Влад Тарханов

Я ЗНАЮ ТОЧНО: НЕ БЫЛО ВОЙНЫ

Вступление

18 августа 1939 г.

Август в этом году оказался сухим и жарким. С самого утра грозились собраться тучи, чтобы испортить предстоящий праздник. Но к полудню наметившиеся тучи куда-то исчезли, и солнце вновь нещадно палило. Стало окончательно ясно, что праздник обязательно состоится.

На небольшом аэродроме, который располагался рядом с приграничным городом Могилевом-Подольским, было людно.

На поле выстроилась авиационная техника. Народ собирался на день открытых дверей загодя, зная, что будут полеты, выброс парашютистов, и, самым приятным в празднике было то, что именно тут будет принимать участие известный ас, сталинский сокол, пилот-испытатель Василий Савельев. Он должен был продемонстрировать фигуры высшего пилотажа.

В послеобеденное время к полю аэродрома первыми подтянулись лоточники и мороженщики. Немного погодя стал постепенно подходить и остальной народ. Запах сухих августовских трав, пряных от горячего щедрого украинского солнца дразнил отдыхающих.

Одни шли организованно — от организаций со сложносокращенными названиями, на что так богата была предвоенная бюрократия, другие неорганизованными группами — обыватели, с веселым щебетом стайки девушек. Искрометно сверкали пятками да дырявыми сандалиями детишки самого разного возраста.

Больше всего народу собралось около продавца воздушных шариков, еще не старого еврея с рыжими пейсами. Немало людей толпилось у лотков с мороженым. Пилота Савельева весь этот шум и гам немного утомлял, и он предпочел отойти от поля аэродрома немного подальше, в посадку лип и пирамидальных тополей. Она позволяли ему скрыться, оставаясь, тем не менее, почти в самой гуще событий.

До вылета оставалось больше двух часов, следовательно, было время подумать, сосредоточиться, отдохнуть. Последние два дня он вместе с механиками возился в нутре самолета, еще и еще раз проверяя все, что только необходимо было проверить. Самолет оказался неплохим, два тренировочных вылета прошли штатно, Савельев уверенно выполнил набор фигур высшего пилотажа, и теперь был внешне спокоен.

После того боя в небе Испании, когда его самолет был сбит, безотчетное чувство тревоги не покидало его ни на минуту. Его звено было уничтожено. Оба его ведомых погибли, а самого чуть не комиссовали из-за тяжелого ранения. Еще и военный невроз, такой диагноз поставил ему невропатолог уже тут, в подмосковном госпитале. И всё-таки он справился. После длительного лечения его признали годным к полетам, хотя и перевели на бомбардировщики. Но и этому сталинский сокол был несказанно рад.

Василий Иванович Савельев оказался в этом маленьком приграничном городке совершенно случайно. Его направили поправлять здоровье в дом отдыха, расположенный недалеко, в селе Бронница. Савельев подумал, что его отправляют снова в Подмосковье, но судьба кинула его на юго-западную окраину Украины. То, что отдохнуть ему как следует не придется, Василий понял, когда к нему заявилась делегация местных руководителей почти в полном составе.

Приближался День советской авиации, и кто-то из руководства решил привлечь к этому делу отдыхающего летчика. Его так горячо убеждали, что Василий Иванович все-таки сменил гнев на милость согласившись помочь, не только в качестве консультанта, а и в качестве основного «фигуранта» праздника.

Он вернулся на Родину всего три месяца назад, когда бои в Испании отгремели окончательно, покинув ее одним из последних. События за далекими Пиренеями зародили предчувствие глобальной войны, мыслями об этом сталинский ас Василий Савельев не мог ни с кем поделиться. Ведь все вокруг было спокойно: нарядные люди, радостные лица, праздник, авиационная техника, которую сюда доставили из областного центра, музыка — все это было фоном, на котором Василию вспоминались совершенно другие будни, будни войны, будни, где бал правила смерть.

Он был одним из тех, кто воевал смело и беспощадно, сражаясь с лучшими немецкими пилотами, и ни в чем им не уступал. А теперь он пытался отдыхать, и получалось у него это из рук вон плохо.

Может быть, не надо было сюда, на Украину, а оставаться где-то в Подмосковье, порыбачить, или в Калужскую область, откуда он родом, навестить родные места? Впрочем, рыбалку ему обещали, причем сегодня, причем в честь дня советской авиации. Что-то вроде платы за представление — руководство местного района уже договорилось за место и время отдыха у воды. Только что это будет за отдых? Пьянка будет, а не отдых. И все же лучше, чем ничего. Если клев будет, надо договориться, чтобы съездить еще раз. Самому.

Родные места… Но почему-то вместо них перед внутренним взором он увидел жаркое небо Испании, ощутил металлический привкус во рту, и тот смертельный азарт, который внезапно возникает прямо посреди воздушного боя, в круговерти летящего металла, рева моторов, бешеного выплеска адреналина, когда все чувства обострены до предела.

Он не знал, как сумел выжить. Просто каждый день, когда его самолет был заправлен, а техник проверял и давал «добро» на полет, Василий взлетал, а потом приземлялся… Но вот между этим «взлетал» и «приземлялся» было то, о чем вспоминать не хотелось. Не было сил. А воспоминания приходили. В каждом кошмарном сне. И даже отдых в Броннице не спасал его от этого ночного кошмара. А ведь ровно через месяц ему исполнится двадцать девять.

Солнце уже палило, совсем как там в Испании, и Вася вынужденно расстегнул воротник гимнастерки. Тут, он мог позволить себе какое-то послабление. Хотелось просто лежать на спине и смотреть, прищурясь, в ясное небо.

Несколько воробьев оглушительно зачирикали, перескакивая с ветки на ветку. Вековые липы, насаженные тут еще в царские времена, нехотя и лениво пошевеливали ветвями, создавая видимость легкого дуновения ветра. Но ветра не было. Какое-то неестественное спокойствие, навеянное природой, охватило молодого летчика.

Не смотря на шум музыки, издаваемой духовым оркестром, Василий Савельев, сталинский сокол, сумел на ненадолго заснуть. Из дремы его вывел голос аэродромного техника, Павла Тимофеевича:

— Товарищ старший лейтенант, самолет проверен, готов, вылет через двадцать пять минут.

Это время перед взлетом, было необходимо любому летчику, для того, чтобы окончательно подготовиться к полету. Эти минуты Савельев не любил. Он никогда, ничего не мог с этим поделать — понимал, что это необходимо. Все предписанные уставом и кучей инструкций проверки выполнял не просто тщательно, а придирчиво, потому что от этого зависела его жизнь. Эти минуты были самыми тягостными минутами в его жизни. А вот полет, другое дело! Это были минуты наивысшего наслаждения. И не имело значения, какой это полет: тренировочный, испытательный, показательный, как сейчас, или боевой — полет был главным смыслом его жизни.

Истребитель, эта мощная машина, позволявшая подняться в воздух, была полностью в его власти — эти ощущения силы и свободы известны только летчику, только тому, кто хоть раз в жизни самостоятельно поднимал в небо крылатую машину. И он не был исключением из общего правила.

Поэтому ему всегда хотелось, чтобы эти последние минуты перед полетом прошли как можно скорее, он так рвался в небо, так с трепетом ждал каждого полета, как молодой парень ждет свою подругу.

Энергично встав, он широкими шагами, не оборачиваясь пошел к самолету, стараясь не переходить на бег. Самолет уже ждал его на слепящем солнце, застыв полотняными крыльями.

У-2 был хорошо знаком Василию Ивановичу Савельеву. Обучаться пилотированию он начинал на стареньком У-1, который был копией английского биплана Avro-504 1913 года. Конечно по сравнению с ним У-2 казался просто фантастическим самолетом.

Биплан оказался таким надежным и удобным, что летать на нем было одно удовольствие. Легкий, маневренный, устойчивая в полете, был одним из самых массовых учебных самолетов.

Программу своего полета он обсудил с руководством аэродрома и техником заранее. Он должен был сделать несколько фигур высшего пилотажа, показать маневренность самолета, но украшением полета, его пиком должна была стать петля Нестерова, фигура, которую всегда исполняли с особым риском, из-за чего многие и окрестили ее «мертвой петлей».

Комментатор, расположившийся в небольшой будочке на аэродроме, уже получил программу, с начерченными рукой Савельева схемами основных фигур полета. Над летным полем лилась бравурная музыка. Комментатор по громкоговорителю объявляет его полет, услышав свою фамилию, привычно забрался в кабину. Команда «от винта» уже дана. Техник рывком заводит мотор и отбегает быстро в сторону.

Легкий самолетик, прозванный в народе «кукурузником» стремительно несется по полю. Еще мгновение — и он порхнул в воздух, легко, как будто ветром унесло тополиную пуховинку.

Сначала Василий набрал высоту, потом снизился, на бреющем пронесся почти над головами зрителей, резко забрал вверх, и выполнив боевой разворот, сделал горку, а затем заложил несколько восьмерок. Он ощутил, как у зрителей перехватило дыхание. Войдя в вираж с небольшим креном, сразу произвел пикирование, и выровняв машину еще раз пронесся над зрителями. Выполнил переворот, снова боевой разворот и полубочка. Самолет слушался, мотор работал ровно, ветер почти что не мешал, и Савельев ушел на вираж, после чего начал готовиться к заключительной части программы, набирая высоту для петли Нестерова. Сейчас полочка, и с Богом… Вот самолет понесся к земле. С силой вжимает в кресло, стремительно приближается земля… Внезапно мотор несколько раз чихнул и замер. Вася тут же покрылся холодным потом.

Ему показалось, что катастрофа уже неизбежна, вся жизнь пронеслась перед глазами.

Ведь Этого не должно было произойти. Но пока мозг завис от ужаса, руки уже делали свое дело на полном автомате. Савельев даже не понял, что он сделал в этот момент, но мотор прочихавшись, взревел чуть сильнее, чем надо было бы, натужнее, форсирование, и вновь ровно заурчал, на сей раз так, как привык пилот за годы полетов. Ручку на себя, вот в нижней точке самолет перешел в горизонтальное положение, а еще через мгновение начал стремительный набор высоты.

До начала Второй мировой войны оставалось несколько недель. Ни военлет Савельев, ни жители небольшого провинциального приграничного городка не подозревали, что пройдет немного времени — чуть меньше двух лет, Германия нападет на Советский Союз, загнав каждого в свою мертвую петлю.

И каждому, или почти каждому, кто окажется в точке перелома, предстоит сделать свой выбор, даже тогда, когда будет казаться, что выбора и нет.

Эта книга о людях, о войне, о мертвой петле, в которой оказались миллионы людей. И о том, кто и как делал свой выбор в то трагическое и страшное время.

Часть первая

Глава первая. Три сестры

18 августа 1939 г.

— Какое замечательное утро, — счастливо улыбнулась девушка, замерев у окна. Встающее солнце протягивало розовые тени по палисаднику, в кустах раздавались первые перепевы невидимых птиц, прошедший накануне дождь оставил после себя сладкий привкус свежести, и казалось, что все вокруг радуется вместе с ней.

Бравурная музыка, которая неслась из приемника, казалось, никому не мешала. Утренний чай был уже выпит, Ребекка заканчивала приводить себя в порядок. Кроме родителей, у нее было две взрослых сестры, так что утром у зеркала всегда наблюдалось столпотворение.

Абрахаму Гольдбергу с женой бог дал четырех дочек и сына. Но единственный сын и одна из дочерей умели в раннем детстве. Осталось их трое — трое девочек, одна из которых вот-вот должна была выйти замуж.

Старшая Моня и теснила тихим сапом от зеркала свою сестру Ребекку, прихорашиваясь с особой тщательностью. Монечка еще поправляла непокорный локон, который, выбился из общей картины ее небесной красоты, как Ривка вынуждена была почти насильно оттащить ее от зеркала и быстро заняться расчесыванием густых непокорных волос.

Младшая, Эва, вставала позже всех, поэтому у зеркала ее не было. Она только шла умываться, с улыбкой наблюдая за старшенькими. Ей всегда нравилось поддразнивать сестер. Ну, хоть немного, но все-таки… Моня знала, что напору Ребекки все равно придется уступить, поэтому мудро перебралась поправлять локон к окну, он никак не поддавался, и девушка решила, что придется возвращаться к зеркалу. В задумчивости она продолжала наматывать локон на пальчик.

— Ривка… Ты на праздник пойдешь? Там будут все наши. И Рома будет. И еще там будет много интересных парней. Будет весело. — Вдруг неожиданно спросила сестру, Моня говорила про аэродром, на котором должен был состояться праздник в честь Дня авиации.

Правда была в том, что компании у сестер были разные и сильно отличались друг от друга.

Они обе были учительницами. Но Моня учила маленьких деток — была учительницей младших классов, а Ребекка преподавала точные науки — физику, математику и астрономию.

И как разительно отличались преподаваемые ими предметы, так сильно отличались и компании, в которых они общались. Моня встречалась с парнями, которые работали на машзаводе. Тот самый Рома, о котором Моня заикнулась сестре, был предметом ее воздыхания, и все шло к свадьбе. Во всяком случае, именно так могло показаться со стороны. Рома был серьезным молодым человеком, сразу же выделив Моню из всех подруг, как говориться, положив на нее глаз. Он и нравился-то девушке за свою основательность, такую крепость, надежность, то, что принято называть настоящей мужской силой.

У Ребекки компания была другой. Она была комсомолкой и активисткой, участвовала во всех делах местных синеблузников — небольшого театрально-агитационного коллектива (позже их назовут агитбригадами). Это был сплав пантомимы, агитки, высокого искусства, сатиры и юмора, подобные коллективы появились во многих городах, на предприятиях, и даже в военных частях. Его основу составляли учителя нескольких школ, молодые ребята, в основном комсомольцы. Есик Луферман, учитель музыки, был главным идейным вдохновителем и режиссером их «синей блузы». А вот тексты готовили вместе: Соня Пришвина, Мося Гурфинкель и Реба Гольдберг. Они проводил так много времени вместе, что Ребекка не представляла себе, как может пойти на какой-то праздник в другой компании.

— Я пойду со своими. — Ривка как отрезала, наконец-то добравшись до зеркала.

Моня недовольно подобрала губки.

— И вообще… Твои синеблузники ребята несерьезные, у них только шутки-прибаутки на уме. Заводские ребята намного серьезнее, и зарплаты у них не чета учительским.

— Сестричка моя, при чем тут зарплаты? — Рива возмущенно подняла брови.

— А что? Посмотри на себя… Разве не надо жить нормально? Муж должен зарабатывать. Приносить в семью… как папа… Разве не так?

— Монечка, давай, оставим этот глупый разговор, хорошо? — средняя сестра даже притопнула.

Моня поняла, что вот-вот, и ее сестричка начнет злиться, а сердить Ривку совсем не стоило: в гневе она была страшна, ее даже мама побаивалась, когда та рассердится. Но в этом старом споре между сестрами, они обе оставались на своих позициях — старшенькая всегда была более практичной и приземленной.

Она не гонялась за сказочным принцем, за призраком любви, она хотела надежного крепкого брака, в котором трезвое соединение правильно подобранных людей дает надежную опору семейному счастью.

И ей казалось, что Рома Нахман как раз тот, на которого можно было положиться. Ну и что, что он в разводе? Это ведь ветреная жена бросила его и ребенка и умчалась невесть куда за новым счастьем. А Рома — ничего, он теперь вот какой. И о дочке заботится, и ухаживает так… основательно… вот! Он знает про Монечку все — все ее вкусы, привычки, он и подарки делает такие — недорогие, но всегда именно такие, которые она мечтала бы получить. И как ему это удается? Моня отошла от сестры подальше и уставилась в открытое окно, которое выходило на улицу.

Их сосед отличный шапочник, еще не старый и крепкий человек, дядя Мойше шел домой, скорее всего, после посещении базара, этого своеобразного центра городка, места, где можно узнать все новости, увидеть нужного человека, купить или продать. Сосед обычно продавал. С этого он с семьей и жил. Его жена была на воспитании — четверо детей требовали постоянного присмотра.

— Дядя Мойше пошел, — почему-то сообщила Моня сестре, которая заканчивала приводить себя в порядок. Ривка глянула в окно, как будто для того, чтобы перепроверить слова сестры, но Моня не собиралась обижаться: ее сестра была из тех девушек, которые любят все видеть воочию и не полагаются на чужие слова. Как всегда, после удачного торга, их сосед зашел в какой-то ближний к базару кабачок, что выдавала особая геометрия его движений.

Солнце, на мгновение прикрытое шальным облачком, внезапно брызнуло в окно особым утренним светом. Это был тот самый луч, который неожиданно меняет восприятие действительности, потому что обладает удивительной способностью по-особому накладываться, внезапно убирая ненужные тени. И этот свет внезапно преобразил Ривку. Моня невольно залюбовалась сестрой. Чуть вытянутый овал лица, полные чувственные губы, серо-зеленые огромные, выразительные глаза с чуть заметной поволокой, отцовский волевой подбородок, чуть тяжеловатый, он совершенно не портил облик девушки, а только подчеркивал ее решительный характер, и, конечно же, густые черные волосы, кудрявые, предмет особой зависти других сестер. Ребекка была настоящей красавицей.

Моня тоже была интересной девушкой. Но не такой спортивной, как сестра, немного полноватой. Из-за этого она часто комплексовала на фоне более красивых (по общему мнению) младших сестер. Чаще всего это выражалась в длинных нотациях: как настоящий педагог, Моня любила учить сестер уму-разуму.

Ривка улыбнулась какой-то своей мысли и отошла от окна: сплетничать по поводу соседа она не собиралась — девушка вообще терпеть не могла этого и относилась к любителям подобного с серьезной долей неприязни.

Поэтому тему соседа больше сестры не трогали. Ребекка еще раз прошлась мимо зеркала, мимоходом поправила платье и натолкнулась взглядом на младшенькую, которая только-только зашла в комнату.

Эву все считали писаной красавицей. Она успешно соперничала с сестрами в красоте, но была немного легкомысленной, и чуть более эгоистичной, чем старшие. Младшенькую родители баловали чуть больше, а пользоваться своими маленькими преимуществами юная красотка умела почти инстинктивно.

— Эва! Кушать… я тебя молочком попою с оладушками, — хлопотала мама, неспешно переваливаясь от печи к столу и обратно.

Отец уже давно ушел на работу, а мама домохозяйствовала, семья была ее главной работой в жизни.

— Опоздаешь в школу… Или где вы там собираетесь?

— На школьном дворе. Я сейчас. Мам!

Эва посмотрела на сестер, потом подошла к зеркалу — это место перед зеркалом было ее любимым и почти постоянным. Все знали, пока она не приведет себя в порядок — не сдвинется от зеркала ни на шаг.

— На праздник идешь? — Моня задала риторический вопрос: ведь Эва не могла пропустить такое шумное мероприятие, тем более, что там будут ребята со всего города.

Ребекка, скользнув взглядом по Эвочке, улыбнулась. Она очень любила сестру, хотя и закрывала глаза на ее недостатки. Но она любила ее такой как есть — со всеми ее прелестями, детской еще непосредственностью и подростковыми шалостями. Бросила взгляд на часы: ей было пора. Опаздывать Ривка не любила. Точность была ее пунктиком. Чуть ли не основным в ее сложной натуре. Кстати, так же она не терпела, когда опаздывают другие, особенно, мужчины.

В ее характере иногда проглядывались мальчишеские черты. Кто знает, может быть, потому, что она так была похожа на отца?

— Пока, девочки! Мама, я ушла! — с этими словами Ребекка выскочила на улицу.

А еще через две минуты за ней вышла и Моня, впрочем, старшая и не старалась догнать сестру. Все сестры должны были встретиться: на летном поле.

Глава вторая. Инспекция

Июль 1939 г.

Машина утробно заурчала, как гигантский кот, и плавно стала выбираться на холм.

— Долго еще? — Один из двух военных в машине, обращался к шоферу, белобрысому молодому пареньку в солдатской форме.

Водитель был новенький, из Тульской области, местные дороги на границе с Румынией знал плохо, постоянно путался, карту читать не умел, из-за чего инспектор никак не мог попасть на нужный ему объект.

Выручал сопровождавший его командир из погранотряда — показывая дорогу водителю.

— Сейчас повернем, потом по проселку выедем… минут двадцать — двадцать пять займет.

Молодой политрук волнуется.

Шутка ли — инспектор из самого Генштаба! Из Москвы!

Еще при первой встрече, гость из столицы отметил: не кадровый, форма новенькая. Аккуратист. Чисто выбрит. Лицо приятное. Заметный акцент. Интересно, армянский или грузинский? Тогда же состоялся и первый разговор:

— Вы откуда родом, политрук?

— Из Коканда, товарищ дивинженер.

— Вот как… — инспектор как бы взвешивая, стоит ли продолжать расспросы, времени у него было в избытке, потому продолжил беседу: — У вас интересный акцент. Решил, что вы родом из горных отрогов Кавказа.

— Я армянин, товарищ дивинженер. Наша семья переселилась в Коканд задолго до революции.

— Ну вот, наша страна в миниатюре: коренной русский, армянин, да еще татарин — интернационал. И все едут делать общее дело…

От недавнего воспоминания военного инженера отвлекла выбоина на гребне холма, куда успела взобраться машина.

Отсюда открывался вид на город Могилев-Подольский — город в яме, как часто называли его местные жители. И действительно, окруженный со всех сторон высокими холмами, которые местное население гордо именовало «горами», городок теснился в узкой долине Днестра. Река, прорезавшая долину на две почти равные части, делила и мир на две страны: с одной стороны — СССР. С другой — Румыния. На Дмитрия Михайловича опять нахлынули воспоминания, теперь уже давние. Этот городок был его старым знакомым.

С ним у него было многое связано. Война. Да, его сюда привела война. Будучи в звании подполковника служил под началом самого Брусилова, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Когда штаб 8-й армии оказался в Могилеве-на-Днестре, там оказался и подполковник Дмитрий Михайлович Карбышев, еще не зная, что тут его ждет точка перелома, разделившая его судьбу на «до» и «после».

Тут он начал свою деятельность не как офицер, а как гражданин. Поддержал революцию. Бездарность, с которой царский генералитет проигрывал войну, преступное поведение масонской клики Керенского вызывали в его душе протест. Он был близок с солдатами, понимал их надежды и чаяния. И знал — так войну вести нельзя. Отдельные успехи, достигаемые такими военными гениями, как тот же Брусилов, сводились на нет общим бездарным руководством армией.

Не хватало не только снарядов и орудий, во многих частях не хватало винтовок, и солдаты шли в атаку с кольями. Про какие успехи можно было мечтать, имея противником хорошо организованную и дисциплинированную армию? После поражений австрийских союзников Германия укрепила фронт своими дивизиями и сразу же воевать стало намного труднее. Восьмая армии была вся пронизана антивоенной большевистской агитацией. Неудача под Станиславом еще больше усилила неверие широких масс во Временное правительство и укрепила веру в большевистскую пропаганду мира.

Мира хотели все. Октябрьскую революцию он принял сразу же и однозначно, так же, как и большинство его солдат. Как-то сразу же вспомнил то самое собрание в саперной роте Сибирской дивизии, происходившее в старом нетопленом бараке. И дым махорки, поднимавшийся клубами к темному сырому потолку, почти черные небритые лица солдат, всклокоченные бороды, глаза, горевшие надеждой. Его выбрали председателем собрания. И он говорил. И его слушали. И приняли резолюцию в поддержку Октября и большевиков. Тогда же начались серьезные неприятности. Такие части как саперная рота, генералом Щербачевым были объявлены бунтовщиками. На подавление восстания были двинуты каратели. А тут еще Петлюра, требовавший переподчинения армейских частей украинскому правительству в ультимативной форме. Революционный совет, который в то время взял руководство армии на себя, поручил Карбышеву создать вокруг Могилева-на-Днестре укрепления, и организовать оборону мостов через Днестр. Тогда, для отражения наступления контрреволюционного генерала Щербачева и немцев, стали формироваться отряды красной гвардии, в один из которых Карбышев тут же вступил. После переговоров с украинским правительством, вместе с инженерным управлением армии он был отправлен в Воронеж.

Удивительным было то, что его наброски по созданию оборонительных сооружений в районе Могилева-на-Днестре пригодились в двадцать девятом, когда стали разрабатывать проекты оборонительных линий на Западных рубежах. Вот и сейчас он ехал инспектировать укрепления, строительство которых под городком подходило к концу.

Время было тревожное, Германии рвалась к гегемонии в Европе. Правительство Гитлера быстрыми темпами укрепляло немецкую армию, а англичане и французы подталкивали агрессивного фюрера на восток, против Советского Союза. И необходимость иметь хорошо продуманную систему оборонительных сооружений на западной границе СССР было жизненно важно.

Как автор системы укрепрайонов Дмитрий Михайлович Карбышев был самым надежным инспектором. Он всегда определял состояние строительства самым объективным образом. Преподавательская деятельность на кафедре академии Генштаба частенько прерывалась инспекционными поездками на оборонительные линии, быстрыми темпами создающимися по периметру европейских границ страны Советов.

И вот, он снова в Могилеве-на-Днестре. Волна ностальгии так же внезапно схлынула, как и до этого захватила его, а через несколько секунд открылась картина на оборонительные сооружения, которые он хотел осмотреть. Действительно, строительство было на заключительной стадии.

Группа местных жителей занималась высаживанием деревьев в маскировочных целях. Сложность была в том, что высаживался далеко не молодняк — деревья должны были быть разновозрастными, так, чтобы создавалось впечатление старого леса, скрывавшего следы инженерных работ.

Время от времени для подобных работ привлекались местные жители, чаще всего комсомольцы и молодые активисты партийной организации. Вот и сейчас группа молодых ребят, занятых делом, обратила внимание на подъехавший автомобиль, но продолжала работать, как будто ничего не происходит. Карбышев вышел из автомобиля. Высокого роста, сухопарый, с объемистым портфелем, набитым бумагами, строгим удлиненным лицом и зализанной прической со строгим пробором посередине, полностью открывавшей высокий лоб, он казался человеком ушедшей эпохи. Молодой политрук вышел за ним следом. Не говоря ни слова, инспектор направился по узкой тропинке вниз. Политрук последовал за ним, как собачка на привязи, ему поручили быть рядом с инспектором, и теперь он выполнял задание со всей возможной ответственностью. Скорее всего, высокий гость хотел посмотреть, насколько хорошо замаскированы укрепления, если смотреть снизу-вверх. Через какое-то время оба военных поднялись по той же тропинке на вершину холма. Инспектор собирался пройти внутрь ДОТа, рядом молодежь ожидала, когда подъедет машина с посадочным материалом.

В этой группе выделялась девушка, невысокая, спортивная, подтянутая, загорелая, она была душой небольшого коллектива, все тянулись к ней, прислушивались. Было ясно, что ее мнение и настроение многое для них значит. Проследив за взглядом Карбышева молодой политрук, Аркадий Арамович Григорянц, уроженец далекого Коканда внезапно остановился и вслед за инспектором не пошел. Он узнал эту девушку, это была молодая учительница, Ребекка, та самая, которая выступала в их части вместе с другими учителями-синеблузниками. Тогда он мельком познакомился с нею, но почему-то сейчас это казалось ему чем-то большим, не просто встречей, и не такой уж и случайной. Гость подошел к группе ребят. Они о чем-то разговаривают, он шутит, звучит веселый смех. Теперь начинает говорить с Нею. Говорит. Она ему отвечает: весело, задорно. Опять смех. Аркадий начинает чувствовать какое-то непонятное беспокойство. Это тревожит его, потому что вроде никакого повода для беспокойства нет. Или есть? Или что это? Но тут инспектор возвращается к нему.

— Показывайте, политрук!

Аркадий ведет инспектора к хорошо замаскированному входу в огневую точку. Видно, что генштабист доволен тщательным исполнением работ. Только бы сейчас не опростоволоситься!

Когда они вышли из ДОТа, посадка деревьев и кустарников была закончена, и молодежь уже увезли. Карбышев повернулся к политруку:

— Откуда такие хорошие знания инженерного дела, товарищ младший политрук? Думал, придется самому во всем разбираться, но ваши объяснения четкие и исчерпывающие.

— Я по профессии инженер-строитель, до призыва в армию работал на стройках Ташкента.

— Инженерное дело знаете не в теории, а на практике. Чувствуется. Это хорошо. По инженерному устройству укреплений у меня вопросов нет, видно, что потрудились на славу. А вот комплектация вооружением меня не устраивает. Впрочем, это не в вашей компетенции, политрук. Давайте-ка теперь поедем в Бронницу.

Они сели в машину. Действительно, Карбышев был доволен объектом: ДОТ расположился на хорошем месте, прикрывая место вероятной переправы противника через реку — тут был брод, река сужалась. Если наводить понтонный мост, опять-таки в этом месте. А хорошо замаскированный ДОТ доставит противнику серьезные неприятности.

Дивинженер был недоволен тем, что артиллерийское орудие, которым должен был быть укомплектован ДОТ, так и не установили, из запланированных пулеметов на вооружении было только два — станковый и ручной, что совсем не годилось для войны. И инспектор Генерального штаба, Дмитрий Михайлович Карбышев точно знал, что сделает все, чтобы положение дел исправить немедленно.

Глава третья. Неразлучная четверка

Ребекка спешила, то и дело переходя с быстрого шага на легкий бег. Изящная невысокая фигура прямо-таки скользила по тротуару. Ей надо было в школу. Наверняка детей поведут на праздник организованно. В силу своей высокой ответственности за порученное дело, молодая учительница считала, что должна быть в курсе всего, что происходит в школе, особенно с ее учениками.

Для нее не существовало мелочей, особенно в том, что касалось детей. Именно поэтому она знала, какие у них семьи, родители, климат в доме, чем живут, чем дышат, о чем мечтают ее ученики, к чему они больше всего склонны, но самое главное, она знала, как поступать с ними, как лучше заинтересовать их предметом, как сделать процесс обучения максимально интересным.

Ей очень нравилось учить детей. Обладая феноменальной памятью и выдающимися математическими способностями — легко усваивала новый материал, и могла легко этот материал передать ученикам. Тот же Миша Горский: Горский он по матери, полячке. Отца нет, уже как год, как за ним пришли из НКВД. Его родители не состояли в официальном браке — семья Горских не дала согласия на брак с евреем, ни в какую. Вот маленького Мишу и не замечают в семье. Парень растет с живым умом, но слишком уж непоседлив. И на шалости горазд. Стремится стать лидером, доказать, что он лучший, не смотря на то, что его отец — враг народа. Мальчишка слишком болезненно реагирует на любое упоминание об отце, а сколько раз дрался за него, и не только в школе. В драке всегда жесток, поэтому его постепенно и оставили в покое. А вот на доброе слово и поощрение реагирует очень хорошо, чувствуется, что тепла семейного не хватает.

Тут ее мысли перескочили на синеблузников, ее главное увлечение, которое отлично подходило к ее характеру. Спортивная, крепкая, энергичная, Ривка любила такое же театральное действо — энергичное, острое, на самой грани дозволенного. Выразительность их выступлениям придавали двое: Моська Гурфинкель и Валик Куняев. Оба педагоги. Моська, как и она, математик и физик, а Валик отличный химик, который знает свой предмет, как пальцы на правой руке. Мося — он генератор шуток и идей. Его быстрый ироничный ум сразу же подсказывал, как можно обыграть ту или иную ситуацию, как построить пантомиму, а если были сложности с рифмой, так это тоже к нему, так вывернет, что все вокруг ввалятся с хохота, а он стоит с безучастным спокойным лицом и требует быстро перейти к следующему пункту программы.

Тексты Валик не писал — он создавал постановочное действо, тот порядок и то движение людей, которое придавало текстам смысл, порой отличный от того, который вкладывали его авторы — Ривка и Соня. А вот трудились они каждая на своем поприще. У Ребекки неплохо получалось создавать рифмованные формы, поэтому там, где требовалось ритмичное обрамление текста, да еще и в стихотворной форме, за дело принималась именно она. В поэзии и математике есть одинаковые законы — законы ритмики, тот кто их понимает, может без труда складывать рифмованные строки. От высокой поэзии тут не было ничего и близко, но в качестве прикладного рифмованного слова — получалось более чем удачно. Разве не про такое слово говорил великий Маяковский? Разве не он считал, что поэзия должна выполнять вполне житейскую, как говорят математики, прикладную задачу, быть агиткой, разъяснять, бичевать, высмеивать? Он ведь тоже был синеблузником.

Соня же создавала диалоги, которые, возможно, не были такими острыми, как шутки и прибаутки Моськины, но несли в себе важную идеологическую основу их выступлений. Ее так и звали «наш политрук».

Конечно, когда молодые ребята собираются вместе, проводят много времени, да еще и занимаются общим делом, вполне естественно, что в их небольшом коллективе возникают какие-то отношения. Они и были, эти самые отношения. Ребекка знала точно. Знала, что оба парня (Валик и Мося) вздыхают, поглядывая в ее сторону, до соперничества и петушиных боев не дошло, так она и не согласна на такие выяснения, не до них, малолеток!

Соня Пришвина давно сохнет по Моське. Так что… не перебегать же дорожку подруге? Их ведь так и называют: неразлучная четверка. Если бы все были парнями, получились бы как у Дюма — четыре мушкетера. А так — просто четверка неразлучных друзей.

Конечно, Сонечка была далеко не единственной подругой Ривки, в тех же синеблузниках была Розочка Шехтман, с которой у молодой учительницы были особо теплые отношения, а по соседству жила Голда Рубинчик, с ней она дружила с самого раннего детства.

И дело не в том, что Голда была тоже еврейкой, а все-таки в том, что они намного больше времени проводили вдвоем — вместе часто шли в школу, где обе работали, но Голда преподавала русский язык и литературу, а Ривка — математику и физику. Да и по характеру Голда — живая, энергичная была Ривке ближе, чем спокойна, и уравновешенная Сонечка.

Они действительно были полные противоположности друг другу — полноватая кругленькая, с носиком-пуговкой блондинка Сонечка Пришвина, ее чуть золотистая коса обвивала короткую крепкую шею, такая коренастенькая крепышка, почти не занималась спортом, но очень любила плавать летом. Только в этом году ее уже трижды доставляли в комендатуру из-за того, что заплывала слишком далеко, почти что пересекая границу. Ребекка ненамного отставала, у нее было два задержания. У Голды со своим взрывным темпераментом — только одно. Но девушек хорошо знали в погранотряде, и после непродолжительной воспитательной беседы их отправляли домой.

Сонечка приехала в Могилев-Подольский в пятнадцать лет. Ее отец, командир Красной армии был направлен служить в погранвойска, с ним приехала и семья. Жена, два старших сыны и младшая дочь. Семья Пришвиных была родом с Урала, поэтому у Сони, кроме легкого уральского акцента, в характере прослеживалась еще та особая уральская обстоятельность, которая всегда отличает потомственных заводских. Для нее не было мелочей. Въедливая и настойчивая, она всегда старалась докопаться до сути вещей. Раскладывая по полочкам любое действие, любую репризу, пока не получалось идеальное, по ее мнению, действие. На самом же деле, главная задача Сонечки была сделать так, чтобы шутки и репризы, составленные ее друзьями, особенно Моськой Гурфинкилем, не «зашкаливали», не были идеологически неправильными, а что такое быть идеологически неправильными, дочка красного комиссара знала точно.

— Моська, тут ты не прав, от твоей шутки попахивает гнилым мещанством и интеллигентностью…

Обычно такую фразу Сонечка произносила тихо и спокойно, но в ее тоне звучала такая решимость, что Моська сразу же отзывал свою шутку и старался к этой теме не возвращаться.

Моисей, он же Моська, Гурфинкель был интересным высоким парнем, худощавым, подтянутым, и очень спортивным. Его единственным внешним недостатком было не слишком хорошее зрение, из-за чего он вынужден был носить очки с толстыми стеклами в кошмарной оправе, которые, как он справедливо считал, уродовали его. Густые черные вихры были всегда всклокочены, жесткий волос не поддавался усилиям большинства парикмахеров, воспринимавших визит Моськи как наказание Божье, и назначавших двойную плату за свои услуги. Черные глаза, крупный еврейский нос и полные губы на чуть вытянутом овале лица дополняли портрет. Он был из семьи провинциальных интеллигентов. Его отец, Абраша Гурфинкель был приказчиком у богатого могилевского купца, но революцию сразу же поддержал. Вместе со старшими братьями вступил в красную гвардию, которая в то время формировалась в городе. Однажды их отряд получил задание перекрыть железнодорожный путь из Жмеринки, откуда ожидалось наступление петлюровских частей, но там вспыхнула рабочая забастовка, и красногвардейцы были срочно брошены против белых, наступающих из Румынии. Братья Абраши Гурфинкеля погибли в первом же бою, их отряд оказался разбит. Отец Моськи был ранен, но спасся, через какое-то время оказался в Виннице, в местной чрезвычайке. Из органов был комиссован по ранению, полученному во время подавлении кулаческих выступлений на Могилевщине. Сейчас он был инвалидом, к тому же страдал провалами памяти. За ним бережно ухаживала жена Сара, дочка Рахиль и сын Моська. Пенсии не хватало, главным добытчиком в семье стал молодой учитель географии Моисей Гурфинкель.

При внешней хрупкости Моська был жилистым. Регулярные тренировки боксом (он был перворазрядником) под руководством тренера из пограничников отбили охоту у кого-нибудь лезть к Моисею Абрамовичу Гурфинкелю с глупыми вопросами. От тренировок и нескольких уличных столкновений на лице парня остались следы: несколько небольших шрамов и чуть смещенный (после прямого точного удара) нос. У Гурфинкелей был большой дом, в котором было просторно, там синеблузники, точнее, их творческое ядро, собирались практически в любое свободное время. Он находился на окраине города, принадлежал когда-то тому самому богатому купцу, у которого приказчиком и служил до революции отец Моськи, Абрам Гурфинкель.

По иронии судьбы, именно его выделили ветерану органов, благодаря своей инвалидности пережившему самые страшные годы чисток, под которые он, несомненно, попал бы, если бы не его несостоятельность как личности была очевидна всем, даже местным чекистам.

Около дома его старыми владельцами был разбит фруктовый сад, к которому молодой учитель добавил небольшой виноградник. В теплое время года сад был тем самым пристанищем, который устраивал всех. Там собирались, пили чай, писали тексты выступлений, и репетировали. Тетя Сара, Моськина мама, воспринимала шумные собрания стоически, только изредка упрашивая слишком разошедшуюся молодежь не мешать мужу.

От отца Моисей Гурфинкель унаследовал любовь ко всем женщинам одновременно. Его отец был известным ловеласом, да и сам Моська делал признание в любви очень многим девушкам — не мог себе отказать в удовольствии любить многих. Конечно, это не было любовью, скорее, как принято сейчас говорить, проявлением юношеской сексуальности и не более того. Но каждый раз, совершая очередной обряд признания в любви, молодой человек был уверен, что делает это искренне. Была в нем такая внутренняя сила, такая искренность, что девушки невольно «велись» на его признания, впрочем, мираж влюбленности проходил так же быстро, как и наступал. Как говориться, до первого поцелуя. Наверное, Моська слишком плохо умел целоваться, или же, девушки чувствовали его ветреность и начинали избегать его раньше, чем чувство влюбленности перерастало во что-то более значимое.

Ребекка сразу решила для себя, что Моська будет ее другом и никем более. Его легкомысленность, хорошо… пусть просто легкость в общении с женским полом, была для нее невыносимой. Молодая учительница была девушкой серьезной, особенно, когда это касалось человеческих отношений. Она сразу же поставила Моську на место, хотя он успел дважды признался ей в любви, а однажды, видимо, от безысходности, сделал ей предложение руки и сердца. Но все три атаки Моськи были спокойно и хладнокровно отражены. По каким-то, ей одной известной критериям, Моисей Гурфинкель в мужья Ребекке Гольдберг не годился.

А вот единственной девушкой, которой Моська в любви пока еще не признался, осталась Сонечка Пришвина. Молодой человек признавался сам себе, что побаивается этой девушки с твердым характером, вполне возможно, он осознавал, что за признанием в любви мгновенно последует предложение, и на этот раз не открутишься. Поэтому в присутствии Сонечки все романтика Моисея Гурфинкеля шла на убыль, он становился редкостной паинькой, а всю свою нерастраченную энергию переносил на репризы.

Сегодня они договорились встретиться на набережной, а уже оттуда вся их неразлучный квартет, подобрав по дороге еще пару-тройку знакомых, отправился на аэродром. Ребекка таки успела в школу, застав там директора и завхоза, которые в гордом одиночестве занимались хозяйственными делами, каждый своим. Никаких особых планов у них на нее сегодня не было, и Ривка направилась в сторону набережной. Это место по праву считалась самым красивым в городе.

Тенистые деревья, высокий берег Днестра, прекрасный вид, открывавшийся на ТОТ берег, холмы, теснившиеся к излучине реки, паромная переправа рядом с местом массовых гуляний. Напротив был разбит небольшой зеленый сквер, в котором располагались несколько памятников, в том числе и могила коммунистов, погибших в борьбе с местными кулаками. Моська не раз говорил, что его отец должен был лежать в этой могиле рядом с Селянином и другими борцами за советскую власть, да вот, пуля прошла чуть-чуть не так, совсем рядом с сердцем.

Ребекке больше всего нравились раскидистые плакучие ивы, посаженные в парке. Они давали прохладу в жаркие дни. Часто под их тенью встречались влюбленные парочки. Как раз под такой ивой они втроем и собрались.

Она, как всегда, не опоздала, последним, в согласии с традицией, пришел Валик Куняев. В их дружной четверке, Валик был тем, кто всегда чуть-чуть опаздывает. Пусть на две-три минуты, но обязательно! Вот и сейчас, они дружно наблюдали, как из переулка напротив, стремительным шагом появился Валентин Опаздывающий. Он старался прийти вовремя или даже на пару минут раньше, но что-то постоянно мешало ему быть вовремя.

Валентин Викторович Куняев был из простой рабочей семьи. Отец его трудился на заводе, который теперь стал машиностроительным, и получил имя Сергея Мироновича Кирова. Виктор Куняев пользовался на заводе авторитетом за умелые руки и взвешенность суждений. Будучи беспартийным, линию партии поддерживал. К его мнению на заводе прислушивались не только рабочие, но и руководство. Валик во многом пошел в отца — такой же крепкий, приземистый, с мощным костяком и грубыми, высеченными из камня, чертами лица он был воплощением силы. Парень не выдался ростом, не удался лицом, да и разговорный жанр не был его истинным призванием. Он был грубо вырезанным из цельной скалы глыбой, какую и надо закладывать в основание здания. Внешне, как уже говорилось, Валентин был полной противоположностью Моськи. Резкие грубые черты лица против тонких линий, почти что ослепительно белые мягкие прямые волосы против черных, как смоль, жестких Моськиных кучеряшек, голубой цвет глаз против темно-коричневого, почти черного взгляда вечно ироничного Моськи. Молчаливый, спокойный, уверенный в себе характер против вечно сомневающейся, быстрой и слишком говорливой натуры. Как говорится у классика «огонь и холод, лед и пламень»? И, тем не менее, они очень быстро сошлись, и стали закадычными друзьями. Валик втянул Моську в занятия боксом, а Моисей Гурфинкель привлек нового друга в созданную «Синюю блузу». А очень скоро у Валентина Куняева появилась еще одна, более серьезная, причина принимать участие в «Синей блузе».

Глава четвертая. Комендатура

С самого утра легкая дымка и выцветшее бледно-голубое небо обещали жаркий и душный день.

Клубы пыли, поднимаемые ногами футболистами, добавляли игрокам лишние трудности. Матч был принципиальным — встречались старые соперники и конкуренты, команды 24-го Могилев-Подольского погранотряда и Киевского пограничного округа НКВД УССР. У киевлян играло несколько молодых ребят, призванных из резерва киевского Динамо, но местные пограничники брали слаженностью и задором. Их команда регулярно и упорно тренировалась, футбол любили все и играли с самого детства.

Трибун на стадионе не было, а болельщики — командиры и солдаты стояли просто у импровизированной ограды поля.

— Налево пасуй!

— Ну что же ты!

— Бей! Мазила…

— Давай! Пас давай!

— Я тут!

На небольшом футбольном поле было тесно. Аркадий играл в нападении. Он не был высокого роста, но обладал прекрасной скоростью и быстрым рывком.

В этой игре он чаще всего пытался пройти почти по левой бровке, замотать пару защитников и пробить вратаря. Дважды ему это удавалось. Оба раза удары проходили мимо ворот. И обидные выкрики болельщиков его не задевали, Аркадий был уверен в своих силах.

Команда КПО (Киевского погранокруга) была неплохой. Против него играл высокий, вялый защитник, а это давало Аркадию шанс. До конца матча оставалось минут пять, а счет был равный — по два гола забили еще в первом периоде, а во втором гости стали «сушить» игру, уверенные в том, что ничья на выезде лучше, чем ничего. Центрбек его команды Варенников был высоким парнем, хорошо играет головой, но Аркадий никак не мог сделать ему передачу, а это было еще одним шансом.

Четыре минуты. Болельщики уже просто вопят! Они требуют атаки, а она не идет, в центре поля просто столпотворение, а крепкие защитники киевлян просто выносят мяч подальше от своей штрафной. Свисток. Вбрасывание. Каким-то чудом Аркадий получает мяч и на развороте обходит соперника, обидно прокинув мяч ему между ног. Скорость набрана, Аркадий уже в штрафной, один на один с вратарем, но угол для удара слишком острый. Заметив набегающего почти во вратарскую Васю Варенникова, он решает отдать ему мяч. Пас получился точно на голову, вратарь этого не ожидал, попытался в прыжке достать мяч, но тщетно! Перекладина! Рикошет за ворота. Голкипер тут же получил мяч от болельщиков и сильно пробил в сторону ворот хозяев поля.

Хоть мяч и не на его фланге, Аркадий бежит в защиту, но только успевает добежать на свою половину поля, как увидел — судья показывает одиннадцатиметровый.

На поле лежит киевлян, держась за ногу. Через минуту встает, и прихрамывая, отходит за штрафную.

Судья неумолим.

Он отмеривает шагами одиннадцать метров, устанавливает мяч… Свисток!

Бьет Кошевой, парень из динамовского резерва. Удар — и мяч «сухим листом» летит, описывая дугу и, резко падает в воротах за спиной вратаря. Почему он даже не выпрыгнул?

* * *

Машина ехала в Могилев-Подольский за продуктами для части. Кроме водителя и сержанта-экспедитора в кузове машины сидел младший политрук Аркадий Григорянц.

Ему надо было отвезти в комендатуру, располагавшуюся в городе, сводки и документы. Обычная работа политрука, кроме того, надо было забрать две посылки с агитационными материалами, которые пришли по железной дороге. Он договорился с сержантом, что его заберут из комендатуры на обратном пути. Тот заверил его, что недолго — получат муку для пекарни и обратно, час, полтора от силы. Глядя на круглое довольное лицо курносого белобрысого сержанта с россыпью смешных веснушек на лице, Аркадий сам невольно улыбнулся. Молодому армянину исполнилось всего двадцать четыре года. Время абсолютного счастья. Но был ли он счастлив? Вроде бы да… Или нет? И почему этот дурацкий вопрос о счастье возник именно сейчас, когда машина по трясучей дороге, прыгая на ухабах, медленно ехала в город?

Почему-то вспомнился Ташкент, куда он уехал учиться в строительный техникум. До этого он жил в Коканде, его семья перебралась туда из Горчанова. Отец сапожник, работал один в маленькой мастерской, считался «частником». Мама никогда нигде не работала, если не считать работой дом и воспитание пятерых детей.

У Аркадия было еще два брата и две сестры, все младше его, самой маленькой только-только исполнилось девять. Семья была крепкой и дружной. В братьях и сестрах Аркадий души не чаял и был готов сделать все для их счастья.

То, что ему удалось пойти учиться, было большой удачей. Опять-таки во многом благодаря маме. И вот он в Ташкенте — большой незнакомый город, намного больше и шумней, чем его родной Коканд. Документы у него приняли, а вот место в общежитии не дали. Возвращаться домой? Аркадий себе такого позволить не мог. Несколько дней он ночевал по вокзалам. Но долго такое продолжаться не могло. Он понимал, что ему надо еще и учиться где-то, тем более, что предметы были сложными, а учеба требовала главного — времени, а поиски ночлега отнимали его с лихвой.

Тогда студент нашел чайхану, как раз располагавшуюся недалеко от вокзала, в тихом переулке. Чайханщик, увидев молодого человека, заказавшего чай, промолчал, а парень достал учебник и стал читать.

Людей было немного, а паренек заказал потом хлеб и сыр, кушал, но при этом все время продолжал читать учебники, делая постоянно какие-то пометки. Он просидел почти допоздна, перед уходом выпив еще чаю. На следующий день пришел снова. Еды заказывал мало, только хлеб, иногда рис, иногда сыр, и много занимался. Чайханщик разговорился с юношей, не то чтобы судьба молодого армянина волновала его, но упорство с каким парень стремился к знаниям, вызывало невольное уважение.

Аркадий мог иногда переночевать в чайхане. Наверное, он все-таки не выдержал бы такого жуткого режима и неустроенности, характер давал свое и он держался. Но в его судьбу вмешался случай. Однажды какой-то армянин из Коканда зашел в чайхану по дороге домой. Он увидел Аркадия и стал расспрашивать про него чайханщика. Через несколько дней новость о молодом человеке из Коканда, который учится в чайхане, дошла до матери Аркадия. Та, недолго думая, собрала четверых детей и самые необходимые вещи.

— Чтобы мой сын учился в чайхане? Не бывать этому! — Анник была женщиной решительной и сильной.

Маленькая, хрупкая, она была стержнем семьи, ее душой, ее сердцем. Все происходило вокруг нее. И она не могла оставить старшего сына в таком сложном положении. В Ташкенте Анник сняла комнату — всего только комнату на окраинной улице у узбечки по имени Фаруш. В этой комнате они жили вшестером. При этом главным условием хозяйки было то, чтобы Аркадий и его братья появлялись во дворе только вечером, когда женщины и девочки-узбечки уйдут в дом.

Из этих раздумий Аркадия вывел сильный толчок. Машина попала в яму, которых на дороге было в избытке. Постоянные наводнения приводили дорогу в ужасное состояние, даже тут, уже в городской черте. Но с этой ямой полуторка справилась. До комендатуры было уже рукой подать.

Пакет с документами от толчка упал на пыльный и грязный пол. Аркадий поднял его и привел, как мог, в порядок. Не хотелось получать взбучку от дежурного за неопрятный вид документации.

— Товарищ младший политрук, не больше часа! — клятвенно произнес курносый сержант, и машина попылила дальше, в сторону хлебзавода.

Комендатура находилась в небольшом одноэтажном домике, почти на берегу реки, и была огорожена высоким забором, с протянутой по верху колючей проволокой. Во дворе рос высокий тополь, сиротливо прижавшийся к ограждению. Узкие дорожки аккуратно присыпаны мелким гравием. Куст сирени как раз рос у входа на гауптвахту.

В комендатуре дежурил Рустем Фариуллин, родом из Андижана. Но это не мешало считать его тут, на Украине, земляком и поддерживать хорошие отношения. А вот с лейтенантом Мазурком у Аркадия отношения не слишком складывались. Он был жутким педантом и очень неприятной личностью: холодный, без эмоций, никогда не скажешь, о чем он в эту минуту думает. Политрук же был человеком открытым и любил таких же людей, как говориться, без двойного дна. Именно Мазурок любил делать неприятные, почти унизительные выговоры молодому политруку. Рустем приехавшему земляку был рад. Он принял пакет документов, сверил его содержание с описью (это входило в его обязанности), после чего они стали вспоминать родные места, пошел обычный разговор двух знакомых, у которых, кстати, нашлись общие знакомые, родственники Рустема жили в Ташкенте. Слово за слово и пошла беседа. Они так проговорили минут двадцать, если не больше.

Но тут появился худенький краснощекий рядовой с повязкой дежурного на рукаве.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?

— Разрешаю, — дежурный по комендатуре строго посмотрел на ничего не выражающее лицо солдата и тот смутился.

— Извините, что прервал вас, товарищ лейтенант, так их можно выпустить? — солдатик выделил слово «их», чтобы командир сразу же проникся важностью и деликатностью проблемы и сменил гнев на милость.

— Отпускай их, Лошкарев. Отпускай.

Лошкарев тут же отдал честь и выскочил на улицу, как ошпаренный.

— Ну вот, не прояви к ним строгости, так они тебе и чаю попить не дадут спокойно. Каждый норовит со своим вопросом влезть. А вопросы пустяковые, как вот этот, яйца выеденного не стоят. Чаю будешь?

— Конечно, у меня еще почти полчаса, если не больше. — Аркадий улыбнулся.

У Рустема чай был знатным, настоящий зеленый чай, который правильно заваривать умеют только узбеки. Рустем в ответ улыбнулся и вернулся с чайником, от которого шел пар. В это время мимо окна комендатуры прошли две девушки, в одной из них Аркадий узнал ту самую: с которой беседовал приезжий проверяющий, Карбышев. В сердце чуть-чуть екнуло.

— А что это за девицы делают у тебя на объекте? — полушутя спросил он земляка.

— Ах, эти… головная боль комендатуры. Граница идет по середине реки, они с пляжа плавают, спортсменки, понимаешь ли… Заплывают в сопредельные воды, выходит, что почти в иностранное государство. По форме получается переход государственной границы.

— Точнее, переплыв…

— Верно, Аркадий Арамович, ох как верно. Только мне от этого мороки меньше не становится. И что с ними делать? Проводим воспитательную беседу, подержим часок на губе и отпускаем.

— А вот эта, что впереди шла… — Аркадий сделал паузу, не зная, как дальше построить речь, чтобы деликатнее выяснить данные девушки.

— С кучерявыми волосами? Пониже ростом? А что, понравилась? Мне тоже тут многие нравятся, только знаешь сам, по нашим обычаям, мне невесту мама выберет. Поверь, мама не ошибется… а сам можешь глупости наделать, да…

— Это ты так говоришь, потому что не влюбился. А влюбишься, так и забудешь про обычай предков.

— Э… не говори так, обычаи надо уважать. Садись пить чай, пожалуйста.

Аркадий сел за стол. К чаю Рустем положил на стол нарезанный кусок халвы.

— Халва тут не такая, как у нас, но… что есть, тем и богаты. А девушка эта, Ребекка Голдберг, восемнадцатого года, кстати, родилась двадцать третьего февраля, в один день с Красной армией, представляешь? Еврейка. Тут много в городе евреев. Комсомолка. Отец сочувствующий. Хорошая спортсменка, работает в школе учителем математики. У нее две сестры. Живут с отцом и матерью около базара…

— Спасибо, друг.

— Не за что… Кстати, хорошо, что ты этот вопрос затронул. Вот что… В городе во вторник будет соревнование — массовый заплыв по Днестру. Сам понимаешь, мои там будут контролировать, только у меня людей не так много, чтобы соревнование прикрыть, надо бы три-четыре лодки с людьми. Я письмо от комендатуры командиру отряда составил, заберешь его, так быстрее будет. По телефону согласовал, но, сам понимаешь, порядок есть порядок. — Рустем улыбнулся и отхлебнул чай.

Аркадий пил чай, который был точно таким, каким он привык его пить с самого детства. Халву попробовал, удовольствия не было, а был не голоден, поэтому чай допил и тут услышал с улицы гудок машины, и тут же повторился еще два раза. И это был сигнал их полуторки. Аркадий поднялся.

— Это уже за мной.

— А говорил, что еще есть время.

— Ребята оперативно обернулись. Письмо давай.

— И такое бывает. — Рустем дал письмо, Аркадий расписался в получении, потом они обнялись, так, как обнимаются старые друзья, хотя были знакомы всего ничего, каких-то полтора месяца.

Глава пятая. Планы на будущее

18 августа 1939 г.

Они шли по узкой улочке, ведущей прямо в гору. Так выбраться к дороге, ведущей на аэродром было намного проще, чем если идти по улицам, совершая прогулку по своеобразному серпантину: дорога тут строилась почти по горным принципам. По этому подъему, прозванному «ослиной тропой» выбраться наверх было просто, и быстро. Строились тут только люди, которые ничего не боялись. Конечно, если бы погода была дождливой, то тропа эта становилась сразу же непроходимой, но… сейчас пройти было можно. Тропинка вильнула еще разочек, на этот раз вправо, и веселая компания выбралась на небольшую площадку.

Ривка любила это место, но не за его крутость или скорость восхождения, отнюдь, больше всего ей нравился вид на город, который открывался отсюда. И все их приграничное местечко оказывалось как на ладони. Там — железнодорожный мост, правда, по нему можно пройти на ту сторону реки и пешим порядком, а почти в центре города — паромная переправа, а вот видны купола — это армянская церковь, а чуть левее, ближе к реке, — православная, тут — синагога, а на территории военной части — бывшая полковая церковь, только закрытая. В самом центре города — базар. Городок тонул в зелени скверов, садов, виноградников. Отсюда был замечательный вид, их домик только угадывался краешком крыши, это было место, где она родилась, выросла, счастливо жила.

Отец был человеком небогатым, но и не очень-то бедным. Раньше он шел по коммерческой части, был приказчиком у довольно известного купчика. А вот женился по любви, не на состоянии, что в его среде было не принято, обычно заключались браки по расчету. Выбрал красавицу Лейзе, сироту, которая была в приживалках у Рувимы, жены Генриха Келлера, владельца и основателя чугунолитейного завода, который теперь был главным предприятием города. Девушка умела прекрасно шить, была послушной, честной, так что хозяйка в ней души не чаяла. А когда к ее воспитаннице, круглой сироте, посватался представительный приказчик Абрахам, Рувима выдала Лейзе приданное, причем такое, что его хватило на покупку того самого домика с сараем почти в центре города, недалеко от базара, в котором и жила вся их семья до сих пор. В сарайчике хранилось главное — топливо на холодную зиму: и дрова, и уголь, а еще большая куча очищенных от зерна кукурузных початков. Все это добро выписывал отец в совхозе. Стоило оно недорого, а польза была двоякая, что хорошо ощущалось в голодные годы: сухая кукуруза быстро горела и давала легкий жар, на ней особенно хорошо было растапливать печку и готовить, вторым, несомненным, достоинством было то, что после обмолота на початках оставались кукурузные зерна. Они тщательно собирались, перемалывались, и из них делали кукурузную кашу, которую соседи-молдаване называли мамалыгой. Лейза или Лея (как ее называл дедушка) была хорошей швеей, как говорится «от Бога», она никогда не обмеряла клиента, который приходил заказать к ней наряд. Мама Ривки просто прикладывала отрез к человеку, а потом раскраивала его точно по фигуре. Это было ее основным видом заработка. Ее знали. К ней приходили. Но кроме того, что мама Лея была прекрасной швеей, она еще была и великолепным кулинаром. Дело не в том, что она могла вкусно приготовить, когда продукты были в достаточном количестве, ее главным умением было приготовить вкусную пищу тогда, когда почти никаких продуктов в семье не было. Тогда в пищу шла и кукурузная крупа, собранная своими силами, да и какой-то кусочек свеклы, или морковь, или листья какой-то съедобной травы, но в семье прекрасно знали, что всегда будут вкусно накормлены, а еще их семью от голода спасало то, что отец работал в совхозе. Абрахам пошел туда работать из-за дочерей. Он хотел дать всем девочкам приличное образование, а какое образование будет у них, если в анкете будет значиться их почти что буржуйское происхождение. Вот поэтому Абрахам и устроился в совхоз. Зато в их анкетах появилась запись «из колхозников».

Еська Луферман, учитель музыки, был организатором бригады синеблузников. Он был невысоким полноватым, вечно смешливым человечком, самым «старым» из их компании. Ему вот-вот должен был исполнится тридцатник, а он как пацан лежал в траве и курил трубочку. Еська покупал дешевый самосад, на базаре этого товара было навалом, а посему купить его можно было всегда. Обычный учитель музыки не мог позволить себе табак получше. Не мог он позволить себе и обзавестись семьей. И на это было несколько причин, одна из которых тщательно Еськой скрывалась. Это произошло в декабре семнадцатого, когда в Могилев вошли польские отряды корпуса Довбор-Мусницкого. Поляки (вспомнив, скорее всего, традиции других войн на земле Украины) устроили в городе еврейский погром. Еська пытался бежать, да получил прикладом по голове. Жолнеж решил, что мальчонка мертв и оставил его в покое. Взять с нищего паренька было нечего. Ночь на морозе не прошла для Еськи даром. От воспаления легких ему удалось вылечиться, а вот другая беда настигла его неотвратимо и грубо. Так что ни жениться, ни детей заводить никак учителю Луферману не светило. Правда, сейчас, в честь праздника, Есик курил контрабандный табак, который в городе достать было не проблема. Стоил он дороже махорки, но аромат его был тоньше. В их здоровом коллективе Еська был единственным курильщиком.

При виде прибывшей команды Еська радостно заулыбался.

— Ну что, неразлучная четверка? Как дела? Что так бурно обсуждали? Пока поднимались сюда — ваш дикий крик машины заглушал!

На прыщавом лице их худрука расползлась довольно редкая улыбка. Казалось, что Есик старается быть еще более искренним, чем обычно, а обычно он искренен на все сто процентов. И за это его любили все, кто с ним постоянно работал и сталкивался.

— Еська! Котяра базарный! Как ты сюда успел взобраться? — И, не дожидаясь ответа, Моська темпераментно продолжил. — У меня такая идея! Сейчас все расскажу! — он почти не запыхавшись после крутого подъема, впился в Еську со всей своей энергией и стало ясно, что он не отпустит худрука, пока не выложит все идеи, одну за другой. Но если дать Моське слово, то про день авиации можно будет забыть. Решение пришло как-то само собой.

— Моисей… (так Еська называл Моську в самых серьезных случаях, что сразу настраивало на деловой лад). У меня тоже есть важная новость: двадцать шестого выступаем перед железнодорожниками. Вчера договорился. И еще, если хотим успеть на праздник, то предложение Моси обсудим по дороге.

— Так мы уже все слышали, Есик, а выслушивать тоже еще два раза будет выше наших сил, — подала голос Ривка.

— Почему это два раза? — обиделась за Моську Сонечка Пришвина.

— Потому что на середине наш гений, несомненно, собьется, а вместо того, чтобы просто продолжить, начнет все сначала. — Ребекка умела красиво и вовремя кольнуть шуткой, как шпилькой, иногда достаточно болезненно, но ребята не обижались, знали, что ее шутки не со зла, что на Ривку всегда можно будет положиться, что она никого и никогда не подведет.

Валик в общую дискуссию не вступал. Там, где надо было говорить, молодой человек легко сбивался, стушевывался. Но его молчаливую поддержку или неодобрение чувствовали сразу: как-то само собой получалось, что позой, выражением лица, какими-то четкими скупыми жестами парень говорил намного точнее и лаконичнее, чем многие болтуны.

Рядом по дороге проехала машина с рабочими — они ехали на праздник. Радостные лица. Машина порядком потертая, а какую еще можно найти на заводе, но все довольны тем, что едут, а не идут.

У синеблузников под руками машины не было, а те пару километров, которые предстояло пройти до летного поля, как раз удобно было скоротать за беседой. Дорога, обсаженная старыми липами и пирамидальными тополями, выбравшись за холмы, шла почти что по ровной местности. Иногда их обгоняли одинокие машины, небольшие компании празднующих шли в том же, что и они, направлении, но это уже мало волновало ребят, намного интереснее было то, что предлагал их товарищ.

— Понимаешь, Есик, нам уже пора замахнуться на большее, чем простое агитпредставление. Мы уже переросли простые формы, нам надо идти вперед! — Моисей торопился высказать свою мысль, а от этого его речь становилась прерывистой, вот-вот, и он начнет сбиваться, как было не раз, когда Моська начинал нервничать.

— Спокойно, Мося, что ты конкретно предлагаешь. Мне преамбула не нужна.

— Все просто: мы должны поставить сатирический спектакль. Нет-нет. Мы оставим те же формы. Это будет наш пролетарский спектакль, которому не потребуется сцена и подмостки. Мы будем работать так же, но не отдельные сцены, а целиком… понимаешь меня, целиком связанное действие от первой минуты и до последней!

— Я это понимаю. Но зачем это нужно? Спектакль? Мося, ты же знаешь, эту форму оттачивали такие мастера…

— Ты не понимаешь, Еська… Мы сохраняем форму. Мы сохраняем художественный стиль. Мы все сохраняем. Просто мы делаем масштабнее. Получится нечто единое, целое. Я уже прикинул. Это будет здорово!

— Моисей, не гони лошадей! Прости, что в рифму… Я уже сказал, что мы выступаем у железнодорожников, по времени получается, что спектакль разучить не успеем. Верно?

— Если постараться…

— Мося, халтуру гнать не будем, — когда Еська хотел, его голос становился строгим, как у настоящего учителя, в такие минуты ему никто не возражал…

— Скажи, Мосенька, а наш гимн оставишь, или выкинешь его в угоду новым художественным веяниям? — с хорошо заметной иронией спросила Ривка.

— Наш гимн — дело нерушимое… — заметил Еська, — мы без него начинать не будем!

И они дружно запели, поддавшись неожиданному порыву:

«Синяя блуза» — веселый народ,

Ходит с завода на завод

Не для «прекрасных» нэпманских глаз,

А для широких рабочих масс.

Глава шестая. Встреча

Праздник был в самом разгаре. Воздушные шары, толпа ликующих людей, которых было несколько тысяч. Из репродуктора звучал бодрый марш. Сводный отряд пограничников, который прошел по полю парадным маршем, получил, наконец-то, команды «Вольно» и «Разойтись».

Бойцы были рады возможности отдохнуть, окунувшись в атмосферу праздника. А чтобы они не слишком увлекались, так на это есть командиры и патруль. Григоряну повезло: он не в патруле, это не его работа, и до вечера свободен. Стараясь делать незаметно, он искал ее… Конечно, девушка могла не прийти на праздник, но… Он знал про нее уже достаточно много — помогли ее приводы в комендатуру, даже тот факт, что она была прекрасной пловчихой, говорил о многом. Из простой еврейской семьи, учительница, комсомолка и активистка.

Аркадий надеялся увидеть ее одну, но может быть, она придет вместе с сестрами, поэтому в стайки молодых девушек всматривался особо пристально. Девушек внимание молодого симпатичного командира-пограничника нисколько не смущало, и прыская в кулачок, бесхитростно строили глазки.

Наконец он увидел ее… Которая так зацепила его чем-то… красотой? Не только. Хотя красотой тоже. Наверное, ему импонировал ее характер: веселый, задорный, решительный, иногда готовый вот-вот перейти грань, но никогда этого не делавший. Он сам не мог отдать себе отчета о том, что его заставило высматривать в толпе именно ее. Мысли стали обостренными, как-то надо было подойти и представиться, но как? Выход был найден по какому-то наитию. Решив, что эта компания — команда синеблузников, именно эта мысль зацепила следующую, которая и привела к неожиданному решению.

Аркадий подошел к ним, обращаясь к парню, которого посчитал за старшего.

— Разрешите представиться, младший лейтенант Григорян.

Невысокий, полноватый, остальные держались вокруг него, пусть и не точным кругом, но все-таки, именно он был центром компании. И при этом натолкнулся на ее взгляд. Не то чтобы удивленный, скорее, оценивающий.

— Простите, чем могу служить? — запустил немного старорежимную формулировку фразы Есик, к которому обратился незнакомый военный, и которому надо было как-то проявить свое легкое недоумение. Оно было не только у него, а у всех ребят. Уже здесь к ним присоединились Голда Рубинчик, подружка Ривки, Петя Мочало и Андрей Погорелов, участники их коллектива, а вот появление молодого военного в их планы на сегодня не входило.

— Я знаю, что вы синеблузники, — Аркадий говорил практически без акцента, но немного волновался, из-за чего стал произносить гласные немного жестковато.

— Это так, — подтвердил худрук коллектива Луферман, — но откуда вы знаете про нас?

— У меня служба такая — знать все. Граница.

— Хорошо… — Есик постарался придать голосу больше дружелюбности, — и все-таки. Чем мы можем помочь?

— Я отвечаю за политическую и воспитательную работу в нашем отряде, узнал о вашем коллективе. Приглашаю вас выступить перед пограничниками. Не возражаете?

Есик пораженно посмотрел на нового знакомого.

— А как же мы можем возражать? Мы с удовольствием выступим. А когда?

— В части ровно через две недели запланирован концерт. Будут выступать наши ребята, артисты из области. Я согласую ваше выступление со своим начальством и внесу его в программу.

— Осип Давыдович Луферман, художественный руководитель «Синей Блузы», рад с вами познакомиться. Конечно же, мы согласны. — Есик крепко и радостно пожал руку новому знакомому, и стал не выпуская, энергично ее трясти.

Аркадий улыбнулся улыбкой, которая порой получалась очень откровенной и обаятельной. Девушки зашептались о чем-то между собой, о чем Аркадий догадаться не мог.

Его сообщение явно вызвало у молодых ребят радостное оживление. Один из них заявил:

— А вот на это время мы точно успеем!

Но второй — невысокий, плотноватый парень спортивного вида расстроено сказал:

— А меня не будет. Я с первого по шестнадцатое буду на учебе.

— Давайте, я вас с нашими познакомлю, — Еська был просто в восторге от того, что все так удачно складывается.

Аркадию в ответ удалось сдержанно кивнуть головой. Он немного смутился от того внимания, которое было ему оказано, но сам ведь пошел на это, как говорится, назвался груздем…

— Это Моисей Гурфинкель, наш гений-сочинитель, а это — Валентин Куняев, хороший парень и постановщик всех номеров, Петр Мочало — у нас он основа основ, держит все на себе, Погорелов Андрей — прекрасно поет, да и спортсмен знатный.

Ребята подходили к Аркадию, который если и был их старше, то совсем ненамного, но форма делала его значительнее и солиднее, так что они выглядели рядом с ним молоденькими пареньками, каждый жал ему руку и отходил немного в сторону. Наконец наступил черед девушек.

— Сонечка Пришвина, наша честь и совесть, кристальной души человек, Голда Рубинчик — эталон неземной красоты (эту фразу Есик произнес с еле-еле намечающейся иронией), и Ривка Гольдберг — наше сердце и пламенный мотор.

Девушки тоже жали ему руку. Аркадий старался не слишком крепко сжимать девичьи ладони, но от пожатия последней его рука пылала, да и щеки тоже. Пожатие было крепким и энергичным.

— А давайте, пойдем в тир, покажем товарищу лейтенанту, что тоже умеем стрелять, не хуже военных!

Предложение худрука Луфермана вывело Аркадия из неловкого оцепенения, которое, впрочем, ощущал только он сам. А, может быть, не только он? Может быть, и она ощущала что-то подобное. Стараясь не смотреть на Риву, Аркадий согласился на предложение, и они гурьбой направились к небольшому импровизированному тиру, который расположился у высоких тополей на северном конце летного поля. Эта шумная компания ребят однозначно нравилась Аркадию. Веселые, раскрепощенные, в них ощущается надежда и уверенность в завтрашнем дне. И это было так заразительно, что хотелось смеяться и веселиться непонятно от чего.

— Командир стреляет первым! — объявил тот же Есик, как только они подошли к тиру.

Увидев компанию, грузный мужчина, обслуживающий желающих пострелять, тут же потрусил к задней стене тира. Там он ловко повесил мишени — три штуки, больше поместить не мог. Он правильно понял, что стрельбы по игрушечным тиграм и ящичкам с самолетиками не будет — будет соревнование, а это было интересно и ему самому.

— Не могу согласиться с вашим худруком, со всем моим уважением, — запротестовал Аркадий, интуитивно подстраиваясь под стиль общения, характерный для кампании, в которой оказался.

— Считаю, что первыми должны стрелять девушки! И вообще: сначала гражданские, а потом уже и мы, ваши защитники!

— Нашим боевым подругам первая линия огня! — с пафосом провозгласил Есик, и девушки подошли к стойке. Первой была Голда, она не столько стреляла, сколько демонстрировала себя в прогибе и не только. Говорить про ее результат не имело никакого смысла, разве что про впечатление. Но Аркадий почему-то на ужимки молодой девушки никак не реагировал. Крепышка Моня стреляла хорошо, чувствовалось, что ей приходилось держать оружие, но при этом в привычку стрелять не вошло, она не чувствовала системы, получив шикарный разброс результатов.

Теперь стреляла Рива, делая это спокойно, как будто решала какую-то сложную математическую задачу. Первый выстрел в восьмерку — чуть правее и выше, второй в девятку, чуть-чуть левее десятки, а три остальных точно в яблочко. Аркадий невольно залюбовался девушкой: и тем, как она переламывает ствол ружья, как целится, как свободно держит себя на линии огня. Чувствовалось, что такая девушка — огонь!

— Здорово! — не смог удержаться Петя Мочало, самый молодой и самый эмоциональный. Через мгновение шумная кампания ребят оттеснила девушек, занимая все позиции для стрельбы.

— А я сейчас покажу класс! — Есик хмыкнул и подошел в линии огня.

Он брал ружье, как берут музыкальный инструмент, надежно, но в тоже время, нежно. Стрелял он тоже артистично, не совсем точно, но красиво, каждый выстрел сопровождая легкими музыкальными звуками и телодвижениями, похожими на танцевальные па. Восьмерка и четыре девятки были приличной наградой за его выступление. Петя, стрелявший вслед за ним, страшно волновался, из-за чего почти все его выстрелы ушли в молоко. Андрей не оконфузился, он был ворошиловским стрелком, потому выбил три девятки, а два выстрела положил в десятку. Моська почему-то тоже сильно нервничал, отчего первые два выстрела положил в молоко, но потом собрался и спокойно ввалил три десятки, чем несказанно удивил Аркадия. Последним из ребят стрелял Валик. Он подошел к своему делу спокойно и хладнокровно, казалось, что он и оружие — одно целое, он даже стойку принял расслабленную и устойчивую одновременно, как настоящий спортсмен. И все пять выстрелов ушли точно в цель.

«Хорош, — подумал про себя Аркадий, — такой может стать снайпером, тот, что был перед ним, слишком эмоциональный, призовут, так лучше в артиллерию. А вот Петя (Аркадий прекрасно, почти мгновенно, запоминал имена и лица) молодой еще, но крепкий, такого в пулеметный расчет вторым номером». Внезапно Аркадий осознал, что размышляет исключительно как военный.

Приняв его задержку, за другое, он услышал:

— Защитник, не уверен в своих силах?

Одернул себя, возвращаясь к обычному миру, произнес:

— Уверен более чем!

— Теперь армия покажет класс?

Это реплика от Ребекки была как раз на той самой грани… и она привела его в восторг. Подумав, молодой политрук произнёс:

— Хорошо, но мне понадобятся два дополнительных выстрела. Хозяин тира подвинул еще две пульки молодому воину и сменил мишень. Семь выстрелов прозвучали один за другим почти без паузы. На мишени оказалась красиво выбита буква Р. Ребята ошарашенно рассматривали мишень, когда Аркадий протянул ее девушке и сказал:

— Кажется, вас зовут Ребекка, это вам… — и спустя немного добавил: — Не хотел расстраивать ребят, они же не знали, что пригласили участвовать чемпиона пограничного округа…

В эту минуту он понял, что настало время уходить — не следовало слишком затягивать первое знакомство… Вот только повод, что придумать? Он появился, как только они отошли от тира.

Высокий молодой человек увидел Еську и бросился к нему с радостным криком, они стали обниматься, Аркадий воспользовался поднявшейся суматохой и попрощался, ссылаясь на служебные дела. Он увидел лейтенанта Сумарокова, с которым вместе участвовал в праздничном марше, тот жадно поедал мороженое и улыбался, слушая рассказ какого-то колхозника.

Оставшееся до отъезда в часть время он провел в компании сослуживца, понимая, что праздник удался.

Глава седьмая. Старшая сестра

— Еська! Здоров! — подбежавший парень стал обнимать и трясти оторопевшего худрука, как молодой бычок трясет грушу. — Ты смотри какой! Растешь, как всегда, не ввысь, а вширь!

Но Луферман, как оказалось, был жутко доволен неожиданной встречей, лицо расплылось в глупейшей улыбке, развернувшись, он чудом выскользнул из клещей-объятий:

— Арончик, ты какими ветрами? Вот уж, никак не ожидал тебя увидеть!

— Вчера приехал, буду преподавать в шестой школе.

— И ты меня не искал?

— Пока приехал, пока обустроился, уже почти ночь, а сегодня, подумал, там, где праздник, там и Еська, ведь в институте ты считался человеком-праздником!

— Скажи еще человеком-оркестром! — отшутился Есик, развернулся к наблюдавшим эту сцену друзьям, и торжественно произнес:

— Разрешите представить вам, это Арон Кац, учитель химии. Мы с ним три года жили в одной комнате в общежитии.

Процедура представления прошла оживленно и весело. Мало кто заметил, исчезновение Аркадия. Кто-то все-таки что-то почувствовал… или нет? Об этом история умалчивает.

Ривку новый знакомый почти не заинтересовал, ее мысли были о другом, она немного была рассеяна с того самого момента, когда Аркадий, этот военный, подошел к ним.

Ребекка не могла точно уловить собственных ощущений от этой встречи: Пару раз ей показалось, что он слишком пристально на нее поглядывает. Она не могла понять, толи он политрук подошел ради знакомства с нею, толи с целью привлечь их коллектив к выступлению в части.

Из этих раздумий, ее вывел зычный голос Есика, старающегося перекричать громкоговоритель, внезапно включившийся на всю мощность.

— Друзья! В нашем полку прибыло! Арон, я уверен, разделит наше общее увлечение массовым искусством новых форм.

— Осип! Ты совершенно не изменился… Давай о высоком потом… Расскажи, что тут у вас интересного?

— Самое интересное — это мы! — И Еська расхохотался.

Ребята давно не видели своего худрука таким веселым и счастливым. И тут Ривка увидела старшую сестру. Она гуляла совершенно одна, при этом настроение у нее было совершенно упадочным.

— Моня! — девушка закричала, и замахала сестре рукой. Та скорее увидела руку сестры, чем услышала ее и вялой походкой подошла к компании.

— Ребята, вы ее знаете, а вам, Арон, представлю. Моя старшая и слишком разумная сестра.

— Моня, — девушка протянула руку новому знакомому.

— Арон Осипович Кац, — почему-то молодой учитель представился полностью и как-то слишком зажато. Его смущение, для всех было совершенно неожиданным, всего минуту-другую назад он вел себя, даже слишком раскованно.

Девушка пожала руку как-то просто и безвольно, покраснев при этом, отчего сделалась еще более беззащитной, ей это невероятно шло — на бледном лице Монечки зарозовелись щечки.

Ривкина сестра не была писаной красавицей, но в ней было что-то такое женственное, что привлекало мужчин. Она это знала, но никогда специально это не использовала, все получалось как-то само по себе. Будучи не глупой, могла подать себя, а некоторое волнение, и даже грусть придавали ее облику легкий налет романтизма. Главным внешним достоинством Мони были густые волнистые черные, как смоль, волосы и чувственные губы. А ее улыбка стоила многого!

Сейчас Монечка меньше всего была настроена впечатлять мужчин, На душе было неспокойно, и из-за этого она явно нервничала. Оттащив Риву в сторонку от компании, громким шепотом (иначе разговаривать было просто невозможно) сказала:

— Представляешь! Он не пришел!

— Кто? Рома? — уточнила Ребекка, которая любила во всем точность и терпеть не могла полунамеков и недосказанности.

— А кто еще? Подлец…

— Ну почему сразу подлец?

— Представляешь, сказал, что его вызывают на завод — срочный заказ… А я встретила Петю Нижника, так он сказал, что Ромка с ребятами поехали в Аннополь, на свадьбу…. Вот кто он после этого? — Монечка готова была разрыдаться. — Почему он мне соврал? Почему меня с собой не взял? Почему?

— Успокойся. Может быть, это не твой человек? Завтра встретитесь и все выяснишь. Может быть, Петька наврал…

— А ему зачем?

— Действительно… И вообще, приведи себя в порядок, посмотри, Еськин товарищ с тебя глаз не сводит.

— Кто? Арончик?

Тут разговор сестер прервала внезапно наступившая тишина. После громкой музыки она казалась просто оглушительной. Неожиданно голос диктора четко произнес:

— А сейчас главный номер нашей программы: показательный полет аса авиации, орденоносца, Василия Ивановича Савельева!

На летном поле все застыли. Раздался приглушенный шум авиамотора, который постепенно нарастал. Пока ничего не было толком видно, Монечка успела еще раз пожаловаться сестре:

— Представляешь? Я пошла сюда с Эвкой, так она меня бросила, и с ребятами куда-то умчалась, а я осталась одна… Совсем одна!

— Смотри!

Ребекка вынуждена была оборвать сестру, ее нюни начинали здорово раздражать. А самолетик, уже поднимался в воздух, уверенно набирая высоту. Вот он уже в вышине, сверкает серебряными крыльями в лучах солнца, и каждый его разворот виден, как на ладони. Рива прекрасно знала все фигуры высшего пилотажа, которые пилот одну за другой демонстрировал в воздухе. И от его мастерства у нее захватывало дух. Она, учитель физики и математики прекрасно понимала те природные законы, которые позволяли легкому самолетику совершать такие головокружительные элементы, но понимать, и замирать от восхищения — две большие разницы. А пилот был действительно на высоте! И тут объявлен финальный, самый опасный элемент программы «мертвая петля», которую правильнее было бы назвать «петлей Нестерова». Ох уж эти учителя, любят они правильные названия и правильно расставленные акценты! Самолет стремительно приближается к земле. Вот уже слышен рев мотора, он все ближе, и ближе! В какой-то момент Риве показалось, что происходит что-то не так, самолет уже должен выходить из пике в пологую кривую подъема. Она взволнованно смотрела на быстро увеличивающийся в размерах машину, неужели что-то случилось? Но нет, пилот вышел из пике и пролетел почти над головами зрителей на летном поле, сумев быстро набрать высоту, не зацепив кроны окружающих поле деревьев.

— Восторг! — заметила Монечка. — Скажи, Рива, он правда на меня смотрел?

— Кто? Арончик?

— Да перестань ты уточнять, будто сама не знаешь.

— Смотрел. Даже во врем полета смотрел не на самолет, а на тебя. Спроси его, какие были фигуры высшего пилотажа, он не вспомнит.

— Честное слово?

— А зачем мне врать? — Ребекка пожала плечами, она не смотрела на Арончика, но это было и не нужно, она знала, что он следит за ее сестрой, не отрывая глаз. Для этого не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать такое развитие событий. У Мони ее упадочное настроение куда-то исчезло и следа былого расстройства духа на лице девушки не было. Хотя еще и не стало таким, при котором Монечка могла зажигательно станцевать, совершить какой-то безумный поступок, заливисто рассмеяться, да так, что все вокруг заражались ее смехом и сами начинали хохотать.

— Неудобно, идем! — Ривка подтолкнула сестру к компании, от которой они отбились. Моня на этот раз спокойно пошла рядом с сестрой. Праздник заканчивался. Ребята решили расходиться, договорившись встретиться у Моськи завтра ближе к обеду. Есик клещами вцепился в Арончика и не собирался его отпускать, остальные разбились на кучки и собирались идти домой по отдельности. Ребекка сказала, что пойдет домой вместе с Моней, но стоило им немного пройти, как их догнал взволнованный Арончик.

— Можно, я провожу вас? — когда Арон волновался, то начинал картавить, но это не было слишком заметно.

— А что Арон, неужели ты откажешься от его гостеприимства? — задала вопрос Ривка.

— Мы с Есиком договорились завтра вечером, он пообещал, что мама испечет что-то вкусное. А если нет ничего печеного, то зачем заходить в гости? — Арончик улыбнулся.

Ребекке показалось, что завтра вечером Есик своего институтского друга не увидит. Впрочем, посмотрим. Они пошли вместе, но уже через несколько минут Ривке стало неудобно, она начинала чувствовать себя третьей лишней. Выручил ее быстро подошедший Валик. Он немного запыхался, упустив момент, когда сестры отделились от коллектива и ушли, а потому немного пробежался.

Впрочем, быстро восстановил дыхание, и они уже шли, болтая на отвлеченные темы. Спустившись с Шаргородской горы (так местные жители гордо именуют эти холмы над Днестром горами), пары расстались. Ривка и Валик направились напрямую к ее дому, а Арончик с Моней пошли еще немного прогуляться.

— Не забудь, у тебя завтра важная встреча! — уколола при расставании средняя сестра старшую, но было ясно, что никаких выяснений Моня завтра устраивать не будет.

Не сложилось, и ладно. Теперь пусть будет так, как будет.

Глава восьмая. Мама

Лейза готовила ужин, но при этом постоянно поглядывала в окно: не слишком ли поздно? Хотя… Сейчас лето — темнеет поздно… Хорошо, что девочки приучены возвращаться вовремя, чтобы не тревожить родителей, но, все-таки… Они все пошли на летное поле за город — дело молодое, пусть веселятся! Наваляться потом дети, семейный заботы… Больше всего она переживала за младшую, Эву — ее любимицу, та была сорвиголова. Ребят за ней бегает много. Что остается маме — только переживания. А волнуется она за своих девочек всегда, наверное, и не может по-другому.

Сковородка зашипела — морковь была чуть влажновата. Лейза перемешала чуть подрумянившийся лук и стала рубить мясо. Она никогда не пользовалась ножом, ее единственным инструментом для резки мяса был тесак, которым оно рубилось на мелкие кусочки. Опять надо было протянуть до зарплаты мужа, и вздохнув, Лейза отрубила треть куска и отставила как можно дальше — дальше от соблазна. Времена были не самые голодные, но приходилось экономить. А ведь были времена и голодные. Причем не так давно. Но она исхитрялась из ничего сделать что-то съедобное и девочки ели… Дети… Это была ее не проходящая боль и тревога, та, что всегда с матерью, что всегда преследует ее и никогда не отпускает.

Как и всякий мужчина, Абрахам всегда хотел сына. У них получилось, он родился. И умер, почти что сразу, порадовав их только три месяца. Врачи сказали, что у него было воспаление легких, но Лейза считала, что всему виной было недоедание, ее недоедание. Йосик, ее Йосик умер.

В семье осталось три сестры, три ее дочери. Она не могла сказать, что любит кого-то больше остальных. Но ее сердце больше лежало к непутевой Эвке. И не потому, что та была младшенькой, а потому что характером напоминала ее молодую.

Лейза родилась в небогатой семье сапожника Вайнштока. Отец умер, когда ей было шесть лет. Мама ушла, ей едва исполнилось двенадцать. Старшие сестры к тому времени были замужем.

И Роза, и Дворочка, и Фаина успела: вышла в пятнадцать по настоянию матери, чтобы быть хоть как-то обеспеченной, а вот ей, неграмотной девочке, после смерти родителей пришлось идти в прислугу. Ей повезло, работа досталось у хороших людей. Вот этот домик — ее приданное. Он, да еще несколько десятков золотых червонцев, которые она надежно спрятала на самый черный день, это все подарила ей на свадьбу ее хозяйка.

Рувима Келлер была женщиной строгой, но справедливой. Веселый задорный характер Лейзы не раз и не два пробивал броню ее строгости, и тогда Рувима смотрела с улыбкой на небольшие шалости молодой красавицы.

А Лея действительно росла красавицей. Волнистые густые волосы, пушистые ресницы, большие карие глаза, чувствительные губы, и правильный, чуть удлиненный овал лица, которому так удивительно шла широкая улыбка. Там, у Рувимы Келлер она и стала портнихой.

Научившись удивительно быстро шить, это ей давалось само собой, а смекалка и природный глазомер позволяли не делать никаких раскроек и обмеров. Она просто прикладывала ткань к фигуре, что-то прикидывала, и получалось идеально.

Тогда они и встретились — молодой приказчик Абрахам и Лея. Встретились там, где обычно встречаются почти все жители этого маленького городка — на базаре. Она покупала какую-то фурнитуру для платья, которое шила хозяйке. Высокий красивый Абрахам приглянулся сразу, вот только заговорить с ним она стеснялась. Хорошо, что он оказался далеко не таким робким — подошел к девушке, и стал помогать выбирать фурнитуру для платья. Как хороший приказчик он обладал знаниями во многих торговых делах, к тому же предложил помощь столь непринужденно, что Лейза даже вздохнула облегченно, что ей не придется самой искать повод для знакомства. Она была благодарна ему, что не навязывался, был исключительно вежлив и подчеркнуто уважителен.

Через какое-то время они встретились снова, потом еще и еще. Абрахам влюбился, и не скрывал этого. Да и Лейза прониклась к молодому человеку самыми искренними чувствами, вот только сомневалась, любовь ли это. Но все развеялось после первого поцелуя. И Лея поняла, что жить без своего Абрамчика не сможет.

Она знала, что его родители были против такого брака, парень был красивый, видный, способный. Они считали, что ему вполне подошла бы более обеспеченная партия. Девушка испытывала чувство неловкости за то, что оказалась бедна и не принесет своему мужу никакого приданного. Его мама даже пыталась найти кого-то, а отец пригрозил, что не даст ему ничего и откажет в наследстве. Но Абрахама было сложно переупрямить, он сам был упорство и упрямство в одном флаконе, и сложно было разобрать, чего в нем было больше: упорства или упрямства. Он сделал ей предложение. Она не смогла отказать, вот они и стали жить вместе.

Когда над кастрюлей с мясом и поджаркой стал идти ароматный пар, Лея стала сбрасывать туда мелко порубленные овощи, слегка посолила и добавила воды, но только чуть-чуть, чтобы овощи не варились, а тушились, отдав блюду еще и собственный сок. Теперь настал черед фасолевых котлет. Привычное дело — приготовление еды шло быстро, как по проторенной дорожке. Переворачивая котлеты Лейза вспомнила, как Абрахам повез ее в свадебное путешествие в Киев. Это было смешно и трогательно одновременно. Они приехали на железнодорожный вокзал рано утром. Город сразу же поразил молодую девушку обилием людей, толчеей, шумом и гамом. Вцепившись в руку, уже законного супруга, не хотела выпускать ее ни за что на свете. Она считала, что ехать на извозчике в гостиницу слишком дорого, Лея была крайне экономной девушкой и не привыкла транжирить деньги. Но Абрамчик объяснил ей, что иначе будет не менее дорого, да и далековато. Действительно, ехать пришлось неблизко, на Фундуклеевскую улицу, в гостиницу Лион. Это была недорогая гостиница, но ее номер показался молоденькой провинциалке верхом совершенства. В первый же день, они бродили по городу, осматривая достопримечательности, муж устроил ей прогулку на пароходе по Днепру, а вечером он захотел ее повезти в лучший киевский ресторан Дьякова, в Метрополе, что на Большой Владимирской. Лейза сначала с благодарностью приняла приглашение, но около ресторана случился конфуз. Она увидела публику, входящую в ресторан, и стала стесняться своего платья, сшитого собственными руками. А увидев через окна, как публика орудует столовыми приборами, девушка отказалась идти туда наотрез. В итоге в ресторан они так и не попали, вернулись в номер, причем Лея возвращалась очень голодной и такой же злой. Она была уверена, что придется ложиться спать натощак: нехитрый провиант, взятый с собой в дорогу, они съели прямо в поезде. Но Абрахам опять удивил ее: через десять минут еду принесли в номер, и не только еду, но и бутылочку вина, и все казалось не так уж и плохо, как иногда кажется, когда ты устала и голодна.

Муж вот-вот должен был вернуться с работы, конечно уставший. Она должна была накормить и отправить отдыхать, это главное, да и девочки вернутся, тоже налетят на еду… В окне мелькнул силуэт мужчины, и Лейза почувствовала, что это идет Абрахам. Он действительно через мгновение вошел, а еще через мгновение оказался на кухне только для того, чтобы обнять жену.

— Еда будет через десять минут. — Лея в ответ непроизвольно прильнула и постаралась голосом дать мужу почувствовать, как его ждала.

— Целых десять минут? Я тогда успею еще принести уголь для плиты и воду.

Абрахам отпустил Лейзу. Его объятия были крепкими, надежными, и, в тоже время, нежными. Она знала, что ее Абрамчик и мысли не может допустить о грубости или рукоприкладстве. Вскоре все было внесено на кухню. Конечно, у мужчины все это заняло куда как больше десяти минут, но Лейзе было очень дорого внимание мужа. Что такое десять минут и такое отношение к ней? Я вас умоляю!!! Она слила мужу на руки, подала полотенце, все делала так же, как и обычно, как в любой будний день их повседневной жизни.

— Девочки еще не пришли? — Спросил Абрам, принимаясь за еду.

— Еще нет… — Лейза вздохнула.

Она ждала их, чтобы те поели, сама что-то перехватив, когда готовила, что-то попробовала, но покушать она могла только тогда, когда накормит всех своих. И частенько случалось, что ей оставались совсем небольшие крохи. Дети росли, а мужу надо было иметь силу, чтобы работать.

Первой появилась Эва, когда отец еще ел. Она была чем-то расстроена, это было заметно по тому, как рассеяно поздоровалась с отцом, не поцеловала маму, как обычно происходило вечером, а сразу пошла в комнату.

— Эва, садись кушать! — почти крикнула ей в спину Лейза.

— Не буду, мама, я не голодна.

— Молодо-зелено, — с улыбкой проговорил отец, — в этом возрасте сердечные драмы кажутся такими серьезными.

— Ой, Абраша, Эвочка меня беспокоит меньше, а вот Монечка, совсем другое дело. Тебе не кажется, что она засиделась в девках?

— Не кажется… У тебя фасолевые котлетки сегодня удивительно вкусные. Знаешь, что я люблю поджаристую корочку…

— Ты меня совсем не слышишь?

— Ну, судя по тому, что я встретил ее каких-то четверть часа назад под руку с парнем, не все так безнадежно.

— Послушай сюда, я говорю, что ее Рома, это несерьезная партия, они не подходят друг другу. Я не могу не переживать.

— Я с тобой совершенно согласен, как согласен был Моисей со всеми заповедями, вместе взятыми и каждой из них по отдельности. Но я встретил ее совсем не с Ромой Нахманом, а с совсем другим, интересным молодым человеком.

— С кем же это? — В голосе Лейзы проснулся живой интерес.

Но Абрахам был невозмутим. Он допил компот, который жена приготовила еще вечером, и который успел остыть и стать приятно-охлаждающим напитком, таким необходимым этим жарким летом.

— Я не знаю этого парня, но выглядит он достойно.

Лея поняла, что больше из мужа ничего не вытянешь, было видно, что он устал, что ему надо отдохнуть. Работа в совхозе КИМ была тяжелой — они сажали лозу по склонам могилевских холмов, а виноградники требовали постоянного ухода. Очень часто он приходил с работы черным, уставшим как черт, и сил не было даже на еду.

— Я нагрела тебе воду, — сказала она, чтобы как-то показать мужу, что тема разговора исчерпана.

— Спасибо! Сегодня все было особенно вкусно.

Как только отец ушел, появилась Ребекка, как всегда, минута в минуту.

— Как праздник? — спросила мама, когда дочка уселась за стол.

На кухоньке было тесно, за стол одновременно могли сесть двое, никак не больше, поэтому ужинали и завтракали обычно индивидуально, а вот в выходные дни за обеденным столом вся семья была в сборе.

— Очень здорово! Мы были всем коллективом. Есик договорился о выступлении в депо, а еще к нам подошел молодой политрук из пограничников и пригласил выступить у них. А еще был летчик, он делал фигуры высшего пилотажа, даже мертвую петлю. Представляешь, точно знаю, по каким законам это можно сделать, но знать и видеть — это совершенно разные вещи. Я впервые видела это сама, своими глазами!

— Кушай, кушай, холодным будет невкусно.

Мама остановила поток слов, чтобы дочка смогла спокойно поесть.

Рива ела спокойно, аккуратно, впрочем, она все делала спокойно, аккуратно, методично. И в тоже время в ее руках все кипело. Она успевала за день так много, что другие не могли сделать это за два-три дня.

— Спасибо, мамочка, я наелась до отвала.

Ребекка поцеловала маму в щеку и ушла в комнату, где о чем-то шушукалась с Эвочкой, но вскоре затихли. Лейза знала, что средняя дочка прежде чем спать еще час-полтора проведет за книгами по математике, которые ей прислали недавно из Одессы. А вот Монечка появилась поздно. Мама ждала ее, хотела сказать что-то колкое, как-то упрекнуть, все-таки она переживала, но увидев счастливое лицо дочери передумала и произнесла по инерции:

— Сейчас разогрею…

— Мамочка, я кушать не буду. Я не голодна…

Молодая женщина, как в детстве, крепко прижалась к ней положив голову на плечо, а мама обняла ее так, как умеют обнимать только матери, чувствуя особую близость к своему ребенку. И было Монечке в эту минуту так хорошо и спокойно, как бывает хорошо и спокойно только в безмятежном детстве.

Глава девятая. Книги из Одессы

Эва не спала. Она крутилась в постели и мешала сестре читать. Из постели доносились достаточно отчетливые вздохи.

— Так, Эва, или ты рассказываешь мне все как есть, или перестаешь вздыхать, ты мне мешаешь.

Ребекка умела быть с самой младшей сестрой требовательной и строгой, чего часто не хватало матери и отцу. Эва поняла, что ее потуги на страдания никакого впечатления на сестру не производят.

— Мне кажется, что я влюбилась, — это было произнесено уже без стонов и вздохов, но повернуться к сестре лицом все еще не считала нужным.

— Рассказывай подробнее, и, будь любезна, повернись ко мне лицом.

Рива не собиралась отступать от выбранной линии поведения. Ее сестра была хорошей девушкой, но слишком избалованной вниманием родителей. Она росла болезненной, мама, помня о судьбе сына, с девочки пылинки сдувала. И все равно младшенькая болела. Пока не попался толковый доктор, Аркадий Зильберман, он и сказал, что девочка перерастет. Больше свежего воздуха и фруктов. И то и другое в Могилеве было в изобилии. И она переросла, став красивой крепкой девушкой, которая в свои пятнадцать с половиной лет уже могла кружить головы парням, их вниманием Эвочка была избалована. Но глупостей себе не позволяла, гуляя в компании молодых ребят, всегда возвращалась в дом вовремя, да и вообще, пока не попадался тот парень, о котором бы она сказала хоть что-то приятное, и вот тебе новость! Эвочка Младшенькая влюбилась! «Что это за пошесть пошла на нашу семью? Все подряд влюбляются?» — подумала Ребекка, пока Эва делала вид что вытирает слезы и повернулась к сестричке лицом.

— Я сегодня познакомилась с парнем, он новенький в нашей компании, его зовут Павел. И он такой красивый!

— И что? — Ребекка внимательно посмотрела на сестру.

— Он не обращал на меня никакого внимания! — в голосе младшенькой прозвучала нешуточная обида.

— А должен был? Может быть, у него есть девушка? — возразила сестре Ребекка, прекрасно умевшая делать из вопросительной речи утверждение.

— Тогда зачем он пристал к нашей компании? У наших ребят девушек нет, мы все вместе.

Эва надула губки, но ее сестра не обращала на все маневры младшенькой никакого внимания. Ребекка поняла, что все это, в том числе демонстративный отказ Эвочки от еды — лишь маленькие женские хитрости, на которые Эва девушка была так горазда. Ну что же, раз о больших чувствах речи не идет, то можно успокоиться. Ничего страшного не происходит. Но мешать ей сестра не должна.

— Эва! Оставь свои глупости и не мешай мне заниматься. И еще… советую тебе идти покушать, а если и не пойдешь, невелика беда, лучше аппетит будет поутру. А если продолжишь нюни распускать, я тебя отшлепаю! Говорю серьезно!

Сестра тяжело вздохнула. Против Ривки ничего не предпринять, у нее самый сильный характер в семье, это Эва понимала прекрасно. Поднявшись с тяжелым вздохом с кровати, направилась на кухню. Там она застала маму, которая обнимала старшенькую. Демонстративно тяжело вздохнула и как бы про себя заявила:

— Ну, вот так всегда: у всех любовь, а у меня сплошные страдания!

После чего с аппетитом принялась за остывшие фасолевые котлетки. Они и остывшие были так же хороши, как и горячие. Монечка наконец оторвалась от мамы и пошла спать, а Лейза решила поесть вместе с Эвочкой, тем более, что еды оставалось вдоволь. Не смотря на душевные страдания, Эва ела за двоих, и смела почти все котлеты, мама же довольствовалась овощами, не притронувшись к единственному кусочку мяса, а вдруг кто-то из девочек или муж захочет что-то подъесть ночью?

Лейза чувствовала, что Эва хочет что-то ей сказать, но на разговоре не настаивала, ждала, когда дочка выскажется сама. Но младшенькая так и не решилась на разговор. Сказав спасибо и чмокнув в щеку, пошла спать.

Тем временем Ребекка уже закончила заниматься, и как только Эва легла в постель, выключила свет. Ей не спалось. Сначала она подумала о новом знакомом — том самом интересном военном, армянине, которого встретила сегодня, ей показалось, что он заинтересовался ею. Или нет? Потом мысли вернулись к книгам. Она задала себе вопрос: нужно ли ей это? И не могла найти на него ответ.

Это было несколько лет назад, но воспоминания были еще достаточно яркие. Сразу после окончания средней школы Ребекка подала документы в Одесский госуниверситет на факультет физики и математики. Это была ее первая поездка в незнакомый город, тем более, что Одесса была городом намного больше Винницы, куда девушке довелось один раз ездить вместе с классом. Город ошарашил ее, и громадным железнодорожным вокзалом, и толчеей людей на привокзальной площади, но растерянность быстро прошла: девушка точно знала свою цель и заранее все продумала, даже то, как будет добираться до места назначения. Уточнив у приятного молодого человека, в ту ли сторону, что ей надо, пойдет трамвай, Ребекка направилась в университет. А потом, вернувшись домой, стала ожидать вызова на экзамены. Но вызов все не шел и не шел. Это было странно, очень странно. Прошел почти что весь август. Двадцать восьмого Ребекка не выдержала и поехала снова в Одессу. В среду, двадцать девятого утром она была в городе. Не смотря на солнечное приветливое утро, девушка дрожала от волнения, она не могла понять, что и почему происходит. В голове носились всякие странные мысли, но ни одна из них ничего объяснить не могла. Даже в поезде, под мерный стук колес Ребекка не могла заснуть, а наутро вообще готова была расплакаться и держалась только на одном характере.

В приемной комиссии ее встретили вежливо, но ничем помочь не смогли — ее документы не нашли. Сказать, что девушка расстроилась, это было мало, она была в состоянии, которое можно было назвать шоковым, но слез себе не позволила, она не могла позволить себе распуститься, такой уж, извините, характер. На следующий день Ребекка снова пришла в приемную комиссию. Ее документы начали снова искать и снова с таким же успехом. Она была совершенно расстроена, просидела напротив университета на скамеечке часа два-три, не менее. Она, отличница, закончившая школу с красным аттестатом, не знала, как ей возвращаться назад, в город, не солоно хлебавши, как смотреть родителям в глаза! Она встала и медленно побрела по улице Коминтерна, но тут навстречу ей вышла женщина, которую она видела в приемной комиссии. Женщина, увидев какое отчаяние отразилось в глазах идущей навстречу девушки, остановилась и произнесла:

— Послушайте, я в курсе вашей ситуации, приходите завтра к обеду, я постараюсь вам помочь.

Ребекка была около института с самого утра, но в приемную комиссию зашла ровно в два часа дня, когда солнце уже ярко сияло в зените, а жара стала невыносимой.

— Ваши документы нашлись. — Радостно сообщила ей работница приемной комиссии, с которой она вчера говорила.

— Представляете, у вас ведь красный аттестат, вот ваши документы положили в папку с рабфаковцами, а их принимают без экзаменов.

Ребекка просияла. Но в тоже время тень беспокойства не ушла с ее лица.

— А что же мне делать? Экзамены ведь закончились?

— Ну, и на вашей улице будет праздник. У нас формируются дополнительные списки для поступления в университет. Кто-то не сдал в других вузах, кто-то просто опоздал, к кому-то не пришел вовремя вызов на экзамены. Я вас включила в эти списки. Экзамены начинаются завтра. К сожалению, из-за того, что время сжато, будете сдавать экзамены через день. Сегодня вывесят списки и расписание экзаменов с номерами аудиторий. Всего хорошего!

Экзамены начались на следующий день. Первым Ребекка сдавала физику. Она знала предмет на отлично, много читала и была в курсе последних достижений науки, во всяком случае тех, о которых было что-то написано в книгах. Первый вопрос был закон сохранения энергии, второй — устройство кенотронной лампы, третий — задача, с которой абитуриентка справилась за несколько минут. Когда она пошла отвечать никакого волнения уже не испытывала. Волнение осталось позади. Билет был легким, ничего сложного для нее не было и ответ начала спокойно и уверенно, не только сформулировав закон сохранения энергии, но и продемонстрировав его на примере перехода одного вида энергии в другую, а потом перешла ко второму вопросу.

— Кенотронная лампа предназначена для выпрямлении переменного тока. Это устройство — один из видов радиоламп, которую можно отнести к мощному виду электровакуумного диода.

— Одну минуточку. — Принимающий экзамен преподаватель что-то прошептал своему ассистенту, молодой привлекательной женщине, которая кивнула и вышла из аудитории.

— Попрошу вас на несколько минут остановиться.

Ребекка растерялась, она не знала, чем вызвана заминка. Что-то происходило в стенах этого университета, что-то непонятное, необъяснимое, к науке никакого отношения не имеющее, не поддающееся расчетам и логическому объяснению. Через несколько минут в аудиторию вошло несколько мужчин и женщин, среди них выделялся один, со строгим властным выражением лица и твердым волевым подбородком. Немного позже она узнала, что это был декан физико-математического факультета Рудольф Яковлевич Берлага.

— А теперь попрошу вас начать ваш ответ с начала.

И когда Ребекка собралась и уверенно повторила ответ на первый вопрос, потом так же уверенно рассказала второй, декан Берлага задумчиво сказал:

— Вот это и есть образцовый ответ будущего студента.

Экзамены прошли быстро. Она уверенно сдала их все и набрала проходной балл. Но когда вывесили списки поступивших по дополнительному набору, Ребекка испытала еще один шок: ее в списках не было! Руки у девушки начали дрожать, потом мелка дрожь пошла по всему телу. Она еще раз просмотрела внимательно список: сначала сверху вниз, потом в обратном направлении. Дрожь прошла, а ее в списках все равно не было! И это не было оптической иллюзией или обманом! Это было грубой тупой реальностью, придавившей ее со всей страшной силой. Но отступать было не куда, да и не в ее характере было отступать. Ребекка рванулась в приемную комиссию. Она ворвалась туда, подобно тайфуну и сразу же наткнулась на ее председателя, молодого еще человека в очках с толстой оправой. Он увидел возмущенную фурию и попытался что-то сказать, но девушка не дала ему рта открыть.

— Вы что, издеваетесь надо мной? Почему меня опять нет в списках? Что это такое? Сначала неизвестно куда засунули мои документы и не вызвали на экзамены, а теперь еще вот это? Сколько же можно издеваться над человеком?

— Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь. Дайте ей воды.

Председатель комиссии провел бывшую абитуриентку к своему столу, усадил напротив себя, подождал, пока она выпьет воду и чуть-чуть успокоиться, и достал какую-то папку.

— Понимаете, вы сами во всем виноваты.

— Я? — возмутилась Ребекка.

— Выслушайте меня. Вот тут ваши требования при поступлении в университет: вы пишите, что для учебы вам нужны общежитие и стипендия. Это верно?

— Верно. У меня так складываются жизненные обстоятельства, что иначе я заниматься не смогу. Поймите меня правильно.

— Понимаю. Стипендию вы заслужили. Вы успешно сдали экзамены, набрали проходной балл, с этим проблемы нет. А вот общежитие. Все места в общежитии уже распределены. Мест нет, только-то и всего, — почти извиняющимся тоном произнес председатель приемной комиссии.

— И что же мне делать? Мне действительно нужно общежитие, мне негде будет жить, а платить за квартиру я не смогу.

— Хм…

Как-то странно и неопределенно хмыкнул преподаватель, сидевший напротив девушки. Ему показались ее слова откровенными. А отчаяние — неподдельным, потому он решился и произнес.

— Скажите мне честно: такая Ася Голдберг — это не ваша родственница? Она тоже поступила в этом году в наш университет, одесситка.

— Я никакой Аси Голдберг не знаю, это моя однофамилица.

— Честное слово? — на всякий случай переспросил председатель уже не сомневающийся в искренности слов Ребекки.

— Честное слово, — почти на автомате произнесла та, уже не надеясь ни на что.

— Тогда приходите завтра. Обещаю, что добьюсь для вас общежития, вы будете учиться.

Сколько раз слышала Ребекка за эти дни сакраментальные слова «приходите завтра». И она приходила. Она добивалась своего. И поступление было маленькой наградой за ее настойчивость и упорство.

Глава десятая. Ах да, про книги

Три года учебы пролетели быстро. Это был ничем не примечательный одесский летний вечер. Разве что, было душно.

В кабинете окно было наглухо закупорено, а дать распоряжение что-то сделать с этим Марк Григорьевич постоянно забывал.

На абсолютно лысом черепе тридцатилетнего профессора выступила испарина.

Он носил небольшие ворошиловские усики, а зрение подсело еще лет десять назад, из-за чего вынужден был работать в очках, чтобы компенсировать внезапно наступившую близорукость.

Профессор Марк Григорьевич Крейн часто засиживался в своем кабинете допоздна. Особенно когда работы было невпроворот.

Кроме учебных планов и лекций, подготовки аспирантов, он еще увлеченно работал в области топологии, в частности, разрабатывал основы анализа линейных и упорядоченных топологических пространств.

Еще он писал докторскую диссертацию, которую предполагал защищать в самом скором будущем.

Сейчас он правил статью, написанную его аспирантом, подающим большие надежды, Давидом Мульманом.

Он взял Давида в аспирантуру пользуясь каким-то внутренним чутьем, и пока что ни разу не пожалел о своем выборе.

Молодой ученый обладал острым умом и нестандартным мышлением.

Его подходы к проблемам анализа топологических пространств были даже слишком оригинальны, но профессор Крейн такого никогда не боялся.

Давид предложил применить геометрический анализ для исследования многомерных упорядоченных пространств. До этого никто подобного не использовал, и именно с этим профессор Крейн разбирался в данный момент.

В кабинет осторожно постучали, и из-за двери появилась всклокоченная шевелюра Давида Мульмана.

— Марк Григорьевич, к вам можно?

— А, Давидик, ты так вовремя, что сам себе не представляешь, заходи, дорогой, заходи.

Крейн еще что-то подчеркнул в статье, после чего, устало сняв пенсне посмотрел на присевшего и чуток оробевшего аспиранта.

— Как раз твой труд разбираю. Крайне интересная статья получается, еще не закончил, извини, но у меня уже есть ряд вопросов. И пока мы эти вопросы не обсудим, я статью не пропущу.

— Марк Григорьевич, у меня тут есть один очень важный вопрос, и сразу к статье, можно?

— Вот как? Давай свой вопрос, а мы будем посмотреть, как его решать, а то вдруг не смогу?

— Марк Григорьевич, тут есть одна толковая студентка, третьекурсница, очень перспективная. Хочу посоветоваться, может быть, стоит ее привлечь к нашим исследованиям?

— А что так? Умна или хороша собой? Если умна, то это хорошо. Если хороша собой, то это плохо. Если и то и другое, то надо посмотреть.

— Она тут ждет. Уделите ей пару минут.

— Ну что же, уделить пару минут толковой молодежи — святая обязанность профессора, тем более что ты, Давид, просто так просить не будешь. Если тебя она впечатлила… Зови.

Девушка, которая вошла в кабинет профессора, сразу произвела на него приятное впечатление. Одета была просто и аккуратно, сразу чувствовалось, что не модница и не вертихвостка.

Скромница, но есть характер. Они стали разговаривать.

Пока длилась их беседа, аспирант Мульман сидел на стуле, подальше от профессора и заметно нервничал.

Разговор профессору сразу же понравился.

Он чувствовал, что его собеседница читает намного больше, чем положено студентам по программе и интересуется математикой серьезно, имеет цепкий ум и отличную память, а это уже залог успеха.

Конечно, в топологии она ориентируется недостаточно для серьезной работы, но при ее данных это легко можно было исправить.

— Вот что, Ребекка Абрахамовна, возьмите эти две книги, прочитайте и обсудите их с Давидом Йосифовичем, а после приходите ко мне. Вам десять дней на все про все хватит?

— Конечно, Марк Григорьевич, — девушка просияла от счастья.

«Да, красивая, да еще и умная! Беда на корабле!» — подумалось профессору, пока будущей молодой математик выходила из кабинета.

— Давид, вернемся же к нашим баранам. По большому счету, думаю, эта статья должна стать центральной главой твоей диссертации. Но у тебя есть ряд неточностей, давай-ка пройдемся по ним с карандашиком!

Это была древнейшая из привычек профессора Крейна — свои замечания он всегда оставлял карандашиком, так ему было удобнее, тем более, что мыслил он быстро, а если замечал где-то ошибку или неточность, или решил изменить, то стереть и переписать какую-то формулу не составляло особой трудности.

Вот и сейчас статья его ученика оказалась у профессора на карандаше.

И когда ученые углубились в свою работу, они перестали замечать время.

Оба покинули институт уже почти под полночь, уставшие и довольные.

А Ребекка шла в общежитие, прижимая к груди книгу, которую ей дал профессор Крейн, и лицо ее сияло от радости.

Все началось пару дней назад, когда ее преподаватель Давид Йосифович Мульман попросил ее остаться после занятий на несколько минут.

Молодая студентка не знала, что может понадобиться от нее этому увлеченному математикой молодому человеку.

Он был достаточно симпатичным, но также подчеркнуто вежливым, не слишком аккуратным, что выдавало в нем человека, совершенно увлеченного своим делом, одевался несколько небрежно, а его прическу сложно было назвать прической.

И при этом он никак не мог служить предметом ее девичьих грез.

А вот преподаватель он был отменный. И Ребекка была готова к тому, что ее попросят сделать какой-то доклад, или написать реферат, она чувствовала, что ее ответы и достаточно хорошие знания предмета нравятся Давиду Йосифовичу.

Готова она была ко многому, но предложение преподавателя ее сильно потрясло.

Он предлагал ей заниматься наукой.

И не где ни будь, а в их университете, да еще под руководством самого профессора Крейна!

Девушка считала профессора гениальным математиком, восхищалась его работами и удивительной математической эрудицией.

Порой его лекции были сложными для понимания, иногда казалось, что его мало заботит, поймут его студенты или нет, и над каждой лекцией надо было работать и работать, но материал, который они давали, был, воистину, бесценным.

И вот, такое неожиданное предложение! Поначалу она не знала даже что ответить, но увидев ободряющую улыбку Давида Мульмана, согласно кивнула головой.

Он радостно потряс ее руку, после чего пообещал, что завтра-послезавтра устроит ей встречу с профессором, и если она ему «покажется», то все будет в полном порядке.

А в том, что Ребекка произведет на Марка Крейна правильное впечатление, Давид Йосифович даже ни секунды не сомневался.

Он действительно присматривался за этой девушкой — ее логичные и точные ответы его всегда поражали ясностью и простотой, а еще покорила ее манера всегда перед ответом чуть-чуть думать, как бы взвешивая то, что собирается сейчас произнести, иногда по шевелению губ можно было даже догадаться, как она строит свои логические размышления.

Ну, тем лучше, а еще один толковый молодой ученый математик Одессе не повредит!

Надо сказать, что девушка посещала профессора Крейна еще несколько раз, прежде чем он согласился взять ее в свои ученики.

Она должна была работать вместе с аспирантом Мульманом, по его научной проблематике. Это было очень интересно, можно сказать захватывающе.

Незаметно пришла сессия, после которой наступило время практики и каникул.

Но Ребекке было не до отдыха. Теперь литературой ее нагрузил Давид Йосифович.

Она должна была не только проработать литературу, но и высказать свои идеи по проблеме, перед которой ее поставил молодой аспирант.

Это был своеобразный тест, но на уже значительно более серьезной уровне.

Эту проблему, частное решение довольно известной теоремы по топологии, Мульман нашел еще год назад, его статья по данному вопросу уже лежала у Крейна, но у того пока еще руки не доходили до этого материала.

А теперь Давиду было интересно, как с этой проблемой справится молодая девушка из Могилева-Подольского.

Пусть даже не справится, но он будет видеть, как она мыслит, в каком направлении двигается. И тогда станет окончательно ясно, будет ли со всего этого толк.

Надо сказать, что Ребекка работала все лето над книгами и конспектами.

И ей не хватало материала. Однажды она ездила в Винницу, в областную научную библиотеку, но и там не нашла нужной литературы, пришлось ехать в Одессу, там сумела найти необходимый материал, а к середине августа она внезапно поняла, что с решением сложной математической задачи у нее ничего, абсолютно ничего не выходит.

Девушку охватило отчаяние.

Она не знала, что делать и была готова плакать, а заставить ее плакать было очень и очень непросто.

Как ей казалось, на научной карьере смело можно было поставить крест.

Она не справлялась, и свет ей был из-за этого немил.

Принять вызов и не справиться — это было ниже ее достоинства, но впервые она ощутила, что и ее силам может быть предел.

И все-таки она не сдавалась. Снова села за книги и стала искать ответ, искать, несмотря ни на что.

Ответ пришел ей ночью, во сне.

Она проснулась в три часа ночи, включила свет, от чего проснулись сестры, и смотрели с ужасом, на то, как их сестра что-то быстро записывает в тетрадке.

Набросав три ряда формул, скрывавших решение задачи, Ребекка безмятежно заснула и проспала почти до полудня. И никто не решился ее будить.

В конце августа Ребекка снова приехала в Одессу.

Она показала Мульману свое решение проблемы и тот просиял.

Это было свежо и оригинально.

Даже он, который в топологии собаку съел, вынужден был снять шляпу перед этим оригинальным решением.

Конечно, в формулах была одна небольшая неточность, которая ничего не решала, он сразу указал на нее своей толковой ученице, но была и глобальная ошибка, которую Ребекка совершила только лишь потому, что не была знакома с переводными статьями, которыми сам Мульман, конечно же, обладал.

Чтобы девушка поняла, в чем она ошиблась, преподаватель ознакомил ее с ценными материалами прямо у себя в кабинете.

Он видел, что Ребекка искренне расстроилась, и тут же бросился ее утешать.

По его словам, она была создана для научной работы, ей светила прекрасная карьера и огромные успехи.

С ее упорством, трудолюбием и оригинальным светлым умом в математике можно свернуть горы.

В сентябре Крейн защитил докторскую, а в октябре Мульман кандидатскую.

Ребекка терпеливо ждала ноября, когда ее руководители освободятся, и можно будет приступать к серьезной работе.

К сожалению, жизнь внесла свои коррективы в ее планы.

Кто знает, как дальше пошла бы жизнь Ребекки, что ждало ее, какие люди, встречи, судьбы, но все изменила телеграмма, которую она получила пятого октября поздно вечером.

Моня сообщала, что отец сильно болеет уже три недели и находится при смерти.

Ей не хотели сообщать, но теперь ей нужно приехать. Отец! Это слово стучало в ее висках всю ночь, которую она провела без сна.

Шестого утром, оставив в деканате заявление, Ребекка выехала в Могилев, а уже вечером была дома.

К сожалению, дела у отца были неважными. Старшая сестра, которая уже работала учительницей, только разводила руками, мол, что я могу сделать.

И Ребекка поняла, что ей все придется брать в свои руки. Решение пришло так же быстро, как приходят телеграммы из одного города в другой.

Она повезла отца по врачам, наконец нашла того, кто смог внятно объяснить, что с отцом и как его лечить.

Лечение предстояло долгим.

Проблемы с легкими были непростыми, а тяжелый труд на виноградниках еще больше усугубил ситуацию.

Тем более, что Абрахам был из тех людей, которые к врачам обращаться не любил, вот, пока совсем не стало все плохо.

И Ребекка оставила отца на еще несколько дней на сестру, а сама отправилась в Одессу, где написала заявление о переводе на заочное отделение.

В Могилеве она устроилась работать учителем в первую школу, а сама продолжала выхаживать отца, которому кроме лекарств нужен был хороший уход, а маме с этим справится было сложно.

А еще через неделю в Могилев пришло письмо от Давида Мульмана.

Когда все происходило, его в Одессе не было, на кафедре его ждало письмо от Ребекки, и вот он написал ей ответ, уговаривал не бросать науку, вернуться к учебе, продолжать работать с ним под руководством Крейна.

А еще через два дня Ребекка получила посылку с тремя книгами, которые ей предстояло проработать.

Она боролась за жизнь отца до весны.

Как ни странно, но весной ему стало лучше, он смог вернуться на работу в совхоз КИМ, а Ребекка продолжала учительствовать и переписываться с одесским преподавателем, который не терял надежды вернуть ее в науку.

Он еще дважды присылал девушке книги, которые та тщательно прорабатывала.

Она была очень ответственной и привыкла все делать хорошо.

Ее конспекты и заметки по прочитанным книгам отправлялись в Одессу и возвращались оттуда с комментариями Давида Йосифовича.

Но Ребекка прекрасно понимала, что оставить семью не сможет, слишком тяжелым было материальное состояние после болезни отца, и такое дистанционное научное общение не сможет продлиться долго.

А позволить себе заканчивать стационар и поступать в аспирантуру она уже не могла.

Для нее семья всегда была на первом месте. Засыпая, она точно представляла себе, что эта тетрадка, которую она отправит вместе с книгами в Одессу, будет, скорее всего, последней.

Ведь и у Давида Мульмана терпение не железное, не правда ли?

Глава одиннадцатая. Войне — время, потехе — минута

В этот день время тянулось медленно, как в полдень тень саксаула. Все неотложные дела были сделаны, мелких не осталось, а все остальное требовало времени: чему-чему, а умению ждать армия учит крепко и надежно. Впрочем, жизнь тоже состояла из череды ожиданий и надежд, а потому умение ждать и не терять надежду было одним из самых главных в жизненном опыте молодого политрука.

— Аркадий! — он оглянулся. Река неслась быстро, как будто текла где-то в горах, ее черные воды несли в себе тепло быстро уходящего лета. В воде лениво отражались облака, почти такие же белые, как и на небе. Только вот зовущий его не отражался. А румынский берег отзеркалило так отчетливо, что можно было пересчитать ветки ивняка, опустившего свои зеленые косы к воде.

— Аркадий! — молодой голос уже явно приблизился. Молодой политрук обернулся и посмотрел наконец-то вглубь огороженной территории. Он знал, кому голос принадлежит, но так не хотелось отрываться от созерцания текущей воды, что пришлось сначала стряхнуть с себя оцепенение и только потом ответить на приветствие отправленного за ним дежурного. Это был лейтенант Иван Громобой, из Рязани. Почему-то именно с ним у Аркадия завязались самые настоящие дружеские отношения. И только Иван мог окликнуть его по имени, так просто, даже будучи на посту дежурного по части.

— Да, Ваня, что случилось? — Аркадий широко улыбнулся идущему к нему командиру.

Иван Карпович Громобой был высоченного роста, почти под два метра, брился налысо, как он сам говорил, под Котовского, да, его отец служил у Котовского, поэтому и усики Иван завел точь-в-точь, как у любимого комбрига: две отвесные черточки у носа. На его широкоскулом лице с прямым грубым носом и при всей его огромности такие усики казались чем-то инородным, неуместным, но Ване Громобою было на это наплевать: он никогда не прислушивался ни к какому мнению по поводу своей внешности. Кстати, службой своего отца — Карпа Громобоя, у Котовского, Иван гордился самым что ни на есть серьезным образом: не раз он показывал другу две старые фотографии, на которых был изображен артиллерийский расчет, которым командовал отец, а на второй — его отец и легендарный комбриг. И вторая фотография была почти что затертой до дыр.

— К командиру топай, срочно. Пришли бумаги. И еще… — он оглянулся по сторонам — тебя наш особист видеть хочет. Что-то он не в настроении сегодня. Уже третьего лейтенанта к себе требует.

Новость про особиста Иван произнес тихо, как-то приглушенно.

— Тебя тоже требовал? — уточнил информацию Аркадий.

— Так точно… Только я не понял, зачем ему понадобился. Задавал вопросы про службу, про дружбу. А потом попросил тебя найти.

Аркадий еще раз взглянул на реку, скользнул краем глаза по прибрежным кустам, густо покрывавшим высокий украинский берег, на пойменную отмель, что на том, румынском берегу… Надо было идти. Сначала к командиру. И не потому, что особист может и подождать, а потому что командир — это командир. И если вызывает, значит что-то важное.

Иван за своим другом не пошел, только проводил взглядом товарища, посмотрел на реку — ничем его Днестр не вдохновил. Река как река — быстрая, в меру грязная, особенно в половодье. Тогда и страшная. Им-то тут ничего, а вот под Ямполем погранцам сколько раз приходилось подрывать ледяные завалы, чтобы дать воде спуститься через пороги, забитые до отказа спускающимся льдом. В этой местности наводнение случается два раза в году. На ледостав и на ледоход. А еще случается и по другим поводам. Лейтенант Громобой уже дважды участвовал в эвакуации населения в час половодья. Муторная работа, как-то ему не слишком нравился бурный нрав этой полугорной речушки. Тут Иван вспомнил беседу со школьным учителем Цекаловым, из-за которой его и зацепил особист. Цекалов был из осужденных, а в Могилев вернулся отсидев свой срок, но все еще был под наблюдением органов. Так вот — этот самый Цекалов утверждал, что именно с берегов Днестра стали славянские племена расселяться по всей земле Русской, что именно тут находится колыбель славянской цивилизации. Сердце славянского мира. Иван не знал, что за крамола могла скрываться в его беседе на археологические темы со старым учителем. Впрочем, учитель Цекалов был старым только на вид: ему недавно исполнилось сорок пять. Состарили его допросы и лагеря. Иван знал, что учитель был репрессирован, но ведь отсидел… Впрочем, самое интересное было под конец его беседы с особистом, когда тот, раскурив сигаретку, спросил лейтенанта самым невинным образом — знал ли Иван, что репрессированный учитель сделал запрос на проведение археологических раскопок на берегу Днестра, мол, там, по его расчетам, должны быть следы древнего славянского поселения, и ткнул корявым указательным пальцем в карту. Иван тогда внимательно рассматривал карту: судя по ней, место для поселения должно было быть удачным — река делала в этом месте большой плавный изгиб, крутые берега, так что достаточно было сделать насыпь по прямой — и селение было бы защищено и от дикого зверя, и от врага-человека. А понимает ли лейтенант, что раскопки будут совершаться прямо на виду у той стороны? И что коварный враг может передавать информацию на тот берег? И что хотел такого тайного выведать у лейтенанта Громобоя весьма вероятный враг советской власти учитель Цекалов?

Иван мысленно передернул плечами — плечи тут же повторили движение мысли, как будто озябли… что делать, если от вопросов особиста веяло лагерным холодом? А теперь вот Аркадия к себе затребовал. Особист парень молодой — выслуживается. Врагов ищет. Настойчиво ищет. Такой обязательно найдет. Дотошный, как церковный староста. Лейтенант вытащил папиросу. Курить не очень-то хотелось, но как-то нервы надо было успокоить, вот и закурил. И то ли от курева, то ли от вида реки, которая несла свои воды к морю, не обращая на людей никакого внимания, но Ваня стал постепенно успокаиваться.

А вот Аркадию спокойствие только снилось. Разговор с командиром был коротким. Евдоким Андреевич только сообщил, что план мероприятий уже утвержден, что на смотре самодеятельности будут гости, в том числе из политотдела округа. Потом переспросил: все ли выверено, проверено, надежно? А вот эти — синеблузочники из города не подведут? Не будет стыдно перед гостями? Аркадий сказал, что не будет. И произнес это с полной уверенностью и спокойствием: он знал, о чем говорил. В его привычке не было пускать что-нибудь на самотек. Он пригласил этих ребят повинуясь какому-то непонятному импульсу, может быть, из-за девушки, той самой, Ребекки. Молодой человек сам еще не до конца понимал того своего поступка, того импульса, но ведь должно быть в жизни что-то, что не поддается пониманию и логике? И все-таки он не верил в необъяснимое. Аркадию казалось, что необъяснимых вещей не бывает, что чудо, как таковое, было отменено сразу же после Октябрьской революции. Ан вот оно, что-то необъяснимо похожее на чудо. Аркадий еще раз проследил за тем, как медленно щетинки усов его командира, вслед за губами расходятся — это Могилевчик неожиданно улыбнулся.

— Поговаривают, лейтенант, что неспроста у нас будут эти самые синеблузочники, зазноба там твоя появилась? Ну что же… Посмотрим, посмотрим…

И, не дожидаясь ответа смутившегося подчиненного, командир быстро развернулся, показывая этим движением, что разговор окончен. И так и не понял Аркадий, к чему было это «посмотрим»: к выступлению агитбригады или к «зазнобе», кто его, Могилевчика, поймет?

А ведь в штабе работают люди с юмором, — неожиданно подумал Аркадий, — надо же было послать Могилевчика служить в Могилев-на-Днестре? После этой мысли волнение Аркадия улеглось как-то само по себе. Он удивился еще, что этот легкий каламбур не пришел в его голову раньше.

Вот только в кабинете особиста молодому лейтенанту сразу же стало не до каламбуров. Они были почти ровесники, особист был даже на год-полтора младше Аркадия, а потому старался набрать внушительности, что при его щупленькой фигуре и каком-то невыразительном личике, скорченном сейчас в презрительную гримасу, было сложновато. Не помогала даже остроконечная бородка, которая должна была, по идее, придавать схожести с Железным Феликсом. Ему бы еще маузер на бок — так точно карикатура на Дзержинского в буржуазной прессе. При всем этом Макар Онуфриевич Корнеев был человеком с железной силой воли и железными же нервами. Аркадий знал, с каким лицом и, как говорят тут, в Могилеве, «с бледным видом» выходят от особиста самые стойкие командиры. Рядовые же вообще боялись оного, как огня. Макар Корнеев действительно был назначен недавно и действительно настроен «укрепить дисциплину» в вверенной ему части, путем выявления тайных врагов и предателей рабоче-крестьянской власти. Этот настрой стал чувствоваться настолько явно, что многие стали жалеть, что старый особист, которого считали чуть ли не упырем, сменился новым.

— Аркадий Арамович Григорянц? Я ведь прав? — голос особиста казался каким-то глуховатым, скользким, совершенно слизким, напоминающим тропу в суглинке после проливного дождя. Да и вся его фигурка, закрученная вокруг массивного письменного стола, казалась таким же скрученным слизняком, забравшимся на твой виноградник непрошенным гостем. Однако в этом кабинете именно Корнеев был хозяином. Именно тут он распоряжался судьбами людей, которым не повезло оказаться под пристальным взором молодого защитника революции.

— Так точно. Вы просили меня зайти.

— Я приказывал вам зайти, — почти безразличным тоном произнес Корнеев. — Но вы не слишком-то спешили. Согласитесь, для комсорга части опаздывать по приказу органов не слишком-то вежливо.

— Меня вызывал к себе командир части, — Аркадий чувствовал, что начинает вскипать.

— Ладно. Ладно. Не кипятитесь. К командиру, так к командиру. Понимаю. Заняты. Очень. На пару вопросов. Ответите. И свободны.

Макар Корнеев когда становился злым ничем свою злость и раздражительность старался не выдавать. Вот только говорить начинал короткими рубленными фразами, состоящими из одного — двух слов. Он не так давно в органах, но привык, что его слушают с опущенными глазами и стараются не возражать. Кроме Могилевчика. Но даже командир части никогда не ставил особиста на место при подчиненных, только с глазу на глаз. А тут молодой парень, который в армии всего ничего, а уже нос задирает. Ничего, сейчас начнет сопли вытирать.

— Я тут анкету вашу просматривал. Кое-что заинтересовало. Присаживайтесь. Будем разговаривать.

Аркадий сел на табурет напротив особиста. Табурет — это не стул. Если следователь по зубам съездит, с табуретки упал и предмет обстановки цел. А вот стул — он и поломаться может. Так что табурет в этом кабинете самое то, как и стул хозяина кабинета, такой еще называют венским, с высокой спинкой и округлым седалом. Простой и удобный.

— Родители.

— Что родители?

— Кто ваш отец.

— В анкете указано: сапожник.

— Простой сапожник.

— Простой сапожник.

— У него никогда своей мастерской не было?

— Почему? На себя работал.

— И работников у него не было? Одного? Двух? Или пятерых?

— Когда ребенком был — помогал ему в мастерской. А работу отец делал сам. Так что я не работник. И брат меньший ему помогал. Алексей. Но не работал.

— Учился делу?

— Нет. Он сейчас в школе еще учится.

— Значит, Арам Григорьянц — простой сапожник?

— Арам Кардгян. Мы с отцом давно не живем. Фамилия матери.

— Почему расстались?

— Это у родителей спросите. Не у меня.

— Отец детям помогает?

— Нет. Он беден.

— Неужели у армян отцы забывают детей?

— Не забывает. Но помочь не может. Это разные вещи. Он был ранен в боях с басмачами.

— Вот как? — Корнеев изобразил удивленное лицо.

— Командовал отрядом красногвардейцев. Под Бухарой тяжело ранен. Трудится. Но здоровье слабое.

— И ваша мать его оставила?

— А вам-то что с этого?

— Молчать! Вопросы. Задаю. Я!..

Особист громыхнул кулаком по столу. Ему хотелось громыхнуть по роже этого молодого армянчика, наглого не по годам. Но пока что было не за что. Пока что…

— Кто ваша мать?

— Нас в семье пятеро: три брата и две сестры. Она детей растит. Подрабатывает. Шьет. Стирает. Убирает у кого надо. Как-то справляется.

— Так это ее фамилия Григорянц?

— Так точно.

— Скажите. Это верно? У армян фамилия с «ц» на конце — княжеская?

— Так говорят. Только это не так. Так раньше было. Лет сто назад.

— Так ваша мама не княжна? Бывает такое. Вышла княжна замуж за простого сапожника.

На слове «простого» Макар сделал особое ударение.

— Ее отец тоже был простой сапожник. Мать — швея. Она шить и научила.

— Кругом простые сапожники и швеи?

— Так точно.

— Хорошо. Можете идти. Но если вы что-то скрыли…

И особист Корнеев нехорошо улыбнулся — криво, зло. Аркадий тут же понял, что имеет в этом хорькообразном человечке опасного врага. Да нет. Не только врага всех в части. Но теперь и его личного врага, который еще попьет ему немало крови и нервов.

Глава двенадцатая. А может, это любовь?

Моня и Арончик встретились вечером — на следующий день после того, как молодой человек съездил за документами и какими-то вещами в Винницу. Летний вечер был ласковым, но дело уже неотвратимо шло к осени и ближе к ночи становилось холоднее. Вечерние сумерки шли откуда-то с холмов, а на румынской стороне было еще чуть светлее. Солнце практически закатилось за горизонт, окруженное нежным розовым отсветом тонких перистых облаков. Они направлялись к набережной — одной из самых красивых улиц города. Вековые липы бросали густые тени, в которых так уютно было прятаться влюбленным, стройные пирамидальные тополя, и раскидистые ивы у реки делали набережную еще более уютной и спокойной. Ветер нежно перебирал листья деревьев, создавая ненавязчивый шепоток, в который так и хочется вслушиваться. Горько пахнут поздние травы, недавно скошенные аккуратным служителем парка. И этот запах смешивается в одуряющий аромат с легкой речной прохладой, такой долгожданной в еще жаркое летнее время. Сейчас эта прохлада может показаться излишней, но влюбленным не до того. У них свои дела, которые не зависят ни от погоды, ни от государственного строя, ни от чего-то еще. И атмосфера этой поздней летней любви пропитывает набережную, как пропитывает даму высшего света аромат духов от Шанель.

Арон в ослепительном белом костюме, легком, хорошо сшитом, сидевшим на нем, как влитой. Он не был красавцем, но по мнению девушек был парнем видным и интересным. Может быть, его немного портили безвольные губы с опущенными вниз уголками, да еще крупный нос, придававшие лицу выражение постоянного ожидания неприятностей, но кто-то посчитал бы такое выражение «байроновским». В нем действительно было что-то от героев давно минувшей эпохи: деликатность, воспитанность, умение держать себя, ощущение мужской сдержанной привлекательности, и в тоже время ощущение какого-то трагического рока, который витает над ним. Ну чем тебе не Чайльд Гарольд, только в еврейской телесной оболочке?

Монечка оделась на свидание достаточно легкомысленно — она была в легком белом платьице в мелкий сиреневый горошек, в руках нервно сжимала маленькую сумочку, последний писк могилевской моды — эту сумочку Моня позаимствовала на время свидания у своей школьной подруги и теперь больше всего боялась ее потерять. Сестры называли ее еще Моня-растеряша, она постоянно что-то где-то забывала.

Ривка увидела их уже на набережной, когда они шли, никого не замечая, мимо памятника героям-революционерам, погибшим от рук кулаков. На памятник парочка также не обращала никакого внимания. «А ничего, они хорошо подходят друг другу», — заметила про себя средняя сестра. По тому, как Моня вцепилась в руку Арончика, по тому, какой легкой, даже воздушной была ее обычно чуть тяжеловатая походка, было ясно, что в душе Мони происходит действительно что-то важное, настолько важное, что сестра даже не захотела подходить к ним и мешать проявлению чувства, которое некоторые называют любовью. Ривка вздохнула. Вот, Моня, счастливая… У нее теперь есть любовь. А Рома Нахман? Ривка была уверена, что этого парня Моня не любила по-настоящему, она его выбрала, и это был трезвый голос расчета — хороший надежный парень, но не было в их отношениях любви. Неудивительно, что Ромчик сбежал, он ведь наверняка чувствовал, что-то чувствовал… А теперь… может быть именно сейчас будет то самое чудо. И Ривка опять вздохнула. Когда к ней придет это чувство: любовь?

Они шли в ее сторону. Ну куда тут денешься? Никуда, тем более что именно тут, в парке, она обещала встретиться с Валиком. После утренней репетиции он вдруг собрался с духом и пригласил наконец ее на свидание. Ребекка никогда не рассматривала Валика как ухажера — ведь она была старше его на целых три года! Нет, парень нравился ей, пусть не красавчик, зато в нем была мужская сила, уже сейчас была. Основательность. Вот именно. Основательность и надежность. Кажется, что еще надо в жизни? Но девушке хотелось чего-то большего, чем просто ощущение спокойствия, уверенности, ей хотелось любви, чтобы сердце колотилось, чтобы чувствовать душевный трепет. А трепета все не было. Нет, Валик, это не плохой вариант. Ва-лен-тин… Она в задумчивости произнесла его имя по слогам. Вот только он должен был прийти минут пять как… и как всегда, опаздывает. Ну не могла она терпеть от него эти постоянные опоздания, для ее математического педантизма такие «фортели» со стороны мужчины казались просто недопустимыми. Ну вот… они совсем рядом. Ребекка отошла чуть-чуть в сторону, так, чтобы оказаться в тени старой развесистой липы. Впрочем, она могла бы стоять прямо посередине дороги, все равно Моня бы ее не заметила, сестре было сейчас явно не до нее. И Ривка вздохнула, отчаянно завидуя тому счастью, которое Монечке так неожиданно привалило.

А Моня шла, держа под руку своего Арончика (она уже была уверенна, что это именно ее Арончик), и эта уверенность делала ее неожиданно смелой. Она прижималась к его плечу и слушала рассказ о жизни, о студенчестве, о скитаниях молодого учителя. Она не знала, почему выбрала именно его, более того, Моня понимала, что никакого выбора и не было, просто они встретились — и все, и влюбилась… С первого взгляда. Что испытывал Арон, сказать было сложно. Но, ей казалось, он тоже поглощен этим чувством. Ему приглянулась она, Моня, которая пусть и не была красавицей, но была очень привлекательной девушкой, немного полноватой, но ей эта полнота шла, ее внешность была не такой уж приметной, но именно Арон оказался тем человеком, который рассмотрел и оценил в ней настоящую красоту, и не только…

Ребекка неотрывно наблюдала за идущей парочкой, вот они остановились, как только оказались в тени ивы, растущей почти на самом берегу реки, вот взялись за руки. Надо же! Они целуются! Почему-то ей захотелось возмутиться таким наглым поведением парня, но тут же Ребекка поняла, что просто завидует сестре, а зависть не самое лучшее чувство. И в эту минуту, так некстати, появился Валик. Он был весь запыхавшийся, наверняка почти бежал, было видно, что он очень спешил, но все равно опоздал почти на десять минут.

«Может быть, он меня тоже все-таки любит, или нет? Да… любовь — это точно не математика! Ее невозможно описать никаким уравнением… Интересно, а кто-то из математиков ставил перед собой подобную задачу?» — подумала Ребекка, глядя на смущенное лицо Валентина, ожидающего взбучку за опоздание (это бывало всегда, когда он задерживался перед репетицией), потом увидела букет полевых цветов, который тот все не решался вручить, улыбнулась, и подала Валику руку.

— Давай пройдемся в сторону пристани? — предложила девушка для того, чтобы не пересекаться со старшей сестрой. И когда они уже шли по набережной, держа в руке подаренные цветы, Ребекка еще раз бросила взгляд на сестру и ее парня. А они стояли на том же месте, как пришпиленные и продолжали целоваться. Действительно, а вдруг это у них любовь? И на ее душе стало как-то неожиданно тепло и радостно.

Глава тринадцатая. Дела семейные

Абрахам не был особенно религиозным человеком. Но часто он читал Тору. Работа в совхозе занимала много времени, и в синагоге Абрахам Голдберг бывал не так часто, как пристало бы ревностно верующему человеку. Но в Бога он верил. Верил искренне, ведь если не Божий промысел, то что тогда столкнуло его с Лейзой? Что, скажите люди добрые?

Сегодня у него был особенно тяжелый день. Сказать, что Абрахам устал, было не верно, он был истощен физически и морально. И именно в такие моменты старый еврей искал утешение и ответы на свои вопросы в мудрости Торы. Почему-то неспешное чтение древней книги успокаивало его. Когда пришел, было уже поздно. Он с порога отказался от еды, даже не стал пить чай, а сразу же засел за книгу. Жена знала, что в такие минуты ее мужа трогать нельзя. Это знали и его девочки. Впрочем, пока что никого из них дома не было. Постепенно произошло то, что должно было произойти: слова из Торы принесли успокоение. Абрахам как будто бы очнулся. Словно какая-то пелена спала с его глаз. Он почувствовал в себе прилив сил. Такое случалось не часто, но иногда чтение священных свитков делало его самого сильнее. Прочитав короткую благодарственную молитву Абрахам неожиданно почувствовал сильный голод. Ну вот… все становится на свои места.

Выйдя на кухню глава семьи застал на ней Лейзу. Она хлопотала над ужином, который на сей раз был очень поздним. Все было готово, все ждало едоков, но их пока что не было. Увидев мужа, женщина тут же бросилась исполнять свой долг и через несколько минут еда вся такая горячая и свежая, уже была на столе. Еще утром Лейза сходила на базар и купила курицу, как всегда, живую, долго торговалась, пока не нашла именно то, что хотела, потом отнесла ее на птицерезку и проследила, чтобы ее разделали как полагается. Теперь еда стала кошерной. Курицу надо было постараться растянуть на несколько дней, поэтому она приготовила жаркое, в котором порезала курицу такими маленькими кусочками, что за кружками моркови и кольцами лука ее можно было и не заметить. Но аромат от подливы был изумительный, впрочем, как и всегда. Из потрошков и домашней лапши она сварила суп, который сейчас поставила перед мужем, а рядом — мамалыгу, кашу из кукурузной муки с подливой из курицы. Лапшу и хлеб Лейза готовила сама — так получалось экономнее. Надо сказать, что Абрахам никогда не резал хлеб большими грубыми кусками, а ломти резал очень аккуратно и тонко. Вот и сейчас он именно так нарезал хлеб и начал есть с аппетитом суп. Как только он поел, супруга убрала со стола тарелку и положила в чистую небольшую плошку салат из огурцов и помидоров, сдобренный в самую меру кукурузным маслом. Все это было съедено с большим аппетитом.

— Добавки не хочешь? — все-таки спросила Лейза, понимая, что если муж захочет добавки, то ей кушать будет практически нечего, ведь еще прибегут три голодные дочери, и что тогда? Но понимал это и ее муж. Абрахам кивнул головой в знак несогласия и произнес:

— Спасибо, сегодня было необычайно вкусно. Ты превзошла сама себя. Я наелся.

В их семье так уж было заведено, что именно Лейза распределяла еду, рассчитывала порции, стараясь растянуть продукты, которые покупались на базаре или выписывались мужем в совхозе на самый возможно длительный срок. Девочек надо было еще одевать и учить, хотя Ребекка и Монечка уже работали, и их деньги помогали семье, но пока они жили очень скромно, хотя намного лучше, чем тогда, когда старшие сестры учились. Дать образование им двоим было непросто. И все-таки Лейза так привыкла отказывать себе почти во всем ради девочек, что не могла и мыслить, что в жизни может быть как-то по-другому. Нет, они действительно стали жить лучше. И два раза в неделю Лейза готовила мясо, и каждую неделю покупала курицу, и фрукты были на их столе, не только каши и овощи. Но вот эта приобретенная привычка экономить и самой лично распределять еду у Лейзы осталась. Как часто она сама оставалась голодной, особенно если кто-то из девочек просил добавку. И как она могла им отказать? Она ведь все время на кухне. Там отхватит крошку, там попробует, там что-то перехватит, вот и почти сыта. А муж постоянно на работе, ему нужно дать еду с собой, а девочки растут — им тоже надо хорошо питаться. Но что-то сегодня ее Абраша слишком уж устал. Что-то с ним не то. Не заболел ли? Болезней Лейза боялась больше всего. Потеряв едва родившегося сына, стала боятся еще больше. Поэтому, когда она обратилась к мужу, в ее голосе звучало неподдельное беспокойство:

— Абраша, что с тобой, ты не заболел? Может, тебе нужно что-то?

— Нет, Лея, зачем ты так решила? Я здоров. Устал просто немного. Погладив ее по седой голове, Абрахам замолчал. Но потом решил, что все равно от жены беспокойства не скрыть. Так зачем притворяться?

— Вчера забрали Коваля.

— Это ваш агроном?

— Да.

— И что теперь?

— И теперь все будет так же… Что теперь? А что можно изменить? Остается только надеяться. И молиться.

И Абрахам замолчал. Лейза присела на краешек стула. Теперь ей было понятно странное состояние мужа. Всегда полный оптимизма, даже уставший, Абрахам никогда не опускал руки, а теперь он был прижат, приплющен, почти физически ощущая на себе удар неизвестной, но такой неотвратимой, угрозы. Кто знает, на кого укажет Михайло Коваль, и кто после этого еще окажется врагом в их небольшом совхозе, на кого упадет страшный меч пролетарского правосудия? А вот вспомнят Абраше его ученичество в лавке, что был приказчиком, что тогда? А ведь могут? Могут! И Лейза просто взяла руку мужа в свою, и так они сидели, довольно долго, пока мужчина не почувствовал, что это молчаливая и простая поддержка жены его совершенно успокоила. Тогда он встал и пошел спать. А Лейза осталась встречать девочек, которые все еще где-то гуляли.

Первой прибежала Эва. Было еще не очень поздно, Лейза несколько раз выходила на улицу и видела Эву в компании местных ребят. Они были все знакомые, за эту компанию Лейза не беспокоилась. Ведь Эвочка была очень молода, но пока что опасаться было нечего. Просто мама хотела, чтобы дочка была вовремя дома. Девочка поела, как всегда, быстро и молча, и умчалась спать, поцеловав маму в щеку.

Лейза чувствовала, что мужу тяжело, что ему нужна ее поддержка, но сила привычки: подождать, накормить, уложить держала ее на кухне. Чтобы скоротать время ожидания, достала краюху хлеба, которая осталась еще со вчерашнего ужина, смазала ее остатками смальца, и поставила воду. Она редко пила чай. Но сейчас захотелось именно его. Почти автоматически она посолила еду крупной солью, и стала есть, практически не ощущая вкуса. Женщина была в тревоге. Она тревожилась за мужа, за девочек, за всех, точнее, за семью. Она знала, что когда Абраша обращается к Торе, начинает читать религиозные книги — ему плохо, он ищет поддержки у Бога. Они не были слишком религиозными людьми, фанатично исполняющими все предписания и правила. На их столе бывала свинина, когда ничего более из еды нельзя было достать, и рыбу часто тушили в сметане, а по субботам муж ее работал, как и вся страна. Но праздники они всегда праздновали всей семьей, и Лейза готовила так, как полагалось, и читали Тору, и пили вино, и вспоминали предков, и слушали истории еврейского народа. Мальчика в их семье не было, поэтому роль мальчика выполняла Ребекка. Она помогала отцу в праздничных вечерних служениях. И как бы ни было сложно, но на Хануку девочек одаряли деньгами, а Лейза пекла ханукальные пончики. И маца на Пейсах, и пятничные вечерние службы, когда никто из девочек никуда гулять не шел — все это было. Лейза не слишком понимала Тору, хотя Абрахам и пытался растолковать ей какие-то главные моменты философского и религиозного учения иудеев, но ей хватало домашних забот, семьи, а вот муж вчитывался в священные книги внимательно и серьезно. В силу этого Лейза не осознавала силы угрозы, нависшей над ее домом: Абрахам был дружен с Михайло Ковалем, их связывали не только деловые отношения, они часто разговаривали, Коваль был знающим агрономом еще той, дореволюционной закалки, и Абрахам жадно впитывал те не книжные знания, которыми тот охотно делился. Книги — это хорошо, но опыт — это еще лучше. И теперь, если Коваля взяли, то могли добраться и до ее мужа. Ни Лейза, ни Абрахам не знали, что на сей раз беда обошла их семью стороной. На ночном допросе сердце уже пожилого человека не выдержало — оно разорвалось, мгновенная смерть произошла тогда, когда следователь еще не успел даже приступить к пыткам, к его сожалению, подследственный контрреволюционер не успел подписать ни признания, ни других показаний. Умер слишком рано. Даже осудить его не было за что. Тело, на удивление, выдадут родственникам и даже дадут похоронить по-человечески. Но это случится только послезавтра. А пока что…

Теперь еще и девочки. Монечка. Такая хорошая, добрая, пусть и своенравная немного… Почему ей так не везет с парнями? Уже с третьим рассталась. И это за последние два года! Конечно, Рома ей не пара, они слишком разные люди, но тот, второй, он-то почему ее оставил? И с кем она встречается сейчас? Господи! Пусть только на этот раз ее не обидит судьба! Лейза еще больше задумалась. Из всех дочерей, получилось так, она больше внимания и заботы уделяла Эве, младшенькой. Та была ее любимицей, может быть, потому что больше других напоминала ее саму в молодости. Абрахам как-то невольно выделял Ребекку: даже то, что во время молитв именно Ребекка, а не старшая, Моня, выполняла роль мальчика-помощника, ей это уже говорило о многом. Вот и получалось, что Моня была в чем-то обделена их общим вниманием, нет, они оба ее любили, но чего-то ей не хватало, чтобы чувствовать себя уверенной в жизни, чего-то такого маленького, но такого важного. И чем ей помочь? Надо бы поговорить с дочкой. Но Лейза никогда не была докой в проведении душеспасительных бесед. Приготовить пищу, покормить, проследить за чистотой, проверить и подлатать одежду, что-то сшить своим девочкам: они никогда не покупали одежду, все шила она сама, это все Лейза могла, а вот поговорить… Разве что обнять, приласкать, успокоить, но как ее успокоить? Она ведь уже взрослая.

Глава четырнадцатая. Размышления

Сказать, что разговор с особистом, больше напоминавший допрос без рукоприкладства, дался Аркадию легко — это цинично погрешить против истины. Парню приходилось постоянно сдерживать горячую, быстро вскипавшую кровь, так и хотелось бросится на эту противную рожу товарища Корнеева и задать ему приличную трепку. Учитывая, что были они в немного разных весовых категориях, осуществить мгновенную месть у политрука получилось бы… вот только последствия…

А в последствии ты, друг, оказался бы под следствием…

Надо было все-таки успокоиться. Это у особиста работа такая — бдить и врагов выискивать. Пусть я знаю, что я не враг, но Корнеев-то не знает. А должен был бы знать. И все-таки, почему он так меня расспрашивал? Неужели я где-то проговорился? Кому? Кто знает что-то про мою семью? Нет… Никому ни слова не говорил. А ведь Корнеев за правильную ниточку потянул. За семью. У отца была небольшая сапожная мастерская. Он не только чинил обувь, но и шить умел хорошо. И работники у него были. Были. Не только сыновья помогали ему в нелегком деле, заодно осваивая уроки трудолюбия, упорства, умения делать руками тонкую, сложную работу. Еще учились слушаться, подчиняться, учиться. Без этих качеств умения в сапожном деле не добиться. А вот мама видела для них другой путь. Она хотела, чтобы дети получили образование. Стали учеными людьми. Нашли свое место в жизни. А не только шили и латали обувь. Мама видела их будущее совершенно в другом свете. И когда Аркадию пришло время выбирать дорогу в жизни, именно Анаит настояла на том, чтобы он поехал учиться в Ташкент. Отец не был против. Странно — жесткий, смелый, порой жестокий, но справедливый, в отношениях с женой этот задира и самодур становился нежным и мягким. Как ни странно, но верховодила в семье именно она. Характер мамы оказался на поверку куда как жестче и сильнее характера отца. Наверное, сыграло в этом роль и то, что она действительно была княжеского рода. Ее мама — дочь небогатого карабахского князя из старинной крепости Шуша вышла замуж за сапожника. Да… такая судьба. И бабушка Аркадия была самой настоящей княжной. И фамилия ее — княжеская. Вот с этой самой буквой «ц» на конце. И муж его мамы имел мастерскую, и имел нескольких подмастерьев, был человеком не бедным, но и не самым богатым. Но содержать княжескую дочку имел возможность. Их семейная идиллия длилась недолго. Когда к деду Аркадия пришел подмастерье-арзейбаджанец и сказал, что к городу идут турки и татары (так местные называли азербайджанцев, живущих около Каспия), и что будет резня, их семья снялась с насиженного родного места и уехала в азиатские пустоши… После долгих скитаний они оказались в Коканде. Княжескую фамилию Анаит получила от матери, и при замужестве осталась на ней. И именно она решила, что им, детям, надо оказаться на ее фамилии. Сапожная мастерская Аголума делала их анкету для поступления на учебу непригодной. А вот пусть княжеская фамилия матери (а кто знает эти нюансы в Коканде, а тем более в Ташкенте?) и ее работа батрачкой, когда она по найму обстирывала и обшивала, убиралась в домах богатых людей, это для поступления детей было более чем правильно. И Аголум промолчал. Кто знает, какие мысли терзали этого стойкого и сильного мужчину, про подвиги которого в годы гражданской войны рассказывали соседи, но он так любил свою Анаит, что опять промолчал. И только когда она забирала детей, чтобы переехать в Ташкент и помогать Аркадию учиться, он не выдержал. Он уговорил жену оставить с ним младшего сына, помощника, самого покладистого из троих, чтобы перед людьми как-то выглядеть достойнее.

Но как мог догадаться про эти нюансы особист? Или не догадался, а хочет взять на испуг? Говорил ли Аркадий с кем-то про это? Нет. Молодой человек никогда не напивался, немного выпить мог, но напиться… поэтому не было на его памяти таких моментов, чтобы перестал контролировать себя и молол языком, что ни попаду. Да и по характеру Аркадий не был человеком слишком разговорчивым и общительным, он был немногословным, сдержанным, умеющим держать эмоции при себе, хотя горячий армянский темперамент нет-нет, да и пробивался наружу. И все-таки нет… ни с кем, никому, ничего… даже полслова!

Интуиция? Неужели у особиста такая интуиция? И кругозор? Скорее всего, его кто-то просветил по поводу фамилии. Скорее всего. Но что он может сделать мне? Я в анкете все указал так, как и должен был. Нет, нет, нет… это только провокация и ничего более чем провокация — берет меня на понт, как мальчишку какого-то, хочет, чтобы я вспылил, чтобы был повод открыть дело. А так у него повода нет… Понимаю, почему Громобой был в таком паршивом настроении, да, с этим хлыщом надо держать ухо востро. Аркадий посмотрел на часы: через два часа он хотел быть на репетиции синеблузников. Интересно, а кто Могилевчику-то доложил про мое увлечение? Да и увлечение ли это?

Аркадий опять стал вспоминать, говорил ли кому-то про свои чувства к молодой девушке. Нет, не говорил — никому и ничего. Он себе признаться не мог, что возникло какое-то чувство большее, нежели дружба. И ей — ничего, ни слова, ни намека, ни полслова… Ничего… Интуиция? Вот тут Аркадий мог согласиться со своим внутренним голосом. Была в его командире, кадровом офицере еще царской закалки какая-то сила, которую можно было назвать интуицией. Казалось, он понимает человека еще до того, как тот начинает говорить. Хороший командир — это еще и сильный человек, а Могилевчик был человеком по-настоящему сильным.

Глава пятнадцатая. Неудачное свидание. Удачное свидание

Ребекка пришла домой в абсолютно расстроенных чувствах. Она ничего толком не понимала. Вроде бы свидание. И почему это Валик, всегда настойчивый и целеустремленный вдруг становится рядом с ней таким совершенно безвольным мямлей? Что он хотел сказать? И ни слова толком не произнес. Они почти три часа гуляли по засыпающему городу, вдоль набережной, на которой заметны были только парочки влюбленных. И вдруг такая робость. Он что, не может сказать о своих чувствах? Или у него чувств нету? Из этих трех часов они не проговорили и получаса, остальное время Валик вздыхал, поднимал к небу глаза и вел себя, как страдающий влюбленный из плохонькой оперетки.

Чего он боится? А чего хочу я? — неожиданно спросила себя девушка. — А хочу ли я этого признания? Допустим, он влюблен. Ну, не допустим, точно влюблен. Но люблю ли я его? Нет, нет. Еще раз нет, только дружеские чувства! Как друг он меня устраивает. Но как муж, как человек, которого я хочу видеть рядом с собой — нет, нет, и нет! Пожал руку на прощание. Мог бы хотя бы сделать попытку поцеловать. Пусть только в щечку. Но попытку сделать был обязан! Не факт, могла бы на него и разозлиться, и пощечину влепить, если бы разозлилась, а я бы точно разозлилась, но он-то должен был попытаться!

Ребекка знала, что была девушкой видной. Не писаная красавица, она была красива особой красотой, которую нельзя было не отметить. И дело тут не только в «красоте молодости», как говаривал один английский писатель, нет, она была красива независимо от возраста, но на ее красоту накладывал отпечаток и ее характер, который делал ее красоту более подчеркнутой, даже немного резковатой. У нее были поклонники. И не только в Могилеве. В Одессе тоже. Там, в Одессе, она выслушала и первое признание в любви, и первое предложение руки и сердца. Конечно, это не был Марк Крейн, и не ее любимый преподаватель Елпифидор Анемподестович Кириллов, а все тот же Давид Мульман.

Причем он сделал ей предложение достаточно неожиданно. Это случилось после того самого институтского комсомольского собрания, на котором Кириллова заклеймили как врага народа. Ася Шпак, которая училась курсом младше Ребекки, написала заявление в деканат, что преподаватель Кириллов враг народа, что преподает буржуазную дисциплину, что учит студентов ненависти к советской власти, а не предмету. Ася была активной комсомолкой, но не самой толковой студенткой, экзамены сдавала с трудом, и если бы не ее комсомольская деятельность, могла бы не сдать даже первую сессию. А вот на Елпифидора Кириллова эта ее общественная активность никакого впечатления не произвела. Ему нужны были знания. Знания, которые он давал студентам в полном объеме, но от студентов он требовал этих же знаний в ответ на его старания. А вот Ася, которая уже завалила все зачеты Кириллову, подготовила ему свой ответ, как говорилось тогда «наш ответ Чемберлену». Конечно, все ее обвинения были высосаны из пальца, но время было такое, что обвинить человека было проще, чем обелить, объявить врагом лучше, чем объявить другом. Вот и получилось, что один за другим студенты-комсомольцы, друзья и подруги Аси Шпак, выступали и клеймили преподавателя Кириллова самыми резкими выражениями. Молодость не выбирает выражений, она не дипломатична, она привыкла рубить сплеча. И тогда Ребекка взяла слово. Она говорила не так долго, как другие. Но говорила веско и точно. Ее великолепная память помогла ей в выступлении. Она не только утверждала, что Елпифидор Амнеподестович Кириллов прекрасный преподаватель, она доказывала это точно так же, как доказывала бином Ньютона. Она на память цитировала отрывки из лекций Кириллова, говорила о его семинарах, о той рабочей атмосфере, которая всегда была в аудитории, когда туда входил именно этот преподаватель. Она говорила только по делу, но очень точно и эмоционально. И после этого выступления все ей аплодировали стоя. Конечно, ни о каком осуждении Кириллова быть уже не могло. Ася Шпак была вынуждена перевестись в другой институт, и не потому что ее начинали травить преподаватели, этого как раз не было, она сама не смогла пережить своего публичного унижения и позора. Как ни странно, это выступление Ребекке впоследствии не вылезло боком, и кто знает, почему, может быть из-за того, что она вынуждена была оставить учебу? Именно после этого собрания Давид и провожал ее к общежитию. Оно располагалось от главного корпуса на Французском бульваре, где проходило собрание, достаточно далеко — на Елисаветинской, точнее, на пересечении Елисаветинской и Конной, почти напротив театра, в старинном здании, переоборудованном под общежитие уже после революции. Надо было пройти в самое начало Французского бульвара, пройти через парк, выйти к бывшей Таможенной площади, подняться по красивой лестнице мимо Археологического музея к знаменитому Оперному театру, и только потом уже через горсад можно было попасть на Елисаветинскую. Но Давид выбрал почему-то совершенно другой маршрут. Они пошли, как обычно, почти в самый конец Французского бульвара, потом свернули на Итальянский, который выходил к железнодорожному вокзалу. Не доходя до вокзала свернули на Гимназическую, а уже оттуда не на Малую Арнаутскую, как привыкла ходить Ребекка, а на Пантелеймоновскую, а уже оттуда только на Преображенскую. Пройдя утопающий в зелени Свято-Преображенский собор, они свернули в городской парк. Именно там Давид и сделал ей предложение руки и сердца. Она долго колебалась, не зная, что ей ответить. Давид нравился ей, очень нравился, но она так и не была уверена, что любит его. Уважает — да, нравится он ей — да, пусть не красавец, но умница, настоящий интеллигент, каких мало, воспитанный, образованный, деликатный, казалось бы, что еще надо? А вот сердце не екнуло, не сжалось в груди, не застучало бешено и стремительно. Значит, ничего, кроме уважения? А как же тогда любовь? И с кем поговорить про это? Кого спросить? Мама далеко, да и стыдно ее о таком спрашивать, подруги, тоже не выход, хорошо если не подскажут, а могут просто посмеяться. Надо надеяться только на себя. И все-таки ей было приятно. Очень приятно. И они долго стояли, держались за руки, и был первый в ее жизни поцелуй. Ребекка обещала подумать. Давиду предстояла защита и она считала, что не должна его отвлекать от такого ответственного и важного дела, а потом пришло письмо от родителей, в общем, все как-то так сложилось, и Давид потом писал ей, и говорил о любви в письмах, и присылал книги. Но как-то, со временем, письма стали приходить реже, любовный пыл в них постепенно угасал, чувствовалось, что что-то происходит. Потом пришло письмо о том, что Давид собирается в ближайшее время жениться. Ребекка не ответила на это письмо, но книги, что было удивительнее всего, продолжали приходить.

Было еще одно предложение. И еще более неожиданное. Как только Ребекка устроилась на работу в школу, ей предложение сделал Марк Ройзман, учитель музыки в ее же школе. Но его ухаживания, как и предложение, сделанное почти что в пылу отчаяния, Ребекка гневно отвергла: Марк был женат, у него был ребенок, которому только-только исполнилось два годика, и девушка не считала возможным даже подумать о том, чтобы разрушить семью. Это, не говоря о том, что Марк Давидович Ройзман никакого интереса, как мужчина, у нее не вызывал. Слишком слабохарактерный, слишком мягкий, слишком уж артистичный, чтобы быть по-настоящему искренним. Нет, он даже отдаленно не походил на идеал ее мужчины. Ребекка задумалась о том, кто же на самом деле для нее стал бы идеалом мужчины. Нет, не Сталин, что вы, не Ворошилов, тем более не Каганович, она их уважала, ценила, но не идеализировала, а вот отец… Отец! Именно он был для девушки тем самым идеалом, на который должен был похож ее будущий муж. И кто тому виной, что она этот идеал так и не встретила?

Лейза молча накормила дочку, которая съела еду как-то автоматически, погруженная в свои не совсем веселые мысли, мама не решилась расспрашивать Ривку о том, что накипело в ее душе, выслушала почти равнодушное «Спасибо. Все было очень вкусно», и стала ждать старшенькую, пребывая в том же, смятенном, состоянии души.

Моня не пришла, а прилетела, глаза ее были полны радости и счастья. Увидев маму, она радостно уткнулась ей в плечо и сказала:

— Мамочка, я влюбилась.

— А что он? — просила Лейза, крепко прижимая к себе дочку.

— Он сделал мне предложение, прямо на третьем свидании, представляешь? Сказал, что жить без меня не может, что любит. Он сказал, что первого сентября придет просить моей руки.

— Почему первого?

— Мама, это такой учительский праздник, ему хочется, чтобы и это событие осталось для меня праздником на всю жизнь.

— Ты уверена, что он это да?

— Мне кажется, что я знаю его всю жизнь. И что лучше мужчины не бывает. Я в этом уверена. — Она подняла глаза к потолку, и практически сразу добавила: — Да, уверена!

— Будем смотреть, доча…

— Да… я кушать не буду, спасибо, мама.

Монечка пошла спать, а Лейза подогрела еду, ей как раз кушать очень сильно хотелось. Впрочем, вкуса еды она не чувствовала. Никогда еще дочь не была такой счастливой. Неужели на ее улице будет настоящий праздник? Надо подумать о свадьбе. Свадьба, пусть даже скромная, это все равно расходы. И как можно больше узнать об этом парне и его родственниках, ведь это важно, с кем в родстве мы будем состоять.

Тут на кухню вошел Абрахам. Он очень редко просыпался ночью, но эту ночь спал очень плохо, а жены под боком не было.

— Ты еще не спишь? Слушай сюда, надо ложиться, если кто не пришел, поговорим поутру.

— Нет, Абраша, все пришли. Мне что-то не спится. Монечка выходит-таки замуж.

— Этот ее новый?

— Он самый.

— Таки так и надо. Это хорошо. Идем.

И они пошли. Лейза почувствовала, что мужу нужна ее ласка, что случалось уже не так часто, как раньше, но каждый раз это было для нее настоящим праздником. Тем более, сегодня.

Глава шестнадцатая. Бурная репетиция

Машины в город как назло не было. Аркадий вышел из расположения части немного с запасом, он не любил опаздывать, всегда старался прийти точно в срок, а для этого не грех было иметь небольшой люфт времени. Горячность характера и пунктуальность, доведенная до абсолюта — вещи вполне совместимые в одном характере. Политрук надеялся остановить какой-то транспорт по дороге в город, но если бы не получилось, он не расстроился бы, именно для этого и нужен был т. н. «ефрейторский зазор». Пара километров туда-сюда, это дело солдатским ногам привычное. Он шел на репетицию с несколько смешанными чувствами. Осознавая, что Ребекка его сильно зацепила, размышлял, может быть, по-настоящему влюбился? Аркадий пока что только прислушивался к своему чувству, он еще не был уверен в нем, но что-то изменилось в нем, даже Могилевчик заметил это… Аркадий ничего не понимал. Пока он все списывал на проницательность командира, который не раз удивлял его своими выводами и решениями. И всегда этот упрямый белорус оказывался прав!

Он шел мимо беленьких глинобитных домов Серебрии. Его всегда удивляли украинские мазанки. Они мало чем отличались, вроде бы, от глинобитных домов Коканда или Ташкента, но все-таки отличия были настолько разительны, что не могли не бросаться в глаза: заборы из дерева, которые тут называли «штахетником», соломенные крыши, чего на жарком Юге и в помышлениях быть не могло, но такая крыша защищала и от дождя, и от холода, аккуратные садочки около хат, которые так не походили на сады Коканда. Сады его детства. И всюду колодцы с водой. Настоящая роскошь. Они тут живут и не понимают, насколько благословенна эта земля, напоенная водой! Они воспринимают воду как должное, но только мы, выросшие в засушливой пустыне, знаем, что вода — дар Божий! Больше всего его поражали журавли. Которыми в большинстве своем черпали близко залегающую воду из колодцев. Простота и доступность воды была главным впечатлением, которое испытал Аркадий, приехав на Украину. Он знал, что так бывает, что в других республиках вода — не проблема, но, чтобы настолько не проблема, этого он не ожидал. И хотя, к хорошему быстро привыкаешь, а вот к обилию воды никак привыкнуть не получается. И еще… вишни… и сирень… как ее тут много! И вишен, и сирени, как любят тут ее, как заботливо высаживают около каждого дома, вместе с нарядными кустами калины. Босоногие и голопузые мальчишки, такие же, как и в Коканде, возились в такой же пыли, играя в такие же игры, только кричали при этом на своем языке, так похожем на русский и одновременно таким отличным, что порой, при общении с местными, Аркадий совершенно искренне не понимал, о чем собственно идет речь.

Пройдя мимо церкви, закрытой за ненадобностью новой властью, ему за поворотом открылся небольшой мостик через речушку Серебрийка, приток Днестра, давший свое название селу. А уже за этим мосточком начинался город. Поначалу он практически ничем не отличался от пригорода — все те же мазанки, правда, кое-где выкрашенные в голубой цвет, те же садочки, заборы-штахетники. Но вот и железнодорожный вокзал за которым, завод, тут и появились каменные здания, и начинались городские кварталы. Аркадий прошел мимо машиностроительного завода, направляясь к базару, центру городской вселенной. А уже от базара к первой школе, где собирались синеблузники, было рукой подать.

В своих душевных переживаниях Аркадий и не заметил, как дошел до тяжеловесного здания школы. На первом этаже еще шел спешный ремонт: готовились к дню знаний, как всегда, не успевали, но, обязательно должны были успеть. Директор школы уехал куда-то за дефицитными стройматериалами, которые обещали, но так и не выписали, завхоз костерил строителей так, что слушать его школьникам, да что там школьникам, учителям школьников было категорически противопоказано. Но из всего этого бардака вырастала уверенность — надо, значит, будет сделано. Аркадий прошел на второй этаж, в класс музыки, где чаще всего проводили репетиции синеблузники. Этот класс уже был приведен в порядок. Только надо было расставить парты, стоявшие высокой кучей в самом центре класса, чтобы не мешать покраске пола. Но здесь никого не было. И тут он увидел Ребекку. Она была вся в рабочей одежде, видно, что с утра занималась ремонтом в школе — ее роба была забрызгана краской и мелом. Девушка спешила, лицо ее раскраснелось, из-под платка выбивалась прядка кучерявых волос, а на щеке красовалось маленькое белое пятнышко — брызги побелки.

— Аркадий, здравствуй! Мы собрались в спортивном зале, его отремонтировали самым первым. Идем. У нас не так много времени. А работы — тьма.

— Здравствуй, Ребекка, конечно идем.

Он опять почувствовал какое-то странное смущение, а на душе одновременно стало тепло и приятно. Эта девушка похоже действительно волновала его, и эта душевное беспокойство было не таким уж и неприятным. Аркадий любил все раскладывать по полочкам. Его, конечно же, беспокоило то, что сейчас это самое разложение никак не удается. Но что делать? Ах да, идти в спортивный зал. Он располагался в полуподвальном помещении. Тут собрались все синеблузники, не только костяк команды — Есик Луферман, Мося Гурфинкель, Валик Куняев, Андрей Погорелов, Сонечка Пришвина, Петя Мочало, Ребекка Гольдберг, пришли и Маня Рассохина, Дима Вайншток, Славик Винокур и Машенька Лисицкая. В качестве приглашенных гостей были Аркадий Григорянц и Арончик Кац. На их долю выпало оценить приготовленную программу взглядом со стороны. Ривка успела быстро куда-то сбегать и переодеться в обычную форму синеблузников.

Перед началом репетиции весь коллектив собрался в круг. Положили руки на плечи друг другу и запели свой гимн. Получалось у них очень слажено и задорно. Этот гимн, гимн молодой творческой силе им был по душе. А потом начался прогон. Именно так назвал это действо Есик Луферман — творческий руководитель и идейный вдохновитель Синей блузы. С точки зрения синеблузников Есик на сей раз совершил нечто революционное — он все их небольшие сценки, диалоги и чтения, главной темой которых стала борьба с бюрократизмом, объединил единым сюжетом. Бюрократ мешает нашей борьбе с главным врагом — капитализмом. Вот стержневая идея всей постановки. И политическая обстановка, и сценки на злобу дня, и великолепные стихи Маяковского про проведение последнего заседания по отмене всех заседаний — все было подобрано точно и в тему. Была и адресная критика. А без этого ни одно выступление этого коллектива не обходилось. И все шло хорошо вплоть до последней сцены, когда надо было выстроить финальную фигуру — гимнастическую пирамиду. Пирамида не удалась. Они повторили ее еще раз и еще.

— Валик! Включайся в действие! Ты что спишь? Не куняй на месте, почему пирамида рушится? — вынужден был одернуть Валентина Куняева Луферман.

— А что ей не рушится? — после вчерашнего свидания Валя был, мягко говоря, не в духе. На парня было жалко смотреть. Всем, но только не Ребекке.

«Странно, почему он так расклеился, я-то думала, у него характер сильнее будет. Или я так ошибалась? Нет, не могла я ошибиться в человеке. Или это я так на него действую? Тем более, надо ведь и характер проявлять!» — Ребекка посмотрела на унылого парня еще раз, теперь уже чуть иронично, и произнесла:

— Что же, Валик, ты не весел, буйну голову повесил? Эй! Встряхните молодца, дело сделать до конца.

Такого от Ребекки никто не ожидал. Страстью к стихосложению она не пылала, тем более к стихотворной импровизации. Валик же стоял с раскрытым ртом, казалось, что он так и не понял, что же, в конце концов, происходит.

И что ей оставалось делать?

— Есик, дай пару минут перерыва. Я с Валей поговорить хочу, — произнесла Ребекка.

— Отдыхаем. Пять минут, и ни минутой больше! — зло и раздраженно буркнул Луферман. Он подошел к наблюдающим Аркадию и Арону.

— Что скажете, ребята. На последнюю сцену не обращайте внимания. Это Валик сегодня что-то концентрацию потерял. Ничего, Ривка его сейчас быстро на место поставит.

— Почему Ривка? — спросил самым безразличным тоном Аркадий, — они что, пара?

— Да нет, куда Валику Ривку осилить, тут без перспектив, у нее характер шо алмаз. Твердый. Он против нее как мясо против ножа. «Укрощение строптивой» Вильяма, так сказать Шейкспира, читал? Так это вот про нее. Парень-то сохнет, а ей все равно. Не ее парень. Друзья. Ладно, я тоже разболтался. Арончик, что скажешь?

— Есик честно, мне кажется, ты слишком круто берешь.

— В смысле? — Есик аж рот раскрыл от удивления.

— Ну, критика наша, в смысле, слишком острая. Мне так кажется. Может, надо градус понизить?

— Как это понизить? Ты что? А смысл тогда делать все это? Ты имеешь имена и фамилии не называть?

Арон в ответ осторожно пожал плечами, мол, понимай, как хочешь. Может это я имел в виду, а может быть, совершенно другое.

— Ну, друг ты мой ситный, от тебя такого не ожидал. Чего бояться? Мы должны вскрывать недостатки, и говорить о них честно и открыто! Так учит нас партия!

— Ну да, ну да… Но все-таки… Еся, подумай, может быть, кое-что убрать?

— А что ты скажешь, Аркадий?

— А я ничего плохого не вижу. Кроме пирамиды.

— То есть, устраивает?

— В основном, устраивает.

— А в частности?

— А в частности: пирамида!

— Понял! Всем: собрались! Начинаем!

Аркадий наблюдал, как совершенно раскрасневшийся и напоминающий вареного рака Валик Куняев вернулся к репетиции. Было видно, что нахлобучку он получил по самое не хочу, и проведенная воспитательная беседа пошла парню явно на пользу. Он действительно собрался, поменялся местами со Славиком, который и был слабым звеном в пирамиде, взяв на себя основную нагрузку, в смысле, нагрузку у основания. Физически Славик был сильнее и крупнее, фактурнее Валика, в основании пирамиды смотрелся намного интереснее. Но не тянул. То ли волновался, ведь на других репетициях удавалось, то ли сказывался недостаток опыта, но теперь Валя тянул на себе основную нагрузку. И у них получилось. Легко и просто — с первого захода. Аркадий показал Есику издалека большой палец, мол все хорошо. Ему хотелось остаться, поговорить с ними, но время поджимало, пора было в часть. Он громко извинился и быстрым шагом ушел из спортзала.

После репетиции Есик и Арон шли домой вместе.

— Арончик, дорогой, скажи мне, что тебе наступило на мозолю? Какая блоха поселилась в твоей светлой шевелюре, шо ты меня так смутил своей робостью? Я-то тебя помню совсем-совсем не таким…

— Еся. Ты меня пойми правильно. Я ведь не случайно сюда вернулся. Мне ведь светила аспирантура в педагогическом.

— И что так?

— Наша Синяя блуза оказалась средством врагов народа, которыми они очерняли советскую власть.

— Вот так?

— Именно. Меня трижды вызывали на допрос. Умный человек посоветовал: перебраться из города в район. Если далеко — решат, что сбежал, будут искать и найдут. А тут вроде и под боком и руки могут до меня не дойти.

— Шо за умные люди в той Виннице бывают.

— Знаешь, а я сейчас боюсь. И боюсь еще больше.

— Не понял?

— Я ведь Моне предложение сделал.

— Так-таки решился? Молодца!

— Молодца-то я молодца, а вот если придут за мной? И на кого я ее оставлю? А если еще ребенок? Подумай!

— Да, ситуация, брат Арончик, — и Есик в задумчивости стал яростно чесать шевелюру.

— Решил так, до первого сентября вообще ничего, жду. Потом поговорю с ее родителями. А там — распишемся, где-то после Нового года. Если до Нового года не возьмут, конечно.

И Есик в задумчивости утвердительно кивнул товарищу головой. Говорить все равно было уже не о чем.

Глава семнадцатая. Поездка в Яругу

Сегодня воскресенье. Август подходит к концу, а приближение сентября чувствуется и в небе, и в погоде, да и люди стараются как можно больше проводить времени на теплом солнце, подсознательно готовясь к наступающим холодам. Да, еще жарко, еще припекает, но чувствуется, что осень не за горами, что вот-вот и наступят холода, да и в деревьях нет той нарядной зелени, которая так украшает их в самый пик лета. Дорога, идущая между холмами, вновь внезапно выбрасывает машину к берегу Днестра, где зелень еще не чувствует легкого прикосновения осени, тут еще буйство красок, не сглаженных шероховатым временем. Влага — великая сила. Тут, на склонах приднестровских холмов, особенно с южной стороны, были самые прекрасные условия для выращивания винограда. В совхозе КИМ, который располагался в самом Могилеве-Подольском, именно насаждением виноградников и занимался Абрахам Голдберг. Это была тяжелая и кропотлива работа, которая кроме обычного трудолюбия требовала еще и определенной смекалки, инженерных и ирригационных знаний, умений работать с зелеными насаждениями, да еще знать и любить такую отзывчивую на тепло и человеческий уход культуру, как виноград. Место для виноградников совхозу КИМ выделили достаточно удобное — южные склоны холмов, окружающих город, но эти холмы были достаточно крутыми, чтобы проводить высадку винограда, надо было перед этим свершить много работы, устраивать что-то типа террас, укреплять почву, следить за тем, чтобы дожди не размывали склоны, не допускать образования оврагов. Не смотря на этот поистине адский труд, удавалось сделать многое, и в этом выматывающем труде Абрахаму пригодились те знания и навыки, как полученные еще с самого детства, так и от агронома Коваля. Родители Абрахама жили в Яруге, небольшом то ли селе, то ли городке, в котором уже несколько сотен лет все занимались выращиванием винограда. Яружские виноградари были известны на всю Россию. Когда-то, почти четыреста лет тому назад, в этом местечке помятая турками польская армия вынуждена была пойти на унизительный мир. А с середины восемнадцатого века в живописном уголке на Днестре стали селиться еврейские семьи, которые, в основном, занимались виноградарством и виноделием. Постепенно число их увеличивалось, многие виноделы производили на продажу по сто пятьдесят, а то и более двух сотен ведер вина. В девяностые годы девятнадцатого века многие виноградники погибли от сильных морозов, и сельчанам пришлось восстанавливать производство вина, потратив на это несколько тяжелых и голодных лет.

Абрахам с женой и дочерями ехал в Яругу в гости: сегодня Ицыку Гольдбергу, его родному дяде, исполнялось семьдесят лет. Исаак Гольдберг был человеком уважаемым в Яруге, известным виноделом, но еще больше его чтили как человека мудрого, пожившего, знающего законы и тору, потому часто к нему приходили за советом. И никому Ицык в советах не отказывал. Однажды его хотели сделать местным раввином. Но он отказался от столь лестного предложения — он был из другого колена детей израилевых и не мог занимать должность раввина по самим же еврейским законам и обычаям. Моисей, старший брат Ицыка и отец Абрахама, умер пять лет назад, теперь именно Исаак был старейшиной их рода, главным в семье. Абрахам очень любил дядю Ицыка, относился к нему с трепетным почитанием, считал себя многим обязанным дяде, о чем часто говорил в кругу семьи. Так, дядя Ицык был единственным, кто поддержал племянника, когда тот задумал жениться. Ведь Абрахам решил связать свою судьбу с бедной девушкой, которую полюбил всем сердцем, а родители искали для него более достойную (в материальном плане) партию. И веское слово Исаака Гольдберга предотвратило намечающийся раскол семьи. Моисей не любил, когда дети переставали слушать его и шли своим путем. Но мудрость брата Исаака сделала свое дело, а после рождения первого ребенка старый Моисей окончательно смирился с семейным положением сына.

Старый Ицык теперь был чем-то вроде их семейного патриарха. Все три сестры ехали к нему в гости с огромным удовольствием: общение с дедом, пускай и двоюродным, было для них настоящим праздником. Лейза заранее купила подарок, о котором они с Абрахамом спорили почти две недели. Муж, в итоге, принявший сторону жены, подарком оказался доволен. А вот девочки знали, что старый Ицык без подарков домой ни за что никого не отпустит. Даже в свой день рождения патриарх считал своим долгом одарить всех племянников и племянниц, в том числе и внучатых.

Невдалеке показалась Бронница, небольшое село, которое многие считают пригородом Могилева-Подольского. Бронница расположена на высоких холмах на берегу Днестра. Раньше, подводой, Абрахам ездил в Яругу через Садковцы и Субботовку — села, которые как и Бронница, и Яруга, находились на берегу Днестра, но теперь построили дорогу через Бандышовку, совсем маленькое село, расположенное на притоке Днестра — речушке Оленек. Она протекала и через Яругу, и как раз по ее левому берегу и проходила новая дорога, по которой совхозная машина въехала в село. Так получалось, что речушка, перед тем, как слиться с Днестром, образовывала глубокую лощину, яр, там и располагалось место их назначения. От этого яра и село получило свое наименование — Яруга. Место это было заселено давно и видело на своем веку не мало. Когда-то турецкие армии так прижали поляков, что гордые шляхтичи вынуждены были подписать унизительный для себя мир в этом самом селении, а было это ни много ни мало, как четыре столетия назад, в 1617-м году. Потом в этом поселении обрели вторую родину несколько десятков еврейских (сефардских) семей, перебравшихся из Испании. Из этих семей вели свой род и Голдберги. Конечно, сефардские корни — весьма условные, потому что позже было намного большее переселение еврейских семей из германских государств, и в Яруге, как и в Могилеве евреи говорили на идише. Что заставило их осесть именно в этом месте, сейчас доподлинно никому неизвестно. Нет, почему евреи бежали из Испании, секретом не было: гонения на евреев в Испании, породившее уродливое явление инквизиции хорошо сохранились в памяти многих поколений. Но почему эти семьи остановились именно тут, в местах, где проходили постоянные войны между различными народами, это настоящая загадка. Возможно, пейзажи Яруги напоминали места их родной Испании, климат был не таким суровым, как немного севернее, и была возможность выращивать виноград на крутых склонах, кто знает? Да и толерантное отношение местного населения, несомненно, сыграло свою роль. В годы восстания Хмельницкого небольшое поселение Юрга, обнесенное частоколом, оказалось под ударом казацких отрядов. А потом ветры истории снесли с карты такое государство, как Польша. Яруга стала стремительно развиваться как центр ремесленничества и виноделия. Большинство еврейских семей занимались виноградарством и делали вино, которое имело спрос далеко за пределами не только их селения, но расходилось по всей губернии. Даже страшные морозы девяностых годов (точнее, самой страшной оказалась зима 1890–1891 годов), от которых погибли почти все виноградники, не смогли изменить природу человеческую — через какое-то время виноградники восстановили, а вина стали делать еще больше, в том числе благодаря помощи агрономов из Еврейского колонизационного общества. Вино стало еще лучше. Теперь его возили на выставки достижения народного хозяйства. Поговаривали, что САМ высоко оценил свойства яружских вин, хотя и остался поклонником родных грузинских.

Бронницу машина почти что пролетела, водитель даже не сбрасывал скорости — в это жаркое время все на работах, даже школьники, даже в выходные. Чтобы выбраться на юбилей Абрахаму пришлось пойти на хитрость: он выписал машину для поездки в Яругу за саженцами винограда. В совхозе собирались заложить новый виноградник, а своего посадочного материала было маловато, вот и пришлось договариваться с самим Ноахом Мучником, который командовал яружским колхозом. Ноах в просьбе бывшему односельчанину не отказал, только посоветовал высаживать материал уже осенью, чтобы в земле перезимовали, а по весне начали идти в рост.

Девочки запели и Абрахам пришел в себя, оторвавшись от набежавших мыслей и воспоминаний, а как хорошо они поют: вот младшая, держится за борт, трусиха, но от ее пения просто сердце останавливается, поет она звонко, с душой, задорно. А старшая поет сосредоточенно, пусть без вдохновения, ровно, зато каждое слово, каждый звук четкий и в тему. А Ребекку не могу узнать, что-то в ее голосе проснулось совершенно новое, неожиданное, надо поговорить, может быть, влюбилась? Машину тряхануло на ухабе, поворот, еще поворот. А вот и показалась Бандышивка, село как село — несколько глинобитных домиков, аккуратно выбеленных, вдоль дороги, вишневые садки. И за что это место таким именем назвали? Вроде все так спокойно? А ведь две трети дороги уже за спиной. Осталось каких-то десять километров, и Яруга.

Этот отрезок пути пронесся так же незаметно, как и первый: девочки, которые сначала пели революционные песни, как-то сами собой перешли к народным еврейским. Так что в Яругу они въезжали под звуки самой что ни на есть старой еврейской песни, ну, той самой, что про разные числа…

Но и эту мысль Абрахам додумать не успел: машина остановилась у развилки, водитель должен был ехать направо, чтобы загрузиться посадочным материалом, а им надо было прямо, потом повернуть к речушке, там второй дом — тот, что им нужен. Он первым выпрыгнул из машины и помог выбраться девочкам. Жена уже вышла из кабины и терпеливо ждала, когда все семейство готово будет отравиться в путь. И как только машина, посигналив, умчалась в нужном направлении, как вся семья отправилась в гости к дяде Ицыку.

Глава восемнадцатая. Дорогие гости

Они, как часто случалось и раньше, немного опоздали. Ребекка терпеть не могла опаздывать, она всегда предпочитала приходить точно в назначенное время, пунктуальность была ее небольшим пунктиком, а вот ее сестры… Старшая опаздывала всегда и везде, потому что по жизни была такой, постоянно куда-то неуспевающей. Человек куда-то постоянно торопится, суетится, но при этом все время опаздывает, так это как раз про Монечку. А вот младшенькая всегда опаздывала по принципиальным соображениям: девушке всегда надо, чтобы ее чуть-чуть ждали. А девушки-то пока еще кот наплакал! Сколько раз наблюдала Ребекка картину: Эвочка за столом, вся собранная сидит и смотрит в потолок.

— Эвочка, ты что ждешь?

— Таки в шесть у меня свидание с ребятами.

— Так уже пять минут седьмого, а тебе ж еще идти…

— Мама, еще две минуты посижу и пойду. Приличные девушки всегда немножко опаздывают.

Но на этот раз причина опоздании крылась не в девушках: они опоздали из-за нерасторопности водителя машины, который умудрился приехать почти на час позже оговоренного срока. Ривка бывала в Яруге три-четыре раза: первый раз еще очень маленькой, и от того посещения воспоминаний не осталось. А вот второй визит к родственникам, который совпал с праздником Песах восемь лет назад, отложился в ее памяти очень четко. Было весело, и ощущение праздника, волнение от встречи с родными людьми — все это отдавалось в ее душе теплом и радостным светом. Вот и сейчас — запомнившийся тополь, нависший над нужным поворотом, громадный, древний исполин с мощной кроной, охраняющий покой небольшой улочки. И вот эти дома: каменные, с небольшими арками, с крепкими и вместительными прохладными подвалами, в которых семьи виноделов хранили вино, которым так славились. Загляни в такой погребок, и увидишь — вот в больших бочонках молодое вино, оно впитывает теплоту дубовой бочки, пропитывается ароматом дерева, которое чуть-чуть подчеркнет вкус божественного напитка. А тут есть и разлитое по бутылкам, особенно Ребекке нравились бутылки темного стекла, оплетенные лозой. Именно в таких бутылках привозил вино отсюда отец, когда раз в год наносил визиты родственникам. Иногда он брал кого-то из девочек с собой. Но вот такие визиты, всей семьей, происходили очень редко. Лейза не слишком-то любила покидать свой маленький домик, она была настоящей домоседкой, а вот Абрахам славился своим энергичным и непоседливым характером. Он часто путешествовал, а его верная жена оставалась дома, но не одна: она звала подружек, таких же простых женщин, как и сама, они доставали из заветного места приготовленную бутылочку водочки, которую и раскушивали, спокойно, с достоинством и со знанием дела. Хотя нет, в Яруге она все-таки бывала, несмотря на то, что ее брак с Абрахамом родители мужа считали очень неудачным. Ох уж эти родительские представления о нашей счастливой жизни! Как часто они не совпадают с нашими собственными, как часто наши родители подминают под себя наше счастье, только лишь для того, чтобы выстроить его так, как они себе это представляют… Как часто, как только мы поступаем против их воли, оказывается, что они были правы. Как часто, подчинившись их воле, мы понимаем, что погубили свою жизнь на корню.

Дом старика Исаака Гольдберга всегда поражал воображение Ривки, конечно, их глинобитный домик казался чепухой по сравнению со старинным добротным каменным домом с крепкими воротами и забором, со сводчатым каменным подвалом, в котором хранились вкопанные в землю бочки с вином. К дому прилегал сад и небольшой огородик, а виноградник был немного дальше, через дорогу, а потом еще немного налево. Конечно, в самом доме на арке росло несколько кустов винного винограда, но дядя Исаак держал его скорее в декоративных целях, да еще как естественную защиту от солнца. Сад старого Ицыка тоже был небольшим и ухоженным, вообще, Исаак Гольдберг славился своей аккуратностью и дотошностью, каким-то маниакальным вниманием к мелочам, но, как он сам говорил, для виноградаря нет ничего лишнего, надо следить за состоянием каждого посаженного куста, знать каждую его лозу, каждый листик, каждую гронку, как таблицу умножения, наизусть.

Гости уже сидели за большим столом. Он был составным и располагался в саду, почти полностью укрытый большой беседкой, увитой виноградом. Синие гроны почти что спелой ягоды темно-синего цвета с легким фиолетовым отливом свисали с верхушки беседки, но никому не мешали, они висели достаточно высоко. Хотя виноград не был созревшим, но осы уже облетали вокруг самых спелых кистей, и в беседке, если прислушиваться, постоянно присутствовал легкий гул осиного полета. Гости, захваченные общей беседой, так же, как и едой, этого насекомого аккомпанемента не замечали. К Ицыку пришли не только все родственники, и не только из Яруги, но и самые уважаемые жители селения, причем не только евреи. Вот Артем Игоревич Красносельцев, председатель местного колхоза, невысокого роста, но при этом человек основательный, прочный, про таких говорят «кремень», или Светлана Ипполитовна Лобода, по мужу Черкесова, молодая женщина, директор здешней школы, душа компании, которая светилась внутренним светом, и главный механик колхоза Петр Омельянович Забава, человек, который знает про колхозную технику всё, и даже чуть больше, у него большие натруженные руки, пропитанные маслом, которое до конца невозможно отмыть. Это только те, кого Ребекка помнила с прошлого посещения Яруги. А вот и рэбэ? Мойшэ Вайншток, он местный раввин в четвертом, если не пятом, поколении, Ривка относилась к религии совершенно спокойно, она понимала, что религия — пережиток прошлого, но человек с пережитками расстается с большим трудом, так зачем его подталкивать на этом пути? Пусть все идет своим путем, пусть человек отказывается от прошлого под давлением неопровержимых фактов.

Исаак, увидев могилевских родственников, тут же расцвел, заулыбался, он встретил многочисленную родню, как самых близких людей, в этом был весь старый Ицык, ну не мог он по-другому относиться к родным людям, а только как к самым, самым родным и никак иначе! Вообще-то, Абрахам был одним из самых любимых его племянников. Наверное, полюбил его дядя за то, что Абрахам имел свое мнение, не признавал авторитетов и всегда шел только своим путем. Судьбой ему было уготовано трудиться на яружских виноградниках, а вот нет, он решил переломить судьбу, устроился работать в городе. И все в семье были против Абрахама, а вот не старый тогда еще дядя Ицык поддержал молодого парня, даже помогал ему (на первых порах) деньгами. А потом случилась эта история с женитьбой. И опять изо всей семьи только дядя Ицык пошел ему навстречу: это его жизнь, хочет, пусть женится не на кошельке, а на красивой девушке, а как только оказалось, что девушке дали приданное, да еще приличное, родня успокоилась, но племянник никогда не забывал, кто его поддержал в трудную минуту. «А все-таки от судьбы не уйдешь, — говаривал племяннику уже старик Исаак Гольдберг, — смотри, суждено тебе было работать на винограднике, вот и работаешь ты у земли, пусть не в Яруге, а в Могилеве, а вот она, земля, требует свое, судьба это, дорогой племянник, судьба…».

Вот и сейчас, как только гости подошли немного ближе, как виновник торжества вышел им навстречу. Было видно, что дедушка Ицык уже выпил, но принятое только развеселило его, ум старика оставался не затуманенным, взгляд — ясным, а походка — твердой и уверенной. Он обнимал каждого по отдельности, крепко прижимал к себе всех, при этом успевал сказать что-то приятное почти шепотом каждому в отдельности.

— Ну что, красавица, не нашла еще парня себе по душе? — тихо спросил он Ривку, как будто что-то увидел в ней новое, какое-то еле заметное изменение, известное лишь ему одному.

— Вроде бы нет, но намечается… — в таком же полушутливом, полусерьезном тоне ответила Ривка, утонувшая в крепких объятиях деда Ицыка.

А вот Абрахам в объятиях Исаака Гольдберга задержался, Ривка не слышала, что спрашивал его дядя Ицык, но понимала, что тот затронул какую-то важную или больную для Абрахама тему. Но длилось-то это все приветствие несколько минут, не более того.

Еда за столом была простой и обильной. Дядя Ицык придерживался всех правил и традиций, поэтому и еда вся была кошерной. Но кто сказал, что кошерная еда не должна быть вкусной? Она и была такой вкусной, что просто пальчики оближешь!

Какое-то время вновь прибывшие уделили еде. Тем более, что любая дорога способна разжечь аппетит, особенно, когда дороге предшествуют долгие и тщательные сборы. Тут еще оказалось, что Абрахам с семьей не были «крайними» среди гостей, был еще пожилой Хаим Фельдман с женой Сарой, он жил в небольшом доме на отшибе Яруги, совсем недалеко от переправы через Днестр, и считался местным контрабандистом, зная реку как никто другой. Он принес к столу огромную фаршированную щуку, которая и была причиной его опоздания. Эту щуку старик Хаим вытащил из Днестра накануне дня рождения Исаака, а вот Сара его не была такой уж проворной поварихой как раньше, чтобы изготовить этот фиш прямо к застолью, из-за этого они и подзадержались. На дочери Хаима Розе Ицык женил среднего сына, Мишеньку, и они до сих пор были счастливы в браке.

С появлением щуки беседа за столом оживилась, как будто гости только и ждали речную красавицу, чтобы снова наполнить стаканы вином и поднять тост. Тост следовал за тостом. И за Родину, и за партию. И за товарища Сталина — как без этого тоста представить себе застолье в самое что ни на есть предвоенное время?

Глава девятнадцатая. Разговор по душам

Тосты отгремели как праздничный салют. Напоенные и накормленные гости разошлись. Девочки уже помогли жене и сестре именинника собрать со стола, и постепенно во дворе от прошедшего пиршества не осталось даже воспоминаний, только длинный семейный стол, стоявший тут постоянно, но и тот был аккуратно убран и застелен новой свежей белоснежной скатертью. Жена Исаака, тетя Сара, полная рыхлая женщина, страдающая сахарным диабетом и потерявшая почти что полностью зрение, продолжала руководить на кухне, на которой теперь хлопотала невестка Соня. У Ицыка было трое сыновей: Хаим, Моисей, Исраэль. Соня была женой младшего, Исраэля. Она жила с родителями мужа и вела хозяйство, выпавшее из рук свекрови. Хаим и Моисей жили отдельно. Так получилось, что их дома были в разных концах села, так что семейство Голдбергов было в Яруге повсеместно. Все сыновья Исаака были мужчинами видными, высокими, красивыми. А жен выбирали невысоких, каких-то невзрачненьких, всех как на подбор… Злые языки поговаривали, что этим подбором руководила Сара, которая считала, что невзрачненькие будут меньше гулять, чем красавицы. И в этом она имела поддержку мужа, который на живых примерах объяснял сыновьям, с кем можно погулять, а на ком можно жениться, заводить дом и растить детей. Была ли в этой простой мудрости какая-то сила и смысл, твердо никто сказать не мог, но невестки ее действительно не гуляли, а мужья чувствовали себя дома, как и положено мужчинам. Ни Полина, жена Хаима, ни Руфима, жена Моисея, не работали и посвящали себя только домашнему хозяйству. Теперь невестки быстро ставили на стол уже закипевший самовар, и готовили чай, к которому прилагалось печенье собственной выпечки и различный виды варенья в маленьких вазочках. Был тут и мед, янтарный и душистый, пасеку держал Хаим и очень гордился своим умением пчеловода. Кроме детей Исаака Голдберга и их жен за столом остались только могилевские гости, да еще приехавшие из Ямполя Лейба Голдберг — младший брат Ицыка (местные жители звали его Лойко) с женой Дорой и двумя дочками: Рахилью и Асей. Уже вечерело. Все яружские родственники разошлись по домам. Как только начали пить чай, подъехала машина с саженцами, но Исаак не допустил отъезда родственников: он сам договорился с водителем, устроив его на ночлег в соседнем доме. Еда и выпивка привели водителя в умиротворенное состояние, а семья могла посидеть еще под ласковым вечерним солнцем в сени многолетних деревьев. Когда Исаак вернулся, разговор за столом стал довольно острым, ибо перешел на политику.

— Почему я не должен был поддерживать советскую власть? А какую власть мне надо было поддерживать, скажите мне ради всего хорошего? Этих петлюровцев? Таких погромов, какие устраивали петлюры, даже при царе не было. Царскую? А что было хорошего при нем, вот вы мене скажите, что? Не знаете, вот оно что, а я знаю… Ничего хорошего не было… При большевиках погромов не было — уже хорошо.

И старый Лойко, произнеся такую длинную речь, откинулся на спинку стула, было видно, что старик устал от ораторского напряжения. Лойко безбожно картавил, но вот мысли выражал четко и ясно.

— О чем пошел разговор? — спросил Ицык, глядя на раскрасневшееся лицо Лойко, покрытое мелкими точками пота. Невестка поднесла Ицыку большую чашку чая. Именинник категорически не признавал мелких чайных чашек из сервизов и пользовался старой большой белой чашкой, чем-то напоминавшей бульонницу.

— Все больше о жизни, — ответил Лойко, а потом, чуть повременив, добавил. — Учу молодежь. Скажи, Ицык, ты помнишь ту зиму?

— Зиму девяносто первого?

— С девяностого на девяносто первый, — уточнил Лойко.

— Как такое можно забыть? Мороз стоял такой, что все вымерзло, винограда не было. Мы смогли сделать ведер двадцать вина на всю семью. Все надо было начинать сначала.

— И еще пять лет урожаев не было. Ведь так?

— Так, Лейба, так.

— И ты помнишь, что в девяносто третьем сюда пришли евреи из Яровой. Их помещик выгнал со своих земель, мол нечего там евреям делать, помнишь?

— Да, отчего же. Помню. Мы делились с ними всем, чем могли. И как не помочь? Разве можно оттолкнуть человека, что в беду попал? — Ицык задумался, вспоминая то время, когда он был молод и полон сил. А вот вам, молодо-зелено надо бы знать, что в девяносто шестом мы, виноделы, обратились к царскому правительству с помощью, чтобы нам выкупные платежи отсрочили на пять лет. Чтобы время было виноградники восстановить. И что вы думаете, это только мы, евреи, правительство просили? Нет. Не только мы, просили правительство, а и дворяне, у которых были большие виноградники, тоже просили. Дайте нам отсрочку, не забирайте наши дома и наши участки! А что же правительство? Губернатор надул обе щеки и отказал, прошение пошло в сенат — и ничего! Ничегошеньки! Пропадайте себе пропадом!

От волнения старый Ицык даже прихлопнул по колену.

— А ты помнишь, что в том же девяносто шестом ударил тиф? — продолжил он, обращаясь к старику Лойко.

— Помню ли я? А как я могу забыть это? Забыть свою Бэлочку, которая сгорела от тифа, разве я смогу? Если бы не доктор Вайнштейн, больше половины жителей Яруги не пережили бы этот тиф.

— Да. Светлая ему память. — Исаак немного помолчал, как бы отдавая долг памяти, сделал несколько глотков чая, а потом продолжил: — Мы выжили только благодаря помощи баронессы Гирш. Когда стало ясно, что мы все вот-вот можем разориться, обратились в Еврейское колонизационное общество. Это уже они вышли на Гиршей. Она сама была из Голландии, но замужем была за австрийским миллионером, бароном. Они вдвоем занимались благотворительностью. Ее помощь и спасла Яругу.

— Ты только не забудь: она помогла не только евреям, она помогла всем виноградарям, пострадавшим от тех страшных морозов, русским, украинцам, всем! — не удержавшись, уточнил старик Лойко.

— Да. Так и было. Главное, она помогла не только деньгами, к нам через колонизационное общество приехали европейские агрономы. Вот их помощь была неоценимой.  Так что было нам хорошего от царя? Ничего. А вспомнить, как уже в первый год войны евреев выселяли с земли по первому требованию военных властей, потому что евреи — неблагонадежный элемент и могут сотрудничать с немцами, и что большинство из нас имеют тесные связи с Германией. Они и не скрывали, что хотят согнать со своей земли немцев и евреев, чтобы после войны раздать освободившиеся земли отличившимся солдатам. Так они писали в своих газетах. А в чем была наша вина? В том, что мы работали на этой земле не покладая рук, или в том, что нам удавалось еще и зарабатывать на этой земле? — подтвердил тираду Лойка Ицык.

— Когда началась война, погромов стало больше. Потом началась революция. А погромов стало еще больше. Солдаты не стеснялись. Ни русские добровольцы, ни польские жолнеры, ни, тем более, петлюровцы, — продолжил свою мысль Лойко.

— А вы знаете, молодо-зелено, что Петлюра сам проезжал через Яругу? Да-да. Самолично, на собственном авто с открытым верхом, а вокруг авто гарцевали казаки в парадных зипунах, один живописнее другого. И все при оружии, увешанные шо новогодняя елка игрушками. Только у них игрушки те еще были. Нашего раввина убили еще до их прихода. Мы вышли навстречу Петлюре, а что было еще делать? Нас гнали на эту встречу, гнали кнутами. Акива Грингер, так, Лейба? Он тогда замещал раввина? — Лойко в ответ кивнул головой. — Акива нес в руках свиток священной Торы. Он произнес речь, короткую и взволнованную, приветствуя новую власть, и просил, чтобы не было погромов.

— И знаете, что ответил таки нам этот зверь? — старик Лойко прервал спокойную речь Ицыка. — «Е, це нічого, нехай хлопці трохи погуляють»[1]. И они погнали нас, как скотину, по домам, кричали, что все мы большевики, что всех нас надо перестрелять. И каждый день кого-то убивали. После такого сам не захочешь, а большевиком станешь.

— Это правда. Убивали каждый день. Но еще страшнее стало, когда пришли добровольцы. Вот уж кто не стеснялся. Многих сжигали прямо в домах, всех вместе, всю семью. Офицеры стояли, курили, смотрели на огонь, а солдаты мародерствовали. Спаслись только те, кто успел бежать. Нас спасли местные жители, укрыли, в домах православных погромов и обысков не было. Прошлись, поспрашивали, не прячет ли кто евреев, но нас никто не выдал, — Исаак поморщился, было видно, что ему тяжело вспоминать это время.

— Ты, Абрахам, этого не помнишь, ты был в Могилеве, хотя у вас там тоже было не сахар, — опять вступил в разговор Лойко, — а мы тогда бежали, прятались какое-то время в лесу, а потом перебрались в Ямполь, к родне моей Доры. И как это мы могли быть против большевиков? Мы были только за них. Только при них погромы прекратились.

Вскоре прекратились и политические дебаты. Поговорили еще о жизни, о семейных делах, о планах на будущее. Самовар грели еще два раза, а спать легли, когда на черном-черном небе без единого облачка высыпали россыпи ярких летних звезд.

Глава двадцатая. Выступление

Тридцать первого августа тридцать девятого года, как раз накануне Дня знаний, первого учебного дня в новом учебном году, в погранотряде, что располагался в селе Серебрия, под Могилевом-Подольским, проходил торжественный праздник. Он был официально посвящен трудовому подвигу шахтера Стаханова, который четыре года назад установил свой замечательный рекорд. Праздник был спланирован и организован по традиционной схеме: торжественная часть и концерт. За вторую часть праздника отвечал лично Аркадий Григорянц. С утра он был уже весь в мыле. И все, вроде бы, было отлажено, но это извечное «а вдруг?» не давало молодому политруку покоя.

К полудню, на который было намечено начало торжественного собрания, Аркадий еще раз убедил себя, что все будет в порядке. Концерт начинался в два, после проведения торжественных выступлений. Казалось бы, ну какое отношение трудовой подвиг Стаханова имел к пограничникам? В чем они могли дать такие нормы выработки? Увеличить количество задержанных шпионов? Так сколько шпионов к ним забредет, столько они и поймают! Но глубокий смысл этого собрания был в том, что пограничники — часть рабочего класса и крестьянства, плоть от плоти пролетариата, и трудовые подвиги шахтеров, строителей, металлургов, колхозников должны крепить обороноспособность нашей страны, границы которой и защищают доблестные пограничники. Это если пересказывать одним предложением смысл большинства выступлений на торжественном собрании. Были выступления, посвященные укреплению обороноспособности страны, были про положение дел на границах СССР и в пограничных войсках, в частности.

Кроме всего свободного личного состава части в зале присутствовали не только представители из округа, но и областного партийного руководства, да еще и несколько корреспондентов — от газеты «На страже границы» и какого-то областного издания. Вот и проводи концерт, когда такой высокий уровень гостей! Впрочем, не боги горшки лепят! Куда ему было податься? Как ни крути, а поручено — делай!

Концерт должен был проходить в клубе, под который переделали местную церковь.

Он начался с небольшим опозданием. Ждали руководство, для которого после утомительной торжественной части, был накрыт скромный стол для поддержания начальственных сил: надо было еще и концерт выдержать, а уже после концерта полагалось застолье более широкое, общее, в столовой. Там уже вовсю трудилась усиленная команда поваров. Впрочем, задержка не была слишком большой. Все-таки, люди военные, цену времени знают.

Сначала оркестр воинской части исполнил «Интернационал». Весь зал стоял и пел, и это было мощно и величественно. Потом чтец, сержант Авдеенко исполнил поэму личного сочинения, посвященную Стаханову и его подвигу. Поэму он сочинил за три дня. Можно сказать, по-стахановски, на коленке. Конечно, с поэтической точки зрения в поэме было много огрехов, но политически она была правильной — это раз. И не слишком длинной — это два!

Затем хор с революционными песнями.

Потом особый номер, чтобы сделать особенно приятно командиру части, командовавшему кавалерийским полком в Приморье. Шесть лучших бойцов продемонстрировали виртуозное владение саблями — они фехтовали между собой, рубили выставленные на сцене шесты и свечи на подсвечниках, сносили головы с человеческих чучел, и все под музыку. С этим номером Аркадий мучился особенно долго: он пригласил старого учителя музыки, который помог выстроить работу кавалеристов в один ритм, на который уже подобрал бравый военный марш. И ребята его не подвели: они все делали так слажено, как будто всю жизнь только и занимались фехтованием на саблях.

Кстати, именно в части Аркадий впервые сел на лошадь. Он, городской житель, не имел никакого опыта в верховой езде. А тут пришлось — и никуда не денешься. Пограничнику надо уметь держаться в седле. А вот дрессура кавалеристов была поставлена в части на высоте — Могилевчик это дело знал и постарался на совесть. Были и падения, синяки, шишки. Но упорный парень осваивал новое искусство с тем же терпением и настойчивостью, с какой осваивал азы строительной науки в Ташкентском строительном техникуме. И какое же он испытал удовольствие, когда в первый раз сумел развалить на ходу шашкой тыкву, торчащую на шесте! А потом еще и умение стрелять с седла!

За этим номером шли народные песни, которые сменились народными танцами. Этот коллектив Аркадий нашел в Броннице. Тамошний директор сельского клуба был докой по народным танцам и песням, и регулярно устраивал концерты для пребывающих в Бронницком доме отдыха. Украинский танец сменился грузинской лезгинкой, а после танцев вышел еще один чтец и декламировал стихи про Сталина. Ему зал аплодировал стоя.

Пока все номера шли без заминки, как и предполагалось. Дело по времени перевалило за половину, и именно сейчас было запланировано выступление синеблузников. Аркадий стал волноваться еще больше. Его даже стали посещать сомнения: правильно ли он поступил, поставив в программу это выступление? Вроде бы согласовал, а все-таки? А вдруг? Что вдруг? Да нет, вдруг они опростоволосятся? Или что-то во время выступления не получится? А? Но молодой политрук тут же взял себя в руки: все уже решено и отменять решений он не в праве. Да и не будет! Это вопрос принципа!

Ну вот и они!

Синеблузники Аркадия не подвели. Их выступление было феерически ярким и по-молодому взрывным и задорным! Сценки, яркие, насыщенные юмором и сатирой, такое же яркое чтение и декламация, зажигательные гимнастические номера — все это сливалось в единый калейдоскоп, не распадалось, а оставляло ощущение единого целого творения. Да, творения острого, бескомпромиссного, такого, каким и должно было быть выступление молодого творческого коллектива. И вот самый сложный момент: финальная пирамида! Аркадий напряженно следил за Валентином Куняевым, стоящим в самом основании. Нет, не подвел! Пирамида выстроилась на счет «три!» как по мановению волшебной палочки, а Машенька Лисицкая, которую вывели на самую вершину пирамиды, мгновенно развернула огромный портрет Стаханова. Под гимн синеблузников и бешенные аплодисменты зрительного зала выступавшие ушли за сцену. А потом был Интернационал.

Аркадий выглянул из-за кулис. Могилевчик, разговаривавший с высокими гостями, стоящими группой около сцены, заметил политрука и подал ему знак головой. Он спустился и подошел к группе военных и политических руководителей, вытянулся в струнку и только попытался отдать рапорт, как его прервал начальник политуправления округа Мышанский.

— Отставить, политрук. Молодец. Концерт на уровне. Нам особенно твои синеблузники понравились. Задорные ребята. Местные?

— Так точно!

— Это хорошо! Ты вот что, политрук, не забудь за стол пригласить артистов. Всех. Обязательно!

И высокое начальство развернулось к Аркадию спиной, дав понять, что честь отдавать не надо, и что разговор уже закончен.

Это было тридцать первого августа тысяча девятьсот тридцать девятого года.

Глава двадцать первая. Сватовство

Утро первого сентября выдалось теплым, но туманным. Туман поднимался густыми клубами от Днестра, устремляясь к могилевским холмам, заволакивая город, который постепенно утонул в этом овсяном киселе, как тонет в нем обычно кусочек сахара. Город уже просыпался. Первыми вставали извозчики, которым надо было задать корма лошадям, привести их в порядок и выехать на свой промысел, спешившие на базар торговцы уже собирали товары, им-то и понадобится в первую очередь гужевая сила. Просыпались рабочие и служащие — на работу опаздывать было почти что государственным преступлением, а кому это надо — самому записаться в преступники? Не спали пограничники, напряженно не сколько вглядывавшиеся, сколько чутко вслушивающиеся в густой туман.

Проснувшийся командир заставы тут же отдал приказ усилить караулы и выставить дополнительные секреты. А туману было все равно, он жил сам по себе, по своим законам, и все эти человеческие заботы абсолютно не имели для него никакого значения. И так же туманными оставались судьбы людей, в которые уже вторглась война, о чем они пока еще не знали.

Это был четверг. Абрахам, как всегда, ушел на работу еще засветло. В шесть ему надо было уже быть на месте. В это время, после непродолжительной, но ожесточенной бомбардировки, немецкие части вторглись на территорию Польши. Лейза успела собрать Абрахаму еду с собой, покормила мужа, на скорую руку приготовила завтрак для девочек, потому как сегодня должен был к Монечке прийти жених. Просить ее руки. Лейзу умиляло, что Арон, жених Мони, стремился оказать почтение родителям невесты, современная молодежь отличался большей свободой нравов, от них можно было и не того ожидать. А вот он, как в старые добрые времена будет попросить ее руки. Лейза была сиротой, так что Абрахам просил руки у ее воспитательницы, у которой она приживалась. Только бы муж вернулся домой вовремя, только бы не задержался на работе. Он обещал вернуться заранее, но работа — это работа, кто знает, получится у него или нет? Сегодня ведь такой волнительный для них всех день. Не удивительно, что Моня проснулась первой. Маме показалось, что дочка в эту ночь вообще не сомкнула глаз. Лейза выглянула в окно. Густой туман не позволил ей разглядеть даже дом соседей через улицу. Моня почти ничего не ела за завтраком, и сразу же бросилась прихорашиваться. Лейза услышала, как дружно ей помогают проснувшиеся сестры. Они по очереди оказывались на их маленькой кухоньке, быстро ели, Ребекка ела, как всегда, умеренно, да и после их вчерашнего выступления в части всех хорошо покормили, она даже не ужинала, когда пришла. Эва, почти как и всегда, ела за двоих. Удивительно, ела она много, но почти не поправлялась! А маме так хотелось, чтобы ее девочка наела щечки… Что же, со сборами девочки справятся сами. Лейза еще вчера пересмотрела их праздничную одежду и привела ее в порядок. Проще всего было собраться Эве. Она и выскочила из дому самой первой — мгновение, и пропала в тумане. Потом ушла Ребекка, как всегда, в такой день, в прекрасном расположении духа и приподнятом настроении — ее работа нравилась девушке, она на каждый рабочий день шла, как на праздник, а что тогда говорить про Первое сентября? Моня вышла последней. На нее было любо-дорого посмотреть. Девчонки постарались — сделали Монечке хорошую прическу, а платье, сшитое Лейкой накануне, сидело на ней, как влитое. Она была такой аппетитной пышечкой, что невольно хотелось ущипнуть ее за щечку. Конечно же, главное, что красило сегодня Монечку, было ощущение счастья, предчувствие того праздника, который останется с ней на всю жизнь. А зачем выходить замуж, если не на всю жизнь? И старшенькая так же исчезла в тумане. А Лейза занялась приготовлением праздничного обеда. Надо было встретить жениха достойно. При всей своей экономности, на праздник женщина накрывала стол обильный, с разнообразной вкусной едой. И сейчас ей надо было подсуетиться. Лейза достала тесак и стала рубить мясо на котлеты.

К обеду туман стал постепенно рассеиваться. В это время на противоположной стороне сопредельного государства вся авиация фашистов была уже в воздухе, уничтожая наземные цели на польской территории, и катастрофа польской армии неумолимо становилась все более очевидной.

Ровно в три все девочки были уже дома. Они наперебой рассказывали, как провели день в школе. Моня и Ребекка пришли с охапками цветов, Эвочка с рассказом о новом ученике в их классе. Но вся эта суета была только суетой в ожидании главного семейного события на сегодня: сватовства, как его назвали неуемные девчонки. Ребекка и Эва переоделись и стали помогать маме готовить и накрывать на стол. Лейза действительно постаралась. Очень скоро стол украсили фаршированная рыба, котлетки, биточки, картофельные зразы, овощная запеканка, блинчики с мясом и рыбой, салат из огурцов и помидор, малосольные огурчики и помидорчики, капустные оладьи, брынза и творожная запеканка, а на сладкое — пирожки с самой разнообразной начинкой и тот самый фамильный ореховый пирог, который Лейза готовила только в самых торжественных случаях. Вино и водка появилось на столе только тогда, когда пришел отец. Он только успел умыться и привести себя в порядок, как ровно в пять появился Арон Кац. В этот же час немцы уже вступали в Данциг.

Молодой человек был одет в ослепительно белый костюм, который дополняли такие же белые штиблеты. Его гладко выбритое лицо украшало выражение смущения, а в руках он держал букет таких же ослепительно белых хризантем. Надо сказать, что и Лейзе, и Абрахаму молодой человек сразу понравился. Так иногда в жизни бывает: первый взгляд на человека самый верный. Вот и сейчас — взглянул Абрахам на парня, протянул ему руку, сжал его ладонь, почувствовал ответное рукопожатие и ощутил, этот парень свой, этот войдет в их семью.

А потом они сели за стол и разговорились. Арон был из простой рабочей семьи. Они жили в Виннице на Иерусалиме, в бедном еврейском квартале. В царские времена полиция не раз закрывала кордонами от погромов центр города, в котором жили богатые евреи, и не так просто, а за мзду, конечно же, погромщикам на растерзание доставалась как раз Иерусалима. Мама умерла три года назад от чахотки, отец продолжал работать на электростанции, которую строил и которую запускал под руководством инженера Эйнштейна. У Арончика были две сестры и два брата. Образование получили только он и его старшая сестра Броня, остальные братья и сестра работали в Виннице, братья на семенном заводе, а сестра убиралась в заготконторе. Броня тоже была учительницей, вышла замуж и переехала в Умань. О причинах своего переезда в Могилев Арон, конечно же, умолчал.

Абрахам произнес молитву. Выпили за знакомство. После этого тоста Арон поднялся и торжественно объявил, что любит Монечку, и что просит у родителей ее руки. Выпили и за это предложение. Тем более, что отказывать юноше никто не собирался. Абрахам и Лейза были счастливы, может быть, чуть меньше самой Монечки, но только самую чуточку меньше, не более. Эва и Ребекка тоже искренне радовались за сестру. Им нравился Арончик хотя бы потому, что Моня его любила. И он любил их сестру, это было написано у него на лице пятисантиметровыми буквами. Арончик пил только вино, к водке даже не прикоснулся. Он был вообще трезвенником, алкоголь почти не употреблял, но в такой день, да еще чтобы не обидеть будущих родственников, вино — это тот максимум, который он мог себе позволить.

За едой и питьем разговор стал проще, непринужденнее, Арончик присматривался к семье, в которой ему предстояло жить, Абрахам и Лейза изучали парня, с которым им и их девочкам предстояло жить в скором времени. Абрахам уже заикнулся жене, что хочет пристроить к их дому еще одну комнату, и Лейза прекрасно понимала, почему он хочет это сделать именно сейчас, и горячо поддержала мужа. Как было вкусно то, что приготовила в тот день Лейза! Как их гость восхищался каждым блюдом, с каким аппетитом все ели! А что еще доставляет удовольствие хозяйке, как вид любимых людей, с удовольствием и радостью съедающих приготовленное ею?

Начало вечереть. К этому времени небольшой польский гарнизон в Вестерплятте, что в устье Вислы отразил уже пятую атаку фашистов. Оставалась на сегодня еще одна. Они будут героически сопротивляться еще неделю, сражаться несмотря ни на что. Лейза ушла на кухню готовить чай. Девочки убирали со стола, когда в дом постучали, тут же дверь открылась и соседский паренек, Срульчик Штойхман с порога поздоровался с тетей Лейзой и бросился в комнату.

— Дядя Абрахам! Дядя Абрахам! Здравствуйте!

— Что ты, Сруль? Конечно здравствуй! И не кричи так, будто у нас на улице пожар или корова тети Клары принесла поросят? Что такое за крики?

— Ой! Я помешал, у вас тут гости…

— Гости! Садись за стол! Сейчас Лея принесет чай. Есть ореховый пирог.

— Ух ты! Тот самый?

— Конечно тот самый, Срульчик. А ты знаешь за другой?

При разговоре о сладком и о пироге паренек, казалось, забыл, зачем прибегал.

— Так что ты так хотел нам сказать, что даже забыл туфлю скинуть в передней? — спросил Абрахам.

— Дядя Абрахам, вы слышали, сегодня утром немцы напали на Польшу!

В комнате сразу повисла тишина. Такая густая, как утренний туман над городом. Как-то сразу все почувствовали, что война приближается к их границам. И от этого стало как-то не по себе.

Часть вторая

На родной земле

Глава двадцать вторая. Брат Антон

Антон остановился, чтобы отдышаться. Он шел по пыльной дороге, постоянно оглядываясь и прислушиваясь, весь настороженный, как волк при облаве. Пока что ему нечего было опасаться, но все-таки страх уже сковал его душу и тело, превратив из обычного человека в испуганного зверя.

Вдруг он услышал шум — скорее всего грузовой машины. Воображение нарисовало сразу же отряд милиционеров при оружии, которые начнут выскакивать из машины и пойдет облава… Неужели он ошибся? Неужели все открылось прямо сейчас? А ведь он так хотел добраться до города раньше, чем его начнут искать. И кто это может быть? Антон тут же отбежал от дороги и скрылся в густом подлеске, стараясь неприметно выглянуть, чтобы увидеть, что происходит на грейдере.

А по дороге и вправду проехала машина — расхлябанный грузовичок, в кузове которого тряслись несколько людей, уже немолодой мужчина, и три женщины, даже нет, девушки, а женщина постарше одна сидела рядом с водителем. Грузовик свернул на Яругу. Антон усмехнулся про себя, упрекнув в малодушии. Но надо было идти. Он снова вышел на дорогу и пошел значительно быстрее. Тут, от Яруги до Ямполя, дорога становилась более оживленной, а Антону кровь из носу надо было попасть в Ямполь до наступления темноты. И поэтому он торопился.

В семье крестьянина Архипа Майстренко из Бандышовки было восемь детей. Выжило пятеро. Антон, еще три брата и сестра Ульяна. Она была младшей и любимой всеми братьями, и ей исполнилось только лишь шестнадцать. Антон был третьим из братьев, ему уже было двадцать два года. Старшим братьям Ивану и Остапу двадцать пять и двадцать четыре, младшему — Богдану восемнадцать. Семья была дружная, крепкая. Но Антон был вынужден покинуть ее, оторваться от родного гнезда, совершить преступление и превратиться в беглеца. И на душе его кошки скребли. Он переживал даже не за себя, а за родных, за то, как его поступок отразится на них, но терпеть дальше не было сил.

Наверное, глаза дядьки Мартына, кассира их колхоза, он будет помнить всю жизнь. А что было делать? Так просто судьба распорядилась. Значит, так тому и быть. Антон давно должен был уйти. Но без денег отправляться в дорогу не было никакого смысла. То немногое, что он зарабатывал, шло в семейный котел — у отца с этим было строго. Уля уже тоже вносила свою лепту в их не шибко богатый бюджет. А на его замысел деньги нужны были позарез. Конечно, дядька Мартын такого не ожидал. Так получилось, что Антон сам вызвался сопровождать Мартына Капчука в Мервинцы. Колхозный кузнец свалился в горячке, а починить детали для их единственного рабочего трактора надо было кровь из носу. Пока еще из МТС пришлют технику, а работать надо сейчас. В Мервинцах кузнец был толковый, ему еще раньше заказали кое-какие детали, которые для местного кузнеца были слишком сложные. Вот и поехали Антон с дядькой Мартыном выкупить одни детали и отремонтировать другие. И указание получили — без отремонтированного не возвращаться. Антон напал на Мартына, как только подвода повернула на Ивоновку. Там место было около посадки, да еще с поворота, хорошо защищенное от взглядов проезжающих. Оглушенный, со связанными руками, дядька ошалело смотрел на Антона, которого знал с самого рождения. Тот забрал колхозные деньги, завернутые в цветастую тряпицу, но денег самого Мартына не тронул.

— Прости меня, дядя Мартын, не мог я по-другому, прости!

Он оставил кассира связанным в подводе, а подводу в посадке, не слишком позаботившись замаскировать ее — пока найдут, пока поднимут тревогу, он будет уже далеко. И все равно — вот эти ошалелые глаза дядьки Мартына будут сниться парню всю его жизнь.

За этими горькими думами Антон не заметил, как на дороге показалась подвода. Он очнулся только тогда, когда его окликнули, назвали по имени, но умудрился при этом не броситься в кусты, а спокойно оглянуться. Это был Гнат Горилко из Яруги, человек пожилой, известный склочным характером и занимавшийся выращиванием табака. Архип, отец Антона, тем не менее, с Гнатом был дружен, и тот частенько заезжал на их подворье. Но что связывало таких непохожих людей, Антон никак не мог догадаться.

— Антоша! Куди йдеш, хлопчина? За якою бідою?[2]

Антон подошел к подводе. Гнат, одетый в залатанный ватник, с которым он не расставался даже в самую жаркую погоду, полулежал на телеге, укрытой соломой. Под ватником рубахи не было, а видавшие виды штаны, вылинявшие до безобразия, были заправлены в видавшие виды кирзачи. От старика несло перегаром, значит, побывал в шинке, а шинок в Бандышовке был только один, значит, отца не видел — Архип по шинкам не хаживал.

— До Ямполя йду, дядько Гнат, батько послали скупитися.

— Та що, в тебе й гроші є, синку? То сідай, завітаємо до шинку, трохи проп'єш із старим Гнатом, та ми небагато…

— Не можу. Вибачте, дядьку, мені треба до Ямполя ще вдосвіта встигнути.

— Ну то сідай, до Ямполя ні, а до Яруги підкину. Так все ближче буде.[3]

Антон сел на подводу. Сначала шибнуло от ароматов перегара и немытого тела, но вот телега выбралась на холм, отсюда стала видна колокольня родной церкви. И на душе стало еще тоскливее, так что захотелось волком выть, а вот нельзя было. Никак нельзя.

Бандышовка — село небольшое, старинное, уютно расположилось в небольшой долине речки Мурафы, меж шести холмов, которые частенько гордо именовали «курганами». До революции село было богатым, намного богаче окрестных сел. В нем была хорошая мельница, а селяне, кроме привычного крестьянского труда еще занимались добычей и обработкой камня. Его добывали в курганах или привозили с отрогов Днестра. Архип Майстренко и был таким потомственным мастером-каменотесом. Секрет их богатства был не только в этом. Правду говорят, что честным путем ни в какие времена не разбогатеешь. Промышляли сельчане и контрабандой (благо Днестр неподалеку, граница, а село вроде как на отшибе), а в старинное время, поговаривали, народ в Бандышовке селился отчаянный. Дорога неподалеку — так что название села было «говорящим». Не один купчик испытал на себе пристальный взгляд ватажка местного крестьянства. И в жарких исторических событиях местные крестьяне частенько принимали участие. Как только в Могилеве был организован казацкий полк под началом полковника Гоголя (предка прославленного писателя), как в его полку оказалось множество сорвиголов из Бандышовки. Да и во время Гайдамачины (обоих восстаний) местные ребята порезвились вовсю. Так что неуютно было панским управителям в беспокойной Бандышовке. Это село в девятнадцатом веке (как и многие другие) было продано поляками семье Витгенштейнов, тех самых, которые прославились в войне двенадцатого года против Наполеона. А потом случилась революция. И не было села в районе, которое бы революция не зацепила.

А тут опять из раздумий вырвал Антона дядька Гнат.

— Синку, подай-на мені курева.[4]

Молодой человек, стряхнув с себя оцепенение, протянул старику кисет с махоркой, который чуть свалился с соломы и попал почти что к бортику подводы. Гнат уверенно скрутил самокрутку, использовав для нее засаленный кусок газеты, Антон самостоятельно догадался, что надо дать огню вознице, так что через несколько секунд довольный старик попыхивал самокруткой, распространяя вокруг себя клубы ядреного дыма. Они ехали прямо над Днестром, и с высокого берега открывался прекрасный вид на румынскую сторону, но Антон смотрел на реку с тревогой, точнее, с тревожным ожиданием. И чего он меньше всего ожидал, так это то, что старик Гнат хоть как-то уловит его состояние. Антон казался себе воплощением спокойствия и благоразумия, и был уверен, что держит марку и в его поведении никто никакого подвоха не увидит. И, как часто бывает в таких случаях, был совершенно неправ. Парень убедился в этом как только оказался на перекрестке дороги на Яругу. Он только соскочил с повозки, поблагодарив возницу, как старый Гнат остановил его:

— Погодь-ка, синку. Ось що тобі хотів би сказати, а ти слухай старого діда, та уважно слухай… Я твого батька знаю ще з старих часів. Шо нас поєднує це вже не твій клопіт. Отже, кажеш, до Ямполя скупитися… Агов… Можеш не казати — на той бік зібрався. Старий Гнат не дурний — все, все бачить. І нема чого хитати головою, мене не обдуриш. Ти б на себе подивився. Втікач — це на лобі викарбовано золотими літерами. Добре, що жодного міліціянта не зустріли. Зробиш так. До Ямполя доберешся, відразу йди до базару. Там біля ринку мешкає жид Лойко. Його кожна собака в містечку знає. Знайдеш, так відразу й кажи, що ти від старого Гната з Яруги, нехай тобі допоможе. А як буде щось мурмотіти своє жидівське, так ти йому скажи, чий ти син. Тобі втрачати нема чого. А якщо Лойко не допоможе, то ніхто тобі не допоможе. З товаром є такі що мають з цього зиск, та перевозити людину — на таке в них жила не та. А цей може… І ось що… Тримай. А батькові я переповім, що тебе до Лойка відправив, йому буде спокійніше.[5]

Старик вытащил из кармана грязных штанов замусоленный платок и отдал его Антону. Хлопец сразу понял, что в платок были завернуты деньги, но сказать ничего не смог, его стали душить слезы. Чего-чего, а такого поворота судьбы он не ожидал, пока молодой человек пытался совладать с чувствами, старик Гнат, не дожидаясь слов благодарности, уже размеренно катил в сторону Яруги.

Глава двадцать третья. Боевые товарищи

Дед Гнат оставил юношу на дороге в состоянии полной растерянности. Но возиться с юнцом ему не хотелось: на сегодня Гнат Маркович Рохля, которого за особую любовь к горилке в селе прозвали Горилко, лимит добрых дел исчерпал. Он только украдкой оглянулся, и увидев же поникшие плечи юноши, который уже брел в сторону Ямполя, старик с сомнением покачал головой.

«А как он все-таки похож на отца!» — мелькнуло в голове возницы. И действительно, Антон был почти точной копией отца — и не только лицом, но и фигурой, — тонкий в кости, с точеной талией и широкими плечами он не казался атлетом, но был жилист, вынослив, силен, о чем говорили бугры мышц, что выглядывали из-под по-летнему расстегнутой рубахи. Да и лицом Антон выдался в Архипа больше других детей старого каменотеса: узкий лоб, русые волосы, почти треугольное лицо с заостренным подбородком, который юноша пытался украсить для солидности усами, так и усы он завел на манер отца, тонкие и длинные, торчащие далеко в стороны, как крылья ласточки в полете. А что больше всего сближало Антона с отцом — так это шрамы. У Архипа Майстренко грубый шрам на левой половине лица (след удара саблей) заканчивался у опустевшей глазницы, а у Антона шрам (удар удачно пущенного соседским пареньком камня) рассекал подбородок с той же левой стороны. «Меченые они все, Майстренки,» — не раз говаривали сельские бабушки. И было в этом доля святой правды. Только младший брат и сестра не имели на лице никаких отметин.

История отношений Гната Рохли и Архипа Майстренко началась давно. Оба были призваны в армию еще в четырнадцатом. Вот только Гнат сражался против австрийцев, а Архип — германцев. Им бы и не встретится — фронты мировой протянулись через всю окраину Российской империи. Где тут встретится двум землякам? Да судьба — такая хитрая штука, она порой так все вывернет, что и не поймешь, зачем ей, судьбе, это надо было? Смеется она над тобой, или, наоборот, подталкивает в нужную сторону?

Второе ранение Гната было тяжелым. Его отправили в тыл. Он поправлял здоровье в большом госпитале под матушкой-Москвой. Архип после ранения оказался в Калуге. По выписке из госпиталя Гната откомандировали в формирующуюся часть, которая и наименования тогда не имела, а через пару дней они узнали, что новую часть будут именовать Первой Особой пехотной бригадой и воевать им предстоит аж во Франции. Вот уж куда Гнат ни за что в жизни не собирался попадать! Началась муштра — подготовка к выступлению. Познакомились Архип и Гнат благодаря гопаку! И такое бывает в жизни: народный украинский танец свел двух людей из народа, которые о себе ни слухом, ни духом. А получилось все так: во время утреннего смотра, когда командир бригады, генерал-майор Лохвицкий обходил строй солдат, невысокий, худощавый, всегда подтянутый и энергичный, он всегда мыслил быстро и так же быстро излагал свои мысли подчиненным. А тут ему пришла в голову мысль, от которой он сразу же пришел во внутренний восторг:

— Союзникам надо будет что-то наше народное, культурное, показать. Мы в Париж под русские солдатские песни входили[6], вот и вы что-то сообразите в народном духе.

Кроме русских народных песен и танцев, учитывая, что в бригаде оказалось достаточно украинцев, кто-то из офицеров предложил поставить гопак. В этой небольшой группе танцоров и оказались Архип с Гнатом. Архип умел выделывать коленца не хуже Гната, и первое время между ними было даже небольшое соперничество, кто кого в гопаке перегопает. Да за это время узнали друг друга поближе, да еще выяснили, что родом почти с одних мест. И пары десятков верст между их селами не будет. А что может сблизить людей так, как сближает привязка к родному дому, осознание того, что они почти односельчане? Люди, выросшие в одной культурной среде, в одних и тех же обычаях, они понимали друг друга, как понимали и других крестьян, которых в их бригаде было подавляющее большинство. Муштра, муштра, муштра — но пусть трижды осточертелая муштра, только бы не фронт, не сейчас, попозже, лишь бы не встретиться снова глаз на глаз со смертью. Шел февраль тысяча девятьсот шестнадцатого года, навоевался Гнат за это время, натерпелся, покормил окопных вшей, а конца-краю войне не было видно. В тылу он немного отошел, откормился, из глаз исчез вечный голодный блеск, выдававший солдат на фронте. А там дела шли все хуже и хуже. А еще хуже шли дела в тылу. Даже в Москве чувствовались тяготы военного времени, главное — недостаток продовольствия. Голод навис над Россией, которая еще недавно кормила половину Европы. Гнат жил бобылем, родители умерли от эпидемии тифа в девяносто шестом, вроде бы никого близких у него не было, а так порой щемило в сердце от мысли о том, что придется расстаться с Родиной. Все говорили, что французы там, на месте, обеспечат их необходимым, а в обмен за их жизни правительство получит недостающие оружие и боеприпасы.

И как было с осознанием всего этого отправляться в далекую и чужую страну? Пусть даже Францию?

Наступило двадцать пятое января шестнадцатого года, на Григория Богослова, их погрузили в эшелоны и отправили железнодорожным путем к черту на кулички: Из Москвы в Самару, потом Иркутск, а потом через Харбин в Далянь. Эшелоны двигались стремительно, почти без задержек. Солдат нечасто выпускали из закрытых вагонов, да и то, только поесть и справить нужду. А до Даляня они ехали еще и под постоянным присмотром японцев. Тут случились первые серьезные задержки, когда вагоны стояли на небольших китайских полустанках и долго ждали разрешения двигаться дальше. Теперь поезд увозил их не за сотни, за тысячи верст от родных мест. Впрочем, Франция тоже становилась все дальше и дальше. Солдату что, ему думать о своем маршруте не положено, о нем командиры думают. И все равно, дни бежали за днями, леса, горы, тайга, на которой снег еще не думал даже трогаться — все это было так незнакомо ему, привыкшему к украинскому раздолью. Из развлечений оставалось немного: выкурить самокрутку, спеть народных песен, благо, в их вагоне был добрый отряд украинцев, и можно было попеть вволю, а там, смотри, русские начнут свои затягивать, вот и пойдет меж ними спор песенный. Ну, а когда начальство отпустит чарку водки, тогда сам Бог велел. Иногда же, то один, то второй умудрялись то на остановке чем-то поживиться, то умастить сердце фельдфебеля али каптенармуса, вот и получалось порой по полчарки на брата в неурочный час.

Не понравилась Гнату китайская земля — какая-то неприветливая, чужая, неприкаянная, что ли. Потом была посадка на корабли. Порт Далянь (в девичестве — Дальний), большой, грязный, пропахший морскими водорослями и еще какой-то гнилью, такой непохожей на привычный запах плодородного навоза, все было еще более неприятным, от всего этого еще и порядком тошнило. Гнат до сих пор не знал, чем он не угодил в тот день ротному, в день их погрузки. Их роту сначала планировали грузить на какой-то из французских кораблей. Но кораблей не хватало. Им предстояло плыть на «Тамбове», небольшом судне, способном принять шесть-семь сотен пассажиров. А под погрузку уже выстроилось больше двух тысяч. Офицеры сновали туда-сюда злющие, как черти в аду. Солдаты мрачно переговаривались между собой, плыть черти куда в переполненных трюмах никого не радовало. Настроение было грустное и подавленное, как раз под стать мокрой туманной погоде, царившей в порту. Что Гнат сказал стоявшему рядом солдату, до сих пор не помнит. Но проходивший мимо ротный его фразу услышал.

— Кто такой? Что сказал? Как посмел?

Ротный не ждал ответа на свои вопросы. Он просто смазал от всей души Гната по физиономии, так, чтобы разбить нос, да чуть не рассчитал — разбитой оказалась губа, да выбитым зуб. Гнат, отлетевший на руки стоящих во второй шеренге товарищей, после удара только отдал честь офицеру и выплюнул мешавший зуб с кровью.

— Смирно! Всем молчать! — ротный орал, его лицо побагровело, он прокричал еще несколько таких же истерических фраз, и снова умчался к штабной колонне, которая должна была грузиться на французский «Лятуш-Тревиль».

— Тримайся, Гнате, тримайся, нехай. Це все їм не минеться,[7] — это сзади прошептал Архип Майстренко.

— Та нічого, нам не звикати, що ми таке? Чорне бидло,[8] — ответил Гнат, хотел добавить еще пару фраз, но увидев поручика, который быстро шел мимо их шеренги, замолчал.

Мордобои были в их бригаде делом обыкновенным. Сам Николай Александрович Лохвицкий, уж на что боевой офицер, считал мордобой и телесные наказания самым действенным средством поддержания дисциплины в вверенных ему частях. Да, он был неказист, невысок, не производил впечатление русского былинного богатыря, но самолично мог так зарядить в физиономию, что и не встанешь сразу. Поговаривали, что кому-то из солдат так приложился прямо в висок, что тот уже и не встал. Так генералу за это не было ничего. Господский суд скор на расправу. Офицеры бригады во всем старались походить на командира. Так что мордобои еще в Москве и по дороге были самым обычным делом. Оно конечно, русский солдат — терпеливый, но ежели его беспрестанно по морде бить, да еще без всякой вины, тут любое терпение закончиться может.

Плыли в ужасной тесноте. В их корабль набилось народу еще больше, чем планировалось заранее, поначалу в него поместили две с половиной тысячи, а потом втиснули больше трех. Гнату повезло, что он не оказался в числе тех, кого дотискивали по разным кораблям. Так что спал он не в угольной яме, пусть в тесноте, но в каюте. А спал бок о бок с Архипом, тут их дружба стала еще теснее, потому как повернуться на другой бок могли только вместе, а что еще так сближает двух солдат, как общее ложе? Их везли как скотину, на палубу выпускали крайне редко. Так что океанские пейзажи, даже вид Суэцкого канала, через который проходили их суда — все это не коснулось Гната. Они плыли, плыли и плыли, а Гнат все мечтал о том, чтобы вернуться домой, на родную его сердцу Малороссию. Он очень боялся морских путешествий. Плавать-то не умел. Вот и представлял, что корабль их тонет, то ли подбитый вражеским кораблем, как называли их морячки, вглядываясь в даль «рейдером», ну, это типа пирата, только на державных харчах, то ли попавши в кораблекрушение, и он тонет, тонет вместе с кораблем и всеми, всеми, всеми… но все его не слишком-то волновали, он видел, как вода закрывает стекло иллюминатора, как он пытается открыть его, царапает стекло, пытается выбить, но ничего не получается. От таких снов Гнат просыпался в страшном поту.

И вот они идут стройными рядами по Марселю. Идут радостно и бодро, даже не потому, что прибыли во Францию и готовы исполнить союзнический долг, а просто потому, что сошли на землю и могут избавиться от этой беспрестанной качки, и от этого спертого трюма, в котором их утрамбовалось как селедок в бочке. Они идут по Марселю, четко чеканя шаги по мостовой, а как их встречали французы! Восторженно, с криками, как это говориться: «и в воздух чепчики бросали». Не помню. Бросали в воздух чепчики или нет, но цветы летели, люди подбегали, что-то говорили, кто-то старался пожать руку. Московская муштра не прошла даром. Они шли как на царском параде. Да! Ножку тяни! Тянули! А потом был отдых, еда от пуза — впервые за всю их дорогу. И концерт. Тот самый, на котором они с Архипом, да еще десятком солдатиков-малороссов должны были выдать гопака. И так выдали! Так выдали, что все, не только французы, не только прочие союзники, наши, русские ребята хлопали, орали, кричали! И это им всем наш гопак родимый по душе пришелся! А что, есть еще такой зажигательный, такой стремительный, такой яркий танец в мире? Что скажете? Молчите? И правильно делаете. Не знаю, что вы себе думаете, мне все равно. Лучше гопака танца нет. И точка!

Глава двадцать четвертая. Ямполь

Так получилось, что Антон подошел к Ямполю, когда уже вечерело. Ничто так не настораживает человека, как наступление летних сумерек, когда тени становятся гуще, ветер — настойчивее пробирает твое тело до дрожжи, когда вроде бы еще тепло, а уже отчетливо веет осенним холодком. В уже прохладных сумерках умолкают певчие птицы, такие настойчивые теплым днем своей дребеденью, они готовятся отойти ко сну, а с ними отходят вдаль и дневные заботы. Мелькнет яркий хвост хитрицы-лисицы, да так быстро, что саму лесную красавицу и не заметишь, только слегка шелохнутся кусты, обозначая движения невидимого зверя, да при большой удаче, увидишь пугливую косулю, умчавшуюся вглубь лесам стремительными прыжками.

Густой подлесок, который в дневное время столь молчаливый, наполняется новыми звуками зверей, которые в сумерках выходят по своим неотложным делам. Боярышник в этом году поспел очень рано. В его колючих зарослях переждал парень наступления сумерек, чтобы войти в городок как раз так: не слишком в темную ночь, но и не так чтобы засветло. Главное было не натолкнуться на милицейский патруль. Если о его ограблении стало известно милиции, его будут искать, и искать настойчиво.

Ямполь — никакой не город, скорее, большое, даже очень большое село. Просто люди привыкли называть его городом. Белые хаты-мазанки в небольших аккуратных садочках прилепились друг к другу по краям городка, создавая его живую изгородь. Да и сам городок как будто весь утонул в темно-зеленых садах, в которых наливались крупные осенние яблоки. В каждом дворе небольшой виноградник. Да, в этих местах в возделывании винограда и виноделии толк знают. Антон не раз пил на ярмарке ямпольское вино, густое, забористое, терпкое, пусть не такое ароматное, как яружское, но очень и очень приятное. Ему захотелось зайти в придорожный генделык[9] и выпить стаканчик-другой вина, да и где, как не в нем узнать о месте жительства жида Лойко? Но это первое побуждение Антон подавил. Это было неразумно. Если и будут искать, то обязательно по таким вот генделыкам, да еще и придорожным. Нет, только не тут, на окраине. На улицах Ямполя было относительно тихо. Живность еще мычала, гоготала да кукарекала по подворьям, собаки лаяли, зачуяв неизвестные шаги, но все это было обычным делом на улочках местечковых окраин. В таких подольских местечках любая улица ведет к самому центру городка — базару. Так что все, что от Антона требовалось, так это спокойно направляться по улице с котомкой в руке, да делать вид, что он никуда не спешит. Парень бывал в Ямполе, городок немного знал, поэтому ориентировался спокойно и уверенно. Конечно, базарную площадь ему никак не обойти, а там точно может быть милиция, но вот поближе к базару можно будет о старом Лойке что-то выведать.

Как назло, в сумерках прохожих не было. Сумерки летние короткие. Вот-вот и ночь накроет городок, так что только свет из окон будет указывать путь. А идти мимо фонарей в самом центре никак не сподручно. Улица почти перед базаром круто поворачивала влево. И тут Антон наткнулся на милиционера. Тот шел почти посреди улицы и был выпивши. Увидев в такой неурочный час незнакомого парня, милиционер напрягся, все его грузное тело, с трудом запихнутое в помятую форму, совершило небольшой доворот, и на Антона уставилась пара заплывших красных глаз с отекшими веками. При всей своей грузности милиционер не забыл положить руку на кобуру, придавая своим словам солидный вес.

— Стоять! Сюда, ко мне!

Антон как можно спокойнее подошел. Милиционер не из местных, скорее, из русских, попал сюда по разнарядке. Во время коллективизации усилили милицию выходцами из нечерноземной глубинки.

— Ты кто такой? Что тут делаешь?

— Я Роман Коваль, з Бабчинець. Йду до тітки Парасковії Власенко, вона тут поруч мешкає, за церквою. Батько послали забрати в неї порося, вона нам ще з зими винна.[10]

— Ну иди, иди…

Антон вздохнул. Парасковья Власенко была рыночной торговкой, сама родом из Бабчинец, торговала мясом, знали ее в Ямполе многие, а вот ее родичей бабчинецких вряд ли. Она брала у отца живность на продажу. Его легенда удалась, но, пока Антон не скрылся за следующим поворотом, ведущим прямо к рынку, затылком чувствовал на себе тяжелый взгляд встретившего его милиционера. Самое трудное было не обернуться и не побежать. И все-таки он сдержался. И все-таки дошел. На рыночной площади, начинающей погружаться в темноту, горел единственный фонарь. Милиции не было видно, и Антон облегченно вздохнул. Около рынка был небольшой погребок, в котором местный еврейчик Ганя разливал вино, которое сам же и делал. Была у него в продаже и самогонка. Удивительно, что подвальчик находился совсем рядом с базаром, в центре городка, а никто Ганю не трогал. Именно тут Антон пил самое лучшее ямпольское вино. Хотя злые языки утверждали, что это вино контрабандное, с молдавской земли, с Касауц, села, что как раз напротив Ямполя.

При виде нового посетителя маленький сухенький хозяин, которому было далеко за шестьдесят, встрепенулся. Память его не подводила — этот паренек был уже в его заведении. В подвальчике было накурено, пахло тяжелым хмельным самосадом, тускло горела лампа под потолком, но народу было немного: пара извозчиков, пропивавших прибыток трудного базарного дня, их телеги стояли недалеко от подвальчика у покосившейся коновязи, один странно затесавшийся сюда интеллигент, то ли учитель, то ли из мелких партейных, двое-трое работяг да пара немолодых евреев, сидящих чинно за отдельным столиком, обговаривающих свои, какие-то очень важные дела. Сегодня у Гани народу было много, он был таки в неплохом прибытке, но игнорировать нового клиента, пусть тот даже закажет стакан молодого кисляка, не собирался.

— Добрый таки вечер, молодой человек! Что хотеть изволите? Вы, кажется, пили в прошлый раз вино? Красное? — Ганя извивался перед гостем по привычке, но, как всегда, старательно.

— Ви мені, будьте ласкаві, вашого найкращого, того, що сильніше буде, біленького,[11] — с намеком произнес Антон.

— Беленького? И сколько? — почти не удивился хозяин подвальчика.

— Вважаю що півлітри буде досить,[12] — парень решил, что для начала пол-литра самогона будет то самое, что надо.

— Все?

— Ще щось закусити, ковбаски трохи, та капустки квашеної. Буде?[13]

— Будет для такого уважаемого пана все найдем. Может, яишню пожарить, если пан с дороги, ничего что я вас таки паном называю? А то если вы товарищ, можете обидеться, а мне не к чему таких важных гостей обижать. У меня все всегда-всегда было пристойно, чисто, с должным уважением к каждому.

Приговаривая таким образом, корчмар выложил на стол перед молодым человеком бутыль с мутноватым самогоном, гранчастый стакан, тарелку с куском колбасы, уже порезанной крупными ломтями и мисочку квашеной капусты. Антон тут же рассчитался, чем вызвал у Гани приступ легкого уважения. Парень провел взглядом по залу. Свободное место было за каждым столиком. К компании евреев он не решился подсесть, конечно, кто, если не они знают, где живет старый Лойко, но нет, от греха подальше, могут как-то не так меня понять. Остальные отпали как-то сами по себе, а вот компания извозчиков показалась ему самой, что ни на есть, подходящей.

— Шановні, перепрошую, чи можна до вас приєднатися, чи не буду поважному панству заважати?[14]

Сидевший за столом извозчик, которого на местном наречии называли еще балагурой (видимо, за неизлечимую привычку извозчиков много разговаривать) медленно поднял голову. Он был еще не настолько пьян, как его товарищ, который с трудом удерживал голову, периодически пытаясь уронить ее на стол. У сидящего было широкоскулое лицо, испещренное морщинами, да два косых шрама через левую щеку, след от драки, вероятнее всего, мутные глаза смотрели на подошедшего парня с подозрением, но при виде бутылки с горилкой как-то сразу подобрели и прояснились.

— Та сідай, хлопче, приєднуйся.[15]

Антон не заставил себя долго ждать. Он поставил бутылку на стол, выложил закуску, тут же разлил из бутылки в стаканы, которые были совершенно пустыми. От звука льющейся жидкости второй балагура тоже оживился. Он как-то быстро пришел в себя, расправил плечи и смотрел почти что гоголем. Вот только все-таки норовил голову заложить как-то набок и при этом вздремнуть прямо-таки сидя.

— Пригощайтесь, шановні, бачу, в вас вже горілка майже скінчилася.[16]

Антон знал, что начинать сразу брать быка за рога принципиально неверно. Пусть для начала пройдет неофициальная часть знакомства, а там можно будет и к делу приступить.

— А що, пригостимося! А горілка, вона така клята річ, як її наллєш, так вона й закінчується! І чому? Мало, мабуть, ми її, клятої, замовили![17]

Извозчик со шрамами решил не теряться. Угощают — надо пить. Бьют — надо отвечать со всей силы. А коли бежать, так прихлестывай лошадей, чтобы ветер в ушах свистел.

— Прошу, панове, прошу.[18]

Они выпили. Антон скривился — самогон обжег горло и согрел внутренности, так что даже в глазах на мгновение заискрилось. Оба извозчика разом опрокинули свои стаканы, даже не поморщившись. Как ни странно, но этот процесс оживил обоих. Пока Антон зацепил колбасу и закусывал, они потащили в рот по щепотке кислой капусты каждый и на этом успокоились.

— А ти, бачу, молодик чемний, та раніше тебе тут не помічав.[19]

Так к Антону обратился балагура со шрамом, он был из них двоих постарше, видно, что и авторитетнее.

— Я тільки сьогодні до Ямполя прийшов,[20] — ответил Антон.

— Так-так. А що за недоля тебе сюди пригнала? Ярмарок вже відбувся. Що тут у нас робити? Від негоди тікати? Так немає негоди?[21] — и балагура, прищурив глаз, пристально уставился на парня, как будто старался его в чем-то уличить.

— Та я по ділу,[22] — попытался коротко ответить Антон, но такой ответ его собеседника явно не устраивал. Он прикоснулся к стакану, с сомнением посмотрел на пустое дно и произнес:

— І що в тебе за справи, хлопче? Га? Наливай, чого там, повторимо![23]

Антон все-таки какую-то минуту засомневался, попытался взять паузу, разливая то, что осталось в бутылке по стаканам, пару раз от волнения стукнул горлышком о край своего, потом набрался храбрости, отбросил сомнения и тихо произнес:

— Я старого жида Лойка шукаю.[24]

— І що тобі від старого потрібно?[25] — ответил внезапно оживившийся балагура.

— Та є в мене справа. Особиста. Дуже його знайти треба.[26] — Антон все еще не рисковал идти ва-банк, рассказать собеседнику все, мялся, но в его волнении чувствовалось, что он действительно неспроста ищет старого еврея Лойка.

— Так-так. Микола, принеси ще півлітру, та що там, давай кухоль, щоб не бігати ще зо два рази.[27]

Николай, тот, что помоложе, неожиданно бодро поднялся и направился к стойке, за которой угадывалась фигура Гани, протиравшего пивные бокалы. А извозчик со шрамом резко наклонился к парню, схватил за шиворот рубахи, притянул к себе, обдав хмельным перегаром, смешанным с запахом крепкого самосада и злобно зашипел почти в ухо:

— Так-так, хлопче, а ти впевнений, що тобі саме старий Лойко потрібен? Він з наших, ще знаєш, з яких часів балагурою? Ми з ним багато що пережили. Може, й жид, та я за нього… Так що тобі від старого потрібно?[28]

— Допомога…[29] — неожиданно просто ответил Антон.

— Он як?[30]

Балагура отпустил шиворот, посмотрел Антону в глаза, зачмокал губами, как будто леденец начал сосать, что-то внутри него происходило, какой-то внутренний процесс, он вроде как оценивал этого парня, не будет ли у его старого приятеля Лойка из-за этого гостя неприятностей? И никак не мог принять окончательное решение.

— Так, прошу, дуже прошу, благаю, підкажіть, як його знайти.[31]

Антон настороженно смотрел на извозчика. Шрам балагуры стал бледным, как снег, но вот тот принял решение и произнес:

— Добре, повірю тобі, хлопче. От і Микола. Ще по єдиній.[32]

Николай спокойно и уверенно разлил мутную жидкость по стаканам. Они опять выпили. На сей раз Антон даже не заметил, как горилка попала в его желудок, все сейчас было в руках его собеседника. Как только Николай снова закунял, склонив голову набок, извозчик наклонился к Антону и шепотом произнес:

— Бачиш, той жид, що до тебе спиною сидить — то зятик Лойка, Рувім. Підійди до нього. Він тебе й проведе. Якщо ти йому до ока впадеш. Та візьми старому Ганіної горілки, старий її поважає. Літру бери, не менше.[33]

Глава двадцать пятая. Важная миссия Гната Горилки

На утро голова Гната Рохли, которого односельчане справедливо величали Гнатом Горилкою, привычно болела. Для этого у старого Гната были солидные основания: вчера он опять-таки хорошо принял оковитой. Выпив кружку рассола, заботливо заготовленного с вечера, Гнат прошел на кухню, которая была в отдельном сарайчике. Еду для живности — полтора десятка курей и откармливаемого поросенка он приготовил с того же вечера, чтобы иметь возможность выпить как следует. Выпивка выпивкой, а живность то того… она жрать требует каждый день! Много живности Гнат не держал: жил бобылем, так что не до нее ему было. Занятий хватало. Вот только сегодня ему надо было опять собираться в дорогу. Лошадку он пошел кормить первой: положил в торбу овса, насыпал недавно скошенного сена, погладил по холке, мол, извини, дорогая, а сегодня опять в дорогу. Лошадка его, видавшая виды, все-таки была ухоженная. Какой бы ни был любитель водки Гнат Горилко, а живность, как уже замечено раньше, уважал, и не позволял пиянству мешать обычному ходу вещей. После раздачи обычной порции еды он пошел на кухню, где уже вскипала вода, приготовил чай из трав, который ему лучше всего помогал разобраться с последствиями похмелья, бросил на сковороду три только что найденных яйца и задумался. Конечно, ехать ему не хотелось, да и работы особой не было. Вроде и говорят, что лето время жаркое, а Гнат как-то умудрялся при этом не переработаться. Принцип у него был такой: работать так, чтобы пуп не надорвать. Опять же — жены нет, детей нет, не на кого ишачить, а на себя, так сколько себе самому нужно? Вот на это нужно и нарабатывал. Яичница, зажариваемая на сале смачно зашипела, по кухне прошелся легкий дымок, краюха вчерашнего хлеба и луковица, только что снятая с грядки, дополнили завтрак сельского бобыля. Сложив в торбу еще один шмат хлеба с салом, посыпанным крупной солью, да пару помидор, Гнат засобирался в дорогу. Путь предстоял неблизкий, но и не далекий, а чтобы к вечеру управиться, все равно, надо было выезжать. Подумав, Гнат от горилки отказался. Уже как приедет, тогда.

Лошадка, которая хорошо знала дорогу, шла легко, пусть не так резво, как в дни своей молодости, но телега не была груженой и чего еще ей, лошадке, надо? Не прогулка, а благодать! Гнат, по привычке, стал немного подремывать, не спать, конечно, что вы, а именно подремывать, так что можно было замечать все, что на дороге делается, да заодно и отдыхать в самой расслабленной позе, какую мог себе позволить.

Воспоминания пришли совершенно неожиданно. Прямо посреди дороги, когда солнце еще не палило нещадно, и небольшие облака обозначали остаток утренней прохлады, но злые августовские мухи уже носились над телегой, норовя побольнее укусить возчика. Какая-то тень в очередной раз накрыла изморщиненное лицо. И тут вспомнилось…

Обстрел тогда длился почти весь день. Немцы грубо и методично обстреливали позиции, в окопах, заново отрытых бойцами, было жарко. По русским меркам французские окопы были мелковаты. А немецкий обстрел был ураганным, казалось, он не прекратится ни на минуту. Снаряды рвали линии заграждений из колючей проволоки, утюжили тщательно отрытые окопы, вырывая огромные куски земли, смешанной со смертоносной сталью. Кто мог, спрятались в блиндажах. К ночи обстрел немного стих, но на утро усилился снова. Было ясно, что вот-вот пойдет атака. Это была уже не первая атака немцев на русские позиции, поговаривали, что немцы перебросили сюда свежие силы, чтобы разбить именно русскую бригаду — отбить у наших любое желание помогать союзникам. Когда огонь немецкой артиллерии внезапно стих солдаты стали занимать позиции, Гнат и Архип находились в одном блиндаже, а на позиции находились бок о бок.

— Ты глянь… — Архип толкнул в бок Гната.

— Шо?

— Та дывысь, вот.

Архип указал Гнату на пулеметчиков, которые спешили на усиление позиций. Гнат пожал плечами, мол, чего не видал. Архип же чуть привстал и прикрикнул:

— Родя, тебя-то че сюды прислали? Немчуры-то не видать?

Один из пулеметчиков остановился, узнал кричащего, на его широком лице с крупным носом заиграла озорная улыбка. Он приветливо махнул рукой и прокричал в ответ:

— Так боимся, шо вы тут от запаху немцев в штаны наложите, сказали вам штаны поддержать!

— Так ты стри пулемета трымай, мы тут немчуру и штыком удержим!

— Ты, Архип, как газы выпустишь, так и штыка не надо будет, немцы сразу и передохнут!

И пулеметчики, позубоскалив, стали занимать выбранную позицию, быстро обустраиваясь в выбранной точке. Солдаты, радые крепкому словцу и веселой шутке улыбались, а Гнат тихо спросил Архипа:

— Що це за такий панок?[34]

— Родіон Маліновський, хлопець з Одеси, ми з ним ще раніше разом воювали, нас і поранило в одному бою, під Сморгонью, хай її герць. Потім доля тут звела. Добрий хлопець. Бойовий. Його відразу в кулеметну роту відправили, він кулеметник від Бога.[35]

Гнат хотел еще порасспрашивать Архипа про эту самую Сморгонь, да тут натужно и тревожно взвыли сирены, предвещающие газовую атаку, и не говоря больше друг другу ни слова, все стали быстро надевать противогазы, стало ясно, что уже не до шуток и вот-вот начнется заварушка.

Заварушка началась действительно скоро: вслед за газами появились густые цепи немецкой пехоты. От стрельбы стало закладывать в ушах. Архип стрелял спокойно, выверяя каждый выстрел, Гнат же был человеком запальным, поэтому стрелял быстро, судорожно передергивая затвор винтовки, благо, французы патронами обеспечивали изрядно, совсем не так, как было у нас на австрийском, когда на весь бой одна обойма, а иногда и кроме штыка никакого патрона к винтовке не было. Но настоящая чехарда началась, когда немцы прорвались в окопы и пришлось ударить в штыки.

Бой в противогазах всегда был чем-то странным и фантастическим. Люди что с одной, что с другой стороны напоминали манекены в странных нелепых костюмах, огромные глаза — стекла противогазов делали их похожими на творения чьих-то извращенных кошмаров, не на людей, а на демонов, и все это в клубах газа, который делал всю картину боя еще больше смазанной, нервной, затягивал обзор, действовал на нервы.

В один момент Гнат умудрился поскользнуться на чей-то крови, глупо взмахнув руками, при этом выронил винтовку, и тут же увидел офицерскую саблю, которую крупный толстобрюхий немец уже занес над его головой. Он не успел даже подумать что-то, кроме одного слова «Все!». И тут увидел, как немец медленно оседает, вдавленный в стену окопа штыком винтовки. Архип, который так в первый раз спас Гнату жизнь, махает головой и бежит по траншее влево, где слышны выстрелы. Гнат медленно встает, находит свою винтовку и еще пару секунд тупо смотрит на убитого немецкого офицера, у которого такое удивленное выражение лица и пенсне, слезшее с носа и зацепившееся за густые седые усы.

Это воспоминание заставило Гната вздрогнуть. Многое он повидал на своем веку. И в боях был самых разных. И смерти смотрел в лицо: не раз и не два. А вот лицо этого немца все никак забыть не мог, сколько уже лет прошло. А как только придет кошмарный сон — вот оно, лицо толстого неуклюжего немца со странным пенсне перед его глазами.

А бои становились все страшнее и страшнее. В один из сентябрьских дней они отбили подряд пять сильнейших атак немчуры. Архип был легко ранен и получил за эти бои Георгия. Гната награда обошла стороной. Но солдат Рохля никогда за наградами не лез. Да и Архип не лез, но почему-то его награда находила, а Гната — никогда. Зато зуботычины офицерские всегда находили солдата Рохлю, а солдата Майстренко — никогда. И в чем тогда справедливость? Да нету ее, не ищи, тем более на войне.

Зато в передряги Гнат умел попадать исправно. Может быть, он не имел такого «бравого» вида, как другие солдаты, но был все-таки парнем видным, вот и перепадало ему от женского полу внимание, так что другие могли только позавидовать. Это дело было в Реймсе, на улице уже стоял март месяц семнадцатого. В России, так далеко от их окопного жития произошла Февральская революция. Ветры ее достигли солдат с большим опозданием. Никто ничего толком не знал. Просто в один из дней перестали петь «Боже, царя храни», а солдатам зачитали короткое обращение о святости союзнического долга. Бойцы постоянно переговаривались о скором окончании войны, все с нетерпением ждали перемен к лучшему. Но ничего не происходило. Вместо этого их стали готовить к новому испытанию: к атаке форта Бримон. Приближалась Пасха. Поговаривали, что немцы хотят на Пасху расколотить русские бригады в пух и прах. В один из дней Гнат вылез из окопа и закричал немцам, встав во весь рост:

— Паны немцы! У нас царя уже скинули! Скидавайте сваго кайзера и айда по домам!

Как ни странно, эта выходка сошла Рохле с рук. И не только немцы в него не стреляли, офицеры, которые сами не знали, как реагировать на революционные события, стали не так распускать руки, да на некоторые вольности солдат посматривать сквозь пальцы. Судьба подполковника Краузе многих из них научила осторожности[36].

Война войной, а праздник пресветлой Пасхи — тоже сам по себе. И как это солдатику праздник православный не отметить? И хотя командование запретило местным жителям продавать что-то солдатам, разве можно что-то запретить вольным французам? Чай не у себя в империи? Так что частная инициатива французских граждан процветала. В подвальчиках и кабачках Реймса, да просто в домах обывателей русский солдат за свои кровные франки мог прикупить и не только вина и табачка, кое-где покупалась и любовь, в смысле, секс, конечно же. Вот тут, в Реймсе, в двух кварталах от знаменитого на весь мир собора, в котором мазали миром французских королей, смерть чуть не настигла Гната Рохлю вновь. И снова выручил его старый боевой товарищ Архип Майстренко, выбив из рук взбешенного хозяина дома острый вертел, которым тот готовился проткнуть голого Гната, застав его на своей несовершеннолетней дочери. Дочка эта промышляла по солдатикам не первый месяц, да папаша застал ее впервой. Вот и должен был Гнат отдуваться за всех. Папаша отделался здоровенным синяком на пол-лица да страшной головной болью: что-что, а приложился к нему Архипка от души. Свое спасение они отметили через час уже в окопе, распив принесенное Гнатом вино из подвальчика того самого французского мусью.

А потом началась страшная бойня. В бою снова Архип спас Гната, а потом и Гнат один раз вернул долг товарищу. Во время отчаянной контратаки немцев лежать бы им обоим в этой французской грязи на веки, если бы не одессит Родион с его верным пулеметом, скосивший одной очередью тех немцев, тех немцев…

Дорога подходила к концу. Гнат, привычно управляющий лошадкой, за воспоминаниями даже не заметил, как подкатывает к подворью Архипа Майстренко. Предстояла еще одна встреча со старым боевым товарищем.

Глава двадцать шестая. Если нужна помощь

Антон сидел за столом на тесной кухоньке в доме старого балагуры Лойко. На столе стояла початая бутыль самогона, с тем самым литром, про который парня предупредил извозчик в прибазарном генделыке, нарезанные малосольные огурцы, пара луковиц и несколько ломтей черного хлеба. И не то чтобы старый Лойко был человеком негостеприимным, но почти полуночного гостя он более радушно принимать не собирался: мало ли кому чего надо от старого еврея? Антон, как вышел из подвальчика, сразу же остался ждать появления Рувима, а тот все не шел и не шел. Когда же компания евреев вышла, парень его окликнул, тот остановился. Остановились и его собеседники. Не увидев в парне никакой опасности зять Лойка подал знак и его оставили один на один с Антоном. Поначалу их разговор не складывался, но Антон, наконец, переборол страх и сказал, кто ему нужен и от кого он пришел. Имя Гната Горилки было Рувиму, по-видимому, знакомым. Во всяком случае вскоре они подошли к домику Лойко. Он был не слишком большим, довольно таки старым, и его окна уже почти что сравнялись по уровню с землей. Но внутри дом был недавно отремонтирован, чистенький, аккуратный. Так что не судите только по внешнему виду, часто надо и внутреннее убранство осмотреть. Но долго смотреть на внутреннее убранство Антону не пришлось: Рувим отвел его на кухню, куда вскорости заявился старый Лейба Голдберг, которого местные жители прозывали Лойко. Увидев принесенный самогон взгляд Лейбы потеплел.

— Так что тебя привело сюда? — Лойко сел напротив Антона, отрезал от буханки хлеба пару грубых ломтей, налил в стопки самогона, после чего только стал ожидать ответа юноши.

— Мені на той берег потрібно. Дуже потрібно. На той берег. Гнат казав, що тільки ви й можете допомогти, більше нема кому.[37]

— А с чего это Гнат стал к тебе такой добрый, раньше он в благотворительности замечен не был… — старый еврей и не думал довериться неизвестному человеку, он пока что прощупывал парня, старался понять, кто он на самом деле, а вдруг, провокатор? Эти могут кого угодно подослать.

— Він мого батька кращий друг. Архип Майстренко, він каже, ви повинні знати.[38]

Антон с замиранием сердца стал ждать ответа старого балагуры. А тот просто кивнул ему и произнес:

— Пей!

Они выпили. Антон, которому сегодня уже и в подвальчике изрядно досталось, чувствовал, что ему достаточно, но не мог не выпить, понимал, что так было надо. Рука сама собой потянулась за малосольным огурчиком, в то время как Лойко закусывал черным хлебом с превеликим удовольствием. Внезапно он спросил парня, по-видимому, оценив степень его опьянения:

— А как прозывают Архипа в селе?

Антон неожиданно вздрогнул, потом посмотрел на Лойка и сказал:

— Та ж ми, Майстренки, Мічені, так й прозивають, та й мене теж.[39]

И Антон указал на свой шрам. Лойко в ответ только лишь горько усмехнулся. Парень действительно был очень похож на отца. Можно было проверку и не устраивать, да силы привычки — осторожность, взяли верх.

— И чего тебе на тот берег приспичило? Да не мое это дело. Приспичило, так приспичило, каждой собаке блоху не вычесать, так зачем мне, старому бедному еврею знать каждую мысль в твоей молодой голове?

— Я не можу тут залишатись, мені конче потрібно там опинитись. Допоможіть, Христом Богом вмоляю![40]

Лойко снова ухмыльнулся, его умиляло, когда еврея упрашивали Христом Богом, в которого старый Лойко не верил. Но искренность юноши он все-таки оценил. И в самом деле, какое его дело, что привело сына Архипа к нему? Привело, значит так надо, значит судьба так распорядилась.

— А такая странная безделушка, как деньги у тебя есть, молодой человек? Я ведь задаром никого никуда доставлять не собираюсь. Задаром сейчас даже коровы на скотном дворе не телятся. Да и не моя эта работа, человеков туда сюда перевозить, я уже давно балагурой не хожу.

— Є в мене гроші, є. Візьміть, скільки вам потрібно.[41]

И Антон простодушно вывалил на стол перед старым Лойко все его деньги. Старик задумчиво почесал голову и сказал:

— И что мне с тобой, простотой сермяжной делать скажешь? И учить тебя уму-разуму не смешно, и таки в свет выпускать опасно. Собрался-то надолго?

— Назавжди.[42]

— Ну… Скажем так, что моей тете Соне такой ответ не был бы по душе. А я примерно таки предполагал. Деньги собери. Они не любят так на столе валяться. Утро вечера мудренее. Иди-ка ты спать.

Постелили, если это можно так назвать, Антону на сеновале, в небольшом сарайчике, впрочем, ночевать на сеновале юноше было не впервой. Ночь была тиха и спокойна. Ветер не шевелил листву, было слышно, как тонко подвывает во сне сторожевой шелудивый пес, как крадется по крыше кот, это только говориться, что кот ступает неслышно, а если он хорошо откормленный, то еще как слышно. Такой привычный запах сена на этот раз уснуть не помогал. Сон не приходил. Антон задумался. Он тщательно скрывал от всех истинную цель бегства, даже от себя тщательно скрывал. Но время все равно расставит все на свои места. Сейчас, когда он был так близко от цели, Антон опять стал взвешивать все, и его стали терзать сомнения в правильности выбора. И все-таки, все-таки, все-таки… чего сделано не изменить.

Ночь на городском сеновале заметно отличалась от ночи на сеновале в селе. Казалось, что маленький городок совершенно не засыпает. Что ночью в селе? Заухает сова, от ночного зверя зашуршит куст, где-то забрешет собака, привлеченная странным звуком, и только под утро начнут просыпаться птицы, своим щебетом заполняя все небо — от края до края. А тут же все иначе. Скрипы, какие-то звуки не спящих животных, шаги, пусть отдаленные, скрипы — вся эта какофония городского бытия не давала Антону никак сомкнуть глаз. Конечно, на самом деле, он не мог заснуть совершенно по другой причине — слишком много событий произошло за этот день, событий для него судьбоносных. Он стоял на перепутье, и куда выведет его дорога — не знал совершенно.

Из трех сыновей Архипа Майстренко, так получилось, Антон был самым спокойным. Нет, он не был маменькиным сынком, мог постоять за себя, о чем свидетельствовали не только шрам на лице, но и частые синяки — приходилось отстаивать правоту кулаками. А частенько братья шли против других парней плечом к плечу, благо, отец привил им чувство братского плеча. Вот только сам драки Антон не искал, на неприятности не нарывался, а если и приходилось отстаивать себя, так только потому, что его задирали и пытались обидеть или оскорбить. Работу делал по хозяйству беспрекословно, отцу и матери не перечил, был, почти что идеальным сыном. Единственное «но», смущавшее Архипа было то, что сын с юных лет увлекся религией.

Сам Архип был человеком верующим, ну в каком-то понимании этого слова: его крестили, с родителями ходил в церковь, но война сделала его слишком черствым, каким-то каменным. Нельзя сказать, что он разуверился в Боге, но и помощи божьей как-то не чувствовал. Он не стал атеистом и не стал большевиком, но к вере в Бога относился с иронией. Как-то недоверчиво. В их доме по-прежнему совершались обряды. По некоторым воскресеньям и на большие церковные праздники они ездили семьей в город, где церковь еще не закрыли. У них в селе это сделали еще в двадцать шестом. А вот Антон, и Архип чувствовал это, верил истово, честно, на его взгляд, слишком увлеченно.

Поэтому последние годы сын с отцом никак не могли найти общий язык.

Антону любовь к Богу привила бабушка по материнской линии, Параска. Она читала еще мальцу Писание и разъясняла его как могла. Баба Параска была грамотной, все-таки дочка дьячка. Грамоте обучала и внуков, да вот слово Божье коснулось ушей только Антона. Кто знает, почему и как должно было сложиться в книге судеб, но Антон увлекся чтением жития святых, предпочитая это чтение любому другому. Наверное, отец боялся, что в годы гонений сын попробует избрать священническую стезю, и его опасения были небеспочвенны. Антон действительно мечтал не просто о пути священника, он хотел стать монахом и служить только Господу. Понимания в семье он не чувствовал, бабушка умерла три года назад, отец был настроен настороженно, братья — откровенно враждебно, сестре было не до брата, молодую девушку только-только начинали волновать более важные девичьи проблемы, единственным человеком, кто не осуждал его, от кого он чувствовал какую-то, пусть небольшую, но поддержку, оставалась мама. Только она могла изредка что-то спросить его, только она не замечала свет свечи, когда юноша тайком читал Священное писание. Только она могла дать ему чувство уверенности, что он не одинок. И еще была его вера. На Пасху мама умерла. Говорят, если человек умер на Пасху, он сразу же попадает в царство Божие. Антон не знал, так ли это. Вот только перед самой смертью, когда мать уже не вставала и почти не могла говорить, она подозвала к себе Антона и тихо прошептала посиневшими губами:

— В тебе свій шлях, синку. Йди їм. Даю благословення. Йди…[43]

Антон несколько раз подходил к батюшке в Могилеве-Подольском. Это был старый, изможденный, перепуганный человек. Он продолжал служить Господу, но при этом уже не раз бывал на допросах и точно знал, что скоро его ждут большие гонения. Органы давно точили на него зубы. Его арестуют за полгода до начала войны. Предчувствуя свой скорбный крест, он не мог внять просьбам юноши, не мог позволить себе подставить под меч неправедного правосудия еще неокрепшую юную душу. И каждый раз с большим и большим трудом он отказывал юноше в просьбе помогать при службах. Антон не понимал происходящего, он мучился от того, что церковь не принимала его, не поддерживала в душевных усилиях. Его терзали муки отчаяния, неверия в свои силы, ему казалась, что вера его недостаточна, но он не понимал, что нужно сделать, чтобы она окрепла, чтобы стала очевидной, чтобы никаких препятствий на его пути к церкви и Богу не осталось.

Однажды парень услышал про то, что в Румынии никакого препятствия церковному служению нет, что там есть православные монастыри и семинарии, которые работают беспрепятственно, что туда уже кто-то бежал и учится на священника и готовится принять сан. Этот рассказ так сильно запал юноше в душу, что с того дня он не мог найти себе покоя.

Он готовился к бегству. Прекрасно понимал, что без денег перейти границу невозможно, что нужно найти кого-то, чтобы его переправили на тот берег, что надо будет быть готовым к испытаниям, но получалось у него плоховато. Отец твердо держал заработки семьи в кулаке, если Антону и удавалось что-то спрятать, то такую малость, о которой серьезно говорить было стыдно.

Он с каждым днем отчаивался все больше, и, если бы не этот случай, кто знает, удалось ли ему вообще осуществить задуманное.

Антон точно знал, что Господь рядом с ним. Что видит его путь, что понимает его душевные терзания. Сейчас он больше всего мучился тем, что совершил преступление, украл общественные деньги, да еще и ударил старого Мартына. Его совесть не слишком утешало то, что деньги он использует на благо, понимал, что это только его благо, но понимал, что только такая возможность выпала ему, что путь к Богу идет через преступление, и от этого ему было еще тяжелее. Говорят, самый страшный зверь — это человеческая совесть. Вот она-то и терзала Антона, вот она-то и не давала ему уснуть. Никак не давала. И только под самое утро юноша сумел забыться.

Глава двадцать седьмая. Дружеский разговор

— Якого біса знову приперся? Чого тобі тут лихоманить туди-сюди вештатись?[44]

Назвать прием, оказанный Архипом старому другу Гнату, приветливым можно было с очень-очень большой натяжкой.

Настроение Архипа можно было назвать препаскудным. Пропал Антон. И хорошо бы, чтобы просто загулял, хотя не было еще случая, чтобы сын вернулся домой не вовремя. Так уехал с дядькой Мартыном, и пропал. Уже приходили из милиции и задавали вопросы. А что их задавать? Что им скажу? Архип ничего не знал про судьбу сына, и это сильно бесило его.

— Поговорити треба, Архіпе, це важливо.[45]

Спокойный тон Гната оказал на озабоченного Майстренка неожиданно успокаивающее действо: раз его старый боевой товарищ приперся с самого утра, да еще практически в рот ничего не брал, да еще чего-то от него хочет, значит надо отвлечься от своих грустных мыслей и хотя бы выслушать его по-человечески. Конечно, Архипу в голову не могло прийти, что Гнат что-то знает про Антона, откуда? Но если что-то важное хочет сказать, отчего же?

— То прошу до хати, нема чого під лисим небом розмовляти.[46]

Архип все еще пребывал в тяжелом расположении духа, а потому бурчал под нос, нехотя показывая Гнату, что сильно обеспокоен своими делами и его посещение совсем не ко времени и не к месту. Гость по-прежнему совершенно игнорировал все настроения и бурчания Майстренки, ему было все это как с гуся вода. Он-то знал, что буря разразиться только тогда, когда он расскажет отцу, что произошло с его сыном.

Они зашли в хату. На столе стояла миска с холодной картошкой в мундирах да несколько ломтей хлеба. Посмотрев на приятеля, Архип со вздохом достал ополовиненный бутль первака, заткнутый кукурузным кочаном, чесночину, порезал головку лука и несколько шматков сала, которые оставались с нетронутого им завтрака. Самогон был разлит по граненым стопкам, к которым руки хозяина и гостя потянулись одновременно.

— Пригощайся, чим є, а за що нема, то перепрошую.

— Будьмо![47]

Они выпили, закусив, как по команде, занюхавши краюхой хлеба. Архип зачистил зубок чеснока, зажевал его, откусил кусок сала с хлебом, заметив, что стал немного успокаиваться. Гнат же просто посолил кусок хлеба и стал жевать его с солью медленно и неспеша, так что Архип решил, что старый друг просто издевается с него.

— То шо в тебе за невідкладна справа? Кажи швидше, Гнате, мені зараз не до тебе, повір[48]. — Архип с каждой секундой раздражался все больше, но Гнату, все раздражения приятеля были до лампочки.

— Та я тобі вірю, Архипе, бачу, що сам не свій, ти, це, наливай, бо справа дійсно важлива, чого б ще до тебе пертися було?[49]

Архип налил еще по одной. Выпили. Занюхали. Закусили. Архип стал есть картошку прямо с кожурой, посыпая ее солью, а Гнат взялся за сало.

— Таке добре сало з твоєї свинки, Архипе, бражкою її підкормлював, авжеж, бражкою![50] — гоготнул Гнат и о всего сердца приложился костлявой ладонью по спине товарища. Архип поднял на Гната тяжелый взгляд, исполненный такой боли и муки, что старый солдат мгновенно откинул напускную веселость и тихо, но очень веско произнес, наклонившись почти что к уху товарища:

— Слухай уважно, Архипе, слухай мене дуже уважно. Вчора я твого Антона зустрів.[51]

Архипа от этих тихих и спокойных слов аж передернуло. Его лицо исказила гримаса боли и отчаяния. Таким Гнат товарища не видел даже в самые тяжелые дни на войне. Казалось, что Архип потерял дар речи, но, все-таки он сумел как-то выдавить из себя:

— Де?

— По дорозі на Ямпіль. Він туди подався.[52]

Гнат захотел было пропустить еще чарочку, но, посмотрев на посеревшее вмиг лицо товарища пить не решился. Он как-то почувствовал, что разговор далеко не окончен, что сейчас не время… позже как-нибудь, если получится. Архип же что-то задумался, и дума его была тяжелой и черной, какой бывает только дума крестьянина на черной украинской земле…

— Та що ти таке верзеш? Що йому там потрібно? Що він сказав? Якого дідька лисого туди поперся?[53]

Архип сумел наконец-то выразить свои мысли пусть и сумбурными, но все-таки наполненными смыслом предложениями. Он при этом так сцепил руки, что, казалось, хотел всю свою боль из души выдавить в этом жесте, передать рукам, потому что душа его болела и была в смятении.

— Здається мені, брате Архипе, він хоче на той берег податись,[54] — Гнат набрался смелости и разлил остатки самогона по чаркам.

— Чого це ти так вирішив?[55] — переспросил недоверчиво Архип. Конечно, Гнат мужик толковый, но откуда ему знать, что в голове Антона, если сам Архип про это не мог догадаться?

— А що він тут накоїв? Не скажеш? Він здавався переляканий, неначе від трьох чортів тікав. Чи від міліції.

— Та нічого такого. Вони учора з дядькою Мартином поїхали по запчастини до кузні. По дорозі на них напали. Мартина знайшли зв'язаним у лісі, а Антон зник. Мартин каже, їх обох побили, а про Антона нічого не знає. Троє було їх чи четверо. Міліція зараз шукає Антона. Вже були в мене.[56]

Было видно, что Архип нервничает, сильно нервничает. Да и как не нервничать, тем более, что Гнат пришел с такими новостями, которые в голове старого солдата никак не укладывались. Зачем сыну понадобилось куда-то бежать? Ну зачем? Что ему дома плохо было? Жениться надумал? Так нет же, нет. И отец ему уже невесту подыскал, да Антон все отнекивался, не хотел. И вдруг — бежать в Румынию. Ну никак это в голове не укладывается. Гнат выпил сам. Поставил пустую чарку на стол и произнес, глядя Архипу в глаза:

— Нічого кажеш не зробив? Так-так…[57]

Гнат недоверчиво покачал головой и немного прицокнул языком. Архип, как будто очнувшийся от тяжелого сна, мотанул головой, отметая какую-то пустопорожнюю мысль, но только после этого так же тихо произнес, избегая глазами пристального взгляда боевого товарища:

— Мартин Павлович його рятує, ти, Гнате, на це натякаєш?[58]

Гнат Горилко аж расплылся в довольной улыбке. Было видно, что он доволен тем, что сумел достучаться к товарищу, перевести его мысли в правильное русло, а там, глядишь, очухается старый Майстренко, начнет соображать по-человечески. Тогда и толку прибавиться.

— А що? Може бути. Може й таке бути,[59] — произнес Гнат весомо, чтобы Архип почувствовал всю ответственность момента.

— То він точно на той берег хоче?[60] — уточнил Архип.

— Думаю, що так.

— Егегеж, думає він… Що мені робити з ним, от ускочив у халепу? А був самий спокійний з усіх. Від кого, від кого, а від Антона не очікував такої бешкети.[61]

И все-таки Архип не удержался в спокойном состоянии духа — он весь поник, еще больше уходя в тяжкие размышления. Казалось, что многолетние устои его семьи рухнули в одночасье, а он так старался, особенно после смерти жены, так хотел, чтобы его дети выросли путевыми, чтобы все было как надо. Точнее так, как он понимал это самое «надо». И тут поступок Антона, поступок, который совершенно не вписывался в его мир, поступок, с которым он не знал, что дальше делать, как его оценивать, как воспринимать. Мир его в одночасье изменился. И это изменение было для старого Майстренка настоящим шоком. Гнат, которому односельчане не зря дали прозвище Горилко, уже давно заприметил, где у Архипа находится стратегический запас такого нужного для серьезного разговора сырья. Так и не дождавшись реакции от задумавшегося не над тем хозяина, Гнат сам подошел к печи, достал припрятанный бутль, с которым вернулся к столу. Архип Майстренко, казалось, ничего не замечал. Чтобы подбодрить боевого товарища, Гнат разлил мутную жидкость по стаканам, после чего с ударением и намеком на многозначительность произнес:

— Та не дуже переймайся — я його до старого Лойка відправив.[62]

От неожиданности Архип переменился в лице. Он как-то автоматически взял чарку и вылил ее содержимое себе в глотку. Даже забыв при этом закусить, да и не поперхнувшись. Гнат тоже крякнул и выпил. Неожиданно Архип ожил, даже схватил Гната за грудки:

— Що? До Лойка?

— Так.

— Треба їхати. Треба його там знайти. Треба повернути хлопця.[63]

Гнат еле-еле вырвался из клещей Майстренка. Казлось, его боевым товарищем, который сохранял хладнокровие и не в таких переделках, вдруг овладело какое-то безумие. На его худом лице каким-то фанатичным, нечеловеческим, мистическим блеском сияли впалые глаза с черными кругами под нижними веками. Это придавало ему вид полутрупа, вылезшего из могилы, наверное, такими черными были его мысли, что чернота их отразилась даже на коже старого солдата. Гнат Горилко сумел все-таки живым выбраться из мертвой хватки боевого товарища, даже сумел выдавить из себя нечто, похожее на слова:

— Не роби цього, Архипе. Не роби.

— Чого це?[64]

Гнат хотел было налить еще по чарке, но поддавшись внезапному порыву. Отставил чарку от себя подальше, сжал руку боевого товарища и произнес:

— Послухай мене, не роби цього! Якщо він вже вирішив таке, нехай так і буде. Старий жид йому допоможе. А ти тільки гірше зробиш.[65]

Архип аж подскочил от слов товарища, глаза его засверкали, он хотел, казалось, ударить Гната в грудь кулаком, но рука безвольно упала на стол, а в глазах старого солдата заблестели слезы.

— Гірше? То що я йому ворог? Та як же він наважився батьком нехтувати? Це що таке, га?[66]

Но Гнат увидел, что Архип уже сломался, что не будет преследовать сына, что понимает, что случилось что-то действительно важное. Раз Антон решился бежать на тот, румынский берег, как бежали в свое время в Бессарабию сотни и тысячи людей с Украины, в поисках новой доли, свободы, счастья. И все-таки Гнат произнес:

— Архипе, заспокойся! Так краще буде, послухайся мене ще раз. Лише ще один раз. Добре?

— Добре.[67]

Глава двадцать восьмая. Солдатская дружба

Гнат выехал от Архипа Майстренка где-то через час после того, как их разговор, собственно говоря, подошел к логическому завершению. Все было сказано. Архип окончательно ушел в свои мысли, которые по-прежнему оставались не слишком-то веселыми. Заботы, свалившиеся на главу семьи Майстренков, оказались для него слишком тяжелой ношей. А Гнату, что удивительно, стакан в рот не лез. Ну не мог он пить практически в одиночестве, не привык. Пропустив с горем пополам полторы чарки, Гнат засобирался. В другое время они могли бы просидеть под самый вечер, вспоминая былые боевые дела, а вспомнить было что.

Они тогда стояли в лагере, который располагался около городка Ля Куртин. После тяжелых боев под Верденом бригаде необходим был отдых, было много раненных, ожидалось пополнение из России. Но больше всего солдаты ждали одного — отправки домой. Война стояла всем поперек горла. Уже не раз и не два приезжали в лагерь представители Временного правительства с самыми широкими полномочиями от самого Керенского. Назначенный командующим экспедиционным корпусом генерал Занкевич, представитель Керенского, профессор Сватиков, военный комиссар Рапп, которого сопровождал известный поэт Николай Гумилев — вот неполный список высоких лиц, которые пытались вернуть первой бригаде Лохвицкого боевой дух. Но сделать это было уже невозможно. Все хотели только одного — вернуться домой. Шел июль месяц. В Ля Куртине стояла жара. Продовольствия было мало. Денежное довольствие солдатам разагитированной бригады не выдавалось. Если бы не сердобольные местные жители, то русскому солдатику пришлось бы ой как туго. В эти дни и Гнат, и Архип сошлись с такими солдатами, как Ткаченко и Глоба. Последние оба были выбраны в солдатский комитет.

Те немногие письма, которые приходили от родных, вести из дому заставляли мужиков еще больше ненавидеть войну. За что они проливали кровь? Особенно тут, во Франции? Все эти бредни про их братский долг по оружию солдат обмануть не мог. Цену такого братства солдаты испытали на своей шкуре, их считали — солдатней, пушечным мясом, когда наши генералы бросали это мясо на немецкие пушки только для того, чтобы выручить обосравшихся по самые уши «союзничков». И наши ребятушки ложились в могилы, а немецкие командиры сбрасывали с французских полей дивизии и перебрасывали их в Галицию или Польшу, где снова лилась кровь рекой. Не забыли они и последние бои, в котором французские артиллеристы, всегда такие точные и искусные в стрельбе, не раз выручавшие огнем наших ребят совершенно внезапно «ошиблись» и обстреляли нас, русских, как только мы отбили тяжелейшую атаку немцев. Солдаты в комитете не без основания говорили, что французики открыли огонь по нашим не так просто, а по просьбе офицеров, которые хотели такими делами пригасить недовольство в бригаде. Да только недовольство все росло и росло. Гнат не слишком верил этим бредням про спецобстрел, на войне и не такое покажется. Да и погром русской бригады был бы на руку немцам, которые смогли бы захватить наши позиции. И менять русских пришлось бы потрепанными французскими частями. Никак у Гната такое в голове не укладывалось, но большевики-агитаторы, которых в бригаде оказалось великое множество твердили про подлость союзников, про голод в тылу русской армии, про тяжелое положение на русско-немецком фронте, про массовые братания русских и немецких пролетариев, про то, что войну начали буржуи и ведется она не для народа, а ради блага эксплуататоров-капиталистов. И в этот последний тезис и Гнат, и его друг Архип, свято верили. Им-то война была не нужна. Говаривали, что царь-батюшка обещался после войны земли немцев и их пособников, жидов, отдать отличившимся солдатам, да если такое и случиться, в смысле, победа, разве солдат что-то получит? Ну, медный рубль на крайний случай. А все ценное — и немецкое золотишко, и земли себе пригребут паны да господа офицеры, те, которые из богатых и знатных. А простому крестьянину светит голый шиш в чистом поле.

Оно конечно, землицы чуть по-более не мешало бы. Какое крестьянину в жизни счастье? Только бы надел свой увеличить, землицы прикупить, да хозяйство малехо расширить. Но без кормильца-то хиреет хозяйство. У Гната хозяйство было небольшое. Мама пока еще поралась, силы были, а вот отца не стало давненько. Как там ей одной? Правда, еще две дочки и внук, все при маме. Даже не знаю… как им там тяжело.

Такие мысли бродили не только в голове Гната или Архипа Майстренка. Такие мысли витали в голове каждого солдата из их бригады, и складывать буйну головушку на чужбине никто уже не хотел.

Вскоре солдаты выдвинули через свой комитет требование о возвращении экспедиционных бригад на родину. Казалось, что офицерня только этого и ждала. На солдат накинулись с побоями и обвинениями, стали грозить трибуналом, но солдатский комитет подобрался из ребят стойких и крепких, а потому трибуналом их запугать было сложновато. Гнат и Архип, скорее всего, на их счастье, в солдатский комитет не попали. Лагерь в Ля Куртине бурлил, настроение было у всех боевое — в смысле, что готовы были драться, но на фронт не идти. Эсэры и большевики вели в лагере свою агитацию. Их лозунг был прост: «По домам!» и «Кончай войну!». В это время произошел и раскол — часть солдат хотела пойти и договориться с офицерами, аргументируя тем, что мы в чужой стране и «ловить тут нечего», все равно французики или всех пересажают, или еще как-то с ними разберутся. Но солдаты уже чувствовали себя силой, так получилось, что в их Первой бригаде большинство стояли за немедленную отправку домой, и решили от этого требования не отходить. Ну что же, в ответ их бригаду объявили мятежной. Несколько раз приезжали самые разные делегаты для переговоров с взбунтовавшейся бригадой. То требовали подчиниться, потом требования стали жестче: сдать оружие, готовиться к интернированию в лагерь. Но, взбудораженные поведением офицеров, солдатики сдавать винтовочки не спешили. А делегатов одного за другим отправляли туда, куда им идти и следовало. Требование солдат было одно: «Отправить бригаду домой». Кто знает, как пошли бы события дальше, но в бригаду стали возвращаться ребятушки из госпиталей. Выяснилось, что там их офицеры мордовали со всей решительностью, стараясь выбить большевистскую агитацию и заставить вернуться на фронт. Многих уговаривали перейти в Иностранный Легион, мол, там они получат возможность стать гражданами Франции. Волна угрюмого раздражения превратилась в волну солдатского гнева. К нижним чинам, храбро проливавшими кровь в этой чертовой Франции, относились как к быдлу. И этого было не изменить. Агитаторы призывали их возвращаться домой, возвращаться с оружием, чтобы защитить дело революции, свергнувшей царя. Вопрос о доверии Временному правительству уже не стоял на повестке дня — никакого доверия не было.

И тут пошли ультиматумы. Один раз бригаду пытались разоружить, отправив ее из лагеря под видом передислокации на новое место, только бдительные солдаты сумели разгадать замысел офицерья и вернулись в лагерь строем, с оружием в руках. А потом, после очередного ультиматума, все сразу изменилось. Лагерь окружили французские жандармы и части Второй бригады, которые остались верны Временному правительству. В тот же день в лагерь перестало поступать даже то скудное продовольствие, которое выделяли союзники. Готовилась расправа.

На солдатском комитете решили обороняться. Пулеметные расчеты заняли позиции, выставили охрану. Сделали это вовремя. Ранним утром отряд карателей, состоящий сплошь из офицеров, пытался пулеметы захватить. Это сделать им не дали — отогнала бдительная охрана, в лагере поднялся шум, штурмовики почли за благо ретироваться без боя. А потом началось. В дело вступила французская артиллерия. Практически вторым снарядом, попавшим в угол казармы, Гната накрыло с ног до головы, он потерял сознание, а очнулся тогда, когда канонада прекратилась. Пришел в себя он от того, что его тряс за плечи Архип. Гнат поднял голову, залитую кровью, понял, что его откопали свои ребята: Архип Майстренко, Василий Куча из Немирова, Степан Майборода из Нестерварки да Олесь Винниченко из Лядовой.

— Живий? — резанул по голове хрипловатый голос Архипа.

— Навроді…

— Це добре… То як, хлопці, будемо гинути за більшовиків чи за Тимчасових?[68] — это Архип обратился уже ко всей их громаде. Раздался еще один взрыв снаряда, потом еще, но легли снаряды далековато.

— Ми проти гармат довго не протримаємось, хранцузики справні каноніри, пошматують — та й патронів на добрячий бій обмаль,[69] — это голос подал Степан. Майборода был мужиком повоевавшим, начинал с первых дней, в деле разбирался, к нему молодые всегда прислушивались.

Тут как раз стали раздаваться крики: пришли парламентеры с той стороны с требованием сложить оружие и выходить из лагеря.

— То як, хлопці, слушна річ — зброю здамо та й нам нема чого тут кров лити. Якщо є бажання побачити родину, треба йти звідси. Нехай комітетчики з більшовиками зостаються. Нам тут робити нема чого. Пішли![70] — подвел итог дискуссии Архип. Гнат одобрительно кивнул головой, его Олесь уже кое как перевязал, но говорить ему было еще хреноватенько. Остальные тоже были за то, чтобы сдаться. Слишком глупо было пропадать ни за понюшку табаку. В лагере остались несколько десятков стойких большевиков, как говорили, из идейных, да еще комитетчики, правда, не все. Видимо, кто-то из комитетных пошел сдаваться. Ткаченко с каким-то смоленским парнем тащили пулемет в казарму, проводив их тяжелым взглядом, Архип пробурчал:

— Багато вони навоюють з двома стрічками? Та ну, це вже не мій клопіт…[71]

Но в глаза остающимся Архип старался не смотреть. Вроде бы место его среди тех, кто остается. Не по чести это из дела уходить… вот только и чести мало среди этих казарм загнуться ничего путного не сделав.

— Хлопці, як знаєте, а я за будь яку нагоду буду тікати додому,[72] — подал голос Олесь.

Никто не сказал ни слова, но каждый Олеся поддерживал. И тяжелая ностальгия по родному дому скрутила группку украинских солдат, пробирающихся к выходу из лагеря.

Как ни странно, убитых было немного. Артиллерия била не столько по казармам, сколько для острастки, чтобы понимали, что будет дальше. Это был, скорее всего, психологический налет, но налет удачный. Воля солдат, голодных и растерянных, была окончательно сломлена. Воевать никто не хотел, но и погибать ни за что было глупо. Архип и Олесь тащили Гната на плечах, потом все они влились в нестройную толпу солдат, покидающих лагерь. Отчего-то на душе было прескверно. Судьба разделила Архипа и Гната после этого штурма. Гнат попал в госпиталь, там ему после излечения предложили пойти в Иностранный Легион, он согласился. Проявил себя и в легионе. А потом их, русских легионеров, пришли агитировать вступать в белую армию, чтобы наподдать большевикам. Почти все решили, что это их шанс вернуться на родину. Оказавшись в России, Гнат при первой же возможности, покинул свою часть и ушел домой. Путь был неблизкий, но он его преодолел. И какова же была его радость, когда через месяц, после того, как очутился дома, наткнулся на боевого товарища — Архипа Майстренка.

Надо сказать, что однажды Гнат услышал про статью, которую в советской газете написали про бойню в лагере Ля Куртин. Он съездил в район и нашел эту газету. В статье рассказывалось о последних днях восстания в лагере и кровавом штурме, который устроили белые офицеры. Приводились цифры — почти полторы тысячи убитых и казненных полевыми судами. Вот только Гнат точно знал — не было столько жертв. В лагере после артобстрела оставалось убитыми совсем немного людей, а если даже всех оставшихся безжалостно перебили — их было не больше нескольких десятков, впрочем, и это было преступлением, бойней. Кому-то из оставшихся повезло — их передали французским жандармам и те избежали неминуемой виселицы, вроде бы среди них был даже Ткаченко, председатель солдатского комитета. А полевой суд постановил повесить только нескольких комитетчиков и самых ярых сторонников большевиков, остальные отделались концентрационным лагерем в Африке. В такой лагерь загремел и Архип Майстренко. Он попал потом на работы на виноградниках, потом и его разагитировали воевать за белую армию, он тоже согласился и так же, как и Гнат, при первой же возможности бежал домой. Из африканского рабства Архип привез черенки французского винограда, который у себя в селе высадил, и за которым ухаживал так же, как привык ухаживать на французских плантациях в жарком и пыльном Алжире.

Глава двадцать девятая. Переправа. Подготовка

О чем говорил старый Лойко с сыном и зятем, Антон даже не догадывался. Он не знал этого их еврейского языка, впрочем, сейчас он находился в таком состоянии, что ему было совершенно все равно, что происходит, лишь бы происходящее позволило ему скорее оказаться на том берегу.

Куда исчез старик, молодой человек, конечно же, не догадывался. Поутру пришел Рувим, бросил с каким-то невыразительным осуждением:

— Жди, парень, никуда не иди. Тебя никто видеть не должен. Ведро в углу. Еду принесу позже. Пока вот.

Рувим выставил перед Антоном бутыль с водой и краюху черного хлеба, наверняка, вчерашнего, а то и еще позавчерашнего. Но грызть краюху было хоть какое-то развлечение. Да и время текло быстрее. Антон слышал, как во дворе Лойкового дома начинается утро, как встали и крикливо переговариваются женщины, причем два голоса пожилых, два — помоложе. Кто это? Невестки Лойка или дочери? Но вопросы задавать было некому.

Антон помолился, как умел — истово, утреннее молитвенное правило, как и вечернее, он знал наизусть. Но молился он не просто словами молитв, он молился еще и за себя, просил Господа спасти его и сохранить. И простить его за прегрешения, и дать ему возможность искупить этот грех и спасти свою душу. Молился долго. Наверное, именно молитва помогла юноше успокоиться. Он стал терпеливо ждать, уже не думая ни о чем. Появилось какое-то странное ощущение того, что Ангел-хранитель рядом с ним, и что случиться так, как должно. И что все в Его руке. И будет рука Господня к нему, Антону, милостива. Но вскоре беглец почувствовал, что хочет есть. Все это время он был как на взводе и чувства голода не ощущал. Все меркло перед одной целью — выбраться из этой страны, выбраться, чтобы спасти… нет, не тело спасти, но душу.

Он вспомнил маму. Ее изрезанное морщинами лицо, голос, ослабленный постоянным трудом и болезнью. Она благословила его. Но каким же горьким было это благословение! Парень задумался, но муки голода мешали сосредоточиться на образе матери, оставалось только это высохшее изможденное лицо и блеклые глаза без слез, и еле слышное шевеление губами… Ему тогда пришлось наклониться, чтобы услышать заветные слова, так близко наклониться, что запах смерти почти коснулся его, заставил на мгновение отшатнуться, как будто ему показалось, что мама дала ему свободу, отпустила. Но нет, она могла сказать только это, только это…

Неожиданно Антон опять заснул. И ему ничего не снилось. Проснулся он под вечер, от легкого прикосновения руки. Это был Хаим. Черноглазый, почти лысый, с маленькими глазами и крупным семейным носом, Хаим был чем-то похож на отца, вот только солидности ему еще не хватало. Нет, не той солидности, что в лишнем весе и тяжелом пузе, а той, что в размеренности голоса, особой походке, основательности поступков. Этого в молодом мужчине не было. Хозяйский сынок держал в руках небольшую миску, в которой лежали три картофелины, сваренные в мундире, луковица и вареное яйцо. Во второй руке Хаим держал кринку молока, вот уж чего Антон не ожидал, так это такой кормежки. Ему бы хватило шматка хлеба с салом, но откуда у евреев найти сало? Молча мужчина поставил еду перед Антоном, так же молча вытащил откуда-то из-за спины краюху черного хлеба, дал хлеб Антону, повернулся, и уже выходя произнес: «Отец будет к ночи, сказал ждать».

Как ни странно, но еда и выпитое молоко привело Антона в благодушное состояние. Уже не хотелось тревожиться ни о чем, все погрузилось в какой-то туман и казалось чем-то нереальным, будто выдуманным. Антон погрузился в этот туман с головой и заснул. Спал он долго, все напряжение недавнего дня как будто уходило куда-то в небытие. Он не почувствовал, как старый Лойко зашел, посмотрел на спящего тяжелым взглядом из под лохматых бровей, как-то криво улыбнулся и пошел в дом, на кухню.

За накрытым столом остались только мужчины. Хаим, старший сын, младший Сёмик и зять Рувим. Привычные к причудам старого балагуры, женщины оставили кухню. Лойко никогда не ел за своим столом вместе с женщинами. Они питались отдельно и, обязательно, до того, как поедят мужчины. Обычно старик обязательно приезжал на обед, но теперь он приехал только лишь к ужину. Когда старый Лейба сел за стол и подвинул к себе деревянную миску с супом, на кухне сразу же установилась тишина. Только стук ложек по посуде, еще шум шевеления тел, да движение челюстей, перемалывающих мелко порубленную курочку, маленькие кусочки которой украшали кашу, оставаясь все-таки украшением, а не едой. Утолив первый голод, Лойко протянул руку, Хаим уже привычным отработанным движением налил стаканчик красного вина сначала отцу, потом и всем остальным. Без тостов, без слов старый балагура влил в себя вино собственного производства, удовлетворенно покачал головой и снова принялся за еду. Когда все закончили, и старик Лейба уже хотел перебраться во дворик, где невестка и дочка уже раскочегарили самовар, не выдержал Сёмик, младшенький. Ну и что, что ему за сороковник перевалило? Для старика он оставался младшеньким. И точка.

— Отец, зачем ты помогаешь этому гою? Что он для тебя? Это же риск… мы его не знаем.

— И знать не хотим, — добавил Хаим и посмотрел на отца тяжелым, как пятипудовая гиря, взглядом.

«Вот так у них всегда, — подумал Лойко, — недоволен всем этим Хаим, но молчит до поры до времени, а что у Хаима в голове, то у Сёмика на языке. Вот только Рувим как-то еще имеет свое мнение, да и того Хаим скоро к рукам приберет».

Пока старик раздумывал, говорить или нет, как подал голос и Хаим, Рувим пока что предпочитал отмалчиваться. Он вообще редко вмешивался в семейные свары и говорил только тогда, кода старый Лейба его о чем-то спрашивал.

— Отец, ты же знаешь, сейчас стало очень опасно. На заставе новый командир, сам говорил, что на пару недель надо притихнуть. А у Решика Бессараба наш груз уже неделю киснет…

— Ничего, не прокиснет, не молоко, все-таки… — буркнул в ответ старый балагура. Потом добавил, но совсем уже тихо:

— Вот, на обратном пути груз и прихватим. Да… Не ходили бы… Еще две недели точно не ходили бы. Ладно. Скажу.

Старик вытащил видавшие виды кисет и стал набивать трубку. Он никогда не курил дома, всегда во дворе или на улице, а тут… Но старейшина ямпольских контрабандистов своим привычкам не изменял. Он просто взял паузу, которую использовал для того, чтобы набить трубку контрабандным табаком. Неудобно при такой работе пользоваться самосадом. От волнения ли или от какой-то внутренней собранности, но во время рассказа старик говорил почти не грассируя, очень спокойно, но и очень тихо, как будто боялся, что его услышит кто-то еще.

— Это было во вгемя восстания, того самого, я гассказывал… Я не все рассказывал, — старик выпустил трубку из руки, снова взял в кулак, постучал ею зачем-то об край стола, было видно, что особого желания продолжать рассказ у него не было, но все-таки пересилил себя, продолжил, — меня отправили в Могилев. Наш отряд кгггасной гвардии в Ямполе только сформиговали, люди были не самые надежные, да и не слишком шли охотно воевать — устали от войны люди, еще как устали. Я, как только в Могилев въехал, сразу в гевком, там такой товарищ Ерман был, маленький, шустренький, горбоносый. Такое шило, что во все дыры… Тот разорался. Мол, кто ты такой! Я ему бумагу подал и говорю, мол, мужички восстали, тяжело будет, помощь нужна. Он еще больше газорался. Построил отряд, чтобы с нами пойти на Ягугу, выступил с пламенной речью, мол, по селам мужички восстание подняли, взбаламученные петлюровскими недобитками, надо в Ягугу не допустить. С ним кто-то еще шел из ревкомовских. Не помню, кто, я только его знал. А мне винтовку дали, говорят, старик, не подведи. Идем, не подвожу. Дорога шла от поля мимо лесочка, да в два поворота и к самой Ягуге. Только там нас ждали. Почему я при первых же выстрелах в лес рванул, на засаду пошел? Сам не понимаю, только тех, кто в поле убег, никто больше в живых не видел. Меня пуля щелкнула, не пойму как, плечо сразу же загогелось, я потом только понял, что это боль такая… Упал я в какую-то яму, уткнулся лицом в землю. Выстрелы вокруг. Страшно. Понимаю, что не навоюю, раненый, что я, но это только оговорки. Мне еще в жизни не было так страшно, как в том бою. Да и не бой то был — бойня. Потом слышу — голоса. Двое. Меня перевернули. Один был со шрамом на все лицо, тут я поверрил, что смерть моя пришла. Этот меченый, затвор передернул, я глаза закрыл, стал молиться, вот уже не помню, когда молился, а тут все слова вспомнил. Выстрел. Меня чем-то в лоб приложило, глаза открываю и ничего понять не могу… живой. А этот, меченый, мне говорит: «Живи, Лойко, я тебя знаю, повезло, мол, убивать надоело». И кричит кому-то: «Тут все чисто». А мне потом: «Лежи тихо, как уйдем, выбирайся в Могилев, на Ямполь не ходи, там наши». Это был Архип, отец этого парня, а с ним Гнат Горилка. Я только потом понял, что Архип меня дважды спас в этот день. Я, когда повстанцы ушли, пегевязал себя кое-как, да поплелся к своим. Винтовку прихватил. Уже темнело, но я рассмотгел, что пуля Меченого приклад расщепила. А из нашего отряда только я вегнулся. Конечно, под тгибунал попал. Вот эти пули в плечо да в приклад спасли меня — вышел с оружием, не стгусил, а воевать не мог, да…

Старик поднялся, взял трубку и вышел во двор, где уже все было готово для чаепития. А что еще размусоливать? Они и так знали продолжение рассказа: ранение было не опасным, но началась инфекция, чудом вытащили с того света. Комиссовали. Он пожил еще немного у Абрахама, родственника, который жил в Могилеве-Подольском и имел свой домик. Да, домик был маленький, но для Лейбы там место нашлось. И двое детей Абрахама (Лейза ждала третьего) были ему не в тягость. А вот чтобы быть родичам не в тягость, как только Лейба почувствовал себя лучше, вернулся в свой Ямполь, к своему делу — балагурить…

Старый Лейба Голдберг, как только вышел во двор, сразу же закурил, выпустив из трубки клубок ароматного дыма. Сыновья вышли за ним и стали рассаживаться за столом во дворе. Надо сказать, что за чаепитие садились все вместе — женщины, дети, мужчины, вся семья собиралась именно на таких чаепитных посиделках. Еда — дело серьезное, тут бабы мешаться не должны, а вот за чаепитием самое то расслабиться, тут они как раз в помощь будут. За чаепитием можно и дела обговорить семейные, те, которые общие и требуют общего обсуждения. Женщина смотрит на хозяйство по-своему, тут к ней надо прислушиваться, мнение ее уважить. А вот в дела мужские им ходу давать нельзя. Оба сына, обе дочери, младшая еще не замужем, да, не красавица, но и не замухрышка, парни вокруг нее вьются, только она пока еще носиком крутит. Ладно, егоза, все равно найдешь свою судьбу. А вот и внуки — все трое, ну, им-то чаепития пропускать нельзя. Знают, что есть в карманах старого балагуры что-то сладенькое. Нет, не часто Лейба баловал внуков, но как удержаться, да не прихватить для них чего-нибудь этакого? И старик расплылся в довольной улыбке.

Звуки вечернего чаепития разбудили Антона. Он почувствовал, как голод сжал желудок до размера наперстка. Есть хотелось сильно, но парень заставил себя не думать о еде. Для него главное, чтобы все утихомирилось, и старый Лойко сказал ему, когда его выведет из города и переправит на тот берег.

Прошло еще порядком времени, пока в доме движение затихло. Рувим появился неслышно, как тихая мышь — шорох, и вот он уже перед тобою. Вошедший только кивнул Антону, они прошли на летнюю кухню, расположенную во дворе. Тут было жарко. Печь остывала, на столе стояла еда и чайник. Лойко сидел на табурете, второй табурет зять подвинул Антону и тут же ушел. Разговор для его ушей не предназначался. Старик был краток.

— Ешь давай, вгемени у нас не много. Пойдем завтра в три часа ночи. Там будет маленькое окно. Нам надо успеть. Или еще неделю никуда не двинемся. Рувик тебе все приготовит. Про еду не беспокойся. Главное — одежда. Твоя никуда не годится. Понял? Вот зятык тебе все соберет. Еду возьмешь сейчас, чтобы никто тебя завтра ни на слух, ни на дух не заметил. Все понятно?

Антон согласно кивнул. Потом вернулся в свое временное убежище, а старый Лойко сидел во дворе, прищуриваясь, смотрел куда-то на небо и о чем-то думал…

Глава тридцатая. Переправа. Переправа. Берег левый. Берег правый

Тиха ночь над Днестром. Только тишина эта обманчива, как обманчиво тепло быстро уходящего лета. Ямпольские пороги почти неслышно шумят вдалеке. Крутой берег реки, с которого так хорошо видны звезды над Бессарабией. Высокие тополя то тут, то там острыми копьями пронзают высь, заслоняя собой звезды. Вдруг плеснется рыба над водой, или зашумит ночная птица, потревоженная нарядом пограничников. При всей вроде бы тишине покоя на границе не бывает. Эта ночь была не самой лучшей для контрабандистов. Этим ребятам лучше, когда дождик противный накрапывает, ветер сквозной пронимает до костей, а луны нет и в помине. Луна была скрыта тучами, но тучи не были мощными, дождевыми, они скорее скрашивали лунную дорожку, а вот дождя и ветра не было вообще. На берегу реки, в укромном месте, под нависшим над пляжиком мысом, которые местные называют «щовбами», неподалеку от камышей прятались двое. Один из них уже довольно пожилой человек, а вот второй — юноша, который выглядел намного более тревожным, чем абсолютно спокойный старик. Он казался совершенно непроницаемым для каких-либо переживаний, а его взгляд скользил по глади реки лениво и спокойно. Днестр — самая быстрая река на Украине. Ее горный нрав преподносит постоянные сюрпризы. На такой реке работа контрабандиста опасна вдвойне — надо не только пограничников опасаться, надо сторожиться и сурового нрава реки. Впрочем, за все эти годы что-что, а нрав реки старый балагура Лойко знал как свои пять пальцев.

Вот чуть колыхнулась стена камыша, на пятачке у камышей появилась еще одна сгорбленная фигура, которая старалась двигаться как можно незаметнее. Это был Рувим. Он знаком показал, что все в порядке. Лойко чуть заметно вздохнул, значит, его «посылка» нужному человеку была принята, и секрет недалеко отсюда их движения через реку не заметит. Мгновенно старик преобразился, он так же бесшумно вскочил на ноги, а через несколько минут он с зятем уже выводил из камышей лодку, спрятанную так, что о ее существовании Антон не догадывался до той самой минуты, как нос лодки не показался из-за камышей. Очень быстро все втроем погрузились в лодку. Так же тихо, стараясь не шуметь, мало ли что, миновали прибрежные камыши и, еще тише, стали выплывать на середину реки. Старик не пустил Антона на весла — чтобы тот не шумнул ненароком. Сам-то старик был еще в силе, он греб энергично, но с его весла и капля воды не падала с шумом на воду. Так же бесшумно греб и Рувим. Да… зятык попался старику ему под стать. Такой же ловкий в этом нелегком деле. Одеты все трое были по-походному. Серые рубахи, темные потертые, видавшие виды пиджаки, такие же, только почти черные, фуражки, да сапоги, в которые были заправлены черные штаны. Вид совершенно бандитский. Антон не видел ни у Рувима, ни у Лойка оружия, но не сомневался, что что-то на дне лодки должно быть припрятано. Сейчас они очень тихо, как только могли, перебирались на ту сторону.

Антон вспоминал разговор-инструктаж, который состоялся накануне их выхода.

— Слушай меня внимательно. От этого наша жизнь зависит, — старый Лойко говорил очень тихо, но так четко, почти не картавя, видимо, сильно волновался.

— На этом берегу все схвачено. И там все готово. Весточку я вовремя послал. Теперь что там… Почти сразу после высадки тебя встретит мой человек. Его зовут Яков. Я с ним говорить не буду. Он и так всё знает. Идете молча. Он выведет тебя к селу. Там надо быть осторожным. Опасайся местных жандармов. Могут тебя ограбить за нечего делать. Яша тебя проведет, куда скажешь. Ему надо будет заплатить. Он тебя грабить не будет, возьмет, сколько положено. Поможет там… Ничего не говори. Я с тебя ничего не возьму. Тебе там пригодиться. Если идешь навсегда, запомни Василь Мунчану, он в страже пограничной. Скажешь ему, что от меня. Отдашь вот это… И не благодари. Без этого тебе никак. Бери! Или я тебя, что, зазря на тот берег отправляю? Он поможет тебе с документами, оформит беженцем, или еще как лучше. Я ему верю. Он деньги берет, но дело свое делает.

Теперь во внутреннем кармане пиджака Антона лежала тряпица с золотыми монетами, царскими червонцами. Антон ничего не мог понять. Мир вокруг него рушился на его же глазах. Все, во что он верил, все, что знал — все казалось ему неправдой. Он решился тогда, хотел отказаться от монет, но напоролся на такой взгляд старика, что молча забрал монеты, и только потом смог спросить: «Почему?». Старого балагуру такой вопрос не смутил. Он ответил коротко, но так, что больше расспрашивать не хотелось: «Твой отец спас мне жизнь. Пришло время отдавать долги».

Им все-таки везло. Тучи стали гуще, свет луны померк еще больше. Антон удивлялся, как они еще могут ориентироваться на реке, но Лойко точно знал две вещи: где они сейчас и куда надо плыть. В такой же тишине, осторожно орудуя веслами, они подобрались к пологому бессарабскому берегу, нос лодки с легким шорохом уткнулся в пляжный песок, совсем рядом с такой же удобной камышевой завесой. Они выпрыгнули из лодки совсем недалеко от камышей, Рувим и Лойко почти бесшумно, а Антон несколько неуклюже, нашумел, удостоился неодобрительного взгляда старика, мол, мог бы быть половчее, тут же, так же без слов, старик указал парню направление чуть-чуть вправо от места высадки. Потом легонько коснулся Антона, типа пожелал удачи и попрощался в одном жесте, и они с зятем потащили лодку куда-то вглубь зарослей.

И только тут Антон понял, что действительно оказался на той стороне, что вот сейчас и начинается его новая жизнь. Ему было боязно и весело, наконец-то… Но парень решил не разбираться в чувствах, стоя столбом в воде, а как можно аккуратнее, стараясь быть бесшумным, направился к месту, где его ждал проводник. Совсем не шуметь получалось у него плоховато, но от места назначения он выбрался достаточно скоро. Вот и та ива, под которой его должны ждать. Только там… никого не было. Антон опешил от неожиданности. Все же складывалось так хорошо! Неужели сейчас Господь перестал укрывать его, и он глупо попадется румынскому патрулю? И что тогда? Только бы не убили… А могут. Золото и деньги заберут, а его тут же и утопят. Было такое, рассказывали. Антон подошел к дереву, глаза уже привыкли к темноте, так что, ему казалось, он должен видеть все, но фигуру человека, отделившуюся от дерева, он так и не заметил. А потому стал, нелепо расставив руки и открыв рот. Невысокий мужчина где-то лет сорока смотрел на парня в упор и молчал.

— Яков? — еле-еле выдавил из себя Антон.

— Угм… — подтвердил предположение Антона человек. — Так это ты тот паренек, которому старый Лойко велел помочь?

— Так, — подтвердил догадку встречающего Антон.

— Предположим, — мужчина поскреб щетину на подбородке, после чего добавил: — И что тебе тут надо?

— Мне надо к Василю…

— Ты мне не мути, говори, чего тут хочешь, а потом я решу, к кому тебя подвести. Может, обойдемся кем попроще, чем домнул Мунчану.

— Я хочу поступить в духовную семинарию, стать священником, — наконец решившись, выдавил из себя Антон.

— От, б… — от неожиданности у Якова не нашлось никаких слов, кроме этих двух… — Да… — через какое-то время выдал проводник. — Такой подлянки я от старика не ожидал. Как тебе помочь? Тебе надо обязательно стать… да… без этого проныры Василя не обойтись. Только он тебе поможет. Надеюсь, с ним рассчитаться сможешь? — Антон в ответ пожал плечами, мол, разберемся на месте.

— Так, теперь о моих услугах, — казалось, что Яков все в голове просчитал и теперь составлял быстро калькуляцию. Антон при этих словах вытащил на свет пачку денег. Лойко еще вчера поменял ему часть денег на румынские. Как и учил старик, Антон большую часть денег оставил при себе, Якову показал только часть, не самую большую. На удивление, Яков не загреб все деньги себе, не глядя, а отсчитал полагающуюся за работу сумму, вернул остальное, хлопнул парня по плечу и произнес:

— Не боись, скоро будешь как огурчик, кататься в сметане семинаристской, бить поклоны Господу Богу нашему, или я не Якоб Канцельзон, или тут не понимаю, что есть кто. Потопали. Только будь потише, а то, как ты через камыши продирался, слышали, наверное, в самом Бухаресте. Хорошо, что ты к сану готовишься, без матов шел, уже плюс!

И, не оглядываясь, в полной уверенности, что юноша идет за ним след в след, Яков скользнул мимо зарослей колючего кустарника куда-то в сторону, противоположную течению реки. Антон, вздохнув, направился за ним следом.

Глава тридцать первая. Вестник

Это был последний день лета, этого долгого как сама жизнь, года. Архип Майстренко мрачно посмотрел на подводу, остановившуюся у его двора — в последнее время появление Гната Горилки не несло никаких хороших новостей. Но встречать старого друга все-таки надо. После бегства в неизвестное Антона Архип слег, какая-то невидимая хворь, которой раньше не было и следа, вылезла, и чуть было не сточило и тело еще не пожилого мужчины, и его душу. Да нет, душу, скорее всего, сточило под самое основание. Раны? А сколько ж я ранен был? На Германском дважды, один раз легко, второй раз досталось. Во Франции, будь она неладна, дважды. Как вернулся и бежал, за красных, под Одессой, это было самое тяжелое, еле выкарабкался. За зеленых, уже тут, да… Только ранения эти калечили тело, а рана от сына рвала на части душу. Вот и болело, как сильно болело! Архип не слишком-то понимал сына, нет, он знал, что мысли и чаяния Антона далеки от его собственных, но Архип был уверен, что Антон, как примерный послушный парень никогда не ослушается отца, будет тянуть лямку рядом с ним, и станет опорой ему на старости лет. Он так и воспитывал Антона, понимая, что только он будет с ним на хозяйстве, а тут… Богданко, так он с самого рождения квелый, молодой, но доктора сами говорят, мол, не жилец, долго не протянет. Это говорили почти всегда, как Богдану исполнилось семь лет, а он все тянет, хороший паренек, отзывчивый, он с Антоном в мамку пошли — и внешностью, и характером. Только Антон как-то жилистее, сильнее будет, да и характер тверже. Богдан, конечно, помощник, только слабый. Посильную работу он делает, но до серьезного дела не берется — силенки не те. Нет, как говорил один фелшер на базаре, ежели он и оклемается, и перерастет свою болячку, то все равно инвалид будет, не работяга. И учеба ему давалась с трудом, нет, Богдану самому понадобиться помощь на всю его оставшуюся жизнь. Все его надежды на меня. Может со временем, жонку ему подберу. Улька — отрезанный ломоть. Выскочит замуж, пойдет в прыймы, а там и пиши-пропало. При мамке бы осталась. А так… Хотя… Иванко — этот нет, этот уже ясно в Бандышовке не останется. Пошел по партийной линии. Учился в Могилеве, продвинулся, стал в районе, пусть мелкой, но все-таки шишкой… Он всегда у меня был самым говорливым. Еще годочка не исполнилось, а залопотал — не остановить. Да… как много я не увидел в своей жизни из-за проклятых войн! И как ребенок делает первые шаги, и как слова первые лопочет, и как улыбается отцу, потому как придет отец, а малой и не видел его… Вот только могилки копал своим сам… Остап самый замкнутый. Он больше всех походил на отца — такой же суровый, малоразговорчивый. Остап, он погодок с Иваном, и с новой властью у него никак не складывается. Они с Иваном вечные супротивники в спорах. Иванка все лозунги новой власти вверх тянет, идейный, одним словом, а Остап — настоящий куркуль, хорошо, что землицы у меня не много, а так раскулачили бы. Остап — он хозяин хороший, крепкий, только… маловато ему моего масштабу будет. Он не такой, как другие, он даже думы мыслит по-другому. На мир смотрит по-другому. Где я пройду, ничего не заметив, Остап какую-то щепу поднимет и в хозяйстве приспособит. Да… на него оставить хозяйство дело верное, но… Он тогда всех братьев выживет, того же Богданку, Антон вот уже сбег… Не уберег я парня.

За этими думами Архип не заметил, что Гнат уже вошел на подворье, а теперь уже подошел к груше, под которой Остап недавно поставил лавку для отца. Груши поспевали, терпкий и сладкий аромат привлекал пчел и ос, которые жужжали в кроне, создавая легкие помехи говорящим. Почему-то это гудение и аромат очень нравились Архипу, возвращали его к жизни. Гнат посмотрел на старого друга, покачал головой, неодобрительно, мол, на кого стал похож, после чего произнес:

— Привіт, старий друже, чого тужиш, як вовк-одинак під час гону? Ге?[73]

Архип ничего не ответил на такое бодрое приветствие друга, только повел плечами, мол, отстань, и без тебя тошно.

— А в мене для тебе є гостинець,[74] — попытался заинтересовать друга Гнат.

— Що там?[75] — Архип был все еще в своих мыслях и на провокации Гната не поддавался.

— Та старий жид Лойко тобі пів мішка гречі передав, та переказав, що борги віддав, тепер нема за що йому тобі дякувати.[76]

Гнат посмотрел на друга, понял ли он смысл сказанного. Архип какое-то время молчал, потом встрепенулся, смысл слов дошел до него, глаза оживились, руки непроизвольно сжались, складки на лице разгладились. Заметивший перемены Горилко тут же оправдал свое прозвище.

— То давай ми цю подію відмітимо? Пляшка, чи дві в тебе, звісно, тільки часу свого чекають. От і настав цей час. А, так… ще тобі ось це переказали віддати, він наказав, каже, що ти повинен зрозуміти.[77]

С этими словами Гнат вытащил из потертого кармана видавшую виды засаленную тряпицу, развернул и дал Архипу медный крестик, тот сразу же узнал нательный крестик Антона, тот самый, крещенский, который выбрала жена. Так вот чего он туда пошел… Архип задумался.

Восстание было глупым. Нет, оно не было неподготовленным, к нему готовились. Оно было именно глупым и несуразным. Было все так: Гната нашел один офицер, который раньше был в отрядах самого атамана Шепеля, того самого, который дважды или трижды Винницу брал, под Петлюрой ходил. Степан Романовский, как представился офицер, прибыл для того, чтобы подготовить всеобщее крестьянское восстание. Это должно было помочь Петлюре, которому поляки обещали военную поддержку, пойти походом по Украине, с Подола, который стал бы базой восстания, планировали наступать на Киев, чтобы с властью большевиков покончить — раз и навсегда. И тогда бы Украинская республика стала бы вольным и независимым государством, под управлением пана Петлюры. Гнату офицер привез привет от верного человека, так что Гнат Романовскому полностью доверял. Архип тоже пану Романовскому доверял, Шепелю, с которым судьба его пару раз сводила — доверял, а вот Петлюре, с которым столкнулся однажды, не доверял ни на грош. Было в Петлюре что-то такое, что вызывало у Архипа полное неприятие мелкого диктатора — презрение к людям, что ли… Он не мог точно сформулировать это ощущение, не хватало образования, чтобы разложить по полочкам, но ощущение вылилось во фразу «гівно-чоловік»[78]. И эта фраза была окончательным приговором. Конечно, Архип не знал, что более чем через полстолетия напишут слова про «презрение к людям у нюхающих розы», которое «страшнее, но честней гражданской позы», но если бы Архип знал эти фразы, то мог бы удивиться тому, как в Петлюре оба качества — и презрение к людям, и гражданская поза, сочетались в высшей степени удачно. А потому оценка, данная Майстренком, бывшему диктатору была исчерпывающей и большего уточнения не требовала. Степан оказался человеком уверенным, толковым, умелым. Он курсировал по селам, говорил с народом, умел разбираться в людях и выбирал из них только тех, в ком был уверен — не предаст. Надо сказать, что задание Романовского было сложным — народ от бесконечной войны устал, а большевики крестьянину землю дали. Петлюра что-то бубнил про «потом», что надо решать мудро, а большевики разрешили черный передел — кто сколько сможет, тот и возьмет. Как и всегда, подкуп крестьянства, для которого земельный вопрос был очень острым и насущным со стороны большевиков был удачным. А сала за шкирку крестьянину большевики залить еще не успели. Хотя старались. Но продразверстку хитрые мужички как-то выдерживали, надежно укрывая излишки зерна от вечно голодных продотрядовцев. Архип тоже воевать не хотел. Но понимал, что с большевиками каши не сваришь. Еще немного пройдет времени — и прижмут они крестьянина. Вот и местный учитель, Колобродич, стал активно сотрудничать с Романовским. Наверное, если бы не Гнат, так и не стал Архип во все это ввязываться, а, может быть, стал бы… Сказать сложно. Он понимал, что все могло бы сложиться и по-другому. Но сложилось так, как должно было. И совесть Архипа молчала, значит, делал все, как надо было. Народ был взбаламучен. А выступления Петлюры все не было и не было. Говорили, что под Винницей появился Шепель, эту новость привез Степан Романовский, офицер был возбужден, но, в тоже время доволен. Вот только селянам от этого появления атамана не было ни холодно, ни жарко. Восстание вспыхнуло само по себе. И повод оказался глупее не придумать. В Гоноровке, маленьком селе недалеко от Ямполя, красноармейцы реквизировали у одного мужичка самогонный аппарат. Ну, казалось бы, что такое самогонный аппарат? Не хутор же забрали у человека? Так за хутор один украинский пан такое восстание поднял, что не одно десятилетие горели и Украина, и Польша, да и татарве с москалями досталось. А тут самогонный аппарат! Мужичка, которого с самогонным аппаратом прихватили пошла толпа крестьян выручать. А были среди тех крестьян сагитированные паном романовским. Своего товарища они отбили, солдатиков не то чтобы помяли, а совсем порешили. И тогда решили мужички, что надо всем миром вставать, тогда, может быть, сумеют как-то большевичков подвинуть, на место поставить. Знали, что частей регулярной Красной армии по Ямполю да Могилеву раз два да обчелся… Вот и приняв спасенного самогону для храбрости, разослали гоноровитые гоноровчане гонцов по окрестным селениям. И полыхнуло по могилевской и ямпольской земле… Поднялся крестьянский бунт — бессмысленный и беспощадный. На первых порах восставшим везло. Действительно, отряды красноармейцев стягивали к Жмеринке и Виннице, чтобы перекрыть движение отряда атамана Шепеля, так что несколько карательных отрядов из-за своей малочисленности нашли свое пристанище в украинском черноземе. Повстанцы особо не зверствовали — они просто убивали всех большевиков и красноармейцев, ну, так, на всякий случай, чтобы больше тута не лазили. Своих не трогали. Свои в Красную армию не шли. А кто шел, тот уже своим не был. Тот отряд шел из Могилева. Их отрядом командовал сам Романовский. Он был здорово зол, что восстание поднялось не вовремя. Но отряды повстанцев возглавил, понимая, что без толковой координации и взаимодействия восстание обречено на поражение в первые же дни. Засаду офицер организовал по всем правилам военного искусства. Отряд чекистов и красноармейцев попал под плотный оружейный огонь и тут же бросился врассыпную. Деморализованных большевичков добивали, преследуя по полю, как зайцев преследуют во время браконьерской охоты. Этого еврея довольно почтенного возраста, который бросился не в поле, а в лес, навстречу опасности, Архип и Гнат заметили сразу же. Гнат тогда толкнул Архипа в бок и сказал, что это же старый Лойко, ямпольский балагура, который контрабандой баловался, Гнат у него кое-какой товар промышлял. Заметил Лойка и Степан Романовский, который выпустил по беглецу три пули из нагана. Старик упал. «Посмотрите» — коротко буркнул Романовский Архипу. Тот с Гнатом отправился в лес. Лойко, на удивление, казался жив. Архип, которому до смерти надоело убивать, старика отпустил. На следующий день он переговорил с Гнатом и оставил повстанцев, Гнат последовал за товарищем. Архип оказался прав. Вскоре прибыли карательные части чекистов и восстание захлебнулось в собственной крови. Шепель ничем помочь восставшим не сумел. Белополяки запретили Петлюре выступать против большевиков, а сам Петлюра ничего из себя не представлял и позволил все набранные части разоружить. Потом говорили, что кто-то Петлюру пристрелил, на что Архип отреагировал совершенно спокойно: «Собаці — собача смерть»[79].

Пока Архип предавался воспоминаниям, Гнат его не теребил, мол, пора приступить к делу (в смысле выпивке). И только благодаря Ульяне, которая быстро сообразила, что раз приехал старый друг Архипа, то надо бы на стол накрыть. Тем более, что ел отец плохо, вот, может с другом, да под чарочку, поест трохи[80]. Так что пока на небольшом столе под той же грушей ставились нехитрые закуски и бутыль самогона, Гнат наблюдал за быстро меняющейся обстановкой на столе и помалкивал, не мешая другу что-то там обдумывать. Но как только все приготовления были закончены, думы старшего Майстренка было прерваны самым бесцеремонным образом. Стол был накрыт на двоих. Братьев не было, да и не положено им за столом сидеть вместе со взрослыми. У тех свои разговоры, свои дела, нечего детям с ними за одним столом сидеть, слушать то, что для их ушей не предназначается. И вообще, что за порядки такие, когда за столом из-за дитя ни слова крепкого ни сказать, ни выпить крепко нельзя? Не порядки это, а бардак. Даже на праздники — у старших свой стол, у детей — свой. Так было заведено исстари. Семьей садились вместе. А как гость на порог — взрослые за один стол, дети за другой.

— За Антонку! — просто, без изысков, произнес Архип, и быстрым движением опрокинул внутрь чарку горилки, рука сама потянулась за крепким, темно-зеленым, с белыми прожилками и рядами меленьких пупырышек, огурцом. Гнат не заставил себя долго ждать, он выпил, по привычке, закусив рукавом, только потом пристально посмотрел на товарища, который задумчиво хрустел огурцом, не спеша разливать по второй. И показалась ему в словах старшего Майстренка такая невыносимая туга, как будто не за здоровье и чудесное спасение Антона они пьют, а за его упокой.

Часть третья

Те, кому повезло

Глава тридцать вторая. Госпиталь

Ему чертовски повезло. Как ни банально это звучит, но именно так и было — ему просто сказочно, неожиданно повезло, что пуля финского снайпера прошила навылет тело, но так и не задела ничего важного. Доктор так и сказал: «Везунчик. Таких как ты — один на десять тысяч». Потом доктор поправил пенсне и отправил его на операционный стол — рану надо было вскрыть и обработать. И все-таки ему повезло. Повезло, что его так быстро доставили в санчасть, а потом повезло, что отправили в ленинградский госпиталь… Да, сплошное везение, вот только пуля из кукушкина гнезда была некстати. Прилетела, цапнула, да и оставила жить. Это верно, что их снайпера в первую очередь стараются выбить комсостав. Вот и я стал такой мишенью, что меня выцелили в первом же серьезном бою. Да не было еще серьезного боя… Не было. Аркадий посмотрел в окно, но окно было высоко, а ему вставать еще не разрешали. И было видно в окне кусочек мрачного ленинградского неба, постоянного грозившего или снегом, или дождем. Боль не проходила, сворачиваясь клубочком постоянно напоминая о себе — то подергиванием, то нытьем, то скрипучим надоедливым звуком, стреляющим при любой попытке пошевельнуться. Но он все-таки двигался и был все-таки жив. При этом Аркадий не знал самого главного: ему повезло, как минимум, дважды: и в том, что не умер, и в том, что снайпер выбил его из строя. Приближался Новый год, новый, тысяча девятьсот сорок первый. И в канун новогоднего праздника, по старой памяти, чего только не случалось. Но кто знал, что судьба сохранила его для еще больших испытаний? И Аркадий не знал. И снежная черная масляная туча в тонкой полоске больничного окна казалась не предвестником беды, а всего лишь напоминанием о передряге, из которой ему довелось выбраться.

Простите, но обо всем по порядку.

Аркадий прибыл на службу в Могилев-Подольский летом тридцать девятого года. Застава располагалась в маленьком украинском городке на границе с румынской Бессарабией. Городок был интернациональным, евреи, русские, украинцы, румыны, кого только не было в этом приграничном конгломерате, Аркадий даже обнаружил в городке старинную армянскую церковь, след от когда-то многочисленной армянской общины. В Европе грохотала война, немецкие полчища захватывали одну европейскую страну за другой и ощущение надвигающейся грозы сидело в сердцах так крепко, что ни какие сообщения ТАСС не могли пошевелить этой подспудной уверенности в приближающейся войне. Конечно же, войне малой кровью и обязательно на территории врага. Зима прошла в постоянных учениях, было за зиму и два задержания, в которых Аркадий участвовал вместе с нарядом заставы, постоянные дежурства, а еще концерты синеблузочников, и та самая Ребекка, которой он все стеснялся сказать о своих чувствах, а она не спешила ими поинтересоваться. Аркадий не знал, почему эта невысокая черноволосая евреечка из самой простой семьи заняла так много места в его мыслях, в его душе, но почему-то знал, что это судьба. Он был сыном гордого народа, который нес свою веру сквозь тысячелетние угнетения могучих соседей, она же — дочерью народа, сохранившего свою веру и в изгнании. И чем больше думал Аркадий о Ребекке, тем больше наполнялся решимостью: вот напишу ей письмо, расскажу о своих чувствах, вот только рука начнет работать, сразу же сяду и напишу. И он знал, что не напишет ни строчки. Почему-то не просто знал это, а был уверен в том, что на бумаге не сможет передать глубину своего чувства. И что ему делать? Как быть? И спросить не у кого. Кто поможет от боли сердечной? Медсестричка может только уколоть, чтобы боль телесную снять, да и доктору до твоих душевных терзаний нет никакого дела.

— Снег пошел… — тихо произнес танкист Тарас Лисоволк с обожженным лицом, закрытым бинтами. Только глаза с обуглившимися ресницами были не прикрытыми белоснежной тканью. Они поступили в госпиталь одновременно, только Тарас горел в танке на два дня раньше. Пока его выдернули из машины, пока доставили в тыл… Но он был ходячим. Аркадий — пока еще нет. Почему-то сердце пронзило тоской. Молодой политрук оторвался от созерцания небольшого оконного пространства, прошелся взглядом по палате, в которой находилось еще четверо человек и две пустовавшие койки (их освободили только утром — артиллерист Гогуа Мхетавани выписался из госпиталя и отправился на фронт, а вот еще один танкист, Сергей Мурашов отправился в морг, прикрытый белой простыней, он скончался поутру, так и не придя в сознание).

Весной сорокового года на границе стало особенно тревожно. Напряжение росло с каждым днем, неделей, месяцем. Румыны усилили патрулирование границы, да и количество секретов почти что удвоили. Командование требовало не поддаваться на провокации, но провокации были, и застава несла потери в это самое мирное время. Да и переходы границы стали чаще, намного чаще. К весне все укрепления на границе были окончательно готовы — завезли орудия и пулеметы, склады, расположенные в бетонной толщи дотов загрузили всем необходимым, в первую очередь, боеприпасами. Аркадия, наконец, перестали отвлекать от прямых обязанностей политрука, используя его строительные навыки. Теперь он занимался своей боевой работой, а она была не из легких. Аркадий с легкой улыбкой вспомнил, что самым сложным моментом в его работе было… общение с конем. Любой пограничник должен был уметь обращаться с конем, то есть быть еще и кавалеристом. Тем более пограничник-командир. Вот его отец — тот с конем был на ты, в первые годы революции возглавлял отряд самообороны в Коканде, а потом гонялся по пустыне за басмачами. Арам был человеком сильным, а с войны вернулся совершенно больным — пустыня выжала его как лимон, выдавила из мощного тела здоровье, которое уже так и не вернулось. Казалось, что Арам оставил в песках не только здоровье, но и удачу. Аркадий вспомнил, как отец, который поначалу остался в Коканде, сидел на пороге сапожной мастерской, хозяином которой был и курил самокрутку. Он навестил отца как раз в день его рождения. Тот не праздновал, но по случаю приезда старшего сына пошел с ним и младшим в чайхану. Младший был хорошим помощником отцу и потому был оставлен на какое-то время при мастерской. Отец был грустным, он давно не загорался молодым огнем, не шумел в праздники, словно потух, что ли, и жизнь в нем уже догорала. Тлела. В маме жизнь била ключом, в Араме же тихо так еле-еле светилась. В тридцать восьмом его не стало. Он перед концом продаст мастерскую и переберется к жене в Ташкент. Но уже тогда, под крышей кокандской чайханы, Аркадий сумел разглядеть в отце неотвратимое приближение конца.

С лошадью на службе разу же возникли проблемы. Помог Аркадию старый боец с очень примечательной фамилией Конюхов. Звали его Макарием, было ему сорок шесть лет, и был он из конармейцев-буденовцев. Подо Львовом получил серьезное ранение, еле выжил, потом попал в отряды ВЧК, из которых и формировали пограничную службу на западных рубежах СССР. О боевом пути Конюхов рассказывал мало, о некоторых эпизодах не рассказывал никогда, но именно он помог молодому армянину-политруку освоиться с лошадью, понять ее нрав, научиться ухаживать за этой норовистой и такой деликатной штучкой. Очень скоро Аркадий перестал смущаться Макария, точнее, особенно его лица, изуродованного ожогом, а в строгом окрике опытного солдата были слышны не только повелительные интонации, но и явное одобрение. Довольно быстро он нашел общий язык с гнедой кобылой, которую ему предоставили для обучения, а вскоре пересел на молодого жеребца проверенной буденовской породы. С жеребцом опять возникли трудности — характер не покладистый, злобный, Аркадий долго искал подход к Кауру (так звали жеребца), действуя проверенным методом кнута и пряника. Как ни странно, но на этом этапе Конюхов советов молодому политруку не давал. Твой конь — твои проблемы. Но присматривал за Аркадием все равно. И когда тот лихо пронесся на Кауре по полосе препятствий, только тогда подошел к Аркадию и сказал: «Конь хороший, береги его!»

Отдушиной для Аркадия стали синеблузники. Как-то незаметно он старался в свободную минуту выбраться в город и попасть на их репетицию или выступление. Как-то само собой получилось, что Аркадий втянулся и стал выступать сам. У него был музыкальный слух, немного умел играть на гитаре, правда, гитару осваивал на слух, самоучкой, во время учебы в Ташкенте. А теперь все это пригодилось. Однажды он подменил заболевшего артиста, потом ему стали давать собственные слова и роли (конечно, роли — это громко сказано, но в действах синеблузников он оказался втянут основательно). И была ли причиной в этом его увлечении та самая девушка — Ребекка? Наверное, нет, если бы самому не нравилось, терял бы он время на это? Конечно же нет. Ему нравилось выступать, чувствовать зал, видеть одобрение людей, их реакцию на твои слова, чувствовать ту самую дрожь, которая называется экстазом… от искусства?

Аркадий задавал себе вопрос, так ли это. Что больше волновало его — это искусство или эта девушка? И не находил в себе ответа. Впрочем, времени было полно, в палате обхода еще не было, стояла звонкая тишина, которая бывает как раз перед таким событием — обходом главврача, когда медсестры и санитарки навели блеск, порядок и чистоту, с коридоров вытолкали пациентов по палатам и теперь только ждут. Это короткое время перед появлением толпы в белых халатах (главврач, вся его свита вплоть до ординаторов и интернов, а, еще дежурная медсестра, куда же без нее) Аркадий использовал для того, чтобы покопаться в своей душе. Дело это (копание) он не любил. Но все равно делать было нечего, газеты прочитаны, книги никакой под рукой не было, так что было время разобраться.

Наверное, это любовь. Или так Любовь, которая с большой буквы. Нет, что-то пока не то, пока что только ощущение, что это что-то новое, но очень приятное чувство. Что такое любовь? Аркадий знал это по родителям. Видел, как они относятся друг к другу, чувствовал, как их объединяет Чувство, которое позволяет жить. Отец вернулся с Гражданской инвалидом, но это не помешало матери продолжать его любить. Нет, в их маленьком глинобитном домике все было слышно — и шум любви в ночную пору, и разговоры в соседней комнате, и при этом никогда Аркадий не слышал, чтобы отец позволил себе поднять на маму голос, крикнуть, сказать что-то неприятное. Нет, он не был под каблуком, он просто был по-настоящему интеллигентным человеком. А что, разве воспитанный интеллигентный человек не может быть сапожником? А если хорошим сапожником? Ну, вот именно…

Наверное, он искал такую же женщину, как мама. Нет, не внешне, а внутренне. Анаит была очень сильным человеком, такие рождаются раз в сто лет, а среди женщин — раз в тысячу (Аркадию позволительно некоторое преувеличение в раздумьях о матери, не правда ли?). И все-таки он искал именно такой характер, железный, крепкий, женщину-лидера. А в их вроде бы патриархальной семье мама была настоящим лидером. Во всяком случае, в последнее время. Послушайте, разве одно то, что она сумела найти общий язык с хозяйкой-узбечкой, которая сдавала комнату (они жили в Ташкенте в маленькой комнате впятером), и не только найти общий язык, а уговорила ту разрешить ей выкармливать свиней. Армянке! В мусульманском квартале мусульманского города! Хозяйка поморщилась тогда и сказала: только так, чтобы не было их видно и слышно. Слышно и видно не было, но запах-то был! Вот тогда и пришли люди в дом и сказали хозяйке: что творят твои постояльцы, они выращивают грязных животных. И та ответила: я им разрешила. Скажите, это о чем-то говорит? И я о том же, о силе характера. Ребекка понравилась Аркадию именно своим характером, огненным, мощным, она была способна на Поступок, имела какой-то внутренний стержень, настолько крепкий, что танковая броня по сравнению с ним казалась простым стеклышком…

Но тут мыслеизлияния молодого политрука вынуждены были прерваться: в палату шумною толпою, нет, нет, не цыгане ворвались, а чинно вошли медицинские светила во главе с главврачом. Главврач госпиталя, профессор, доктор медицинских наук, был человеком грузным, на котором халат еле-еле сходился, на круглом полном лице блестело золотое пенсне, а короткие усики как-то совершенно не шли к безвольным губам, но все это было впечатление внешнее и не самое верное. Михаил Аксентьевич Аржанников был еще и человеком весьма энергичным, волевым, а его умение стоять по пять-шесть часов у операционного стола, проводя одну операцию за другой поражало и более молодых коллег. Они после часовой операции чувствовали себя выжатыми, как лимон, а тут пять часов отстоял, а сам как огурчик. Выкурит папироску, взглянет на молодежь и устроит сразу же разбор полетов по ходу проведения операции. Профессор присел на поданный ассистентом стул, выслушал краткое описание ранения, заставил больного приподняться, на секунду из-под пенсне проник пытливый взгляд опытного лекаря.

— Ну что, голубчик, вам несказанно повезло. Можно сказать, что вы у нас счастливчик. Продолжайте в том же духе. Вы идете на поправку. Так-с, а что у нас тут?

И главврач отвернулся, судьбой счастливчика более совершенно не обеспокоенный. Ему было кем заняться еще.

А Аркадий хотел было вернуться к своим мыслям, да только опять ничего толком из этого не получилось. Их палата была последней и врачебное сообщество переместилось куда-то дальше, а дежурная медсестра, Любаша, полноватая симпатичная тридцатилетняя женщина в самом соку зашла в их палату и спросила:

— Никому ничего не надо? Хотите, могу письмо написать, я карандаш взяла и бумагу, хотите?

Неожиданно Аркадий встрепенулся. Эта мысль показалась ему важной, очень важной и он попросил:

— Любонька, можно ко мне? А?

— Конечно, больной Григорян. — Любаша почему-то всех больных называла именно так «больной» и по фамилии. Пока медсестра устраивалась на стуле рядышком, Аркадий задумался. Как начать? Дорога Ребекка? Ривочка? Глупо, у нас ничего такого не было, даже серьезного разговора… Нет, дорогая все-таки можно. Или нет? Не хочется фамильярничать, и про что ей написать? Что был ранен? Хм… Так как про это напишешь? Что жив? А вдруг ей все равно жив я или нет?

— Так, больной Григорян, писать будем или нет? — прервала его затянувшееся раздумье Любаша. Аркадий встрепенулся, посмотрел на Любашу каким-то мутным взглядом, но тут же что-то в голове его переключилось, он медленно расцепил зубы и произнес:

— Пишите, Любонька: дорогая мама…

Глава тридцать третья. Счастливчик Аркадий

В палату тихо вошла манипуляционная сестра, Катенька. Она была невысокой, плотной девушкой с огромными голубыми глазами под тонкими струйками приподнятых бровей и курносым носиком, делавшими ее лицо постоянно удивленным. Аркадий знал, что больные любили ее разыгрывать, а Катенька по наивности на все розыгрыши велась, но никогда ни на кого не обижалась. Сестричка достала из бикса шприц, вставила в него поршень и иголку, набрала лекарство из заранее разбитой ампулы.

— Кто тут Аркадий Григорян? Получите и распишитесь! — весело произнесла девушка, приподняв одеяло. Аркадий повернулся на бок, подставляя под девичий взгляд исколотую ягодицу. Места куда колоть практически не было. Катенька попробовала, нет ли шишек от плохо рассосавшихся лекарств, чуть нахмурила бровки, от чего лицо получилось каким-то комически серьезным и тут же молниеносна нанесла укол, так что Аркадий почти ничего не почувствовал. Что-что, а рука у Катерины была легонькой.

— Катенька, а когда ми с вами распышемся? — подал голос Тимур Герадзе, командир минометной батареи, он только что поступил откуда-то из-под Выборга с тяжелым ранением в живот, а вот тебе радость — теперь шел на поправку и был самым «ходячим» из всех лежащих в палате. Именно ему приходилось звать медсестричку, если что надо, санитарку, если было очень надо, он мог принести воды жаждущему, или газету и своими дополнительными обязанностями по палате совершеннейшее не тяготился. Жизнь била в его черных, как смола глазах ключом, а темперамент заставлял легонько флиртовать с любой женщиной, попавшей в его поле зрения.

— Вот когда сможете станцевать лезгинку на Красной площади, тогда и распишемся, — легко отшутилась Катюша, готовя укол для Тараса Лисоволыка. Тарасу приходилось туго, вот и сейчас Катенька приготовила два шприца, в которые набирала лекарства.

— Ах, коварная дэвушка! Где я буду искать ее на Красной площади, а, когда всэ будут смотрэть на мою лезгинку, вэрно, а?

В палате все кто мог, заулыбались. Катюша тоже. Улыбка ей удивительно шла. «Странно. У нее улыбка ну точь-в-точь, как у моей Ребекки», — подумал Аркадий. И тут же словил себя на том, что назвал Ребекку своей. А она пока что никому не принадлежала.

Очень скоро Катенька исчезла из палаты, прихватив за собой столик на колесиках, без которого ни один ее визит в палату не обходился. А Аркадий стал вспоминать события последнего года — все равно делать было нечего. До приема пищи точно.

В октябре тридцать девятого года многим стало ясно, что приближается война с финнами. Конечно, надеялись, что белофинны примут условия мирного договора, отодвинут границы от сердца революции — Ленинграда, но этого так и не дождались. В самом конце ноября начались военные действия. И начались они с неожиданным трудом. Внезапно Аркадия Григоряна 11 ноября отозвали из Могилев-Подольского погранотряда и направили в инженерный батальон при 44-й стрелковой дивизии Киевского особого военного округа, которая входила во вновь сформированную 9-ю армию под командованием комкора Михаила Павловича Духанова. Дивизией командовал сорокалетний комбриг Алексей Иванович Виноградов. После страшных чисток тридцать седьмого года майор Виноградов получил полк, а в январе тридцать девятого — дивизию. Его военное образование было всего лишь пехотные курсы, которые окончил аж в двадцать втором, да высшие химические курсы двадцать четвертого года. С такой базой знаний и отсутствием опыта командования на новом месте комбригу было трудно.

Как попал в 44-ю Аркадий? Скорее всего, кто-то из кадровиков вспомнил о строительном образовании молодого политрука и решил его использовать с большей эффективностью. Тем более, что укомплектовать дивизию до списочного состава надо было быстро. 13 ноября Аркадий прибыл на новое место службы, он не успел толком ни с кем попрощаться, хотя и хотелось, хорошо, что увидел Ребекку и перебросился парой фраз. Она пожелала ему счастливо возвращаться! И хотя это была всего лишь вежливая фигура речи, Аркадию от такого пожелания стало на душе теплее. За короткое время от прибытия до погрузки в вагоны Аркадий не успел близко сойтись ни с кем, разве что больше общался с младшим лейтенантом-сапером Петром Младеновым, болгарином, семья которого еще до революции перебралась в Россию. Петру исполнилось тридцать. Когда ему было пять с небольшим лет их с семьей отправили в ссылку, как «граждан, нелояльных к российской империи». Это случилось тогда, когда Болгария вступила в войну с Россией на стороне Тройственного союза. Петр закончил военное училище в тридцать пятом, был немногословен, как и Аркадий, но дело свое знал и любил. Не любил высовываться, выступать, поэтому многие его однокашники по училищу уже бегали капитанами. Профессионализм болгарина и свел Аркадия с лейтенантом Младеновым. Аркадий никогда не уставал учиться, особенно у тех, кто был опытнее его, а Петр был действительно опытным командиром. Еще Аркадий сумел понравиться двум людям — начштаба батальона капитану Степану Куракину, здоровенному курскому увальню с добрейшей улыбкой, да старому шоферу Севастьяну Логину. Логин был наполовину русским, наполовину мордвином, но свое шоферское дело знал. И не только. Он мог любую машину починить, с ходу разбирался в любых неприятностях с мотором, был незаменим на своем месте. Севастьян был малым разговорчивым, добродушным, немного вертлявым. Мог достать что угодно и где угодно. И кое-что от его щедрот доставалось молодому политруку Григоряну, которого сержант Логин почему-то сильно зауважал.

В начале декабря дивизию перебросили на границу с Финляндией. Холод был адский. Аркадий, выросший в жарком климате Узбекистана, совершенно не был приспособлен к такой зиме, но приходилось как-то привыкать. Морозы стояли тут весь ноябрь, а в декабре, в самое начало боевых действий, стали совершенно невыносимыми, порой достигая сорока градусов. По какой-то глупости зимнего теплого обмундирования, так необходимо бойцам, не выдали, а осенние шинели спасали от мороза плоховато. Но человек может привыкнуть ко всему. Молодой политрук привыкал к морозу и как-то привык. Он не успел близко сойтись ни с кем из новых боевых товарищей, они только находили общий язык, а в это время война вносила в их жизнь свои коррективы. 163-я дивизия Девятой армии была 7 декабря остановлена и окружена у финского городка с непроизносимым названием Суомуссалми. Двадцатого декабря 44-ю бросили на выручку окруженной 163-ей дивизии. На жутких морозах техника отказывалась работать, саперные и тыловые части стали отставать, пехотные части шли пешком по узкой дороге, растянувшись в марше на много километров. Раатская дорога проходила между множества озер, большинство из которых соединялись протоками с озерами Пярсямёнселька и Киянтаярви. Дорога изобиловала мостами через речки и речушки, которыми эта болотистая летом местность изобиловала вполне. Утро двадцать второго января застало Аркадия на Раатской дороге, когда небольшая колонна машин застыла от жестокого мороза прямо на дороге. Водители пытались разогреть моторы, но получалось у них откровенно плохо. Севастьян Логин возился с одной из полуторок, которая упрямилась и заводиться никак не хотела. Как только начали выступление, Логин все бурчал, что колеса летние, что от таких тут мало проку, что надо бы получить цепи, чтобы колеса обмотать. Цепей никто не давал. Вполне ожидаемо откуда-то сержант приволок две цепи и намотал их на ведущие колеса, чтобы машина не буксовала. Неожиданно затарахтел моторчик и показалась командирская легковушка. Оттуда вывалился нервный полковник, в котором политрук узнал начштаба дивизии Волкова.

— Кто такие? — полковник злым взглядом уставился на политрука.

— Младший политрук Аркадий Григорян. Отдельная группа саперного батальона…

— Понял, — прервал Аркадия полковник. — Получайте приказ. Тут в пяти километрах мост. Финские диверсанты его взорвали. Восстановить движение. Немедленно! Приказ ясен?

— Так точно.

Аркадий не решился докладывать полковнику, что в его группе машины, которые везут бензин, а материалов всего ничего, приказ получил, следовательно, надо его выполнить. На месте разберемся, что там и как. Был бы с ним Петя Младенов, но тот двигался с основными силами батальона где-то впереди. Им тоже нужен бензин. И в машины залить, и моторы разогреть! Машина с нервным полковником тут же умчалась дальше. Аркадий стал поторапливать водителей. Вот только Севастьяна поторапливать не надо было, он уже справился с самой норовистой машиной и тут же помчался к последней, которая все еще не заводилась и задерживала движение всей колонны. К сожалению, именно на этой машине были такие ценные материалы. Но вскоре можно было двигаться дальше. Пехотинцы жались к краям дороги, пропуская ползущие в морозной утренней дымке машины. Карельская зима, холодная и негостеприимная заставляла молодого человека забыть о красотах природы. Только бы успеть! Аркадий вез горючее для всего батальона, но из пяти машин, с горючим было три, а две машины были с бойцами, инструментами и материалами, эти машины отстали от основных сил, а теперь оказались как нельзя кстати. На подходе к мосту дорогу практически полностью перекрыли три танка и бронемашина. Пока удалось их растолкать, прошло еще время, так необходимое для ремонтных работ. Из разговоров с лейтенантом-танкистом Аркадий узнал, что дела швах. Финны выставили на дороге заслон и теперь наши вынуждены атаковать в лоб. На противоположном берегу, недалеко от моста Аркадий приметил развороченные остатки ДОТа. Тот же танкист сообщил ему, что тут крепко поцарапали бойцов 163-ей, они не заметили укрепление и попали под ураганный огонь, хорошо, что быстро задавили артиллерией. Через два часа мост удалось восстановить. Аркадий перешел на другую сторону, чтобы убедиться, что мост выдержит не только машины, но и танки. И тут он поскользнулся. И наступила чернота.

Очнулся политрук уже в медсанчасти. Ему повезло, что он поскользнулся, и пуля снайпера прошла, не задев жизненно важные органы. Или финский снайпер был слишком далеко и не стал целиться в голову, как они, снайпера, любят. Ему повезло, что в тыл шла машина и его быстро доставили в госпиталь. Такие машины были единичными. Техника не выдерживала на морозе. Люди — держались. Ему повезло, что он был ранен именно тут, почти в самом начале Раатской дороги и его переправили в госпиталь до того, как финские лыжники перерезали дорогу во многих местах и окружили краснознаменную дивизию. Он не попал в окружение, не замерз на дороге, не попал к финнам в плен. Он не видел, как очередью из пулемета скосят добряка Логина, как замерзнет тихим карельским утром капитан Куракин, выходивший с тремя бойцами батальона из окружения и оставшийся совершенно один, как дважды раненный Петр Младенов попадет в финский плен, и там же скончается от ранений. Он не видел, как перед строем расстреляют командование сорок четвертой дивизии, бросившее солдат и вышедшее из окружения без них. Он был счастливчиком. Тяжелораненым, в госпитале, но все-таки счастливчиком.

Глава тридцать четвертая. Счастливчик Арончик

Рыжая кошечка потянулась, выгнула спинку и стала тереться о ноги Ребекки, выпрашивая еду. Кошку звали Муся, она прибилась к семье примерно полтора года назад, и ее все успели полюбить. Прибилась маленьким ласковым котенком, а выросла в ласковую, но хитрющую кошару, которая отменно умела делать три дела: спать целыми днями, выпрашивать еду, и еще ей удавалось вылавливать мышей и крыс. Во всяком случае, в доме мышей, даже залетных, не стало, а в сарае исчезли не только мыши, но и крысы. В сарайчике хранились уголь и кукурузные качаны, их семья использовала для растопки. И именно в качанах устраивали себе гнезда всякие грызуны, которых Ребекка откровенно побаивалась. Муся теперь больше спала, время от времени исчезая в неизведанном направлении, иногда появляясь с мышкой или крысенком, которых складировала перед порогом. Она была общей любимицей и кормили ее как следует. Сейчас она носила котят, а потому ее аппетит заметно подрос. Сегодня кормили уже три раза, но заметив Ребекку, которая только-только вошла в дом, Муся ожила и тут же стала выпрашивать еду, уверенная, что вот именно Ривка ее не кормила и просто обязана кинуть ей что-нибудь вкусненькое. Сегодня Муське особенно повезло: в доме было вкусненькое, и немало. Причина была простая — сегодня в их семье была свадьба. Да тут и гадать нечего — конечно же не младшенькая Эвочка, и не средняя Ривочка, нет, замуж, как и положено в хорошей еврейской семье, первой выходила старшая дочка, Монечка. Ребекка увидела на столе нарезанные кусочки куриного жира с кожицей, не задумываясь парочку таких кусочков бросила кошечке, которая с урчанием подбежала к угощению, а сама пошла переодеваться.

Свадебную церемонию хотели было провести в синагоге. На этом настаивали родители. Нет, ни мама, ни отец не были слишком уж религиозными. Отец ходил в синагогу по большим еврейским праздникам, дома тоже праздновали все, что полагалось, но Тору усиленно не изучал и вообще к Богу относился, скорее, как к другу, а не как к Великому и Ужасному. По мнению Ребекки, относиться полагалось — со страхом и благоговением. Сама Ривка была уверена, что Бога нет. Хотя бы потому, что наука его не обнаружила. А если наука не обнаружила, следовательно, его нет. Науке молодая учительница верила больше чем кому-либо, даже партийному руководству. Партия может ошибиться, а дважды два по науке всегда будет четыре. Но вот отец хотел, чтобы свадьба была в синагоге. Как у него. Арончик в синагогу не хотел. Монечка тоже. Мама поддерживала отца, но молодых было не переубедить. Да, да, это Арончик Кац, жених Монечки, с которым она встречалась больше года, наконец-то сделал предложение. Его на работе заметили, поставили на должность завуча, молодой, пусть покрутится. Теперь он мог снять комнату такую, чтобы жить с Монечкой, и тут же сделал ей предложение руки и сердца. Романтично! Надо спешить.

И все-таки пришлось идти на компромисс. Из родственников Арончика должна была приехать только тетка Пэся из Вапнярки, мама заболела и приехать не могла, о чем сообщила телеграммой. Арон был расстроен — он рано остался без отца, и мама была единственным человеком в семье, который заботился о парне, его образование — целиком ее заслуга. У мамы был тяжелый характер. Они жили в небольшом городке, даже не городке, посёлочке, под звучным названием Погребище. Пэся работала в заготконторе, а еще держала двух коров, чтобы поднять на ноги сына и дочку. Вот только младшая сестра Арончика, Сарочка, умерла три года назад, внезапно заболев крупозным воспалением легких. За каких-то четыре дня молодой цветущей девушки не стало. Врачи разводили руками, да сделать ничего не могли. Мама с тех пор сдала, коров больше не держала, часто болела. Арончик постоянно беспокоился о ее состоянии и часто писал письма, а мама отвечала просто и односложно. Жива. Тружусь. Ну, еще пару слов о работе.

Так вот — в плане компромисса было решено делать свадьбу дома, но церемонию обязательно должен был провести раввин. Тут уже Абрахам уперся, и ни в какую. После росписи — извольте сюда, а церемонию проведем, как следует.

Конечно, больше всего досталось маме. Она взяла на себя приготовить свадебный стол. Все, кроме сладостей — их помогала печь соседка, тетя Рая. Она всегда готовила на свадьбы такие флудены! Это такой праздничный пирог, чем-то напоминающий австрийский штрудель, или же восточную пахлаву, только намного-намного вкуснее. Пальчики оближешь! По старинной традиции, главным угощением была баранина с рисом, это Абрахам постарался, ему выписали в совхозе молодого барашка. Конечно, курица и блюда из картофеля и прочих овощей тоже присутствовали. Эва и Ривка сбились с ног, помогая маме приготовить все и на всех. Ребекка с мамой ходила на базар, мама выбирала у торговок кур, руководясь только ей понятными принципами, а дочка уже тащила мамин выбор на птицерезку, где куры должны были быть забиты строго в соответствии с традициями. Да и самим лишать живность жизни не хотелось. Абрахам тоже не бездельничал: купить и привезти продукты, из совхоза доставить уже заколотого и разделанного барашка, подготовить все для церемонии, расставить на улице столы, договориться с соседями, пригласить всех — это легло на отца семейства Гольдбергов. Да, семейство Гольдбергов происходило из сефардов — то есть, их предки когда-то давно, во времена зверств испанской инквизиции, перебрались из солнечной Испании на славянские земли, в Яругу, что над Днестром и осели там, надеясь, что спаслись от многолетних гонений. Но со временем все перемешалось, а уже Лея была из самых натуральных ашкенази, да и мало кто сохранял сефардские традиции, может быть, только первые поколения переселенцев. Все принимали участие в подготовке будущего торжества, даже Эвочка — красавица и белоручка трудилась, носясь по маминым поручениям и ни разу ни кому ничего не возразила, что было совершенно удивительно.

Что вы говорите это была за свадьба! Это была загляденье, а не свадьба, шоб я так жил!

Чувствуете одесский акцент? А кто вам сказал, что Могилев-Подольский это не маленькая Одесса? Я вам говорю, что это таки маленькая Одесса! Там даже Набережная есть! Пусть это не Приморский бульвар, но тоже красиво!

Да, свадьба была простой и откровенной, как бывают простыми носовые платочки, или как бывают откровенными девочки на первом свидании, вообще, свадьба была хорошей. А вы подумайте — начало мая! Воздух наполнен весенним теплом, но еще нет жары, зелень распустилась, и все еще сочно-зеленая, светлая, молоденькая, листики такие нежные, что прикасаться к ним боязно — дотронешься, так порвешь ненароком. А небо! Какое пронзительно-яркое в мае небо! И ни облачка, чтобы не затмить молодым их новый жизненный путь. А вот и жених с невестой — молодые, красивые, подтянутые, немного растерянные, а кто не растеряется, всего столько нужно сделать и успеть, а еще подготовиться к свадьбе, а еще роспись. А куда же без местного ЗАГСа? И пусть он находится в немного облупленном здании, пусть это здание само похоже на сарайчик, какое это имеет значение? Они вошли — невеста в новом платье из отреза, выделенного отцом именно по такому случаю, мама пошила его сама за два дня, выкроив по ладной фигурке Монечки так, что ее полнота перестала быть недостатком, наоборот, стала приятным достоинством. Арончик — в черном костюме и таком же черном галстуке, как положено по традиции. Костюм привезла ему в подарок тетя Пэся, а галстук жених одолжил у Есика, у того как раз было. Знаете, приезд тети Пэси был что-то необыкновенное! Как только она появилась в доме Гольдбергов, так сразу устроила проверку подготовки к свадьбе. И тут началось — она заявила, что они, Кацы, знают как надо, и блюда готовятся не те, и что стол накрывается неправильно, и что надо сделать это так, а это вот так! На что всегда спокойная мама Лейза, таки была готова вот-вот вспылить. Выручил отец. Он чуть-чуть приобнял тетю Пэсю за плечи и отвел из кухни в гостиную. Так они называли комнату, что чуть побольше. Что он говорил приезжей будущей родственнице, неизвестно, но тетя Пэся из Вапнярки покинула кухню, не сказав никому ни слова и потом всю свадьбу вела себя более чем прилично. А ее сын, двоюродный брат Арончика, Зорик, оказался вообще своим человеком, отличным, открытым парнем, который быстро сошелся с Ривкой и Эвочкой. Да, Абрахам Гольдберг умел воздействовать на женщин, этого у него нельзя было отнять никогда! Церемония в ЗАГСе была простой и обыденной. Да и церемонии не было. Пришли, расписались в амбарной книге, в которой регистрировались акты гражданского состояния, получили дежурное поздравление из уст регистратора — пожилого вислоусого поляка по фамилии Валевский, и пошли домой.

А там все уже было готово. Невесту в белом платье с едва заметным голубеньким горошком и жениха уже ждали родные и друзья. На улице стояла Хупа — что-то вроде беседки о четырех столбах с помостом. Хупа — это образ нового дома, новой жизни, которую начинают молодые. На самом деле она представляла собой эти самые столбы, украшенные просто белой тканью и покрытый сверху той же тканью. Что-то вроде балдахина. Правда, Эвочка тут постаралась — она украсила ткань ленточками самых разных цветов, но подобрала ленты так, что смотрелись они самым нарядным образом. Раввин, старый Ицык, ждал молодых уже под хупой. Абрахам и Лейза стояли там же. Равви выглядел уставшим, но глаза были радостными. Новая еврейская семья, что может быть лучше? Он знал, что молодые не хотели такой свадьбы, а настаивали на скромной росписи в ЗАГСе и семейном ужине, но Абрахам настоял на своем. Ему перед соседями было бы стыдно. Знал равви, что Арончик Кац наотрез отказался от Уфруфа (церемония, когда жених во время службы в синагоге объявляет о предстоящей свадьбе), вместо Арончика что-то вроде Уфруфа произнес сам Абрахам. Но что делать? Молодежь все больше отходит от Веры, все больше занимается только собой, забывает читать Тору, они читают Маркса, это тоже еврей, но лучше бы читали Тору. Вообще-то Абрахам Гольдберг человек уважаемый, кто знает, если бы не был он из колена Давида, так быть бы ему раввином. Как такому отказать? И Ицык тяжело вздохнул. Да, церемония пройдет не совсем по правилам, вот и брачного контракта подписывать не будут, кетуба почти всеми забыта, а зря. Это древний обычай, его надо сохранять. Молодые, смущенные, но светившиеся от счастья, подошли и, наконец-то встали под хупу. А еще они выглядели голодными. Конечно, обычай говорит молодым воздерживаться от еды, они и воздерживались. Но если Арончик перенес это более-менее спокойно, то Монечка чувствовала себя подавленной и очень-очень голодной. Увидев радостные лица родителей, сестер и друзей, соседей, которые сошлись посмотреть на хупу (точно так же называют и саму свадебную церемонию под балдахином) и Монечка тут же забыла о голоде, она была счастлива, и это было замечательно! Жених стал около Абрахама, а Монечка обошла его семь раз, как положено обычаем, под одобрительные взгляды раввина и собравшихся. Число семь особо почитаемо в еврейской традиции. И вот настало время Ицыка. Он подозвал молодых к себе, в руках раввин держит бокал вина из простого стекла — бокалу предстоит быть разбитым. Над бокалом он благословляет молодых, говорит недолго, негромко, но каждое слово падает в благословенную тишину, которая воцарилась на улице. И только голоса городских птиц, наблюдающих с соседних деревьев за церемонией, тонко подчеркивали торжественность момента. Вот жених и невеста отпили из бокала — вино, в меру сладкое, красное, как кровь было единственным глотком пищи за сегодня. Мгновение — и бокал полетел на землю, а Арончик стал усердно давить его правой ногой. Что же — все сделано по закону. Наступило время семи благословений. Их произнес раввин, добавив от себя несколько слов в конце, напоминая, что молодежь должна чтить традиции и не забывать Тору. А потом пришло время для бедекена — Арончик накрыл невесту белым покрывалом, и они ушли в дом, там мама приготовила для них немного еды — подкрепиться, пока будет готов стол и гости рассядутся по своим местам. Сама церемония — хупа на этом закончилась. Гости, а приехали родственники Абрахама и из Яруги, и из Ямполя, и даже дядя Хаим из самого Бердичева! Не было двух старших братьев Абрахама, которые в первый год революции были вынуждены бежать заграницу. Они работали в Жмеринке, в депо, поддерживали революцию, и им пришлось спасаться, когда в город вступили петлюровские войска. Оба они перебрались в Бразилию, откуда не так давно прислали письмо, сообщив, что у них всё в порядке. Абрахам какое-то время писал им, но потом это стало слишком опасно. А так хотелось рассказать об этой свадьбе, поделиться радостью с близкими людьми! Пришли друзья невесты, учителя, конечно же, были и соседи — вся их небольшая улочка в полном составе. Главное — было чем людей угостить! Уж мама Лейза постаралась. Да, она приготовила не так много блюд, но всего было много и все было такое вкусное — пальчики оближешь! А вино из Яруги! Дядя Иссак постарался — он выкопал бочонок самого лучшего вина, наверное, пятнадцатилетней выдержки, и оно было таким ароматным, что удержаться от того, чтобы и выпить еще один бокальчик просто не было сил. Все соседи еще долго вспоминали эту свадьбу и говорили, что вкуснее и веселее свадьбы не было!

Зачем описывать еврейское застолье? Чем оно отличается от любого другого свадебного застолья? Ты был на одной еврейской свадьбе, так ты видел все их вместе взятые. Так нет же, застолье было обычным, гости даже танцевали — это скрипач Сруля Райхман пришел на праздник со своим инструментом, как он не мог порадовать молодых и гостей? Он и старался, и было хорошо! Как же было хорошо! Особенно Арочнику и Монечке…

Нет, вы поймите меня правильно, не обошлось без каких-то досадных мелочей, но это все были всего лишь досадные мелочи. Ну и что с того, что молоденький Зорик Кац не рассчитал свое общение со спиртным, пока его мама Пэся о чем-то спорила с соседкой тетей Дорой, а Сашик Вайншток чуть-чуть подрался с Мосей Шнеерзоном? Ну, эти две семьи хоть живут через забор, а друг друга не переносят, так это дело обычное — даже синяков не успели наставить — только схватились за грудки, как Абрахам их тут же развел по углам ринга, да так, что они чуть носом землю не рыли. Абрахама был сильным, и его уважали, но не только за физическую мощь. Больше никто ничего лишнего, кроме веселья не позволил! И долго-долго говорили соседи, что более вкусной и веселой свадьбы на нашей улице не было!

Ребекка смотрела на свадьбу чуть-чуть отрешенно. Она за сегодня набегалась и устала. И не выспалась — еще вчера было надо столько сделать! А что за сегодня говорить! Она искренне радовалась за сестру, но все-таки ее больше волновала сегодняшняя встреча — она столкнулась около базара с Валиком Куняевым. Тот только приехал откуда-то из командировки. Он попросил ее о свидании, хотел сегодня поговорить о чем-то важном. Услышав о свадьбе Мони смутился, неужели не знал? И они договорились встретиться завтра, в шесть часов вечера, на набережной. Интересно, о чем это он хочет со мной поговорить? — пришла в голову Ребекки неожиданная глупая мысль.

Глава тридцать пятая. Два свидания

«Почему мне так не везет на свидания?» — отрешенно дума Ребекка, глядя в окно вагона. Поезд медленно тащился до станции Жмеринка, а там надо было пересесть на еще один — уже до Винницы. Разница между прибытием и отправлением была небольшая — сорок минут, а еще надо было сориентироваться в толчее жмеринского вокзала, перебраться точно на нужный перрон, найти свой поезд. Ребекка ехала сдавать документы в Винницкий пединститут на заочное отделение. Она так и не закончила Одесский университет, и теперь, чтобы получить диплом учителя, должна была сдать документы на заочное отделение Винницкого пединститута. Винницкого — потому что он был ближе всех. Набор на заочное отделение был позже, но Ребекка не поступала на первый курс, а хотела восстановиться или перевестись на третий. Она звонила в приемную комиссию и ее попросили приехать с документами уже сейчас, чтобы решить ее вопрос оперативно.

«Почему мне так не везет на свидания?» — эта мысль все так же долбит голову, и только медленно проплывающие пейзажи за окном немного отвлекают ее от грустных мыслей. Показался дом обходчика, и седоусый мужчина в форменной тужурке стоит с сигнальным флажком на переезде, а стадо гусей купается в большой луже. И все равно в голове продолжает стучать все тот же вопрос. И Ребекка задумывается, вспоминая произошедшее с ней за эти дни.

Началось все с того, что Валик на свидание, почти по привычке, опоздал. Знал ведь, что Рива ценит именно пунктуальность в мужчинах, а все равно ей пришлось ждать его, как форменной дуре, почти полчаса. Хорошо что погода была великолепной. Что может быть лучше прохладного майского вечера, когда летний зной не пришел, а намечающаяся жара вымывалась частыми дождями? Могилевская набережная была усажена тополями и каштанами. Молодая листва чуть слышно шелестела от слабенького ветерка, идущего от реки, каштановые свечи догорали, влюбленные парочки прятались в густой тени почему-то именно каштанов, в густой кроне которых к вечеру смолк гул диких пчел. А его все не было и не было! Ребекка окончательно почувствовала себя абсолютной дурой и неудачницей. Она собиралась уже развернуться и идти домой, вот только тогда он и появился. Валик был каким-то растрепанным и несобранным, он поздоровался каким-то сдавленным голосом, и вот тут его нерешительность начала Ребекку здорово раздражать. Нет, сам по себе Валентин Куняев был парнем не робкого десятка, смелым, мог взять ответственность на себя, его стали продвигать по комсомольской линии, уже рекомендовали в партию. А вот с женщинами… нет, а вот с Ребеккой он совершенно терялся, переставал быть похожим на себя и не мог выдавить и двух десятков слов. Он пришел с букетом полевых цветов, которые, несомненно, сам и собрал. Они уже не раз прошлись по набережной, всматриваясь в быстрые воды Днестра, а Валик все только вздыхал и пытался вымучить из себя что-то вразумительное. Казалось, что этой пытке не будет конца. Наконец Валик сподобился на более-менее вразумительную фразу:

— Ну, как прошла свадьба?

И тут Ребекку, как говорится, понесло. Она что, ждала столбом этого охламона, надела то самое платье, что и на свадьбу сестры, потом терпела его попытки что-то выдавить из себя, мол, обещал сказать что-то важное. И это важное — поинтересоваться свадьбой сестры? Да, Ривка позволила себе высказать Валику, что она думает по этому поводу. Цветы полетели на траву, жалко, что такой красивый букет нарвал, нетушки, не будет больше у меня свиданий с этим мямлей! А никто пока на свидания не приглашает. Может быть, все дело в моем характере? Может быть, надо было дать ему время, чтобы сказал то «самое важное»? Хм… Да нет, хотел бы сказать, так сказал бы — и точка! На этом воспоминание девушки закончилось и Ребекка снова уставилась в окно. Показались приземистые домики — это начиналась Жмеринка, небольшой городок, который в силу своего расположения стал одним из самых крупных железнодорожных узлов на Украине, сюда стекались грузопотоки со всего Юго-Запада Украины и шли дальше, на Север и Восток. Именно из местного депо выходили бронепоезда и выступали отряды рабочих, поддержавших Революцию, отсюда отправлялись войска к западным границам страны, так что городок был небольшим, но очень и очень важным.

Как всегда, поезд из Могилева опоздал. Опоздал на час. И вся надежда была на то, что и поезд на Винницу по каким-то причинам задержится. Но надежды были тщетны. Ребекка выбежала на нужную платформу, увидела ее пустую, грязную и заплеванную семечками, значит, не повезло. Теперь надо было ждать почти три часа, пока подойдет проходящий и можно будет попытаться уехать на нем. Девушка отправилась к кассам, в надежде, что удастся взять билет на Винницу. Было довольно зябко. Ребекка выехала из Могилева рано утром, хотя и накинула на себя вязаную кофту (которую связала Моня практически перед свадьбой), но май не был жарким, наоборот, утро было бодрящим, а в Жмеринке прибавился противный ветерок, который пробирал до костей. В сумке молодой учительницы кроме документов были еще два кусочка хлеба и кусок курочки, а еще мама завернула в отдельную провощенную бумагу кусок брынзы. Захотелось не столько есть, сколько выпить чего-то горячего. Но сначала касса. Все остальное — потом, когда билет будет на руках. Касса встретила девушку привычной толчеей, но каким-то образом в этом подобии очереди удалось добраться до окошка кассира. Еще большим чудом оказалось то, что кассира удалось упросить найти билет. Как она сказала — выдала бронь. Чью бронь, Ребекка не уточняла, но была кассиру благодарна — если бы не взяла билет, то пришлось бы ждать еще полтора часа, пока не отправился бы прямой из Жмеринки на Винницу, а тогда успевала ли она? Этого молодая учительница предположить не могла. Теперь можно было и зайти в буфет. Денег тратить не хотелось, но даже толкание около кассы не смогло выжать из тела холод майского промозглого утра. Девушка вышла на перрон, облака темно-свинцового цвета плотно нависли над Жмеринкой, грозя дождем. Хорошо, что мама настояла, и она взяла зонтик. Только бы не было грозы! Порыв холодного ветра вернул Риву от погодных размышлений в реальность. Буфет!

Буфет в Жмеринке находился в центре зала ожидания. Ожидающие отправления пассажиры плотно заселили скамейки, в основном, что-то жуя, достав из бездонных вещевых мешков тряпицы, в которые были завернуты съестные припасы. Около буфета было тоже людно, но все же не было такой толчеи, как у касс, да и люди вели себя скромнее, скорее всего, от голода. Ребекка без проблем взяла стакан чаю, осмотрелась, около стоек места не было, пришлось отойти к окну. Есть она не хотела, еще предстояла дорога обратно, тогда и перекусит. А пока, обжигаясь, аккуратно прихлебывала чай, и даже начала согреваться. Согреваться не только от того, что горячий стакан согревал руки. Она какое-то время смотрела, как быстро растворяется сахар в стакане, помешала его ложечкой и сделала первые два глотка.

— Рива! Здравствуй!

Девушка услышала знакомый голос и вздрогнула. Ну вот! Даже чаю не попьешь! И в Жмеринке отыщут! Она развернулась на голос и обомлела — это был Аркадий, тот самый молодой политрук, который вместе с нею участвовал в «Синей блузе». Он был в форме, в руках держал видавший виды чемодан, был сильно похудевшим, вот только черные глаза смотрели неожиданно тепло и радостно.

— Аркадий, здравствуй! Хочешь чаю? — неожиданно для себя, именно брякнула Ребекка. Честно говоря, она совершенно не знала, что сказать, потому что не ожидала его увидеть, тем более здесь. Ведь он как получил новое назначение, так ни слуху о нем, ни духу, ни весточки. И как бы извиняясь за неудачную фразу, добавила. — Сегодня как-то холодно. Ты как тут оказался?

— Нет, спасибо, пей, согревайся.

Он молча достал из своего чемодана плащ и накинул ей на плечи.

— Твоя кофта от ветра не спасет. У меня новое предписание. Отправлен в распоряжение пограничного отряда, хочу проситься обратно в Могилев. А как ты?

— … Аркадий, неудобно. — Рива повела плечом, как будто хотела избавиться от теплой накидки.

— Неудобно мерзнуть на ветру… — Откуда у него такая уверенность он и сам не мог понять.

— У тебя есть немного времени? — Рива сделал еще пару глотков, и почувствовала, что совершенно согрелась.

— У меня до отправления поезда двадцать две минуты. Так что время есть. Немного.

— Я еду в Винницу, хочу подать документы в педагогический, на заочное. Надо окончить образование. А то учитель без диплома. — Рива смущенно улыбнулась.

— Ну, ты учитель от Бога, — Аркадий улыбнулся, добавил, — так твои дети говорят.

— А у нас «Синяя Блуза» распалась. Нет, мы еще собираемся, но как-то все затихло.

— Почему? Это ведь было так здорово!

— Было… Потом Есика вызвали в райком. О чем там говорили, он так и не сказал, но посоветовал нам с этим завязывать и сам из нашего коллектива ушел. Мы еще держимся на энтузиазме Моськи, только он такой — запалился быстро, и быстро погас. Пыжился сначала, что без Есика обойдемся, так нет, куда мы без Еськи, как ни крути, он делал то, что другим не удавалось. Мы были как одна машина. А теперь мы машина без мотора.

— И вместо сердца пламенный мотор, — несколько грустно произнес Аркадий. — Так что, товарищ Луферман так быстро сдался? Ему одного разговора в райкоме было достаточно? Он ведь никого не боялся. Или я не прав?

— Никого, вроде бы не боялся… — Рива допила чай и уставилась на Аркадия. — А что ты, как, от тебя никаких вестей не было?

— Был на финской…

И Аркадий увидел, как расширились глаза Ривы, как в них блеснуло что-то похожее на слезу.

— На финской? И как ты там…

— Холодно было, да и не сказать, что я там… Ранили быстро. Отлежался. Теперь новое назначение получил.

— Серьезно ранили?

— Не так, чтобы серьезно, не так чтобы ранили, — попытался отшутиться Аркадий.

— Нет, я чувствую, что серьезно, — сказала девушка. Она смотрела на парня и понимала, что прониклась к этому парню каким-то особым доверием. Вот он никогда ни в какой ситуации не стушуется. Вот он никогда точно не подведет.

— Мог бы и написать, — Рива упрекнула Аркадия, но старалась сделать это не грубо, чтобы не обидеть. Но эти ее слова разбудили в сердце парня настоящий огонь.

— Я хотел, только не знал, как ты это воспримешь.

— Как? — Рива пожала плечами. — Наверное, хорошо бы восприняла.

Аркадий улыбнулся.

— Тогда, если не попаду в Могилев, я тебе напишу. Хорошо?

— Да, пиши, я отвечу, — и неожиданно добавила: — у меня Моня, старшая вышла замуж. Помнишь, Арончика Каца, она с ним встречалась. Теперь они муж и жена.

— Я рад за нее. — Аркадий посмотрел на часы. Было время. Он не мог позволить себе опоздать, а так хотелось задержаться. Нельзя. Он должен быть в штабе погранотряда вовремя.

— Мне пора. До свидания, Рива. — Аркадий подхватил чемодан и пожал протянутую руку.

— До свидания, Аркадий. Ты пиши, не бойся. Я не страшная, и не кусаюсь, — и Рива выдавила из себя улыбку. Ей расставаться тоже не слишком хотелось. Она как-то согрелась. И душой, и телом.

Она попыталась вернуть плащ, но Аркадий мягко пресек ее попытку:

— Не надо… Еще встретимся…

Глава тридцать шестая. Долгая дорога домой

Архип Майстренко в апреле сорокового неожиданно заболел. И то, заболел ли? Просто как-то совсем внезапно не стало у здоровенного мужика сил. И сидел он на лавочке у хаты, наблюдая, как справляются по хозяйству дети, а сам ничего сделать не мог. И душа хотела, а глаза смотрели, и было ему понятно, что делали они не так, как надо. Ему бы встать, показать, как надо, а сил нет. Нет сил даже прикрикнуть и объяснить, что и как надо делать. А ну его! Пусть сами справляются. И Архип оставался ко всему безучастным. Ко всему прочему пропал аппетит, на чарку не тянуло, Гнат Горилко, навестивший товарища, тревожно посмотрел на похудевшую фигуру, осунувшиеся плечи, морщинистую кожу, чуть отливающую желтизной, заскрипел зубами, и о чем-то долго шептался с дочурой Ульяшей. Но Архипа это уже мало интересовало. Во сне приходила жена. Ничего не сказала, но смотрела так умоляюще, что понял старый Майстренко, скоро он ее встретит.

На следующий день Остап повез отца в город. Подводу застелили соломой. Ульяна собрала нужные вещи, Богданко остался на хозяйстве. Казалось, что Архипа все их приготовления совершенно не интересуют. Хотят его везти куда-то, пусть везут. Его дело простое — помирать. Остап выехал поутру, лошадку не гнал — боялся растревожить отца, а как только оказался в Могилеве, сразу же направился в райком. Его с трудом пропустили в кабинет Ивана. Тот уже был начальником и имел свой кабинет, да еще и с телефоном. От такой важности Остап сначала аж прищурился, да нечего было рассусоливать, все-таки по делу пришел. Иван что-то сосредоточенно писал, не сразу заметил брата. Увидел, встал, поправил полы форменного френча, протянул руку и произнес:

— Здорово, брат! Как поживаешь? Что сюда привело?

— Здоровенькі були. Іване, батьку хворий. Дуже хворий. Я його до лікарні привіз, допоможеш? Може є хто в тебе? Щоб подивились його, та й на ноги поставили.[81]

— Да, хорошо. Сейчас подумаю. Вот. Яков Губерман — хороший доктор. Я записку напишу, отнеси, он тебя примет.

И Иван быстро черкнул короткую записку, которую протянул Остапу.

— Це все?[82] — удивился Остап.

— А что еще? А, может быть, тебе деньги нужны? Подожди. У меня через пять минут совещание, надо бежать.

Иван неуклюже стал доставать портмоне, выронил его, тут же подхватил, но открыть не успел. Его остановила рубленая фраза брата:

— Грошей не треба. Є ще трохи. Та ти навіть до батька не вийдеш? Змінився ти брате. Дуже змінився. Чужий став. Навіть говориш як чужинець, не по-нашому. Добре. До побачення, Іване. Цього досить.[83]

Остап развернулся, ему так не хотелось смотреть на смущенного брата, у которого лицо в одну секунду налилось кровью, и ему мгновенно стало как-то противно. Занят тот больно. Отец при смерти, а он выйти на улицу не желает. И только на пороге кабинета услышал такое тихое:

— Зачекай, брате, я йду[84]…

Увидев отца, Иван внезапно стал другим, попытался обнять старика, поговорить с ним, но осунувшийся и побледневший мужчина, в котором с трудом можно было узнать жилистого и крепкого Архипа Майстренка, оставался ко всему безучастен, вот только выдавил из себя тихое «здоров будь, синку» и продолжал смотреть куда-то внутрь себя, как будто знает что-то важное и не хочет расставаться с дорогим его сердцу секретом.

Иван тут же убежал куда-то, а вскоре они уже были у больницы, где доктор Губерман вышел прямо к подводе, чтобы осмотреть больного. Даже после беглого осмотра доктор казался расстроенным, но Архипу помогли добраться до смотровой, где Яков Моисеевич ощупал его как можно более тщательно. Архип оставался там, стараясь скрыть приступ боли, возникший из-за столь бесцеремонного обращения со своим телом, а доктор вышел к братьям, которые стояли на улице и оба нервно курили. Остап отказался от Ивановых папиросок и курил самосад, от которого даже мухи в округе версты дохли. Надо сказать, что братья не походили друг на друга. Иван пошел в деда Демьяна, по линии матери, такой же круглобокий, круглолицый, розовощекий, с небольшим широким носом и узким разрезом серых невыразительных глаз, на руководящей работе он немного нагулял жирок, но колобком не стал — молодой возраст и крепкие гены пока еще не подводили его. Остап же был весь в отца, как будто весь из жил, да и черты лица — резкие, грубые, но достаточно пропорциональные выдавали в нем настоящего Майстренка. Ему еще в детстве удалось лишиться почти половины левого уха, так что и на него пялились сельские бабки: Меченый прошел. Как только доктор появился, братья дружно бросили курево и уставились на местного Эскулапа. Тот не стал долго тянуть и сразу же перешел к делу.

— У вашего отца я подозреваю рак почки. Болезнь довольно редкая и крайне тяжелая. К сожалению, необходима операция. Но у нас такого врача нет. Может попробовать Андрей Георгиевич, но я сомневаюсь…

Доктор достал из серебряного портсигара папироску, постучал ею о закрытую крышечку, как будто для того, чтобы табак чуток расшевелить, но, понимая, что от него ждут сейчас не сигаретного дыма, а какого-то слова, произнес:

— Есть такой вариант: в Железнодорожной больнице, в Жмеринке, есть доктор Борис Самуилович Вальдман. Он прекрасно оперирует. Почку придется удалить, но и с одной почкой можно жить. Операция сложная, тут нужна отточенная техника и скорость работы высочайшая. Это точно к Вальдману. Я дам вам к нему направление, он не откажет. Состояние вашего отца тяжелое, но довезти его вы сможете, там к операции подготовят, в общем, все.

Коротко кивнув на прощание, Яков Моисеевич поспешил по своим неотложным делам. Вскоре медсестра вынесла братьям направление, и они забрали отца из смотровой. Надо сказать, что Иван и тут постарался сделать все, что смог. До поезда в Жмеринку оставалось немного времени, так он успел созвониться с кем-то из депо, так что в Жмеринке Остапу не надо было искать транспорт — их с отцом должны были встретить и отвезти в больницу. На этот раз братья попрощались более душевно, без того холодка, который сначала возник между ними. А в Жмеринке их действительно встретили, отвезли в больницу и помогли найти доктора Вальдмана. Тот и вправду не отказал, лично осмотрел Архипа, назначил анализы и сообщил, что оперировать будут через два-три дня, когда немного подготовят больного, сейчас сердце не готово, может не выдержать.

Остапу ничего другого не оставалось, как отправиться в Могилев вечерним поездом. В смущении Остап вспомнил, что тряпицу с едой оставил в подводе, которую Иван отогнал во двор к знакомым. А есть хотелось ужасно. Денег тратить Остап не любил. Брать, зарабатывать, выторговывать — это сколько угодно, а вот отдавать, нема дурных! А все равно, повздыхав, пошел на базарную площадь, не переставая сетовать, купил четыре пирожка — два с ливером, а два с капустой, да бутылку молока. Пока жадно ел, не смотрел по сторонам, только смолов все до крошки и выпив все до последней капли, расправил плечи и почувствовал в себе силы поесть еще.

Привокзальная площадь изобиловала генделиками, в которых можно было засидеться до того, что и поезд профукаешь, подсчитав в уме деньгу и решив, что рисковать не надо, может не хватить, если поезд пропустишь, Остап купил у бабок, сидящих на маленьких скамеечках четверть хлеба и два вареных яйца. Этого должно было хватить. Привокзальная площадь тонула в пыли, бабки наперебой расхваливали товар, извозчики-балагуры ожидали возможности заработать копеечку. В воздухе пахло разной снедью, а еще пылью и навозом. Лошади добросовестно старались вносить в этот аромат свою достойную лепту. Им никто не возражал. Недалеко какой-то мужчина в приличном костюме, наверное, из этих «совначальников» берет извозчика, а симпатичная девушка перебегает площадь наискосок, торопясь к кассам. Вот! Надо бы пойти самому у касс потолкаться! Билет все-таки взять. А то билета на руках нету, а я уже на генделык прикидываю. Вот натура человеческая! И Остап быстро пошел к кассам…

И все-таки в поезд Остап чуть не опоздал. А все из-за того, что встретил Юхима Цыбаря, старого знакомого, с которым сдружился еще в детстве. Юхим рано остался без родителей и его воспитывала бабка в Бандышовке. Там они и задружились. Потом Цыбарь пошел учиться и стал работать в Жмеринском депо, и видеться они перестали. А тут такая встреча! Вот жалко, что нельзя было встречу отметить как следует, времени нет совершенно. Пока поговорили за то, за это… Остап вскинулся, глядь, а время почти-почти… Хорошо, что стояли практически на его перроне — чуть пробежал и у поезда, так тот уже трогаться начал, хорошо, проводник руку подал, и Остап вскочил в вагон, пусть не свой, но уже еду, уже в дороге! Пройдя через три вагона, молодой человек оказался в своем. В его купе кроме него ехали еще пятеро — молодая семья — отец, мать и двое детей, мальчик и девочка и девушка. Отец семейства был одет по-летнему, белобрыс, по-военному подтянут, немного картавил. Они из Ленинграда ехали на отдых в Бронницу, это около Могилева-Подольского, в санаторий, который каким-то боком относился к тому ведомству, в котором служил молодой человек. Говорил, что едет туда второй раз, а на следующий год, даже если не дадут путевку, приедут сами по себе, благо квартира летом стоит недорого, а фруктов — навалом. Откормить деток фруктами — это их большая мечта. В этом году отпуск дали сейчас, рановато. Остап утешил, сказал, что сейчас как раз время будет черешни и вишни, так что ягодами детишки отъедятся. А вот молчаливая одинокая девушка у окна сразу привлекла внимание Остапа. Она была молодой, красивой, крепко сложенной, черноволосой. Ее волнистые волосы свободно падали на плечи, казалось, она только сошла с экрана кинофильма. «Гарная дивчина» — сразу подумал про себя Остап. Девушка ни на кого не обращала внимание, нет, она вежливо отвечала на вопросы шумного ленинградского семейства, улыбалась проказам и капризам маленьких детей, которым вот-вот и в школу, спокойно переносила внимание Остапа, тому казалось, что он ее где-то уже видел. Ага! Эта же та самая, которая площадь перебегала в Жмеринке, и торопилась к кассам… Стоп! Где-то еще… Могилевский базар? Ну да, где еще можно увидеть человека в Могилеве, как не на базаре? Остап усмехнулся. Наверное, там, вот только как он ее там увидел, почему запомнил? Остап задумался. Но тут дал знать свое голод. То ли дети, которые постоянно жевали, разбудили его аппетит, то ли вспомнил, что так и не поел нормально на привокзальной площади, но парень развернул узелок с едой и почти мгновенно прикончил оба яйца и кусок хлеба. На крошки посмотрел с сожалением, потом стряхнул их аккуратно в ладонь и отправил в рот — нечего хлебушку пропадать. И тут неожиданно услышал голос девушки:

— Возьмите, пожалуйста, я не буду, так зачем добру пропадать. Уже поела и мне больше не хочется… — девушка произнесла это как бы извиняющимся тоном, но на коленях Остапа оказался хороший кусок курицы и два куска белого хлеба. Остап не мог от такого отказаться, он быстро с благодарной улыбкой кивнул головой и стал так же быстро, по крестьянской привычке, кушать, чуть слышно поохивая, курочка оказалась ох уж как хороша!

Ребекка не лгала. Ей действительно не хотелось кушать. День был таким насыщенным. Сначала она проснулась такой разбитой после того неудачного свидания, ей так было жалко Николая, ну чего она на него взъелась? Чего сорвалась? Надо будет как-то извиниться, а за что? Пригласил на свидание, так веди себя как мужчина! А… ладно… Потом эта неожиданная встреча с Аркадием. Да, они знакомы меньше года, Аркадий военный, он какой-то такой, немногословный, надежный. Но молчит-молчит, а потом как пошутит — все вокруг от хохота падают. Хороший парень. А институт! Ребекка еле успела на поезд в Жмеринку. Главное, что документы приняли. Думала, что восстановят сразу на третий курс, с которого она ушла, но у них другая программа и другие предметы. Так что начнет учебу со второго курса. Хорошо, что ее оценки в Одесском университете засчитают и сдавать предметы по второму кругу не будет необходимости.

Этого молодого мужчину Ребекка заметила еще на торге перед вокзалом. Он так жадно и быстро ел пирожок, что девушка поняла — парень не на шутку голоден. Сейчас, когда они оказались в одном купе и ехали в одном направлении, ей показалось правильным отдать парню еду. Она пила сегодня только несколько стаканов сладкого чаю и есть не хотела совершенно.

А Остап только оторвавшись от еды смог осмотреть купе, но уже совершенно другим взглядом, его лицо немного разгладилось и приобрело даже некоторую мягкость, не свойственную Меченым Майстренкам. Парень достал из заплечного мешка рушнычок[85], аккуратно вытер руки и губы и только, спрятав все на свои мест, а произнес, обращаясь к девушке:

— Щиро вам вдячний, розумієте, коли я хвилююсь, то їм дуже багато і швидко. Знаю, що це не дуже файно, та що вдієш. Пробачте, дійсно дуже хвилююсь.[86]

— Не переймайтесь, не потрібно. Я рада була допомогти. У вас щось трапилось?[87]

Ребекка была приятно удивлена таким вежливым обращением со стороны сельского парня. Она ожидала, что он окажется более простым и грубым, таким, неотесанным селюком, таких она видала на базаре толпами, ан нет, говорит, как сельский учитель, очень даже странно его речь контрастирует с его внешним видом.

А Остап был удивлен тем, как эта городская девушка, скорее всего еврейка, хорошо говорит на украинском языке. Он не заметил даже малейшего усилия, которое возникает у тех, кому украинский неродной язык, так спокойно текла ее речь.

— Так, в мене батько захворів на рак. Відвіз його до дільничної лікарні в Жмеринці, кажуть, там можуть прооперувати.[88]

— Доктор Вальдман? Так, він може. — И чтобы сразу же пояснить, откуда она знает это имя, добавила. — Два роки тому він прооперував нашу сусідку, дуже вдало. Вона про хворобу забула вже давно. Сподіваюсь, він вам допоможе.[89]

— Так, лише сподіватися й залишається… Пробачте, я можу вас запитати, звідки ви так вільно володієте українською?[90]

Остап не удержался и задал вопрос, который так и вертелся у него на языке. Девушка не растерялась, она не смутилась, казалось, ее вопрос этот вообще не затронул за живое, но для Остапа он был важен. Не вопрос — ответ на него. Он настолько напрягся внутренне, что это не могло не быть заметным, но заметным для кого? Семья отдыхающих для Остапа была чем-то чужеродным, что-то вроде камня, который валяется у дороги. Валяется, так валяется, не мешает проезжать, да и ладно, а вот эта девушка…

— Все дуже прозаїчно, товариш…[91]

— Остап, моє ім'я Остап, пробачте що забув відрекомендуватись.[92]

— А я Ребекка.

— Старе біблейське ім'я.[93]

— Скоріше, старовинне єврейське. Отже, товариш Остапе, я викладаю в українській школі. Вчителька фізики та математики. Якщо я викладаю українською мовою, то і повинна вільно володіти нею, а як інакше пояснити дітям свій предмет?[94]

— Пробачте, я знаю величезну численність викладачів, які викладають українською мовою, та майже її не знають.[95]

— І таке трапляється, це досить огидно, та все ж таки трапляється. Скажіть, чому для вас це питання таке важливе?[96]

Ребекка внимательно посмотрела на сидевшего напротив Остапа. Было в парне что-то такое, что заставило ее задать этот нескромный вопрос. На их счастье, семья ленинградцев-отпускников совершенно к их разговору не прислушивалась, воспринимая язык общения как нечто совершенно инородное и занятое своими семейными проблемами — дети хотели кушать и шалили, мама доставала и накрывала на стол, папа пытался унять деток — все как всегда в пригородных поездах местного значения. А вот Остап — он был как натянутая струна, клубок нервов, наверное, что-то такое случилось с ним, что он так остро воспринимает этот мир.

— Пропоную вийти, щоб не заважати перекусити шановному панству,[97] — неожиданно произнес Остап.

— Так, досить слушна пропозиція,[98] — ответила девушка, они вышли в коридор. За окном мелькали телеграфные столбы с птицами, что черными кляксами расселись по проводам.

— Розумієте, Ребекко, в наш час дуже багато утисків на українську мову, почути її гарну від українця — то вже велика вдача, а почути від єврейки, то взагалі є чудо небесне.[99]

— Я вважаю, що вільно володіти мовою, якою ти викладаєш, то є природно для інтелігентної та освіченої особи.[100]

А Остап продолжал, как будто не обращая внимания на прозвучавший ответ:

— Сьогодні я бачив брата Івана, так він розмовляв зі мною російською. Мій брат! Він що, став партійним та мову рідну забув? Хто ж тоді буде розмовляти мовою? Навіщо все це? Коли вимре наша мова, ми й самі вимремо як нація, як народ. Де ми? Ось ми є і ось нас нема, бо ми не розмовляємо рідною мовою. От ви розмовляєте єврейською?[101]

— Так, в родині ми говоримо на ідіш[102], хоча з українцями спілкуємося українською, з росіянами російською, нам в цьому ніхто не заважає.[103]

— І ви залишаєтесь народом, скажіть, ви вигнанці із своєї держави залишаєтесь народом, бо тримаєтесь за свою мову, а ми в своїй державі, в Україні, говоримо російською і перестаємо бути народом, чому це так?[104]

Остап остановился, как будто выдохся, как будто сказал что-то важное, и испугался того, что сказал. А вдруг сказал слишком много? А вдруг сболтнул лишнего? А вдруг кто-то о чем-то догадается или скажет что-то такое или доложит куда следует? Да, докладывать-то не о чем, но все ведь можно представить так, что… а кто может представить? Да кто угодно! Да те же попутчики-москали, или кто-то с соседнего купе что-то услышал, да сама эта жидовочка пойдет, и доложит о нашем разговоре… Остапу внезапно стало стыдно, и от того, что не уследил за языком своим, разомлел от еды, высказал слишком много, и от того, что испугался своей откровенности. И теперь он ждал ответа молодой учительницы, ждал, потому что от этого ответа мог понять, что ждать от нее дальше.

— Скажіть, невже все так погано? Мені здається, ніхто не заважає спілкуватися українською, будь на то ваша ласка. Якщо ви прийдете в будь яку державну установу ви теж будете там говорити українською і ніяких утисків за це не буде, чи не так?[105]

— Не зовсім так, панна Ребекко. А хто скасував українські школи, вже після того, як відбулася українізація шкіл?[106] Чому в Могильові тільки дві українські школи, як було чотири? Чому їх закрили, хто буде навчати дітей рідної мови?

— Краще все ж таки товариш Ребекка, так, товаришу Остапе? А скажіть мені — до того, як відбулася українізація шкіл, в нашому Могильові була польська школа, російська школа, єврейська школа, я починала вчитися саме в єврейській. Скажіть, будь ласка, кому вони заважали, чому потрібно було їх закривати, щоб відкрити тільки українські? Була українська школа, відкрийте ще дві, або три, залишіть інші національні. А потім опитували людей, вони самі виявили бажання, щоб було більше російських шкіл, що в цьому поганого?

— Те і погане, що самі люди захотіли навчати дітей російською, що їх національна свідомість на такому низькому рівні, ось що погано! Я не націоналіст, та вважаю, що в радянській державі необхідно розвивати всі національності, а наша розвиватись не хоче, деградує, ось що мене так турбує.

— Може, інтернаціональна свідомість все таки перемагає в нашій робітничій державі національну? Якщо справа в цьому, то це є природній процес, та культурна і національна спадщина українського народу зберігається, а можливостей для розвитку української національності стало набагато більше, ніж раніше. Ось ви — типовий селянин, а володієте мовою на рівні вчителя-мовника. Скажіть, яким чином вам вдалося так підняти свій культурний рівень? Ось я бачу перед собою освічену і небайдужу людину. Це дуже приємно і дуже виділяє ваз із загалу.

— Так… проте мої манери залишаються не найкращими… Пробачте ще раз, ви мене знову заставили почервоніти. В мене був дуже розумний вчитель, Микола Петрович Колобродич. Він приділяв мені багато уваги, та навіть готував до вступу у педагогічний інститут, ось тільки обставини так склалися, що старший брат став просуватись по партійній лінії, а молодші були ще замалі. Родина велика. Я залишився з батьком на хазяйстві, тепер молодший підростає, та без батька буде важко, прийдеться все мені брати на себе…[107]

И Остап надолго умолк, погрузившись в тяжелые размышления.

Глава тридцать седьмая. Остап Майстренко

Остап остановился у брата. Тот жил в небольшом домике на окраине. Он снимал тут комнату, но, как знал Остап, у Ивана с хозяйкой, молодой вдовой, Катериной, были отношения. Жениться брат пока не собирался. Катерина и не настаивала. Но Иван был и обстиран, и еду ему готовили, а при его нервной работе такая забота о здоровье, как и регулярная мужская жизнь, привели к тому, что Иван округлился, обзавелся румянцем на все лицо и небольшим, но увесистым брюшком. Уж что-что, а так себя запустить у бати он бы себе не позволил! У старого Майстренка еду надо было заработать. Порции он за завтраком, обедом и ужином отмерял сам, и не дай Бог попросить добавку, если ты не сделал свою работу! Можно было и ложкой по лбу получить! Катерина на Ивана тоже не жаловалась. Он был человеком отзывчивым, добрым, помогал, когда имел время, домашней мужской работы не чурался, да и сыну Катерины стать на ноги с его поддержкой стало проще. Она была женщиной крупной, дородной, работящей, и очень веселой. Ее характер и непритязательность и сделали Катерину такой удобной подругой Ивану.

Остап таких отношений не одобрял. Любишь женщину — так женись на ней, но Иван все мялся-мялся, а жениться так и не собрался. Однажды, когда брат решительно пристал к Ивану с этим вопросом, тот буркнул в ответ: «Ее муж был врагом советской власти. В тридцать седьмом расстреляли. Я точно знаю. Поэтому не женюсь». Иван действительно точно знал. Он был в составе тройки, которая утверждала ему приговор. Это потом, как-то случайно, он снял комнату у Катерины, а когда узнал, у кого снял, то было поздно — Катерина уже прописалась в его чернильной душе заглавными буквами декрета о жизни… Наверное, чувство вины имело в их отношениях какое-то значение, хотя Иван особой вины не чувствовал. Чем ее муж был хуже или лучше тех других, кому в приговоре он тоже поставил подпись в составе тройки? Но все-таки… все-таки, все-таки…

В течении рабочего дня Иван кушал два раза. Рано утром, как только встал, да поздно вечером, а чаще всего ночью, когда возвращался со службы. Вот и сейчас, когда Остап пришел с вокзала, брата еще не было. Он знал, что на работе брат часто засиживается до полуночи, и может прийти еще позже, но ужинать без брата отказался. Катерина тоже ждала Ивана, она уложила Петрушу, сына, спать, а сама все возилась по хозяйству, предоставив Остапа самому себе.

Остап подошел к рабочему столу брата. В глаза бросилась статья с многочисленными пометками. Скорее всего, именно над нею работал брат в последнее время. Его привлек подзаголовок «2. Будущность наций и национальных языков». Остап стал читать, этого текста он точно не знал:

«…У нас, в нашей стране, давно уже уничтожен национальный гнет, но из этого вовсе не следует, что национальные различия исчезли и нации нашей страны ликвидированы. У нас, в нашей стране, давно уже ликвидированы национальные государственные перегородки с пограничной стражей, с таможнями, но из этого вовсе не следует, что нации уже слились и национальные языки исчезли, что эти языки заменены каким-то одним общим для всех наших наций языком… Национальное недоверие, национальная обособленность, национальная вражда, национальные столкновения стимулируются и поддерживаются, конечно, не каким-либо „врожденным“ чувством национального злопыхательства, а стремлением империализма покорить чужие нации и страхом этих наций перед угрозой национального порабощения. Несомненно, что пока существует мировой империализм, будут существовать и это стремление и этот страх, — следовательно, будут существовать в громадном большинстве стран и национальное недоверие, и национальная обособленность, и национальная вражда, и национальные столкновения. Можно ли утверждать, что победа социализма и ликвидация империализма в одной стране означают ликвидацию империализма и национального гнета в большинстве стран? Ясно, что нельзя. Но из этого следует, что победа социализма в одной стране, несмотря на то, что она серьезно ослабляет мировой империализм, всё же не создает и не может создать условий, необходимых для слияния наций и национальных языков мира в одно общее целое… Было бы ошибочно думать, что первый этап периода всемирной диктатуры пролетариата будет началом отмирания наций и национальных языков, началом складывания единого общего языка. Наоборот, первый этап, в течение которого будет окончательно ликвидирован национальный гнет — будет этапом роста и расцвета ранее угнетенных наций и национальных языков, этапом утверждения равноправия наций, этапом ликвидации взаимного национального недоверия, этапом налаживания и укрепления интернациональных связей между нациями…»

Остап посмотрел на название статьи, которую читал. «И. В. Сталин Национальный вопрос и ленинизм». Так… с названием понятно, а написана? 18 марта 1929 года. Интересно, почему я не знаю этой статьи? М-да, что тут еще? Пробежав статью глазами, Остап невольно остановился на последних абзацах:

«Обратите внимание хотя бы на следующее элементарное дело. Все мы говорим о необходимости культурной революции в нашей стране. Если относиться к этому делу серьезно, а не болтать попусту языком, необходимо сделать в этом направлении хотя бы первый шаг: сделать прежде всего начальное образование обязательным для всех граждан страны, без различия национальности, а потом и — среднее образование. Ясно, что без этого невозможно никакое культурное развитие нашей страны, не говоря уже о так называемой культурной революции. Более того: без этого у нас не будет ни настоящего подъема промышленности и сельского хозяйства, ни надежной обороны нашей страны. А как это сделать, если иметь в виду, что процент неграмотности по нашей стране всё еще очень велик, что в целом ряде наций нашей страны неграмотные составляют 80–90 процентов? Для этого необходимо покрыть страну богатой сетью школ на родном языке, снабдив их кадрами преподавателей, владеющих родным языком. Для этого нужно национализировать, т. е. сделать национальными по составу, все аппараты управления от партийных и профсоюзных до государственных и хозяйственных. Для этого нужно развернуть прессу, театры, кино и другие культурные учреждения на родном языке. Почему — спрашивают — на родном языке? Да потому, что миллионные массы народа могут преуспевать в деле культурного, политического и хозяйственного развития только на родном, на национальном языке. После всего сказанного, мне кажется, не так уж трудно понять, что никакой иной политики в национальном вопросе, кроме той, которая ведется теперь в нашей стране, не могут вести ленинцы, если, конечно, они хотят остаться ленинцами.»

Ну вот, понятно… сначала они развивали национальные школы и культуру, а потом решили, что на фоне общей грамотности можно это дело забросить и сделать перекос в сторону интернационального воспитания. Как сказано в этой статье?

«…На следующем этапе периода всемирной диктатуры пролетариата, когда мировая социалистическая система хозяйства окрепнет в достаточной степени и социализм войдет в быт народов, когда нации убедятся на практике в преимуществах общего языка перед национальными языками, — национальные различия и языки начнут отмирать, уступая место общему для всех мировому языку…»

А если я не хочу, чтобы мои национальные различия и языки отмирали? Если я хочу жить в своей национальности, жить и говорить на родном языке, то что тогда? Вот та евреечка, с которой я ехал из Жмеринки, она-то полностью лишена этой самой национальности, национальной идентичности, что довольно странно… она уже готова влиться в единую семью народов и перестать быть своим народом. Ради чего? Ради призрака интернационального братства? Братства с кем? Это более чем странно. А вроде и умна, и красива, и обладает каким-то природным благородством, хотя и не из благородных… Да… А в глазах эта странная фанатичная убежденность в победе мировой революции, только зачем нам это надо, зачем?

Неожиданно скрипнула дверь — это пришел брат Иван. Что-то он сегодня рановато. Остап повернулся, так и есть. Иван выглядел озабоченным и уставшим.

— Ну що там, Остапе, як батько?[108]

— Погано… В лікарню завезли, лікаря зустріли. Він обіцяв прооперувати, хоча й нічого твердо не обіцяв, казав, що стан вкрай важкий, та треба надіятись.[109]

— Так, надія в нас й залишається… Сподіваюсь, тато операцію витримає.[110]

Тут взгляд Ивана упал на статью, было видно, что Остап только что ее просматривал.

— Бачу, тобі стало цікаво… Готую доповідь про національне питання й переосмислення українізації, ось, дістав статтю товариша Сталіна за двадцять дев'ятий рік. Дуже цікаво, як гнучко підходить партія до національного питання. Пробач, ти ж з дороги, зголоднілий, пішли до столу. А про політику поговоримо не на пустий шлунок.[111]

Про политику вообще говорить не стали. Пока перекусили… Катерина быстро накрыла на стол, было видно, что Ивана ждут и стараются ему угодить. Да и подала Катя как раз то, что Иван больше всего любил — вареники с картошкой и капустой, узвар, жаркое из курицы и миску моченых яблок. Иван коротко кивнул Катерине и на столе появилась бутылка самогона, брат знал, что Остап казенку игнорирует, да и сам от самогона не отказывался, тем более, что гнала Катерина хорошо, самогон ничем не пах и голова от него поутру не болела. Выпив, Иван почти сразу пошел спать, было видно, что усталость буквально валит его с ног, да и Остапу политические беседы с братом были не слишком-то интересны. Они уже как-то пытались провести дискуссию на политические темы, но, ощутив крайнюю степень большевистского фанатизма, Остап предпочел промолчать про самое наболевшее, вот, сегодня с незнакомой девушкой внезапно разоткровенничался… а все потому, что давно не встречал Николайчика…

Николай Сауляк был институтским другом его любимого учителя, тоже Николая, но уже Колобродича. Он несколько раз навещал сельского учителя в забитой Бандышовке. Остап не знал, о чем они говорят, пока сам Колобродич не оставил Остапа во время очередного визита друга. Оказалось, что и Колобродич, и Сауляк, были убежденными украинскими националистами. Нет, не такими, оголтелыми, они были националистами типа того самого профессора Грушевского, который был самым первым руководителем национального украинского государства. Романтика национального возрождения охватила молодого человека, он с жадностью слушал рассказы о национально-освободительной борьбе украинского народа не только против немецкой, но и русской, польской оккупации. Говорить и рассказывать его учителя умели. Очень скоро молодой ученик понял главное — он прикоснулся к тайным и весьма опасным знаниям. И все-таки не предал, не ушел, остался, слушал, внимал, но старался никому ничего не рассказывать… Но сколько можно держать тайну в себе? И то дома, то еще где-то на людях вырывалось из юноши что-то такое, про что говорить было не принято, табу, запрещено, за что можно было сильно пострадать. После серьезного разговора с отцом, который объяснил парню, против кого тот пытается что-то проблеять, и что будет с ним и со всей его семьей, Остап стал еще осторожнее. Но каждый приезд Сауляка, каждая их застольная беседа, на которой главную роль играло не застолье, а именно беседа, были для парня глотками живого воздуха. Он был украинцем, он чувствовал себя украинцем от ногтей до волос, он желал оставаться украинцем и сделать так, чтобы и дети его чувствовали себя украинцами… Но горячий его порыв требовал осторожности и нового умения, которое его учитель назвал конспирацией. Колобродич был высоким, широкоплечим, крепким мужчиной. Его в их компании называли Мыколой, а вот худенький, остроносенький, невысокого роста Сауляк получил прозвище почти нежное Николайчик. В начале сорокового учитель Николай Колобродич скоропостижно скончался от сердечного приступа. Приезды Сауляка стали редкостью, молодой человек, Остап Майстренко маялся, лишенный такого, ставшего привычным и сладостным, общения. Был ли он противником большевиков? Учитывая, как большевики поступали с украинцами, давили их национальную самобытность, быть за большевиков Остап уже не мог, но и противником большевиков не был. Ему казалось, что советская власть все-таки будет развивать национальную культуру украинцев, поможет национальному возрождению его народа, потому что по-другому быть и не могло. Розовые очки с молодых людей обычно слетают внезапно.

Глава тридцать восьмая. Если завтра поход…

Аркадий так в Могилев и не попал. Нет, он просил, чтобы его назначили на старое место службы, но в Могилев так и не попал. Его сразу же отправили в лагерь под Винницей. И сразу стало ясно, что что-то готовится. Было понятно, что Зимняя война с белофиннами командование Красной армии многому научило. Сейчас бойцы и командиры готовились к будущему походу серьезно. В лагере учили преодолевать водные преграды, взаимодействовать с саперами, штурмовать укрепления. Аркадий неожиданно встретил в лагере Ивана Громобоя, того самого, сослуживца по Могилеву-Подольскому, с которым у него завязались дружеские отношения еще на заставе. Не смотря на плотный график учений, друзья нашли время вечерком посидеть, вспомнить общих знакомых, обменяться новостями. Ивана интересовало как там было на Финской. Аркадий рассказывал о тех событиях скупо, коротко, он, собственно, в войне и поучаствовать не успел — получил тяжелое ранение и выбыл из строя. Больше рассказывал про ленинградский госпиталь, врачей и медсестер, но это как раз Громобоя меньше всего волновало.

— Иван, у тебя тоже ощущение, что готовится что-то важное? — Аркадий задал вопрос, на который и сам уже практически знал ответ.

— Ты сам знаешь ответ, о чем говорить, если почти месяц назад вышел приказ о мобилизационных комплектах карт приграничных с Румынией районов. То-то и оно. Делай выводы сам.

— Да, поход на Прут получается. — Аркадий невольно задумался.

— А, может быть, и на Дунай, — неожиданно предположил Иван. — Знаешь, румынская военщина совершенно обнаглела, посты наши обстреливают регулярно. Надо им врезать хорошенько.

— Думаю, все-таки Прут, вернем Бессарабию, все-таки наша земля была.

— Может быть и так, но я бы развернулся. Мы румын шапками закидаем, вояки из них никакие.

— Мы про финнов также думали. — Аркадий поморщился, воспоминания о госпитале отозвались глухой болью в зажившей ране. — А что получилось? С колес да в мороз…

— Так теперь мы готовимся, не в пример Зимней войне. И наступать, думаю, будем летом. Я говорил, что у нас оперативник поменялся. Новый товарищ Грибов — мужик толковый. Много работает с местными, говорит, что у румын укреплений толковых на границе нет. А построить мы им уже не дадим. Все говорят, что до наступления месяц-два и не более…

3 июня у Аркадия закончились сборы и он был направлен в распоряжение Могилев-Подольского погранотряда. И сразу же занялся созданием и обучением саперной группы, которая отвечала за захват плацдарма и обеспечивала наведение переправы через Днестр. А вот его друг Иван Громобой возглавил штурмовую группу, которая отвечала за захват и разминирование железнодорожного моста в самом Могилеве. Он сам составил график тренировок так, что свободного времени не оставалось. Примерно через две недели войска Киевского военного округа, которые были преобразованы в Западный фронт под началом генерала армии Жукова, начали сосредотачиваться у границы с Бессарабией и Буковиной.

Аркадий еще не знал, что в дипломатических кругах происходит гигантская работа по обеспечению присоединения к СССР этих территорий. За три недели Аркадий практически закончил обучение и подготовку своего отряда, 24 июня он впервые позволил себе вырваться в Могилев-Подольский. Ребекку он застал, как и планировал, в школе. Выпускная пора еще не позволила учителям уйти в отпуска. Девушка обрадовалась, увидев старого знакомого. Аркадий спешил, у него было мало времени, завтра он должен был заступать на охрану границы (обязанности пограничника никто с него не снимал). Они даже договорились о свидании, на завтра в девять часов вечера. Аркадий планировал после дежурства взять отпуск до утра двадцать шестого.

Но уже после дежурства двадцать пятого вечером Аркадия предупредили, что пришла срочная директива, которая касалась и его лично. Это была директива о политработе в военное время. В ней говорилось:

«1. Военщина и буржуазно-капиталистическая клика Румынии, подготавливая провокационные действия против СССР, сосредоточила на границе с СССР крупные войсковые силы, довела численность пограничных пикетов до 100 человек, увеличила численность высылаемых на охрану границы нарядов, форсированным темпом производит оборонительные сооружения по своей границе и в ближайшем тылу.

2. Командующий Южным фронтом перед пограничными частями Западного округа поставил задачу: а) разминировать, захватить и удержать мосты на пограничных реках; б) упорно оборонять государственную границу на фронте 12-й армии там, где не будут действовать части РККА; в) обеспечить части РККА проводниками; г) очистить тыл 12-й армии от возможных очагов противника в приграничной полосе Румынии…

Начальник пограничных войск НКВД Западного округа генерал-майор Петров.

Военный комиссар бригадный комиссар Тузов.

Начальник штаба полковник Рогатин.»

Аркадий находился в расположении пятой заставы, время приближалось к половине восьмого, до свидания оставалось чуть более полутора часов. С каким-то щемящим чувством Аркадий подумал о том, что эта директива означает скорую войну, что свидание ему не светит и завтра-послезавтра опять идти в бой. Внезапно по заставе пронеслось, как ударной волной от крупнокалиберного снаряда: «Тревога!». Аркадий бросился наружу. Бойцы занимали положенные по тревоге позиции, политрук побежал к зенитному пулеметному расчету. Счетверенная установка на базе пулемета «Максим» уже хищно уставилась в небо, по которому медленно плыл двухмоторный самолет без опознавательных знаков. Он шел со стороны Румынии на территорию СССР. Аркадий вытащил бинокль, надеясь рассмотреть хоть какие-то опознавательные знаки, но тщетно. Самолет был девственно чист. К Аркадию подошел командир заставы, Сергей Митрофанович Морошко.

— Ну что, политрук, что будем делать? Они вот-вот в гости пожалуют.

— Доложил в отряд?

— Так точно, молчат.

— Все, они в нашем воздушном пространстве. Действуем согласно последней директиве.

— Да, верно. Зенитному расчету открыть по нарушителю воздушного пространства огонь! — отдал команду начальник заставы. Аркадий посмотрел на часы — было ровно половина восьмого. Наводчик зенитной установки подправляет прицел, нажимает на спуск и гильзы дождем начинают осыпаться на еще не остывшую от дневного пекла землю. Пока происходит перезарядка молодой политрук понимает, что уже началось, и это понимание было каким-то отстраненным. Бой идет пока что только для пулеметного расчета. Правда, самолет идет на такой высоте, что его никак не достать. Командир тоже видит это, и дает приказ прекратить огонь. На сегодня ограничились демонстрацией намерений. Аркадий же прекрасно понимает, что это все, что свидание его накрылось медным тазом, что кроме нудного составления рапорта наверняка последует объявление полной боевой готовности с таким же полным отсутствием отпусков и увольнительных. Если повезет отправиться с каким-то поручением в комендатуру, то тогда можно будет попробовать встретить Риву и попросить у нее прощение, а вот назначить свидание ей можно будет только на шесть часов вечера после войны. В том, что война будет, Аркадий уже не сомневался.

Ребекка опять ждала. Это был вторник, у нее был отпуск. Аркадий говорил, что сразу после дежурства придет сюда, на бульвар. Ему добираться недолго, но все-таки. Говорят, в последнее время на границе неспокойно. Ну, на то она и граница, да и раньше бывали времена, когда было тревожно. Так что еще подожду. Что-то в последнее время у меня вошло привычку ждать на свидании парней. Надо как-то это менять, — решила про себя Ребекка. Вообще-то она ценила в мужчинах такую вещь, как пунктуальность. Вот, казалось бы, чем плох Валик, но его привычка постоянно опаздывать — хоть на чуть-чуть, да обязательно опоздает. На выступления — минут на пять-шесть, не больше, а на репетиции — ровно на полчаса. Уже и так с ним и этак, ну никак… Однажды сказали ему, что репетиция будет в половину шестого, а сами собрались к шести. В полседьмого явился смущенный Валик и стал извиняться, что пришлось на целый час задержаться по домашним делам… И так и не понимал, почему мы все катаемся от смеха. А почему нет Аркадия? Он казался ей таким пунктуальным, обязательным, серьезным… Она невольно сравнила Аркадия с этим… Остапом, да, да, тем молодым парнем из Бандышовки, с которым познакомилась в поезде из Жмеринки. Вот странный тип, он так завелся на почве национального вопроса. В их семье никогда не было этого разделения — еврей и гой, не еврей. Отец делил людей на хороших и плохих. Мама вообще была прекрасным человеком, которую национальность вошедшего в ее дом нисколько не интересовала. А вот Остап он был совершенно другим. Для него потеря национальной идентичности была чем-то почти что смертельным. Рива прекрасно знала и то, что людей арестовывали, причем непонятно за что, она знала, что арестовывали врагов, но сколько было среди них невинных? Особенно учителей, которых она прекрасно знала и за которых могла поручиться своей совестью, своей головой. Хорошо, что ее поручительства никто не спрашивал, и ее голова была пока что на ее плечах. Ребекка не задавалась вопросом почему арестовывали невинных, она считала, что это ошибки, которые органы стараются исправить, в конце концов, они тоже люди и могут ошибаться. А вот она в людях ошибается редко! При этом она чувствовала, что Остап — парень очень интеллигентный, образованный, пусть и самоучка, и хороший человек, но вот она с ним бы встречаться не могла. Просто потому, что никогда не разделяла людей по их национальности, она, как и отец, делила людей на хороших и плохих. И, почему-то, на ее жизненном пути намного чаще встречались именно хорошие люди.

Ребекка пришла домой в отвратительном настроении. Аркадий так и не появился. Рива понимала, что он человек военный и всяко могло случиться, но все равно, настроение было препаршивым. Был поздний вечер, почти ночь. Она уже свернула в Столярный переулок, который выходил на ее улочку, а там до дома пройти — ровно шестнадцать шагов от поворота. Тут ее окликнули. Это была подружка, Сонечка Пришвина. Она подбежала к подружке, запыхавшись.

— Ой, увидела тебя от базара и побежала… ты слышала?

— Что? — спросила Ребекка не слишком вслушиваясь в болтовню подружки, ее терзали свои черные мысли.

— Так ты ничего не знаешь? Сегодня вечером на заставе в Серебрии стреляли — какой-то самолет прорвался на наш берег. Погранотряд подняли в ружье, объявили боевую тревогу! Там сейчас такое твориться!

Ребекка посмотрела на Соню внимательнее, переваривая случившееся. Так вот оно что! Это меняло дело. Теперь она поняла, что Аркадий не пришел не по своей прихоти, не потому, что испугался ее характера, а потому что не мог прийти — долг превыше всего. Она коротко простилась с Соней и пошла домой. Ей должно было полегчать. Но легче почему-то на душе не стало. Вместо одних черных мыслей появились другие. Не такие черные, но почему-то очень тревожные.

Глава тридцать девятая. Прутский поход

Среда прошла в беспокойном ожидании. На Могилев-Подольский опустились легкие белесые облака, которые совершенно не скрывали воздушную обстановку. Аркадий был отправлен на восьмую заставу. Но день прошел относительно спокойно. Правда, пограничники докладывали о том, что разъезды и секреты румын были усилены практически в два раза. А боец Николай Ручалов отметил, что румыны ночью создали позиции еще одного секрета, который должен был прикрывать возможное место переправы. Николай утверждал, что заметил, как румыны маскируют на позиции пулемет. Аркадий нанес положение нового секрета на карту — его группа должна была переправляться как раз в районе восьмой заставы — тут было самое удобное место для наведения переправы. Румыны, несомненно, понимали это. Значит, просто навести переправу не получиться. Придется давать бой. Наверное, форсировать реку будем двумя группами, выше и ниже намеченного места переправы, потом собьем секреты и только после этого приступим к работе по наведению переправы. Аркадий наметил порядок действий своей группы и взаимодействия с приданными саперами, нанес данные на карту, которую спрятал в командирский планшет. За неотложными заботами память о несостоявшемся свидании почти не тревожила молодого командира, и только ночью, уже отходя ко сну, он позволил себе подумать о Ребекке и решил написать ей… как только выпадет возможность собраться с мыслями.

В четверг, двадцать седьмого июня, обстановка перестала быть спокойной. В обед Аркадий увидел озабоченного особиста погранотряда, который в сопровождении бойца возвращался откуда-то с реки. Увидев молодого политрука, особист приостановился, приветственно махнул рукой. Аркадий подошел. Петр Каменный был уже немолод, на удивление спокоен и при этом чрезвычайно опасен. Аркадий уважал его за отсутствие нервозности, основательность, спокойствие, которое исходило от этого крепкого коренастого человека с аккуратно выбритым черепом и небольшими усиками под Ворошилова на круглом лице с крупной картофелиной-носом.

— Петр Алексеевич, чем так обеспокоены? — Аркадий отдал честь и пожал протянутую руку.

— Аркадий, что за вопрос? Ну, все равно, военной тайны тебе не выдам. С утра румыны вывесили приказ о всеобщей мобилизации. Решили повоевать. Ты знаешь о нашем ультиматуме? Завтра выступаем. Без боя не обойдемся. Ты-то готов?

— Так точно, моя группа готова.

— Ну, молодец, смотри, не подведи меня, старика…

И, хлопнув покровительственно политрука по плечу, особист Каменный быстро пошел в сторону штаба. А еще через несколько часов в небе появились румынские самолеты. Один из них пролетел прямо над заставой, Аркадий вместе с бойцами, открывшими огонь из ружей и пулеметов по нарушителю, стрелял. Как и все, не попал. Но чувство удовлетворенности от того, что что-то делается по защите Родины оставалось. Вот если бы им парочку зенитных пулеметов, было бы еще лучше…

Этой ночью Аркадий долго не мог уснуть. Он буквально заставил себя заснуть, но перед этим долго думал о маме, о братьях и сестрах, о родном Ташкенте, где ему хотелось бы сейчас находится. Ему было страшно. Но еще страшнее было быть трусом и не выполнить свой долг. И под самое утро молодой политрук забылся тревожным сном.

В пятницу, двадцать восьмого, начался Прутский поход Красной армии. Рано утром сводная группа Аркадия Григорянца сосредоточилась в расположении восьмой погранзаставы Могилев-Подольского погранотряда. Неожиданно стали распространяться слухи, что войны не будет и что румыны сдулись — приняли условия ультиматума советского правительства. Аркадий старался сохранять спокойствие, но на душе стало веселее. В девять утра политработники получили сообщение о том, что присоединение Буковины и Бессарабии пройдет мирным путем. Это надо было донести до бойцов, призывая сохранять бдительность и осторожность. Через полчаса Аркадий обратился к бойцам своего отряда и погранзаставы. Красноармейцы, не скрывая тоже светились радостью, никому не хотелось воевать, лить кровь и умирать. Выполнить долг — да, все были готовы, но, если обойдется без кровопролития, тем лучше. Ровно в полдень пришел приказ Жукова начать переправу на тот берег, занять румынские позиции и пикеты, мосты через Днестр и провести их разминирование, подготовить переправу частей Красной армии. В виду того, что присоединение должно было быть мирным, решили переправляться нагло, прямо на виду у нового пикета, тем более, что пришло сообщение, что румыны оставляют железнодорожный мост в Могилеве. Аркадий подумал о группе Громобоя, тем тоже будет намного легче, если румыны отойдут. Как только группа Аркадия разместилась в лодках, так бойцы и отправились на тот берег. Аркадий первый выпрыгнул из лодки и взобрался на пологий склон противоположного бессарабского берега. Припекало, облаков не было, сухая трава лениво колосилась, выжженная летним жаром, но Аркадию сейчас было не до красот природы, он был сосредоточен на выполнении задания, тем более, что пока они переправлялись через реку, румынские бойцы место расположения пикета не оставляли. Из двух старых, хорошо известных пикетов ушли, туда уже отправились бойцы-пограничники восьмой заставы, а на этом пункте пограничной обороны румын все было по-прежнему… и тихо. Саперы начали наводить переправу. Аркадий выкурил сигарету и отправился наверх, туда, где была хорошо замаскирована позиция румын. С ним пошли трое бойцов, вооруженных винтовками, один из них, Михаил Горемыкин, был местным, из Могилева, и хорошо знал румынский, Аркадий взял его на случай, если придется вступить в переговоры. Аркадий не дошел до румынской позиции всего-то с десяток метров. Отсюда была хорошо видна позиция с бойницами, из одной торчал ствол ручного пулемета. Молодой командир спокойно вытащил портсигар и закурил, спокойно, на виду у румынских солдат, делая вид, что позиции румынских пограничников его совершенно не касаются. Так же спокойно курил, выпуская клубы дыма, раздумывая, надо будет закурить вторую сигарету или начать переговоры сразу же после первой. Но ничего этого не понадобилось — над бруствером поднялся румынский офицер, замахал белым платком, рядом с ним возник солдат, который на русском с чудовищным акцентом сообщил, что они поздно получили приказ и попросил немного времени, чтобы они собрались и оставили позиции. Аркадий утвердительно кивнул и сообщил, что времени у них, пока не будет готова переправа, а там пусть крутятся, как смогут. Тут же исчез ствол пулемета. А еще через пять минут позиции румын заполыхали огнем — отступающие сжигали все, что могло гореть. Аркадий почувствовал, что руки его только сейчас стали теплеть. В момент, когда он спокойно курил в десяти метрах от смерти, они были холодными, как лед. Сердце почти не билось, но голова была холодной, трезвой и спокойной. Он ждал своего часа, и, если бы пришлось погибнуть — он был готов, хотя жить хотелось неимоверно. Это и есть храбрость — не отсутствие страха, а его преодоление. Хотя сам Аркадий храбрым человеком себя не считал. Он просто делал свое дело, делал его так, как умел. Вскоре по наведенной переправе двинулись части Красной армии, Аркадию же так и не случилось вернуться в Могилев, его отряд отправили дальше, с задачей занять переправы через Прут, которые надлежало взять под надежную охрану. На третий день похода отряд Аркадия вышел в указанный район. На следующий день Красная армия заняла новую границу с Румынией. А еще через два дня, в среду, 3 июля, Прутский поход был окончен.

Аркадию пришлось остаться в районе новой границы в румынском селе с веселым названием Валя-Маре, и там обустраивать новую границу, опять его инженерные познания были необходимы Родине. Восьмого июля Аркадий решился написать Ребекке.

Вместо заключения

В узловой жмеринской больнице, в четвертой палате хирургического отделения, на койке у самого окна, которая считалась самым хорошим местом в палате, лежал человек. Его звали Архип Майстренко. Вот только никто из знакомых не узнал бы сейчас в этом высушенном, изможденном человеке того самого Архипа, которого вся Бандышовка знала как Меченного. Он был меченным жизнью, теперь же смерть наложила на него свою печать. Приходил врач, медсестры ставили капельницы, делали уколы, но Архип оставался ко всему безучастен. Ему не хотелось жить. Наутро следующего дня, когда его сын Остап выехал из Могилева домой, на их хутор, за Архипом пришла покойная жена. Без сожаления он покинул этот мир, так Архипа Майстренко не стало. Через день Остап приехал навестить отца и узнал страшную новость, что до операции отец так и не дожил. От горя парень взвыл. Его еле успокоили, отпоив пустырником и валерьянкой.

И никто не знал, что ровно через два года сын придет на могилу отца и скажет страшные по своей сути слова:

— Батьку! Як ти вчасно помер! Яке це щастя, що ти не бачиш того, що відбувається з нами. Батьку! Як я тобі заздрю…[112]

Винница-Глинск. 03.2012 — 01.2023

Примечания

1

Э, это ничего, пускай хлопцы немного погуляют. (укр.)

2

Куда идешь, парень? Куда тебя понесло? (укр.)

3

— Иду в Ямполь, дядя Гнат, отец послал покупки сделать.

— Так у тебя, сынок, даже деньги имеются? Тогда садись, заглянем в шинок, немного пропьешь со старым Гнатом, мы по чуть-чуть…

— Не могу, извините, дядя, мне надо в Ямполь еще засветло успеть.

— Так все равно садись, до Ямполя не подкину, а к Яруге как раз. Все равно ближе будет. (укр.)

4

Сынок, дай мне табачку. (укр.)

5

Подожди, сынок. Вот что хотел тебе сказать, а ты внимательно слушай старика. Я твоего отца знаю еще по старым временам. А что нас связывает — не твое дело. Говоришь, в Ямполь скупиться идешь? Да-да… Можешь не говорить, на тот берег собрался. Старый Гнат не дурак, все видит. И нечего головой мотать, меня не обманешь. Посмотрел бы на себя. Беглец — у тебя на лбу написано золотыми буквами. Хорошо, что ни одного милиционера не встретили. Сделаешь так. Как в Ямполь придешь, сразу же иди к базару. Около рынка живет еврей Лойко. Его каждая собака в городке знает. Найдешь, так сразу ему и скажи, что ты от старого Гната из Яруги, пусть тебе поможет. А если будет тебе голову морочить, так ты скажи ему, чей ты сын. Тебе терять нечего. А если Лойко тебе не поможет, тебе никто не поможет. Контрабандой товара еще есть такие, кто промышляет, а вот человека перевезти — жила тонка. А этот — может. И вот что… держи. А отцу я передам, что к Лойку тебя направил, ему спокойнее будет. (укр.)

6

Генерал имел в виду войну с Наполеоном, когда русская армия торжественным маршем вступила в Париж.

7

Держись, Гнат, держись. Это им еще аукнется. (укр.)

8

Ничего, нам не привыкать, что мы такое? Черное быдло.(укр.)

9

[1] Забегаловка, кабачок (диалект.)

10

Я Роман Коваль, из Бабчинец. Иду к тетке Парасковии Власенко, она живет тут рядом с церковью. Отец послал забрать у нее поросенка, она нам еще с зимы задолжала (укр.).

11

Мне, пожалуйста, лучшего, посильнее, беленького. (укр.)

12

Считаю, что пол-литра будет достаточно. (укр.)

13

Еще закусить. Немного колбаски, капустки квашеной. Найдете? (укр.)

14

Уважаемые, извините, можно к вам присоединиться. Не буду уважаемому панству мешать? (укр.)

15

Садись, парень, присоединяйся. (укр.)

16

Угощайтесь, уважаемые, вижу, у вас горилка почти что закончилась. (укр.)

17

А что, угостимся! А горилка, она такая проклятущая, как ее нальешь, так она и заканчивается! И почему? Мало, наверное, мы ее, клятой, заказали. (укр.)

18

Прошу, господа, прошу. (укр.)

19

А ты, вижу, молодой человек воспитанный, вот только раньше тебя тут не замечал. (укр.)

20

Я только сегодня в Ямполь пришел. (укр.)

21

Да-да. А что за лихо тебя сюда привело? Ярмарка уже прошла. Что тут у нас делать? От непогоды прятаться? Так нет непогоды. (укр.)

22

Я по делу. (укр.)

23

И что у тебя за дела? А? Наливай, чего там, повторим. (укр.)

24

Я старого еврея Лойка ищу. (укр.)

25

И что тебе от старика надо? (укр.)

26

Есть у меня дело. Личное. Очень надо его найти. (укр.)

27

Да-да. Николай, принеси еще пол-литра, да что там, кухоль давай, чтобы не бегать потом два раза (укр.).

28

Да-да, парень, а ты уверен, что тебе именно старый Лойко нужен? Он из наших, знаешь, с каких времен извозчиком? Мы с ним многое пережили… Может, и еврей, но я за него… Так что тебе от старика надо? (укр.)

29

Помощь… (укр.)

30

Вот как? (укр.)

31

Да. Прошу, очень прошу, умоляю, подскажите, как его найти. (укр.)

32

Добро. Поверю тебе. Вот и Николай. Еще по одной. (укр.)

33

Видишь, тот еврей, что к тебе спиной сидит — это зять Лойка, Рувим. Подойди к нему, он тебя и проведет. Если ты ему покажешься. И возьми старику Ганиной горилки, он ее уважает. Литр бери, не меньше. (укр.)

34

Что это за господин такой? (укр.)

35

Родион Малиновский, парень из Одессы, мы с ним раньше воевали. Нас и ранило в дном бою. Под Сморгонью, будь она неладна. Потом судьба тут свела. Хороший парень. Боевой. Его сразу в пулеметную роту определили. Он пулеметчик от Бога. (укр.)

36

Зверски обращавшийся с солдатами подполковник Маврикий Краузе был убит солдатами во время волнений в Марселе, вызванных воровством офицеров и плохим довольствием в бригаде.

37

Мне на тот берег надо. Очень надо. На тот берег. Гнат сказал, что вы можете помочь, больше некому (укр.).

38

Он моего отца лучший друг. Архип Майстренко, он говорит, вы должны знать (укр.).

39

Так мы ж, Майстренки, Меченые, так и прозывают, да и меня тоже (укр.).

40

Я не могу тут оставаться, мне крайне необходимо там оказаться. Помогите, Христом Богом умоляю! (укр).

41

Есть у меня деньги, есть. Возьмите, сколько вам нужно. (укр.)

42

Навсегда. (укр.)

43

У тебя свой путь, сынок. Иди им. Даю благословение. Иди… (укр.)

44

Какого черта опять приперся? Чего тебя нелегка носит туда-сюда? (укр.)

45

Поговорить надо, Архип, это важно. (укр.)

46

Тогда прошу в дом, нечего под чистым небом разговаривать. (укр.)

47

— Угощайся, чем имею, а за что не имею, прошу прощения. (укр.)

— Будьмо! (укр.)

48

И что это за неотложное дело у тебя? Говори скорее, Гнат, мне сейчас не до тебя, поверь. (укр.)

49

Да я тебе верю, Архип, вижу, что сам не свой. Да ты это… наливай, потому как дело действительно важное, а то чего бы я к тебе приперся? (укр.)

50

Какое хорошее сало с твоей свинки, Архип, никак бражкой ее выкармливал, точно, бражкой! (укр.)

51

Слушай внимательно, Архип, слушай меня очень внимательно. Вчера я твоего Антона встретил. (укр.)

52

— Где?

— По дороге на Ямполь. Он туда подался. (укр.)

53

Да что ты такое несешь? Что ему там понадобилось? Что он тебе сказал? Какого черта туда поперся? (укр.)

54

Кажется мне, брат Архип, хочет он на тот берег податься. (укр.)

55

Чего ты так решил? (укр.)

56

— А что он тут натворил? Не скажешь? Он казался таким перепуганным, как будто от трех чертей убегал. Или от милиции.

— Да ничего такого. Они вчера с дядькой Мартыном поехали забрать запчасти из кузни. По дороге на них напали. Мартына нашли связанным в лесу, а Антон исчез. Мартын сказал, что их обоих побили, но про Антона ничего больше не знает. Нападавших было трое или четверо. Милиция сейчас Антона ищет. Тут уже были. (укр.)

57

Ничего, говоришь, не сделал? Ну-ну… (укр.)

58

Мартын Павлович его прикрывает, ты на это, Гнат, намекаешь? (укр.)

59

А что? Может быть. И такое может быть. (укр.)

60

Так он точно на тот берег хочет? (укр.)

61

— Думаю, да.

— Ага, думает он. Что мне прикажешь с ним делать? Вот, получай неприятности! А ведь был самый спокойный из всех (сыновей). От кого, от кого, а от Антона не ожидал я такой неприятности. (укр.)

62

Да не переживай, я его к старому Лойко направил. (укр.)

63

— Что? К Лойко?

— Да.

— Надо ехать. Надо его там найти. Надо вернуть парня. (укр.)

64

— Не делай этого, Архип, не делай.

— Отчего же? (укр.)

65

Послушай меня, не делай этого! Если он уже решился на такое, пусть так и будет. Как он решил. Старый жид ему поможет. А ты только хуже сделаешь. (укр.)

66

Хуже? Да я что, враг ему, что ли? Да как он решился отцом пренебречь? Это что такое? А? (укр.)

67

— Архип, успокойся! Так лучше будет, послушай меня еще раз. Еще один только раз. Хорошо?

— Хорошо. (укр.)

68

— Живой?

— Вроде бы…

— Хорошо… То как, ребята, будем погибать за большевиков или за временных? (укр.)

69

Мы против орудий долго не продержимся, французики хорошие канониры, порвут… да и патронов на хороший бой не хватит. (укр.)

70

То как, ребята, сейчас случай подвернулся — оружие сдаем и нечего нам тут кровь проливать. Если есть желание семью увидеть, нужно идти отсюда. Пусть комитетчики с большевиками остаются. Нам тут делать нечего. Пошли. (укр.)

71

Много они навоюют с двумя лентами? Но это уже не мое дело. (укр.)

72

Ребята, как знаете, а я при малейшей возможности буду бежать домой. (укр.)

73

Привет, старый дружище, чего грустишь, как волк-одиночка во время гона? (укр.)

74

А у меня для тебя гостинец имеется. (укр.)

75

Что там? (укр.)

76

Это старый жид Лойко тебе пол мешка гречки передал, сказал, что долги отдал, ничего теперь тебе не должен. (укр.)

77

То давай мы с тобой это дело отметим? Бутылка-вторая у тебя завалялись, только времени своего ждут. Вот и пришло это время. А еще… просили тебе передать, он сказал, что ты должен все понять. (укр.)

78

Дерьмо-человек (укр.)

79

Собаке — собачья смерть (укр.)

80

Немножко (укр.)

81

Здравствуй! Иван, отец болен. Очень болен. Я его в больницу привез, поможешь? Может быть, есть у тебя кто? Чтобы посмотрели его, на ноги поставили. (укр.)

82

Это все? (укр.)

83

Денег не надо. Есть еще немного. Так ты даже к отцу не выйдешь? Изменился ты, братец, Очень изменился. Чужой стал. Даже говоришь как чужой, не по-нашему. Хорошо. До свидания, Иван. Этого достаточно. (укр.)

84

Подожди, брат, я иду. (укр.)

85

Полотенечко. (укр.)

86

Огромное спасибо, понимаете, когда я волнуюсь я всегда быстро и много ем. Знаю, что зрелище не самое эстетическое, но ничего поделать не могу. Извините, действительно очень переживаю. (укр.)

87

Не стоит благодарности. Я рада была помочь. У вас что-то случилось? (укр.)

88

а, у меня отец заболел раком. Отвез его в участковую больницу в Жмеринке, говорят, там могут прооперировать. (укр.)

89

Доктор Вальдман? Да, он может. — … Два года тому он прооперировал нашу соседку. Очень удачно. Она теперь про болезнь и не думает. Надеюсь, он вам поможет. (укр.)

90

Да, только надеяться и остается… Простите, могу я вас спросить, каким образом вы так хорошо владеете украинским языком? (укр.)

91

Все очень прозаично, товарищ… (укр.)

92

Остап, мое имя Остап. Извините, что забыл представиться. (укр.)

93

Старинное библейское имя. (укр.)

94

е, старинное еврейское. Значит, товарищ Остап, я преподаю в украинской школе. Учитель физики и математики. Если я преподаю на украинском языке, то должна свободно им владеть, иначе как донести до детей свой предмет. (укр.)

95

Извините, но я знаю огромное количество преподавателей, которые учат на украинском языке и его при этом не знают. (укр.)

96

И такое случается, это отвратительно, но все-таки случается. Скажите, этот вопрос для вас так важен? (укр.)

97

Предлагаю выйти, чтоб не мешать уважаемому обществу. (укр.)

98

Да, достаточно разумное предложение. (укр.)

99

Понимаете, Ребекка, в наше время слишком много гонений на украинский язык, услышать ее красивую от украинца — уже большая удача, а услышать от еврейки — это вообще чудо. (укр.)

100

Я считаю, что свободно владеть языком, на котором ты преподашь — это естественно для интеллигентного и образованного человека. (укр.)

101

Сегодня я видел брата Ивана, так он говорил со мной по-русски. Мой брат! Он что, стал партийным и язык свой забыл? Кто же тогда будет разговаривать на [украинском] языке? Зачем все это? Когда вымрет наш язык, мы и сами вымрем как нация, как народ. Где мы? Вот мы есть, и вот нас нет, потому что мы не разговариваем на родном языке. Вот вы разговариваете на еврейском? (укр.)

102

Идиш — разговорный еврейский язык, возникший на основании немецкого, был языком общения в общинах ашкеназов, евреев-выходцев из Германии. Отец Ребекки был из сефардов, мать из ашкенази, поэтому в семье разговорная еврейская традиция строилась на идиш, как и у большинства евреев Могилева-Подольского. Идиш действительно очень напоминает немецкий, что облегчало евреям обучение немецкому языку.

103

Да, в семье мы говорим на идиш, хотя с украинцами общаемся на украинском, с русскими на русском, нам в этом никто не мешает. (укр.)

104

И вы остаетесь народом. Скажите, вы, изгнанники со своего государства, остаетесь народом, потому что держитесь за свой язык, а мы, украинцы, в своем государстве, на Украине, говорим на русском и перестаем быть народом? (укр.)

105

Скажите, неужели все так плохо? Мне кажется, что никто не мешает вам общаться на украинском языке, если вы этого захотите. Если же вы придете в государственное учреждение, то с вами будут говорить на украинском языке и никаких гонений за это не последует, или не так? (укр.)

106

Украинизация — компания 20-30-х годов, направленная на активное привлечение к самоуправлению национальных кадров, часто проводилась с перегибами, не учитывая местной специфики. Были закрыты многие национальные школы, а украинские, в противовес этому, активно открывались. Завершение компании украинизации приходится на страшный тридцать седьмой год. (укр.)

107

— Не совсем так, пани Ребекка. А кто уничтожил украинские школы, уже после того, как произошла украинизация школ? Почему в Могилеве только две украинские школы, хотя было четыре? Почему их закрыли? Кто будет обучать детей родному языку?

— Лучше все-таки так, товарищ Ребекка, хорошо, товарищ Остап? А кажите, до того, как произошла украинизация школ, в нашем Могилеве была и польская школа, русская школа, еврейская. Я начинала учиться именно в еврейской. Скажите, пожалуйста, кому они мешали, зачем надо было их закрывать, чтобы открыть украинские? Был украинская школа, так откройте еще две или три, но оставьте другие национальные школы. А потом, перед тем как украинские школы закрывать, проводили опросы людей, они сами захотели, чтобы было больше русских школ. Что в этом плохого?

— То и плохо, что сами люди захотели учить детей на русском языке, что их национальная самосознание на таком низком уровне, вот что плохо! Я не националист, но считаю что в нашем советском государстве надо развивать все национальности, а вот наша сама развиваться не хочет, деградирует, вот что меня так беспокоит.

— Может быть, интернациональное самосознание побеждает в нашем рабочем государстве национальное? Если дело в этом, то мы видим естественный процесс, но ведь культурная и национальное достояние украинского народа сохраняется, а возможностей для развития украинской национальности, стало намного больше, чем раньше [до революции]. Вот вы — типичный крестьянин, а владеете родным языком на уровне учителя-словесника. Скажите, как вам самому удалось так поднять свой культурный уровень? Вот я вижу перед собой просвещенного и небезразличного человека. Это очень приятно и очень выделяет вас из общего числа.

— Да, зато манеры мои остаются не самыми лучшими. Извините еще раз, вы меня опять заставили покраснеть. У меня был очень умный учитель — Николай Петрович Колобродич. Он уделял мне много внимания, даже готовил к поступлению в педагогический институт, вот только обстоятельства так сложились, что старший брат стал продвигаться по партийной линии, а младшие были слишком маленькими. Семья большая. Я остался с отцом на хозяйстве, теперь младшие подрастают, но без отца будет тяжело, придется мне все брать на себя. (укр.)

108

Ну что там, Остап, как отец? (укр.)

109

Плохо. В больницу завезли, врача встретили. Обещал прооперировать, хотя никаких гарантий не давал, говорит, состояние крайне тяжелое, но надо надеяться. (укр.)

110

Да, только надежда и остается. Надеюсь, папа операцию выдержит. (укр.)

111

Вижу, тебе стало интересно. Готовлю доклад про национальный вопрос и переосмысление украинизации, вот, нашел статью товарища Сталина за двадцать девятый год. Очень интересно, как гибко подходит партия к национальному вопросу. Извини, ты с дороги, голодный, пошли к столу. А про политику поговорим не на пустой желудок. (укр.)

112

Отец! Как вовремя ты умер! Какое счастье, что ты не видишь, что с нами происходит! Отец! Как я тебе завидую… (укр.)

Content

Влад Тарханов
Я ЗНАЮ ТОЧНО: НЕ БЫЛО ВОЙНЫ

Вступление

Часть первая

Глава первая. Три сестры

Глава вторая. Инспекция

Глава третья. Неразлучная четверка

Глава четвертая. Комендатура

Глава пятая. Планы на будущее

Глава шестая. Встреча

Глава седьмая. Старшая сестра

Глава восьмая. Мама

Глава девятая. Книги из Одессы

Глава десятая. Ах да, про книги

Глава одиннадцатая. Войне — время, потехе — минута

Глава двенадцатая. А может, это любовь?

Глава тринадцатая. Дела семейные

Глава четырнадцатая. Размышления

Глава пятнадцатая. Неудачное свидание. Удачное свидание

Глава шестнадцатая. Бурная репетиция

Глава семнадцатая. Поездка в Яругу

Глава восемнадцатая. Дорогие гости

Глава девятнадцатая. Разговор по душам

Глава двадцатая. Выступление

Глава двадцать первая. Сватовство

Часть вторая На родной земле

Глава двадцать вторая. Брат Антон

Глава двадцать третья. Боевые товарищи

Глава двадцать четвертая. Ямполь

Глава двадцать пятая. Важная миссия Гната Горилки

Глава двадцать шестая. Если нужна помощь

Глава двадцать седьмая. Дружеский разговор

Глава двадцать восьмая. Солдатская дружба

Глава двадцать девятая. Переправа. Подготовка

Глава тридцатая. Переправа. Переправа. Берег левый. Берег правый

Глава тридцать первая. Вестник

Часть третья Те, кому повезло

Глава тридцать вторая. Госпиталь

Глава тридцать третья. Счастливчик Аркадий

Глава тридцать четвертая. Счастливчик Арончик

Глава тридцать пятая. Два свидания

Глава тридцать шестая. Долгая дорога домой

Глава тридцать седьмая. Остап Майстренко

Глава тридцать восьмая. Если завтра поход…

Глава тридцать девятая. Прутский поход

Вместо заключения

Примечания