постараться использовать…

— Вот как?

Мария принимает соблазнительную позу, аккуратно прислоняясь к столу и открывая взгляду посторонних лиц (то есть меня), прекрасной формы ножку почти до середины бедра. Полуодетость намного соблазнительнее откровенной наготы, намеки же на возможность достижения желаемого это тоже оружие. И оно обоюдное. Я желаю завалить ее в койку, она желает использовать меня, чтобы появиться на сцене. И все это нормально и закономерно в нашем, не самом лучшем, из всех возможных миров.

— Мария, вы откровенно красивы. Сейчас я включу музыку, а вы спокойно, плавно, в такт музыке разденетесь.

— Это что, последний тест на профпригодность?

— Что-то вроде того.

Вот уголки ее губ чуть-чуть дрогнули, вот чуть-чуть, самую малость, левая бровь поползла вверх… Она начала движение… Рука плавно изгибаясь, потянулась верх, пальцы чуть щелкнули, в такт музыке, которая раскручивала и раскручивала бешенный темп.

И танец начался…

Глава двадцать пятая

Плавно переходящая в постельную

Когда в комнате двое — мужчина и женщина, когда они что-то хотят друг от друга или друг другу интересны, что может помешать их соитию? Глупый вопрос? Но весь мир наш состоит именно из этих «глупых» и несуразных вопросов. Она — немного жеманная и в тоже время такая нескромная в неумеренном любопытстве. И он — прожженный, искушенный, испытавши почти все, кроме каких-то очень уж экзотических извращений: встреча Казановы и госпожи де Сталь.

Я вспоминал, как описывал свое первое свидание в пьесе, которую написал для меня один питерский автор. По молчаливому согласию, я дописал в этой пьесе несколько эпизодов на свой вкус. Именно они и позволили этому произведению стать визитной карточкой моего родного театра. Возможно, это было слишком эротично, слишком откровенно, слишком смело, как на нашу неискушенную тогда еще публику. Зато сейчас ее (публику) ничем этаким не удивишь. С театральных подмостков откровенно показывают все, вплоть до актов скотоложества. А вот показать чувства, отношения, это им не под силу…

Мы люди разных эпох… Нет. Мы просто разные люди. Разные настолько, насколько бывают разными мужчина и женщина. Но вот оно — момент истины, когда два человека сплетаются в одном танце наслаждения. Она очутилась в крепких объятиях мужчины еще в прихожей. Она накинулась на меня, прыгнула и обхватила ногами, так что мне оставалось только поддерживать ее руками. И все это врем кружить, кружить по прихожей, чтобы найти наконец место, где можно будет прислонить ее спиной к стене и наслаждаться медовым вкусом ее губ. Хотя, возможно, она пользуется медовой помадой?

Глупые вопросы возникают и тут же исчезают, как исчезают и слова. Остаются только прикосновения. Взгляды. Даже не взгляды, что там… Остается ощущение того, что все происходящее — только лишь прелюдия какого-то чуда, чуда, которое должно вот-вот, с минуты на минуту свершиться.

И разве есть большее чудо, чем женщина, созревшая для любви? Он… Я… Черт возьми, она…

Ее губы, губы, губы… Этот поцелуй, безумный по сути своей, потому что он лишает разума, лишает воли, обнажая страсть, похоть, кровавое мясо ничем не прикрытых чувств.

Еще минута, еще, еще одна. Я забываю про время. Я забываю про то, что все еще нахожусь в прихожей, чувствуя только сладкий медовый вкус ее губ, дразнящий сладкий запах духов, чуть приторный, но столь уместный, чувствую, как все сильнее ее бедра сжимаются вокруг туловища, наконец, я понимаю, что перестаю дышать.

Я перестаю существовать, теперь мы существуем вдвоем. Это кажется, когда еще нет, но уже да… мы безодежные и совершенно безумные, потому как безумие страсти охватило не только мужчину, но и женщину. Безумие страсти охватило не только нас, но и весь мир вокруг, безумие страсти пропитало стены, пол и потолок, страсть сочится отовсюду, приобретая неожиданные визуальные формы — быстро растущих виноградных лоз…

— Может, вина? — неожиданно говорит Мария, оторвавшись от моих губ. Я чувствую себя глупо, как-то странно предлагать вино женщине, когда ты стоишь со спущенными штанами и трусами, вы не находите? Или женщине хотеть вина, когда мужчина так откровенно хочет ее… Хотя, вероятно, у нее такие игры, кто знает? Я не знаю, я только вижу, что, впрочем, женщина тоже не совсем одета. Мари неожиданно проворно отталкивается от стены и от меня, оказывается на полу на своих двоих. Красивым и ловким движением, полным грации кошки, сбрасывает через голову остатки одежды и смотрит на меня с вызовом, мол, как я буду выходить из этого положения. Наконец я могу рассмотреть ее. Крупные, спелые груди идеальной грушевидной формы, налитые, с большими розовыми круглыми, призывно торчащими сосками, прекрасно смотрятся на ее не худеньком теле с идеально ровными ножками. У нее фигура классической греческой богини. Кажется, она только-только вышла из-под резца неподражаемого Фидия. На современный стандарт красоты Мария не тянула. Она не худосочная моделька, это уж несомненно. Чувственные губы, немного слишком чувственные и чуть более полноваты, чем необходимо, но и это им идет. Глаза. Сейчас мне кажется, что ее глаза были с особой томной поволокой, такими, какими бывают глаза беззастенчиво влюбленных женщин. Руки изящные, чуть тяжеловатые в кистях, и немного островаты в локоточках, кстати, ступни тоже чуть тяжеловаты, есть некоторая тяжесть и даже небрежность конструкции, в тоже время нельзя не признать, что Матушка-Природа потрудилась на славу. Особенно ей удались ресницы — густые, ярко выделенные тушью, они четко оттеняли глаза и создавали неожиданный эффект контраста с томным выражением глаз.

И что мне в этой ситуации делать? Стоять под ее лукавым прищуром? Запахиваться в одежду? Глупо как-то… Пришлось самому раздеваться — надо все-таки соответствовать ситуации. И в таком голом совершенно состоянии топать на кухню. Где стояла бутылка неожиданно возжеланного вина.

Вино я выбрал молдавское. Сухое Каберне восемьдесят шестого года было одним из моих самых любимых молдавских вин. Его сейчас трудно найти, помогает то, что я жил недалеко от Молдавии, и там у меня остались хорошие знакомые. Шабский винсовхоз не успели удушить во времена горбачевского сухого закона. Так что кое-что из хорошего старого вина перепадало на стол простых российских граждан.

Будучи абсолютно голым интересно рассуждать о свойствах молдавских вин это тоже какая-то несусветная чушь, но я рассуждаю о винах, потому что как только начинаю рассуждать о Марии, как становлюсь порнографически эротичным. Мое тело сразу же выдает, о ком я думаю в этот момент и что конкретно я думаю (заодно). Что делать? Можно обмануть жещину словами, но язык тела врать не будет. Ты или хочешь ее, или нет… Третьего не дано. Так вот: я ее хочу!!!

Понимая некоторую нелепость происходящего, я ведь все-таки не Апполон, мне фигурой с заметно округлившимся брюшком гордиться не стоит. Хотя нет, местами стоит или стоит… И это не может не радовать. Хотя, попробуй не отреагировать на такое тело, которое хищно смотрит на тебя огромными синими (интересно, почему синими? контактные линзы?) глазами и тихо облизывает губы, глядя, как рубиновоцветный напиток заполняет узкий бокал, который покоится в ее ладошке.

Главное, чтобы она после вина не потребовала бисквитов. Потому что у меня бисквитов нет. Ни одного. А в магазин я бежать не собираюсь.

Глава двадцать шестая

Постельная

Конечно, насчет того, что у меня нету бисквитов, я врал. Я врун. Я частоврун. Имею в виду с женщиной. Имею в виду, пока не затащил ее в постель. Имею в виду, что в постели говорить правду вообще нет никакого смысла. Там надо делом заниматься, а не болтовнею болтаться. Однако, мне повезло. До бисквитов дело не дошло.

Мы занимались любовью сначала на кухне. Потом, из кухни, мне пришлось перенести Марию в спальню. И там она, и я бурно… Нет, сначала она, а потом я, а потом снова она, интересно, как у нее так получается, потом снова начал я и мы умудрились как-то вместе, впрочем, это уже слишком интимные подробности.

Думаю, к интимным и никому не интересным подробностям стоит отнести и то, чем мы занимались в ванной, когда немного отдохнули и выпили немного вина, к которому бисквиты оказались уже весьма в тему. Она предпочитала оставаться без одежды и совершенно не чувствовала себя смущенной. Что самое странное, я себя тоже не чувствовал смущенным. Я был (впервые за много-много времени) самим собой — самцом без тени эмоций и с единственной мыслей, которая вся собралась в самом низу живота, на кончике члена.

Говорят, мужчины думают половым органом. Иногда это оказывается правдой. Я часто сам думал членом. Странно, как она его называла? «Твой Петюня»? «Как там Петюня поживает»? Ага, кажется это именно так. А эта девица не настолько уж простая, нет, та еще дамочка, опытная, чувственная, виды уже повидала. И это в ее таком цветущем возрасте… как это у классика «и жить торопится, и чувствовать спешит», так Мари так спешит, так, что диву даешься… Но зато какой бесподобный секс она выдает на гора! Я себя снова почувствовал мужчиной. Нет, я не импотент. Просто… просто работа такая. Почти все время в театре или околотеатральных кругах. Заводить роман в театре — так разворошить то кодло, которое считает себя коллективом, нет уж, увольте! А только вырывался из театра, как попадал под тесную опеку Варвары Сергеевны. Теща, хотя и бывшая, своей идеей-фикс считала обязанность контролировать мою жизнь, исключительно в память о дочери. Второй идеей-фикс дорогой Варвары Сергеевны была мысль женить меня на достойной особе. Достойная особа должна была, как минимум, в благодарность за такую партию, всю оставшуюся жизнь о Варваре Сергеевне заботиться.

Я почувствовал, что рука, на которой лежит головка прелестной Мари начинает немного затекать, по ней стали бегать противные мурашки. Мари почувствовала, как напряглись мускулы, открыла глаза…

— Ты не спишь…

— Все в порядке… Спи… Я только руку поменяю…

— Ага… да… ты замечательный…

Итак, я замечательный. Впервые захотелось курить. Очень сильно. Мне так не хотелось курить уже давным-давно. С армии. В двадцать два я курить бросил. А теперь захотелось курить… Черт!

Она начинает пристраиваться под мой бок, сворачиваясь калачиком, как сворачивается кошка в ожидании холодной погоды…

— Мари, у тебя есть сигареты?

— Да, а что?

— Ну вот, впервые за последних двадцать с крючком лет захотелось курить…

— К тебе возвращаются вредные привычки?

— В первую очередь привычка любить красивых женщин.

— А что, ты раньше предпочитал красивых мужчин?

— Замечен не был.

— Не был, не замечен, не состоял… Вот, бери…

Она приносит мне пачку сигарет и зажигалку…

— Я на кухне покурю. Ты спи…

— Да чего уж там, все равно встала… Составлю тебе компанию.

Мария ловко щелкает зажигалкой. Огонь вспыхивает довольно высокий, кажется, Марии нравиться все яркое и большое. Чем больше, тем лучше. И не только касаемо огня в зажигалке. И не только размеров зарплаты. Хотя денег никому много не бывает. Деньги — совершенно особая материя.

Интересно, то, что у нее такие большие соски, это влияет на ее темперамент? В глубокой задумчивости я затягиваюсь, чувствую, как дым попадает в легкие… и не кашляю… Мария предпочитает легкие сигареты. Тонкие белые сигаретки, интересно, для чего они? Для рака или для импотенции? Покрутив пачку, я убедился, что и для того, и для другого…

Она курит жадно, взахлеб. Она и любит так же, жадно, горячо, взахлеб, как будто спешит куда-то. И где тот поезд, на который она так боится опоздать?

Что она? Кто она? И что, черт подери, она для меня значит? Неужели это любовь? Три раза ха… Седина в голову, бес в ребро? Недоеб, черт тебя подери, вот что это… захотелось свежего женского мясца…

И тут я понимаю, что дело не только в физиологии, не только в бурно бушующих в моей крови тестостероновых телец, сколько в непонятном женском начале, какой-то странной силе, чисто женской, первобытной, а поэтому необоримой… Что-то в ней есть… И мне надо это что-то суметь правильно использовать.

Она курит сигаретки жадно, заглатывая дым и выпуская его большими облаками, бесформенными, но весьма и весьма впечатляющими.

— Мари…

— Да?

Она мгновенно отзывается, отзывается всем телом. Живот втягивается, чуть-чуть меняется наклон тела, центр тяжести переносится к самому краю кровати, так кажется, что вот-вот и она начнет движение… «Она может двигать собой»… так, кажется, говорится про такое мастерство перемещения тела в тесном пространстве квартиры.

— Я хотел тебе предложить роль…

— Да…

— Так вот…

Она встает, прогибается всем телом грациозно, как кошка, при этом даже кончики пальцев рук выпрямляются, а соски начинают так призывно торчать, что по коже начинают толпами гонять мурашки. Мари не дает мне окончить фразы. Она зажимает мне рот, притягивает к себе, так что я вынужден бросить сигарету в импровизированную пепельницу, которой стало кофейное блюдце.

Она прижимает мою голову меж грудей и я понимаю, что слова сейчас абсолютно противопоказаны. Кажется, она опять хочет меня…

— Сначала я предложу тебе роль…

И мы начинаем снова валиться на постель, где меня уже ожидает холодная простынь, которая так приятно щекочет позвоночник, и жаркие поцелуи женщины, которая на этот раз решила оказаться сверху и покататься, как будто я ей пони. Вот только катание происходит отнюдь не по бездорожью и с большой долей приятных ощущений для катаемых. Я имею в виду не только наездницу, но и поню…

Горячее лоно меня поглотило, в совершенном беспамятстве я совершаю такие же бессмысленные движения и только пряди ее волос, свисающие запутанными пучками на мою грудь кроме легкого щекотания вызывают совсем другие воспоминания… И я понимаю, что сон это было спасение…

Глава двадцать седьмая

Утро с Алаховым

Утром я проснулся вовремя, но понимаю, что могу не успеть. Надо успеть подготовиться к работе в студии, привести себя в божеский вид, а тут, рядышком, на кровати, такое роскошное женское тело, которое, кажется, не будет ничего против иметь, чтобы заняться этим снова. Ненасытница! Я ж тебе не шестнадцатилетний паренек… Хотя… пока что меня хватило… Но не сейчас — это будет не в тему… Соскальзываю с кровати, дергаю Мари за плечо: рота подъем, вставать пора, враг у ворот… ну и т. д. и т. п.

Мари просыпается с неохотой.

— Ну что случилось? Я могу еще поспать? Очень хочется?

— Не можешь, мне надо рано выезжать. Работа…

— А я думала, что у вас, театралов, работа в полдень.

— А-а-а… Это бывает. Новый интерактивный проект. Буду вести передачу с Алаховым.

— Ну да?

У Марии прорезывается интерес.

— С самим Ванадием? Он такая лапушка! Знаешь?

— Пока не приходилось…

— Ой, ладно тебе… Может еще по разику?

Она предлагает мне снова погрузиться в ее горячее тело. Предлагает, но я-то уже на другой волне.

— Не могу. Опаздываю…

И это было б правдой… Нет, это есть правдой. Еще этот разговор с Виктором. Виктор — это мой водитель. И я понимаю, что мне надо набраться смелости и сказать ему, что у театра нет денег больше содержать водителя, а я личного водителя тоже позволить себе сейчас не могу. Она надувает губки, но я встаю, прикрываюсь простыней и иду принимать душ. Правда, на этом утренние приключения не заканчивается. Когда я стою под горячими струями воды, в душевой появляется Мария. И в ее глазах явно читается цель посещения. Она чертовски соблазнительна, и я хочу ее, и скрыть свое хотение никак не возможно.

— А мне кажется, мы обязаны продолжить! — заявляет она…

— Мари, у меня совсем нет времени… Реально…

— А это много времени и не займет. Я ведь не могу это оставить без внимания…

— Ну ты и блядь! — успеваю заметить…

— Я не блядь, а крановщица, — цитатой из Бродского отрезает мне она, подходя так близко, что я ощущаю животом ее дыхание. И струйки воды начинают капать на ее волосы.

К «Студии Пять» я подъехал вовремя. Удивительно. Я успел привести себя в порядок. Позавтракал с Мари, вызвал ей такси и успел переговорить с Виктором. А вот это, вполне возможно, для утра было уже перебором.

Виктор всю дорогу нервничал, особенно это было заметно, когда мы неслись по Литейному. Я его понимаю, он узнал, что мне придется отказаться от его услуг, не слишком удобно, но ничего, буду вести машину самостоятельно. Я перегнулся через спинку и сказал:

— Витя, ты это, успокойся, хорошо, если ты дорабатываешь до конца месяца, то это не означает, что ты должен за это время меня угробить. Хорошо? Если нет, пересаживайся на мое место, поведу сам…

— Извините, Павел Алексеевич…

— Ладно, проехали, я ведь не от хорошей жизни тебя увольняю…

И зачем был нужен этот извинительный тон? Самому неприятно, ведь все уже было сказано, все пересказано, вижу, что Витя прикидывает, что ему дальше делать. А что я могу ему посоветовать в этой ситуации? То-то и оно. Никто не думал, что увольнять человека вот так, глаза в глаза, неимоверно трудное занятие? Да нет, думали. Недаром у них там, на Западе уведомление об увольнении вручает безликий клерк или рассыльный в запечатанном конвертике. Получил — это твое личное горе, и нечего его на начальство и окружающих выливать. А подают эту подлую писульку либо когда человек отработал и рабочее место покидает, дабы не производить тягостного впечатления на окружающих, или перед работой, чтобы воздать урок тем же окружающим. А у нас сплошное варварство и примитивизм. Скажи ему в глаза. Да выдержи его сдержанный гнев… Да еще извиняйся перед ним, как будто ты в этом виноват, вот, пусть Новицкому на голову все свое выльет… А в чем виноват Новицкий? Тоже вопрос, по большому-то счету.

Покончив с Новицким и Витей, я ощутил, что постоянно думаю о ней. В смысле, о Марии. В смысле о том, какая я сволочь. Захотел трахаться, подстелил девочку… а девочка хочет в театр… Сволочь вдвойне. Но, надо вам заметить, дамы и господа — весьма довольная сволочь!

«Студия пять» никакого отношения к пятому каналу не имеет. Это вообще была первоначально не телевизионная студия, а центр отдыха советской молодежи. Потом предприимчивые комсомольцы, хлебнувшие возможностей раннего капитализма, сделали в ней студии звукозаписи. Потом небольшой телецентр, где начали клепать дешевенькие фильмы и передачи, даже разрабатывались амбициозные планы съемок первых отечественных долгоиграющих (серий на триста) сериалов. Это казалось чумовым бредом, но пришло время отечественных сериалов и наработки студийцев оказались востребованы. В них вложили деньги. Свой канал не основали, но студия делала передачи для разных каналов по заказу разных серьезных дядь и процветала.

Когда машина нырнула на Светлановский, Виктор Понедельник, мой почти уже не водитель, сумел успокоиться. Мне надо было почти в самый конец Светлановского, где, недалеко от ее пересечения с Суздальским и располагалась нужная мне студия. Надо сказать, что Светлановский, это вам не Литейный, тут сразу видно, что советская власть ушла, а новая сюда еще не добралась. Я имею в виду дома — грязные и обшарпанные, они явно не предназначались для демонстрации заграничным гостям в дни Юбилея Северной Пальмиры. Впрочем, я сюда по делу приехал, а не ностальгировать.

Приехал я в студию на три минуты позже назначенного времени, считая ниже своего достоинства являться вовремя дабы подчеркнуть, что этот проект для меня нечто преходящее. Но я явился слишком рано. Ванадия Алахова еще не было. Продюсер проекта, Миша Канцельбоген, невысокий, толстенький, лысый мужчинка с отвисшим брюшком и бульдожьими щечками, покрытыми сеткой сине-фиолетовых сосудиков, носился по студии, заламывая руки. Машина с Алаховым как сквозь воду провалилась.

— Где он? Где он? Кто мне скажет? Вы знаете, во сколько он мне обходится? Кто-нибудь, найдите его. Почему молчит его мобильный? Почему постоянно «вне зоны»? Ну? Я жду ответов!

Но ответы он не получал. Испуганный персонал так же метался по студии, но ничего, кроме бесцельных метаний, предложить шефу не мог.

— Михаил Шмулевич, он не отвечает! — почти истерическим, испуганным голосом возопила одна из девиц. — Он на связи, но не отвечает! Вот, я вызвонила… Марик… ты… Ой! Я номером ошиблась…

— Ты ошиблась, когда родилась на этот свет. Лучше бы твои родители сделали аборт, чем производить такое бесполезное и бесполое существо!

Да, Мишка разошелся. Ни в чем неповинная девица быстро юркнула в угол студии. Мишка хотя и горяч, но зато отходчив. Под горячую руку наговорит так, что мама не горюй! Но потом извиниться, выпьет с тобой по стопарику, поговорит по-человечески, в общем, все путем. И человек он путевый. Не одну так называемую «звезду» вытащил на свет Божий.

— А где этот?! Ну, режиссер где? Как его там?!

— Так меня там, Миша, успокойся, не бей хвостом!

— А Паша, это что, с тобой? Пашка? Ты с Алаховым? Так это ж херня полная! Туфта чистейшей воды! Кому это в голову взбрело? Огонь и холод, лед и пламя! Какого тебе это нужно? И с кем? С Алаховым? Ну-ну-ну…

Он обхватил мое тело обеими руками и стал трясти. Когда он говорил, вот так, отрывисто и взволнованно, слюни брызгали на метра полтора-два. Оставалось только уклоняться.

— Пашка, ты не прав!

— Ну, меня попросили влезть в этот проект. Я отказать не смог…

— Отказать не смог? Тебе что, с театром мало забот? Ну да ин ладно. Что мне до воли богов. С тобой, так с тобой. Где этот гребаный Алахов, я последний раз спрашиваю?

— Этот гребаный Алахов имеет честь явиться вам в студию! — Валик, Алаховская вечная шестерка, широко распахивает дверь, и в студию вальяжной походочкой вваливается Ваня Алахов. Вот только не говорите ему в глаза, что он Ваня. Для всех он Ванадий! Красиво. Да и родители, помешанные на химии, хотели ребенка назвать как-то отличительно. Говорят, ему светила карьера выдающегося химика, только он успел настолько нахимичить с отчетностями, что папаша его такого позора не выдержал и удалился на преждевременный вечный покой. Мамаша сыночка все-таки отмазала. А ее новый муж пристроил смазливого паренька на телевидение. Где он, с его стервозным характером, сразу же пришелся ко двору.

Говорят, что мужчин-стерв не бывает. Извините! Если мужчина ведет себя как женщина-стерва, он и становится стервецом. В худшем смысле этого слова. Тогда это называют мужиком-стервой.

Был ли Алахов голубым? Меня это никогда не интересовало. Впрочем, сейчас, когда мне предстояло с ним работать, то… Может быть, стоило поинтересоваться? Во всяком случае, мальчики, которые Алахова окружали, несомненно, принадлежали к сексуальному меньшинству, которое у нас, в искусстве, стало сексуальным большинством. А сам? Сам? Был ли он? Принадлежал ли? Если думать, что Алахов был голубым, то тогда истории об его женитьбах (так и не состоявшихся), и романах с известными женщинами — пиар чистой воды, пускание пыли в глаза. Если же он не голубой, то голубое окружение существует для того, чтобы пиарить Алахова путем поддержки интереса к его сексуальной ориентации.

Но то, что мальчики из окружения Алахова как на подбор были стервами, следовало, что сам Алахов как минимум, истеричка.

Я от картины вваливавшегося в студию Алахова получал истинный кайф. Вот уже где не обошлось без хорошей режиссуры. Ванадий вошел в студию походкой денди на прогулке по Невскому першпекту. Он был вальяжен, расслаблен, ленив, грустен и немного рассеян. Все это он передал одеждой — длинным плащом ослепительно белого цвета под пушкинскую эпоху, трехдневной щетиной на лице и туманным взглядом из-под дымчатых очков в неожиданно массивной оправе. Ваня повел взглядом по студии, ни на ком не остановившись, после чего уставился на Валика, который пожирал свое божество преданным взглядом.

— Ну? — выдавило из себя божество.

— Они ждут. Все готово. Все…

— Что готово? Я еще не готов. Где моя гримерка? Серый, приведи меня в порядок, быстренько.

Сергей, он же Серый, он же главный гример, визажист, стилист, да я не знаю кто еще, в общем самое главное, что есть под Алаховым, тут же бросился к Ванадию, который стоял неприступно и гордо в самом центре студии, не замечая тех треволнений, которые происходят вокруг него. Удивительным образом четверка его прихлебал оттеснила от тела звезды самого Мишку Канцельбогена, который из-за своего маленького росточка никак не мог выпрыгнуть и прокричать звезде что-то важное, типа, пора уже начинать, черт подери.

Вместо этого Ванадий исчез в гримерке и появился ровно через сорок минут, чем еще больше расстроил Мишку, который рыдал на плече Маринки — ответственного редактора студии. Вся эта затея уже становилась господину Канцельбогену в копеечку. И простой с каждой минутой все больше делал этот пилотник бесперспективно дорогим.

Мне не хотелось утешать Мишку тем, что этот пилотник может оказаться мертворожденным ребенком. Я дал себе слово вести себя максимально корректно и максимально конструктивно.

В конце-концов, просьбами Новицкого не стоило пренебрегать. В наше время меценатами сначала были бандиты. В это время в театрах, которые удостаивались их помощи, ставили низкопробные комедии, которые нравились простотой и доходчивостью бесхитростным почитателям Мельпомены. И только через пять-шесть лет, когда вместо бандюков стали приходить другие спонсоры, тогда изменились и нравы нашего театра. Он остался провокационным, он остался поисковым, кто смог, тот остался консервативным, и в этом была его большая удача.

Неожиданно в театр пришли деньги. Я помню это время. Время, когда в кино и театр пришли действительно деньги. Когда Мастера получили возможность творить. Нет, не свободно творить, а создавать что-то, что имело коммерческий успех и какую-то ценность для деньги имеющих (уже не только для власть предержащих). Так серп и молот сменил черный наган, которому на смену пришел Его Величество Золотой Телец.

И вот сейчас я из-за гримасы Золотого Тельца вынужден ждать, когда Алахов приведет себя в порядок. Я выловил девицу в распахнутыми от ужаса глазами, объяснил, кто я такой есть, после чего попросил приготовить чашечку кофе. Когда искомый напиток оказался у меня перед носом, я уселся на небольшой стульчик в самом углу студии с твердым намерением предаться поглощению столь вожделенного напитка. Чтобы хоть как-то придать мыслям стройность и отключиться от бардака, который нарастал в студии катастрофическими темпами, я закрыл глаза, или, как принято говорить в литературе прошлого века «смежил веки».

Глава двадцать восьмая

И этот Титаник метнулся ко дну

Но как только очередной ассистент впавшего в прострацию Мишани зацепил меня локтем, за что получил от меня кличку «Зацепин» вдогонку (это прозвучало так: «Ну, ты, Зацепин, осторожнее!»), я вынужден был очнуться и отправиться на поиски звезды Алахова. Ну, чтобы представиться ем — с одной стороны. И чтобы каким-то макаром начать снимательный процесс, с другой. Надо ведь и мое время ценить, я тут до вечера следующего дня сидеть не намерен. У меня свои репетиционные планы, черт бы их тут побрал!

И черт их действительно поберет, если я чего-то не смогу предпринять. Я пробираюсь в то помещение, которое было выделено под гримерку Алахову. Понимаю, что гримеркой назвать ее сложно, потому что гример бегает тут, а не около Алахова, а в дверях стоит один из его мальчиков самого внушительного вида. И стоит с такой мордой, что становится ясно — к самому доступа нет. Тело недоступное для посетителей. Извините, в мавзолее обновление экспозиции. Вот из недр мавзолея вытаскивается остроносая мордочка мальчика-крысака. Юный крысеныш внимательно всматривается в перспективу и даже шумно втягивает в себя воздух, как будто принюхивается к происходящему. Неужели кого-то ждут? Дверь захлопывается. Не дождались.

Я пробую идти напролом.

— Вам кого? — Взгляд юного амбала направлен мимо меня, куда-то туда, в пустоту, в подпространство.

— Ванадий сегодня работает со мной.

— Это не имеет никакого значения.

— Ты не понял, шкварка, я тебе сказал, что мне надо поговорить с Ванечкой. Усек?

— Сейчас ты усечешь по полной программе.

— Фифа, ты только по морде не бей…

Это открывается дверь и Валик высовывает свой мясистый нос в пространство за дверью. Смерив меня презрительным взглядом (из-под локтя Фифы) Валик лоцирует все тоже пространство коридора. Ага, вот оно, вижу по его глазенкам, что искомое приближается.

Этим искомым оказался паренек с совершенно выцветшим прыщавым лицом и гнилозубой улыбкой. Я увидел, как он улыбнулся Валику, заискивающе и, в тоже время, с какой-то долей собственного превосходства.

Ну что же, посмотрим, насколько появление этого мальца-удальца повлияет на продвижение нашего общего дела. Махнув рукой, я отправился в студию наблюдать, как развивается истерика у Миши Канцельбогена.

Если говорить о простых вещах, то истерика — это самая простая реакция на стрессовую ситуацию, особенно тогда, когда ситуация совершенно не у вас под контролем. Я знаю Михаила Шмулевича Канцельбогена, как очень выдержанного и спокойного человека. Он бы и остался очень деликатным и милым еврейским мальчиком, если бы не стал работать в шоу-бизнесе. А поскольку навыки деликатности у него остались, а хамов, особенно в нашем небольшом мире искусства всегда хватает, то и Мишка вынужден был реагировать на хамство истерикой. Почему? Потому что только в состоянии истерики он мог позволить себе сказать о человеке то, что он думает. Куда-то, знаете ли, пропадает воспитание, когда у вас истерика. А если к тебе предъявляют, мол, говорил ты про меня такие-то гадости, можно смело ответить, мол, да, говорил, каюсь, у меня была истерика, в натуре! Прости гада! Срабатывает. В девяносто пяти случаях из ста. В остальных пяти можно получить — и не только по морде. Очень скоро Мишка твердо усек, когда и с кем можно себе истерику позволить. Так что… учитесь у умного человека, господа, пока он вам преподает уроки мастерства в управляемой истерической реакции организма.

Я остался в небольшом замкнутом пространстве в самом уголке студии. Показалось, что именно в этом месте я смогу побыть один и хоть как-то сосредоточиться на предстоящем деле. Не хотелось бы запороть то, что я делаю просто потому, что мне это не нравиться концептуально. Профессионалы должны работать с любой концепцией. Только на телевидении я не профессионал. Я профессионал на театральных подмостках. А в студии я пока что никто. Ноль. Но что будет с единицей, если ее не подкрепить нулями с нужной стороны? Она так и останется единицей. Ноль без палочки тоже просто ноль. Единение же нуля с единицей… Точно в десятку. Мои псевдо-философские размышления о роли нуля в современном телевизионном процессе были неожиданно прерваны появлением в студии столь долгожданной мегазвезды. Той самой вожделенной единицы.

На этот раз появление Ванадия Алахова в студии происходит еще более впечатляюще. Ванадий — сама собранность. Он энергичен, деловит, входит в студию быстрым шагом, так что его подхалимы отстают от него, как свита отстает от Петра на картине то ли Бенуа, то ли Лансере про начало Петербурга. Он косит под оксфордский стиль — трехдневная щетина на лице, очки в тяжелой оправе, рубашка без галстука, этакий демократ-максималист только-только из-за бугра. Он говорит уже совершенно по-другому, так, как мы привыкли его слушать: скороговоркой, почти слепливая фразы в одно слово, но звуки произносит настолько четко, что каждое слово ты точно слышишь. Немного теряется интонация, точнее, собственной интонации почти что нет. Получается некий безликий образ ведущего-тарахтелки. Наверное, это секрет его особой популярности. При такой дикции каждый представляет себе те интонации, которые устраивают именно его воображение. Что же, посмотрим, что из нашего проекта получится.

Пока что к Ванадию наперерез бросился Мишаня и начал обнимать мегазвезду, трясти его своими пухлыми ручками, понимая, что вот-вот появятся охраняющие тело мегазвезды и Мишаню без церемоний от тела отстранят. Главное, чтобы его девицы успели запечатлеть этот счастливый момент во всех ракурсах.

— Я счастлив! Это грандиозно!! Вы в нашей студии!!!

С каждой фразой истерический пафос в словах Миши Канцельбогена нарастал. Неожиданно Ванадий вывернулся из объятий Мишани и произнес своей привычной скороговоркой:

— Достаточно. Начинаемработу. Времянеждет. Записываемспервогодубля. Всемвсепонятно?

— Понятно. Начинаем работу. А гггде этот?

Этот, скорее всего, я… Ладно, Мишаня, я тебе это припомню… Я человек не злопамятный, но и склерозом не страдаю.

И все-таки я восхищаюсь тем, как Алахов строит фразы. Короткие рубленые, они точны и в тоже время при их скороговорке настолько удобоваримы, он все-таки великий профи своего нелегкого дела. Что-то я на его профессионализме зациклился. Пора и о своем вспомнить…

Выхожу и впериваю взгляд в Алахова.

— Ну что, начинаем работу? — слова произношу четко, раздельно, выговаривая буквально каждый звук.

— Давайтеслованамониторипошли…

— Может быть, сначала обсудим…

— Наэтонетемени. Работаемсчистоголиста. Вамвседолжныбылиобъяснить. Зачемя длятакойработы. ДлямелочиестьшестеркаКанцельбоген.

Это хорошо, это за меня. Но я добавлю.

— К сожалению, очень неповоротливая и крайне непрофессиональная шестерка.

— Этозначениянеимеет. Ладно. Однуминутуявамуделю.

Мы отходим немного в сторону. Мишка Канцельбоген стоит как оплеванный и глазки его начинают наливаться кровью. А нечего меня задевать. Забыл, говоришь, как меня зовут? А сейчас припомнил? Думаю, долго теперь меня не забудешь!

— Мыделаемтокшоунатеатральныетемы. Еженедельнаяпередача. Хотяянастаивал-натомчтотокшоудолжныидтипочтикаждыйдень. Яиграюпервымномером. Вымнеподыгры-ваете. Сейчаспробныйпрогон. Сценарийзначениянеимеет. Словатоженичегонезначат. Надопойматьатмосферушоу. Людиуженабраны. Прямосулицыянаэтомнастаивал. Начинаем?

— Начинаем. Мне что, текст читать с монитора?

— Дапоследнийсовет. Поглядывайтенамониторнонеслишком. Можетеимпровиз-ироватьблизкоктексту.

Мне опять захотелось закурить. Очень. Остро. Но я перебрался на съемочный пятачок, где уже собралось тридцать статистов, которые должны были играть зрителей ток-шоу. Ванадий находился прямо перед скамейками со зрителями, в своей любимой позиции. Ему крайне необходимо всю передачу двигаться и управлять вручную микрофоном. Мне предоставили небольшой столик и кресло напротив Алахова. Сбоку, слева и справа от меня, находились небольшие диванчики для вероятных гостей передачи. Три статиста должны были сыграть роль этих собак на заклание.

В принципе, сцена была выстроена так, что весь фокус сходился в точке по имени Ванадий. С какого ракурса в студии не снимай, все равно Алахов будет в центре происходящего. Тогда зачем я тут нужен? Посадите напротив Алахова Дану Арисову и ловите кайф от второстепенно центра внимания, который будет красиво открывать губки, произнося ахинею, которую ей напишут на мониторе. Опять же, я то-тут при чем?

Я занял свое место, уже внутренне закипая. Вся атмосфера сегодняшнего шоу стала меня доставать. И доставать по серьезному. Я не мегазвезда, но человек, все-таки творческий. А творческого человека пинать не надо. Он обычно бывает обидчивым, когда его пинают не по делу.

Хитрость была в том, что мой текст бежал прямо по панели стола — от меня мониторы были бы слишком далеко, всматриваться вдаль было бы некрасиво. Я принял это, как должное и начал вчитываться в текст, в мой текст, который был выделен большими красными буквами. Получалось черт знает что. А Алахов уже начал свое дело…

— Дорогиезрители! Сегоднямыначинаемциклпередачпосвященныхтеатру. Наше-токшоутакиназываетсянатеатральныхподмостках. Передачуведутизвестныйтеатральный-режиссерпавелалексеевичмалюта. ИяВанадийАлахов. Когдавтеатральныхкругахговорят-малютатоприэтомобязательнодобавляютхорошочтонескуратов. Крутойнравэтогорежиссе-ракакиегожесткостьикатегоричностьвысказыванийизвестнымногим. Такчтопроисходитна-театральнойсценесегодня? Слушаемпавламалюту.

— Эта театральная весна была богата на премьеры. Наверное, именно о премьерах следует и начать наш разговор.

— Стоп! Стопяговорю! Эточтотакое? Якакговорю? Быстроичетко. Вычто? Дмитрийгордониливладимирвульфиликактамего.

Еще один как там его! Ты посмотри на них. Театральный неуч, а поучать берется!

— Я стараюсь четко произносить фразы.

— Вамнадопроизноситьфразыбыстро. Четкостьэтовторое. Ивообщевашпринцип-делайкакя. Тутявершуаневы. Этотокшоунанемнельзятянутьсловаэтонетвояпрограмма.

— Попробую быстрее (может быть, он действительно прав).

— Начинаемопять.

Режиссер из-за пульта махнул рукой, пробежала девушка с хлопушкой и опять понеслось.

— Дорогиезрители! Сегоднямыначинаемциклпередачпосвященныхтеатру. Наше-токшоутакиназываетсянатеатральныхподмостках. Передачуведутизвестныйтеатральный-режиссерпавелалексеевичмалюта. ИяВанадийАлахов. Когдавтеатральныхкругахговорят-малютатоприэтомобязательнодобавляютхорошочтонескуратов. Крутойнравэтогорежиссе-ракакиегожесткостьикатегоричностьвысказыванийизвестнымногим. Такчтопроисходитна-театральнойсценесегодня? Слушаемпавламалюту.

Интересно, как ему удается текст слово в слово, буква в букву повторять? Впрочем, времени нет на такие вопросы, я быстро и, по возможности, внятно, стрекочу в камеру:

— Эта театральная весна была богата на премьеры. Наверное, именно о премьерах следует и начать наш разговор.

— Премьераэтавсегдабольшоешоукотороетакждутзрители. Оправдалилипремьеры-этоготеатральноголетаожиданияпубликиикритиков?

— Меня, как режиссера, мнение критиков волнует меньше всего. Главное не то, как твой спектакль оценят тот же Вульф или что напишут в театральном обозрении неизвестные никому журналисты. Главное, как пьесу примет зритель.

— Стоп! Зачемэтаотсебятинавсерединетекста? Говоритьтолькоточтонаэкране. Ясно?

Я действительно второе предложение дал полностью от себя, родного.

— Погоди, я что, фразу вставить не могу, если она там напрашивается.

— Ктопривелсюдаэтогодилетанта? Объяснитеемучтотакоетелевизионноевремя. Япас. Илимыработаемилимыкривляемся. Нашелсявшоусамыйумныйидистакимизамаш-ками.

— Ладно, работаем…

По моим скромным наблюдением, мегазвезда Алахов находился в странном состоянии, близком к истерике.

— Поехали.

Опять режиссер выглядывает из-за пульта. Что-то там машет. Пошло.

— Дорогиезрители! Сегоднямыначинаемциклпередачпосвященныхтеатру. Наше-токшоутакиназываетсянатеатральныхподмостках. Передачуведутизвестныйтеатральный-режиссерпавелалексеевичмалюта. ИяВанадийАлахов. Когдавтеатральныхкругахговорят-малютатоприэтомобязательнодобавляютхорошочтонескуратов. Крутойнравэтогорежиссе-ракакиегожесткостьикатегоричностьвысказыванийизвестнымногим. Такчтопроисходитна-театральнойсценесегодня? Слушаемпавламалюту.

— Эта театральная весна была богата на премьеры. Наверное, именно о премьерах следует и начать наш разговор.

— Премьераэтавсегдабольшоешоукотороетакждутзрители. Оправдалилипремьеры-этоготеатральноголетаожиданияпубликиикритиков?

— Меня как режиссера мнение критиков волнует меньше всего. Главное, как пьесу примет зритель.

— Мывсеработаемдлявасдорогиезрители. РежиссерВалерийФокинизвестентемчто-живетнадвестолицы. Всевернойпальмиреонвозглавляеталександринку. Совершенноне-ожиданновегопостановкепрозвучалачеховскаячайка. Дажефиналпьесыизтрагического-сталшлягерногламурным. Чтоскажитепоэтомуповодупавел?

— Во-первых я скажу, что этот балаган надо заканчивать. Во-вторых, Чайку поставил не Фокин, а Кристиан Люпа, и этот простой факт надо бы знать. Что тут за херню пишут в бегущей строке? Вы что, околбасились? Или травкой перекурились?

И тут Алахова прорвало. Он подбежал к моему столику в крайнем возбуждении и стал выкрикивать фразы, от чего они стали более короткими и еще более отчетливыми.

— Чтоты захуй? Блядьятут звезда анеты! Говорито чтотебенаписали. Твоемнение засуньвебе вжопу! Записалии разошлись. Чтоятут ещевремя на такихпидорасов тратить должен? Сказаноработать так работай матьтвою…

На последней фразе я поднялся из-за столика. А как только Ванятка запустил начало фразы про маму, как мой кулак сам по себе врезался в алаховскую скулу. Раздался какой-то непонятный грохот, вроде бы тело куда-то свалилось, впрочем меня это не слишком-то интересовало. Я шел из студии, которая на этих несколько минут превратилась для меня в камеру пыток, шел с чувством абсолютного выполненного долга, с чувством того, что все становится на свои места. И что мужчина — это мужчина. А хам — это хам. И хамов надо бить по морде. Кажется, именно так писал про это классик, не помню кто, кажется, Евгений Евтушенко?

Глава двадцать девятая

Размышления девушки, которая собирается на работу

«Что значит быть любовницей известного театрального деятеля? Вот, блин, загнула… Деятеля… Слово-то какое казенное, по-питерски казематное даже. Я, конечно, давно задумывалась над тем, что такое актриса, как добиться того, чтобы выйти на сцену… Думала. И думала о том, как стать актрисой. Конечно, с моими данными… А что, у Алисы Бруновны они лучше были?»

Когда молоденькая девушка собирается на работу, то большую часть времени она проводит в ванной комнате. У Марии Валерьевны Растопчиной такой возможности не было. Для небольшой малосесмейки, в которой она жила с матерью и братом-инвалидом, совмещенный санузел — дело привычное. А если санузел совмещен, то поутру на него особый спрос. Вот и сейчас — крутится Машенька перед зеркалом, в одних трусиках, то на цыпочки пристанет, то присмотрится, стоит ли выдавить прыщик на подбородке, то грудь приподнимет — достаточно ли пышная для ее возраста, вообразит себя Любовью Орловой в знаменитом «Цирке», погримасничает, потом станет Лайзой Минелли, но всего лишь на секундочку: в двери уже нервно дергается ручка. Пора выходить.

«Нельзя любить театр так, как люблю его я. Любить театр так, как люблю его я, вредно для здоровья». — Маша накидывает на себя чистенький, но порядком выцветший халатик в мелкий сиреневый цветочек, впрочем, в ее возрасте ей идет все, даже вылинявший халатик. Легким, почти летящим, шагом подскакивает к двери (там всего-то два шага в длину, не такая уж и великая дистанция), со вздохом открывает, наталкивается взглядом на мать, которая выносит судно из-под брата, ага, значит, Ежик проснулся. Пора пойти потрепать его по голове, тем более, что мама сейчас тоже начнет собираться на работу.

Так же, что-то напевая себе под нос (кажется, что-то про билет на балет), Машенька подскакивает к брату, который, скрючившись, сидит в своей кровати, сегодня он какой-то особенно бледный, замечает, что мама, как всегда, плохо расправила простыни, автоматическим движением поправляет их и, начинает приводить себя в порядок. Боевой макияж, тонкий, не вызывающий, почти не заметный должен чуть-чуть удлинить немного тяжеловатый овал лица, ах, да… папин упрямый подбородок… Для девушки это небольшой недостаток, скорее, чем достоинство. Маша хмурит брови и тут же вспоминает о том, как впервые попала в театр…

Для кого-то театр начинается с вешалки, для кого-то с парадного входа, а Маша попала сразу же в закулисье. Для нее был открыт служебный вход в театр, вход «только для своих». В театр ее принесла мама. Это была поздняя осень, и, чтобы доча не запачкала единственные нарядные туфельки, мама несла ее от трамвайной остановки на руках. Она так и вошла в театральный мир — на маминых руках, единственном месте, где она себя чувствовала в уютной, расслабляющей безопасности. И именно эти ощущения: уюта, спокойствия, безопасности, спокойствия и любви невольно проецировались в ее сознании на театр.

А еще театр был местом, где был папа. Обычно папы не было. Особенно на выходные — его на выходные не было вообще. Папа появлялся как праздник, шумный, нарядный, мама тут же начинала улыбаться, они куда-то шли все вместе, потом с мамой закрывались и о чем-то шушукались, Маше всегда было интересно знать, о чем они там разговаривают, когда она что-то читает, а подслушать не получалось — они то говорили на кухне, то закрывались в ванной, выставив Машеньке горшок в тесный коридорчик.

Детское любопытство — наивное и беззлобное… Как дорого оно стоит!

Но вот макияж наведен. Маша быстрым взглядом окидывает комнату. Все как и должно быть: все на своих местах, мама уже освободила санузел и начинает собираться на работу.

Ну что же, есть время выпить кофе и немного подумать. В утренние часы вот эта ритуальная чашечка кофе из старой медной турочки, у которой две вмятины на одном боку — следы не самых удачных приземлений. Говорят, это семейная реликвия. Да, эту турочку когда-то папа привез из Армении, мама долго не давала ее в эксплуатацию, а теперь попустило. В чайнике вскипает вода. Маша быстро заливает кипятком кофейный порошок и ставит турочку на огонь. Кофе мгновенно поднимается. Еще секунда, и можно наслаждаться ароматным горьким напитком. Маша пьет кофе без сахара — добавляет в него маленькую щепотку соли и чуть-чуть холодной воды. Так приучил ее папа.

И ее мысли неожиданно возвращаются к театру. Но не к папе, нет. К нему — к тому, кто стал для нее воплощением того, что она так любила. Он. Тот, к кому она сейчас полетит навстречу, тот, кто ее заметил, заприметил, отличил своим вниманием… Неужели все это случилось? И как оно будет дальше? Как?

Он. Именно Он. Сначала это было что-то вроде шутки, веселого приключения, а потом… и на что ей надеяться? Что о ее заметит? Глупость! А тут вдруг и заметил… И стало на душе тепло, и распустились томно розы, как дивно, чудно, хорошо, что стали явью мои грезы… Ну вот, еще и экспромт сочинила. Итак, обо оном… Что я о нем знаю? Что он чистюля, аккуратист? Да нет, пожалуй, нет. Он не придирчив, но любит порядок. Не любит бардак, но у себя в кабинете бардак поддерживает и не дает его нарушать. Он говорит, что это «творческий бардак» и без него его покинет вдохновение. Да, еще, он очень деликатен. Настоящий мужчина. Он все может придумать, он настолько талантливый… Потрясно это! Можно сказать, передо мной — мужчина моей мечты.

Нет, мужчина моей мечты — это отец. Он — идеал. Да, да, вы правы, он идеал. Хотя бы потому, что его любила мама…

Прямой нос, чуть тяжелый подбородок — черта упрямых и настойчивых людей, отец был голубоглазым, искрометным и веселым. Он был веселым даже тогда, когда уже болел, когда его приковало к больничной койке, а он все шутил… Все шутил…

Время! Боже мой! Я могу опоздать…

Маша вскочила, подобно вихрю, бросилась из кухоньки в микроскопического вида коридорчик, нацепила на себя легкий плащик, дань утренней прохладе и помчалась из дома вон, на работу, на встречу тому, что она считала счастьем…

В ее голове мелькали мысли: одна за второй, все легкие, шальные. Машеньку переполняло чувство, чувство, которое она, по молодости лет, принимала за любовь. И ей было не важно, что ее избранник далек от идеала, что фигура у него далеко не спортивная, что он бывает раздраженный и желчный, что большую часть времени он находится в состоянии депрессии, что так еще и не отошел от смерти любимой жены. Все это казалось Машеньке ерундой, такими неважными мелочами, что и думать о них не стоило.

Что же, влюбленность, штука обоюдоострая: набрасывает на глаза шоры, и ты несешься к пропасти, не понимая, что с тобой происходит. Если говорить откровенно, то влюблена Машенька была в меня, старого идиота. А что? А я? А я не был готов к тому, что меня будут любить так — просто и безответно. Я всегда был готов к тому, что со мной будут готовы спать — кто из-за денег, кто из-за карьеры… А к обычному чистому чувству — готов не был. Циничный век? Циничные сердца? Ерунда все это. Просто я потерял веру. А без веры любовь нереальна. Если ты не готов принимать дар, то как ты будешь дарить кому-то любовь? Я ведь исхожу из той концепции, что любовь — это дар Господень. Н-да… извините меня, что-то заговорился, расчувствовался, вот уже платок носовой достал, слезинку стер… Посмотрел на себя в зеркало: хорош! Не потерял еще формы, могу еще этим гнилым актеришкам показать, как роль играть. Посмотрел, состроил гримаску и поперся на репетицию, возиться в человеческом дерьме, кое именуется жизнью.

Часть четвертая

Постановочная: ту би ор нот ту би…

Глава тридцатая

Репетиция. Истерики и истерички

Большая часть людей уверены, что мечтали стать актерами. Еще больше людей уверены, что на сцене они сыграли бы гениально, а актеры и актрисы, которые кривляются там, у рампы — это всего лишь дилетанты, которым счастливый случай помог оказаться в нужное время в нужном месте. А что еще нужно для полного счастья? Уверенность в собственных силах. Так еще все подряд уверены, что знают, как надо играть в футбол, или в шахматы. Любой может дать Петросяну детский мат, или загнать короля Каспарова на свой край доски. Только надо оказаться в нужном месте и в нужное время, чтобы талантливый учитель открыл твое истинное дарование. И мало кто догадывается, что его истинным дарованием оказывается безграничная лень. В лень мы можем соревноваться до бесконечности.

Я разгоняю лень репетицией. Репетиция — это возможность столкнуть лбами творческие личности, которые находятся в спячке, расшевелить их, заставить что-то из себя выдавить. И мне, как режиссеру, надо это выдавленное поймать и научиться правильно использовать. Говорят, что актера можно узнать по тому, как он работает на репетиции. Бред! Я знал гениальных актеров, которые репетировали не то чтобы в полсилы, а так, делали легкие наброски, не слишком утруждая себя. А на сцене они преображались и выдавали такой спектакль, что становилось как-то не по себе. Но таких гениев единицы. Таких взбалмошных гениев вообще-то единицы. Любой профессиональный актер сохраняет к режиссеру необходимую толику уважения. Интересно, кризис, он как-то повлияет на отношения режиссера и актера? Может, актеры-зазнайки станут меньше носы задирать, а уважение к режиссеру еще больше усилится?

Надо сказать, что настроение мне успели испортить еще до репетиции. Случилось это так. Николай Викентьевич, да, да, тот самый, народный, гордость и украшение моего театра, на которого идет постоянная когорта старушек-театралок, которые не могут забыть своей горячей молодости и этого юношу с васильковыми глазами. У нас в коллективе есть несколько человек, среди которых старина Викки слывет неформальным лидером. Он вообще-то говорит мало, он тяжеловесен, он слишком стар — как на свой возраст. Кажется, он переиграл столько ролей стариков, что из-за этого состарился преждевременно. И мало кто знает, чем вызвано это его старение… Ну что же, такова жизнь. Но Викентьевич борец, и я его за это уважаю. А вот за те немногие моменты, когда он отлавливает меня в проходе к моему родному кабинету и просит остановиться, чтобы выслушать старика — этих секунд я не перевариваю. А тут еще репетиция на носу. А я к репетиции не готов, но мне надо что-то хотя бы придумать, а как я буду думать, если этот мудрый старик будет мне что-то сверхважное мямлить в коридоре, при этом выкручивая пуговицу из моего пиджака. Машенька так эту верхнюю пуговицу и называет «пунктик Викентьевича». Я несусь мимо старика, как крейсер «Аврора» на Зимний. Ан нет! Поздно! Стоп машина! Уже выставлен палец прямо мне в живот, похожий на усик морской мины, фарватер слишком узкий и крейсер неизбежно несет на этот минный буй… Блин! Я резко сбавляю обороты, вежливо здороваюсь со стариком, хлопаю его по плечу, не даю перехватить инициативу и пуговицу с нею (идти на репетицию с болтающейся пуговицей сегодня я не собираюсь), веду нашего народного прямиком в свой кабинет. Успеваю буркнуть кому-то про два чая, усаживаюсь напротив старика не в директорское кресло, а обычный посетительский стул, подчеркивая свое особое к Викентьевичу расположение. А Николай Викентьевич мается, он как будто безоружен без этой своей пуговицы, ага, надо взять этот прием на заметку хорошо-то как получилось!

И вот начинается та самая просьба — с ужимками, недоговорками и намеками и сводится все к тому, чтобы утвердить на роль Золушки какое-то там протеже Николая Викентьевича. Интересно, как ее зовут, не Мария ли случайно? Нет, намного оригинальнее — Глафирой… Господи, кто это девушке такое имя-то дал. И тут нелегкая дернула меня спросить, что это за одна особа и почему, собственно говоря, за нее хлопочут на столь высоком уровне.

И тут меня чуть не хватил Кондратий… Узнать, что у этого старца, которому жить-то осталось, есть любовница двадцати одного году от роду! Ну, каков он, наш стремительный век! Ну да, из провинции, ну да, мечтает карьеру сделать, ну да, миловидна, нет, даже красива… Вообще-то последней его любовнице было под тридцать, нет, вру, под двадцать шесть… Но двадцать одно! Это все-таки слишком!

Обычно я в таких случаях стараюсь очень мягко, но непреклонно, старика выпроводить. Иногда доходит до слез. Но мой принцип всегда был прост: никаких протеже. Состав — только моя прерогатива. Только моя!

А тут… наверное, это его признание, такое неожиданное, оно во мне любопытство пробудило, что ли… и я на это любопытство купился. Знал ведь, наверняка знал, что это будет просто потерянное время. А сделать уже ничего не хотел. И времени своего было жалко, и старику что-то втирать, чтобы так с ходу отказать, ну, ничего в голову не лезло. Вот бывает такое — наступил какой-то столбняк и точка!

И тогда я сделал то, чего меньше всего от себя ожидал: назначил встречу назавтра за полчаса перед репетицией. Николай Викентьевич, ожидавший, скорее всего, какой-то изысканно-вежливый отказ, от такой неожиданности совершенно растерялся. И даже прослезился, а вот только истерики со стороны старого актера, который должен отыграть роль короля, мне сейчас не нужна совершенно.

Через три часа я вернулся в кабинет, вымотанный до предела. Количество истерик на первой репетиции превзошло все ожидания. Это надо же так, чтобы наши мадамы настолько разошлись: театр походил на растревоженный улей. Впрочем, я сам растревожил это кубло, чего же обижаться, что оно начало кусаться?

Первой набросилась на меня Серафима. Это то, что я меньше всего ожидал. Я был уверен, что меня начнет клевать кто-то из ее окружения, прощупывая почву, выискивая какие-то слабые места, а тут, во время репетиции, сама Серафима встала и бросилась на меня в атаку… И нужна ей роль самой Золушки, потому как Мачеху играть ей не сподручно… И только Алиса сейчас в Питере может своим талантом стать рядом с покойной Раневской, и нечего кривиться от зеркала, если мордой не вышла, а режиссеру надо иметь мозги, а не коллекцию шурупов вместо этого…

Из всего этого я понял, что Серафима до чертиков боится этой роли, боится провала, боится настолько, что не выдержала и сама утроила фирменную истерику на репетиции.

Ну что же… истерику-истерикой, а вот фирменное блядство я ей прощать не собираюсь. Это мой театр и шурупаю в нем я сам. Своими собственными шурупами, даже если они мне и мозги заменяют.

Итак, господин капитан пиратского фрегата! У вас на сегодня две крупные истерики плюс бунт на корабле, который из тайного вот-вот станет явным! Может быть, вы допустили где-то слишком много утечки информации? Или кто-то проговорился про истинное положение вещей? А кто мог? Стоп? Неужели Малечкин где-то что-то ляпнул не того? Нет, не может… Не может этого быть. Стасик — кремень… а вот Димон… Да, кажется, Димону я что-то лишнее ляпнул… вроде про спонсора… Ага, вот оно, откуда корни растут… Перепугались, почувствовали крысы, что корабль может вот-вот ко дну пойти! Ан нет вам, ничего не получите. Ничего! Не допущу!

Если меня стараются поставить на место, я тут же стараюсь с этого места куда-то слинять. Вот такой у меня глупый характер. Сейчас ситуации была препикантной еще и потому, что в позиции моего говняного коллектива не было и капли конструктивизма. Ничего, кроме шкурного сотрясания воздуха и откровенной боязни будущего времени. Одним словом, кризисное мышление в самой обостренной форме. И все вроде бы ничего, только с такими настроениями они мне не только премьеру завалят, они и на прогонах будут халтурить… Как? Вот незадача… Точнее, не правильно — вот тебе, главреж задача номер один: привести коллектив в порядок! И нет этой задачи важнее, сам понимаешь. А понимаешь, так засучивай рукава и начинай думать, черт тебя задери!

Глава тридцать первая

В тупике: тень отца Гамлета нервно курит в сторонке

Вот такого дерьма я точно не ожидал. Серафима, которая устроила бунт на корабле, чуть не завалил мне рядовой спектакль. И в этом была не виновата она сама, это я не смог ее вовремя вывести из состояния истерики. Надо было ее вызвать к себе, что-то предпринять, но у меня не было сил в тот момент что-то делать. Или… Нет, силы были. Я попытался провести эксперимент и посмотреть, чего мне будет стоить бунт, если его не пресечь на корню. И эксперимент полностью удался. Серафима не играла, а передвигалась по сцене, подобно тени отца Гамлета. Ее каждое слово сопровождалось такими паузами, что старики-мхатовцы просто отдыхали! Она почти запиналась. И если бы не Николай Викентьевич… Если бы не этот старик, от которого никто ничего в этой пьесе не требовал с его проходной ролью, не начал тянуть одеяло на себя. Его пару фортелей полностью забили горький осадок от не-игры Серафимы. Я видел, как Викентьевичу аплодировал зал… Хорошо. Но это не выход. Вики долго не протянет. Нет, пусть тянет, но надо быть реалистом. Будет тянуть столько, сколько выдержит. А потом? Все-таки реальной альтернативы Серафиме нет. На нее ходят. И если зал сегодня так шалел от Викки, от это только сегодня. А завтра? А послезавтра? Хотя, я же видел, как Серафиму снесло со сцены, как она ошалело бросилась в гримерку, после спектакля она сама себе устроит избиение. И это — самое большее наказание, мне тут делать нечего… Думаю, завтра Серафима придет в себя. А если не придет — тогда и надо будет включать режиссерские штучки, у меня их припасено более чем достаточно. Ладно, сегодня все-таки позвоню ей домой. Надо будет как-то сгладить сегодняшний прокол, пусть она немного успокоится.

У меня с Серафимой сложные отношения. Кажется, я уже говорил про это. Наверное, если бы переспали, у нас отношения были бы лучше, вот только я не смог бы позвонить ей вечером и утешить… А это, поверьте мне, дорогого стоит… Не могу сказать, что она не привлекательная особа, и что мне никогда не хотелось потешить свое эго… Но между нами был договор, что я никогда не полезу в ее интимный огородец… И в этом был свой резон. Прима-любовница слишком быстро перетягивает руководство театром на себя. Женщины в этом деле достаточно хватки, тобой начинают манипулировать, а ты этого и не сознаешь… Как ни странно, весь театральный мир был уверен, что мы долгое время были любовниками, а потом охладели друг к другу. Это особенности театрального мира. Лучшие роли достаются, чаще всего, через постель. Да, это было не у меня в театре… правда, мне захотелось попробовать… так что и этот пробел в биографии теперь оказался заполнен. Кстати, опыт неплох… Но тиражировать его не обязательно. Кто знает, какой окажется следующая… Говорят, что следующая всегда намного хуже предыдущей.

Но это был (до некоторого времени) не мой стиль отношений. Не потому что я «правильный» режиссер, а потому что я слишком ценю свою работу и не даю эмоциям идти впереди разума. Логика — это всегда было мое сильное место. Но сейчас логика бунтовала. Я не мог найти выход. Это был тупик.

В таких случаях я откладываю решение вопроса до утра. И иду развлекаться. Иду развлекаться, несмотря на то, что мозг мой развлекаться не хочет, что ему надо посидеть в тишине и одиночестве у камина и горестно плакать… Нет, дорогой, я тебе не дам роскоши уныния. Я набираю телефонный номер и назначаю место и время встречи.

Я все еще не решаюсь сесть за руль автомобиля, но брать с собой водителя не собираюсь. Незачем. Лучше вызвать такси. Питерское такси — это особая история. Некоторые утверждают, что самые наглые таксисты в Москве. Ну что же, это их право. В Питере с таксистами не каждый питерец может договориться. Не то что приезжий. А вот с тех, кто лепечет с московским акцентом, тариф двойной — это такая питерская народная примета. Я, конечно, на коренного питерца не похож. Это любой таксист вычисляет с первого взгляда. Но с первой фразы он понимает, что натолкнулся на человека, который к Питеру имеет больше отношения, чем сам Путин. Все-таки тот в Москве… Вся дорога не обходится мне больше стандартного тарифа.

А вот и она. Прекрасна, подтянута, в глупой вызывающей одежде, которая ей совершенно не идет, ну разве что ей надо выйти на панель в провинции. В столицах продажные дамы и одеваются попроще, и красятся не так вызывающе ярко.

Я целую губы, которые протянулись тонкой трубочкой, ощущая призывный сладкий вкус помады и тонкий аромат духов, легких, как дыхание, но так приятно щекочущих обоняние, что хочется ее укусить за самое сладкое…

Самым сладким пока что оказывается щечка. Мы обходимся без такой банальности, как цветы. В нашей программе небольшой ресторанчик на окраине (я вам не говорил, что моя новая, как бы сказать по-молодежному, герл-френда живет почти на окраине столицы), а потом прогулка боулинг-клуб: сегодня мне захотелось покатать шары, и Мария согласилась составить мне компанию.

Я не большой любитель боулинга, особенно боулинга как времени провождения, но мне надо было где-то выплеснуть свои эмоции, где-то, только не дома. И хотелось движения, движения и еще раз движение. Только не оставаться на месте! Выдавить из себя пустые мысли при помощи какого-то физического напряжения, захотелось немного пропотеть — и не за сексом, а так, пропотеть ради самого пота, чтобы мышцы сводило, чтобы стало так тяжело, как давно уже не было, и чтобы после этого снова почувствовать себя так, как будто впервые родился на свет Божий.

Но у девушек часто свой взгляд на программу развлечений. Если против боулинга Машенька ничего не имела, то против ресторанчика, который мне нравился хорошей кухней и приятной обстановкой — имела и еще очень как возразить. Она потащила меня в суши-бар, один из самых дорогих в этом районе города, впрочем, суши у них были достаточно средненького качества, что Маша могла и не знать. А вот музыка и обстановка в этом заведении была полным отстоем. Наверное, единственное, чем оно выгодно отличалось от других, ему подобных, Маша чувствовала себя тут как рыба в воде.

Мне надо было высказаться. И я начал с самого противного события за сегодняшний день — с ссоры с Алаховым. Маша слушала меня, буквально разинув рот, так что несколько крошек риса упали ей в глубокий разрез на груди, мне подумалось, что надо будет эти рисинки как-то вытащить, но попозже.

— После этого мне не оставалось ничего, как покинуть поле боя. Помнишь, как в Бременских музыкантах про какого-то героя… ощипанный, но непобежденный. Ну, это как раз про твоего покорного слугу…

Машенька всосала в себя приличную порцию мутно-зеленого коктейля, покосилась на меня своим излюбленным взглядом, чуть искоса, так, чтобы упавшая на лоб прядка прикрывала большую его половину, покачала носком туфли под столом так, что пару раз толкнула меня, автоматически, что-то взвешивая…

— Наверное, я делаю глупость, но я берусь помирить тебя с Ванаховым…

— С кем? — я оторопел от удивления…

— Ну с твоим… Ванадием Алаховым… ты ведь так его, кажется, называешь…

— Глупости… Где ты его найдешь?

— Ну, я знаю, где его можно найти в такое время. Подожди, я проясню обстановку.

И Машенька поманила меня пальчиком, так что мне пришлось склониться над столом.

— Будь паинькой, я только сделаю один звоночек… а ты не подцепи тут кого-нибудь, пока я буду на стороне…

Подцепить? Тут? Я стал осматриваться. Ну да, вон там две девицы. Поведение, скорее всего, весьма легкомысленное. И еще одна. И еще. А вот та делает мне недвусмысленный намек, мол, подходи голубчик… Ага! Подойду, сори, девочки, я тут немного занят, я тут не с той…

Вот та, которую я посчитал самой смелой, решительно встала, и, покачивая бедрами, направилась ко мне. На ней было черное блестящее платье с очень смелым вырезом, но сама она была женщиной не того типа, который мне нравился — тяжеловата, да и грудь слишком большая — как на мой вкус… Я не ханжа, женщина с большой грудью — зрелище более чем возбуждающее, но, почему-то не в этом случае. Что-то было в ней такое, что заставило меня на мгновение вздрогнуть. И тут появилась Мария. При ее появлении та девушка куда-то быстро промелькнула, я даже не понял, что произошло, только отметил улыбку Марии — точнее не улыбку даже, а оскал, легкий, но отбивающий всякую охоту расспрашивать, что это было…

— Собирайся. Пока доедем, он как раз дойдет до кондиции… Такси я уже вызвала.

Я допил пиво, точнее, то, что японцы считают пивом, расплатился с ниоткуда возникшим официантом, оставил ему неприлично большие чаевые… Наверное, я все еще был в не себя, иначе как можно было трактовать то, что я поехал невесть куда невесть зачем, тем более, что в примирение с Алаховым я не верил. Наверное, чтобы так случилось, надо было, чтобы монетка стала на ребро. И не иначе.

Глава тридцать вторая

Мы за мир во всем мире

Место, куда меня привезла Маша, было за городом. И не просто за городом, а у черта на куличках, да еще и в противоположном конце города. Сказать вам сумму, которую мы накатали на такси? Или вам и так все понятно? Впрочем, не последние деньги прокатываем — заметил я себе, хотя и решил, что за руль надо садиться — дешевле обойдется. Я не слишком плохой водитель, но немного рассеянный, это меня здорово напрягает. А сидеть за рулем в постоянном напряжении, да еще по нашим питерским улочкам… да ничего, как-нибудь прорвемся. Я вспомнил адрес человека, который учил основам безопасного вождения в экстремальных условиях столицы. Надо будет нанести на его базу визит.

Итак, что это за клуб такой «Одиссей»… хм… хм, не слыхал. Что-то среди моих знакомых этот клуб не засветился. Но если это что-то приличное, то не может быть, чтобы никто из наших про это местечко не пронюхал… Вот, одни мордовороты-секьюрити чего стоят. И еще эта Маша с ее напором. Идем напролом. Меня явно собираются не пропустить, вот, этот, горбатый от обилия мускул, сдвигается так, что перегораживает мне щелочку прохода. И я понимаю, что все, тут наше продвижение заканчивается. Но вперед выступает Машенька, щебечет охраннику, что «этот», в смысле я, со мной и беспрепятственно проталкивает нас внутрь тесного коридора.

— Что это было? Тут с дамами вход бесплатный?

— Успокойся, все включат в счет…

— Это не может не радовать.

— Угу… — успевает буркнуть мне она, и мы тут же попадаем в темный, накуренный зал, не очень большой, но очень насыщенный музыкой, телами, стойким запахом алкоголя, наркотиков и вседозволенности.

Ну что же, специфический клаб для специфической молодежи, вот только, судя по парам, это место лучше бы назвали «Голубой лагуной». Такое впечатление, что большинство посетителей тут люди с нетрадиционной ориентацией: девушки липнут к девушкам, а из танцующих двуполых пар женские лица явно принадлежат к транссексуалам. Соответственно, выпивка тут будет в три раза дороже… Интересно, чего мы сюда приперлись? Ах да, по поводу Алахова, так это, значит, правда, что он нетрадицианал (с ударением на второе а)? Получается, что правда… Машенька ведет меня по этой толпе уверенно и энергично, как ледокол «Красин», который спешит на помощь челюскинцам. Кажется, она тут завсегдатай. А что? Что я делаю в компании девушки, которая является своим человеком в «Одиссее»? Н-да, вопросы получаются, прям таки исторические. Или, что точнее, истерические.

Я не большой любитель уточнений, голубая публика меня не смущает — в конце-концов, я ведь руковожу театром, а где, как не в театральной среде, кружатся люди-нетрадицианалы? Театр — особая сфера. Только тут можно официально носить любую маску. А если ты привык носить маску на работе, то намного легче носить ее и в жизни. Профессиональные навыки помогают замаскировать свои наклонности, хотя, в последнее время, их уже почти не маскируют. Хорошо это или плохо я не знаю, мне лично голубые ребята жить не мешают, но спекулировать на этой теме в искусстве я не собираюсь — и так полным-полно вечных тем, которые имеют вполне традиционную окраску.

Вот и Мария, это ведь тоже тема, да еще какая.

Мы пробираемся мимо бара и по узкой винтовой лестнице забираемся на второй этаж, где столики нависают прямо над танцполом. Это помещение, где есть место всему: и празднику, и уединению. Столики перед перилами и небольшие кабинки, не пропускающие свет — для тех, кто не хочет слишком афишировать свое пребывание в подобном заведении. Наверное, Ванадий как раз из такой когорты. Я так думал, но я ошибался. Тут, на втором этаже, был свой барик, точнее, небольшая барная стойка. Около нее никого не было, кроме официанта, трех пустых высоких стуликов и Ванадия, которого уже порядком развезло. Нет, он не пил. Не слишком скрываясь от кого бы то ни было, Ванадий втягивал в себя тонкую белую полоску, рассыпанную по черной зеркальной столешнице бара. Складывалось впечатление что тут, на втором этаже, разрешено все. И если первый был сосредоточием только сексуальной распущенности, то второй допускал любое мыслимое излишество, извращение, увлечение, наркотик.

— Ой, Машерочка! — Ванадий был настолько под кайфом, что говорил даже не привычной скороговоркой, а как нормальный человек, с чувством, толком, расстановкой.

— Знаешь, я тебя не ожидал сегодня тут увидеть, — сказал Алахов, обвивая талию Машеньки правой рукой.

— Погоди, тут еще осталось… будешь? — Машенька покачала отрицательно головой (может быть, мне показалось, что с сомнением), а сам Ванадий втянул в себя последнюю из дорожек, в кайфе откинулся, прижавшись спиной к барной стойке, после чего смог поймать в фокус меня, вашего покорного слугу, скривился, и произнес:

— Да… а тебя я вообще не планировал сегодня увидеть… Режиссер. А удар, как у портового грузчика. Грубо бьешь, хорошо, что челюсть не сломал.

— Захотел бы — сломал, — сообщил я Ванадию радостную новость.

— Да? Ну ладно, учту на будущее…

— Какое будущее, я уверен, что проект закрыт…

— Так проект еще и не начинался… Вот что, Павел Алексеевич, я могу вас просто Пашей, а? Давайте, может, полосочку на посошок…

— Спасибо, я старомоден. Я лучше накачу стопочку. Вот ту, черный, именно черный. Маша, тебе чего?

— Мне как всегда. Мальчики, вы поговорите, а я пока внизу прошвырнусь.

— Прошвырнись…

— Угу, угу… минутку…

Пока Ванадий раскатал еще одну полосочку, Машенька получила большой бокал с опалесцирующей голубоватой жидкостью, из которой торчала трубочка и большая полудолька апельсина.

— Есть такое предложение…

Алахов скривился, как будто эта полоска была явно лишней, потом склонился над стойкой и стал так мотать головой, что я быстренько убрал свою порцию водки от греха подальше. А то еще свалит или попадет лбом по стакану — поранится. Окажется, потом, что известный театральный режиссер не только избил, а еще и порезал известного ведущего. Писку и крику будет в прессе… А что? Так можно пропиарить премьеру почти что бесплатно. Помотав головой и выдав что-то невразуметельное типа большого быррррыры, Ванадий перевел на меня взгляд, который оказался на удивление чистым…

— Это уже моя доза. Мозг начинает работать, как часы, у нас с вами полчаса, чтобы все обсудить. Потом я буду недоступен.

— Вы уйдете в нирвану?

— Нет, я уду к Маше… (Ну и наглец! — подумал я при этом).

Ванадий встал со стульчика, чуть не свалился, ухватился за мою руку, прошептал:

— Пересядем…

Мы добрались до столика. Ванадия штормило.

— Думаю, мы устроим театральный ринг. Моя задача будет столкнуть лбами двух театральных деятелей, вы будете чем-то вроде эксперта. Только у вас роль добрая — адвоката, а моя — злая, прокурора…

— Интересное предложение.

— Это не предложение, это уже купленная форма.

— В смысле?

— Наш босс уже купил права на подобную передачу у французов.

— Вот как?

— Именно…

— А зачем надо было вот эту съемку делать?

— Посмотреть, подойдете ли вы для программы…

— И как?

— Подошли.

— Вот как? Я же думал, что мне этот проект не светит.

— Наоборот, босс пришел в восторг…

— Ему так нравится, когда ведущие дерутся между собой?

— Ему нравится, когда у человека есть характер.

— Подожди, это ты меня провоцировал?

— Умный, наконец, догадался, — съязвил Ванадий.

— И ты что, на меня зла не держишь…

— Немножечко держу! — сообщил Алахов по секрету. — Но перестану держать, если ты мне скажешь правду — Машенька тебе кто?

— Правду, так правду — любовница…

— Хороший выбор, одобряю… Посмотри, вот она, там, в обществе девицы в красном платье… Не обращай внимание, они не любовницы, Машенька до скуки гетеросексуальна…

— По нынешним временам это, скорее, недостаток…

— Понимаешь… — Ванадий приподнял палец вверх, и тут же расплылся в счастливой улыбке…

— А вот и она, поднимается, видишь…

— Кто она?

— Машка, конечно, да не твоя, моя…

— А ты что, не…

— Я это я… я не не, и я не да… Понятно объясняю?

— Доходчиво.

— Ну и прекрасно…

Девица, немного миниатюрная, как на мой вкус, и слишком злоупотребляющая косметикой (в этом месте это не есть недостатком), шла слишком расхлябанной походкой, виляя бедрами совершенно не в такт музыке. А это уже недостаток, который даже тут считается недостатком.

Третья Маша в моей истории казалась уже перебором. Как только она подошла меня сразу обдало жарким и сладким ароматом неизвестных духов. Было в этом аромате что-то слишком сильно привораживающее, какой-то афродизиак, и не из самых слабеньких.

— Машка, ты когда должна была появиться, сучка ты моя крашеная? — радостно поприветствовал Алахов прибывшую подружку.

— Макияж занимает много времени, ты бы мне еще перезвонил за три часа, я же должна подготовиться, как настоящая леди…

Машка говорила слишком манерно, слишком подчеркивая свою женственность не только словом, но и жестом, настолько явно, что в моей голове зародились смутные сомнения. А если присмотреться внимательнее, то…

А чего мне, собственно говоря, присматриваться?

— И что это ты все в «Одиссее» да «Одиссее», разе нет другого приличного клуба, ты же знаешь, мне тут не слишком-то рады…

— Твои проблемы это твои проблемы… — Ванадий сделал попытку приподняться, она оказалась не слишком успешной, потом откинулся на спинку стула и сообщил куда-то вдаль, обращаясь не ко мне, не к Машке, и даже не к бармену, а то ли к невидимому босс, то ли к Богу, кто его разберет: — Надо будет вызывать транспортный отдел…

— Ой, тут передавали, что тебя жутко избили на съемках, это правда? — затараторила Машка, в темпе барабанящего заводного зайчика.

— Правда… Вот он и избил, познакомься с ним поближе.

— Не буду я с ним знакомиться, он такой грубый… и такой вульгарный… драться… по лицу кулаками, с грязными ногтями, это же так негигиенично!

Я наблюдал за этим спектаклем и даже не пытался скрывать улыбки, слишком уж эта манерность перла из этой, так называемой Машеньки, просто «ацтой», как говорят теперь молодые люди…

— А хочешь я ему физиономию порежу? У меня пилочка для ногтей всегда с собой! — гордо спросила Машка Ванадия.

— Дура, угомонись! Нам работать вместе…

— Вы уж простите, дуру, молодость из нее прет, бля… где же транспортиры? Ага, вот они… Машка, за мной!

Действительно, появились двое ребят из группы поддержки Ванадия Алахова. Не попрощавшись со мной, скорее, не от рассеянности, нет, просто время Ванадия уже подходило к концу, он все больше и больше оседал в руках верных спутников.

— Вот так всегда, — заговорщицким тоном сообщила мне Машка, — сейчас он в отрубе, а когда проснется, у него такой стояк! А я уже наготове… Пока, мальчик, позвони мне, если захочешь…

И Машка попыталась всучить мне тонкий картон визитки.

— Сейчас, вали отсюда, сучара!

Это на сцене появилась моя Машенька. Она ловко перехватила картонку и отправила ее в пепельницу, предварительно смяв до невообразимо мелкого размера. Машка, перехватив взгляд Марии предпочла быстро ретироваться.

— Ну что, теперь к тебе? — спросила Маша, смотря мне прямо в глаза…

— Ко мне, — ответил я не без удовольствия. — Да, Маша, скажи мне, если честно, этот тип… Машка, он…

— Он именно он, а что, тебя это еще интересует?

— Конечно же нет, просто люблю на все вопросы получать точные и исчерпывающие ответы… — и я хлопаю Марию пониже талии, и мы спускаемся вниз, где я оставляю бармену приличные чаевые, а такси уже ждет, и мы целуемся в машине с Машей, не обращая внимания на двусмысленные взгляды шофера.

Глава тридцать третья

Если у женщины идеальные ножки, то она в этом нисколечко не виновата

Чтобы понять, какова женщина в сексе мало одного раза, даже двух раз будет маловато. Мой личный совет: если начали встречаться с женщиной, дождитесь хотя бы третьего свидания. Именно на третий раз она раскрывается в сексе, как полевой цветок раскрывается под утренними солнечными лучами в пору цветения.

Я не скажу, что я влюбился в Марию, отнюдь, просто мне было с ней легко. Она привораживала меня, нет, не только той легкостью, в которой приняла мое приглашение разделить с ней постель, отнюдь, а той легкостью, с которой она бежала мне навстречу, когда спешила на свидание. Даже если она и не была влюблена в меня, а это так, скорее всего, и было, она дарила мне не только радость секса, но и радость общения. В ней было что-то завораживающее, порочное, она была женщиной опытной и женщиной с фантазией. А это мне всегда нравилось в женщинах больше всего. Теперь к этому добавьте слепящую молодость и ослепительную красоту… Понимаете, что получается? Ага, такая даже слепого лишит зрения…

В отношениях не бывает равных, всегда кто-то одерживает в них верх. Вот и сейчас Мария дала мне возможность одержать верх, чтобы потом самой перехватить инициативу в наших отношениях.

Я и не думал так быстро возвращаться домой, но вскоре оказался в своем любимом кресле, а Маша, уже почти обнаженная, аккуратно стаскивала с меня одежду так, что мне и пошевелиться не надо было самому — все сделают за тебя, драгоценного. Я внезапно почувствовал себя фантастически богатым набобом из «Тысячи и одной ночи», которого окружали тонкие страстные пери, во всяком случае, мне так казалось, а одна Мария с успехом заменяла толпу прекрасных пери…

Наклон ее божественной головки… И как это она притворялась затюканной девицей, пустышкой, глупой и балованной, как? Она не так уж и глупа. Это точно. И чертовски красива. Особенно без одежды… Черт возьми, и она ведь согласна с моим предложением…

Не могу оторвать взгляда от ее плеч… это будет сейчас… именно сейчас… Да, падает, падает короткая шлейка лифчика, такого бессмысленно розового и такого же нелепого, чашечка скользит вниз, падает, открывая нескромному взгляду совершенно нескромных размеров крепкую спелую грудь с большими сосками, я уже знаю даже где волосики окружают соски, их немного, но они есть, позволяют зацепиться взглядом…

А она знает, что красива, нет, не привлекательна, а именно красива, особенно хороши грудь, волосы и ножки. Да, признаюсь, женские ножки — это моя слабость, а она знает, что они у нее идеальны, почувствовала, что как раз именно они — моя настоящая слабость, она окружает меня своим телом. Она — повсюду, я чувствую, что ее губы стремятся к моим, еще мгновение, но вот она вновь далеко, она играет со мной, вот опять манит наготой прелестной ножки, ну, разве она виновата, что у нее идеальные ножки?

И я понимаю, что в этой игре я уже проиграл. В этой игре мне не выиграть, не выиграть никогда. Она неожиданно оказывается в моих руках, я несу ее в постель, понимая, что остатки воли ушли безвозвратно, превратились в абсолютный ноль… Вот она, эта странная жизнь. Ничего не осталось, кроме жалкой возможности наблюдать за собой со стороны…

Я чувствую ее запах, я ощущаю ее поцелуи, я сам впиваюсь в ее податливое тело, гибкое, нежное, я, столь горделивый и недоступный вновь унижен, возведен в ранг раба, который припадает к ее ногам и весь в ее воле.

Не знаю, как это получается, но я абсолютно точно чувствую, что она хочет, чувствую, что мое движение — только отражение ее мыслей, вот сжимаю сосок, мягкий, похожий на малиновую ягодку, и тут же понимаю, что ее глаза зовут меня быть более страстным, и не таким нежным. Сейчас ей нужна сила, а не нежность, я почти прикусываю сосок и тут же вхожу в нее, вхожу нервно, сильно, быстро, не давая возможности даже на имитацию сопротивления, мы балансируем на грани — грани между болью, насилием, нежностью, балансируем между зависимостью и любовью, балансируем в каком-то ином пространстве, которое не имеет ничего общего с моей спальной комнатой…

И потом, когда я, совершенно опустошенный, засыпаю, чувствуя, как ее головка совершенно доверчиво устроилась на плече, во мне возникает та же мысль: она совсем не виновата, что ее ножки — совершенны.

Глава тридцать четвертая

И снова истерика

Наверное, мир перевернулся. Мне показалось, что я утратил способность хоть как-то влиять на события. Старик Лев Толстой утверждал, что мы вообще не способны влиять на события, что события происходят сами по себе, чуть ли не по воле и предопределению Божию… Если бы он еще не обожествлял собственную личность, его концепция была бы хороша. А так… от нее отдает чем-то жалким и маразматическим.

У меня же чисто Толстовские ощущения возникли утром, после звонка… Чтобы встать, мне пришлось аккуратно переложить голову Маши на подушку, потом освободиться от ее ножки, которая прижимала меня к кровати… Машенька грациозно перевернулась на другой бок, шмыгнула носиком и тут же крепко уснула. Я голышом выбрался на кухню… по моим ощущениям было очень рано, но это было не так. На электронных часах значилась восьмерка. Вот-вот должна была прийти домработница Машенька, а я в таком виде. А телефон все настойчивее трезвонил, как будто готов был разорвать пространство комнаты на части. Пришлось брать трубку, звонил, как ни странно, сам Новицкий, пока еще главный спонсор моего театра. Пока я растерянно озирался, чем бы прикрыть наготу, вдруг да придет Мария, Новицкий вещал в трубку:

— Дорогой мой Павел Алексеевич! Я рад, что вы нашли общий язык с Алаховым. Он еще неделю будет в Питере. К тебе подойдет Савик, он разрабатывает концепцию передачи. Выложи ему свои мысли. Будь так любезен.

— С удовольствием, Павел Константинович!

— Ну вот и ладненько. Так не забудьте. В десять ровно он будет у вас на квартире, надеюсь, вы найдете возможность уделить ему время. Всего хорошего.

Конечно, тон Новицкого был далек от приказного, но закручивать гайки он умел. И пригружать, так, что я понял — тактика Новицкого не дать мне возможности провести преобразования в театре, сократить труппу, поставить премьеру. И таким образом все повернется на круги своя.

Пока я рассуждал, раздался скрип поворачиваемого ключа, дверь открылась и в коридор, где находилась телефонная база и я с трубкой в руке, вошла, нет, не вошла, а влетела Машенька. И тут же остолбенела.

В такое время я или сплю, или сижу у себя в кабинете, но голым не расхаживаю по комнатам, это уж точно… Просто проклятый звонок… Я успел, конечно, прикрыться телефонной книгой — хоть какое-то прикрытие…

Машенька в ужасе тут же отвернулась к двери, давая мне возможность выпутаться из ситуации с какой-то долей мужского достоинства…

— Извините, Мария… — успел прошептать я, совершив вторую стратегическую ошибку за утро: я укрылся не в спальне, а в ванной комнате, где у меня был халат (как я думал). Халата там не было. Я его забыл в спальне. Правда, нашел банное полотенце, а это уже было лучше, чем ничего… Третьей ошибкой было то, что я решил быстренько принять душ, чтобы взбодриться и возобладать над ситуацией. Но, по глупости, я забыл о том, что Мария все еще спала в моей кровати, а Машенька как раз со спальни начинала уборку. Когда же я, закрученный в полотенце, направился в спальную комнату, было уже поздно. Машенька стояла с разинутым ртом, наблюдая, как Маша просыпается, потревоженная скрипом двери. Машенька пронеслась мимо меня подобно урагану… Меня даже немного откинуло к стене, а то она бы несомненно, задела меня локоточком, да еще и пребольненько…

— Что это было? — Мария уже проснулась, встала с кровати и потянулась во весь рост, как потягиваются кошки, закончив обряд утреннего вылизывания. Я опять залюбовался ее шикарной фигуркой, необычайно красивой грудью и идеальными ножками с узкими стопами, созданными для хрустальных туфелек.

— Что с твоей домработницей?

— До сих пор у меня не было привычки приводить кого-то ночевать…

— Вот как?

Мария усмехается, садится на край кровати, подвигая носком левой ноги мне тапочек, после чего продолжает:

— Может быть, нам есть смысл пойти еще по одному кругу?

— Третьему?

— По-моему, третий уже был… по четвертому, милый!

— Мариша, извини… Ничего не получится…

— Что так? — говорит она таким соблазнительным тоном, протягивая ножку ко мне, что я не выдерживаю и склоняюсь, прикасаясь губами к ее животику чуть-чуть повыше пупка…

На сей раз время утрачено абсолютно. Марише я поражался — она после секса, выдавив из меня все, что только можно было бы выдавить на этот, третий ли, четвертый ли раз, разгоряченная и довольная выскочила голой в ванную, а уже через двадцать три минуты, накрашенная и при полном параде была готова выскочить из квартиры. Я понимал, что времени нет, но предложил ей кофе с бутербродами. Машенька, скорее всего, ушла в магазин, потому что не откликалась, так что пришлось бы готовить самому. Мариша не согласилась, сославшись на то, что у меня нет совершенно времени и выскочила на лестничную клетку, как-то стремительно чмокнув меня в щеку, так что не успел даже губ подставить. Ну что же, сегодня мы еще увидимся — на репетиции…

И опять раздался телефонный звонок. Если это звонит моя драгоценная теща — разобью трубку нахрен! Но голос оказался мужским.

— Павел Константинович?

— Он самый…

— Это Савик Шулерман, я от…

— Да, да, Савик, я наслышан.

Действительно, в телевизионном мире Питера Савик был фигурой одиозной. Он создал одно телешоу и пять-шесть его клонов на разных каналах. Все его шоу крутились возле политики — уже это одно меня от них отворачивало. Тем не менее, он считался (в узких кругах) экспертом по созданию телешоу. И если Новицкий его привлек — дело пахнет серьезно. В любом случае в этот колодец плевать не стоит…

— Да, да, Савик, я наслышан… — это я сказал, пока мысли не начали кружиться у меня в голове подобно снежинкам.

— Тут такое дело… я сейчас у Алахова, и так быстро не освобожусь. Мы не можем перенести встречу на два часа дня?

— Тогда это будет в моем театре, знаете, два часа дня у меня оживленно, но я зарезервирую это время за вами. Надеюсь, мы за час управимся?

— Уверен, что сегодня нам будет этого предостаточно…

Ага! Это у Алахова ты собираешься часа четыре крутиться с лишком… А ведь правду говорят, что вы с Алаховым по одним и тем же барам гуляете? И что? Я тоже недавно по таким барам прошелся… Да уж…

В любом случае, я не в проигрыше, есть время спокойно собраться на репетицию. Вот только спокойствие мне и не снилось. Я как раз направлялся в ванную, чтобы еще раз принять душ, на этот раз в полном спокойствии и расслабленности, вот только странный звук, который исходил откуда-то сбоку, меня как-то отвлек.

Звук шел из кладовой, точнее, подсобки, мне показалось, что именно оттуда. Я толкнул дверь…

Зачем я толкнул дверь? Или это моя дурацкая привычка расставлять все акценты там, где они должны быть, и получать ответы на все вопросы сыграла со мной такую дурацкую шутку? Вот уж не могу себе даже представить. Скорее всего, именно так. Более того, если бы я прошел мимо этой двери все, скорее всего, сложилось совершенно по-другому… А так все сложилось, как сложилось…

Ну да, да, да, ты прав, проницательный читатель, как только дверь открылась я увидел домработницу Машеньку, которая сидела, собравшись в комок, на корточках в самом углу комнатушки и ревела, прикрывая лицо старым халатом… ее лицо было красным, разгоряченным от слез и отчего-то лишенным какой бы то ни было красоты, она плакала искренне, горько, но я был в полной растерянности, совершенно не понимая, в чем тут дело…

Ну, куда мне, режиссеру человеческих душ разбираться с одной единственной человечьей душой, когда на носу премьера, в театре зреет заговор, а финансовый кризис грозит любимому детищу закрытием…

И тут я поймал себя на мысли, что совершенно не воспринимал Машеньку как человека… Нет, конечно, как домработницу, но как человека… Точнее нет, я видел ее человеческие качества и ценил их, но она была чем-то привычным, обыденным, частью интерьера, чем-то само собой разумеющимся. И не более того. А теперь часть интерьера проявилась как личность…

А я стою, как старый барин-брюзга, стою и не понимаю, что на самом деле происходит. А происходит самая натуральная истерика, и наблюдается это явление у Машеньки — золотого человечка, который за какой-то годик-полтора сделал мою жизнь чертовски комфортной…

— Маша, что с тобой… — каким-то чудом сумел из себя выдавить, потом сделал маленький шажочек, потом еще даже рукой пошевелил, типа пригладить ее, что ли…

— Оставьте меня… вы… вы… жалкое ничтожество… Как вы могли?

— Что мог?

— Как вы могли? С нею… с этой… после того, как пригласили меня… я была для вас… на все… а вы…

И Маша снова залилась слезами…

Из ее слов что-то начинало складываться для меня в единую картину, но никак не сложилось…

— Я ведь была уверена в том… а вы… а я… дура я, дура… все вы мужчины сволочи, разве не видите, на что я была для вас… а вы… вы были все, а стали ничем…

Машенька попыталась встать, я заметил это и протянул ей руку, чтобы она смогла на нее опереться, но девушка решительно оттолкнула протянутую руку, приподнялась, ее пошатнуло, еще раз, но Машенька взяла себя в руки, всхлипывая, она как-то попыталась собраться с мыслями, спинка ее распрямилась, глаза заблестели, на какое-то мгновение крепко-крепко сжала губы, после чего произнесла:

— Все. Я ухожу от вас. Доработаю неделю, вы кого-то найдете. Надеюсь, рекомендации вы мне дадите. Если не дадите, я обойдусь. Все…

— Машенька, деточка, но я…

— Не называйте меня деточкой… Извините, я займу ванную. Мне надо привести себя в порядок, я не могу… извините…

И Машенька выскочила из кладовой комнаты и понеслась прямиком в ванную.

Глава тридцать пятая

А разве я на истерику не заслужил?

Вот какие странности происходят в последнее время — с кем бы я ни столкнулся, так его на истерику тянет. Вот Алахова, потом Машеньку, в театре, наверняка, меня истерика на истерике ожидают… Особенно по поводу распределения ролей в спектакле. Ролей мало, особенно, если учесть, что в моем театре молоденькой актрисочки, способной стать Золушкой, пока еще не водилось…

А что мне, бедному, делать?

Откуда брать состав? Кастинг что ли устраивать, так это же опять-таки, возникает вопрос: пропускать через постель или нет? Пропускать — великий соблазн. А на кой он мне нужен, этот геморрой, вот, я из-за того, что Марию у себя до утра оставил, лишился хорошей домработницы…

И на этой мысли что-то такое противное заныло в груди, как-то стало гадко и больно, противно, даже очень противно…

Это ж надо было до таких мыслей дожился, интеллигент хренов! Какой же из тебя интеллигент, если ты не видишь, что ребенка обидел… Сам, дурак, виноват во всем, пригласил в кафе, обнадежил, конечно, я и в мыслях этого не имел, а она-то имела, еще как имела…

Эти мысли помогли мне доехать до театра, будучи за рулем автомобиля. Я так разнервничался из-за Машеньки и своего слепого мужского самолюбия, что на дорожную обстановку взирал с долей превеликого спокойствия, как будто все, что происходило на дороге происходило на другой планете и меня совершенно не касалось.

Я припарковался не так виртуозно, как это делал мой бывший шофер, но припарковался же! И никого при этом не помял, не задел даже! Позитивно, более того, я собой скоро начну гордиться!

Мой рабочий день в театре начался с добрых дел. А ничто так не портит рабочий день, как добрые дела в его дебюте.

Сначала я выполнил данное моему народному актеру обещание — посмотрел его последнюю любовь. Девочка оказалась молоденькой, абсолютно бездарной и не самой смазливенькой. В ней не было ничего — простота и свежесть крестьянского широкого лица с веселой россыпью веснушек тщательно стерта слоем городского грима. Она и играла глупо, неестественно, так, как будто на ее тело натянули змеиную кожу и ей жутко неудобно. Она старалась преодолеть свой родной говор, тщательно проговаривая фразы, из-за чего они становились похожими на произнесенные бездушным роботом. Про неумение интонировать я уже не говорю. Было видно, что Николай Викентьевич с девицей работает, но еще более было очевидно, что работа его пропадает в туне. Фальшивить тоже можно талантливо.

Конечно, я не дал ей роли. Меня бы не понял коллектив, да и я бы себя не понял. Но доброе дело я все-таки сделал. Я перезвонил Карапетовичу, есть такой тип в телевизионных кругах Санкт-Петербурга, милейший и добрейшей души человек, то, что он спит с мальчиками, не мешало мне сделать ему как-то одолжение. И я мог смело рассчитывать на его небольшую благодарность. Глафира Раскатникова, конечно, это имя не для сцены, фамилия как раз ничего, а вот имя… мы тут же придумали ей псевдоним — Ада Раскатникова звучало намного более интригующе. Эту комбинацию можно как-то против воли и запомнить. Карапетович меня не подвел, он тут же нашел для девицы простенький сериал, в котором она могла примелькаться. А Викентьевичу была возможность продолжать ее натаскивать, может, хоть что-то из нее да выйдет…

Потом появился сам Савик Шулерман. Я ничего против не имею, но тип Савик препротивнейший. Маленький, косорылый, с тяжелым пузиком, на котором болтается вечно расстегнутый пиджак с удивительно коротким галстуком, с лысиной на три четверти черепа, сей тип вызывает при первом (да и при втором, а тем более третьем) взгляде ощущение мерзкой жабистости.

Меня лично от него передергивало все сорок три минуты, которые длился наш разговор. Правда, Савик почти ничего у меня не выуживал, разговор был деловым, без лирических отступлений, на которые Савик был горазд. По-видимому, мой драгоценный спонсор Новицкий умеет не только пригрузить человека работой, но и настроить на чисто деловой лад без всяких там лирических отступлений. Конечно, я тоже мог бы гнать волну, создавать видимость многозначимости, например, продержать Савика в приемной, сославшись на особенности творческого процесса, но, опять же, зачем?

Итак, Савик ушел от меня почти удовлетворенным и, несомненно, осчастливленный моим внимательным к себе отношением. При всей скверности характера, Савик придает своей особе прямо-таки колоссальное значение, которое не совсем вписывается в контент исторических событий. И сразу после него в мою приемную проскользнула Мария. Время как раз было начинать репетицию, я пошел в репетиционный зал, где представил Марию коллективу и сообщил о том, что она будет играть роль крестной феи. В зале возникла гробовая тишина. Все ожидали объявления роли Золушки, тем более, что на роль феи уже были заявлены две актрисы, но…

Эффект разорвавшегося снаряда, наверное, это можно было бы так называть, если бы мы были не в закулисье, а, как минимум, в прифронтовой полосе. Но, будучи не самым плохим режиссером, я все-таки сумел репетицию довести до логического ума. Серафима, как всегда, была хороша, а вот старик Николай Викентьевич был как-то по-особенному рассеян, у него все сыпалось из рук, а бутафорская корону, которую какой-то шутник нацепил на нашего народного, постоянно валилась с головы, так что большую часть репетиции он продержал ее в чуть заметно дрожащих руках.

После репетиции я пригласил Марию следовать в свой кабинет. Мой опекун и бухгалтер, и по совместительству, директор, Стасик Малечкин должен был приготовить стандартный контракт, который я собирался с Машей подписать, чтобы потом не было возможности передумать. Впрочем, передумывать я и не собирался. Со своей куцей ролью Маша справлялась более чем успешно. Да и не в актерском мастерстве были ее козыри. Ее главным оружием была необычайная сила женственности, которой от нее несло на милю вокруг. Казалось, весь зал мгновенно пропитался необычайными женскими флюидами, во всяком случае, я был заметно возбужден, и, уверен, не я один.

Сначала зашел Малечкин. Мария вышла на маленький балкончик, выходивший во внутренний дворик дома, там располагался маленький столик и кофейник, который был только-только перед нашим приходом водружен на положенное место. После репетиции кофе за этим столиком — мой обязательный ритуал. Пока я сделал только глоток.

— Станислав Николаевич, — произнес я, когда Стасик уже собирался выходить из кабинета.

— Да, Паллексеиич… — произнес обычной скороговоркой Малечкин.

— Скажите, вы ведь верой и правдой служите Павлу Константиновичу… (Стасик склонил утвердительно голову.) Так почему вы мне сейчас так отчаянно помогаете? Я думал, вы мне мешать будете, палки в колеса вставлять, а вы наоборот… Для меня эта ваша позиция не совсем понятна…

— Любителивтеатркаклюя? — Стасик подождал, пока я переварю эту цитату про любовь к театру, после чего продолжил:

— Пока мы укладываемсябджет, нежукакойразницы чтоделаем.

— Спасибо, Станислав Николаевич, на самом деле, ваша помощь для меня неоценима…

Как только Стасик вышел, я уже собирался продолжить кофепитие, но покайфовать мне не дали. В кабинет стремительно ворвалась Люба Ряшева, актриса из того актерского большинства, которое я, по старой исторической традиции, именую «болотом». Я невольно поморщился: Люба была среди тех двух актрис, которые претендовали на роль феи, теперь отданной дебютантке Марии.

Да, прорваться ко мне в час кофепития, когда секретариат стоит грудью и ко мне не пропускает никого, стоило Любочке Ряшевой серьезных усилий. Сгущалась гроза. Было видно, что Любовь вся в огне и горит, и готова излить на меня всю силу коллективного возмущения.

— Павел Алексеевич, я должна сказать вам, что мы уважаем вас как режиссера, но совершенно не понимаем, как руководителя театра. Брать на контракт новую актрису, когда у нас так много претендентов на роль — это безответственно по отношению к коллективу. Я должна вам заявить, что ваша постель это не пропуск на…

— Раздевайтесь.

— Что?

— Раздевайтесь. Совсем.

— Но Павел Алексеевич, я вам не давала повода…

— Раздевайтесь. Я вам это не как мужчина говорю, а как режиссер. Немедленно.

Проглотив комок, Любочка стала раздеваться. Тело сорокатрехлетней женщины, усталое, с обвисшими прослойками жира и бесформенной грудью, источенной тремя выкармливаниями, на ногах и теле тонкие сеточки вен — признаки неумолимого старения… Вот по груди скатилась капелька пота, миновав растянутый овальный сосок, потом еще одна капля оказалась на животике, бесофрменном и оттого не слишком привлекательном… В целом и общем для своего возраста Вера сохранилась неплохо, но трое родов любую женщину делают не слишком-то привлекательной… Я повернул Веру и поставил перед зеркалом. Знаю, что это было жестоко, но бунт надо давить на корню.

— Мария!

— Да, Павел Алексеевич!

— Зайдите и разденьтесь.

— Да, охотно…

Маша разделась и стала рядом с Любой во всем великолепии своего молодого сияющего красотой тела. Любочка окончательно потупила взор, залилась краской, стояла, как опущенный в воду сморчок… жалкое зрелище… Ну что же, сама виновата…

— Можете одеваться, обе… Мария, оставьте нас, мы еще должны закончить разговор.

Мария легко разделась, так же свободно и оделась, Люба делала все, страшно смущаясь и через огромное усилие над собой. Не все актрисы легко раздеваются, не все, особенно тяжело раздеть тех, кто чувствует, что красота молодости их не спасает…

— Так вот, Любовь Олеговна, по моему режиссерскому замыслу, который еще не выносился на наше всеобщее обсуждение, потому что обсуждать вы его не будете, крестная фея почти весь спектакль будет появляться без одежды. Знаете, у нас нет финансов на новые костюмы, а среди старых ничего соответствующего не нашли…

Я заметил, что Любочка готова разрыдаться.

— Любовь, поймите, то, что я задумал — провокация, и мне нужна эта провокация. Очень нужна. А какой из вас провокатор? Вам играть мать Терезу в молодости, фея с эротическим оттенком — не ваше амплуа… Согласны? Ну и умничка… О вашей новой роли мы поговорим позже, хорошо? Ну вот, успокоились… Хорошо… Вы свободны.

Я замечаю, что Мария наблюдает за происходящим из-за занавесочки, наблюдает с интересом и что-то мотает себе на ус… Девочка-то не совсем простая… это верно… Красивая… но не блондинка, мылит, следовательно, существует в ней та жилка, которая позволит… хватка есть, вот это точнее, именно хватка… Ладно, у меня есть одна мысль: надо дать ей посмотреть спектакль… нет, не как зритель, из зала, из закулисья, пусть посмотрит оттуда, а я буду посмотреть, на что она способна… Хм… неплохая идея…

А пока что — я жестом подзываю Марию и она заходит в кабинет. И тут я замечаю, что Мария не совсем одета — белье отсутствует, юбка тоже — ее фигурку с идеальными ножками чуть-чуть прикрывает блуза… И я понимаю, что у меня вновь поднимается все там, внизу, что я хочу раздвинуть ей бедра и оттрахать прямо тут, на своем режиссерском столе. И Мария прекрасно это понимает, она садится на стол лицом ко мне, широко расставляет ноги, чуть медленно, плавно и томно поводит изящной шейкой, и мне остается только прижать ее к себе и быстро войти в нее, в ее горячее и требующее любви лоно…

Глава тридцать шестая

Меня терзают смутные сомнения

Странно, что из всех людей, которые меня окружают, только я один не имею право на истерику. Право, так хотелось бы поваляться по полу, посовать ножками, покричать, поплакать, дать волю чувствам… А вместо этого общество предлагает мне другой выход: водку, наркотики, секс… Сегодня я выбираю третье…

Я чаще всего смотрю спектакли из зрительного зала, у меня там есть место, самое любимое, но намного реже я ставлю небольшой стульчик слева от сцены и наблюдаю за происходящим как бы со стороны. Рядом крутится Стасик Малечкин. Он редко смотрит за спектаклем, как явлением искусства, он тут больше с дисциплинарными функциями: кто из актерской братии опаздывает, кто в какой форме вышел на сцену, как себя ведет и т. д. Очень полезная работа — у меня на это не хватает ни времени, ни сил.

Интересно, Мария (чтобы не путаться, я зову любовницу Марией, в отличии от Машеньки, моей домработницы) сегодня впервые наблюдает за спектаклем не из зрительского зала, а из-за кулис. А я наблюдаю за нею. И вижу, как горят ее глаза… Я вижу, что у нее кроме тела, есть еще и характер, и железная воля, и стремление, она спокойно использует свой единственный козырь, свое безотказное оружие — тело, но она хочет добиться успеха, что же, у нее есть все шансы этого проклятого успеха достигнуть… Определенно… у нее так глаза не горели даже во время секса, а что, может быть, секс для нее вещь вполне обычная, я бы сказал, будничная, а вот театр, с его суетой, настроением праздника, мишурой и блеском, нищетой, подлостью и отравленным воздухом обмана — это нечто новенькое. Так пусть же испробует этого яду искусства, пусть поймет, что добиться успеха намного легче, чем потом завоеванный успех удержать…

— А что, Станислав Николаевич, вы думаете по поводу последнего контракта?

— Этостоймолдевчкой?

— Ну да, вот она, видите…

— Нукаетсяонадляфеимолодатая…

— Да нет, как по мне, так в самый раз… фея получится роскошная…

— Вамднее Палсеич… Вамвиднее…

— Странно, я думал, вы меня будете ругать за лишнее растраты…

— Этонесущестно…

— Верно… когда утопающий цепляется за соломинку, нечего грустить о топоре, который идет ко дну…

Вот, пробежала та самая искра по зрительному залу — это идет кульминация спектакля, ага, уловила — ресницы ее широко распахнулись, зрачки расширились, ага, точно, въезжает… Вот оно, волшебное чудо, которое называют искусством, зритель, особый зритель, тот, кто все понимает, пусть интуитивно, пусть на уровне каких-то эмоциональных волн, но чувствует!

Ради такого зрителя ты и работаешь, черт меня подери… И какое имеет значение, кто этот зритель — бизнесмен, урожденны пэр, милиционер, миллионер, проститутка или слесарь, какое? Главное, что он есть, что он чувствует, что он сопереживает, что он приходит на спектакль!

Я делаю спектакли ради денег. Искусство, оно потом либо продается, либо не продается. Искусство, которое невозможно продать, быстро исчезает вместе с его носителем. Кому-то повезет, и его оценят посмертно. Но делать на это ставку не стоит. Нет, я ничего против не имею — искусство ради искусства имеет полное право на существование. В конце-концов, массовое искусство идет по его стопам… Использует его приемы, протоптанные дорожки бетонируются, на диких зарослях обстригаются кусты и наводится глянец… Такова наша жизнь. И я не вижу ничего постыдного в том, что я популярный театральный режиссер. Разве плохо, когда искусство и финансовые потоки сливаются воедино? Как мне, так такое слияние вполне по душе.

Ну что же, наслаждайся триумфом… Ан нет, что-то мешает, что-то внутри меня не дает мне покоя, какая-то мелочь, штуковина, какая-то чертова гадость… Я направляюсь к себе в кабинет не дожидаясь окончания спектакля. Мне хочется, опять чертовски хочется выпить… Отказать себе? Дудки. Я наливаю небольшую рюмку «Двина». Настоящий «Двин» теперь редкость, а этот, советский, коллекционный, можно сказать, вообще раритет… И я осушаю ее до дна, одним глотком, но так и не ощущаю вкуса, который всегда так меня радовал.

И что со мной происходит? И что она значит для меня? И что она значит во мне?

И я понимаю, что не могу определиться с тем, кто это «она».

Появляется Мария и тут же опрокидывает размышления вдребезги. Я вижу, как она счастлива…

— Ну что, мы побежим к тебе?

И я согласно киваю головой…

Глава тридцать седьмая

Мастер и Маргарита

Прошло пять дней. Наверное, это были самые сумбурные дни в моей жизни. Мария то появлялась, то исчезала. Машенька… Машенька больше не приходила. В тот день, после первой репетиции с Марией, меня в прихожей ждала ее записка, которая кратко сообщала мне, что та не может больше находится в моем доме ни минуты… Я несколько раз звонил ей, но телефон молчал. Машенька упорно меня игнорировала, как будто я нес в себе заряд бубонной чумы, который передается по мобильному телефону от человека к человеку при обычном разговоре.

Та тревога, которую я испытывал, почему-то не проходила. Нет, дело было не в том, что Золушка в спектакле так и не появлялась, пока ее роль вычитывали, а я собирался проводить то, чего больше всего терпеть не мог: кастинг молодых актрисок. Меня уже обсели всеведущие агенты всяких малолеток, готовые рвать друг друга зубами за эту роль. А я никак не мог решиться на какой-то конкретный выбор. В конце-концов я его сделаю. Но парад невест это как-то не по мне…

И все-таки я не мог точно вычленить, разобраться, проинтегрировать проблему и решить — что же меня так сильно тревожит. Я понимал, что эта тревога существенная, что она означает что-то важное, мимо чего я прошел, так и не заметив, что-то такое, что должно сыграть решающую роль в моем будущем существовании, но что это, черт меня подери?

Когда ты задаешь вопросы, тогда получаешь на них и ответы. Чтобы расслышать ответы, надо быть к ним готовым. Примерно такая закономерность бытия.

Первый из ответов я получил поутру шестого дня… Да, да, да… Мария была у меня и мирно спала, не подозревая, что ее новый поворот судьбы уже медленно поднимается на мою лестничную площадку. Я уже готовил кофе, с ужасом взирая на гору посуды, которую мне же придется и перемыть. Во всяком случае, ни одной чашки для кофе под рукой не оказалось.

Надо было что-то делать, предпринимать, но мне все было невмоготу. Все как-то не хватило смелости набрать телефон кадрового агентства и пригласить на работу новую домработницу. Я как-то не мог решиться на то, чтобы признаться себе: Машенька покинула меня, ее уже нет, ее уже не будет. Кажется, я слишком сильно к ней привык. А тут еще разговор с Максимовым, моим знакомым, профессиональным хакером. Разговор, который вынуждал меня принимать решение, к которому я был еще не готов, я не успел еще обдумать и просчитать все его последствия. Пока что идея, которая возникла после этого разговора, казалась мне гениальной, но это было только лишь чувство. Эмоции, и ничего большего…

И вот, когда я все еще обдумывал новую, почти что гениальную, идею, как раздался звонок в дверь. Конечно, Машенька бы открыла и сообщила, кто же, в конце-концов, ломится ко мне в такую рань, а так пришлось все делать самому. На пороге квартиры стояла Маргоша, она же Марина Александрова Вторметова, она же мать Марии, которая сейчас мирно спала в моей постели. Ситуация возникла преглупейшая, но я не собирался раздумывать, как поступать, просто открыл дверь, открыл и точка. В конце-концов, мы взрослые люди. Что она может мне сказать такого, чего я еще не знаю?

Дверь раскрылась с неожиданным скрипом, как будто не хотела впускать Маргошу ни за какие коврижки. Маргоша, вся грозная из себя, грознее тучи грозовой, пересекла порог и углубилась в гостиную. Я захлопнул дверь и поплелся за неожиданной гостьей.

— Павел Алексеевич! Я пришла к вам, не просто как посетительница, я пришла к вам как женщина, как мать, в конце концов.

Маргарита Александровна стояла с прямой спиной, высоко задрав подбородок, как будто ей вставили спицу как можно более снизу, и протащили до самой до макушки. Я еще никогда не видел, чтобы так плохо играли рассерженную фурию. Обиду она еще хоть как-то играла, а вот оскорбленное самолюбие сыграть не получалось никак. Поскольку я молчал, а пауза, так театрально и так ошибочно взятая Маргошей, явно затянулась, потому что, уж кто-кто, а я-то знаю, что лучшим средством от театральной паузы является ответная пауза, получилось, что посетительнице пришлось продолжать разговор.

— Так вот, Павел Алексеевич, я пришла узнать — тут ли находится моя дочка? Она уже неделю не ночует дома. И вообще, я не знаю, что происходит с девочкой и какие у вас намерения по отношению к ней.

— Она здесь.

— Это возмутительно.

— Чем же?

— Вы ее компрометируете… Это недопустимо…

— Скажите еще, что я лишил ее девственности.

— Что? Как вы… как вы смеете? Вы говорите возмутительные вещи…

— А вы несете возмутительную чушь. Мария — женщина совершеннолетняя и самостоятельная. И это достаточно для того, чтобы я не давал вам никакого отчета о своих действиях.

— Вы… вы… вы взрослый человек, и должны понимать, что для моей дочери эта связь, это чувство, то, что она испытывает к вам, это…

— Марина Александровна, вам нечего тут больше делать.

— Как это нечего? Я без доченьки никуда не пойду!

И она визгливым голосом, быстро и громко, как будто боялась, что я вытащу ее за шкирку на лестничную площадку, заорала:

— Маришенька! Доченька моя! Мы идем домой!

Я налил себе чашечку кофе, бросил две таблетки сахарозаменителя, поморщился: кофе оказался слишком остывшим и таблетки не обещали быстро раствориться. А совершенно горький кофе мне поутру явно не шел.

— Мари-шааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Еще раз проорала мамаша, наблюдая за тем, как я с противной миной поглощаю тепловатый кофе. И тут появилась Мария. Она была только в моей рубашке, натянутой на голое тело. Не знаю почему, но каждая женщина считает своим долгом поутру натянуть на себя одну из моих рубашек. Этот феномен давно отмечен в кино, но все равно, мужская рубашка на голом женском теле остается одной из излюбленных женских одежд…

— Мама… Что ты тут делаешь?

— Мариша, мы идем домой, если Павел Алексеевич не соблаговолит сделать тебе официальное предложение, я вынуждена буду…

— Мама, да ты что, мама…

— Я не перенесу твоего позора! (Слишком театрально.)

— Мама! Оставь эти понты для приезжих. Иди домой, хорошо…

— Доченька, как ты можешь…

Маргоша попыталась сыграть подавленность, растерянность, переходящие в крайнюю степень негодования. И опять сыграла решительно отвратительнейшим образом. Н-да, театральная школа у Марии та еще… Придется из нее это выбивать, ничего, я уже позвонил Варваре Ильинишне Красавиной, прекрасной отставной актрисе, та из Марии сделает человека.

— Мама, Павел Алексеевич предложил мне роль в новом спектакле. Роль в премьере, понимаешь?..

— Так это, вы репетируете? — попыталась включить дурочку мамаша… Из рассерженной фурии ей надо было перейти в образ мокрой курицы. Переход не слишком-то получился. Впрочем, проглотив самую важную часть информации, Маргоша никак не могла осилить ее всю и задала еще один глупейший вопрос:

— Но как же свадьба, доченька, вы ведь…

— Мама, иди домой, прошу тебя, не мешай мне. Хорошо? Я справлюсь как-то сама…

— Сама? Но… разве можно, сама? Нет, я должна…

— Мама, я тебя прошу, выйди, очень прошу…

Мария почти вытолкала Маргошу из кухни, а потом с трудом и боем вытеснила и из прихожей, практически выставив родную мать из моей квартиры. И меня это вполне устраивало…

— Пашик…

Она называла меня «Пашик», почему-то это искривление имени нравилось ей больше всего…

— Да?

— Мы расстанемся?

— Да…

— Глупо…

— Это не из-за мамаши…

— Вот как? А в чем же тогда дело?

— Машуня, скажи честно, ты меня любишь?

— Ну, я не могу так сказать… я ведь сплю с тобой, правда?.. Ты самый лучший мужчина, который был у меня, это точно…

— Ну что же, ты начала с правды, а потом решила подсластить ее грубой лестью. Нет, я не обижаю тебя, я тебя учу наблюдательности. Когда ты решилась сказать правду — ты раскрылась, расправила плечи и уголки рта у тебя сжались. В конце твоей речи ты сжалась в защитный комок, замкнулась в раковину — и это было очевидно…

— Еще один урок актерского мастерства?

— Что тебе интереснее: стать моей женой или сделать карьеру актрисы?

— То есть?

— Кухня, киндер, кирха — или софиты, слава, поклонники, одиночество?

— Конечно, второе… А совмещение невозможно?

— Невозможно. Или… Или…

— Тогда определенно второе.

— Это был искренний выбор. Поздравляю. Идем.

— Куда?

— К компьютеру. Мне надо тебе кое-что показать. Это важно. Сегодня в обед ты официально подписываешь контракт. И больше мы не встречаемся.

— Совсем-совсем не встречаемся?

— То есть абсолютно. Это значит: мы не встречаемся, не спим вместе и не трахаемся в театральных закоулках либо еще где. Точка. Но я остаюсь твоим наставником и режиссером. Теперь только официальные отношения. Так надо. В первую очередь для тебя. Понятно?

— Угу… а сейчас мы еще можем… по-тра-хать-ся… А?

Она говорит это и игриво царапает пальчиком меня по полуобнаженной груди.

— Господи, какая же ты ненасытная сучка!

— Да, я такая, — скромно потупив глаза в пол, признается Мария…

Глава тридцать восьмая

Почему до меня так долго доходит правильная мысль?

Что лучше всего подогревает интерес к премьерному спектаклю? Правильно, скандал! И скандал надо готовить заранее. В принципе, скандал был готов, а вот актрисы на роль Золушки все еще не было. Она должна была быть трогательной, ранимой, с твердым, несгибаемым характером. А где найти такую среди современных актрисок, получивших крещение в тупейших сериальных ролях? Из-за обилия сериалов их столько крутится в глупой надежде получить хоть сколько-нибудь заметную роль, что диву даешься тому, что на них еще пишутся хоть какие-то роли, что что-то играется, и что домохозяйки плачут, глядя на кривляния очередных новомодных бездарных див.

Было хмельное утро очередного рабочего дня. Накануне я немного перебрал норму. Нет, нет, нет, ничего страшного — я просто выпил не то, не там, и не в той компании, в которой следует. Результат был на лицо: у меня жутко болела голова, а еще надо было как-то привести себя в порядок. Принимаю пару таблеток спазмолитика, авось, да поможет. Мне надо быстро, так что нечего мелочиться — накидываю третью. Так, кажется, становится намного светлее…

Перебор фотографий… Елена Донкова, неплохо, только лицо проститутки это не лицо моей Золушки… Парик на этой, как ее, Вилена Хомяк, держится ужасно — в топку ее! А вот эта, посмотрите, ну какая она Золушка, она же беременная на третьем-четвертом месяце, как минимум, а это премьерный спектакль, мне с ним еще гастролировать…

И тут я отчетливо осознаю, что гастроли могут и не состояться… От этого меня опять окатило тоской. Господи, за что мне все это??? И тут же захотелось поправиться пивом, тем более, что от вчерашнего еще осталось.

Из состояния неопределенности меня вывел звонок по телефону. Я на автомате поднял трубку и прохрипел пересохшими губами:

— Что?

— Это Маша, я поднимаюсь…

— Что? Зачем? Какая Маша? Зачем это?

Мозг никак не хотел включаться в работу. Пришлось идти к холодильнику и прикладываться к бутылочке…

И тут до меня дошло: «Машенька!»

Машенька! Точно она! Она должна была… Она должна была прийти ко мне поутру за расчетом и за рекомендациями… Ну и жизнь пошла… А я все забыл, тупая скотина! О! Деньги! А сколько я ей должен? За месяц? Нет, нет, прошло только две недели, но заплачу я как за месяц. Пусть знает, на кого работает! Ну, брат, мозги у тебя явно набекрень, тоже мне, нувориш нашелся… Давай, соображай, ты в каком виде девушку встречать будешь? Оппа… вот такой-то феномен, а добежать и побриться не успеешь, фигушки, Машенька-то вот она, пришла уже! Иди дверь отворяй!

И я плетусь к двери, плетусь, съедаем недугом посталкогольного слабоумия. Ибо от всех бед и проблем нашел я одно надежное средство — зелено вино…

В дверях появляется Машенька… Она такая же, как была раньше… или нет? Не такая… Определенно не такая. Она стала глубже, повзрослела, что ли, вот и глаза ее… Глаза ее какие-то грустные, спокойные, но грустные, такие глубокие, как пропасти вдоль горной реки… Я понимаю, что я ничего не понимаю. Что с ней случилось? Почему она так сильно изменилась? Потрескивающие искорки. Туманные обводы вокруг зрачков… Что это? Что происходит с ее глазами? Или это у меня пелена отпала от глаз?

Машенька не собирается проходить в гостиную, топчется в прихожей, потом, набравшись решимости выкладывает:

— Я хочу получить расчет… и еще… подпишите рекомендации, я нашла одну семью, может быть…

— А… да… ладно… ты пройдешь? Не хочешь, тогда на кухню… я сварю тебе кофе…

— Спасибо, не надо, лучше подпишите бумаги…

— Да, конечно, на кухне… мне тут неудобно…

— Хорошо…

Мы проходим на кухню, я быстрым движением рукава очищаю столик от остатков еды, Машенька всплескивает руками:

— Господибожемой! Что тут у вас за бардак творится? Что, за это время никто в квартире не убирал?

— Да… Вот, Машенька, это твой расчет, а это… премиальные… и извини, если я тебя чем-то обидел, ладно?

— Да что вы в самом деле… Знаете что, давайте, я наведу у вас порядок, последний раз, а то не спела я уйти, а вы все успели так загадить…

Я бы применил слово «засрать», но Машенька более тонкая натура, она выразилась куда как приличнее… Ее резкий поворот как-то меня смутил еще больше, чем ее появление… Машерочка же перебежала в кладовую, где быстро стала переодеваться в рабочую одежку.

— Нетспасибо, врядли это будетцелесообразным… — начал мямлить я что-то почти себе под нос… Впрочем, Машенька не закрывала дверь и все расслышала.

— Нет, я не могу оставить рабочее место в таком ужасном состоянии. Скажите, к вам уже кто-то приходил устраиваться на работу?

— Знаешь, как-то руки не доходили…

— Вот как? Скажите, а она?.. Ой, извините, это не мое дело…

Я только хотел что-то объяснить, как раздался телефонный звонок. Я поднял трубку, и меня скривило, как от ударной дозы аспирина. Звонила бывшая теща, Варвара Сергеевна, наверняка, чтобы меня пригрузить еще чем-то…

— Пашенька, сыночек, у меня к тебе большая просьба…

Что-то оригинальное. Варвара Сергеевна сразу берет быка за рога…

— Я тут с подружкой детства, Ренатой, ну, ты ее не знаешь, пью кофе в кафе…

— Варвара Сергеевна, тут приходила на днях другая ваша подружка детства, некая Маргарита Александровна, помните такую?

— Несомненно помню, — сразу насторожилась Варвара Сергеевна.

— Она настаивала, чтобы я женился на ее дочери… Надеюсь, вы проведете с ней воспитательную работу?

— Да… конечно…

— Спасибо! — говорю и тут же ложу трубку… Кажется, Варваре сейчас будет не до просьбы ее новой подружки — со старой надо бы расхлебаться…

Машенька убирала на кухне, но как-то слишком тихо, больше прислушивалась к разговору, что ли? Тут снова раздался звон посуды и включилась мойка.

— Машенька?

— Да, Павел Алексеевич…

— Мы расстались…

— Вот как?

— Да… Так получилось… ей нужна была роль… а мне… мне нужна была женщина… срочно… как источник вдохновения… так все сложилось…

— А я?.. ая готовабыланавсе… понимаете, ради вас — на все… Почемуяне стала вашим вдохновением?.. А вы?..

— Глупый вопрос…

— Да, глупый, и я глупая-глупая, но я…

Я обнимаю Машеньку за плечи и прикасаюсь губами к волосам на затылке… от них пахнет крапивой… Знакомый с детства запах — мама всегда полоскала волосы отваром крапивы, чтобы они были крепче и шелковистее…

— Почему я неоказалась с вами, почемунея? Невтомместе, невтотмомент… чтоза глупость, Господи!

— Машенька, ну какое это все имеет значение, почему, что, как и где случилось? Я просто не хочу, чтобы ты уходила, только и всего… Не хочу… Не исчезай, хорошо, не исчезай…

— Глупости, какие всеглупости… шепчет она и начинает заливаться слезами, уткнувшись мне в плечо…

Глава тридцать девятая

Спасение приходит ниоткуда

Я ехал домой и думал о Машеньке. Рабочий день наконец-то кончился. От ненужного делового ужина в компании театральных «деятелей» — критиков-вампиров я отказался, репетиция и спектакль прошли более-менее сносно, вот только количество отвергнутых Золушек было уже катастрофическим. Кастинговое агентство, к услугам которого я вынужден был обратиться, подсовывало мне одну кандидатуру за другой, но все они не подходили. Вот только Марина Зурабян была исключением — свежее личико, довольно неприметное и симпатичное одновременно, вот только ее контракт… она была занята на съемках сериала, каждый день еще три месяца, а я столько ждать не мог. Оставалось уповать на чудо, а зачем? И я звонил уже по всем знакомым, но так и не мог найти ничего подходящего.

Согласен, что в этом спектакле Золушка — не самая главная роль, тот же сказочный король или же Мачеха — куда как более важные персонажи… Так я и не возражаю… Более важные, но должна же быть и актриса, которая сыграет эту чистую, наивную и такую сильную личность… Должна… А они все косят под Джоли — волевые стервы-красотки неписанные. И что ни кинь, то Джоли клон…

Надо было бы придумать что-то другое, оригинальное, а что? Пройтись по Невскому, фотографировать лица в толпе? А, может быть, Интернет подключить? Вот уж тогда кандидаток найдется — не перепахать мне их… а времечко-то поджимает.

Сегодня появился Савик Шулерман — приятно вихляющей походкой он подчеркнуто извинялся, что оторвал меня от важных дел, но был настойчив, и не ушел, пока я не ознакомился с его концепцией шоу…

Могу сказать, что я снимаю перед Савиком шляпу. Получилось совершенно не то, о чем говорил ему я, и совершенно не то, что хотел бы Алахов. Но получилось здорово! Великолепно! Грандиозно!

И как только я сообщил Савику про свой респект, то лицо гнуса торжественно засияло, после чего мне было сообщено, что к съемкам первых трех передач приступают через шестнадцать дней — и ни копейки отсрочки. Сценарий будет готов через неделю. На репетиции у меня останется еще одна неделя. Два дня на прогон, два — на сами съемки. И это для первого раза. Потом съемку четырех передач надо будет умещать в один день.

Я понял, что мой рабочий график катастрофически уплотняется. Настолько катастрофически, что не остается времени на рутинный поиск Золушки. Я находился в цейтноте…

И за весь рабочий день о Машеньке не подумал и разу. Каюсь, я привык думать о ней как о чем-то само собой разумеющемся. Да, чуть ли не как о детали интерьера. Знаю, что это барство, что это фанфаронство, что это есть нехорошо. А ничего поделать не могу — сила привычки.

А вот сейчас, когда мчался по ночному Питеру домой, в пустую квартиру, которую Машенька осталась убирать, идиот же я, какая может быть уборка? Я думал о ее губах, о том, как завтра, нет, сегодня же, позвоню и приглашу ее в гости, и пусть остается, пусть… Но только бы не исчезала, только бы…

Господи! Что это за напасть такая — творчество, когда все вокруг исчезает и ты остаешься один на один с задачей, которую надо непременно решить, а тут у тебя личная жизнь решается — и тоже в тот же момент, что и задача творческая. И думай теперь, которую из задач ставить во главе угла, черт меня подери!

Я несся к себе по лестничным пролетам, перепрыгивая по ступенькам, и мне казалось, что вкус ее поцелуя, вкус поцелуя, который перемешался со вкусом ее слез все еще стоит у меня на губах, стойкий, крепкий, не забитый ни чаем, ни кофе.

Может быть, стоит ей позвонить прямо сейчас, вот только зайду домой и наберу ее, наверное, это самый правильный выход, наверное, нет, наверняка…

И я несусь к себе во весь опор, перепрыгивая через ступеньки, как несется молодой студент навстречу весне, молодости и любви, чтобы все это бездумно рассеять, растратить, потерять, но это ощущения счастья, которое рядом с тобой, остается у него на всю жизнь.

И вот я у квартиры. Замок чуть поскрипывает, чуть-чуть, немного… Я вламываюсь в коридорчик, чтобы так же внезапно остановиться, затихнуть, перейти на медленные шажки и тихонько закрыть за собой входную дверь, которую я, влетев, оставил нараспашку. Машенька, по-видимому, меня ждала, а потом утомилась и заснула — прямо в кресле, в гостиной. В квартире все сияло. На кухне — тоже. А на столе стояли две тарелочки с едой (не сомневаюсь, самое вкусное), накрытые металлическими крышечками.

Машенька спала, трогательная в своей беззащитности, красоте, детской открытости и наивности, трогательная, нежная, почему-то до безумия дорогая… Не знаю, мои чувства к ней были, скорее всего, отцовскими, не знаю, но стремление защитить было куда как больше стремления любить, сжимать в объятиях, тащить в постель… Но тащить в постель пришлось — причем в самом прямом смысле этого слова… Я поднял Машеньку на руки, она уткнулась головой в грудь, но так и не проснулась. Я перенес ее в спальню, положил на кровать и укрыл летним одеялом. Осталось выключить свет и постелить себе в гостиной на диване.

Я постелил, пошел на кухню, выпил кружку чая, но спать не хотелось совершенно. Я никак не мог разобраться в своих чувствах — и это больше всего смущало меня. Если в отношениях с Марией преобладала страсть, похоть, желание соития, то в отношениях с Машенькой я обнаружил в себе то, что никогда не думал обнаружить — отцовские чувства. И дело было не в том, что Машенька мне в дочери годилась (Мария тоже), а в том, что эти чувства были…

Я вышел на балкон. Там висела куртка, которую я накидывал, когда шел дождь или становилось прохладно. Была ночь, было прохладно. Я пошарил по карманам куртки и наткнулся на пачку сигарет, с двумя сигаретами, которые в ней чисто случайно остались. Закурил, задумался, понял, что это не все, что меня так тревожило, было что-то еще, то самое смутное, непонятное чувство, какая-то картинка, мысль, идея… Но что это было. Спички… это хорошо… Я закурил… Курил я жадно, быстро, почти не затягиваясь, так сильно было желание и так не хотелось отвлекаться от размышлений… Вторую сигарету я не выкурил до конца и сбросил с балкона вниз, подчиняясь импульсу, который неожиданно возник в сознании: это последняя сигарета… Я видел, как ее огонек тает, как он уменьшается, как летит к основанию дома… Вот оно! И перед глазами возникла картинка: Машенька, ревущая в кладовой комнате…

Я сложился, неловко втянул голову в плечи, картинка не пропадала, неужели это оно? Я прошел в гостиную, лег на диван и закрыл глаза. Картинка не проходила. Очень скоро я все расставил по своим местам.

Глава сороковая

Ночной разговор

Я так и не смог заснуть. Наверное, такое чувство бывает у великих математиков, когда неразрешимое уравнение неожиданно получается… думаешь, думаешь, а оно вот — сложилось! И ты чувствуешь такое наслаждение, понимаешь, что ты гений! А каково тебе, если ты театральный режиссер и разрешаешь проблему, которая становится ключевой в твоей новой пьесе? Вот именно! Я чувствовал дикий восторг, неописуемый, и оттого еще более сладостный…

В два часа ночи я услышал шорох… Оказалось, Машенька проснулась. Она стояла в дверях гостиной и смотрела на меня, смотревшего телевизор: я включил спортивный канал с футболом и смотрел его без звука, а зачем, и так все ясно…

— Извините, я крепко заснула, мне пора домой… вызовите такси, Павел Алексеевич, пожалуйста.

— Машенька, поздно уже…

— Да, да… вызовите такси, я поеду… я тут глупостей наговорила, не обращайте на них внимание, хорошо?

— Машенька…

— Ну, пожалуйста, вызовите такси… — она говорила это каким-то непонятно капризным тоном, казалось, что-то ей мешает трезво мыслить…

— Машенька, я хочу, чтобы ты осталась, осталась со мной… навсегда осталась, ты меня понимаешь?

— Глупости… вы бы не оставили меня одну в спальне… разве вы можете оставить кого-то одного в спальне, а себе постелить в гостиной и говорить, чтобы она осталась? Зачем оставаться, если вы в гостиной, а я в спальне, и вообще…

— Господи, Машенька, неужели ты не понимаешь?

— Ну что я должна понимать… какой вы нерешительный, право…

— Машенька… я ни к кому так не относился, как к тебе. И ни к кому не испытывал такого чувства, как к тебе. И я действительно хочу, чтобы ты осталась со мной… но я не хочу, чтобы все между нами было банально, так, как с другими. Ты — это не другие. Мне не нужен секс с тобой ради секса. Мне не нужно, чтобы ты становилась вечной домохозяйкой, мне не нужно, чтобы ты была просто любовницей или просто женой…

— Ой, что вы намутили, Павел Алексеевич, вы меня совершенно запутали… может, разберитесь с собой, а потом мне позвоните, хорошо? Мы встретимся, поговорим…

Я вижу, как она уходит, как отгораживается от меня, как ставит между нами стеклянный экран… Еще мгновение, второе — и экран совершенно опуститься и она не успеет услышать то, что я собрался ей сказать.

— Машенька… Вы нужны мне… я хочу, чтобы вы сыграли роль в моем новом спектакле…

Экран рассыпается… Пробил…

— Что? Что вы сказали только что?

— Ну вот… Наконец-то ты меня слышишь…

— Вы хотите дать мне роль? Почему? Почему роль? Я ничего в вас не понимаю… Какой вы странный человек, право слово…

— Пойдемте на кухню, Машенька. Я приготовлю кофе, и мы обо всем поговорим.

— Идемте, Павел Алексеевич… как все это странно… Очень все странно…

И мы идем на кухню, а она что-то бормочет себе под нос, идет, постоянно пожимая плечами. Ну что же, девочка, теперь у тебя начинается новый этап жизни, посмотрим, чего ты стоишь на самом-то деле…

Глава сорок первая

Гений пиара

Мамалыгин — гений пиара. Про этот факт наслышаны многие. Но мало кто знает, что Мамалыгин — двадцатидвухлетний инвалид, который с трудом передвигается в кресле на колесиках. Он известен как мастер пиара, но вся его мастерская — это Интернет и несколько помощников. Мне удалось с Валерием Мамалыгиным познакомиться лично. И знакомство оказалось настолько удачным, что я удостоился редкой чести — когда мне было нужно, меня одаривали личным приемом.

Сегодня мой день должен был начаться с визита к Вале Мамалыгину. Я проснулся непозволительно поздно: ничто так не усыпляет мужчину, как спящая рядом женщина. А если это еще и молодая девушка… Да, батенька вы мой, а все-таки, способны вы нести высокое, светлое, эротичное… да ладно, просто я как трахальщик заметно вырос в своих глазах… Циничненько получилось… Надо переформатировать мысль. Ага. Вот оно: я стал больше ценить себя, как человека… Господи, какая пошлятина приходит мне в голову этим утром…

Машенька спит на удивление крепко — и на этот раз ее сон не имеет и тени притворства… Как она хотела мне понравиться, а ведь была девственницей, ну, почти девственницей… Во всяком случае, неопытность она старалась компенсировать желанием и горячностью, а искренности у нее на двоих хватит… Я не скажу, что это было виртуозно, но это было куда как чувственнее, чем с Марией. Меня с Марией не оставляло чувство какой-то механичности, она всегда была чуть-чуть, но все-таки отстраненной какой-то, Машенька же была сама любовь, сама страсть, сама нежность… желание… томность…

Ага… вот она и притомилась, милая…

А вы, батенька, на старости лет расшалились, и что, все еще могем? Могём… точно…

Оказывается, я неплохо варю кофе. Напиток получается густой и ароматный. Я варю его по-армянски, меня так научила прекрасная интеллигентнейшая женщина, Карина Гаспарян. Она из киевских армян, человек известный в театральных кругах, бесподобной добрейшей души человек. Это она научила меня тому, как разбираться с актерскими заговорами, давить бунты в театре и поведала свой рецепт ароматного кофе. Оказывается, когда варишь кофе надо еще два раза доливать в турочку немного холодной воды — как раз в тот момент, когда кофе начинает подниматься, и сахар давать только после того, как второй раз долил воду… Тогда, когда кофе поднимается в третий раз, он отдает весь аромат, который хранили его зерна.

Оставляю Машеньке напоминание о том, что ровно в полдень жду ее в театре, а сам быстро выезжаю к Валику-пиарщику, в надежде, что Машенька все-таки проснется и повиснет у меня на шее, и никуда ехать не придется. Но я, по-видимому, лимит чудес наутро исчерпал. Ничего подобного не происходит. И я сажусь в машину и жму на Литейный, где в старинном доме живут обычные, еще советские жильцы. А если подняться по узкой и вонючей лестнице, то на втором этаже будет квартира Мамалыгиных, превращенная Валерой в круглосуточный офис.

Опять пьем кофе. Валерику нельзя, кофе выпиваю в одиночестве, параллельно рассказывая Мамалыгину концепцию пиар-акции, которую мне надо срочно провести накануне премьеры. Теперь, когда у меня есть заглавная актриса, я могу себе такую роскошь, как поговорить о пиаре.

— И что ты хочешь замутить на этот раз?

Я уже привык к лающему, вечно простуженному говору Валика, поэтому не испугался и спокойно начал излагать свою концепцию пиар-акции накануне премьеры:

— Все то, что касается половой сферы и интимных отношений всегда вызывает особый интерес. Желтую прессу у нас в стране еще никто не отменял…

Валерий Мамалыгин слушал, как всегда, чуть прикрыв глаза, склонив голову набок, казалось, что он мирно дремлет в своем кресле, но это было не так… Он внимательно слушал и мотал себе все на ус… Когда я, утомленный длинным монологом, остановился, Валерик сделал еле заметный жжет рукой, несут его травы, а мне еще одну чашку кофе. Ну что же, три чашки за утро — ударная доза, но сегодня мне и этого мало, надо будет по приезду на работу заварганить себе четвертую…

— Я думал, что это я — гений пиара, а теперь вижу, что гений пиара ты… — неожиданно выкашливает из себя Мамалыгин. — Твоя концепция не требует обсуждения. Она идеальна. Я подключаю своих ребят. Как платить будешь? Через контору или…

— Кэшем…

— Устроит. Да, тебе скидка десять процентов — за разработку концепции. Будь…

На пиар я решил потратить собственные деньги. Все равно Стасик Малечкин из кассы не сможет выделить ничего, так получилось, что не все костюмы мы сможем использовать, кое-что придется подзаказать, а тут еще надо проплатить гонорар Раскину… Раскин — старый квнщик, который стал незаметным писателем-юмористом. Когда писатели-юмористы раскручивались на ТВ, Саша Раскин неудачно эмигрировал в Израиль. Через четыре года вернулся, так и не найдя в Святой земле ни счастья, ни благодарной аудитории. А когда он вернулся — ниши оказались заняты, в обойме он не смотрелся, в потомошний проект камедиклаба пойти не позволяли настоящее чувство юмора и приличное воспитание. Он писал тексты для ведущих питерских команд. Создал небольшой коллектив, который обслуживал свадьбы и другие торжества, писал сценарии для юморных передач на телевидении, в общем, перебивался чем мог. Сашеньке я заказал диалоги для спектакля… Нет, от пьесы Шварца я отступать не собирался, но мне нужна была струя современности, что-то типа свежего дыхания… И никто в Питере не мог сделать лучше такую черновую работу, лучше Сашеньки Раскина…

Утро в театре началось с Раскина… Он выложил реплики — это было бесподобно. Они накладывались на текст спектакля, нисколько его не корежа, получилось именно то, что я хотел. Я чувствовал, что сегодня наступит какой-то очень важный прорыв, что-то такое, что позволит мне выбраться из моей головоломной ситуации, спасти не только театр, но и свою репутацию, как режиссера. Короче говоря, у меня была концепция, которую нужно было воплотить. И именно сегодня я почувствовал, что смогу ее воплотить до конца.

Тут позвонила Машенька и сообщила, что она уже у служебного входа в театр. Я иду ей навстречу, приказываю охраннику пропустить — он без моей визы и собаку в театр не пропустит — хороший охранник! И иду быстрым шагом к себе в кабинет, чтобы с Машенькой обговорить нюансы роли перед репетицией. И тут происходит то, что я назвал бы перстом судьбы… Нам на встречу идет Николай Викентьевич — наш народный артист, который репетирует роль короля в новом спектакле. Мы уже виделись, но, на мое удивление, Викентьевич склоняется в церемонном поклоне, это что, старикана на юмор пробило? Оказывается, поклон предназначен не мне, а Машеньке…

— Мария Валерьевна! Как я рад видеть вас в нашем театре… Как здоровье матушки? Передавайте ей привет от старика Викентия…

— Обязательно, Николай Викентьевич, обязательно передам…

Машенька выглядит очень смущенной. Мы проходим в кабинет, я устраиваю ее на балконе, наливаю ароматный чай (норму по кофе и перебрал и потому пробавляюсь травяными настоями). Пока она, все так же смущаясь, пьет чай, я прошу прощения и выскакиваю в коридор, бросаясь на поиски Викентьевича. Он шел на выход, но зацепился языком за охранника. Мне повезло!

— Скажите, любезный мой друг, Николай Викентьевич, вам откуда знакома вон та особа, которую я пригласил сегодня в наш театр?

— Ну, я был другом семьи…

У старика на глаза налезли слезы. Он достал платочек, вытер их, и произнес:

— Знаете, я ведь, старая образина, перед нею в долгу…

— Вот как? Ну расскажите, Николай Викентьевич, выкладывайте все без утайки…

— Валерчик меня перед смертью просил сделать его девочке протеже… Он хотел тебя попросить, но ты был где-то далеко, а я зашел к нему ровно за сутки перед тем, как он… знаете, он ведь точно знал, что завтра умрет…

Девочке? Валерчик? Какой Валерчик? Так мы с Викентьевичем называли только одного человека — легендарного актера, которого я считал своим лучшим другом и который так рано ушел от нас, но у него нет никакой девочки, нет дочки, я это точно знаю…

— Вы ведь знаете, я работал с ним в одном театре… У него была любовница, костюмерша… роман на стороне. Машенька — плод романа… Он так и не смог уйти из семьи и сильно страдал… А Машенька мечтала стать актрисой… Она позвонила мне через три месяца после смерти отца… А я… я так и нашел в себе смелости… не смог подойти и попросить за нее… боялся чего-то, старый дурак…

— Спасибо, Николай Викентьевич, вы мне многое прояснили…

— А? Что? Зачем спасибо?

И Викентьевич выходит из театра еще больше согнув спину — тяжесть болезней перевешивает в нем тяжесть лет…

У меня все начинает как-то складываться в голове в какую-то единую картину. Не хватает нескольких деталей. И тут я вспоминаю сон, который мне снился накануне всех этих неприятностей…

И снится мне, что я в гостях у Валерки. Валерка вообще был моим любимым актером. Человек, которого я считал своим другом. Его прославила роль помощника героя. Чуть туповатого, недалекого, но честного и преданного. Вот эти два качества — честность и преданность были ему присущи и по жизни. Он был таким искренним, таким открытым, он умел ничего не играть в жизни. Как часто актеры в жизни не успевают снять ту маску, которую одели в театре. Они не выходят из роли и продолжают играть даже тогда, когда им надо было бы стать самим собой. А где это самим собой? Большинство из них это самим собой давно уже потеряли. Любой актер обидится, если ему сказать, что он и в жизни играет. Это потому, что сказанное оказывается, в большинстве случаев, правдой. А вот Валерка обладал редкой способностью не играть. Порой мне казалось, что он и на сцене не играл — он там жил. Таких актеров можно сосчитать на пальцах одной руки. И он был именно таким. Был, потому что три года, как его не стало. Мы дружили же лет десять. И все время, как у меня появился свой театр, я хотел привлечь его в свой спектакль. То мешали съемки. То не соглашался главреж его театра, снедаемый здоровой режиссерской ревностью. То просто не получалось — по независящим от актера обстоятельствам. А потом как-то и приглашать устал. Перестал. Может быть, Валерик и согласился бы, у него последние год-два жизни был актерский простой. Относительный, но все-таки простой. А у меня к тому времени сложилось то, что называется актерским ансамблем. И не то чтобы я не хотел этот ансамбль валить, вводить нового человека, не так немного. Просто они уже приигрались, притерлись друг к другу. А у меня как раз начался период известности. В общем, было не до ввода нового человека. Все были при деле. А введи я нового человека — в организме театра начались бы свары, интриги, то есть то, чего я терпеть не могу больше всего на свете.

Ладно, разговорился я что-то.

Сплю и вижу: я в гостях у Валерчика. Причем не на новой его квартире — на той, которую помню еще с тех лет, когда мы дружили. В новую квартиру он переехал за полтора года до смерти, а вот радовался ей, как ребенок, честное слово. Так вот, мы на старой квартире, на кухне сидим, я ковыряюсь в стакане чая. Валерка имел привычку подавать чай точно так, как это было в вагонах — в стакане с подстаканником. Ему железнодорожники подарили как-то набор таких стаканов, он ими чертовски гордился и хвастался перед всеми гостями. Так вот, я ковыряю ложкой стакан чая, понятно, выпить хочу не только я, но и Валерчик. Только Варвара Сергеевна, теща, она на стороже. Муха не проскочит. Вот пирожки на стол положила и вышла. Валерику уже тогда врачи запрещали к спиртному прикасаться. Он старался. Страдал, иногда позволял себе все же нарушить, но делал это так легко, непринужденно, играя, расточая окружающим бесподобную, только ему одному присущую улыбку беззащитного ребенка, что даже Лера, его жена оказывалась постоянно обезоруженной.

А потому моргает мне Валерик, вытаскивая из недр тумбочки два одноразовых пластиковых стаканчика. Я вытаскиваю, нет не из широких штанин, а из пинжака с карманами заветную запаску. Этот сосуд из нержавейки заполнен коньяком, на этот раз армянским. Знаю, что Валерчик любил больше всего «Двин», сейчас настоящий «Двин» и не найти, а тогда удавалось. Я разливаю по стаканчикам — как раз по чуточке, чтобы пошло, но без прихода. Мы пьем, закусываем пирожками, которые буквально рассыпаются при укусе. Пирожок с мясом чередуется с пирожком с капустой.

— Давай еще по одной, пока нам пирожков с горохом не вытащили…

И Валерчик пускает в ход свою улыбку, хотя меня уговаривать не надо. Мы вновь дергаем.

— По третьей не будем. Давай сюда.

Мой стаканчик перекочевывает к Валерику, тот ловким, почти движением фокусника, прячет эти стаканчики в столик, тут как раз появляется теща, которая вытаскивает на стол свежую порцию пирожков с горохом.

— Ребята, вы их не сразу, пусть чуток остынут. А я вам еще соус подам.

Она ставит на стол чесночную заправку, от которой дух сразу же забирает. Умеет потрафить. Это ее фирменное изобретение — когда чеснок давится, потом смешивается с оливковым маслом, водой и ложечкой лимонного сока. А потом в это все надо опустить пирожок с горохом. И наслаждаться.

— Под такие шедевры надо еще по чуть-чуть. Ну, вот столечко.

И Валерик показывает двумя пальцами тот самый уровень, который стоит впрыснуть в возникшие ниоткуда пластиковые стаканчики. Я разливаю. Мы дергаем еще по одной, доза небольшая. Но я вижу, что глаза Валерика увлажняются. Ему уже хорошо.

— Паша, я попрошу у тебя об одном одолжении.

— Валера, все, что смогу.

— Да нет, Паша, послушай, я ведь тебя ни о чем не просил никогда — верно?

— Верно.

— Могу я тебя, как друга попросить, скажи, могу?

— Конечно, можешь!

— Позаботься о моей дочери. Она хочет стать актрисой. Я ее отговаривал все это время. Да бесполезное это дело — упрямая, вся в меня.

Одну из непонятных мне деталей могу прояснить прямо сейчас. Вторую — значительно позже. Да, сейчас не время… Я делаю звонок по мобильному телефону и успокаиваюсь. Пока что все, о чем я думал, подтверждается…

И пока иду к себе в кабинет, в голове все складывается таким образом, что я понимаю — это оно! Главное решение! И, заскочив в кабинет, сразу же набираю гения пиара Малыгина.

Глава сорок вторая

Слухами земля полнится

Эта пресс-конференция была приурочена к выходу нового ток-шоу со мной и Алаховым. Все три передачи были сняты. До премьеры моего спектакля оставалось не больше недели. А премьера телепередачи должна была состояться через десять дней. Поэтому все журналисты были строго предупреждены, что все вопросы на пресс-конференции должны касаться только предстоящей телепередачи. Личная жизнь и театральная деятельность вашего покорного слуги на пресс-конференции обсуждаться не должна.

Я осматриваю зал и остаюсь доволен: в зале, кроме представителей обычной прессы, очень много журналистов, которые работают на самую ядовитую желтую прессу. А этим-то что нужно? Неужели их интересует вопрос — спал ли я с Алаховым? Ха… я могу дать на этот вопрос исчерпывающий ответ…

Пресс-конференция течет своим чередом, я бы сказал, даже слишком вяло. Пока вопросы задают специально подготовленные журналисты, а ответы дублируются при помощи небольшого наушника, который никому не виден.

Но я замечаю, что центр внимания смещается в зале со сцены куда-то внутрь — так и есть, это один из журналистов — желтогазетчиков устраивает в зале небольшую потасовку, охрана тут же бросается, чтобы выдворить дебошира из зала, размеренный темп пресс-конференции теряется, ведущий теряет нить управления, чем тут же пользуются еще несколько типов, которые явно захватывают микрофон. Одного из них я знаю — это Вазган Каранесян, репортер скандальной хроники, прославившийся тем, что подрался с каким-то народным артистом. Впрочем, скорее били его, чем он бил кого-нибудь. А вот трех его молодых коллег я не знал. И напрасно. Именно от них и пошли самые неприятные вопросы.

— Павел Алексеевич, скажите, это правда, что в вашем новом премьерном спектакле играет порноактриса?

— Без комментариев!

— Это правда, что Мария Вторметова, она же Маша-Бабочка, будет играть в вашем новом спектакле без одежды?

— Я не буду это комментировать!

— Скажите, это правда, что путь на сцену лежит через вашу постель?

— Это вопрос, который не касается темы пресс-конференции.

— Скажите, вы спали с Машей-Бабочкой? И как вам понравилось? Вы видели, где у нее вытатуирована бабочка? А я видел…

— У меня нет времени лазить по порносайтам.

— Это правда, что вы спите со всеми молодыми актрисами в вашем театре?

— Но коммент!

— А что связывает вас и Марию Растопчину?

— Скажите, вам нравится имя Мария?

— Почему ваших последних любовниц зовут исключительно Машеньками?

— Вы зациклились на этом имени?

— Это правда, что Мария Растопчина внебрачная дочь покойного Валерия Донского?

— Думаю, можно этот бардак закрывать…

Я толкаю под локоток оторопевшего ведущего пресс-конференции, после чего спокойно покидаю зал…

Желтая пресса преследует меня вплоть до автомобиля. От этих типчиков не так легко отделаться. Они с назойливостью тараканов повторяют заученные вопросы и с автоматизмом умалишенного суют мне под нос диктофоны самых дорогих моделей.

Я в ответ отделываюсь междометиями: Нет, нет, нет, нет, да… да, Мария… нравится… пшел на хер, скотина… Это мое личное дело… Вйобуй, пидор! Одного из журналистов я хватаю за грудки и кидаю так далеко, что он влипает в стену, которая на метров пять отстоит от стоянки… Этот умудрился-таки спросить, не спал ли я с Алаховым и не знаком ли с известным трансвеститом Марией, который сейчас около Алахова трется…

Приблизительно так незабвенный Арно Шварцнеггер прокладывал путь в каком-то из самых известных боевиков.

Мария Марией, а пора и честь знать…

Хотели скандала — получили скандалу…

Не могу сказать, что эту пиар-акцию провел не я… Впрочем, уже через пол часа после пресс-конференции видео и репортаж с места события появились в Интернете, кроме сети, об этом событии заговорила не только желтая пресса, но и вполне респектабельные средства массовой информации: больно сладким оказался пирожок, который им предстояло скушать. Интернет запестрил роликами, в которых фигурировала питерская порноактира, как две капли воды похожая на Марию Растопчину. А у нее действительно была вытатуирована бабочка в самом интимном месте. И я эту бабочку очень хорошо помню. Такой информационный удар можно было сравнить разве что с раскруткой Меган Фокс. Вот только цена вопроса была совсем другая.

Когда я уже возвращался домой, мне позвонили на мобильный. Первым звонил Малечкин и не без удовольствия отметил, что билеты на премьерный спектакль продаются только в Интернете и только по спекулятивным ценам. Аншлаг обеспечен на месяц… Ну что же, дорогой ты мой, ты удивишься, когда узнаешь, что спектакль будет иметь не просто успех, а успех более чем выдающийся… Пусть сначала проглотят премьеру.

Второй звонок был от Марии… Нет, не от Машеньки, а от Марии, Растопчиной, она же Бабочка.

— Павел Алексеевич?

— Да, Мария?

— Вы уже все знаете…

— Ну, а как ты думаешь…

— Так что же?

— В смысле?

— Разве вы меня не выгоните?

— Выгнать? Тебя? Накануне премьерного спектакля? Коней на переправе не меняют…

— И вас не смущает, что я…

— Я был в курсе.

— Давно?

— До того, как мы расстались…

— И вас все устраивало?

— Да и тебя все устроит… Нет ничего плохого в том, что твоя карьера начинается со скандала, не переживай…

— Хорошо… не буду…

Глава сорок третья

Слезы. Женские слезы. Слезы ребенка. Нет, слезы женщины-ребенка…

С Марией очень просто было объясниться: девушка с такой хваткой, что я могу ей позавидовать. А что плохого в том, что она снималась в роликах? Их не так уж и много в сети. Некоторые начинали с намного больших скандалов. А тут — пару обнажёнок. Ну, пусть будет так, как будет, а вот разговор с Машенькой — это совсем другое дело. Тут так просто не подойти… И предупредить нельзя было. Нет, разговорчик мне предстоит…

Я шел медленно, вроде бы нехотя… потом вспомнил, что Машенька чертовски любит консервированные ананасы. Не свежие, не мороженные, а именно консервированные, и обязательно дольками. Я выбрал две самые классные банки таких ананасов и только после этого побежал домой.

Вспомнились времена, когда ананасы были, но только мороженные и только кубинские. Их продавали в овощных магазинах и никто не знал, что это за вкуснейшая штука такая. А я распробовал и покупал для себя постоянно. Главное было есть их, когда они были еще не слишком разморозившиеся, поймать тот момент, когда они уже подтаяли, но не выпустили сок. И тогда это было лакомство то еще!

Рыдания я услышал когда только-только открыл дверь квартиры. Машенька сидела на кухне, обхватив руками коленки, и плакала навзрыд. Что-то в последнее время слишком много мокротени разводит эта девица по моей квартире, надо бы ей дать хорошенько под зад, чтобы пришла в себя и перестала реветь, как дура…

— Машенька, что с тобою? — спросил подчеркнуто участливым тоном.

— А разве… разве вы не догадываетесь… это все они… что они со мной сделали…

— Не они, а я…

Это называется шоковой терапией. Лучше сразу правду в глаза — пусть обухом по голове, но выдержит голова — хорошо, не выдержит, что делать?

— Как вы, что вы? Объяснитесь…

А слезы-то прошли! Да, есть еще порох в пороховницах!

— Объясните, что значит вы?

— Хорошо, объясню, только давай, договоримся: я буду с тобой честен и откровенен, но и ты тоже… Хорошо?

— Конечно…

— Ты действительно внебрачная дочка Валеры Донского?

— Да…

Я вижу, что глаза ее наливаются слезами… Еще чуть-чуть и она впадет в настоящую, всамделишную, истерику. Остается только сгрести ее в охапку, прижать к себе и начать целовать, чуть поглаживая по голове…

— Почему ты мне это не говорила? Почему?

— Ну как? Как я могла? Вы бы поверили? А мама ни за что… она не хотела, чтобы я в театр… Но папа говорил, что вы, в общем, хороший человек… А тут я случайно узнаю, что вы ищите домработницу, я к вам шла, а тут разговор на лестничной клетке — это ваша бывшая теща с кем-то делилась… И тут у меня план появился в голове… я позвонила и попросила, что мне дали рекомендацию к вам… думала, поработаю, а потом эффектно объявлю, мол, смотрите, как я играла эту роль… и попрошусь в театр… а вы… и не смогла… я в вас влюбилась… и все не знала, как сказать… и тогда, в кафе, вы так внезапно ушли… а я… осталась… и думала, и не знала, что делать… а потом она… и вы… и театр… и что теперь делать?

— Да, какая же ты молоденькая дурочка… Совершеннейшая дурочка…

— Ну да, дурочка я дурочка… я… виновата, что ли я вас полюбила зачем… зачем я вас полюбила сколько парней вокруг, а я дура… дура… дура…

Машенька совершенно разрыдалась, и рыдания ее были финалом истерики, я понимал, что вот-вот и она успокоится… И вот плечи ее перестали дергаться, девушка стала просто тереть кулачками лицо, зашмыгала носом… Еще пару минут и она совершенно успокоилась…

— Послушай меня, Машенька, я только-только захотел спросить тебя, только не знаю, как к этому вопросу подойти… В общем, скажи мне просто и честно: что для тебя важнее: я или карьера театральной актрисы? Ну, скажем так: чтобы ты выбрала — карьеру актрисы, но без меня, или быть моей женой, но без театральной карьеры?

— Знаете, раньше я думала, что главное для меня театр… Я спала — и грезила подмостками. Я знала, что когда-то выйду на них и буду, буду, буду блистать, как настоящая прима… Сейчас я знаю точно, мне нужны вы, и если мне придется отказаться от театра, что же… Откажусь…

— Ты твердо это решила?

— Твердо…

— Так вот, Машенька, мой театр на грани краха. От нас отвернулись спонсоры — и не потому что мы плохой театр, а потому что времена паршивенькие. Вот и результат — премьера спектакля и мне нужно, нет, мне смертельно необходимо, чтобы зритель пошел на спектакль. И не просто пошел, а повалил! А чтобы так получилось нужен скандал — в нужном месте и в нужное время… Информацию про наши с тобой отношения репортерам подкинул я сам… Понимаешь, я все равно решил предложить тебе руку и сердце… ну, прости, это немного старомодно, в общем, оставайся у меня навсегда. Я это… хотел сказать… так что ничего страшного, если эти пороются в наших отношениях, все равно ничего, кроме правды, что я тебя люблю, они не нароют… Это ничего, такое только разогревает публику, а вот про Виталия…

— Нет, нет, я понимаю, не важно… мне было очень, очень сложно, понимаете… отец в нашей семье был табу — мы про него с мамой никогда не говорили… а я его очень любила. Когда мама поняла, что отец семью не оставит, она еще какое-то время встречалась с отцом, а потом… потом появился дядя Слава… Он стал пить, особенно после того, как родился брат-инвалид. Славик оставил нас с мамой очень быстро. Мама обозлилась. И винила во всем отца. А я считала, что отец — самый-самый лучший… я была уверена в этом! И сейчас все это будут смаковать… я же не знаю, что мне делать… я…

— Послушай, Машенька, профессия актера — профессия публичная, а ты связала судьбу с театральным режиссером. Чтобы ты ни выбрала в дальнейшем: театр или меня, привыкай к тому, что найдется человек, который захочет покопаться в твоем прошлом. И к этому надо привыкнуть. Такова наша жизнь…

— И что мне делать?

— Во-первых, надо успокоиться. Совершенно успокоиться. Во-вторых, поговори с мамой, ее тоже начнут искать досужие журналюги, в третьих, когда тебя обсядут вопросами — иди сквозь них с гордо поднятой головой. Не огрызайся, не отвечай, не разговаривай с желтой прессой. Пока ты актриса театра — по контракту все твои интервью должны быть согласованы с руководством театра, это чтобы ты не наговорила ничего лишнего.

Машенька шмыгнула носом, потерла глаза кулачком, еще раз уткнулась мне в плечо головкой, после чего обхватила руками шею и крепко прижалась ко мне всем телом, требуя, чтобы я ее успокоил, требуя не словами, нет, а тем универсальным языком, который называют языком любви.

Глава сорок четвертая

Премьерный день

Когда-то, много-много лет назад, еще за царя-батюшки, в моем родном городке был организован любительский театр. И взялись актеры-любители за постановку пьесы Гоголя «Ревизор». Жена городничего театру покровительствовала. Более того, она уговорила мужа (пьесу Гоголя не читавшего), дать для труппы настоящие мундиры городничего и городских чиновников. Сказано — сделано. Актеры получили костюмы, а в день премьеры весь чиновный люд, во главе с городничим присутствовал на премьере. Когда пьеса пошла, возмущению чиновников предела не было — они полезли на сцену, чтобы прекратить этакое безобразие. Публика стала бросать в них яблоками, в общем, было весело. Естественно, «Ревизора» немедленно запретили. Но история на этом не закончилась. Горожане стали собирать на памятник Гоголю. Собирали деньги втайне, так же втайне заказали бронзовый бюст писателя и ночью установили его, так, что глаза Гоголя смотрели на балкон дома городничего… Утром городничий проснулся…

К чему я это рассказываю? К тому, что просто скандала, даже на сексуальной почве, этого для настоящей популярности пьесы маловато… Да, это вызовет интерес, даже ажиотаж, но интерес, который быстро пропадет. А нужно что-то такое, что сделает интерес к этой пьесе долгим, достаточно долгим, чтобы она держалась на сцене и чтобы постоянно был аншлаг…

Вы понимаете мою мысль? Ну, приблизительно понимаете… А еще раньше такую проблему решали при постановке пьесы «Принцесса Турандот». Можете сказать, что я пошел по избитому пути, может быть, а что мне еще оставалось делать?

Последняя неделя репетиция была особенно напряженной. Центральной фигурой пьесы должна была стать все-таки Серафима, точнее, Мачеха… На нее ложился главный удар, смысловые акценты в пьесе… И именно она должна была вытянуть ту часть, которую я считал главным в нашей пьесе.

Наверное, еще никогда Серафима не решала такие сложные задачи. Никогда никто не ставил перед ней таких ребусов. И она работала на репетициях как вол. Она понимала, что только она может вытянуть эту роль, и что теперь это будет ее заглавный спектакль.

Труппа как-то проглотила двух молоденьких актрис, тем более, что шебуршение журналистов около их историй играло на руку театру. А наши актеры люди не глупые, в своем деле профессионалы. Понимают, что славу приносит не скандал, а работа, постоянная, изо дня в день, работа…

Но всякая предварительная работа имеет свойство подходить к концу.

Вот и последний прогон прошел… в совершенно закрытом режиме.

И наступил день премьеры.

Казалось, что весь город пестрил афишами, на которых было написано «Золушка forever» — спектакль по мотивам пьесы незабвенного Шварца. Это название, «Золушка Forever», пришло ко мне как-то спонтанно. Я сел, перечитал пьесу, и понял, что название пьесы должно быть именно таким. А вот почему оно должно быть таким я так до конца и не понял.

В день премьеры в театре особая атмосфера. Не праздника, нет, скорее, атмосфера особой нервозности. Это потом, когда актеры выйдут на поклон, в зависимости от того, как будет принимать их публика, победа это или поражение, потом станет ясно, настроение праздника или траура будет преобладать сегодня в театре…

А сейчас по театру гуляют искры, искры исходят от меня, от актеров, от осветителей, звуковиков, от всех, кто задействован в этом странном и магическом действе, которое обычные люди называют спектаклем.

У каждого режиссера есть свой ритуал — ритуал, который неизменно повторяет при каждой премьере.

Я в день премьеры не бреюсь. Обычно я бреюсь каждый день. Но в день премьеры прихожу в театр небритым. Кроме того, в день премьеры я не пью кофе. И последнее — за час до спектакля я умолкаю. Я не отвечаю на вопросы, не даю наставлений актерам, просто молчу, чаще всего наблюдаю за тем, как публика рассаживается, заполняет зрительный зал. Мне это очень нравится. Но позволяю себе такую роскошь только в день премьеры.

А вот и сюрприз. Сама Новелла Матвиенко в царской ложе! Почему-то главную ложу мы называем царской. Наш театр современный, к императорским театрам никакого отношения не имеет, да и дизайн его современный, а вот название ложи как-то прикрепилось… царская ложа… А сегодня в ней Сама… Хозяйка… недаром говорят, что ее с Новицким связывают серьезные отношения… тут и вся ее свора… ха! Весело! А вот и сам Новицкий. С ним несколько людей из его компании — вроде бы самые приближенные особы… Смотрю в партер — и там сюрприз, оказывается, кроме всех привычных лиц из первой столицы примчался сам Ванадий Алахов. И не один примчался, с ним его то ли пассия, то ли подруга, то ли непонятно кто, Машка-Распутница, то ли певичка, то ли кто-то еще из этого художественного бомонда. Она прошла по ряду, подняв мужчин и прочертив яркой анилинового типа помадой на силиконовых растопыренных губках молнию так, что цвет ее помады был виден даже за кулисами, а столбняк у мужиков не проходил еще пару десятков минут.

Это начинает мне нравиться — такая публика и на премьерный спектакль! А вот понравиться ли эта премьера публике? Думаю, мы будем посмотреть…

Театр полон, ложи блещут! Пора, пора, часы двенадцать бьют… ну, это я загнул с цитатами, но действительно пора. Я даю короткую энергичную отмашку, как Наполеон, бросающий в бой гвардию под Ватерлоо. Премьера начинается. Третий звонок, гаснет свет, публика затихает. В зале раздается короткое треньканье, кто-то в суматохе забыл выключить мобильный, трель умолкает. Спектакль начинается…

Премьера вызвала фурор! Действительный фурор… Началось с того, что грим Серафимы оказался неожиданно похожим на обычную прическу Новеллы Матвиенко. А ту еще и ее костюм, совершенно стилизованный под современность. А когда Серафима со сцены заявляла, что у нее такие связи, и что она обязательно построит в центре королевства огромную башню, пусть ей для этого придется снести королевский дворец и поссориться с соседями, я увидел, что публика млеет, и не спускает с Хозяйки глаз…

Пиком оказалась та сцена, где Мачеха хозяйкой приходит в королевский дворец. Она расталкивает придворных и заявляет, что теперь точно башня будет построено, что все сделано по закону. Только теперь ей надо башню опробовать. Стражник приносит точную копию небоскреба-кукурузины, которой Серафима, удобно устроившись на королевском троне, начинает онанировать, запустив кукурузину прямо под подол платья… Серафима делает это лихо, нагло, расставив ноги так широко, что видно исподнее белье, разошлась, однако, зал просто колышет от ее каждого вздоха, вот она достигает оргазма…

И в эту самую секунду Новелла встала и вышла из ложи. За ней последовала вся ее придворная рать. А вот Новицкий остался. Интересно, зачем? Чтобы вынести мне смертельный приговор?

Публика же визжала от восторга… Да, из них никто не пойдет протестовать против кукурузины, времена не те, слишком много проблем и без этого. А вот поаплодировать, проявить свою гражданскую солидарность — почему бы и нет… Это ведь безопасно… Работа Раскина была ювелирной. Это его реплики сделали пьесу актуальной и настолько современной. Публика только не знала, что реплик написано великое множество и от спектакля к спектаклю они будут меняться (вот он, рецепт от Турандот в действии).

Смотрю — и голая фея пришлась ко двору… На нее точно будет ходить толпа мужиков… Это тоже есть плюс… Надо иметь смазливую актрису, от которой млеют мужики…

Машенька… А Машенька пришлась ко двору. Свеженькое, светлое личико, хорошее чувство сцены, она вписалась в спектакль очень органично и ничем его не испортила. Я уже стал размышлять о том, чтобы отойти от того правила, которое когда-то завел себе для жизни: жена режиссера не должна быть актрисой. Я всегда считал, что актриса, да еще в театре, которым ты командуешь, слишком быстро подминает весь театр под себя. А это недопустимо есть…

Но Машенька — это особый случай. Или я так хочу себе думать? Странно, неужели она может стать обычной заурядной стервой с претензиями, какими становятся большинство подающих надежды актрис?

А вот и конец спектакля — и бурные аплодисменты, и дикий рев публики, и поклоны, на которые я выхожу, понимаю, что это все-таки не просто успех, это — триумф! Что же, теперь остается только ждать, ждать, как все разрешиться…

Глава сорок пятая. Финальная

А Золушка все-таки forever

Наверное, это был самый странный и волнительный день в моей жизни. День, когда я мог полностью провалиться, а испытал вместо этого настоящий триумф.

В такие минуты ты не ощущаешь счастья, подъем, понимание того, что произошло приходит намного позже, намного позже, намного… Машенька? Он там, на сцене, среди актеров, вся в слезах — на этот раз слезах радости… Я замечаю, что Мария тоже на сцене, но постоянно следит глазами за мной — ей важна моя реакция. Я киваю головой и показываю жестом: все ОК! Да, у Мари с карьерой проблемы не будет. Она еще лет двадцать может спокойно эксплуатировать свою внешность, куда там двадцать — двадцать пять минимум! Двадцать пять минимум, да…

Вот, как всегда, начинаю повторяться, следовательно, мой мозг находится на грани нервного срыва. Теперь все, что мне надо — это оказаться у себя в кабинете, месте, где меня никто не будет трогать. Это актеры сейчас будут обмывать премьеру, их право. По еще одной традиции я никогда не участвую в премьерных попойках. Я провожу ночь у себя в кабинете, для этого в ней есть удобный диванчик и дежурная постель.

Но сегодня был особый день: в кабинете мне уединиться не дали. Там сидели Малечкин и Новицкий, никого больше из окружения Новицкого не было. Как только я вошел, Стасик Малечкин подчеркнуто вежливо поклонился, и по большой окружности обошел меня, после чего вышел, нет, скорее выскочил, в коридор.

— Да, Павел Алексеевич, простите вашего покорного слугу, что он потревожил ваш послепремьерный покой…

Голос Новицкого был тихим, но четким… Я же не мог отвечать, слова не приходили мне на ум… Я просто сел в кресло и пошевелил рукой, как бы соглашаясь со своим собеседником…

— Да, батенька, вы в конец переутомились… Нельзя себя так загонять, Павел Алексеевич, никак нельзя… Вы уж простите меня, старика, что я вас на такие подвиги вынудил, только действительность превзошла мои ожидания. Вы сделали неожиданно сильный спектакль… Я просто потрясен. Такой успех! Публика просто ревела от восторга… А за Новеллу не переживайте… Я уже звонил ей. Успокоил. Сказал, что это наша общая идея — выпустить пар из котелка, знаете, смеясь, легче расстаться с прошлым, особенно, если это прошлое так дорого… Конечно, если бы я все знал, то вряд ли ее пригласил (не верю, Стасик все Новицкому докладывал, так что Павел Константинович сам постарался Новеллу вытащить на премьеру, про силу скандала в качестве пиара не мне ему докладывать). Извините, я угощусь кофе сам.

Я молчаливо кивнул головой…

Новицкий смотрел на меня выразительно, с прищуром, смотрел, размышляя, говорить еще что-то или не говорить.

— И все-таки я скажу это, Павел Алексеевич, заслужили… Заслужили, черт меня подери! Я не оставлю ваш театр без помощи. После такого успеха вы обойдетесь мне недорого. Ваши, скажем так, реформы, принесли свои плоды, вы почти что самоокупаемы… Только пообещайте мне одну вещь…

Я кивнул головой…

— Теперь премьерные спектакли вы будете ставить исключительно сами… Договорились?

Я опять утвердительно киваю головой.

— Ну вот и ладненько… Я пойду, отдыхайте…

— Павел Константинович, — внезапно произношу я скрипучим, сдавленным голосом. От неожиданности Новицкий, почти дошедший до двери, вздрагивает и оборачивается.

— Спасибо… — почти неслышно произношу я.

Новицкий пожимает плечами и выходит в дверь.

Я понимаю, что новая жизнь все-таки начинается.

Послесловие

Если говорить о хэппи-энде, то он бывает достаточно условным. Я не могу сказать, что пережил тяжелое время экономического кризиса совершенно безболезненно. Через год умер наш народный артист, Николай Викентьевич. Мария стала звездой телевидения, ведущей двух популярных шоу. Серафима — однозначно примой моего театра. Сменилась труппа на треть, но лучшие все-таки остались. Бешенный успех «Золушки forever» прошел, но спектакль был резонансным и на него по прежнему были аншлаги. А Машенька? Машенька вот-вот должна родить. И на этом, думаю, ее театральная карьера закончится. Самое главное, она нисколечко мне в этом не возражает. Наверное, этот спектакль того стоил — тревоги, нервного срыва, этой поездки к родителям, без которой мне не пришла бы в голову гениальная мысль — поставить спектакль про Золушку. И этот сон, сон, без которого я бы не смог ничего сделать… Говорят, к вещим снам надо прислушиваться. А раз говорят, значит надо!

Винница, 2009

Примечания

1

Здесь в смысле горделивое, самовлюбленное, тупое. (прим. переводчика)

2

Рассказчик грустно намекает на известный анекдот, в котором один украинец — гетман, два — Верховная рада, три — партизанский отряд, и один человек в нем обязательно предатель. (прим. переводчика)

3

Спасибо группе «Чайф» и В. Шахрину лично за этот бессмертный хит, вольно переданный героем произведения. (прим. автора)

4

Гостевой или праздничный дом в Молдове. Обычно красивый дом, в котором не жили и который использовался только в самых торжественных случаях.

5

Зайчики — белорусская валюта, рубли, на которых изображены всякие животные. У проводников действительно весьма популярна.

6

Не надо путать Бендеры с Бендером или Бандерой. Бендер — это из Одессы, точнее, из Ильфа с Петровым, а Бандера — это вроде с Закарпатья, откуда-то с тех краев…

Content

Григорьянц Владислав
ЗОЛУШКА FOREWER
(повествование о гламурных приключениях одного стареющего режиссера и юной девушки по имени Мария)

Предисловие автора

Часть первая Как все начиналось

Глава первая Плохое настроение

Глава вторая Вещий сон

Глава третья Рабочий день человека с большими и развитыми комплексами

Глава четвертая Проезжая улицами северной столицы, не забывайте рассматривать ножки встречных дамочек

Глава пятая Оказывается, экономист — это от слова экономить

Глава шестая Как благодатна Благодать на «Благодати»

Глава седьмая Тяжелые последствия

Глава восьмая Первые аварийные мероприятия

Глава девятая Сборы в не самую дальнюю дорогу

Часть вторая Путь домой

Глава десятая Родина! Еду я на Родину!

Глава одиннадцатая Запах женщины

Глава двенадцатая Беседы на окраине Украины

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая И это мой город в яме

Глава пятнадцатая И книга в дорогу

Глава шестнадцатая Дорога с приключениями

Часть третья Слуга двух господ

Глава семнадцатая Вот моя квартира, вот мой дом родной

Глава восемнадцатая Испытание нервов

Глава девятнадцатая Избиение младенцев

Глава двадцатая А жребий-то брошен!

Глава двадцать первая Началось

Глава двадцать вторая И это еще не все

Глава двадцать третья Когда в голову приходят спасительные мысли

Глава двадцать четвертая Неожиданно приятные стороны театральной режиссуры

Глава двадцать пятая Плавно переходящая в постельную

Глава двадцать шестая Постельная

Глава двадцать седьмая Утро с Алаховым

Глава двадцать восьмая И этот Титаник метнулся ко дну

Глава двадцать девятая Размышления девушки, которая собирается на работу

Часть четвертая Постановочная: ту би ор нот ту би…

Глава тридцатая Репетиция. Истерики и истерички

Глава тридцать первая В тупике: тень отца Гамлета нервно курит в сторонке

Глава тридцать вторая Мы за мир во всем мире

Глава тридцать третья Если у женщины идеальные ножки, то она в этом нисколечко не виновата

Глава тридцать четвертая И снова истерика

Глава тридцать пятая А разве я на истерику не заслужил?

Глава тридцать шестая Меня терзают смутные сомнения

Глава тридцать седьмая Мастер и Маргарита

Глава тридцать восьмая Почему до меня так долго доходит правильная мысль?

Глава тридцать девятая Спасение приходит ниоткуда

Глава сороковая Ночной разговор

Глава сорок первая Гений пиара

Глава сорок вторая Слухами земля полнится

Глава сорок третья Слезы. Женские слезы. Слезы ребенка. Нет, слезы женщины-ребенка…

Глава сорок четвертая Премьерный день

Глава сорок пятая. Финальная А Золушка все-таки forever

Послесловие

Примечания