Влад Тарханов

22 июня, ровно в четыре утра

Вступление

Мы живем в пространстве и во времени. И то, и другое имеют серьезные ограничения, особенно время, понять природу которого мы не в силах. А пространство нашей жизни настолько конечно, что говорить об этом без сожаления уже и не принято. Во время войны или стихийного бедствия, катастрофы, ты начинаешь нутром чувствовать насколько это время конечно, и понимаешь, что сделать с этим ничего невозможно. Война — квинтэссенция несправедливости. Горе, страдание, которых человек не заслуживает, каждый в отдельности… Но человечество парадоксальным образом стремится к вооруженным конфликтам, как будто эта бойня прививает человечеству гуманизм… и кому нужны такие прививки? Для многих само наличие войн опровергает тезис существования Бога, потому что добрый Господь не может допускать такой несправедливости, но кто сказал, что Всевышний априори добр? Точнее, что его доброта равна той доброте, которая нужна каждому отдельному индивидууму? Скорее всего, доброта Бога — это нечто, что лежит вне рамок нашего понимания, как и Божественный замысел Творца, о котором мы пытаемся догадаться, но никогда не сможем понять его. Возможно, во время войны мы чаще обращаемся к небесам, называя ЕГО самыми разными именами.

Война — это данность, которую так хочется избежать… И каждый раз, когда она вспыхивает снова, хочется, чтобы ее виновники были справедливо наказаны, хотя бы так, как были наказаны некоторые виновники Второй мировой войны в обычном немецком городе Нюрнберге.

Часть первая

Братья и сестры

Солдаты Восточного фронта! Подавленный тяжелыми заботами, обреченный на многомесячное молчание, я решил, что пришел час, когда я с вами, мои солдаты, могу говорить открыто. На нашей границе стоят 160 русских дивизий. В течение многих недель постоянно происходят нарушения этой границы, не только у нас, но и на Крайнем Севере, и в Румынии. Уже русские дозоры выдвинулись на немецкую территорию, и их удалось отбросить назад только после длительного боя. В этот момент, солдаты Восточного фронта, осуществляется развертывание, крупнейшее по своему размаху и охвату, из тех, что когда-либо видел мир. В союзе с финскими дивизиями стоят наши товарищи с победителями Нарвика на Северном Ледовитом океане. На Восточном фронте стоите вы. В Румынии на берегах Прута до его впадения в Черное море объединились немецкие и румынские солдаты под командованием руководителя государства Антонеску. Если этот крупнейший фронт мировой истории выступит теперь, то это произойдет не только для того, чтобы создать предпосылки для окончательного завершения крупнейшей Войны вообще или для защиты стран от угрозы, возникшей в данный момент, но и чтобы спасти всю европейскую культуру и цивилизацию. Немецкие солдаты! Тем самым вы вступаете в жестокую и ответственную борьбу. Так как судьба Европы, будущее Германского Рейха, существование нашего народа находятся отныне только в ваших руках. Да поможет нам всем в этой борьбе Господь Бог!

— А. Гитлер

Глава первая. Гроза

20–21 июня 1941 года.

Над берегами речки Прут собиралась гроза. Старые ивы, наклонившиеся над рекою, нервно трепетали, листья их шелестели, в ожидании ударов ветра и воды. Мрачно поскрипывали старые осины, по камышу шли волны, одна за одной, камыш так же нервно шелестел, потрескивал, тяжело пытался выровняться, но ничего противопоставить сильному ветру не мог. Беда шла с запада. Лето выдалось очень жарким, да еще и засушливым. С самого начала мая и ни капли дождя! Вся природа ожидала влаги! Пить! Пить! Пить! Подгоревшие и сморщенные растения на полях и огородах просили воды, а ее всё не было! Даже бурьян превратился в сухие колючки. Говорили старики, что ливня не избежать, да еще и может быть, что с водою придет гроза и град, а тут природа-матушка бросилась выполнять старческие прогнозы, как будто только и ждала этих пророчеств, как ждет солнце в тундре камлания шаманов.

Двадцатое июня, полдень только минул, а вот уже и свинцовые, да нет, не свинцовые, а тяжелые темно-черные тучи стали сгущаться над рекой, неся в себе ощущение надвигающегося катаклизма. Вроде как ничего с утра не было — ни облачка, ни ветерка, а тут порыв ветра, да еще какой сильный, каких-то десять-пятнадцать минут, и тучи, пришедшие с того берега, уже затянули все небо, не оставив ни единого просвета. И стало темно! Как же стало темно! Солнце, вроде бы испугалось и спряталось в ожидании молний, которые располосуют небо яркими фиолетовыми всполохами. И только на самом краю этой черной всепоглощающей тьмы, где-то в промежутках холмов виднелась неясная тонкая полоска мутного света, делавшего ободок мрака не таким мертвенно-черным. Неистово дувший ветер, поднявшийся так неожиданно и пригнавший этот марево на речной берег, внезапно выдал столь мощный порыв, что деревья стали трещать, а несколько из них не выдержали, переломились. Тут же стихло, а еще через несколько минут где-то в отдалении загрохотало. Молнии то тут, то там, пронзали горизонт, но было это далеко, до слуха доносились только раскаты грома, глухие, тяжелые. И только под утро следующего дня грохот грозы стал приближаться, сменившись шумом быстро надвигающегося ливня.

В секрете было трое: двое бойцов-пограничников и молодой комсорг. Аркадий вытащил блокнотик, стоявший рядом боец подсветил фонариком, заслонив его свет полой плащ-палатки, аккуратно химическим карандашом вывел:

21 июня 1941 года 4-45 начало ливня. В верховьях Прута сильный дождь начался еще двадцатого, но теперь это был ливень, затянувшийся на черт его знает сколько времени. Стоять под ним малоприятная штука, но поделать ничего нельзя. В такую непогоду и соседа своего не увидишь, не только нарушителя. Одна надежда, что уровень Прута наверняка поднимется, а это пограничникам вроде как на руку — бродом речку уже не перейдут, хорошо…

Разбушевалась грозная надвигающаяся стихия. Стена дождя стремительно приближалась, скрывая с глаз долой противоположный берег, вот не стало видно деревьев, вот кустарник скрылся из виду, вот барабанит по речной воде, барабанит неистово, постоянно проглатывая новую часть реки, вот эта странная серая пелена выбирается на берег, который тут же исчезает. Еще мгновение — и мир исчезает вообще.

И ничего, кроме дождя не остается.

Всё началось с Бессарабского похода Красной армии. Уже тогда, когда их раз за разом поднимали по учебной тревоге, уже тогда возникло ощущение надвигающейся войны было. Воевать так и не пришлось. Он помнил тот день, когда с румынской стороны показался очередной самолет-разведчик, приближение которого уловил пост ВНОС[1]. Ничего нового и неожиданного в этом полете не было — румыны отправляли своих разведчиков если не через день, то раз-два в неделю, несомненно. Неожиданным оказался поступивший приказ сбить цель! Они бежали по боевым постам, расчет зенитчиков к своей установке, заметив самолет, тут же стали палить в небо из счетверенного Максимки, вот только толку от этой метушни было ни на грош. Показательным был не перелет самолета без опознавательных знаков, показательным было то, что отдали приказ реагировать. Довольный зенитчик Пиотровский, коренной питерец, чувствовал себя как кот, объевшийся сметаны, по его красному от возбуждения лицу катился пот, а руки, которые никогда не дрожали, особенно во время стрельбы, на сей раз сошлись в какой-то непонятной трясучке, и самокрутка пару раз падала на землю. А потом бойцы собирали разбросанные гильзы, а Максимилиан Пиотровский (вот уж ухмылки судьбы — поставить Максима к Максимам) все сокрушался, мол, если бы у него были не старенькие Максимки, а кое-что калибром покрупнее, нет вопросов, достал бы гада.

А потом в бой пошла дипломатия. Письма, ноты, ультиматумы. События развивались так быстро, что молодой политрук только и успевал сообщать бойцам самое основное, стараясь разъяснить то, что самому было еще не очень понятно. Постоянно обращался к старым партийцам, комиссару отряда. Потом уже их интерпретацию доносил до пограничников. Впрочем, на границу попадали люди с подготовкой, голова варила у всех, с политической грамотностью тоже было на уровне. Очень быстро пришло время, когда получили приказ вскрыть конверты, это был приказ о наступлении на тот берег Днестра. Задачи были расписаны заранее: кто-то должен был захватить железнодорожный мост, кто-то всадиться на тот берег и обеспечить прорыв в Бессарабию основных ударных сил Красной армии. Аркадий был в группе десантников, которые должны были высадиться на румынский берег, захватить плацдарм и обеспечить наведение понтонной переправы. Лодки были приготовлены заранее, кроме пограничников в первой волне десанта шли и саперы, которые должны были обеспечить эту самую переправу. Да, войны, как таковой, не получилось. Не считать же войной один-два выстрела, прозвучавших с румынской стороны, даже пограничные укрепления удалось занять без боя.

Вспомнив, как он шел навстречу смерти, Аркадий невольно поежился. Было очень и очень страшно? Да, наверное, это надо было бы назвать страхом. Но кто-то должен был сделать эти шаги к позициям так и не состоявшегося врага. И он был тем, кому положено было и по Уставу, и по Совести быть впереди. А страх? Ну, пришлось сжать зубы, так, что чуть эмаль не покрошилась, да так, сжав зубы и идти, чтобы эта боль хоть как-то забивала инстинкт самосохранения. А потом был откат, как-то так назвал наш доктор это чувство, когда все прошло, когда стало ясно, что румыны уходят, что никто в тебя стрелять не будет. Прилив адреналина! Вот какие я теперь термины знаю! Тебя несколько минут пьянило ощущение собственной силы и бессмертия! А через несколько минут трезвость возвращалась и тебя начинал терзать ужас от того, что тебя могло бы уже и не быть, но появлялась и какая-то пьянящая легкость из-за того, что ты все-таки есть, такое торжество, что ли.

Сейчас, когда позицию секрета, на которой находился младший политрук Григорянц, обрушился ливень, страха в его душе не было. Ну, ливень, ну исчезли из его поля зрения не только деревья, камыши, вода на реке, исчезли и бойцы его погранзаставы, ну и что? Аркадий посмотрел на четвертого бойца секрета. Четвероногий друг, немецкая овчарка по кличке «Абрек» была накрыта брезентом, запасливо захваченным Аркадием с собою. Заболел инструктор-собаковод заставы, вот Аркадий и взял Абрека, когда пошел проверять секреты, да на этом секрете они и застряли. Дождь — он на то и дождь, неразумная стихия, всего-то и делов, что вымокнуть до нитки. «Всего-то и делов» — это любимая фраза сержанта Михаила Поликарпова, который был главным в этом секрете, Аркадий видел, как прямо перед дождем основательный сибиряк укрыл ручной пулемет, предварительно отсоединив диск, вот уж, точно, на таких армия держится. Все сделает как надо, ничего не забудет, может и с молодым да наглым бойцом поговорить так, что тот наглость свою навсегда спрячет. А что? Михаил Сидорович Поликарпов прошел гражданскую, попал в отряды чека, бывал в таких делах, о которых и не вспоминает, нельзя вспоминать ему про это. А сейчас в пограничниках. И в то, что в этом месте граница на замке, Аркадий был уверен на все сто. Это и его сержант придержал тут, заявил уверенно: сейчас ливанёт, мол, лучше тут переждать, чем на скользкой тропе, товарищ младший политрук. Так что на таких вот сержантах армия держится.

В 17–00 двадцатого его вызвал к себе капитан Липатов, который был комендантом 3-го погранучастка. С Александром Михайловичем Липатовым младший политрук Григорянц был знаком еще с Могилева-на-Днестре, когда тот служил в 24-м Могилевском погранотряде, именно туда он прибыл для прохождения службы, оттуда отправился на Финскую, туда вернулся как раз накануне Бессарабского похода Красной армии. Оказавшись на берегах Прута, на новой границе, вновь столкнулся со старым знакомым, оказался в его прямом подчинении.

Капитан Липатов родился в Петровске, который был к Москве на 100 км ближе большого города Саратова. Впрочем, это мало что меняло в истории заштатного провинциального российского городка, расположенного на берегу речушки Медведица. Места были глухими, изобиловали разбойным людом, да через Петровск проходили важные дороги, вот царь-батюшка Петр Алексеевич и поставил в этом месте крепостицу, дабы от татар да разбойного люда купцам защита была. Теперь от валов да деревянных укреплений остались лишь смутные воспоминания, даже развалин, и тех не найти. Утверждают, что именно в Петровске и происходило действие бессмертной комедии Николая Васильевича Гоголя «Ревизор». Впрочем, «Ревизор» мог и в Могилеве-на-Днестре, что вы бы думали? Ведь в Могилеве полковником был родной дед Николая Васильевича, Остап (Евстафий) Гоголь-Яновский. Липатов в родне с Гоголями, конечно же, не был. Он происходил из крепкой крестьянской семьи, проживавшей в Липовке, вот только отец его еще в 1898-м году перебрался из села в Петровск, где устроился работать на местном заводе. А в 1908-м году в семье Михайлы Липатова появился сын Александр. Саша отчетливо помнил, как в девятнадцатом в Петровск пришли красные, взяв городок почти что без боя. Стреляли только около «Железного» моста (железнодорожного), который белые пытались удержать за собой, чтобы дать отступить остатком разбитых отрядов к Саратову. Да только ничего путного из этого не вышло, бой был зимой, Медведицу сковало крепким льдом, потому, как только отряд красных начал переправляться через реку невдалеке от моста, белые тут же в спешке отступили. А победители устроили парад на центральной улице города, и был тот самый их командир, молодой, краснощёкий, с густыми роскошными кавалерийскими усами, похожий статью на былинного богатыря, подхватил он веселого вихрастого пацана, крутившегося рядом с конем, так, на крупе коня, въехал Сашка Липатов на центральную улицу города, на зависть окрестным ребятам.

Так и решилась судьба петровского мальчугана, на всю жизнь запомнившего то щемящее чувство радости и гордости, что переполняло его, когда несколько десятков всадников под звуки военного оркестра, сопровождаемые двумя колоннами пехоты, прошлись зимним городком. Отец ушел с красными. Ушел, чтобы уже не вернуться. Погиб в первом же бою под Саратовом, словив грудью осколок вражеского снаряда. А одиннадцатилетний Саша остался в семье старшим мужчиной. В Гражданскую дети взрослеют мгновенно. Он нанимался на любую работу, семья голодала, мама тоже работала из последних сил, но никто не побирался, держались друг за дружку. Так и выжили. А еще он запомнил день 27 января 1924 года, когда в Петровск пришла весть о смерти Ленина. И тогда весь городок вышел на улицу. Мороз был отчаянный, Сашка натянул на себя отцовскую шапку, которая была ему великовата, да его-то шапка совсем перестала греть из-за дыр. Эту пришлось подвязывать веревочкой, так, в нелепой громадной шапке он и пошел за людьми. Они шли к центру, кто-то в черном пальто нес портрет вождя с траурной черной лентой, рядом с ним шли красноармейцы в буденовках, кто-то, кто оделся потеплее, несли знамена и плакаты. И какая странная тишина была над городком, ни удара колокола над церковью, ни привычного гомона толпы — только скрип снега под ногами, да дыхание возбужденных людей, у которых, казалось, сил на слезы уже не было. Тогда молодой паренек и принял решение связать свою судьбу с революцией, отомстить врагам, которые свели отца и Ленина в могилу. Он тогда как-то не разделял врагов, убивших отца и убивших Ленина. Это потом, уже в органах, понял, что внутренний, затаившийся враг куда опаснее врага явного, который воюет против тебя с открытым забралом.

А сейчас капитан Липатов смотрел на молодого политрука, который был его моложе на какой-то неполный десяток лет, вот только разница эта казалась ему значительно большей.

— Аркадий, присаживайся, чай будешь? Нет, ладно, тогда… у меня дело к тебе есть.

— Слушаю, Александр Михайлович!

Аркадий знал, что в разговорах с глазу на глаз капитан Липатов уставщины не терпит. Этот мощный, даже чуть грузный саратовец с круглым открытым лицом и тонкими «ворошиловскими» усиками, был в общении прост, но он точно знал, когда надо перейти на официальный тон, одернуть подчиненного, поставить на место. Выволочку делал подчеркнуто спокойно, без крика и мата, но так, что проштрафившийся готов был провалиться сквозь землю, выходил от коменданта с твердым намерением взять себя в руки. А получалось это у кого как… по-разному.

— Смотри сюда.

Аркадий уставился на карту, где был отмечен участок границы, за который отвечала его комендатура. Комендант уткнулся в хорошо знакомую ему излучину Прута, там, где река образовывала несколько островов, один из них достаточно большой, а за этим островом начиналась протока, а еще чуть-чуть дальше по течению получалось озеро, которые местные называли Прутец. Маленькие острова были нашими, большой, по договору, оставался за румынами. Небольшое село Бауцэнь[2] находилось в восьми километрах выше по течению, а тут начинались плавни, которые тянулись по берегу реки на несколько километров.

— Если что начнется, — капитан прислушался к себе, подумал, потом упрямо повторил, — если что начнется, тут вроде место спокойное, но тревожно мне. Предчувствия. Конечно, главный удар они должны нанести здесь, чтобы мост захватить, но в районе озера могут попытаться высадить десант. Если там даже небольшая группа закрепится, будет плохо. Переправу соорудить — дело плевое. Ты, как комсорг заставы, удели этому участку внимание, с бойцами поговори, пусть не расслабляются.

Аркадий кивнул головой, мол, все понял, он предпочитал не растекаться мыслию по древу, вот только это капитанское «если что начнется» очень и очень ему не понравилось. Ну да, газеты, заявления ТАСС, приказы, только пограничники, они ведь и глаза имеют, и уши, и приказано на границе держать их востро… А еще предчувствие. Было ощущение, было, почти тогда, перед походом в Бессарабию. Тоже было ощущение, но какое-то другое. А сейчас как гроза надвигается. Такое вот ощущение. И не у него одного.

— Выполняйте, младший политрук, свободны.

И капитан Липатов уставился на карту, как будто там был ответ на какие-то важные вопросы, заданные этому листку раскрашенной бумаги. А Аркадий вышел из здания комендатуры, потом вспомнил про болезнь инструктора, забрал из вольера Абрека, так он и очутился в предрассветную рань на позициях секрета пограничников, впрочем, проверять, как службу несут, ему было не впервой. Вот и вышел почти ночью, как только небо начало сереть. А тут такая гроза!

Полыхнуло, да еще крепко, судя по звуку, совсем невдалеке. Ударило вспышкой по глазам еще раз, потом еще и еще, но по всполохам и отзвукам грома Аркадий уловил, что гроза смещается ниже по течению реки, что этот ливень уже ненадолго, но дождь затянулся, предчувствия выросшего в южных и теплых краях политрука не оправдались. Правда, стена дождя стала не такой плотной, так что стали видны очертания пограничников. Аркадий увидел, как небо начало понемногу светлеть, пусть только с кромки воды, но все-таки светлеть. Гроза оставила дождь, который и не собирался прекращаться, а сама уходила все дальше и дальше на восток.

Глава вторая. Перебежчик

21 июня 1941 года.

Они наверняка пропустили бы его. Аркадий был какое-то время дезориентирован ливнем, грозой, где-то бдительность потерял, да и немудрено было в такой обстановке потеряться. Гроза ушла дальше, к низовьям реки, да и ливень уже перестал быть той непроницаемой стеной, за которой ничего и никого не было видно. Но вода всё ещё лилась непрекращающейся сетью, влажная земля парила, поднимая марево тумана. Сначала зашевелился брезент, из-под которого показалась умная и настороженная морда овчарки. Собака вылезла из-под укрытия, сразу же шкура ее стала мокрой, но она даже не думала отряхиваться: что-то привлекло ее внимание. Политрук стал смотреть в сторону, куда было направлено внимание Абрека, но пока что ничего, или же нет? Как будто мелькнула какая-то тень, которую он заметил разве что краем глаза, да и то потому что человек, которому тень принадлежала, чуть поскользнулся, немного неловко взмахнул руками, чтобы приобрести вновь устойчивость и так же внезапно растворился в завесе воды и тумана. Абрек тут же сделал стойку и тихо так заворчал, показывая готовность к рывку. Аркадий отцепил поводок и дал команду «Фас». Затем сам шагнул в дождь, стараясь не упасть: пропитанная дождем глина была слишком скользкой, одновременно с первым же шагом стал доставать револьвер, но пока оружие оказалось в его руке, раздался крик, шум ломающихся веток, грозное рычание собаки, короткий победный лай.

Так, с револьвером в руке он пошел на эти звуки. Идти было недалеко — пару десятков шагов, и ты уже на месте. Сбоку от тропы лежал человек, закрывавший голову руками. На нем стоял в величественной позе, мокрый, как выдра Абрек, потерявший свою обычную вальяжность и величественность. С Аркадием подбежали и оба бойца секрета. Пёс услышал команду «к ноге», чуть повел ушами, показывая, что команда исходит не от его уважаемого инструктора, а почти чужого человека, чуть отошел от добычи и стал энергично отряхиваться, обдав окружающих дополнительной порцией влаги. И только отряхнувшись, оскалился, показал добыче серьезные клыки и занял место у ног политрука. Дождь почти прекратился. Человек медленно поднялся, глядя на направивших на него оружие людей. Но очень опасливо смотрел на пса. Абрек снова показал клыки, мол я на страже, не балуй.

— Кто такой? — спросил Григорянц, затем посмотрел на бойцов и добавил: — Обыщите!

Пока бойцы обыскивали нарушителя, Аркадий посмотрел на часы, вытащил блокнот и написал, прикрывая листок от дождя накидкой: «21 июня, 6-07 при незаконном пересечении государственной границы задержан мужчина средних лет, оружия при нем не обнаружено».

— Нет оружия, товарищ младший политрук! — коротко доложил Михаил Поликарпов. Григорянц спрятал блокнот и зябко повел плечами. Дождь, который совсем было перестал, передумал, и стал снова превращаться в ливень. На счастье пограничников, переменчивая погода сжалилась над ними и буквально через десять минут ливень перешел снова в вяленький дождь, мелкими струйками падающий на сразу же набухшую от влаги почву.

Задержанный, который действительно оказался мужчиной лет сорока — сорока пяти, вымокший, как курица, со слипшимися от дождя волосами на круглом лице с хищным носом и совершенно бесцветными глазами ошалело молчал, глупо хлопал ресницами, стараясь что-то разглядеть, но получалось у него это неважно, дождь все не прекращался… Правда, услышав русскую речь, он, как показалось Аркадию, немного расслабился. Одет был как все местные: штаны, сероватая рубаха да пиджачок, картуз на голове, одежка его была добротная, но уже порядком поношенная, а вот обувка — крепкая, добротные сапоги, видно, что к обуви мужичонка относился с большим уважением, нежели к одежке.

— Кто такой? Как звать? — Аркадий повторил вопрос, при этом постарался, чтобы его голос казался как можно более строгим.

— Мирча Флоря… Я имею что доложить красному командиру.

Неожиданно задержанный сносно говорил на русском, хотя и говорил медленно, немного растягивая слова, как будто каждый раз подбирал слова в фразу, но строил предложения достаточно правильно, что говорило о его определенном уровне образования, из-за чего Аркадий сделал вывод, что нынешняя внешность мужичка не более чем маскировка.

— Прошу доправить меня в комендатуру, в особый отдел. Это важно есть.

Аркадий присмотрелся — руки задержанного были скручены за спиной его же ремнем, снятым с брюк. Хорошая мера предосторожности, но так в одиночку его на заставу не отконвоировать: надо следить, чтобы самому в грязь не поскользнуться, так что… если действовать строго по уставу, но что-то подсказывало, что действовать надо быстро, да и чуток отойти от устава можно, а Абрек подстрахует. Было видно, что служебную собаку нарушитель побаивается больше бойцов-пограничников. А вообще было в ситуации что-то тревожное и непонятное… вот если бы задержанный сказал пароль, ключевую фразу, дал знак, что он из кадров товарища особиста, так ведь нет, ничего подобного. И что у него за важные сведения, из-за которых срочно тащи его в особый отдел? И ведь не скажет сейчас ничего, нет, надо действовать быстрее. Как можно быстрее. Так, кто у нас тут в секрете? Поликарпов, а второй — полтавчанин Василь Прыгода. Пост половинить нет имею права. Ну что же:

— Бойцам Поликарпову и Прыгоде объявляю благодарность за задержание нарушителя государственной границы СССР!

— Служим трудовому народу! — тут же отозвались бойцы. Говорили они, как и положено в секрете, тихо, на полутонах, но ответ прозвучал четко и где-то торжественно.

— Поликарпов, Прыгода, остаетесь на посту. Абрек поможете отконвоировать задержанного на заставу. Пришлю подкрепление, как дождь утихнет, проверьте берег, не нес ли гость какой груз, да сбросил где-то, закладку сделал, мало ли чего.

— Будет сделано! — ответил Поликарпов, который в секрете был за старшего.

Задержанный румын был невысок ростом, но крепыш, руки-ноги колесом, грудь бочонком, а вот Аркадий хоть и спортивный парень, но до богатырских статей не дотягивал. Крепкий, жилистый, это да, но горой мышц похвастать не мог. Сюда бы Прыгоду, вот тот — былинный богатырь: что рост, что в обхват, тащил бы он задержанного мужичка даже по скользкому лесу как по асфальту города Киева в летний вечер — быстро и надежно. Кроме богатырского роста, боец был ловок, смел, имел какую-то казацкую бесшабашность, хотя к казакам никакого отношения у его семьи не было. Они были крепостными, которых на Полтавщину продали из-под Звенигорода. После освобождения крестьян от крепостной зависимости и от земли, Прыгоды оставались на богатой Полтавщине. Небольшой хутор Пригожино стал их домом, потом началась Первая мировая, Прыгодам пообещали дать земли от соседей, немецких колонистов, которых, по приказу генерала Брусилова, выселили на Волгу. Но ничего так и не дали. Землю дали большевики. Младший сын в большой крестьянской семье, Василь рано ушел на завод в Полтаву, оттуда был призван в Красную армию и попал в пограничники. И пограничником он был хорошим.

К позиции секрета Аркадий добирался полчаса. Обратно дорога заняла полтора, даже немногим более. Не обошлось и без падений, так что на заставу группа в составе младшего политрука, овчарки Абрека и одного перебежчика заявилась не в самом опрятном виде. Ну, Абреку-то что, с него, как с гуся вода. Сейчас в вольер, потом обсохнет, отряхнется, и готово. Ну, а видок у командира и перебежчика был такой себе. Аркадий коротко доложил командиру заставы о происшествии, получил приказ доставить задержанного в комендатуру, отправил наряд бойцов на позицию секрета, чтобы посмотрели, что там и как. Молодой политрук быстро переоделся в сухое, забрался в машину, полуторку, которую выделили ему по такому случаю на заставе, и вскоре был в расположении комендатуры.

Комендатура располагалась в большом доме, принадлежавшем ранее какому-то местному богачу, как сказали бы у нас баю, или кулаку-мироеду. В Бессарабии многие приняли приход Красной армии именно как освобождение. И не только от румын, которые были и родственниками, но слишком уж старшими братьями, высокомерными, не считавшими бессарабцев себе ровней. В первую очередь крестьянский люд, а Бессарабия была сплошь крестьянским краем, надеялся получить землю. Землю крестьянам дали. Смущало только обилие залетных руководителей, которые пили легкое молдавское вино, запивали его водкой, а потом, присмотревшись, стали наводить порядки. Почти что сразу с раздачей земли стали молдавских мужичков и «околхознивать». Партийные органы на местах вскоре получили планы агитационных и организационных мероприятий, контрольные проценты вовлечения в колхозы, но дело шло туго и больше на бумаге.

Любви к новому руководству эти дела не прибавляли, кое-кто начинал вспоминать как было хорошо при румынах, но и тотального сопротивления в Бессарабии советской власти не было, сюда направили людей более-менее толковых, понимающих, что массовые загоняловы в колхозы тут и сейчас вызовут массовые же протесты. Потому спешили не спеша, отчитывались, понимая, что цифры далеки от действительности, а там, где удавалось создать коллективные хозяйства, всю землю у крестьянина не забирали, оставляя каждому участок, достаточный на личный виноградник да небольшое приусадебное хозяйство. Понимали, что лиши молдаванина виноградника, получишь страшного врага. А пока молдаванин при винограде да при вине, он будет тих и покладист, и делай с ними все что хочешь. Из-за этого работа оперативного отдела пограничников была проще, чем на Западной Украине или в Прибалтике, но и сложнее одновременно — никто не рвался во враги, но никто не стремился помогать новой власти. Было какое-то тупое равнодушие, согласие со своей судьбой, а вот попытки как-то разговорить, привлечь, наталкивались на стену отчуждения, прикрытого откровенным непониманием. Молдаванин, попав к особисту, тут же делался непроходимым тупицей, каким он, конечно же, не был. Любой крестьянин, гагауз, молдаванин, румын, украинец или грек хорошо знает свою выгоду, если предложить ему что-то для него, крестьянина, по-настоящему выгодное, так все сообразит, по полочкам разложит, действовать начнет. А если предложить тебе нечего, то и разговаривать с тобою зачем?

С приходом погранцов дом богача, сбежавшего в Румынию, подлатали, укрепили расшатанный и местами разобранный населением забор, наладили охрану, в общем, сделали все как положено. Дежурный, узнав, что Аркадий ведет задержанного в особый отдел[3], пропустил их без единого слова. А уже через две минуты они оказались у дверей кабинета, занятого начальником особого отдела. Занимавший его Валдис Маруцкис был особистом от Бога. В годы революции воевал в латышских стрелках, и показал себя человеком честным, преданным и инициативным, так что ещё в Гражданскую был замечен и привлечен для работы в ВЧК, потом, когда отгремели крестьянские бунты, так и не разгоревшиеся российской Вандеей, работал в этой же структуре в тверской и Самарской губерниях, а позже, когда отгремела Гражданская, Маруцкис снова был направлен в армию, но уже не стрелком, а особистом. Карьеристом не был, умудрился во время чисток тридцатых уцелеть, а еще более удивляло то, что по должностям не поскакал, оставаясь начальником особого отдела скромной погранзаставы.

— Здравствуй, Аркадий! — тепло поздоровался Валдис. — Что там у тебя?

— Здравствуйте, Валдис Янович, вот, задержан при пересечении государственной границы. Назвался Мирчей Флорей. При задержании потребовал отвести себя в особый отдел.

— Так, так… Спасибо, будем беседовать… Ты пока отчёт составь, по форме, как, где, когда, обстоятельства, впрочем, ты в курсе.

К Маруцкису младший политрук вернулся примерно через полтора часа: успел доложиться коменданту, написал письменный отчет о задержании, забежал к хозяйственникам, а потом и сюда, в особый отдел. Главный особист выглядел уставшим и чем-то подавленным. На его круглом лице собралось такое количество морщин, какое собирается только при мучительном мыслительном процессе, всегда безмятежное и хладнокровное выражение сменилось состоянием крайней озабоченности. Валдис Янович был человеком на своем месте. Ничего лишнего, никакой политической истерики и поиска врагов там, где их быть не могло. Основное время этот круглоголовый латыш с выбритым до блеска черепом (под Котовского) и усиками под Ворошилова уделял работе с местным населением: создание агентурной сети с прицелом на соседей румын было приоритетом в его работе. Фактически он осуществлял в своей зоне ответственности разведывательную и контрразведывательную деятельность, и делал это со знанием дела.

— Аркадий! Принёс уже отчёт? Хорошо, присаживайся, я просмотрю.

Политрук уселся на крепкий табурет. Стул, такой же крепкий и основательный был в кабинете в единственном экземпляре, и его занимала крепкая тушка товарища начальника.

— И что мне с твоим перебежчиком делать? — вроде бы совершенно расстроенным голосом сообщил Маруцкис. — Пристрелил бы его при попытке к бегству, у меня бы голова не болела, — вяло пошутил особист.

— Так он не пытался сбежать, а что так? — осторожно поинтересовался Аркадий.

— Он говорит, что немцы в их селе отдали приказ о принудительном выселении на неделю всех гражданских лиц.

— На неделю? — Аркадий удивился.

— Сам понимаешь, что это означает. Не сегодня, так завтра. Скорее всего двадцать второго. Может быть утром… Не уверен.

— Почему?

— Удобнее всего в воскресенье. Во-первых, они так уже в Польше делали. Во-вторых, люди отдыхают, в отпусках, пока сориентируются, пока поймут, что происходит, больше бардака, разберемся, конечно, что да как, но какое-то время упустим… Ну это все так, прикидки… А голова у меня болит из-за того, что с этой информацией делать. Сам знаешь — войны не будет, не поддаваться на провокации. Вон, у соседей тоже перебежчик, так там начопера чуть в порошок не стерли, мол, паникер, создает нервозную обстановку… Трибуналом грозили за трусость.

— И что? Что делать будешь?

Маруцкис с прищуром посмотрел на собеседника. Мол, доверять ему, или нет. Аркадию он доверял, но был осторожен, поэтому и вверх не полез, и от чисток как-то умудрился в стороне остаться. Но всё-таки решился.

— Что делать буду? Я сообщить наверх обязан? Обязан! Вот и сообщу. Только надо сообщить как-то нейтрально. Чисто информация и никаких комментариев. Не моя задача выводы делать. Пусть там решают, что и как…

— Вот как… — в интонациях молодого политрука сквозило разочарование.

— Ну вот так, политрук, вот так… Да ты не это, я уже начоперу Одесского (военного округа) позвонил, это мой… родственник, скажем так, поговорил, обстановку обрисовал, тот уже давно на месте, я тебе ничего не говорил, но… тревожно. Ты это… бди… осторожно, но бди… На провокации не поддавайся! Ни-ни! Но… если что…

И Маруцкис развёл руками, мол, не маленький, сам сообразишь, что делать.

Глава третья. Приказано бдить

21 июня 1941 года.

Аркадий знал особиста Маруцкиса менее года, при этом молодой политрук успел проникнуться к старшему командиру искренним уважением. Валдис Янович был человеком дела, причем делал его тихо, незаметно, и при этом очень и очень эффективно. Надо сказать, что и ему доставалось от начальника особого (разведывательного) отдела кое-какие мелкие поручения, а вот повода отказать ему не находилось, потому как работали все на одно дело. Тут все вокруг было особым случаем. Разве ж это легко, нести советскую власть во враждебные капиталистические страны, даже если учитывать, что Бессарабия была когда-то частью российской империи, а эти места дали таких героев Гражданской, как Котовский и Фрунзе. Всё равно, работать с местным населением было сложно, хорошо, самые богатые сбежали, но их прихвостни, и симпатии румынских властей никуда не делись, ведут против нас борьбу, следят за каждым нашим шагом, за каждой ошибкой.

На сердце после разговора с особистом было тревожно. Конечно, Маруцкис где-то прикрылся политруком, составляя рапорт наверх, сам ведь намекнул, что рапорты о начале возможном войны встречают как сигналы о трусости, но к Валдису Яновичу это отношение не изменило. Умение хитрого литвина просочиться меж дождевых струй было всем известным. А вот понимание того, что надо быть готовым ко всему, не оставляло мозг, а настойчиво скребло, подгоняя к принятию решений, но вот большая половина из них, как и несколько мыслей типа того, что был бы я Сталиным, то отдал бы приказ, быстро погасли и исчезли. А если вспомнить, что говорил об обстановке с Липатовым, то решение вернуться на заставу и прикрыть лично участок, про который говорил капитан, стало очевидно правильным и единственно верным.

Около комендатуры Аркадий остановился и закурил. Машина должна была заскочить еще и на склад, а только потом вернуться за ним. В это время внимание Аркадия привлекла фигура молодого монашка, Серафима, одного из «фигурантов» к которому его попросили присмотреться. Месяца полтора-два назад Валдис Маруцкис указал младшему политруку на немного странного молодого человека, и предложил с ним познакомиться и сойтись поближе. Серафим появился в этих краях незадолго до освобождения. Дело в том, что о прошлом монаха не было практически ничего и ни у кого, а это уже было подозрительно. «Понимаешь, Аркадий, если бы этот Серафим был агентом Сигуранцы[4], у него была бы железная легенда. А так только туман. Это подозрительно. Проверить надо», — таким напутствием закончился инструктаж особиста. Аркадий понимал, что есть такое слово «надо», тем более Маруцкис не приказывал, а именно просил, поэтому политрук и не мог отказать старшему товарищу. Нет, если бы такой приказ исходил от Макара Корнеева, Могилев-Подольского особиста, нашел бы как вывернуться, отказаться, пусть и гнобил бы, гад, но Валдис Янович гадом не был.

Монах приближался, немного подволакивая ногу. Эта травма, полученная несколько лет назад, оставила после себя вечную хромоту, но Серафим никаких палочек, тростинок и прочих приспособлений не признавал. Молодой монах говорил, что травмы и болезни — это наказания, которые Господь посылает на людей за грехи, а ему тем более напоминание о грешной жизни, от которой он отказался, и которую более не помнит. Аркадий считал, что такие мысли более пристали старику, нежели молодому парню, но что тут попишешь, работам с тем материалом, что имеется. Сошлись с монахом они довольно просто — на религиозном диспуте. Серафим оказался парнем начитанным, знающим, когда же его оппонент заговорил о сути религии, сразу же определил, что тот воспитывался в армянской христианской церкви, чем удивил политрука, еще более удивил, когда монах объективно и толково объяснил разницу армянского христианства и православия, конечно же, с точки зрения того, что правота находится у православных, но все-таки так корректно, что никаким образом армянскую церковь не обидеть.

— Вообще-то я атеист, комсорг, так что могли с армянской церковью не церемонится, — произнес тогда Григорянц. Но ответ монаха его удивил:

— Армянская церковь одна из первых христианских общин, добившихся признания государства. Её путь долог, полон великих подвигов во имя веры, заслуживает большого уважения. Эта церковь — душа армянского народа. Как я могу говорить о ней неуважительно? Это не уважать и вас, да и себя тоже.

Именно эту корректность молодого монашка Аркадий и сделал отправной точкой в их отношениях. На честный вопрос Серафима, на что ему нужны эти религиозные беседы, ведь советская власть стала беспримерным противником религии, он ответил честно, что церковники — это да, другая сторона баррикад, религия — опиум для народа, но по влиянию на умы людей у церкви накопился огромный опыт, почему же не перенять лучшее, что есть в этом вопросе, да еще и сразу же уколол монаха, мол, православие тоже много переняло от язычества в борьбе за души населения на Руси. Они продолжили спор, но вежливо, подбирая аргументы и апеллируя не к эмоциям, а к разуму и логике.

Наверное, молодой монашек почувствовал в комсомольце-собеседнике способность слушать и слышать оппонента, политрук приводил всегда точные доводы, которые говорили о его подготовленности и старательной работе со множеством первоисточников, пусть и несколько однобоком, но вот критика религии шла точно по наставлениям политорганов, а наставления эти были достаточно толковыми. Так у них и завязались не то чтобы дружеские отношения, но и не просто знакомство. При встречах и дискуссиях они пробовали друг на друге какие-то важные аргументы, но при этом оставались предельно корректными, не переходили на лица. Аркадий не интересовался прошлым монаха, чувствовал, как тот сразу же закрывается от подобных вопросов броней непонимания, мол, теперь у него только другая жизнь, а то, что было, то прошло. Валдис Янович политрука только похвалил, когда он рассказал, что пытается восстановить биографию монаха по косвенным данным, которые могут пробегать в ходе дискуссий и бесед. Но дело продвигалось совсем медленно. Правда, были и другие поручения, которые были выполнены намного быстрее.

— День добрый, отец Серафим! — приветствовал политрук подошедшего монаха.

— Сколько говорить вам, брат мой, что я никакой не «отец», ибо рукоположения в сан священника не проходил, а мой сан диакона слишком незначителен, дабы мирянам именовать меня «отцом». Доброго здравия вам, товарищ Аркадий, — монах был как всегда немного многословен. А вот в слове «товарищ» все-таки не удержался, чуть прыснул ядом.

— Что в чертогах небесных творится? — поинтересовался политрук.

— С чертогов небесных на твердь земную был прислан дождь, — в тон ему сообщил Серафим с легкой улыбкой. — Но твердь земная устояла, на сей раз.

Оппонент уловил тонкую иронию, которую заключали в себе слова монаха. Они не так давно сошлись в споре о Потопе, который был в Междуречье делом регулярным и только стороннему наблюдателю-иудею мог показаться событием вселенского масштаба. Но Серафим ловко вывернулся, сумел историю подмять под религиозный контекст, объясняя эту историю с потопом совершенно в другом ключе, нежели представлялось политруку. Интересно, как монашек вывернется из этой дискуссии? Вопросы и аргументы он подготовил заранее, поэтому готовился насладиться очередным интеллектуальным противостоянием. Вот только наслаждение портили маленькие часики, которые тикали в голове и все время напоминали, что до начала войны остается все меньше и меньше, все меньше и меньше.

— Ну что же, тогда брат Серафим, раз святым отцом вы настоятельно называться не хотите… — Аркадий по инерции продолжал ерничать, думая, как подступиться к очередной серии вопросов и ответов.

— Ну зачем вы так, святой отец — это обращение к папе римскому, а я никакой не святой, скорее даже многогрешный. Да и постулат святости папы православие отвергает, ибо только Господь безгрешен, а люди рождены во грехе.

Монах был человеком молодым, скорее всего, ему только-только исполнилось двадцать лет, может быть чуть больше, но не более двадцати трёх, фигуру имел скорее утонченную, но без аристократизма, его теловычитание было, скорее, следствием болезни или душевных страданий, которые еще иногда угнетают человека и физически. Уже ушлый старина Фрейд все наши страдания постарался уместить на кончике полового органа, но, к счастью, австрийское учение было приравнено к лженауке, о чем ни Аркадий, ни Серафим не знали. Монах не интересовался, а политруков об учении Фрейда в известность никто не ставил.

Серафима когда-то звали Антоном Майстренко, он бежал в свое время из СССР в Румынию, бежал только для того, чтобы принять постриг и посвятить себя служению Богу. А вот она, ирония жизни, он бежал из СССР, так через какое-то время СССР пришло к нему само. Приход советской власти был столь стремителен, что монах, которого только за день до освобождения Молдавии посвятили из послушника в монахи, осознал факт возвращения только через несколько дней после того, как советские пограничники начали обживать кручи Прута. А Антон, что Антон? Как только он осознал себя, как личность, парень хотел быть в церкви… Да, влияние мамы, которая была верующим человеком, но что привело ее сына в церковь — было непонятно. Из всех Майстренко только в Антоне религиозность вышла наружу, стала стержнем его существования. Архип, отец, всячески намерениям сына противился. И однажды он сбежал. Побег до сих пор тяжким камнем лежал на совести молодого монаха, да не только побег, вскоре жид Лойко[5] из Ямполя передал весточку о смерти отца. И тяжесть от осознания того, что он не мог быть с отцом в его последний момент была для монаха Серафима еще одним поводом к раздумьям о греховности всего сущего и его в том числе.

После прошедшего дождя нещадно парило, на смуглом лице красного командира жар не был так очевиден, как на бледном образе молоденького монашка, потому последовало предложение устроиться на лавочке напротив комендатуры, тем более, что лавочка располагалась в тени раскидистого дуба, которыми так богата бессарабская земля. Аркадий снял фуражку, как-то и говорить особо погода не располагала, но все-таки он начал разговор, но уже серьезно, без привычных подначек.

— Скажите, брат Серафим, почему в православной церкви служат на старославянском? Ведь простому человеку понять, о чем служба практически невозможно. Разве церковь не заинтересована в том, чтобы более приблизить к себе людей? А так вы только отталкиваете их. Придешь послушать, а там только кто-то бубнит, бубнит, и все непонятное. Игра в угадайку получается, если смысл одного слова из пяти ясен — уже хорошо…

— Вот вы всегда Аркадий, умеете найти болезненную точку на теле церкви. Вопрос подняли, да… даже не знаю как ответить — коротко не получиться, многословно, не знаю, есть ли у вас время мои аргументы выслушать…

— Я готов слушать, время пока что терпит. Моя машина еще не пришла со склада.

— Тогда да… Понимаете, вопрос этот для православной церкви стоит довольно остро[6]. У нас много умов, которые выступают за реформу богослужения, причем опорным пунктом этой реформы как раз стало служение Господу на современном русском языке.

— И что вам мешает? — Аркадий внимательно слушал, монах был начитанным, умным, его слушать было интересно, непонятно, откуда такое образование, но факт глубоких знаний в богословии был налицо.

— Три важнейших фактора. Начну с самого для вас простого: технического. Если будет принято решение о переходе на богослужение на русском языке, то надо будет перевести огромное количество литературы, и молитвы в них — крупица малая. Вы знаете что такое Четьи-Минеи?

Аркадий пожал плечами в ответ, мол, откуда.

— Если упрощать, это запись жития святых по дням, фактический конспект того, что в какой день следует читать в церкви вместе с молитвами. Это огромный том, который надо перевести на современный русский язык. А есть еще больше других текстов, которые требуют тоже перевода. Это просто гигантский объем работы.

— Ну так возьмитесь за это дело, умов в церкви хватает, вот всеми умами, да по-стахановски, что за две-три недели не одолеете? — совершенно искренне удивился Аркадий.

— Что значит, по-стахановски? Церковь работает с душой человека, сие есть штучный товар, а не массовое производство. По-стахановски можно уголь долбить или коров доить, а в богослужении по-стахановски нельзя, это вам Храм Божий, а не забой, — монаха даже как-то передёрнуло от предложенного «навалиться», да не любят отцы церкви напрягаться, ой как не любят!

— А мы вот считаем, что работать надо с массовым сознанием, с коллективом, да и ваше богослужение, оно ведь тоже процесс коллективный, значит и вы работаете с массами, то есть массовым сознанием. Тут некоторые неточности допустимы, главное — верный эффект, — решился оспорить выводы монаха политрук.

— Душа человека — особый предмет, с нею так нельзя. Каждый приходит в церковь на службу особливо, у каждого свои душевные порывы, это батюшка и старается учитывать. Во время богослужения священник обращается к душе человеческой, а не к массам. В этом отличие политики от церкви.

Впервые Аркадий почувствовал, что довольно хладнокровный монах начинает сердиться. И не на шутку. От этого он даже опешил. А Серафим продолжал, правда, чуть снизив градус речи.

— Нельзя так переводить нахрапом. В свое время так нахрапом старались исправить многочисленные неточности в церковном богослужении, привести все к единому образцу, что получила церковь, что получило общество? Раскол. Сколько жизней погубило это отравленное действо? Тысячи. Так зачем нам повторение Раскола?

— Так вот вы чего боитесь? — подумал вслух Аркадий.

— А разве вы не боитесь раскола в обществе? Гражданской с её тысячами и тысячами жертв, разве это не пример Раскола? Мало этого? Зачем нужен еще один раскол?

Внезапно монах снизил накал, почувствовал, что затронул политику, а вот этого ему делать не хотелось, поэтому продолжил очень тихо:

— Посему переход на общепринятый русский может быть только очень и очень постепенным, а перевод текстов — дело длительное, потому как тексты должны соответствовать канонам, они должна быть точными. Думаю, десяток, а то и полтора лет это займет, тем более, что трудиться будут только наилучшие умы церкви, только наилучшие, не мне, грешному, чета.

— Понятно, это первый фактор, — машины все не было, поэтому Аркадий никуда не спешил.

— Второй фактор — инерция или традиция. Называйте, как хотите. То, что вы называете старославянским языком, на самом деле точнее называть общеславянским. И болгары, и румыны, и поляки, как русские, белорусы и украинцы служат на одном и том же языке. Это фактор единой судьбы, единого мира, если хотите, живая преемственность поколений — мы служим Богу на языке Кирилла и Мефодия, вот что имеет значение! Хорошо, вы считаете, что традиции надо ломать, но церковный язык одинаково понятен священникам во всех православных конфессиях. И любой из нас может служить в любой из братских церквей и будет его служба понятна другим священнослужителям.

— Вот именно, священнослужителям, брат Серафим, священнослужителям, а не народу. Для поляков, белорусов и русских ваша служба будет одинакова непонятна, вот в чем разница наших взглядов, не так ли?

— Да, это главное… Но единство тела апостольской церкви как и единство ее духа фактор немаловажный. И именно он будет главным препятствием к распространению службы на современном языке. Чего добились обновленцы? Разве интересны они прихожанам? Сами знаете ответ…

— Хорошо, принимается за аргумент, а что за третий фактор?

— Это такой момент как душевный подвиг. Когда человек готов прийти к Богу, какое значение имеет, на каком языке ты обращаешься к Нему? Вот, католики служат на мертвом языке, латыни, и что? Разве это мешает католической церкви? Нисколько, наоборот, это заставляет человека совершать усилие над собой, совершать душевную работу, но именно эта работа, пусть она и не велика, стает душевным подвигом. От слова «подвижничество». Если человеку не надо в церковь, необходимость слушать непонятнее слова смутит его душу и отторгнет от лона церковного. Ну что же, он найдет путь в церковь тогда, когда ему это будет необходимо. Спасение человека в руце самого человека. И никто никого насильно в рай Божий тянуть не собирается. Наверное, это будет для меня главным фактором, почему стоит сохранить службу на церковнославянском языке.

Аркадий подумал, после чего произнес:

— Вот и получается с ваших слов, что церковь весьма инерционный механизм, чтобы что-то изменить нужны годы и годы. Не успеваете вы за велениями времени, теряете власть над душами людскими, ведь так?

— Даже десятилетия нам нужны, чтобы что-то изменить… — выдохнул Серафим, после чего неожиданно произнес, снизив тон речи почти до шепота, да и вопрос получился тихим и нервным, заданным исподтишка.

— Скажите, Аркадий, а тут тоже начнется? Я имею в виду гонения на церковь? Как и в CCCР…

Ну вот он, главный вопрос на злобу дня, а что ответить? Правду, надо говорить правду.

— Знаете, сейчас такая задача перед партийными органами не стоит. Конечно, если будут даны указания, то сами понимаете, кто не с нами…

— Да, почему-то так не получается, просто жить в стороне… Служить Господу нашему, сказано ведь в Писании «Богу Богово, кесарю — кесарево», не выходит… Ну что же, каждому свой крест нести до конца.

Монах о чем-то задумался, о чем-то настолько важном, что Аркадий не решился что-нибудь спросить, так они пару минут помолчали.

— Извините, товарищ политрук за сей несвоевременный вопрос, пожалуй, что мне пора… — засобирался Серафим, — знаете, родившемуся на берегах быстрого Днестра к тихому течению Прута не привыкнуть.

— А вы что, родились на Украине? — быстро среагировал Аркадий.

— Днестр был пограничной рекой, — подозрительно быстро и без эмоций ответил монашек.

Глава четыре. Накануне

21 июня 1941 года.

Аркадий вернулся в комендатуру, где дежурный сообщил, что машина задерживается на вещевом складе — какая-то заминка, но ему беспокоиться нечего. Просто есть еще время на отдых. Политрук вспомнил, что его прямое начальство тоже не против выдать ряд инструкций, но тут политруку Григорянцу повезло. Прямое начальство укатило в Кагул, штаб их погранотряда, для чего-то, что должно было дать новый импульс и направление в политработе. А чего тут думать, Аркадий понимал, что больше всего беспокоило и бойцов, и его. Статья в «Правде», точнее, прямое указание на то, что войны с Германией не будет. А еще чёткие приказы не поддаваться на провокации. Ладно бы с кем-то и прошло, а с ними? Уж тут-то, на границе, все было видно, как на ладони, только слепой не ощущал, к чему дело шло. Опять же, страха не было, было какое-то тягучее ощущение опасности, которое начиналось в области под желудком, и от которого начинало легонько подташнивать, как будто собралась в организме какая-то тяжесть, которую так запросто не сбросить, не унять, но что гнобит тебя, что за тяжесть тебе не понять. Он еще раз взвесил, нет, не липкий страх, боязнь смерти, которое нет-нет, да и возникнет ниоткуда, Это было ощущение надвигающейся беды, катастрофы, стихийного бедствия, по сравнению с которой прошедшая утром гроза — так, игры детишек в песочнице. Умом понимал — что войны быть не должно, это неправильное дело — война, но всё равно, это странное ощущение беды беды, опасности, катастрофы не оставляло его, неужели вера его не крепка? И Аркадий вспомнил монаха Серафима и устыдился, вот у кого вера крепка и непоколебима. И что, брать с него пример? А как же вся вера в коммунистическое будущее, что она не работает? Он стал еще больше думать, пока не понял, что вера в Сталина, в коммунистическое будущее, в победу большевизма никуда не делась, просто… надо разобраться в себе, разложить всё по полочкам, поговорить со старшими товарищами.

Вопросы… ощущения… предчувствия… Это было не только у Аркадия. С одной стороны, советская власть учила ничему слепо не верить, во всем сомневаться, а как иначе можно было сдернуть религиозный дурман? А народ-то веками учили преклоняться перед картинками с неживыми святыми, верить в силу кусков трупов… получалось, что этим «сомневайся» открывали людям возможность выдавить из себя раба, перестать верить в несусветные глупости. Но тут возникала и обратная сторона. Коммунизм тоже требовал веры. Веры в светлое будущее. Пусть не такой фанатичной и преданной, как вера в Бога, но все-таки веры. Слишком уж непонятны были простому человеку все эти аргументы научного коммунизма. А статьи его теоретиков вообще были выше понимания простым человеком. А тут взращиваемая привычка сомневаться очень уж веру в светлое коммунистическое будущее подтачивало. Колхозы? Еще одна болевая точка, проблема, которая так и не была разрешена до конца. А что крестьянину до всего мира? Для него важнее всего то, что происходит на собственном подворье, и никак иначе.

Поэтому его работа и была — объяснять пограничникам, которые сами были выходцами из крестьян и рабочих, слова и дела партии, ее намерения и все события, происходившие в мире и в стране. События-то происходили, но именно правильное толкование позволяло увидеть все происходящее в нужном свете. Хорошее дело политрука — говорить, да только одними разговорами сыт не будешь. С такими мыслями наш комсорг и заявился в столовую. Последняя из них была вызвана одурманивающим запахом готовой пищи. Хорошо, что Аркадия знали, поэтому покормили политработника без лишней волокиты, погранцы народ мобильный, им… то в секрете сидеть не дышать сутками, то все бегом да бегом. Дородная кухарка Клава с лицом, изъеденным оспинами, приветливо улыбнулась, она симпатизировала молодому политруку, как симпатизировала почти всем молодым командирам, приветлива была и с бойцами, на порции не скупилась, готовило вкусно, что еще было нужно? Надо отдать должное капитану Липатову — тот ел вместе со всеми в столовой, никакого отдельного стола, да и отдельного питания бойцов и командиров не было что за буржуйство, в самом-то деле? Вот и получалось как-то само собой, что готовили тут вкусно и сытно. Как раз сразу после обеда подъехала машина, правда, примчался кто-то из штабных, обрадовался, что машина идет на заставу, приказал подождать, пока распечатают приказ и передадут на место назначения.

Аркадий сразу же заметил, что в комендатуре появилось какое-то шевеление, суета, непривычная и тревожная, но причину этого не понимал, пока не увидел особиста. Маруцкис тут же кивнул молодому политруку, они тут же отошли в кабинет.

— Я Серафима видел, приеду, напишу отчет, мы тут какую-то бумагу ждем, сейчас поедем… — как бы извиняясь за то, что не сможет немедленно написать отчет, произнес Аркадий.

— А… это…. Ничего, успеешь…

— Валдис Янович, что у нас происходит? Что-то комендатура тревожный улей напоминает.

— Да… я тебе говорил бдить? Вот, бди… зашевелилось, — нехотя добавил особист. — Сейчас получен приказ о приведении в боевую готовность, части прикрытия выдвигаются во второй эшелон, все по плану… Понимаешь?

— Неужели война? — почти прошептал Аркадий.

— Или война или масштабная провокация. Газеты читаешь? — голос особиста был сухим и строгим.

— Так точно, — официальным тоном произнес политрук.

— Запомни. И бойцам передай: особенно не высовываться, на выстрелы и провокации с той сторон не отвечать, ну, если на нашу землю кто сунется — действовать строго по Уставу. Понимаешь?

— Сделаю!

— Тогда свободен. Помни, у тебя может быть жарко…

Аркадий посмотрел на еще не старого прибалта, вот только ему показалось, что Маруцкис как-то сразу съёжился, постарел, как будто придавило его скалой ответственности и не отпускает, отдал честь и быстро вышел из кабинета. Через несколько минут уже расписывался в толстой книге за получение приказа, а еще через несколько минут выскочил из комендатуры наружу. Машина уже была готова отъехать, как в дверях комендатуры показался чем-то озабоченный Липатов. Впрочем, чем-то это было мягко сказано, молодой политработник понимал, что сейчас происходит в комендатуре, поэтому был рад из этой круговерти быстрее очутиться в расположении заставы, там все будет как-то проще, думал он.

— Политрук Григорянц?

Аркадий вытянулся, отдавая честь, быстрым шагом подошел к коменданту.

— Отбываешь на заставу? — капитан не столько спрашивал, сколько размышлял вслух.

— Так точно, приказ получен, товарищ капитан.

— Значит так, с твоей заставой связи нет, ты по дороге посмотри что и как, тут не только с твоей такая беда, к вам связисты только к утру доберутся. В общем, по дороге бди… и еще вот что, если что — не стесняйся, понял, приказ — на провокации не поддаваться, но провокаторов надо обезвреживать, это ясно?

— Так точно, товарищ капитан! — браво отозвался Аркадий.

— Ну и молодец, что понимаешь. — Александр Михайлович Липатов на несколько секунд перестал быть капитаном и стал просто отцом, который разговаривает с непутевым сыном. — Держись, сынок, кто знает, что будет завтра, главное, выполнить свой долг уже сегодня.

Капитан крепко стиснул плечи младшего товарища, тут же развернулся, бросил кому-то на ходу:

— Мухамметова ко мне, — после чего быстро исчез в открытых дверях гаража. Аркадию не было времени разбираться в командах и словах коменданта, он спешил оказаться на заставе, умом понимая, что война вот-вот начнется, что вот-вот все измениться, но времени осознавать, насколько все измениться просто не было. Была необходимость выполнять срочные приказы, а то, что они срочные, Аркадий не сомневался. Весь этот тарарам в комендатуре заставлял его верить в реальность происходящего, совершенно не похожее на обычные проверки или учения. Вот примерно такой же тарарам был, когда их отправляли на Финскую. И что теперь? Ещё одна война? Он-то и первую помнил по госпиталю. Потому был уверен, что легко отделался. Сравнительно легко, если вспомнить, что из его группы вернулся только один человек: он сам. Аркадий хорошо знал, что командира, начштаба и начальника политуправления 44-й дивизии расстреляли перед строем бойцов, которые смогли вырваться из окружения.[7] И в правильности этого расстрела политрук не сомневался ни на йоту. Это потом кто-то реабилитирует и комдива, и его начштаба, а за что? За то, что многие бойцы были в шинелях, а не зимних тулупах? В этом был виноват Сталин, или начштаба, который даже не попытался обеспечить бойцов всем необходимым? Или организовать разведку и фланговое охранение должен был тоже товарищ Сталин? Ах, их торопили! Что, командарм Чуйков револьвер у виска комбрига Виноградова держал, чтобы тот красноармейцев без разведки в бой бросал чуть не поротно, что технику сгубил, хотя мог раскатать финнов в тонкий блин по той дороге?[8] Сейчас модно на Сталина всех собак вешать, да, были у него просчеты, какие еще просчеты, но то, что кто-то не выполнил свой воинский долг, а потом был реабилитирован, это уж дудки… Начинать надо с самого себя. Выполни свой долг до конца, а там уже не бойся, совесть твоя чиста будет, даже если свои же к стенке поставят… А если не выполнил свой воинский долг, так чего уж там… Конечно же, младший политрук Григорянц о вине Сталина не задумывался. Даже краюшки такой мысли в его мозгу поселиться не могло. Извините за невольное отступление, наболело, да и по дороге пока что не было ничего интересного. Но тут шофер увидел что-то:

— Товарищ политрук, смотрите! Это там кто? Неужель связь?

— Связисты должны только поутру появиться, — ответил политрук, сосредотачиваясь на происходящем у дороги. Присмотрелся. Небо грузно серело. На его тяжелом фоне сложно было рассмотреть две серые фигурки у телеграфных столбов, но вот то, что при их приближении эти фигурки быстро от столбов убрались, а еще через минуты покинули место действия на двух мотоциклах, было хорошо видно. Вот только тени мелькнули, пока они подъезжали к повороту дороги, треск мотоциклетного мотора уходил куда-то все дальше и дальше, Аркадий высунулся из кабины, чтобы лучше слышать, но тут раздалась яркая вспышка, и по ушам ударило три взрыва.

Немного контуженный, политрук смотрел на дело рук врагов. Три телеграфных столба свалились, перерезанные взрывом столбы валялись в придорожной канаве, разорванные провода, вот беда! Зато теперь Аркадий знал, что беда не была случайной, что за потерей связи кто-то стоит. Вот оно, говорили же, опасаться провокаций, вот и начались провокации! След мотоциклетной колеи вел по шоссе, как раз в сторону заставы, да быстро сворачивал на неприметную тропу, ведущую куда-то сквозь лес. Конечно, тут машиной не проедешь, не угнаться, да и рисково — на всех преследователей офицерский наган да трехлинейка, против четырех стволов негусто получается. Если бы диверсанты остались да сделали засаду, не добраться бы живыми до заставы, тут бы их и покрошили. Так и закончилась бы для него война. Но приказ надо было доставить, это Аркадий понимал, как никто другой. Дело шло к вечеру, смеркалось, да еще и набежавшие тучи добавляли сумраку, а в лесу все сливалось в сероватой дымке, но именно на границе леса и прямой дороги на заставу они обнаружили еще один неприятный сюрприз: тут не только отсутствовали телеграфные столбы, которые взрывом должно было снести на обочину, еще и провода были куда-то припрятаны, так что их оставили без связи, да еще и надолго.

Заставой командовал лейтенант Сергей Маркович Добрынец, молодой, неторопливый сибиряк с тяжелой нижней челюстью и таким же тяжелым взглядом из-под густых бровей. Для солидности молодой лейтенант стал заводить лихие кавалерийские усы, тонная полоска которых на его грубом, выдолбленным ломом из куска скалы, лице выглядела совершеннейшей нелепицей. Девятнадцатого, устав от постоянных подначек командиров-пограничников, Сережа усы сбрил. И теперь лицо его выглядело еще более хмурым и раздраженным. Впрочем, день сегодня был какой-то такой, что все вокруг были чем-то раздражены.

Политрук доложил о доставке перебежчика, получении груза и пакета, который был немедленно передан начальству. Добрынец хотел пойти вскрывать конверт, как он добавил еще про оборванные провода и про связистов, которых только к утру, да еще дождаться надо.

— Аркадий, послушай, этот… Поликарпов, с которым вы задержали перебежчика, вроде бы связистом был до того, как к нам попал?

— Так точно, — отрапортовал Аркадий.

— Вот, у нас провод найдется, старшина у нас хохол, у него все есть, пусть даст Поликарпову провода и инструмент, да еще с ним пошли ребят при оружии, Цыганок, Ломидзе и Саковский, пусть посмотрят, что там и как. И Ивашова с Абреком с собой пусть возьмут, на всякий случай. Поликарпов за старшего!

— Будет сделано, товарищ командир!

А еще через десять минут Аркадий сидел в кабинете командира заставы, который собрал всех подчиненных командиров, для того, чтобы доложить приказ комендатуры. А приказ был тревожным — Одесский округ приводил пограничников в состояние боевой готовности, они должны были занять позиции по боевому расписанию, а еще «приободряло» то, что в места развертывания выводились части прикрытия, те отряды Красной армии, которые должны были прийти на помощь, если что-то случиться. И хотя слово «война» никто так и не произнес, но оно витало в спертом воздухе тесной комнаты, заодно с клубами табачного дыма.[9]

Глава пятая. Первый бой

22 июня 1941 года.

По возвращению из комендатуры Аркадию удалось три часа поспать. Странно, но вспоминая эту ночь перед войной, мог себе признаться, что да, было тревожно, неспокойно на душе, но и была надежда, что все минется, что войны не будет, что и на этот раз пронесет, ведь в мае вот-вот должно было начаться…. И не началось. Сон молодого политрука был крепок, кошмары не снились, только почти перед самым пробуждением он увидел маму, которая что-то говорила ему и старалась ласково погладить по голове. Мама ему снилась редко, а чтобы во сне еще и что-то пыталась сделать, такого не помнил вообще. Сон как-тот прибил тревогу, как будто Ануш развела тучи руками, отогнала беду, вот только времени разбираться в чувствах тоже не было, надо было быстро собираться.

Этой ночью пограничники рассредоточились на позициях по боевому расписанию. Добрынец поставил Аркадия почти на то самое место, где накануне провели задержание перебежчика. Это место вызывало у командира оправданное беспокойство. Из-за острова и густых зарослей камыша, переправиться через реку тут было проще простого — брод с одной стороны острова, брод с другой. Правда, прошедший ливень привел к тому, что уровень реки вырос, причем чувствительно, так что по броду перейти было непросто, судя по ориентирам, с нашей стороны брод стал почти непроходимым, сразу от берега было с головой. Но это не означало, что можно было расслабиться, наоборот, было ясно, что из-за острова, который принадлежал румынам, одно из наиболее вероятных мест прорыва именно тут. Навести понтонную переправу тут — для саперов задание на полчаса, максимум.

На позиции их было пятеро: Михаил Поликарпов с неизменным ручным пулеметом Дегтярева да его напарник, второй номер расчета рядовой Вася Прыгода располагались справа от политрука, а слева рядовые Кузьма Малашкин и Рахитмулла Расулов. Малашкин невысокий юркий мордвин, настоящий охотник, снайпер, был дружен с сухопарым, немного похожим на неуклюжего богомола таджика Расулова. При этом неказистом виде долговязый таджик был мастером работы с ножами — умело их метал, да и в рукопашной схватке при первой же возможности выхватывал любимый нож, и тогда ему мало было равных. И Расулов, и Малашкин так хорошо дополняли друг друга, что составили снайперскую команду, пусть и не рекомендованную Уставом, но почему-то командир заставы считал, что снайперская группа может на границе быть очень и очень кстати. Сам Аркадий вооружился автоматом ППШ. Пограничников первыми стали снабжать автоматическим оружием нового образца. К автомату прилагались два «родных» диска, которые политрук загодя успел зарядить, оружие было тяжеловато, а его круглый диск не слишком удобная штука, но на стрельбах он приспособился упирать магазин в землю, особенно если сделать небольшую ямку, стрельба сразу же стала увереннее, результаты улучшились, вскоре политрук говорил о своем ППШ как о ручном пулемете, пусть и не таком дальнобойном, как изделие Дегтярева. Кроме автомата на вооружении политрука был и револьвер системы «Наган». Оружейник пообещал Аркадию выдать в ближайшее время Вальтер ППК, появилась такая возможность, но комсорг не спешил идти кланяться оружейнику, лучше проверенный Наган, к которому уже привык, безотказный и надежный, чем что-то новое и непонятное… Вот будет время приглядеться, пристрелять машинку, а пока что не хотелось менять шило на мыло, да и времени на пристрелку нового агрегата не было.

Если посмотреть на дело трезво, то у их небольшого заслона с огневой мощью все было в норме. Григорянц заступил на позицию к одиннадцати часам, точнее, согласно записи в его блокноте, в 22–46. Поликарпов, мужик спокойный, уверенный, обстоятельный доложил, что на том берегу неспокойно. Слышны шумы, похожие на движение техники. Но отсюда рассмотреть было не очень, мешал остров. Сначала политрук отправил Прыгоду в сторону их прежних позиций, оттуда просматривался противоположный берег Прута, сейчас это место стало ложной позицией, но оттуда можно было вести наблюдение, даже не слишком-то скрываясь. Прыгода подтвердил, что есть передвижение огней и шум на той стороне. Аркадий решил проверить всё лично, для чего перебрался на другой фланг их позиции, так, что островок перестал мешать наблюдению, с этой точки можно было просмотреть противоположный берег с другого угла. Младшему политруку показалось, что он видит какие-то перемещения на том берегу, и не один-два человека, а групповые тени, но вот куда они перемещались — видно было плоховато. А еще он заметил то ли немецких, то ли румынских наблюдателей. Они почти что не скрывали своего присутствия, спокойно рассматривали наш берег, что-то указывая друг другу, как будто проверяли укрепления наших пограничников. В три часа к политруку подполз Малашкин, парень коренастый, крепкий с абсолютно спокойным лицом. Он сообщил, что на острове забеспокоились птицы, скорее всего, там кто-то есть, и это не один человек. Вернулись на позицию.

— Вот что, — приказал политрук штатному снайперу, — если они двинутся (оба прекрасно понимали кто такие «они»), ты стреляешь первым. Как только первая лодка или человек коснуться нашего берега. Задача — сними офицера, следующим пулеметчика, но помни, только когда коснутся нашего берега, тогда это уже не провокация, а нарушение границы. Понятно?

Малашкин спокойно кивнул головой.

— Старайся их подпустить так близко, как сможешь, твоя задача обеспечить Поликарпову работу.

— Сделаем, командир! — не по-уставному ответил пограничник, но в этой обстановке требовать строго соблюдения уставных формул было глупо.

Аркадий прикинул, кто его соседи справа и слева. Справа располагался командир отделения их 10-го погранотряда лейтенант Михалков Виктор Федорович со своими бойцами, этот двадцатидвухлетний смолянин был командиром надежным, толковым, его уважал и другие командиры, и бойцы, хотя бы за то, что никогда не слышали от командира матерного слова. Да и командиром он был толковым. А слева шли позиции уже одиннадцатой заставы. Там было намного сложнее, они прикрывала мост через Прут, поэтому к этой точке и сосредоточился основной состав, а фланговые прикрытия были минимальными. Кажется, там должен быть парный секрет, но полной уверенности в этом не было.

К четырём часам ночи (или утра) на той стороне совершенно затихло. Молодой политрук понимал, что это может быть затишье перед бурей. Но на небе бури не было. Примерно без четверти четыре небо начало сереть. Ночь уходила по-летнему быстро, в деревне на нашей стороне началась просыпаться живность, удивительно, почему-то в селе постоянно что-то да происходит, а на той стороне было тихо: ни криков петухов, ни лая собак. А на небе даже облака, из которых накануне шел дождь, и из-за которых день двадцать первого был не таким душным, куда-то исчезли. Двадцать второе должно было стать днем не просто жарким, а удушающее жарким, вот только никто еще не представлял себе, насколько горячим будет этот день. Выступившие на небе яркие звезды стали быстро тускнеть, небо быстро становилось все светлее и светлее. Спать не хотелось совершенно. Только сейчас Аркадий почувствовал, как он нервничает. Чтобы унять нервы, он спрятавшись в низинке скрючившись закурил. Казалось, что если бы уже началось, стало бы на душе спокойнее, а то неопределенные ожидания сильно травили душу. А тут еще эта тоненькая, хиленькая надежда: авось пронесет, авось ничего не случиться.

Политрук посмотрел на часы, было без трех минут четыре. «Если до восьми утра будет спокойно, то ничего уже не произойдет», — почему-то вдруг загадал про себя Григорянц. Наверное, так хотелось, чтобы ничего не произошло. Вспомнил, что уже такое было — в мае, пошумели, поскрипели, полязгали… и убрались восвояси. Но ровно через три минуты стало ясно, что все надежды идут прахом. Правый берег Прута ожил. Оживление было каким-то тихим, но чувствовалось, что оно какое-то всеобщее, глобальное. То тут, то там возникали огоньки, то тут, то там усиливались шумы машин, работали какие-то механизмы. Тот берег лязгал, звенел, гомонил, шевелился, там что-то активно двигалось, он стал немного более шумным, чем должен был бы быть поутру. Сжалось сердце. Почему-то вспомнил маму, не отца, а маму: ее руки, любила скрещивать их на коленях, натруженные, уставшие, ее глаза, темные, грустные, ее волосы, всегда убранные под платок, и только тронутая сединой прядь выбивается порой из-под тугой ткани.

Ровно в пять минут пятого воздух заполнился гулом, он шел с небес, вот стали вырисовываться точки, которые быстро приближались, на приличной высоте шли четыре тройки двухмоторных бомбардировщиков. «Если это провокация, — подумал про себя Аркадий, — то такую провокацию правильно называть войной». На часах было семь минут пятого, когда самолеты миновали границу и ушли по направлению к Кишиневу. Политрук автоматически отметил этот факт в блокноте, еще раз проверил как устроил оружие в бруствере стрелковой ячейки, а ровно в четверть пятого все и началось. Одновременно вдоль реки загрохотали орудия. С той стороны они забрасывали снарядами и минами позиции пограничников. Вой, грохот, комья земли, вспышки разрывов все ударило по глазам и барабанным перепонкам. Аркадий в первые секунды вжался в землю, но страх довольно быстро отпустил его — враг бил по ложной (уже ложной) позиции, на которой никого не было. Артподготовка длилась недолго — десять минут всего, потом маленький перерыв и еще четверть часа примерно, но ему это время показалось вечностью. Оглянулся. Из его людей никого не зацепило. А вот от острова отошли четыре надувных лодки, в каждой по шесть человек, скорее всего — саперный взвод, который должен озаботиться наведением переправы. На двух лодках были видны пулеметы. По форме Аркадий понял, что перед ними немцы, а не доблестные румыны. Они старались плыть тихо, только легкий шелест весел, осторожно погружаемых в воду выдавал приближение врага. Выстрел Кузьмы Малашкина прозвучал для Аркадия совершенно неожиданно, хотя нос первой лодки уже уткнулся в берег и с неё готовились выпрыгивать враги. Удивительно, но страх или мандраж куда-то ушли, когда молодой политрук рассматривал противника сквозь прицел автомата. Мелькнула мысль «чего это он молчит?» — про Малашкина, но как только выстрел раздался и с первой лодки упал человек с автоматом, как командир-пограничник мягко надавил на гашетку, посылая в третью, ближнюю к себе лодку, короткую очередь, потом еще одну и еще. Тут же загрохотал скупыми очередями Дегтярев старшины Поликарпова. Резко загавкала снайперка в руках мордвина-охотника. Аркадий точно увидел, что от его пуль двое свалились в воду, остальные попали под раздачу ручного пулемета. Перевёл прицел на следующую цель, дал очередь, ещё одна фигурка упала в воду. В этот момент осознание того, что он стал убийцей Аркадия не волновало ни на сколько, он видел цели, он слышал свист пуль, не понимая, что это по его душу, что его могут убить, его волновало только то, что происходило на поле боя. Враг попытался огрызаться, но пулеметчики погибли в первые секунды огневого контакта, четверо уцелевших в последней, четвертой лодке попытались вернуться в спасительные камыши, но их расстреляли точно и хладнокровно, как в тире.

— Меняем позицию! — осипшим от волнения голосом приказал политрук.

Быстро перебравшись на новую позицию, только там он перевел дыхание. Надо сказать, что сделали они этот маневр вовремя. Очень быстро по их позиции выпустили десяток мин, но это было только ласковой прелюдией. Аркадий посмотрел на часы, было 4-58, когда бой закончился, длился он всего пять-семь минут, и вот относит резиновую лодку вниз по течению реки — вот и все воспоминание о бое. Вскоре появились четыре пикирующих бомбардировщика «Штуки», как прозвали их потом на фронте. 5-05 начинаются рваться мины. «Штуки» появились через четверть часа, ровно в 5-20, что тут сказать… Аркадий впервые понял, что такое страх, когда самолеты один за другим с диким воем бросились к земле, и из них посыпались черные точки бомб. Хотелось сжаться, спрятаться, вгрызться в землю, так было страшно, и только сознание того, что надо держаться, что надо не показывать страха бойцам каким-то чудом удерживало парня на месте, вот он, твой первый настоящий страх, переживешь его, все будет потом хорошо… если будет это потом… Аркадий зашептал слова молитвы. Мама его была религиозной, молодой комсорг молитвы знал, хотя и скрывал это, но кто сейчас услышит? И он молился Богу, и Бог его услышал. И он остался жив.

Все в жизни заканчивается. Закончилась и первая бомбежка. Не повезло рядовому Расулову — осколок снес бойцу половину черепа, Аркадия стало тошнить, первый бой, первые потери… Он упал на колени и стал рвать, тяжело, судорожно, подбежал Прыгода, стал успокаивать, ему самому было страшно, но боец держался. Через несколько минут пришел в себя и политрук… Малашкин прикрыл напарника накидкой, Аркадий еще раз взглянул на убитого, но уже выдержал, смог сдержать позыв на рвоту, поднял ППШ и молча занял позицию, махнул рукой — там, от острова, аккуратно нащупывая дно брода шестами, на плотах приближались румыны, их было больше взвода, а в кустах на острове показались хищные оскалы вражеских пулеметов.

Глава шестая. Это — война!

23 июня — 5 июля 1941 года.

В первый день войны они отбили шесть атак румын и немцев. Самая страшная была последняя, шестая, когда у Аркадия закончились патроны в дисках, и он впервые стрелял из верного «Нагана». Револьвер не подвел. К концу дня в строю остался только молодой командир и старшина Поликарпов. Погиб Василий Прыгода, посеченный осколками мины, тяжело ранило снайпера Малашкина, под ночь его утащили санитары. Этой же короткой ночью похоронили погибших. Из заставы к утру прислали еще двух бойцов, они были из последнего пополнения, как говорили «необстрелянные», вот их за сегодня и обстреляло. Они рассказали, что передали обращение Молотова о внезапном нападении на Советский Союз гитлеровской Германии и ее союзников. Про этот факт пограничники и сами могли многое рассказать. Задачу первого дня: не пустить врага на нашу землю они выполнили. Вон сколько и немцев, и их союзников сегодня положили. На второй день было отбито еще семь атак, впрочем, Аркадию показалось, что теперь враг стал осторожнее и атакует уже не так нагло, скорее, даже имитирует атаки. Обстреливали артиллерией позиции всего три раза, дважды — только из минометов, и ни разу не прилетала авиация. А вчера — что ни атака, то полноценная артподготовка и три авианалета.

Больше всего политрука беспокоил бой на соседней заставе, он то утихал, то вспыхивал с новой силой. Там мост через Прут! И этот мост противник захочет взять во чтобы то ни стало. Где-то к полудню на его участок заглянули связисты, они сумели наладить прерванную связь с соседями, там ходили дважды вместе со всеми в контратаку, отбили захваченный утром двадцать второго мост. Помогли красноармейцы приданного кавалерийского эскадрона знаменитой Чапаевской дивизии, без них мост бы отбить не смогли. Румыны не ожидали такого крепкого удара, позиции оставили. По хорошему, надо бы мост взорвать к такой-то матери, да приказа все не поступало. Связисты помогли отбить очередную вялую атаку: полтора десятка человек пытались пройти чуть лучше видным бродом (уровень воды в реке стал спадать), получив отпор и потеряв двоих отступили. После этого отправились проверить связь десятой с комендатурой. Ночью вестовой передал приказ явиться к Добрынцу. Командир заставы был ранен, левая рука висела на перевязи, лейтенант сильно морщился, когда делал инстинктивно какие-то движения раненой рукой.

— А-аааа… Политрук… Как там, Аркадий, держишься?

— Отбили тринадцать атак. Потери есть…

— Знаю. — Прервал лейтенант доклад политрука. — Тут такое дело. Мы держимся. У соседей все плохо, и справа и слева прорыв. Немцы отбили мосты, танки прорвались. Мы фактически в кольце. Вот тут и тут, и тут — враг.

Сергей водил карандашом по карте в планшете, показывая позиции противника. Вздохнул.

— Сам понимаешь, тебе защищать наш фланг уже смысла нет. Своих и ребят Михалкова отводишь к заставе, оставь прикрытие, которое будет огнем придерживать врага, но тоже отойдет к пяти часам сюда. Сформируем группу прорыва. У нас много раненых, будем всех выносить. Отдохни пару часов. Ночка предстоит муторная.

Перво-наперво Аркадий вернулся на позицию, прикрывать отход остался старшина Поликарпов. Он был уже дважды ранен, но обе раны легкие, как сказал сам старшина «царапины хреновы», сам себя перевязал, и отходить в тыл к санитарам отказался наотрез. Действительно, его верный пулемет был тем самым «аргументом», о который раз за разом разбивались атаки врага. Казалось, этот человек живет войной, или же работает на войне, так спокойно, обстоятельно и вовремя совершает каждое действие. Политрук смотрел на него, и сам переставал суетиться, начинал действовать осмысленно, понимать, какая команда и какое действие сейчас будут необходимыми. Ночью «кулак», который лейтенант Добрынец решил направить на прорыв, был сосредоточен около бункера, в котором находилось командование заставы. Это укрепление, уже не раз обстрелянное врагом, бункером назвать было сложно. Место было замечено противником заранее, сюда постоянно била вражеская артиллерия. Так что правильно было назвать это место месивом воронок с остатками бетонной коробки типа «бункер». Прорыв лейтенант назначил на пять утра, но отдохнуть никому толком не удалось.

Аркадий только написал письмо матери, удивительно, но он вспомнил о ней только сейчас, когда в суматохе первых боёв возникла небольшая пауза. Письмо было коротким, он писал, что началась война, что он жив, что бьет немцев, и что чести своей не роняет. Написал и про то, что мы обязательно победим, враг будет разбит и победа будет за нами. Спрашивал, куда призвали братьев, как поживают сестры, просил маму не беспокоиться. Он скоро вернется с победой. Внутри такой уверенности не было. Как и не было уверенности, что удастся письмо передать почтальону. Ровно в четыре часа ночи попытка заснуть была прервана шумом боя, который раздавался от развилки дороги, которая поворачивала к заставе. Там был заслон немцев, именно туда собирался направить через час удар группы прорыва командир заставы Сергей Маркович Добрынец, но бой, вспыхнувший ночью, был для всех полнейшей неожиданностью. Немедленно вся группа прорыва была собрана в кулак и пошла в направлении вспышки взрывов и огня, но бой был кратким, горел немецкий броневик, суетились в огне пограничники и красноармейцы, а навстречу атакующим вышел капитан Липатов. Получив ночью сообщение об окружении десятой заставы и прорыве врага на участке его комендатуры, Александр Михайлович нисколько не растерялся. Последний резерв из отрядов укрепления границы — эскадрон кавалеристов направил на ликвидацию танкового порыва, а сам собрал всех, кого только наскреб в комендатуре, хозвзвод, комендантский взвод, легкораненых, и пошел с ними на прорыв к окруженной заставе. Да, бойцы были так себе, но командир был орёл… Ударили по немцу так, что всех перебили. Ночной бой, он такой скоротечный и непредсказуемый. Но как смотрели пограничники на своего коменданта, который лично пошел их спасать!

Капитан выслушал доклад лейтенанта Добрынца, действия которого тут же одобрил. Приказал эвакуировать раненых в комендатуру, а сам собрал всех, кто был строю, и повел отбивать мост, захваченный на участке одиннадцатой заставы. Это была первая атака, в которой Аркадий принимал участие. Он еще раз ощутил страх. Липкий, противный страх, который надо было преодолеть, причем преодолеть быстро, чтобы никто, кроме тебя самого этот страх не заметил, ведь ты политрук, ты должен быть первым, ты всегда на виду. Что скажут пограничники про политработника, который жмется в стороне, трясется перед боем, трусит? Что партия у нас трусливая? Ну уж нет! Такие мысли мгновенно пронеслись в голове парня, как только капитан дал приказ атаковать, чуть-чуть расцвело, на сером фоне черные фигурки врага казались вырезанными из картона, а еще утренний туман клубился поближе к мосту. Он бросился вперед одновременно с другими, короткими очередями стрелял из своего верного ППШ, аккуратно выцеливая противника. Емкий магазин автомата оказался в таком быстротечном бою просто незаменим. Каких-то несколько минут горячего боя в предрассветной тишине, и мост снова наш. Он опять убивал. До рукопашной не дошло, но в этом бою Аркадий стрелял во врага не на дистанции, а почти что в упор, видя перекошенные от ненависти и страха лица, и только пуля могла умиротворить этот звериный оскал, оскал встречного боя. Но на этот раз Аркадия уже не тошнило, пришло какое-то равнодушие по отношению к жизни и смерти. Слишком много смертей за такое короткое время он увидел, слишком много раз должно было разорваться сердце, да не разорвалось, значит, суждено ему выжить и сегодня.

В саду разрушенного бомбежкой дома поутру состоялось оперативное совещание, которое проводил капитан Липатов. Пока Михалков искал взрывчатку, чтобы взорвать мост, но которой на месте не оказалось, остальные командиры собрались в саду под кроной раскидистой черешни. Сначала рассказал, что противник серьезными силами атакует по всей границе, получает отпор всюду, где стоят доблестные погранвойска. Самые тяжелые бои идут в Белоруссии и Прибалтике, жаркие бои в районе Закарпатья. По реке Прут состояние более-менее стабильное, врага пограничники отбивают, причем довольно успешно. Главные удары враг наносит в направлении Бельц и Кишинева. На участке их погранотряда главный удар идет в направлении Бельц, там противника удается сдерживать с большими потерями, самое сложное — это попытки противника овладеть мостами, враги захватили плацдарм и по двум захваченным переправам перебрасывают подкрепления, приходится трудно, сейчас самое главное — лишить противника возможности свободно переправляться через реку. Хорошее — что уже в помощь отряду пришли чапаевцы — 25-я Чапаевская дивизия[10], которая, согласно планам прикрытия, срочно выдвинулась в сторону границы. Поэтому было приказано занять старые позиции и стараться держаться любой ценой. Чтобы усилить как-то позиции десятой заставы, Добрынцу передали оставшихся в строю пограничников одиннадцатой заставы, а участок границы у мостов, которые атаковали румыны и немцы, будет охранять рота чапаевцев, которые были уже на подходе.

Так Аркадий оказался на знакомых уже позициях. Обживал их вместе с новыми бойцами, третье ранение старшины Поликарпова оказалось тяжелым. Его отправили в тыл. Необстрелянных бойцов на заставе уже не было. В темпе отрыли новые ячейки, старые были почти полностью уничтожены артиллерийским и минометным огнем. Утром и вечером наладили подвоз пищи в бачках, так воевать было уже можно. Несколько дней было относительно спокойно. В день по две-три атаки противника, который все еще пытался нащупать слабое место, захватить плацдарм, закрепиться на нашем берегу. Буром румын уже не пёр, эти их телодвижения больше походили на грамотную разведку боем, чем на безумный навал. Получив отпор, мамалыжники (а немцы больше на их участке не появлялись) быстро отступали, явно не хотели нести больших потерь. Зато каждый день пограничники наблюдали воздушные бои, в которых наши летчики с трудом противостояли асам Геринга, но ведь противостояли! Аркадий видел, как падал подбитый Юнкерс «Штука», а наш истребитель возвращался спокойно на родной аэродром. Но чаще всего наши истребители сражались не на равных, один-два против трех-четырех юрких противников, все чаще наши военлеты разменивали свою жизнь на один-два сбитых самолета врага, а то и сгорали под ударом превосходящих его численностью и мастерством противника, и каждое падение советского летчика отзывалось в сердце наших бойцов болью.[11]

Двадцать шестого напор противника стал возрастать, в небе появилось больше самолетов, усилился огонь артиллерии, чаще и яростнее стали атаки пехоты. Казалось, что время раскачки противником закончено, что теперь за них возьмутся всерьез. Действительно, бои стали жаркими, пограничники отражали атаки одну за другой, и стало их уже не пять-шесть, а по доброму десятку в день. И в атаки немцы и румыны бросали не отделения или небольшие группы, а целые роты с артиллерийским прикрытием. Но непрерывные атаки врага разбивались о мужество советских людей, но росли потери, любому мужеству приходится бороться с усталостью. Перебрасывая все больше резервов, враг начал активно теснить пограничников и приданные им части укрепления границы. Всё начиналось уже серьезно. За это время Аркадий трижды чудом разминулся со смертью. На счастье, даже не был ранен. Из его заставы в строю осталось пять человек вместе с ним самим. Почти ничего…

Второго июля враг перешел к массированному наступлению, во многих местах форсировал Прут, успешно продвигаясь к Кишиневу и Бельцам. Четвертого на заставу пришел приказ оставить позиции по реке. Аркадий получил к тому времени легкое ранение в руку, которое обозвал «царапиной», до последнего оставался на позиции. Третьего, накануне отступления, погиб лейтенанта Михалков. Еще второго утром, во время контратаки тяжело ранили, а вечером того же дня, при авианалете убили командира заставы Добрынца. Тогда же стало известно, что оставшихся пограничников отводят в тыл, и из их числа будут сформированы части по охране тыла 9-й армии от диверсантов противника. Постепенно Красная армия откатывалась к позициям 80-го и 82-го укрепрайонов, которые должны были стать основным рубежом, на котором планировали остановить врага, но уже не у Прута, а на берегах Днестра.

Было жарко. Удушливый воздух наполнен дымом от многочисленных пожарищ. Горела подбитая техника, горели поля, горело небо в ярких всполохах трассирующих пуль, которыми поливали друг друга летающие монстры. Казалось, горит и святая земля, по которой приходилось отступать. Остатки двух застав — десятой и одиннадцатой поместились в одну машину. Начало темнеть. Летом ночь приходит быстро, промелькнула, вот тебе и рассвет. Аркадий жалел, что никак не пойдут дожди, кажется, немцы в дождливую погоду летать не будут, будет проще отбиваться от врага.

Он ехал с уцелевшими бойцами. Из комсостава в строю оказались двое — он, и командир отделения 11-й заставы, младший лейтенант Гиви Сванидзе, тот был тоже легко ранен, дважды, но терпел и оставался в строю. В небольшом молдавском городке (или большом селе) Мэрэндени их догнал приказ двигаться в обход Бельц к селу Бируинца, а оттуда, если никого в Бируинце не застанут, двигаться на Флорешты, именно там будут формироваться части охраны тыла Южного фронта. Опять пыль и жара. Жара и пыль.

Флорешты встретили Аркадия той же иссушающим пеклом, клубами застревающей на зубах пыли и очередным авианалетом. Не смотря на отчаянное сопротивление сталинских соколов, немецкая и румынская авиация действовала все наглее и решительнее. Казалось, что со второго числа вражеских самолетов стало больше в два-три раза! Почти под самыми Флорештами пара мессеров атаковала колонну пограничников. Аркадий успел дать команду «Воздух!» и быстро покинул машину. Наверное, им повезло — немцы уже возвращались из нашего тыла, патронов было, скорее всего, кот наплакал, так что обошлось несколькими очередями по кустам, да уничтоженной штабной легковушкой. Аркадий подбежал к горящей машине, в которой должен был ехать капитан Александр Липатов, на счастье, успевший её покинуть. Рядом с ним стоял еще один капитан, комендант первого пограничного участка Федор Михайлович Волков. Они с Липатовым были одногодками, одинаково выбритые, с одинаковыми «ворошиловскими» усиками, на первый взгляд — что два брата-близнеца. Аркадий доложился, неожиданно Липатов обнял его и произнес:

— Вижу, жив, молодец… Ничего мы только воевать начали, зададим еще врагу перцу.[12]

Потом подозвал молодого парня в форме с фотоаппаратом. Сфотографируйте нас, товарищ военкор. Парень, оказавшийся военным корреспондентом газеты «Наш пограничник» в просьбе капитану отказать не мог. Аркадий и оба коменданта устроились, лежа на траве, в метрах пяти от разбитой машины, которую бойцы успели уже потушить. Пока машину оттягивали с дороги, военкор расположил командиров в живописных (по его мнению) позах, сделал снимок, записал адреса полевой почты каждого. Отослать фотографию адресату каждый из военкоров считал своим долгом.

Что было самым сложным в самом начале боев для молодого политрука? Ходить в атаки? Отбивать рвущегося вперед врага? Вжавшись в землю пережидать артобстрелы и бомбежки? Это было сложно, но это было не самое сложное. Сложнее всего было смотреть людям в глаза. Сложнее всего отвечать на вопрос «Почему?». Почему мы отступаем? Почему немец и румын прёт вперед? Почему оставляем в Белоруссии и Прибалтике город за городом? Почему проворонили начало войны? Что делает Сталин? Как мы могли упустить врага, почему не нанесли удар первыми? Где наша разведка? Мы же все сообщали, почему нас никто не слышал? Эти вопросы бойцы задавали в лоб. И эти вопросы были самым сложным испытанием для Аркадия. Человеку, с которым ты идешь в атаку, с человеком, от которого зависит твоя жизнь в бою, врать, а тем более отделываться от него общими фразами не будешь. Отвечать надо честно и четко. А что отвечать? У кого спросить? Политуправлению сейчас не до тебя. Заявление Молотова — общие фразы, которые вызывают еще больше вопросов. И импровизировать надо очень осторожно, а то такое наговоришь, что потом тебя самого к стенке за ответы поставят. И все-таки не отвечать было нельзя.

Мы просто не успели… — он говорил так, понимая, что это единственно возможный вариант ответа. Мы готовились, но подготовить удар по врагу нужно время. Мы старались его выиграть, это самое время. Потому и был подписан пакт о ненападении. Враг напал, разорвав пакт, без предупреждения и объявления войны. Да, готовились бить врага на его земле. Только враг оказался коварнее и опаснее, чем мы ожидали. Теперь остается одно — бить врага, не пускать его на нашу землю, не отдавать врагу ни пяди. Биться так, как мы бились в самые первые дни. Тогда у врага быстро закончатся солдаты, и рваться вперед будет некому. Вот тогда мы и ударим!

Он так говорил, но у самого вопросы и сомнения оставались. И все, что он мог делать — это не давать сомнениям заползти в душу, овладеть собой, надо было оставаться уверенным в себе и в курсе партии, ведь он политрук, комсорг, значит, на него смотрят и на него равняются. И именно это было самым тяжелым грузом в первые дни войны.

Часть вторая

Три сестры

Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава тов. Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

Сегодня, 22 июня в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством… Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне как Народному Комиссару Иностранных Дел заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось. Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей советской большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя тов. Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

(В. Молотов Выступление по радио 22 июня 1941 года)

Глава седьмая. Винница тихо спала

22 июня 1941 года.

Винница тихо спала. Никто ведь войны не ожидал. Может быть, кто-то из военных и догадывался, знал что-то, чего не знали другие, но ведь «Правда» написала, что войны не будет, а кому верить, если не «Правде»? Да, рано утром бомбили Одессу и Жмеринку, рвались фашистские бомбы в Кишиневе и Минске, вражеские полчища рвались захватить Брест, Красная армия отступала, пограничники мужественно пытались остановить врага, но ни в Прибалтике, ни в Белоруссии, ни на Западной Украине, где немцы наносили главный удар, сделать этого не смогли. Война уже шла, но Ребекка Гольдберг еще спала, она была в Виннице, на заочной сессии в родном Винницком пединституте, доучивалась, а что делать? Не успела получить диплом в Одессе, решила закончить образование дальше в Виннице, а то учитель и без диплома о высшем образовании, как-то нехорошо. Остановилась она у родной тети по материнской линии, у тети Софы было двое детей, муж, а еще свекор и свекровь, оба престарелые люди, но что делать? Они жили в небольшой полуподвальной квартирке на Иерусалимке. Их домик был когда-то двухэтажным, но теперь этажей можно было считать что полтора и не более, так глубоко в землю ушла половина их первого этажа. Жили тесно, но дружно. Тетя Софа тоже была учительницей, так что с ней Рива быстро нашла общий язык, муж тети Софы, Яков Меерович, работал в бухгалтерии горисполкома, считался ответственным работником, но при этом большая ответственность и еще больше совесть не позволяли ему занять квартиру комфортнее. Яков был одним из старых партийцев, о которых не стыдно было говорить, что они коммунисты, потому что к коммунизму он относился как к светлому будущему, которое обязательно вот-вот наступит. И детей воспитывал так же: фанатично преданными идее коммунизма, и фанатично честными.

Рива проснулась в восемь утра. Спешить было не к чему. Сегодня воскресенье, сессия была сдана на отлично. Ребекка не признавала другой оценки, не могла даже допустить, чтобы ее оценили другим образом. Молодая учительница ставила для себя самую высокую планку, ну и что, что на заочном отделении, а что, получать знания имеет значение где? Имеет значение только то, кто и как хочет эти знания получить. Последним был экзамен по немецкому языку. Математик математиком, а язык надо было учить. И Рива просиживала ночи напролет над учебником, а потом, сколько дней вместе с лучшей учительницей немецкого, Розой Соломоновной Вайсман, а все для того, чтобы не попасть в грязь лицом. Вот, Роза даже утверждала, что у нее строгое баварское произношение… А что сложного в немецком, особенно, когда ты уже знаешь идиш? Вот и преподаватель пединститута, он тоже сказал, что у нее есть способности к языкам, и, если бы она не была математиком, он предложил бы ей работать на кафедре иностранных языков. Изменить родной математике? Странное предложение.

И девушка умчалась в тесную умывальню (одну на этаж), чтобы быстро умыться и за утренний стол. Вся семья Розенкрицев (фамилия мужа ее тети) была за столом, ждали только ее. По воскресеньям они шли за покупками на базар, продукты закупались из расчета на неделю, две пенсии и две зарплаты на их большую семью было впритык, здорово выручал паек Якова Мееровича, но никогда их семья не голодала и многочисленных родственников, приезжающих в Винницу по делу или за покупками, привечали радушно. Тетя Софа души в Ребекке не чаяла, считала ее талантливой девочкой и все время уговаривала заняться наукой. Мол, с ее умом и работоспособностью ей любые научные свершения ни по чем. Но сейчас было не до уговоров: племянница собиралась обратно в Могилев. Она с мужем уже спешила за покупками на базар, потом обещали детям пойти в парк на аттракционы, все-таки, в городе в школах прошли выпускные, пусть посмотрят на праздник, который будет еще продолжаться все воскресенье.

За завтраком было шумно и весело, галдели молодые Розенкрицы, средние подшучивали над молодыми и над стариками, но никто на их подкусывания не обижался, а старики мудро посмеивались, глядя на шумный галдеж молодежи. Ребекка тепло распрощалась с родными, нагрузилась в дорогу пирожками, и категорически отказалась от курочки, которую ей пытались презентовать на дорогу. К вокзалу, вместе с недолгими сборами и дорогой, девушка добралась всего лишь к десяти. На площади перед вокзалом встретила Исаака Штельвица, учителя математики из первой или второй винницкой школы, Ребекка несколько раз сталкивалась в ним на учительских конференциях, это был очень осторожный, спокойный и умный человек, поражавший точными оценками и отличным владением матанализом. Исаак Мулевич был чем-то взволнован, его взгляд постоянно кого-то выискивал в толпе, ему было пятьдесят семь, но он как-то быстро состарился, выглядел почти на семьдесят. За те полтора-два года, которые Рива не видела его, старый учитель как-то сильно усох, на тонкой шее выдулись толстые жилы, большой нос с горбинкой резко заострился, а волосы, даже брови, стали какими-то бесцветно-седыми.

— Аааа… Рива Абрамовна, здгравствуй, здгравствуй… А я вот своих жду… С таким тгрудом взял билет на поезд… Вейз мир![13] Только бы они не опоздали…

— Здравствуйте, Исаак Мулевич! Как ваше здоровье? Вы на отдых собрались? В Одессу, наверное, так нам с вами по дороге будет… Я до Жмеринки, а там в Могилев.

— Пгростите, Ривочка, вы что, ничего не знаете? — пожилой учитель математики уставился на молодую коллегу, как на пейсохову мацу[14].

Ребекка удивленно пожала плечами и только сейчас увидела, что на предвокзальной площади неожиданно оживленно. Люди целеустремленно двигались к кассам, где уже наблюдалась внушительна толпа. Большинство было какими-то странно возбужденными, Рива не понимала, что происходит и почему такое оживление, но тут старый учитель математики склонился к ней и произнес, очень тихо, но очень отчетливо, вот что значит школьная практика и умение говорить с учениками. Иногда тихий шепот звучит громче любого крика.

— Догрогуша, немцы на нас напали. И еще финны, и еще грумыны. Утгром бомбили Минск, Киев, Львов, Одессу. Недавно бомбили Жмэринку, говогрят, по всей границе бои. Я чудом достал билеты в Хагрков, у меня там гродственники… Шо вам сказать… Азохен вэй![15]

Рива не могла прийти в себя… Не верить? Как? Она точно знала, что так просто математик Штельвиц паниковать не будет. А он именно что паниковал, значит, что-то знает. Что и откуда? Ах да, есть же еврейское радио… Кто-то успел рассказать, но кто и почему молчит правительство? Вопросов было больше чем ответов. В любом случае, молодая женщина застыла в нерешительности, она еще не осознавала всего, что принес ей этот старый учитель, ее коллега, но понимала, что все в мире изменилось, все изменилось в один единственный момент, когда она все узнала.

А у старого математика, видимо, было еще время. Его семья еще не появилась, старый учитель был весь на нервах, это чувствовалось по тому, что он напряженно всматривался в прибывающую на площадь толпу, но при этом не прочь был и поговорить.

— Послушайте меня, вы же настоящая идише коп[16], бегрите всю вашу семью и пегребирайтесь куда подальше. Вы знаете, что тут может начаться? Разве не слышали, что делают немцы с евгреями в Гегрмании? Или вы тоже не вегрите, как этот Моня с Валов? Так он же старый поц[17], он говогрит, что немцы культугрная нация, нация Гейне и Гегеля… Так я вам так скажу, кому это Гегель мешал становиться звэгрем? А на войне все становятся звэгрями… Бегите подальше, за Волгу, за Урал, туда точно война не дойдет. Это мой точный математический расчёт. Ми тоже возьмем своих и куда-то подальше, вот, хогроший гогрод Ташкент… только я вам ничего подобного не говогрил, так?

И старый математик хитро сощурился, ему, кажется, было интересно наблюдать за откровенной растерянностью собеседницы. А что, растерянная молодая женщина разве не симпатичное зрелище?

— Исаак Мулевич, что вы такое говорите, а Красная армия? — Ребекка попыталась найти хоть какой-то контраргумент в разговоре со старшим коллегой.

— Ой, Рривочка, я же не какой-то там ахухим аид[18], я честный стагрик, у которого в голове пока еще мозги, а не овсяный кисель. Если Кграсная агрмия остановит немцев, то, скогрее всего, не здесь и не сейчас. Но я вам этого тоже не говорил. Подумайте сами. Если не здесь, а сумеет там, у границы, то шо вы теряете? А если все-таки бои дойдут сюда, то нам лучше быть от этого дела подальше. Но это чисто мое мнение, и я вам его не говогрил… — в который раз напомнил учительнице об осторожности собеседник.

— Да что вы, Исаак Мулевич, как можно, сколько вы меня знаете… А, вам не страшно вот так все бросать? — неожиданно спросила Ребекка о самом главном. Лицо ее коллеги мгновенно изменилось, он поджал губы, которые стали как-то подозрительно дрожать, и только после того, как собрался волевым усилием, успокоился, ответил:

— Ах, Рривочка, стграшно не бгросать, стграшно оставаться. Чем рраньше уедем, тем лучше буду себя чувствовать в ближайшее время. А вот и мои на подходе, извините, я должен бежать…

Собеседник как-то быстро преобразовался в жуткий энергетический снаряд, который мгновенно разрезал толпу и оказался у небольшой группы уезжающих, состоящей из трех женщин — одной старой, двух помоложе и двух мальчишек достаточно раннего возраста и еще одного молодого человека, чуть постарше и весьма упитанной наружности. Молодой человек пытался что-то возражать, но был быстро прерван вожаком стаи (как вы понимаете, учитель математики таковым и оказался), после чего вся честная компания отправилась к перрону на погрузку.

Через год учителя Исаака Мулевича Штельвица доконают рак и плохое питание. Он умрет в Ташкенте, тридцатого мая, накануне лета, которого он так ждал, но так и не дождался. Рива не раз и не два вспомнит их разговор, это наше человеческое «если бы»… Но ничего не произойдет. Все будет так, как будет, каждый в этой войне пойдет своею дорогой.

Девушка стояла в стороне, недалеко от стоянки извозчиков, которые еще в Виннице не исчезли. Какое-то время она просто наблюдала за потоком людей, потом встряхнулась, ее математический ум требовал какой-то деятельности, она не могла так просто терять время. Тут же решила выработать алгоритм действий, который был бы самым верным в нынешней обстановке. Итак, пусть даже будет война. Что ей надо делать? Конечно же, оказаться в Могилеве, рядом с семьей. Без семьи она ничто. Они без неё ничто, следовательно, надо постараться, чтобы все оказались вместе, тогда сразу станет легче. А для этого надо попасть в Жмеринку. Оттуда уже и в Могилев. Ладно, главное, вернуться. А там будет видно, может быть, доблестная Красная армия отбросит к тому времени врага и начнет бить его уже на его территории.

И Рива направилась к кассам.

Глава восьмая. Семья в сборе

22–23 июня 1941 года.

Выступление Молотова по радио застало ее на вокзале. У громкоговорителей на привокзальной площади собралась толпа народа. Люди затаили дыхания, когда диктор объявил о выступлении председателя совета народных комиссаров. «А почему не выступает Сталин?» — мысль на мгновение возникла в девичьей голове и тут же погасла, когда тревожный хриплый голос Вячеслава Михайловича Молотова выдавил первые фразы: «Граждане и гражданки Советского Союза…».

Люди слушали, затаив дыхание. Кроме этого голоса из репродуктора на площади не было и звука, казалось, даже поезда замерли, не решаясь в такой момент громыхать по колее. Затихло пространство, замерло время, пусть на самое краткое мгновенье, но оно, время, смогло разделиться… Вот то что прошло — это было время до войны, а вот сейчас — это уже была война.

Удивительно, странно, непостижимо, но изменилось одновременно и состояние людей, от испуга, неизвестности произошел переход к какой-то странной суровой решимости, как казалось, каждый для себя принимал в этот момент важное решение… Пусть только кажется, что самое важное решение принимали за них… Каждый, каждый в этот момент решал что-то важное для себя. Говорят, что есть такие поворотные моменты в истории. Да, есть — это когда человек должен решить для себя, что ему делать — бороться или сдаться, стремиться к свободе или смириться с рабством, быть готовым жить или быть уже мертвым. Все это решается в один-единственный момент, а все остальное — это всего лишь дорога, подтверждающая выбор, результат твоего решения. Говорят, что все в жизни можно изменить. Можно, но не всё, не всем, не всегда.

В Могилеве-на-Днестре Рива оказалась только на следующий день, утром двадцать третьего июня. В Жмеринке, ей казалось, что она застряла навсегда. На станции были видны следы бомбежки, воронка на привокзальной площади, дымилось разрушенное складское здание, невдалеке от перрона она увидела наряд ПВО, который обслуживал счетверенную установку пулеметов «Максим». Была возможность рассмотреть их почти что вблизи, да еще на боевой позиции, когда оружие окружено мешками с песком, а вокруг него суровые воины, которые стараются сохранить невозмутимое спокойствие.

Жмеринка была и есть важнейшим железнодорожным узлом на Украине. Тут сходятся дороги с Севера на Юг и с Запада на Восток, тут меняются смены паровозов и тепловозов на свежие, тут располагаются ремонтные мастерские и депо, этот маленький город был настолько важен, что его бомбили в первые же часы войны. Но выбраться в Могилев не было никакой возможности. Ей повезло. Среди рабочих, восстанавливающих полотно недалеко от станции, увидела знакомое лицо. А что было терять? Она пошла туда.

— Валик, Валик! Это ты?

Это был он. Валик Ребекку никогда не забывал. Он писал ей, но обиженная девушка не хотела с ним общаться. За все это время она сподобилась на одно короткое письмо, в котором довольно сухо интересовалась его здоровьем и сообщала, что их коллектив синеблузочников свое существование прекратил. А вот паренек не переставал засыпать девушку письмами, сообщая о своих успехах, тех, которые по работе и по комсомольской части. Валик получил образование путейца, учился хорошо, но небольшая станция в самом Могилеве-на-Днестре была уже не для него. Такие специалисты требовались в Жмеринке, куда он и получил распределение сразу по окончании техникума. Валик очень жалел о том, что расстался с друзьями детства, постоянно вспоминая синеблузочников и Риву, которую, он был уверен, полюбил навсегда. Их разговор получился коротким, смятым, молодой человек спешил, работы было много, но помочь девушке пообещал. Она отправилась ждать на перрон, хотя молодой мастер и просил ее подождать от вокзала чуть дальше — на базарной площади. Но молодая учительница надеялась, что ей повезет, и хоть в какой-то поезд на Могилев-на-Днестре она сядет. Но это «хоть какого-то» не было. Голод заставил ее пойти на базарчик, который был совершенно не таким оживленным, как в обычный воскресный день. Но торговки были на месте. У нее не осталось еды: свои два пирожка она сунула Валику, который работал и выглядел очень голодным, она видела, как тот поделился угощением с товарищами, он всегда был такой — добрая и щедрая душа, вот только какой-то… ах… и она сама себя перебила. Ребекка хорошо знала, что ее раздражало в характере молодого, точнее, моложе ее, парня, которого считала хорошим другом и никем более. Может быть, он и надеялся на что-то, но… её сердце было к нему совершенно спокойным.

Пока она покупала кусочек брынзы и отрез хлеба, как раздался чей-то истошный крик «Воздух!»… Толпа на базарчике стала быстро рассасываться под кроны окрестных деревьев. Рива какое-то время стояла на опустевшей площади, а потом рванула к тем же деревьям, она тоже искала укрытие, но убежала недалеко, когда в небе появились две пары бомбардировщиков с крестами на крыльях. Глухо затявкала какая-то зенитка, к ней присоединился треск пулеметов, от которых на землю стали сыпаться раскалённые гильзы. Кажется, тут еще одна такая же счетверённая установка затрещала, только в другой стороне. Враг не спешил. Спешили зенитчики и отчаянно мазали мимо целей. Но всё-таки их огонь сделал своё дело: немец на рожон не полез. Самолеты сбросили груз, было видно, что не совсем удачно, бомбы легли за станцией, возможно, они не ожидали, что тут так быстро появятся зенитки, но что было, то было. Уже под самый вечер Валик нашел Риву у билетных касс вокзала. Девушка была жутко расстроена и выглядела совершенно вымотанной и уставшей. Парень спешил, она понимала, что у него совсем нет времени, но всё-таки обрадовалась его появлению: не бросил, не забыл. Друг, товарищ и почти что брат по «Синей блузе» тут же потащил девушку в сторону путей. Через несколько минут они оказались на грузовой, где молодой человек потащил её прямо к одиноко стоящему локомотиву.

— Эта бригада идет на Могилев. Довезут до станции. Сейчас им вагоны прицепят. Тебя возьмут. Я договорился. Йонке привет передавай.

Ион (Йонка) Деген был молодой паренек, сосед Валика по Могилеву. Он учился в первой школе, был знатным неунывающим шалопаем. Валик хотел в свое время притянуть Йонку в «Синюю блузу», паренек подавал надежды, был артистичен, пописывал стихи. «Интересно, что из всех знакомых Валентин передает привет именно Йонке…» — подумала Рива.

И тут Валик неожиданно впился в ее губы поцелуем, грубоватым, неумелым, быстрым, как будто воровским. Рива изумленно посмотрела на парня, но тот сделал вид, что ничего не случилось, хотя и был пунцовым, как рак. Помог девушке взобраться на подножку паровоза, вскинул руку в прощальном салюте и, быстро развернувшись, пошел куда-то к громаде депо.

Рано утром девушка была уже дома. Вошла в дверь и обрадовано улыбнулась. Вся семья была в сборе. Раннее утро, но все собрались за столом и пили чай.

— Ривочка! Как мы тебя ждали!

Глава девятая. Семейный совет

24 июня 1941 года.

Он сидел напротив Абрахама, его лицо, всегда спокойное, было на этот раз не просто спокойным, а каким-то отрешенно-безмятежным. Рива внимательно присмотрелась — на диване лежал собранный вещмешок.

— Арончик, когда? — с ходу спросила девушка, оказавшись в большой комнате.

— Сегодня, в полдень должен быть у военкомата.

Вот и Моня сидит с красными зареванными глазами. На ее руках Мэри, она родилась три месяца назад, очень спокойная девочка, вся в папу, вот только теперь видно, что морщится и капризничает.

— Моня, как ты можешь? Все будет хорошо. А из-за твоих нервов вдруг да молоко пропадет? Зачем ты так? — попыталась успокоить старшую сестру. Напрасно. Казалось, что та никого не слышит.

Ребекка уселась за стол, на свое законное место. И мама, и отец выглядели не то чтобы смущенными, они выглядели раздавленными. Они ведь знали, что такое война, мировая и гражданская, они помнили всё это, очень хорошо помнили! А сейчас пришло осознание того, что сейчас их дети и их единственная внучка должны будут на себе ощутить, какое страшное горе свалилось на их нежные плечи! Это осознание делало их жизнь горькой, но что они могли сделать? А как он радовался, когда у старшенькой, Монечки, родилась дочка? Как с нежностью прикасался к этому розовому комку жизни, казалось, ну что тут моего? А уже чувствуешь, что это мое, родное, продолжение моей жизни… И что теперь? А как теперь будет доченьке без ее любимого Арончика? И что понесло его вчера в военкомат? А что, он мог бы по-другому? Не мог бы… И еще не самый старый еврей Абрахам Гольдберг смотрит на настенные часы… ему уже пора. Надо что-то сказать, что-то сделать, что-то решить, но все это после работы. Он поднимается…

— Аарон, ты с нами не один день, даже не один месяц. За это время ты мне и моей Лейзе стал сыном, Моне — хорошим мужем, а Ривке и Эве еще и старшим братом.

Абрахам остановился. Ребекка, угадав по взгляду отца его желание, тут же разлила из графина рубиновое вино по стопкам, которые стояли в готовности на столе. Это молодое легкое вино отец разрешал пробовать даже Эве, особенно по большим праздникам. Отец удовлетворенно кивнул головой, как всегда, средненькая быстрее всех соображала и лучше всех его понимала. Она знала, что мужчина иногда должен выпить, чтобы снять напряжение, что мужчина может иногда и подраться, конечно, Абрахам уже вышел из того возраста, когда силой отстаивал свой авторитет, а по молодости драчуном он был преизрядным, приходилось ему не раз и не два защищать свою честь на кулаках, только когда в его жизни появилась Лейза почти перестал…

— Аарон, будь же ты смелым воином, не бойся ничего. Мы тут, мы тебя будем ждать. Возвращайся с победой!

Все встали и дружно выпили. Абрахам поставил стопку на стол и сказал, уже без такого пафоса, просто, констатируя очевидное:

— Моня, сегодня переезжаешь к нам, нечего вам снимать комнату, и нам будет как-то спокойнее… Все вместе будем — обязательно будет все в порядке. Да и Арончику будет спокойнее, а мама поможет с Мэри…

Отец семейства обнял Арона, подхватил на кухне небольшой сверток, который драгоценная его жена приготовила на работу, после чего быстрым шагом отправился восвояси. По дороге понял, что был собой недоволен. Арончик Кац как-то в их семье не сильно-то и прижился. Он был неплохим мужем Монечке, но при этом к их семье относился немного отстраненно, как будто подчеркивал, что он все-таки Кац, что его род значимее, что ли, нет, он не нарывался на скандал, не был высокомерен, он был какой-то другой, но сейчас он уходил на войну, и что было делать? Говорить ему, что он не совсем наш? Так это же глупости… Пусть все будет так, как стало, что ему, старому еврею, от нескольких теплых слов шапка с головы упадет? А если бы это был его сын? И Абрахам тяжело вздохнул, их с Лейзой сын умер младенцем, сейчас ему бы исполнилось двадцать, он тоже ушел бы на войну. Будь она проклята!

На работе у него сегодня было как-то совершенно нерабочее настроение. Почти в каждой семье был призывник, обсуждали новости, какие могли. Новости были тревожные, а самым тревожным было то, что никто толком ничего не знал. Появился Мойше Абрамзон, он был учетчиком, доверенным лицом директора совхоза. Самого директора не было, его вызвали на какое-то совещание. Абрамзон, которому только-только исполнилось сорок лет был человеком ушлым, но с понятием. Он знал все, что можно было знать и еще чуть-чуть больше, а потому решил, что самым разумным будет на сегодня работников распустить, пусть проводят своих в армию. Тем более, что их единственный грузовик уже мобилизовали на перевозку новобранцев. Мойше Шмулевич подержал их пару часиков в томлении, а потом и отпустил, ссылаясь на временное отсутствие производственной необходимости.

И что теперь было Абраму делать? Идти домой, провожать зятя? Так с ним уже распростился, чего глупее прощаться еще и еще раз, это пусть Монечка его провожает, ей положено. И все-таки это так неудобно, что ли, зять уходит на войну. Но тут же вспомнил, что время-то за полдень перевалило, а ему еще домой добираться, так что придет пока, тот уже будет в военкомате. Так и случилось. Дома мужа ждала только верная жена.

А Лейза была вся не своя из-за предчувствия беды. Любая женщина чувствует тревогу, когда несчастье касается ее семьи, ее родных и близких. Такая женская участь — быть сердцем семьи, а чует именно сердце. Весталки, вещуньи, предсказательницы — все женщины. Так и Лейза чувствовала, что надвигается беда. Большая беда. А тут еще Ребекка рассказала о своей встрече в Виннице. С тем самым учителем математики, как же, вспомнила, он ведь дальний родственник Сони Мулерзон, которая живет в Серебрии, так вот, люди говорят, что война будет долгой и тяжелой. Нет, так-то все говорят, что вот-вот и погонят немца обратно, а вот тихо и шёпотом — совсем другое. И пусть даже только долгой, но надо же как-то жить? И что им делать?

— Абраша! Ты с работы? Скажи, что люди говорят? Когда война закончится? Неужели сюда придет немец? И что нам делать? Говорят, что немцы убивают евреев, разве это правда? Я не могу поверить? Я же знала немцев, они работали на заводе, это были очень спокойные и милые люди, такие обходительные, помнишь, семья Штольцев, или инженер Йоганн Вайсмюллер? Он еще женился на Софочке Кандель? И что теперь? Что они? Как там, в Германии, Софочка? Они уехали еще до Гражданской.

Как только Абрахам вошел домой, как жена забросала его ворохом вопросов. И что он мог сказать ей в ответ? Что? Супруге врать не привык. Мог что-то не рассказать, о чем-то умолчать, что, у мужчины не может быть своих каких-то важных тайн? Все может быть, тайны в том числе. Но врать жене не собирался.

— Лея, что я могу тебе сказать, родная. Ты же знаешь, немец захватил почти всю Европу. Говорят, что бои сильные, что тут, на границе Молдовы их держат, пока граница держится, а потом подойдут части Красной армии и погонят врага прочь. Но, слухи ходят, что всё намного хуже. Но все это слухи. А на слухах далеко не уедешь. На нас ответственность. За всю нашу семью. За наших девочек и за Мэри. Нам нельзя так просто надеяться только на Бога, сама понимаешь, надо быть готовыми ко всему. Денег у нас не так много. Вся надежда на то золото, что осталось от твоего приданного. Знаю, его не так много.

— Да, в голодное время пришлось в торгсин снести, — не без горечи подтвердила Лейза. — Зато все девочки живы!

— Потом чуток удалось скопит, пусть немного, но…

— Да, есть еще… Там.

— Лейзэ, побереги, сейчас это наш единственный актив. Не трать ни на что. Неизвестно, когда это может понадобиться, но использовать надо будет только в самом-самом крайнем случае.

— Сейчас вернуться девочки, у тебя есть чем их покормить?

— Абраша, я покормлю и их, и тебя. Будешь кушать сейчас или подождешь девочек?

— Лучше подожду. На работе не устал. Потерплю. Немного.

Было видно, что мужчина задумался о чем-то важном, но Лейза не отставала от мужа, она рассказала ему (в подробностях) встречу Ривочки с Исааком Штельвицем, учителем математики. Ее очень тревожили страшные предсказания винницкого учителя. А еще ее страшили разговоры товарок, с которыми ей порой времени приходилось проводить больше, чем с мужем. Да, она знала, что это бабские страхи и разговоры, но ей надо было поговорить о них с самым главным человеком в семье. И она была уверена, что тот её услышит.

Глава десятая. Моня

24 июня 1941 года.

Моня никогда не понимала, что значит быть старшей сестрой. Такое впечатление, что в этой семье старшей сестрой была Ребекка. Даже папа ее выделяет между ними, вот она выполняет в доме то, что должен делать сын[19]. Следовательно, она в семье главная после отца, а уже потом мама, а уже потом Моня. Ну, а Эвелина, или Эвочка…. Так младшенькая она всегда младшенькая, самый разбалованный ребенок. Зато она у нас вырастет самая красивая.

Моня задумалась. Они стояли у ворот военной комендатуры, где рядком росли три больших старых тополя, аккуратно выкрашенные ворота с красной звездой. Пост… какие они молоденькие! И какие серьёзные! У каждого за плечом винтовка. Это же и Арончику выдадут, он тоже будет стрелять…. В него тоже будут стрелять! Ей стало страшно и слёзы набежали на глаза.

«Не смей! Не показывай ему, что ты плачешь! Пусть видит тебя радостной!» — что ты, Ребочка, снова раскомандовалась, разве я хочу плакать, это слёзы сами, понимаешь, сами…. Дура я, реву, как корова! Ну и дура! Но вот и мне досталось немного счастья. Мэри, а ещё мой Арончик… Он же самый лучший на свете! Вот сейчас он там, за воротами военкомата, стоит в строю, а мне так хочется обнять его, подбежать к нему, никуда не отпускать, но я понимаю, что не смогу, он уже какой-то не мой, чужой какой-то… Ой, чтобы их распустили, пусть подойдёт и нас обнимет! Куда же они, куда? Может быть подбегу… хоть к воротам, вот, Мэри забеспокоилась, наверняка, хочет кушать. Вообще-то она девочка спокойная, но сейчас кто может оставаться спокойным? Я не могу. Мэри не может, вот, Аарончик пытается казаться спокойным, но он тоже не может. И машет нам рукой, ты видела, Мэри! Он помахал нам рукой! Ривочка! Он помахал нам рукой… Возьми дочку, возьми, зачем даешь мне свой платок, а, мой мокрый совсем, да, спасибо… Реву, как дура… Да я уже успокоилась. Я знаю, что он вернётся. Да, да, дурочка я, я всё знаю… Уже не плачу. Идём…

Господи! Почему ты забираешь его у меня? Вот только-только мы стали жить чуть-чуть лучше, семья учителей, это не так уж много денег, но Арону должны были дать завуча, только в третьей школе, когда-то польской. Какая разница? Мы пожили неделю у моих, а потом… я же всё видела. Нет, отец слова плохого не сказал. Но… как-то не получилось у них, два лидера в одном маленьком доме. Я, может быть, дуреха. Но мы ушли на квартиру. Еще надо было найти! Мне стало добираться на работу намного дольше, ну и что? Зато у нас была своя комната! Её сдавала Роза Давыдовна, старая армянка, добрейшая женщина. Даже то, что она нам сказала, что её не слишком обеспокоит, если у нас появится ребёнок! Как такое отношение не ценить? Я всегда старалась быть мужу опорой и поддержкой. Я же видела, как ему было тяжело! Новый коллектив, он всегда с таким трудом находил общий язык, хорошо, что Иван Трофимович его сразу же оценил и взял на заметку. С первого сентября тот должен был быть уже завучем. Понимаю, пропадал бы на работе, это ведь такой объем работы: быть заведующим учебной частью, это такая ответственность. Но я сказала ему: «Арончик, ты сможешь». Мэри первый месяц доставляла много хлопот, но я старалась, чтобы он их не чувствовал: это моя работа: встать, переодеть, накормить. Мэри всегда хорошо кушала. Это был единственный способ ее успокоить: дать сиську. Фокус: ап! Поела и спит!

Надо помахать мужу рукой… Он видит? Да, он увидел! Как здорово, что он видит, что мы его провожаем. Пусть знает, что мы его любим. Мы — это я и Мэри.

Когда мы счастливы — мы эгоисты. Да, сестры относятся к Арончику, как к своему, родители тоже считают его своим, пусть с оговорками, но любим-то, любим-то его мы с Мэри, я это знаю наверняка, Мэри знает это наверняка.

И тут все обрывается. Следует короткая команда, они все еще в гражданской одежде, Моня вспоминает, что в пиджаке внутренний карман был с небольшой дыркой, а она забыла его подштопать, но уже не исправить, а они, уже какие-то военные, чужие забираются на машину, полуторку, крытую брезентом. Моня понимает, что Арончик, ее Арончик уже отыскал её в толпе провожающих, загремела громкая бравурная музыка, кажется, что-то там про кавалеристов, под эту музыку машина выезжает на тесную улочку, а еще какая-то минута и исчезает за поворотом.

Теперь надо как-то прожить без мужа. К ней прижимаются сестры. Ну да, сейчас надо быть всем вместе. Так проще дождаться. И сколько всего надо сделать. Сейчас вернемся, надо покормить Мэри. Она еще не плачет, но скоро-скоро так захочет есть, что мало не покажется. А кормить где-то в переулке, или на лавочке у чужого дома… Нет, кормление ребенка требует тишины и стен родного дома. Они быстро стали спускаться с небольшого холма, на который выбрался военный комиссариат. Тут недалеко: два поворота, переулок — вот и наш дом.

Пришли девочки. Абрам свою жену уже не успокаивал, получились небольшие посиделки с женским коллективом. Отец говорил о том, что война — совершенно непредсказуемая вещь, что надо настраиваться на то, что все будет хорошо, но и трудностей будет много. И пока семья будет вся вместе, они обязательно смогут все пережить. А просто так сорваться и куда-то бежать, ну… они так не могут. Семья большая. Надо куда-то ехать, а куда и к кому? У Лейзы и у Абрахама все родственники не дальше Винницы. Может быть, сюда война и не дойдет. Он старался быть убедительным, но у него самого на душе было тревожно, но показать это своим девочкам (в том числе и жене) Абрам не мог, все-таки статус главы семейства обязывал. И все-таки успокоить их удалось, за общим столом стали решать, что им делать дальше. Больше всех его беспокоила Моня, правда, была надежда, что Мэри не даст мамочке сорваться, уронить себя в депрессию, необходимость заботиться о ребенке — это великая сила.

Снова голос отца был спокойным, сдержанным, решительным. Всё обговорили, выпили чаю, пошли и перенесли вещи Мони и Мэри со съемной квартиры домой. Монечка заняла диванчик в маленькой комнатке перед большой (гостиной), там же расположили и детскую кроватку, которую Абрам смастерил собственноручно из материалов, которые выписали на работе. Теперь сестры и родители пробирались осторожно мимо тихо сопящей Мэри. Она была на редкость спокойным ребенком и сильно маме не досаждала, спала ночью крепко, просыпалась рано утром, но как только ее кормили и меняли пеленки, как девочка снова засыпала, давая маме еще немного времени на отдых.

Но слишком долго пребывать в радушном расстоянии молодой маме не удалось. Время, закрученное часовой спиралью, раскручивало стрелки главного боя, вот-вот и пробьет их час, час делать свой выбор, час, закрученный в их собственную мертвую петлю. Скоро Моне придется расстаться со многими комплексами и иллюзиями. Война помогает точно расставить жизненные приоритеты, когда шелуха правил и привычек уступает жизненной необходимости. Но эти несколько дней, пока война не пришла в бывший пограничный городок, эти несколько дней позволяют людям оставаться людьми, еще теми, довоенными…

В жизни молодой учительницы был момент, который она вспоминать не любила, но, почему-то именно сейчас вспомнила его. Это было во время практики. Молодая студентка только-только должна была закончить Симферопольский педагогический (который не так давно образовали из Симферопольского университета имени Фрунзе)[20], но перед защитой диплома была отправлена на преддипломную практику в одну и школ небольшого городка Армянска. В тридцатых годах это был даже не город, а Эрмени Базар — крупное село невдалеке от Перекопа, оно было основано переселенцами из Ор-Капу, в основном греками и армянами. Это был торговый центр у ворот Крыма. Сам Армянск (его уже переименовали из Эрмени Базара)[21] был в тридцатых годах скопищем лачуг, в живописном порядке разбросанными вдоль Сиваша в окружении невысоких скифских курганов. Пожалуй, только здание сельсовета да построенная недавно школа говорили о том, что в древний базар пришла современная цивилизация.

Моня никогда не отличалась особой живостью, она была немного медлительна, флегматична, работу свою делала не спеша, но очень основательно, почти ничего не упускала из виду и почти всегда доводила начатое до логического конца. Она была учительницей младших классов, а потому ее спокойствие и невозмутимость была при общении с толпой юрких малюток весьма кстати. Но у этой основательности была и обратная сторона — девушка делала работу медленно, а поэтому подолгу задерживалась на работе.

В тот вечер она возвращалась довольно поздно. Сумерки в Крыму довольно короткие, не заметишь, как вместо дня наступает непроглядная ночь. Идти девушке было недалеко, но путь пролегал мимо базара, который занимал большую часть Армянска. В селе жило тысячи три-четыре народу, в основном татар, греков и армян. Ночь была теплой, идти было недалеко, в руках девушки — тетрадки и книжки. А невдалеке от местного базара, давшего название поселению, за Моней увязалась компания из четверых парней, которые очень быстро окружили проходившую девушку и начали приставать к ней с весьма прозаическими намерениями. Сказать, что Моня испугалась — это было бы неправдой, она очень-очень испугалась, липкий противный страх мгновенно сковал ее, прислонившись к дереву, она пыталась тетрадками закрыть от хулиганов лицо, но то одна, то вторая тетрадка летели на землю, а страх становился все сильнее и сильнее. Парни, то ли армяне, то ли другие, как принято сейчас говорить, «кавказцы» становились все наглее, беззащитность жертвы только распаляла их, а когда та от страха описалась, так вообще почувствовали безнаказанность силы и все дело шло к очень большим неприятностям, но Моню спас тихий хрип пятого, который это время стоял на стрёме… А через минуту, казавшейся ей вечностью, к девушке подбежал милиционер. Заливалась трель свистка, убедившись, что с девушкой все более-менее в норме, милиционер побежал дальше. А Моне повезло — следующий день был воскресеньем, ей удалось прийти в себя, но никому про случившееся девушка не рассказывала.

И вот сейчас, когда машина с ее Аарончиком скрылась из виду, Монечка почувствовала тот самый страх, страх человека, беззащитного перед насилием. И этот страх стал таким навязчивым, отчетливым, сжимающим ее сердце, которое печалилось в разлуке с любимым человеком, что только прижав к себе Мэри, Моня смогла как-то этот страх преодолеть. Но еще долго ее лицо было бледным и испуганным.

Наверное, она сделала правильно, что никому ничего не рассказывала, ни маме, ни сестрам. Это было стыдно, это было грязно. Моня понимала, что этот случай мешал ей встречаться с парнями, она никак не могла решиться ни на что, даже на поцелуй, потому что сразу перед нею вставали небритые морды, она чувствовала запах табака и немытых тел, ее тошнило от приближения мужского лица. Нет, она пыталась… она пыталась завязать отношения, встречалась то с одним, то с другим парнем, но стоило ему перейти какую-то незаметную черту, как ее било от дрожи и отвращения. И только когда появился он, её Арончик… Она хорошо помнила этот день, синеблузников, её Ребекку, вокруг которой увивались местные мальчики, да тот же Валик ей проходу не давал. И при этом постоянно опаздывал на свидания! И тут она увидела молодого парня, он только приехал в Могилёв, тоже учитель. Почему-то её страхи исчезли. Ну вот были они, и их не стало! Она помнила, как пожала ему руку, при этом посмотрела прямо в глаза, серые, с поволокой, она готова была потерять сознание! А он что-то почувствовал, он не хотел отпускать её руку, так и стояли бы, если бы сестра не дернула их, оторвав друг от друга. Всё-таки Ривка бывает такой несносной!

Во-первых, Арончик не курил. Нет, не вообще не курил. Однажды при ней он вытащил папиросу, увидел удивленный взгляд и спрятал ее. На вопрос: «Ты же не куришь?», супруг в ответ пожал плечами и сказал, что иногда балуется, но он заметил еще в первую их встречу, что Моне не нравится запах табака, вот, он и бросил, только очень редко может закурить, очень-очень редко. Действительно, от него никогда не пахло табаком! Никогда! Даже во время их первого свидания она отметила этот факт, как-то внутри, скупо, поставила еще одну галочку в наборе положительных качеств, которые обязательно должны быть у идеального мужчины. А про первый поцелуй? На первом свидании? Ну что вы… На первом — это неприлично. На третьем, если считать свиданием встречу на летном поле в день авиаторов.

Ну как… целовались. Первый поцелуй был очень робким, хотя и в губы. Моня очень боялась, что почувствует вместо лица Арончика, как к ней приближаются небритые вонючие морды, ан нет… ее избранник очень аккуратно брился, и вообще… Он прикоснулся к ее губам, и она ничего не почувствовала! Ну как не вообще ничего, а ничего плохого, отвратительного, страшного. Было просто тепло. Плотно сжатые губы чуть дрогнули, расслабились, даже попытались ответить на это осторожное прикосновение. И ничего неприятного и страшного! Это было поразительно! Настолько, что почти сразу девушка решила, что надо повторить эксперимент. Конечно, никто не собирался доводить до очень тесного контакта. Её воспитывали так, что сначала свадьба, потом уже всё, что прилагается к семейной жизни. Но целомудренный поцелуй, почему бы и нет. Второй поцелуй оказался не таким уж и целомудренным. Впрочем, она сама готова была пойти чуть-чуть дальше того, что могла бы себе позволить. Она была воском в его руках, нет, если бы он потребовал чего-то недозволенного, ну, не так, чтобы совсем недозволенного, но в их семье так было не принято! Так вот, второй поцелуй был совсем не целомудренным. И они целовались и целовались. И не могли друг от друга оторваться. Две недели они встречались каждый день.

Двум учителям всегда найдется о чём поговорить. А двум влюбленным учителям? Они разговаривали. Через две недели стало совершенно ясно, что жить они друг без друга не могут. И ещё… Моня прекрасно понимала, что готова была позволить её любимому всё… но он был настоящим мужчиной и не пытался ни облапать её, ни пытаться слишком уж сблизиться, порушив её девичью честь. Она вся горела, ей никогда не было так хорошо, а когда он произнёс эти самые слова: «Стать моей женой»… Она была на седьмом небе от счастья.

Как долго тянулось время до свадьбы! Как быстро пролетела сама свадьба. Суматоха… Если бы не мама и сестры! Она знала, что они все ей помогут, так и было — свадьба старшей, это был семейный праздник. Каким счастливым выглядел отец! И что они не смогли поделить с Арончиком, неужели её? Моня пыталась разгадать эту загадку. Даже спросила маму. Она обычно из школы освобождалась раньше супруга, успевала каждый день заскочить к маме — перекусить, спросить какой-то рецепт. Лея прекрасно готовила, причем из самых простых продуктов. Моня так не умела, но старалась. Хотела, чтобы у них на столе было только самое вкусное. Мама не раз снабжала доченьку продуктами, отец тоже делился тем, что ему удавалось выписать в совхозе. Так что не голодали. А когда она поняла, что беременна, сказала мужу, так он ее весь вечер носил на руках и не опускал на пол! Он очень сильный, её Арончик, почти такой же сильный, как отец!

А весной появилась Мэри… Вот! Дочка, насосавшись материнского молока (пока что у Мони его было в избытке, приходилось даже сцеживать), мирно задремала, мило наморщив носик. И Моня улыбнулась. Впервые за весь этот долгий летний день. Только улыбка её была очень грустной…

Глава одиннадцатая. Рива

24 июня 1941 года.

Больше всего Ребекку поразило то, как ее старшая сестра собирала вещи мужа. Нет, не ее аккуратность и обстоятельность. Она всегда была такая, ничего не забудет, все сделает предельно аккуратно, нет, а вот эти незаметные движения, складывала рубашку мужа и ладонью ее прогладила, с такой щемящей нежностью, что сестре стало как-то даже неудобно, что подсмотрела это движение. Как будто подсматривала за целующейся парочкой: и приятно, и вроде бы стыдно. Или, вот, сложила портфель и что-то прошептала над ним, как будто поделилась с этой вещью, принадлежащей мужу, чем-то сокровенным о нем. И Рива сталась быстрее помочь собираться, чтобы скорее оказаться дома.

«Почему сестре так повезло?» — думала девушка, она еще понятия не имела, что ждет их впереди, но девушка точно видела, что сестра ее была счастлива с Ароном, пусть они не ходили по городу в обнимку, не демонстрировали свое счастье, как птенцы-юнцы, но они были счастливы и Рива видела это, знала это, чувствовала это. Стоило только посмотреть, как они говорят, как Арончик смотрит на жену, как Монечка, такая неповоротливая, тихая, медленная превращается в живчика и все в ее руках начинает кипеть, как только муж оказывается рядом.

Старшая сестра была интересной молодой женщиной, но красавицей в семье не считалась, красавица у нас — младшенькая, но вот уже старшенькой досталось настоящее женское счастье. И средняя сестра поймала себя на том, что завидует ей. Нет, в этой зависти не было и капельки черного цвета, это была белая зависть, когда хочется такого же обычного человеческого счастья. Мужа, ребенка, удивительного ощущения продления жизни, который возникает только у родившей женщины, но как-то незаметно передается всем, кто находится рядом и готов это почувствовать.

А что у нее? Школа, школа и еще раз школа. Нет, на первом месте, конечно же, семья. Ее семья. Отец, мама, сестры. Риву совершенно не волновало, что Эва растет настоящей красоткой, как ей казалось, счастье не в красоте, вот, Монечка просто симпатичная женщина, отнюдь не красотка, немного кажется угловатой, а ведь как счастлива! Значит, счастье не в красоте? Рива никогда не уделяла большого внимания одежде, а вот Эва будет часами прихорашиваться, мелкота, а уже чувствует свою женскую силу. Чтобы она вышла из дома неаккуратной, да ни в жисть! Девчонка… Для Ривы одежда не имела такого значения, она (одежда, но и девушка тоже) должна быть опрятной, чистой и не слишком броской. Удобнее всего было в спортивной одежде, но ведь в школу в спортивном не пойдешь, только на соревнования. В последнее время Рива серьезно увлеклась волейболом и у нее начало очень даже неплохо получаться. Надо было как-то закрыть тот вакуум, который образовался с распадом «Синей блузы». Кроме занятий спортом Рива начала активно вести в школе кружки математики и физики. Она много читала, благодаря университету имела доступ к серьезной литературе, да еще и присылали ей интересные книги. В последнее время этот ручеек полезной информации иссяк, но молодая учительница не сдавалась. Она пользовалась поездками на сессии в Винницу, чтобы расширять кругозор, тем более, что в институте была очень приличная библиотека, да и областная была недалеко от ее родственников, так что почерпнуть можно было много интересного, а почерпнув, щедро поделиться с учениками.

И вот сейчас этому мог прийти конец. Враг. Война. Она учила в школе немецкий. А потом старалась немецкий развивать, потому что самая интересная литература по математике была именно на немецком. В университете она имела доступ к иностранным научным статьям, да и среди книг по математике, которые она обнаружила в библиотеке одного из могилевских коллег, математика с дореволюционным стажем, было несколько на немецком. Рива попросила эти книги. Чтобы попрактиковаться в языке. Это было интересно. Математические формулы пишутся на универсальном языке, они помогали выловить подтекст переводимых фраз, а уточнения немецких выражений давало ключ к пониманию формул. Это был ее собственный универсальный рецепт усвоения иностранного языка. Прибавьте к этому великолепную память и гигантскую трудоспособность. Вот и получается, что немецкий девушка прекрасно знала, бегло читала, а разговорную практику ей составляла Фаина Рубашкина, учительница немецкого в ее школе. Они не были залихватскими подругами, разница в возрасте была существенной, но Фаине Николаевне очень нравилось то упорство, с которым молодая учительница овладевала иностранным языком. Поэтому обе учительницы частенько задерживались в школе, просто чтобы пообщаться на немецком. Темы они никогда заранее не обговаривали. Один раз тему задавала Рива, другой — Фаина, они даже соревновались между собой, кто выберет тему позаковыристее, чтобы было сложнее, поначалу учительница немецкого раз за разом ставила учительницу математики в сложное положение, но вскоре ее усилия стали пропадать даром, а еще через небольшое время уже Рива ставила перед Фаиной сложные задачи.

А тут получалось, что именно немцы, самая культурная и одаренная нация в Европе идет на нас войной. Это не укладывалось в голове. «И как они там могли выбрать своим вождем Гитлера?» «И что там делают немецкие коммунисты? Куда они подевались?» «Неужели нельзя остановить эту войну?». Такие мысли каждый день возникали в голове молодой учительницы, терзали ее, выбивали из сил. Может быть, она не всегда вопрошала к себе именно такими фразами, но суть от этого не менялась. Война уничтожила привычную шкалу ценностей, сбила мировоззренческие настройки, разрушила привычные культурные штампы. И не только у Ривы… Но мы-то говорим о ней, вот и получалось, что растерянность и нерешительность, которые в первые дни наблюдались у девушки, были вызваны вполне понятными, даже очевидными, вещами.

И только семья, ее семья, оставалась тем камнем, за который ее мозг сумел зацепиться, дабы не сорваться в пучину ужаса и отчаяния, который внушала война.

Рива шла по вечерней улице. Город быстро скатывался в летнюю ночь. Комары, которых у Днестра всегда превеликое множество, по вечерам носились толпами в поисках крови. Настроение было минорное.

— Рива Абрамовна! Здравствуйте!

Ей навстречу шел Йонка Деген. Молодой, вихрастый, невысокий, с живыми черными глазами, чуть грубоватыми чертами лица и веселым озорным характером, этот парень был ходящим складом пиротехники. В нем все бурлило, взрывалось, его поступки бывали совершенно непредсказуемыми. Он был талантлив, как черт, и у него было два пути — в гении либо на самое дно… Правда, преступником тоже мог бы стать гениальным. Но! Дегены были уважаемой семьей! И Йонку ждало какое-то престижное будущее. Его родители были в этом уверены. А сам паренек про это и не думал. Он жил каждым днем, жил, и был в этой своей непосредственности так хорош! Не смотря на свое настроение, Рива заулыбалась!

— Йонка! Добрый вечер! Как поживаешь?

— Это что, такое проявление вежливости, Рива Аб…

— Йонка, мы уже говорили, что вне школы ты можешь меня называть по имени, Ребекка, мы же в «Синей блузе» друг друга только по именам называли.

— Так я же не успел…

— Рос бы чуть быстрее, и успел бы, — пошутила девушка, — ничего и на твое время что-то интересное найдется. Да, тебе Валик Куняев привет передавал.

— Здорово, вы что, его видели? — удивился Йонка. И на его лице тоже появилась улыбка, удивительно, но он с Валиком прекрасно дружили, не смотря на большую разницу в возрасте.

— Да, видела, в Жмеринке, он помог мне до Могилева добраться, в первый день войны.

— Да… — лицо Йонки стало серьезным, — а знаете, Ребекка, он ведь к вам относится…

И парень стал мучительно подбирать такое слово, которое бы соответствовало слову «любовь», но не было именно им, да еще и подходило ко всей этой ситуации. Ребекка опять улыбнулась.

— Йонка, пусть наши с Валиком отношения останутся между нами, разве тебе не говорили, что вмешиваться в чужие чувства неприлично…

— Ну… — засмущался паренек. Потом, уловив, что волна разговора стала все-таки серьезной, добавил:

— А мы послезавтра уезжаем… Нас эвакуируют. Мама говорит, что это ненадолго, но если ненадолго, то зачем ехать?

Рива подала плечами.

— Сейчас многие уезжают. Все-таки идет война. А чем дальше от войны, тем спокойнее.

— А вы не собираетесь ехать? Вот вы же комсомольская активистка, их тоже эвакуируют, так папа говорил.

— Если будет возможность всей семьей эвакуироваться, то конечно же, но пока что такой возможности нет. Мы все тут. Аарона, мужа Мони забрали на фронт. У нас в семье маленький ребенок, как ему будет в эвакуации? Да и не дойдут немцы до Могилева, я уверена.

— Угу… — так же серьезно пробурчал Йонка. Пожал Риве руку и сказал:

— До свиданья, прекрасная Ребекка, звезда на небосклоне Куняева!

И быстро убежал, чтобы не получить щелчка по макушке, которым молодая учительница готова была одарить школьника-проказника.

На этом «проказы» Йонки Дегена не закончатся. Из поезда, по дороге в эвакуацию он сбежит. Припишет себе три года и отправится на фронт, закончит танковое училище, будет командиром танка. На фронте он напишет стихи, которые многие будут считать самыми пронзительными и правдивыми стихами о войне.

Глава двенадцатая. Эва

24 июня 1941 года.

Как быстро они собрались и перенесли вещи домой! А дома папа и мама уже ждут. Перво-наперво стали располагать прибывших — маленькое чудо по имени Мэрион, а потом и Моню. Старшая больше всех суетится, даже как-то непривычно. Обычно она медлительная, спокойная, как паровой каток. А вот Мэри наоборот, сегодня очень неспокойная, старшая постоянно недосыпает из-за нее, надо обязательно вставать ночью и девочку покормить: кушать эта кроха любит, после еды засыпает, вот и сейчас спит крепко, как будто ее ничего не касается.

— Теперь она дома, вот и спит крепко, — это тихо говорит Лейза, мамочка. Она такая хорошая, такая добрая… Это все Арончик, он не хотел, чтобы мы все жили вместе, ну, как-то бы разместились, хватило бы места и ему, и Мэри, только почему-то он настаивал на том, чтобы они снимали квартиру. Глупости — только лишняя трата денег. Так говорил папа. А я всегда помню, что говорят родители. И папа у нас самый умный. Так все говорят. Я слышала, что его хотели сделать раввином, только папа почему-то отказался. Наверное, мама говорила, что он драться любит, с таким характером учил бы других очень-очень доходчиво. Хотя нас никогда не бил. Наверное, потому что мы хорошие и послушные.

Эва не удержалась и подошла к зеркалу. На нее смотрела девочка-подросток, чуть угловатая, но с правильными чертами лица, красивыми глазами, полными губами и ямочками на щеках. Ха! Она точно знала, что красивая, кроме того, считала себя папиной и, особенно, маминой любимицей. Ну и что, что папа выделяет Риву, все равно втихаря от мамы он её постоянно балует, а мама балует втихаря от папы.

А Рива самая строгая. У нее не забалуешь. С ней нет смысла препираться, это Моню я всегда переспорю: та от меня устает, и я могу делать все, чего хочу. А вот Ривка — нет, Ривка не такая. Спорить с нею себе дороже — и голос сорвешь, и сделаешь так, как она хочет. Стальной характер! Не зря ей дают быть классной дамой у самых сорванцов. Ух, завернула предложение, да еще со старорежимными оборотами. А что? Ну чем наша Ребекка не классная дама? А ничем! Она красиво смотрится в строгой учительской одежде, но не дама, она вулкан! А против вулкана не попрешь, вот и приходится подчиняться. Но про себя Эва знала, что обе сестры не упустят момента, чтобы ее хоть чем-нибудь не побаловать. А сколько раз они прикрывали её проказы. Просто потому что так надо!

Эва начала расчесывать волосы. Густые, кудрявые, черные, как смоль, были заплетены в косу, а теперь девочка хотела выйти на улицу, распустив их, пока есть такая возможность. Что ей никак не удавалось — это определить оптимальную (самую красивую) для нее длину волос. Короткие стрижки ей не шли, это в один голос твердили все парикмахеры и парикмахерши маленького городка, а вот слишком длинные волосы требовали тщательного ухода, вот девушка и искала какой-то компромиссный вариант. «Вечно у тебя голова ерундой забита», — говорила ей старшая, только что в этом деле Моня понимает? Вот именно!

Сестры все подшучивали над младшенькой, предрекая ей толпу поклонников, а не понимали, что мальчики Эву не интересуют. Да, у нее вид такой… легкомысленный немного. Ну и что? Ей такой вид больше нравится. Вот и хорошо!

Больше всего молодого подростка волновало ее будущее. Эва точно знала, кем она не хочет быть. Первое — она не хочет быть домохозяйкой. Мама? А что мама? Лейзочка, она ведь всегда при детях и при муже. Да… Маму можно назвать образцовой домохозяйкой, но не реализовать себя? Не добиться чего-то в жизни, не стать чем-то большим, чем просто женщина, просто жена, хозяйка дома? А зачем тогда было революцию делать? Чтобы женщина имела равные возможности, вот! И Эва серьезно собиралась этими возможностями воспользоваться. И мальчики ей в этом были только помехой. Начнут… семья, дети… воспитывай… а работа? Нет, все может подождать… И второе — Эва не хотела быть учителем. Почему? Так вот же пример — старшенькие! У них нагрузки — перегрузки, а что в итоге? Нет, учительствовать это девочке не нравилось совершенно! Она точно знала, что ее призвание лежит далеко от школьного порога. По сестрам было видно, что работа доставляет им массу удовольствия, это да, но при этом и массу неудобств. Конечно, во всем есть свои плюсы и минусы, но такие минусы, как у старшеньких — ненормированный рабочий день, проверка домашних работ, постоянная возня с мелкотой. И тут два пути — либо становиться хорошей женой и плохой учительницей, либо хорошей учительницей, но не иметь семьи. Иначе ведь ничего не добиться! Нет, это точно не ее. Так решила Эва. Итак, она точно знала, кем не хочет быть, теперь осталось определиться со своими желаниями.

— Миша! Ты чего?

Стоило Эве выйти на улицу, а он тут как тут, да еще и подкрадывается так, что и не заметишь! И что ему надо? Прыщавый Мишка Шенкельзон жил около Базара, он был из многодетной семьи сапожника Самуила Шенкельзона, и постоянно оказывал Эве по-подростковому глупые знаки внимания. Сказать, что Мишка Эву раздражал было неправильно, ей льстило, что за ней кто-то вьется, но вот если бы этот кто-то был кем-то другим! Да и рано ей думать о гульках, просто так получается, что о них думается само по себе. Эва была еще подростком, истинная красота которой была еще впереди. Это чувствовалось, женственность была в каждом ее движении, в стремлении выглядеть как можно лучше, одеваться красивее, благо, мама прекрасно шила и могла соорудить любой наряд, а в умении переделать старое так, чтобы оно выглядело новым и даже лучше нового — в этом маме Лейзе не было равных! Но сейчас Эва настроена гулять не была. Гулять нет, но поговорить-то можно? Посмотрим! — решила Эва и уставилась на подходящего парня.

— Эвочка, привет!

— Вот только не надо этого… я тебе не Эвочка! — капризно надула губки девочка.

— Да ладно тебе, не дуйся! — примирительно пролепетал Мишка. — Завтра моих старших, Борю и Изю призывают. Мама уже обрыдалась! Собирает. Пойдешь? Проводы у нас будут, я тебя приглашаю! — с осознанием своей значимости пробормотал Мишка.

— С чего бы это ты приглашаешь? — подозрительно переспросила Эвочка.

— Ну… — парень замялся, не зная, что ответить.

— Мы сегодня Арончика проводили. Бедная Моня, плачет и плачет.

Эва решила потихоньку обойти скользкий опрос стороной. С одной стороны, она любила вкусно поесть, а мама Мишки, тетя Клара, славилась своей выпечкой, она даже на свадьбы готовила, вот и когда Арончик с Моней поженились, без ее помощи не обошлось, но идти туда? Этого еще не хватало!

— Я знаю, видел вас у военкомата, подойти боялся, — уже как-то спокойнее пробормотал Миша.

Наступила тишина, Эве говорить уже как-то расхотелось, паренек помялся, погримасничал, стараясь выдавить из себя что-то путное, но так ничего придумать не смог, его хватило только на то, чтобы спросить:

— Так ты идешь?

— Нет, — коротко ответила девушка и развернулась домой, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

— Пока, — уже еле тихо пробелькотел Мишка.

— Будь здоров! — четко и громко бросила через плечо Эва.

Она шла домой, в семью, туда, где все было хорошо, где ее всегда ждали и любили. А война? Что война? Она ведь где-то там, далеко-далеко! Девочка не понимала, что началось, что эта страшная война перекроит ее судьбу, пройдется катком по ее семье и по ней самой, это для нее война была как-то далеко, где-то там… А если это где-то там, то зачем волноваться? Но это «где-то там» уже стояло у порога ее дома.

Часть третья

Три брата

Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!

Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, — продолжается.

Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы… Над нашей Родиной нависла серьезная опасность.

Сталин И. Выступление по радио 2 июля 1941 года

Глава тринадцатая. Ташкентский закат

22 июня 1941 года.

22 июня запомнился как день очень и очень душный. Было нечем дышать, сердце рвалось из-под простенькой блузы, которую сама и сшила, и все не могло успокоиться. Небо, яркое, по-летнему свирепо сверкало лазурью, и огромное солнце слепило, пылало, сияло, но не было в этом сиянии торжественности и спокойствия, а была какая-то угроза, насмешка, издевка. Днем, почти в самое пекло, на голову обрушились страшные слова Молотова. Люди, собравшиеся у перекрестка, там, где стояли угловатые репродукторы, похожие на черные воронки, застыли в горе и недоумении. А ее сердце сразу стиснуло горем. «Как там мой Аркадий? Он ведь на самой границе? Что там твориться, они ведь первые принимают удар! Боже мой! Только бы он был жив!». И пока люди не торопились расходиться, сумрачно обсуждая услышанную новость, она все шептала и шептала про себя: «Только бы он был жив!».

Но постепенно собравшиеся на площади начали расходиться. Обсуждение новости на русском, узбекском, армянском, идише подошло к концу, все понимали, что произошло что-то страшное, вот только никто еще не понимал, насколько долго продлиться эта ночь войны!

Анник шла домой, но чувствовала, что ноги совершенно не держат, дрожат, было как-то противно от ощущения комка где-то под грудиной, в самом верху живота, тут же набралась слюна, которую пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем успокоилась. Подумав, постояв чуть у высокого глинобитного забора, которыми богаты улочки старого Ташкента, женщина изменила маршрут: ноги сами несли ее в церковь. Встав у иконы Божьей Матери, Анник зажгла свечу — самую большую из тех, что были у служки в церкви, и стала истово молиться. И все, о чем просила она Господа и Деву Марию, и всех святых — это спасти ее сына, политрука красной армии, раба божия Аркадия.

Домой она вернулась немного успокоившись. Все уже знали о войне. Дочки хлопотали, муж сидел у крыльца дома и о чем-то думал, думы его были тяжелыми, как чугунные станины многотонных станков. Арам был человеком немногословным, но и слишком хмурым не был, он любил пошутить, правда, шутил коротко, лаконично, любил повеселиться, но веселье никогда не перехлестывало через край, можно сказать, что он был человеком сдержанным, умеющим держать в узде мысли и эмоции, но сейчас его состояние было совершенно другим. Женщина понимала, о чем сейчас думает муж и понимала, что ничем не сможет отвлечь его от тяжких дум, но хоть попытаться надо было?

— Где сыновья? — отсутствие мальчиков сразу же бросилось в глаза.

Арам тяжело поднял голову, он был в своих мыслях и, казалось, вопрос жены не дошел до его сознания, просто канул в лету, исчез, растворился, как будто никто и не спрашивал ничего, так, какой-то непонятный звук появился, и все. Анник стушевалась. В семье она была главной, но она хорошо чувствовала моменты, когда мужчину нельзя было трогать вообще, и сейчас, судя по взгляду мужа, был именно такой момент.

— Мама, они пошли в военкомат, сказали, пойдут добровольцами на фронт! — это младшенькая, Розалик, прилетела к маме, обхватила руками, прижалась к ней, ожидая привычной ласки. Она автоматически провела ладонью по голове дочери, и только тут до нее дошел смысл сказанного. От неожиданности женщина опустилась на пыльную землю, но даже звука нее смогла издать ее душа. Только слезы безудержными ручейками потекли по щекам.

Пришел густой, наполненный тяжелым зноем вечер, вот-вот солнце спрячется, и жара начнет быстро спадать, сменившись ночной прохладой, солнце в этих местах исчезает быстро, так же быстро исчезает и зной, в это время оживляются чайханщики, на дастарханах чинно рассаживаются аксакалы, посетители медленно и степенно пьют зеленый чай, переговариваясь о важных делах и рассуждая о проблемах бытия. Жара уже почти не ощущалась, когда Армен и Серго появились в доме. Серго был средним из сыновей, Армен — младшим. Надо сказать, что темперамент у сыновей Анник и Арама соответствовал старшинству: Аркадий самый спокойный, уравновешенный, уверенный в себе, сдержанный, немногословный. Серго во многом походил на старшего брата, но его характер был более эмоциональным, он мог позволить себе такие проявления чувств, которые Аркадий никогда не показывал, всё всегда переживал в себе, Серго же мог и обнажиться, высказаться в сердцах, и не всегда эти высказывания были литературные, отнюдь.

А вот Армен был самый беспокойный из всех, он был самым младшим и самым миниатюрным, в тоже время больше всего внешне походил на отца. Вообще, если старшие сыновья во многом взяли в свой характер и черты и отца, и матери, то младший не походил на них совершенно. Он любил поговорить, любил хорошо одеться, показать себя на публике, как-то невольно привлекая к себе внимание, он был чуть излишне шумным и чуть излишне суетливым, но при этом оставался заботливым и любящим сыном. «В кого он пошел характером таким?» — часто думала Анник, но ответа не получала, ей казалось, что она сделала неправильно, когда оставила Армена с отцом в Коканде, не надо было так делать, это могло испортить сына, лишившегося материнской опеки. Но разве могла она поступить иначе? Она вспоминала глаза Арама, когда он расставался с нею. Анник уезжала с детьми в Ташкент, она не могла допустить, чтобы ее старший, Аркадий, ночевал в чайхане, а Арам не мог бросить мастерскую которая кормила всю семью, он смотрел на жену, потом выдавил из себя, преодолевая боль и природную сдержанность: «Ты бы хоть младшего мне оставь, не позорь перед людьми». И она сдалась. Армен остался с отцом. И некого винить, кроме себя, но разве он плохой сын? Нет, хороший… И как всегда, когда мать думает о ребенке, на душе становилось спокойнее, вот только сейчас спокойствие не приходило, и слезы не хотели останавливаться, как ты не пытайся их удержать.

Братья пришли взвинченные, растревоженные, всегда аккуратный Армен поразил растрепанностью одежды и немногословием, в основном, рассказывал Серго, младший же как-то тихо молчал, отойдя в тень старшего по возрасту брата. Мать, которая еще не отошла от слез, появилась в их небольшом дворике только тогда, когда девочки уже накрыли на стол, рассказы об очередях в военкомате, про множество людей, про слухи, которые ползли по городу, уже закончились, отец сидел во главе стола, когда появилась она, встал, подвинул Анник стул, внимательно посмотрел на нее, впервые за все это время оторвавшись от собственных дум.

— Что у вас там… — совершенно бесцветным, лишенным эмоций голосом, спросила враз постаревшая на добрый десяток лет женщина.

— Мамочка, все хорошо, — голос Серго был спокойным, но Анник чувствовала, что это спокойствие напускное, только для нее, сестер и отца, — меня направили в военное училище, буду связистом…

На мгновение у Анни чуть отлегло, связист, это, наверное, хорошо, связист — это не солдат, это не в окопе, это, точно, полегче будет, слава тебе, Господи, что сыну такую дорогу дал, но тут же пришло отчаяние, когда услышала:

— Армена в танковое училище направили, будет защищен крепкой броней…

Это тоже было сказано, чтобы утешить мать. Но утешение не пришло, почему-то вместо него пришло отчаяние. Чтобы не разрыдаться при сыновьях, которые должны были идти на фронт, Анник уткнулась головой в грудь мужа и чуть слышно заскулила. Арам впервые за много лет позволил себе при детях какое-то подобие ласки: он коснулся ладонью головы жены и произнес:

— Успокойся, Аннуш, нам надо быть сильными.

Слова ли мужа подействовали на женщину, почувствовала ли она тревожные взгляды детей, но сумела собраться, встряхнуть себя, после чего выпрямилась, окинула детей почти что спокойным взором, а когда отец разлил вино и произнес, без пафоса, но весомо, уверенно:

— За наших воинов, за нашу Победу!

Анник к этому времени уже совершенно скрыла то отчаяние, что рвалось из ее души. Как же не хотела она отдавать ненасытному молоху войны всех сыновей! Но они ведь сами пошли, добровольцами! Разве можно их упрекнуть в этом? Они — мужчины, они достойны своего отца, нашего княжеского рода!

И только рано-рано утром, когда все еще спали, Анник стояла на коленях в храме и истово молилась Богу, так, как только может молиться мать, отправляющая детей на верную смерть.

Глава четырнадцатая. Матах

После молитвы на душе Анник наступило не то, чтобы спокойствие, скорее, некая успокоенность, она неожиданно поняла, что ей надо делать. Сейчас прийти и зарезать петуха, приготовить, раздать пищу самым бедным соседям, потом, потом надо будет собрать в доме людей — будем провожать воинов в армию, хорошо, что им только завтра отправляться, хорошо. Женщина не думала, что ее обряд с жертвенной птицей отдает чем-то языческим, нет, это был Матах — священный обычай, идущий из глубины веков, принесение в жертву чистого животного. Затем приготовленную пищу раздают больным и бедным. Этот обычай существовал с согласия Армянской апостольской церкви, и именно сейчас Анник почувствовала, что время Матаха пришло, что эта жертва должна быть принесена Богу, и что жертва не будет напрасной.

Когда она подошла к дому, произошло событие, которое укрепило ее в намерении совершить Матах. Перед воротами встретила почтальоншу, еще не пожилая женщина с иссушенным морщинистым лицом и глубокими черными глазами протянула письмо. Она увидела, что это письмо от Аркадия, и сердце ее ухнуло вниз. Дрожащими руками взяла письмо, почтальонша понимающе чуть кивнула головой и ушла. Женщина вспомнила, что она часто подменяла их почтальоншу, уже в возрасте немолодую, постоянно болеющую. Как радовались письмам соседи, когда она приносила, а сколько раз ей читать письма, грамотный человек в их квартале на вес золота. И писать ответы приходилось не раз и не два. Усилием воли Анник разорвала конверт, она понимала, что письмо было написано еще до войны, но ничего с собой поделать не могла, лоб покрылся испариной, только чудовищное усилие позволило развернуть лист тетрадной бумаги. Аркадий писал, что у него все в порядке, что на границе все спокойно, а если что и случиться, то они готовы дать отпор врагу. Интересовался ее и отца здоровьем, братьями и сестрами, ничего особенного, но женщине показалось, что Господь отозвался на ее молитвы, услышал ее, и она быстрым решительным шагом вошла в дом, чтобы выполнить все, что было на сегодня задумано.

Черный петух, браво топтавший курей в птичнике, так и не понял, за что лишился хозяйской милости, был быстро и сноровисто прирезан, выпотрошен и погружен в ведро с горячей водой. Пока Анник готовила жертвенное угощение, дочери начали готовиться к проводам. Конечно, больше всего старалась Нино, но и младшенькая, ее любимица, Розалик, старалась, как могла помогать — в этом плане ее семья была дружной, дети всегда помогали друг другу, а слово мамы или отца было для них законом. Впрочем, вскоре во двор вышел и Арам, по традиции, только он готовил плов, никому не позволяя вмешиваться в это священнодействие. Сейчас мужчина придирчиво осматривал большой казан, в котором должна была готовиться пища, что-то ему не понравилось, он взялся за тряпку и песок и принялся чистить стенки казана, доводя их до идеального, по его мнению, состояния. Он такой был по характеру, пока не добивался идеального выполнения — не успокаивался, его обувь поэтому всегда пользовалась спросом. «Арам делал!» — хвасталась на кокандском базаре торговка новой парой обувки, и ее товарки хорошо понимали, почему она хвастается новой парой, и кто такой Арам, тоже хорошо понимали. Ей понравилась в муже именно эта неторопливость, основательность, внимание к мелочам, когда она, дочка пусть и порядком разорившегося, но все-таки карабахского князя, вышла замуж за простого сапожника, пусть и владельца небольшой мастерской. Вот и сейчас — все будет строго по плану — вычистит котел, потом достанет и будет разделывать мясо, выложив его на стол, потом будет резать овощи, при этом точно ориентируясь на количество приготовленного мяса, а потом будет резать курдючное сало и готовить топленое масло — без топленого масла плов ведь не плов, отмерит и промоет рис, а от риса будет зависеть количество специй. И только приготовив все компоненты мужчина займется приготовлением плова, выкладывая их в котел, огонь для которого уже разжигают сыновья. Приготовление плова — дело долгое, спешки не терпит.

Пока готовился петух, Анник невольно стала вспоминать, как они оказались в этом доме. Когда она с тремя детьми приехала в Ташкент, солнце приближалось к полудню, она напоила детей, тут же, на вокзале, перекусили нехитрой снедью, собранной в дорогу — лепешками с овечьим сыром, вещей было не так уж и много, но их было четверо, так что узлы с поклажей занимали и место, да еще и отвлекали внимание, хорошо, что основной груз взяли на себя сын и старшая дочка. А потом они пошли искать жилье. Женщина понимала, что снять жилье в центре города или недалеко от строительного техникума, в котором учился Аркадий, нереально, точнее, слишком дорого, она не могла себе это позволить. А вот не совсем в центре, ближе к городской окраине, это было возможно. Они прошли уже три улицы и ничего не нашли, когда вышли на эту улочку, как и все остальные, узкую, с высокими глинобитными заборами, за которыми угадывались высокие абрикосовые деревья. В третьем доме ей повезло, пожилая узбечка по имени Мириам согласилась сдать им комнату, комната была небольшой, но имела отдельный вход, часть двора тоже оказалась в их распоряжении, единственным условием было то, чтобы дети не шумели, на что Анник сразу же согласилась. В тот же день она нашла Аркадия, который в чайхане занимался, сосредоточенно читая учебник. Он не сразу заметил маму, а когда заметил, смутился, лицо его стало пунцовым, он даже не нашел слов. Анник тоже молчала, потом подошла к сыну, обняла, и они еще долго молчали, обнявшись. Посетители чайханы затихли, наблюдая трогательную сцену.

— Мама! — наконец сумел произнести паренек.

— Сынок, идем, я сняла комнату, ты должен жить в нормальных условиях, — тихо, но твердо произнесла женщина, которая приехала в столицу ради сына, а в глазах Аркадия наворачивались слезы, он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не разрыдаться, как девчонка, потому что мужчине не пристало показывать свои чувства, но эмоции переполняли его, любовь, благодарность, чувство защищенности, когда материнская забота покрывает тебя, как броней… И как же Анник хотелось, чтобы ее любовь, как броня, покрывала не только Аркадия, но и Серго, и Армена, ведь они вот-вот уйдут из отчего дома.

Во дворе вкусно пахло готовящимся пловом. Матах уже был готов. Пора было нести его по соседям. Они долго и трудно вживались в этот сложный мирок узбеков-соседей. В Коканде их семья жила в армянском квартале, там было намного проще, все-таки все были единоверцами, а когда пришла революция и басмачи (местные баи, собравшие вооруженные банды) стали грабить иноверцев, Арам стал организатором одного из отрядов самообороны, тогда не было никакой советской власти, просто они не могли позволить себя грабить безнаказанно. Такие отряды стихийно возникли в разных районах города, вооружались чем попало, патрулировали улицы, охраняли квартал. Так получилось, что в их квартале именно ее муж стал командиром, люди ценили его основательность, продуманность, умение распорядиться теми немногими средствами, что были в наличии. С оружием было плохо — несколько револьверов, охотничьи ружья, да вечный дефицит патронов. Вскоре люди разных из кварталов стали как-то находить общий язык, появилось что-то вроде плана обороны города, отряду Арама поручили одно из главных направлений — защиту подхода к железнодорожному вокзалу, тем более, что центральная улица, идущая к вокзалу, пересекалась с главной магистралью, на которой они жили. Как только мужчины организовали там передвижную баррикаду, постоянное патрулирование, местные притихли, и в самом городе призывов расправиться с неверными стало намного меньше. А вот залётные банды стали получать отпор. Перестрелки случались ожесточенные. Потом пришли большевики. Отряды самообороны сами по себе стали костяком формирующейся Красной гвардии. Тогда она впервые рассталась с мужем надолго. Его отряд ушел бороться с басмачами. Вернулся муж через полтора года, с тяжелым ранением, по которому был комиссован из армии. Сколько сил пришлось ей потратить, чтобы поставить любимого мужчину на ноги!

Анник прошла по самым бедным соседям, раздав Матах. На душе стало немного спокойнее, конечно, она переживала о младших детях, но они пока еще были рядом, а вот Аркадий уже воевал, эта жертва была принесена ради него. Отныне, каждый раз, получая письмо с фронта, от любого из сыновей, Анник совершала этот обряд, принося в жертву петуха или ягненка, что могла, удивительно, но все трое сыновей вернулись с той войны, вернулись живыми, пусть и израненными, пусть трижды горевшими в танке, но вернулись! Не каждой семье выпало такое счастье! Не каждая мать получала с фронта письма сыновей, а не похоронки! Не каждая сестра, мать и отец могли после войны обнять и расцеловать вернувшихся братьев и сыновей. И кто знает, почему это случилось, может быть, Господь принял материнский Матах, услышал ее молитвы?

Глава пятнадцатая. Проводы

23 июня 1941 года.

Обойдя ближних соседей, Анник не забыла зайти к Мириам. Она, будучи в почтенном возрасте, находилась в полном здравии, во всяком случае, глядя на сухонькую, энергичную, старушку, в движениях которой не было никакого степенства, предположения о немочи беспомощности исчезали сами по себе. Увидев входящую женщину, Мириам быстро обернулась, и подошла, сжимая в руке торбу с мукой: хлеб хозяйка пекла только сама, не позволяя покупать его в магазине или на базаре. Она была рада видеть гостью.

— Салам Алейкум! Что случилось, Анник? — приветствовала хозяйка большого дома гостью. Голос ее не был молодым, но и не было того старческого скрипа, который возникает, когда пожилой человек примиряется со старостью и стремительно теряет интерес к жизни.

— Ваалейкум Салам! — Отвечала та. — Война, тетушка Мириам!

— Горе! Горе! — покивала головой пожилая узбечка.

— Приходите к нам, сыновей провожаю, — произнесла Анник, и потупила взор.

— Обоих? — в голосе тети Мириам зазвучала тревога.

— Да, обоих. Серго получил направление в училище связи, а Армен идет в танкисты.

— Вах, вах, вах! Благослови их Аллах на ратный подвиг! Буду, Анник, дорогая, буду.

Им было тяжело в Ташкенте в первое время. Анник шила, чаще перешивала старую одежду, ее клиенты, появившиеся благодаря той же Мириам, соседи, потом обе появившиеся за первый месяц подруги и знакомые, были людьми небогатыми, а если кто и имел что-то, старался не показывать, времена были сложные. Одежду покупали нечасто, ткань еще реже, к вещам относились бережно, старались вовремя починить, переделать, если уж очень поизносилась. Вся страна так жила. Заработок был небольшим, помогали деньги Арама, пусть не так много, как нужно было, но присылал он их регулярно, без них совсем было трудно. Отношения с Мириам стали складываться сразу же неплохими. Она видела, что семья дружная, спокойная, дети не буянили, были хорошо воспитанными, к ней относились с должным уважением, в ее дворе была тишина и порядок, то, что пожилая узбечка ценила больше всего. С Анник она часто беседовала, женщины, не смотря на солидную разницу в возрасте, нашли и общий язык, и общие темы для разговоров. А разве мало у женщин общих тем? Дети, внуки, мужья, братья и сестры, например. Так, довольно неожиданно, квартирантка сказала, что могла бы разводить какую-то живность, например, свиней, чтобы продавать мясо и как-то прокормить детей. Думала она об этом давно: в каждом дворе было множество фруктовых деревьев, даже порчеными фруктами можно было кормить живность почти девять месяцев. Только боится, все-таки квартал мусульманский. Мириам подумала, потом сказала:

— Дорогая, разводи. Только, чтобы было тихо, чтобы свиней никто не слышал из соседей.

Вот так почти в центре мусульманской улицы появился маленький закуток со свиньями. Анник старалась, чтобы свинки были всегда сыты, тогда от них и шуму почти что не было, слава Богу, хватало еды, да и дармовых, чуть подпорченных фруктов, которые Мириам разрешала собирать в саду, было предостаточно. Звуки звуками, но запахи запахами. Как дети не старались, не чистили свинарник, но в жаркую погоду специфический аромат этого секретного заведения выдавал все их предприятие с головой. Конечно же, это не могло не вызвать возмущение правоверных соседей. Они и пришли. Нет, не к Анник, что говорить с неверной, кто она такая? Они пришли к Хозяйке, к Мириам. Армянка очень скоро поняла, что Мириам пользовалась на улице авторитетом, и еще каким авторитетом. Что-то вроде местного бая, только неприметного. Но слово ее весило много. Разговор с соседям, который она слушала, стараясь не показываться рассерженным соседям на глаза, только подтвердил ее предположения. Мириам вежливо выслушала упреки соседей, которые жаловались на неподобающее, ужас, который не должен быть на улице правоверных, с их требованием выселить отсюда неверную вместе с детьми и свиньями. Потом пожилая узбечка произнесла, весомо и безапелляционно:

— Я ей разрешила!

На этом визит делегации соседей был завершен. Вздохнув, местные аксакалы развернулись и разошлись по домам, не солоно хлебавши. Против разрешения Мириам никто ничего сказать более не посмел. Потом в Ташкент приехали Арам и Армен. Арам продал мастерскую, его здоровье сильно пошатнулось, и теперь работать он не мог уже физически — сказывались старые раны, полученные в боях с басмачами. Анник пришлось теперь снова спасать мужа от верной смерти. Если раньше они жили тесно, еле помещаясь в не такой уж большой комнате, то теперь теснота стала нетерпимой. Она вздыхала, но ничего сделать не могла — денег на то, чтобы купить свой дом, даже часть дома не хватало, а то, на что хватало, мало отличалось от того, что они уже сейчас имели.

И вновь на выручку пришла Мириам.

— Эй, дорогая, дело есть! — так начался тот примечательный разговор.

— Тут неподалеку дом продается. Небольшой. Пошли посмотрим.

— Но у меня денег не хватит, — устало ответила Анник.

— Э! А если так спать будешь, сил не хватит денег заработать. Идем посмотрим. За просмотр денег не берут. Но деньги возьми с собой. Так, на всякий случай, — и Мириам ласково улыбнулась.

Дом оказался неплох — две комнаты, кухня, комната побольше и поменьше, большой двор, сад, все было не так уж и плохо, даже забор недавно подлатали, было видно, что перед продажей хозяева навели немного лоску. Ей дом понравился, но услышав цену, она сразу же расстроилась, понимала, что денег просто не хватит. Да и взять пока не у кого: хозяйка ее не так уж и богата, а ее подруги тоже большого состояния не имеют, еле-еле сводят концы с концами. Но тут за дело принялась Мириам. Авторитетная узбечка сбила цену дома на треть, когда стало ясно, что хозяева больше не уступят, она спросила Анник:

— Что, дом тебе подходит? Вижу, что подходит… Деньги давай.

— Но тут…

— Деньги давай, кому сказала, вай!

Анник отдала деньги, завернутые в ситцевую тряпочку — все, что ей удалось накопить, да еще и деньги, вырученные мужем за мастерскую.

— Ну что, по рукам! — спросила Мириам хозяев дома.

— По рукам, Мириам-ханум! — согласились те, заворожено разглядывая тряпицу с вожделенными деньгами.

— Э, да тут чуть больше половины, — попытался возмутится хозяин дома, благообразный худющий аксакал с длинной седой бородой.

— Остальное отдаст постепенно, частями, — припечатала Мириам…

— Вэй! — попытался возмутиться аксакал, но наткнувшись на твердый взгляд Мириам стушевался, начал мяться, потом выдавил из себя:

— Пусть будет так…

— Хорошо, — удовлетворенно подвела итог авторитетная узбечка, — когда смогут переселиться, давай прямо завтра, а?

И это опять прозвучало не столько просьбой, сколько приказом. Так они оказались в новом доме. Жить было трудно, Анник работала не покладая рук, чтобы отдать долг, стало легче, когда Аркадий начал работать, а когда он пошл в армию, то постоянно присылал матери большую часть денежного содержания, она даже беспокоилась, на что он живет там, в далекой Украине. А теперь она провожала в армию всех своих сыновей. И ладно бы в армию, так ведь на войну провожала, на войну!

Воспоминания воспоминаниями, а работа шла сама собой. Плов уже доходил, дети накрывали на стол, Анник нарезала овощи и мыла зелень, куриное жаркое растушилось так, как она любила, даже молодой виноград-скороспелка, не такой крупный, не такой сладкий, но самый первый из узбекских сортов был на столе, как и ранние яблоки и груши. Не обошлось без сладкой самсы, на выпечку Анник была мастерица, да и дети ее всегда так любили! Конечно, самым главным украшением стола и угощением был плов. Арам принес молодое вино, красное, как рубин, прозрачное, как слеза, он сам делал его, выбирая только ему привычные сорта винограда. Все было просто, но гости не были прихотливы, стол как стол, главное, что они собрались и провожали ребят, провожали на войну. Подняли первый тост за Победу, второй за товарища Сталина, потом выпили за Аркадия, который сейчас сражался с врагом. Затем за Серго, потом за Армена. К пирожкам был приготовлен традиционный зеленый чай, в это время вечерняя прохлада стала спускаться на город, гости чинно пили приятный золотистый напиток из пиал, неторопливо подливая по чуть-чуть, хозяева оказывали гостям настоящее уважение, наливая чай чуть до половины неглубокой чашечки.

Из всех разговоров почему-то Анник врезались слова Ахмета, ее соседа справа. Ахмет Амиранов воевал в Первую мировую, был лихим кавалеристом, его лицо рассекал грубый багровый шрам — след удара шашкой. Да и зубов у него не хватало. Где воевал в Гражданскую, сосед никогда не говорил, Анник подозревала, что был в басмачах, может быть, пересекались они с Арамом, может быть и стреляли друг в друга. Сейчас они сидели за одним столом и ели плов, как положено по обычаю у соседей. Ахмет вдруг ляпнул:

— Вот, молодец ты, Арам, дал детям образование, выучил, умные они у тебя, да! В военкомате это увидели — образование имеют, головой соображают, а не тыква там у них бестолковая. На фронт пойдут командирами, как никак, а не пушечным мясом!

И как заныло сердце от этой глупой и беспардонной фразы!

А наутро Анник проводила сыновей к военкомату. Провожали всей семьей, впрочем, туда пришли и друзья сыновей, людей собралось множество, площадь перед военкоматом бурлила. Пока дети не скрылись за воротами, Анник еще держалась, стараясь казаться твердой, прошептала детям какие-то банальные слова, ничего не значащие, чтобы берегли себя, чтобы вернулись, но нужных слов так и не нашла. И только когда они исчезли из виду — снова разревелась на плече у мужа.

Глава шестнадцатая. На отшибе

22 июня 1941 года.

В семью Майстренков война пришла на день позже. В воскресенье был день рождения Ульяны, отмечали его в узком семейном кругу. С парнями у девушки как-то не складывалось. И не сказать, чтобы она была некрасива — невысокого роста, крепкая, плотная, она имела очень приятное лицо с правильными чертами и чуть дерзко вздернутым носиком и большими карими глазами, в этом вся в маму пошла. Она была полненькой, но не толстушкой, привычная к работе, стеснительная, в ней чувствовалась надежность, крепкая крестьянская сила, уверенность в себе, да и характер ее, как сказал как-то отец, золотой… нет, он не так, он сказал: «Золотые руки, золотой характер, вся в Катерину пошла, мир ее праху»…

На день рождения должен был приехать Иван, но он сейчас глава города, мало что там, человек занятой, вообще в последнее время у них не появляется. В последнее время, особенно после смерти отца, старший из Майстренков вообще отдалился от семьи, даже не то, чтобы возгордился, а как-то отодвинул их в сторону, приезжал, конечно же, приветствовал, но разговоры с ним не клеились, разве что с Ульяной был как-то более душевным, а вот с младшими братьями… холодный, чужой, постоянно делал вид, что чем-то жутко занят и озабочен. И этот его вид больше всего обижал. Надо же, с братьями… и так… Эх…

Вообще, после смерти Архипа все пошло у Майстренков не так, видно исчез какой-то стержень, который держал всю их семью, позволял быть вместе, чего-то добиваться. Жили они на хуторе, недалеко от Бандышовки, считались жителями села. Ульяна не работала, хлопотала по хозяйству. Сейчас весь их дом на ней и держался. Если не она, давно бы все пропало. Могла пошутить, выслушать братьев, наставить на путь истинный, советом помочь, выволочку сделать. А все равно отца не хватало. Было в нем что-то такое, что они, младшие Майстренки утеряли, а найти никак не могли.

Самый младший из братьев, Остап, работал в местном колхозе, был парнем работящим, крепким, упрямым, только характер у него был не в отца — не задиристый, покладистый, мог спокойно выслушать начальство, даже если его попрекали несправедливо, а вот папаня такого никогда не терпел — сразу в драку лез. Правда, стоило начальству прекратить вычитывать подчиненного, как тот снова и снова доказывал свою правоту, пока его не посылало начальство, и не на три буквы, да махнув рукой, убиралось по своим делам. А Остап делал все по-своему. И все начиналось сначала. Но парень был непьющим, а работу делал, что называется, за троих. Поэтому никуда его начальство и не выгоняло. На работящего три воза свалят, а на ледащего — сноп!

Труднее всего было Богдану. Через месяц после смерти отца у него открылась язва, да еще и как открылась — с кровотечением. Правда, сразу отвезли в район, хирург, дай Бог ему здоровья, Исаак Самуилович Бронштейн, сказал, что надо оперировать, но можно попробовать пролечить, раз кровь пошла в первый раз. Парень операции боялся больше, чем смерти, потому согласился лечиться. Его уложили в палату, строго-настрого запретив вставать, так началось лечение. Через две недели стало легче, а дома уже Ульяна стала выхаживать брата, который каждое утро и каждый вечер, сразу же после дойки выпивал по большой кружке свежего парного молока. А еще только ему готовились супы и каши, такие мягкие, какие только мама в детстве им готовила, даже борщ Ульяша умудрилась делать без заправки из кислых помидор, да еще чуток подсолаживала его, так что борщ был всем борщам борщ. Остап такую еду тоже нахваливал, вот только отварное мясо не любил, а Богдан еще до нового года сидел только на вареном, да и потом жареным-печеным не баловался, ему сестрица то отварной курятинки подбросит, то ушицы с отварной днестровской рыбкой, благо, на рыбалку ребята ходили регулярно. В их рационе рыбка была хорошим подспорьем. Всю тяжелую мужскую работу по хозяйству Богдан взял на себя. Не смотря на то, что язва его периодически мучила, особенно вечерами, он работал, как вол. Спасала его постоянная работа сестры. Наверное, трудно представить себе, что может с человеком сделать любовь, особенно любовь бескорыстная, но факт остается фактом, к лету от язвы воспоминаний не осталось. Богдан мог уже иногда и горилочки потянуть, и жареного иногда себе позволить, а пироги он любил с детства, так что Ульяша всегда готовила пироги с хорошим запасом: пироги она делала, точь-в-точь, как мама, длинными, на все деко, пироги получались пышными, начинки было немного, но легкое душистое тесто делало их вкус просто изумительным. Лучшим отдыхом для Богдана было сесть с кружкой молока и цельным пирогом на лавочку около дома и наслаждаться любимым вкусом и приятным отдыхом.

В воскресенье, с самого утра, братья ушли на покос. Перекусили там же: сало, луковица, кусок черного хлеба и пироги с сыром. Вернулись под вечер, довольные, уставшие, нагулявшие зверский аппетит. А Ульяна уже накрыла на стол. Накануне Богдан выловил на Днестре три довольно крупные красноперки, тут такую рыбу считали благородной, так что была уха, пироги с мясом, с грибами и картошкой, сало — копченое и просоленное, квашеная капуста и огурчики, свежие огурчики уже поспели и сразу на стол, рассыпчатая праздничная каша из трех злаков, этот старый рецепт еще от прабабушки переходил с в их семье по женской линии. Были и сладкие налистника и рисовая молочная каша с изюмом, все то, что любили братья. В центре стола красовалась бутля с прозрачным самогоном, настоянном на травах.

Сколько раз удивлялся, видя, как в картинах показывали самогон в виде мутной белесоватой жидкости, ну-ну, такую сивуху на Украине делали разве что на продажу нечистоплотные бутлегеры. Настоящий украинский самогон всегда был хорошо очищенный, как слеза, качеством превосходил казенную водку, правда с запахом, ну тут, куда деться. Сахарную и пшеничную от бурачанки отличить можно было всегда и именно по запаху. А чтобы запах ушел, настаивали готовый продукт на травах, зубровке, например, хорошо шла калгановка, про ягодные виды даже и не спрашивайте меня: малиновая, клубничная, смородиновая, да разве всего перечислить, у каждой хозяйки был свой любимый рецепт настойки. Помниться, как в сельсовете одна дамочка охарактеризовала односельчанина: «А з цього й податків не візьмеш, такий ледащо, навіть горілку лінується вигнати, купляє вже готову»![22] По ее мнению, если человек самогонку не делает, ленивее его разве что корова.

Видя, как проголодались братья, дядьку Гната решили не ждать. Выпили за именинницу, и тут же братья набросились на еду, Ульяна смотрела на них так, как смотрит мама на детей, получая несказанное удовольствие от того, что детки с аппетитом едят то, что она приготовила. Свою нерастраченную материнскую любовь девушка перенесла на братьев, тем более, что они пока были не семейными, правда, Остап, поговаривали, поглядывал на Марусю Самойлиху, та работала в колхозной конторе, девка была справна да с характером покладистым, но младшенький что-то робел, гулял с Марусей, но предложение делать как-то боялся. А вот Богдан от женского внимания старался оставаться в стороне, да и его постоянно сумрачный, нелюдимый характер девушек отпугивал, а уж как начнет он о чем-то там рассуждать, так разве какой девице его заумствования нужны? Им бы кого попроще, попонятнее. Так пока братья и были при сестре. Поели, выпили. Пили Майстренки умеренно, был бы тут дядька Гнат, он бы им попенял, тот выпить любил, недаром его прозывали Гнатом Горилкой. Да все равно, братья на себя наседать не позволяли, пили не больше чем могли и напиваться до чертиков — это увольте, сестричка никогда такого не помнила, чтобы кто-то из них валялся без сознания от клятой горилки.

За столом говорили о привычных делах, о молодой коровке, о перспективах урожая, о выдавшейся погоде, сено хотели успеть убрать пока дожди не пришли. Остап рассказывал о делах колхозных, Богдан о рыбалке, Ульяша пару раз о своем хозяйстве, хотелось ей еще кролей завести, тем более, что в селе дед Пройдыхвист племенного кроля продавал и пару крольчих, говорил, что у тех вот-вот приплод намечался. Братья тут же порешили, что такой подарок сестре на день рождения самое то будет. Богдан сразу прикинул из чего сделать крольчатник, пообещал с самого утреца этим заняться, а Остап должен был заскочить к деду Пройдыхвисту и обо всем договориться. На этой праздничной ноте семья разошлась спать. О том, что началась война никто был ни слухом, ни духом.

Глава семнадцатая. Черные вести

23 июня 1941 года.

Гнат Горилко появился у их ворот ровно в шесть часов утра. Казалось, что время не властно над этим человеком — он выглядел таким же, как и пять-шесть лет назад, ну да, куда ж ему еще дальше-то стареть? Сухой, сморщенный, сгорбленный, пропитавшийся запахами несвежего тела и самогонными испарениями, дядька Гнат был в своей повседневной одежде — не слишком-то и опрятной, с рваными заплатами, да еще и в кирзовых сапогах, не смотря на летнюю погоду. Удивительно, что его лошадка, Ганька, выглядела полной противоположностью Гнату: она была откормлена, лоснилась вычищенными боками, а грива была аккуратно расчесана. Да, за лошадкой он ухаживал, это было очевидно.

— Добрий ранок, дядь Гнат, нема на вас твердої жіночої руки![23] — поприветствовала гостя Ульяна.

В селе встают рано. В это утро молодая женщина проснулась в полпятого, у нее было так много дел, что спать дальше просто смысла не было. В курятнике орал петух, словно недорезанный, где-то на горизонте начинало светлеть, еще чуть-чуть и утро полностью будет в своем праве. Быстро накрыла на стол, слава Богу, после вчерашнего торжественного ужина много еще чего осталось, только вот капустки квашеной достала свеженькой да покрошила в него зеленый лук, который быстро поутру сорвала с грядки. Братья встанут сами, они тоже пересыпать не будут, да и не пьют они столько, чтобы поутру дрыхнуть без задних ног. Все работу свою утреннюю знают: почистить в хлеве, наносить воды, да мало ли работы на крестьянском подворье? Поставила греться воду, разогрела на плите пищу скотине, даже успела накормить всю живность, да и сама немного перекусила, она как-то с утра всегда не очень хотела кушать, не слишком много ела в обед, который был похож на небольшой перекус: схватит за обедом кружку молока да кусок хлеба, ну и ладно, а уже вечером, за ужином, могла позволить себе поесть вдоволь. Братья проснулись в пять, перехватили из того, что было на столе и тоже занялись хозяйством. Остап уйдет в семь, к восьми на работе, как штык, а ему идти до конторы сорок минут, это если очень-очень спешить да по хорошей дороге. А вот и Богдан все неотложные дела закончил, он такой, он быстрый, теперь собирает материалы на крольчатник. Потащил какие-то бруски, примеряет, вон, сетку нашел, она старовата, но сгодиться, кроли, чай, не крысаки, чтоб сетку железную перегрызать. И тут как раз подъехал старик Горилко.

— Доброго ранку, Ульяша, с днем народження тебе, а шо хлопці твої роблять?[24]

— Дякую, ми вас вчора чекали, на жаль, не було… А хлопці ось вони, вже йдуть, що їм зробиться, повечеряли вчора, а зранку вже та по роботах, хто куди.[25]

— Та ви шо, нічо не знаєте?[26] — Гнат вытаращил на подходящих парней глаза. По их физиономиям понял, что и вправду, ничего не знают. Радива у Майстренков не было, вчера никто никуда не ходил, вот так и добираются новости в украинскую глубинку. Братья вежливо и с достоинством поприветствовали боевого друга отца. Тот окинул их всех тяжелым взглядом и произнес:

— Оце ми в таку халепу вскочили… Війна. З германцями війна. Вчора по радіво Молотов промовив, що в чотири години ранку на нас напали. Бої йдуть по усіх границях. Отакої нам хлопці та дівчата. Уля, я тобі подарунок привіз, ось, забирайте.[27] — Гнат видел, как ошалели от вестей Майстренки, потому постарался перевести разговор совершенно в другую плоскость. Под тревожные взгляды братьев он с кряхтением стал стаскивать с возка тяжелый мешок, но тут опомнился Остап и бросился на помощь старику. Они стащили мешок и поставили его на землю.

— Що там?[28] — еле-еле нашла в себе силы спросить Ульяна.

— Та це сіль, беріть, як раз стане в нагоді.[29] — Гнат усмехнулся. Он понимал, что молодежь, которая не видела и не помнила войны, еще не понимает, что тут и к чему.

— Та навіщо, дядьку Гнате, в нас ще майже мішок є,[30] — попыталась возразить Ульяна, но Гнат сразу же заговорил властным тоном, не терпящим возражений.

— Під час війни сіль — це найбільший скарб, я це знаю, ви мене слухайте! А ти, Богдане, поїдь в місто, візьми ще декілька мішечків, та ще й мило, скільки здужаєш купити, купуй, теж згодиться, сіль та мило заховайте, це я вам кажу, бо знаю, що треба робити, був би Архип живий, казав би те саме, а тепер я замість нього.[31]

— Та чи треба, дядьку Гнат? Наші зараз як вдарять німця тій й покотяться назад, будуть драпати аж до Берліну, Червона армія їм відразу так відшмаляє, через пів року війна скінчиться![32] — это подал голос Остап.

— Ти, Остапе, послухай мене, я з германцем воював, і у нас, і під Верденом, ми з твоїм батьком багато що бачили. Германець воїн справний, його побити складно.[33]

— Та все одно лупцювали його, еге ж?[34] — снова Остап постарался вклиниться в монолог Гната, тот в ответ только поморщился, как будто ему вместо водки налили стакан плохонького уксуса.

— Лупцювати то лупцювали, еге ж… Тільки й він нам ляпасів надавав, поки ми його бити навчилися. Германець він по науці воює, все в нього продумане, все є. Складно було, важко! Я впевнений, зараз теж буде непереливки. Так, всипемо германцю перцю під хвіст, але й нам буде ой як важко. Так що війна не на пів року, мабуть, що й не на рік. В будь-якому випадку сіль їсти не просить, стане у нагоді. Богдане, а про місто не забудь, скупися там, якщо треба, грошей дам.[35]

— Ні, дякую, дядько Гнат, справимось, поки що грошей вистачить,[36] — Богдан, в отличии от брата, был задумчив, было видно, что его мысли совершают тяжелый оборот, пока же он не разобрался в мыслях, то ничего говорить не будет, он был человеком обстоятельным, старался все продумать, ему бы еще твердости характера, был бы точь-в-точь как Архип.

— Ну, той добре. Вибачте, я поїду, якось потім зайду, чарку за тебе перехильну, Уля, бувайте![37]

Гнат Горилко легонько тронул поводья, и его Ганька неторопливо поплелась от подворья Майстренков по направлению к Бандышовке. Видно, у старого друга семьи действительно было много дел, раз приехал он почти трезвый, да и видок был настолько озабоченный, что было ясно, к войне он отнесся со всей возможной серьезностью. И сама черная весть, и вид дядьки Гната принес в семью Майстренков сумятицу. Застыла, не зная, что делать, Ульяна, внезапно потеряв силы, присела на краешек лавочки, сложила руки, вот-вот, гляди, запричитает, расплачется. Застыл с вилами Остап, Богдан уставился взглядом на облако, одинокой кучей застывшее прямо над горизонтом. Чем-то это облако мешало ему, какая-то важная мысль ускользала от его сознания, но что за мысль, Богдан никак не мог уразуметь. Удивительно, но именно он первым пришел в себя.

— Так, сьогодні нічого не вирішити. Я поки що закінчу крільчатника, Уля, в тебе справ багато, рухайся. Остапе, як на роботу підеш, в конторі взнай, що сталось, ще й точніше, не забудь до діда Пройдисвіта зайти, гроші дам, на зворотному шляху захопиш кроля та крільчих. Ось що, візьми підводу, тобі зручніше буде, а я завтра вирушу у Могильов, зайду до Івана, він у нас влада, він повинен щось знати. А там вже й міркувати будемо, що робити.[38]

— А на базар заїдеш?[39]

— Скуплюся обов'язково,[40] — ответил Богдан сестре, та утвердительно кивнула головой. Война войной, а работа стоять не будет, в крестьянском хозяйстве упустишь минуту — весь год потом голодать будешь.

Остап засобирался на работу, Богдан пошел доставать инструмент, чтобы к приезду брата крольчатник был готов. Ульяна знала, что крольчатник будет что надо. Остап мог сделать что-то на скорую руку, как-нибудь, чтобы отстали от него, особенно если был чем-то увлечен. Брату и сестре надо было периодически поглядывать за младшеньким, чтобы не халтурил, тогда он делал все справно. А вот Богдану ничего такого не требовалось, он всю работу делал аккуратно, может быть, даже слишком аккуратно, но такова была его крестьянская натура, раз взялся — делай на совесть, чтобы стыдно не было, чтобы не переделывать по пять-шесть раз. Этого (переделок) Майстренко терпеть не мог, поэтому и сейчас работа спорилась. Так что к приезду брата новенький крольчатник стоял на выбранном Ульяной месте, готовый принять переселенцев. Под вечер приехал и Остап, переселенцы торжественно (за уши) были внесены в новое местообитания. А вот по поводу войны младший никакой ясности не внес. Из района привезли газету с выступлением Молотова по радиво, срочно напечатанную, Остап ее сумел вырвать, на всех газет не хватало, но что-то понять из напечатанного сообщения было сложно. И это тревожило больше всего. Богдан хорошо помнил. Как отец однажды сказал, почему-то по-русски: «О победах трубят, о поражениях молчат»! И эта фраза отца постоянно сегодня всплывала в его памяти.

Глава восемнадцатая. Иван

24 июня 1941 года.

Быть председателем горисполкома очень непросто. Особенно в такое непростое время. Ну и что, что городок маленький? А ответственность все равно большая! В последнее время Иван Майстренко стал чаще прикладываться к оковитой, но позволял себе это только после работы, когда приходил домой и мог позволить себе расслабиться, полагая, что там он недоступен всевидящему оку товарищей из органов. Впрочем, иллюзиями себя Иван Архипович не тешил, а потому даже дома не позволял себе в словах ничего лишнего. А, думаете, легко быть вот так, постоянно начеку? Говорят, самые-самые профессиональные разведчики проваливаются из-за того, что им надо с кем-то поделиться сокровенными мыслями. А он, Иван, никакой не разведчик, обычный чиновник, каких тысячи.

В семье Майстренков Иван был самым старшим сыном, он родился еще до войны, как и Богдан, а вот потом, как отец вернулся из-за границы, появились Ульяна, Антон и Остап. В гражданскую, когда отца не было дома, двенадцатилетний пацан прибился к отряду красных, стан чем-то вроде сына полка, ходил в разведку, прикидываясь сиротой-попрошайкой, пару раз чуть не попался, да умел косить под дурачка. Так всю гражданскую провоевал, повезло. Дважды их отряд был разбит, а как ушел из бойни под Варшавой, до сих пор вспоминал с содроганием. Из их полка тогда вернулось сотни полторы, кто погиб, кто потом сдох от голода в польских концлагерях. Война дело жестокое, даже слишком. В двадцать пятом Иван демобилизовался из армии. Время было сложное, ему предложили идти на курсы красных командиров, но Иван видел, как живут краскомы, перебиваясь с хлеба на воду, а у многих жены занимались проституцией, чтобы хоть как-то прокормить семью. Подумав, решил вернуться на Украину, там все-таки не так голодно. Да и родные. Застал семью с пополнением.

Гражданская война расколола семьи. Это правда. Брат шел на брата, сын на отца. Почему-то Архип был единственным, кто встретил сына не слишком приветливо. Нет, батя, вообще был человеком, который не слишком ярко проявлял эмоции, когда Иван вступил на отчий порог, обнял его, но было видно, что красноармейская форма как-то отцу неприятна. А еще, еще крестьянский труд, которым занималась вся семья Майстренков, повоевавшего Ивана не слишком-то привлекал. Он уже знал, что есть другие, не столь тяжелые, способы зарабатывать на жизнь. Немного погостив у родных, размявшись в ежедневных хозяйственных хлопотах, Иван решительно направился в город. Мать плакала, отец попрощался сухо и холодно, Уля и Богдан — с явным сожалением, только младшенькие носились по двору, не слишком понимая, почему их брат, привезший гостинцы, куда-то там уезжает. Еще в армии Иван вступил в партию, его партийность никого в семье не смутила, даже отец ничего не сказал, хотя, Ивану казалось, что вот-вот что-то скажет резкое, нехорошее, да нет, Архип молчал, пусть и казалось, что с осуждением, но кто отца знает. А вот в районе его приняли хорошо, дали небольшую должность при райсовете, так постепенно Иван стал двигаться по линии советской власти. Он прошел обучение в партийной школе, благополучно избежал компаний по очистке рядов, трудился прилежно, был исполнительным, изобличал врагов, клеймил, кого надо было заклеймить, ни с кем не сходился, ибо подружиться не с тем человеком было себе дороже. Начальство чтил, так как без чинопочитания что при царе, что при советах было никак нельзя. В тридцать девятом Иван Афанасьевич Майстренко резко пошел на повышение. В конце сорокового стал председателем горсовета Могилева-Подольского.

А вот с личной жизнью у старшего из братьев Майстренко было неладно: он был еще холост. Причин этому было множество: и природная осторожность Ивана, который предпочитал никого к себе в душу не пускать, тем более женщину, и несколько горьких неудач в попытках устроить личную жизнь еще в бытность молодым парубком. Одна из его временных подруг наградила его венерической болезнью, хорошо, хоть не сифилисом, доктора бойца подлечили, но посоветовали (в шутку) член завязать бантиком и никаких половых контактов. И только на гражданке, демобилизовавшись, Иван попробовал найти себе женщину. Удача пришла в тридцать шестом, когда уже и не надеялся. Катерина была вдовой, детей ей Бог не послал, жила постирушками да подторговывала на базаре, если было чем, иногда подкидывали товар знакомые контрабандисты. Конечно, как только появился в ее жизни мужчина, базар и постирушки ушли на второй план. Даже небольшой чиновник имел возможность прокормить не только себя, но и женщину. Теперь вся жизнь Катерины крутилась вокруг мужа. Это было ее привычное существование: в детстве ее мир и все хозяйство крутилось вокруг отца, потом все силы свои тратила на первого мужа, железнодорожника, который надолго стал центром ее вселенной. Гражданская забрала мужа, будучи беременной, подверглась групповому изнасилованию петлюровцев во время еврейского погрома, ну и что, что была не еврейкой, попалась под руку… Выкидыш. После этого врачи сказали, что детей у нее не будет. Поставила было на себе крест. А тут такое дело… Иван женится на Катерине не собирался, он хотел иметь детей, но про это женщине не говорил, жили вместе, гражданским браком, ну и ладно. Зато обстиран, выглажен, накормлен, в постели ублажен и никакого риска. Катерина была не красавицей, но ему-то красавица зачем? Головной боли и так хватало.

А теперь, как только объявили о войне, этой самой головной боли стало значительно больше. Впервые за последнее время ему стало не до выпивки. Конечно же, он поначалу растерялся, звонил в область, правда, как только получил первые инструкции, сразу же успокоился. Потом было совещание у первого секретаря горкома, они проводили его вместе с первым секретарем райкома, кроме партийных и советских руководителей там были и военные. Работы сразу стало выше крыши, так Иван Майстренко никогда от работы не бегал.

Ночью удалось поспать два часа, да и то, не дома, а в исполкоме на диване. Хорошо, поутру Катерина принесла теплую еду и выглаженную рубашку. Она попыталась было запричитать, по глупой бабской привычке, но Иван шикнул на нее, сказал, что на обед не придет, оставил себе на перекус пару кусков хлеба с салом и два малосольных огурца. А вот ужинать, если не придет, попросил принести сюда. Катерина, аккуратно вытерев слезы платочком, забрала пустую посуду и вышла из его кабинета. А Иван тут же включился в работу, совершенно забыв о ее существовании.

Конечно, нарастала усталость и раздражение. Опять поспать почти не удалось. Пару раз перекемарил, по пару часов, да разве ж то сон. А тут еще поутру появился Богдан, братик, вот уж кого не хватало! Из его братьев самым нормальным был Остап, Антон, пока не пропал, был каким-то святошей, очень уж религиозным, мамашино влияние, а Богдан слишком уж носился со своей украинскостью, буржуазным национализмом попахивало, Иван пару раз провел с ним работу, объяснил, что если что, от органов он его не спасет, а тот еще и его утопит, вроде бы успокоился, но вот и сейчас, вошел и стал бубнить приветствия на ридний мови.

— Богдан, ты в государственном учреждении, разговаривай на государственном языке.

Неожиданно, брат не стал перечить, говорить, что государственным тут является украинский язык, а перешел на нелюбимую им «москальську мову».

— Здравствуй, брат! — он говорил на русском спокойно и легко, так же, как и на украинском, его стремление говорить только на украинском, было только формой упрямства и фрондерства, Иван в этом опять убедился.

— Здравствуй, Богдан, что у тебя? Извини, брат, не смогу тебе времени уделить, дел по горло.

— Понимаю, скажи, что слышно? Что нам делать?

— А что делать? Красная армия ведет бои по всей границе. Отшвырнем врага и начнем наступление на Берлин. Товарищ Сталин сказал, что Красная армия самая наступающая армия в мире! Так что делайте, что делали. Инструкции придут, все указания получат, будем воплощать указания партии и правительства в жизнь. Война, дело неприятное, но мы победим! А сейчас извини, времени нету…

Почувствовав, что как-то переборщил с лозунгами и повел с братом себя как-то не по-семейному, добавил:

— Я уже две ночи в исполкоме ночую, спал шесть часов за двое суток, вымотался, а работы еще непочатый край, извини, Богдан, что делать… Да, деньгами помочь? — И он сунул в руки Богдану несколько бумажек, которые собирался дать Катерине на продукты, да забыл, они так и лежали на столе, теперь вот пригодились. Неожиданно и для себя, и для брата, Богдан от денег не отказался, в его кармане, кроме записки с перечислением соли, мыла и спичек, лежал дополнительный список самого нужного от Ульяны.

— Прощавай, брат, — произнес Богдан.

— Да, и тебе до свиданья, — на автомате произнес Иван, мысли его уже были далеко от брата и семьи, как только закрылась дверь, он тут же поднял трубку телефона, готовилось совещание партактива города, он там должен быть, надо бы уточнить повестку.

Глава девятнадцатая. Богдан

24 июня 1941 года.

Надо сказать, что разговором со старшим братом Богдан был не просто недоволен, он был в бешенстве. То высокомерие, с которым его встретил родной, вроде бы, человек, его не просто расстроило, это его выбесило! Еще никогда Иван не был с ним таким, официально-замкнутым, похожим на изваяние стального большевика. Что он о себе возомнил? А так грубо оборвать его по поводу родного языка, это вообще неслыханно! Если бы не надо было получить от брата сведения о войне, так сорвался бы, нагрубил, промолчал, ну и дурак, все равно от разговора толку не было. Так ничего и не выяснив, Богдан отправился на базар делать закупки. Уже чувствовалось, что начинается ажиотаж. Правда, люди не успели смести с прилавков все, что могли, но, если дядька Гнат прав, очень скоро прилавки магазинов опустеют, а что-то купить станет серьезной проблемой.

Уже сейчас Богдан озаботился тем, чтобы сделать несколько надежных сховов[41] для продуктов, в первую очередь, для зерна. У них оставался один надежный схов, в котором прятали зерно от продотрядов, но он был небольшим, большой бы обнаружили. А что будет теперь, во время войны? Опять потребуется зерно, продукты питания, может, еще и лошадей реквизируют для армии, как было в Первую мировую? От этой власти всего можно было ожидать. Прикинув в уме места возможных закладок, Богдан решил, что один все-таки надо будет сделать в стороне от их хуторка, в небольшой балке, да на этом и успокоился. Чтобы скупиться, пришлось объехать почти весь город, благо, Могилев-Подольский городок небольшой, зажатый в компактной долине меж холмов, что окружали левый берег Днестра. Намного чаще местные жители называли его просто Могилевом, или Могилевом-на-Днестре. Эти названия остались еще с царских времен, только при советской власти, в двадцать третьем году, город получил приставку Подольский, чтобы отличать его от Могилева в Белоруссии. Город небольшой, его пройти пешком — час делов из конца в конец, а если самый центр, там, где вся жизнь, около базара, так это вообще двадцати минут с гаком хватит.

Недалеко от базара располагался шинок, небольшой, уютный, в нем собирались местные балагура, там можно было найти людишек, баловавшихся перевозом через стремительные быстрины Днестра контрабанды, всюду, где существует граница, будут существовать и контрабандисты. Сейчас, когда граница прошла по Пруту, местные контрабандисты как-то захирели, за товаром приходилось ехать далеко, доставать сложно, перевозить — тот еще геморрой, но как-то выживали. Богдан хотел зайти в шинок не столько для того, чтобы выпить, сколько для того, чтобы послушать, что люди говорят. Нет, выпить немного тоже было можно, ну, чуть-чуть разве что, как раз так, чтобы Уля не заругалась.

В полуподвальном помещении людей было немного, балагура Хума, его товарищ по извозчичьему делу Сулима, Петро Наливайко, что промышлял мелкой торговлишкой (то есть контрабандой), да цыган Роман, этот и таскал товар через Днестр, ушлый был, проскочит где угодно, как ужик втихаря проберется, да не просто так, а с товаром. Еще за одним столом сидели трое каких-то незнакомых человека, все в простой одежде, но было в них и что-то непонятное, неприятное глазу, что ли. Богдан подсел к Роману, если кто что знает, так это хитрый ром.

— Доброго дня, ромале,[42] — поприветствовал.

— Тобі теж не хворіти,[43] — ответил тот.

— Ти чув, війна… всі вже чули, так? — цыган в ответ утвердительно качнул головой. — А ти не чув, що зараз робиться? Може щось знаєш?[44]

— А знаю я, Богдан, что наших бьют, и что наши бьют, а кто кого побьет, так этого никто не знает. Сейчас мобилизация будет, это я тоже знаю, а что будет дальше, так это кони в степи знают, про это ковыль под их конями шепчет, да вольный ветер поет. Мое дело что, собрался и поехал, вольному воля, а тебе вот, скажи, куда деться, тебя земля держит… ты к ней привязан, а я нет, — цыган перешел на русский, Богдан сам не заметил, как перешел на него.

— Удержат или нет, дойдет ли сюда немец? Вот чего не знаю, чего боюсь, Роман, — почти шепотом, оглядываясь на незнакомых людей, произнес Богдан.

— Все говорят, что удержат, — твердо сказал ром, а потом прошептал, тоже тихо-тихо, — немец прет, может его и остановят, только не здесь, так говорят умные люди.

Богдан купил бутылку водки, понимал, что Роману надо проставиться, а то потом и не подходи, а сам начал раздумывать о словах цыгана. Было в них что-то такое, что заставляло верить, конечно, что-то цыган знал, что-то додумал, но у этого прощелыги башка варит, это любой на базаре скажет. Его отец знатный кузнец, его инструмент на базаре расходится, как горячие пирожки в морозный день. Как только они выпили по стопочке, в шинке появился еще один посетитель, лицо которого показалось парню немного знакомым, впрочем, закусив первую стопку кислой капустой, он разлил еще по одной. А посетитель, по одежде похожий на тройку за крайним столиком, оглядел зал, метнул взгляд на Богдана, потом еще раз, и только потом подсел к троим товарищам.

После третьей чарки Майстренко оставил почти половину бутылки Роману нисколько не сомневаясь, что цыган ее преспокойно докончит в самое ближайшее время. Пирожок с горохом да пучок кислой капусты не самая лучшая закуска для выпивки, но и выпито было всего ничего, так что соображал парень вроде бы неплохо. Он вышел на свежий воздух. До вечера было достаточно времени, так что домой должен был вернуться засветло. Вчера Ульяна провозилась весь вечер, располагая кроля и крольчих, кормила их, гладила, игралась ими, как дите малое, право слово. А Иван сегодня про сестру ни слова не спросил, вот сухарь черствый. И в душе Богдана опять стало горько и обидно. И тут его окликнули.

— Богдане! Богдане Майстренко! Доброго дня![45] — Богдан оглянулся. Он уже совсем было подошел к подводе, как был остановлен тем самым, смутно знакомым человеком, который только что был еще в шинке. Невысокий, худощавый, чуть прихрамывающий на левую ногу, на продолговатом небритом лице красовался шрам, делавший человека довольно приметным. Парень напрягся, но то ли от выпитого, то ли от общего настроения, вспомнить подошедшего не мог.

— Так, це я. Чим можу бути вам корисним?[46] — выигрывая время, Богдан постарался отделаться общими фразами, чтобы вспомнить, наконец, где и когда они встречались.

— Ви, мабуть, мене не запам'ятали, ми зустрічалися з вами у Миколи Савуляка. Я приїздив до нього, ви ще тоді молодим хлопцем були, та Микола казав, що подаєте великі надії,[47] — и незнакомец усмехнулся. Эта его улыбка, напоминающая, скорее, оскал, позволила Богдану вспомнить, действительно, он видел его в гостях у Сауляка. Он даже фамилию хозяина тогда произносил с этим самым «в»: Савуляк, а еще у него тогда шрама не было, а вот улыбка, напоминающая волчий оскал была такая же, нет, теперь она стала еще страшнее.

— Так, згадав, пан Панас…[48]

— Просто, пан Панас, цього досить,[49] — перебил Богдана незнакомец, которого он видел очень давно, так давно, что сейчас и представить не мог, зачем ему понадобился.

— Богдане, сподіваюсь, можу вам довіряти, як другові Миколи Миколайовича?[50] — когда Богдан кивнул в ответ, тут же продолжил:

— Ви, пане Майстренко пам'ятаєте, як ми казали в той час: Україна понад усе![51] — сказал, и внимательно посмотрел на парня.

— Так, Україна понад усе! — мгновенно повторил эти сладкие его слуху слова Богдан.

— Бачу, що вам, Богдане, я можу довіряти. Так?[52]

— Звістно.[53]

— Ви знаєте, до якої організації належав покійний пан Микола?[54]

— Так, він мені відкрився.[55]

— Не будемо казати ці слова вголос, пане Богдане, ми з паном Савуляком побратими, так що в мене одне запитання: ви з нами, чи ні?[56]

— Україна понад усе! Я з вами, пане Панасе.[57]

Услышав последнюю фразу, его собеседник, принадлежавший к организации украинских националистов, ощерился улыбкой, напоминающей волчий оскал. Впрочем, это, наверное из-за шрама мне так кажется, ершил про себя Богдан. Он в свое время тесно сошелся с учителем Савуляком, понимал, к какой организации тот принадлежит, но правду про ОУН Николай Николаевич ему рассказал незадолго до совей смерти. Сказал он ему и пароль, по которому тот узнает посланца провода (руководства), как и указал ему место, где спрятал важные документы, которые надо будет передать сказавшему пароль человеку.

— Добре, пане Богдане, ви пам'ятає, як швидко біжить Дністер за його порогами?[58]

Богдан встрепенулся, это был пароль. Отзыв он выучил наизусть. Он ждал этой минуты. Ждал, боялся, надеялся, верил и терял веру. А потому спокойно так сказал:

— За порогами течія Дністра вдвічі менша, ніж до них, пане хороший.[59]

— Скажи, друже Богдане, а нічого тобі побратим Микола не передавав?[60] — спросил собеседник, уставившись на парня, высверливая его взглядом.

— Так, він вказав на схованку, там документи, що треба вам віддати.[61]

— Добре, завтра вранці зустрінемось на базарній площі. Я сам тебе знайду, спитаю за зерно, кинь на підводу пів мішка. Там і документи сховаєш. Зрозумів?[62]

— Так! Зроблю.[63]

Панас опять ощерился доброй такой улыбочкой, от которой дрожь шла по телу, и перешел на очень доверительный тон:

— Наш час настає. Україна стане вільною. Гітлер дав згоду на створення незалежної української держави, тепер ми москалям дамо прикурити! Наші йдуть за німцями і вже створюють адміністрації на місцях. Всі органи місцевої влади будуть нашими. Так, поки не розбили більшовиків, ми будемо під контролем німців. А потім — ні. Тільки ми будемо панувати у своїй сторонці. Моя місія попередити вірних людей, я вже збирався до вас на хутір, та сталося вдало. Через тиждень-другий німці будуть тут. Не уявляєш, яка сила вдарила по москалям та жидам, їм всім капут! А до осені німці дійдуть аж до Уралу, тоді Сталіну та його голопузим підпанкам кінець! Взимку будемо в своїй державі.[64]

— Так, а мені що робити?[65] — спросил огорошенный новостями Богдан.

— До часу заховатися і дочекатися визволення. Тільки німці прийдуть, за ними прийдуть наші, вони тебе на хуторі знайдуть. За цей час придивись до людей, розміркуй, кого рекомендувати до влади, до поліції, бо ми самі будемо підтримувати на нашій землі порядок. Добре? Бачу, що все зрозуміло, що згоден. Так, скаже ще, Богдане, а що кажуть про укріплення, ну, ті що по старій границі?[66] — Богдан пожал плечами.

— Я тут мало що знаю. Кажуть, що вони недобудовані були, та ще познімали там зброю, та я напевно цього не знаю, так, тільки чутки по базару ходять.[67]

— Та це все такеє… добре. Чекай на звістку.[68]

— Так тут така справа: призвати можуть. Що тоді робити? Сховатися мені нема де, тільки но у старого Гната, та це не діло, так я скажу,[69] — Богдан развёл руками, действительно, он понимал, что получит повестку, скорее всего, вместе с братьями. Разве что Иван останется на своем руководящем месте, а их точно заберут в армию.

— Це питання ми вирішимо. Завтра скажу, до кого тобі треба буде звернутись, буде в тебе хвороба, в армію вже не заберуть. Ми побратимів у біді не залишаємо![70]

Панас Вовчук, которого с таким трудом вспомнил Богдан, развернулся и направился к шинку. Парень же сел в телегу и потрусил по дороге на хутор. Дорога — успокаивает. Алкоголь выветрился из его головы, он думал о том, что смог узнать в Могилеве, и услышанное его угнетало. Не таким он видел будущее Украины, не такой представлял себе борьбу за ее свободу. Да, Богдан был по убеждениям националистом, может быть, не таким уж ярым, точнее сказать, он был осторожным, начинающим. В двадцатых проходила компания по украинизации, ее пример давал надежду, что даже в условиях советской власти Украина станет украинской. Но, как всегда, большевики обманули крестьянина. Не дали ни земли вдоволь, ни свободы, ни панствовать в своей сторонке. Он молчал, ждал, сам не знал чего, ушел в крестьянский труд, благо, как работаешь на хуторе, так это любого подполья надежнее. Правда, за языком приходилось следить. Но как это было трудно. Нет-нет, да прорывалось что-то такое, из-за чего получал выволочки от Ивана, который не столько за брата переживал, как за себя. Богдан это прекрасно понимал и давно с этим смирился. Надо сказать, что отец, Архип, ненавидел большевиков и считал их вселенским злом. Правда, об участии отца в восстании против власти краснопузых никто из детей Майстренко не знал, пожалуй, из участников тех событий, только Гнат Горилко остался живым свидетелем, да еще старый Лойко. Иногда они с отцом рыбачили — на Днестре есть места, где никто не подслушает и можно говорить свободно. Там и наслушался он про большевиков… Разное, и ничего хорошего.

Дорога потянулась меж живописными холмами, покрытыми изумрудной зеленью. В этой священной тишине не верилось, что вот-вот, и сюда придет война. За Бронницей Богдан остановился около источника, который славился на всю округу своей целебной водой, набрал, по просьбе сестры, двухведерный бочонок, дал передышку лошадке, напоил и ее, и в горьких раздумьях отправился домой.

Глава двадцатая. Остап

24 июня 1941 года.

Этот день для Остапа начался, как обычно. С утра сделал домашние дела, собрался на работу, брат уехал в город, а сестра осталась хлопотать по хозяйству. У Ульяны появилась новая игрушка — кроли, она их обхаживала, заготавливала траву, нашла заросли молодой крапивы и быстро ее нарвала, знала, что кроли крапиву уважают. Глядя на увлеченность старшенькой, парень невольно любовался сестрой, столько в ее движениях было свободы и любви, что нельзя было не засмотреться. Невольно сравнивал со своей пассией, и все сравнения были не в пользу последней. Чувствовал Остап, что ничего у него с ней не получится, вроде бы Маруся бабенка ничего, и гулять с ней приятно, да на язык востра, да сама из себя телом вышла, крепкая, есть что ухватить, вот только что-то в ее характере было такое, что парня настораживало, он еще не понимал что, но понимал, что это уже существует. И что делать, сердцу ведь не прикажешь, а сердце ему говорило постоять пока в сторонке. Самойлиха тоже глаз на Остапа положила, а тут уж из ее крепких рук вырваться попробуй. Недаром ее в контору взяли, она была, что называется, всем головам голова — так что свободные дни Майстренка были уже сочтены. Но тут вмешалась война.

Зайдя поутру в контору, Остап застал Марусю в слезах, когда поинтересовался, в чем дело, та протянула ему повестку из военкомата. Завтра надо было отправляться с вещами в Могилев-Подольский. Он спокойно взял повестку, ведь ожидал это, понимал, что надо будет Родину защищать. Призвали, значит пришло его время. Поинтересовался, или будет его Маруся ждать, та еще больше разревелась и сказала, что будет, но сказала это так жалобно, как-то так фальшиво, что парень ей не поверил. Он понял, что девушка жалела не его, уходящего на войну, а себя, то ли за то, что не того парня выбрала, то ли за то, что не успела Остапа раньше на себе оженить. Не слушая причитаний Самойлихи, Майстренко повернулся и в раздражении вышел из конторы. Домой он пошел напрямик, огородами, тропинка шла меж невысоких холмов, за плетнями тянулись аккуратные огороды, засаженные овощами, по краям многих огородов тянулись тонкие ряды подсолнечника. Дорожка спускалась в небольшую лощинку меж холмов, тянувшуюся к Днестру, чуть ниже бил родник, втекавший в реку, но ему надо было еще до источника с ледяной в самую жару водой подняться по откосу и тогда выйти прямо к его хутору. Когда парень уже начинал взбираться вверх, услышал чьи-то торопливые шаги и его окликнули:

— Остапе! Остапе! Стій![71] — он оглянулся. Его догоняла Наталка Коваль, молоденькая девушка, младшая из пяти дочерей Панаса Коваля. Худенькая, невзрачненькая, с тонкой косой, русыми волосами, маленькой грудью, Наталка не была во вкусе Остапа, он ее никогда не замечал, хотя и сталкивался с нею, то на сельских танцах, то на посиделках молодежи, то на гуляниях в городе. Наталка была одета в самое свое нарядное платье, в косу вплела яркую желтую ленту, ей золотистый цвет был к лицу, даже подкрасила губы, чем несказанно удивила парня.

— Наталка, ти що? Чого так вирядилася? Куди зібралась?[72] — от неожиданности Майстренко младший немного опешил и вместо того, чтобы поздороваться, завалил девушку глупыми вопросами.

— Для тебе причепурилася! Гарно? Я знаю, що ти в армію йдеш. Вирішила проводити тебе,[73] — и девушка скромно потупила глаза.

— Гарно…[74] — только и нашел, что сказать Остап. Но девушка не собиралась отступать, она готова было выложить парню, о котором давно уже сохла все, как на духу.

— Ти знаєш, Остапе, я тебе давно вже кохаю. Ти все з Самойлихою, та Маруська недобра, вона злюща, тільки себе любить, та я тобі нічого сказати не могла, боялася, не хотіла твоєму щастю заважати, а тепер… тепер розумію, що можу втратити тебе, назавжди втратити. Не хочу цього. Ось і вирішила все тобі розповісти. Любий мій, що ж ти мовчиш?[75]

Остап чувствовал себя круглым идиотом. Он никогда не присматривался к Наталке, никогда не думал о ней, как о будущей невесте, вообще о ней никак не думал. А тут такое. Каким же он был слепым! Новорожденные котята и те на его фоне страдают дальнозоркостью. Он даже на девушку стал смотреть по-другому, понял, что в ее фигурке есть своя грация и нежность, вызывающая желание защитить, укрыть от бед, тонкая, как тростинка на ветру, такая же беззащитная, она была красива своей особой красотой, которую парень только сейчас сумел разглядеть. Наконец, он решился:

— А що тут казати? Дурнику я, Наталка. Дивився, та все не в той бік. Прости мене… Ти мені дуже подобаєшся. Ти гарна, така гарна, що побачиш тебе, замружиш очі, а ти все перед очима стоїш. Це я примару бачив, та за примарою побіг. Мені б усе життя бути разом із тобою, та вже завтра… завтра на війну.[76]

— Так хоч сьогодні побудь зі мною, будь ласка, хоч декілька годин, та будеш моїм і тільки моїм, Остапе! Будь ласка… пішли… пішли…[77]

— Куди ти мене ведеш?[78] — толком ничего не сообразив, спросил парень.

— Ти побачиш, побачиш, йдемо…[79]

Но Остап вместо ответа привлек девушку к себе и поцеловал. Его поцелуй был нежным, не грубым, он сразу почувствовал, что Наталка еще ни с кем не целовалась, отвечала ему неумело, хоть и с пылом. Стараясь быть таким же осторожным и нежным, он опять привлек ее к себе и поцеловал снова, уже более страстно. Но тут девушка чуть-чуть отстранилась от Остапа, взяла его за руку и повела дальше, в сторону родника. На этот раз парень не сопротивлялся, покорно следуя за коханой. Они вышли к небольшому лужку, на котором стояла несколько коп со свежескошенным сеном, в такую копу и упала Наталка, притягивая к себе Остапа.

— Наталя, ти що? Я ж завтра поїду, ти що…[80] — парень пытался как-то сопротивляться, но понимал, что это только притворство, его мужское естество требовало своего, требовало настойчиво, он чувствовал, что желание подталкивает не только его, но и Наталку, вот только остатки патриархального воспитания требовали хотя бы соблюсти проформу приличия.

— Дурнику мій, — жарко прошептала девушка, прижимаясь к телу мужчины, упавшего рядом, — я ж цього хочу! Бажаний мій! Як я сподівалась, що ця хвилина настане! А зараз ти мій, ти тільки мій! Йди до мене, я ж цього хочу! Йди![81]

И они слились в поцелуе, страстном, порывистом, Остап, который уже пробовал, что это такое, был в их дуэте главным, он командовал, заводил, он спешил, быстро раздев Наталку, и покрыл поцелуями ее грудь, добрался до розовых маленьких сосков, и не мог остановиться, наслаждаясь каждым поцелуем. Он старался быть нежным и осторожным, насколько это было в его понимании и силах, ему так не терпелось немедленно овладеть девушкой, но он сдерживал себя, и был прав, когда понял, что она была девственницей. А потом они еще долго целовались и ласкали друг друга, с удивлением Остап понял, что Наталка его совершенно не стесняется, а ласки его ей приятны. Она тоже старалась ласкать его, неумело, по-своему скромно, но при этом доставляла парню огромное наслаждение тем, что была рядом.

Вечерело. Над Днестром стали собираться короткие летние сумерки. Большая круглая луна повисла над лесом, хотя было еще достаточно светло. В это время переход от светлого дня к абсолютной ночи совершался быстро, Наталка смущенно засобиралась, одеваясь и поправляя измятую одежду. Остап, который все еще был в какой-то рассеянной задумчивости, внезапно оторвался от своих мыслей, видя, что девушка собирается с ним распрощаться.

— Стій, Наталю, куди це ти зібралась?[82]

— Так вже пора, піду до батьків, щоб не сварилися, тобі ж треба зібратись…[83]

— Ні, почекай, так буде недобре. Пішли до мене. Все. Ти вирішила, що будеш зі мною сьогодні, тоді будь вже до кінця. А за батьків не турбуйся, я це влаштую.[84]

Было видно, что девушка, не знает, принять ли ей предложение Остапа, но и не принять было уже как-то странно, и не с руки. Немного поколебавшись, Наталка все-таки решилась и пошла за Остапом. Вскоре они добрались до хутора Майстренков. Богдан только-только приехал и начал разгружать подводу, Остап бросился на помощь брату, помня о его недавней болезни. А Наталка осталась стоять у открытых ворот, не решаясь войти. Тут появилась Ульяна, и сразу же обратила на девушку внимание.

— Добрий день, Наталка![85]

— Доброго дня, Ульяна![86]

— Чого стоїш на дорозі, заходь, як вже прийшла, що тебе до нас привело?[87]

— Я з Остапом прийшла… — неожиданно Наталка набралась смелости и выпалила Ульяне самое главное, что привело ее на хутор, продолжила уже совсем робко: — його завтра в армію забирають, на війну.[88]

— Остапе, що ж ти мовчиш? — в отчаянии взмахнула руками Ульяна, — я зараз стіл накрию, проведемо тебе по-людськи, та й речі треба зібрати. Наталю, допоможеш, якщо вже ти тут.[89]

— Авжеж, допоможу.[90]

И женщины ушли в дом, а Богдан и Остап стали заканчивать разгрузку подводы.

— Так ти з Ковалихою? А я думав, що ти з Самойлихою загуляв, а тут ось как,[91] — вроде как попенял брату Богдан.

— Розумієш, така справа… Маруська вона дівка гаряча, та якась ненадійна, нема віри в неї…[92] — немного смущаясь, ответил Остап.

— Це ти брате, вірно міркуєш, Наталка вона дівчина вірна буде, Ковалі вони всі такі, на жаль тілько, що ви не одружитесь, тобі ж завтра їхати.[93]

— Богдане, я ось що міркую, Василь Карпович, він же ще о пів на сьому в конторі, іноді й раніше. Збори призовників на вісім, потім тільки в район. Будемо там о шостій та нехай нас з Наталкою розпише, піду на війну, їй спокійніше буде, а якщо дитина? Як їй людям в очі дивитись?[94]

— А що, брате, це діло… Й роду Майстренків не прибуває, так що поганого в цьому я нічого не бачу. Ну, поздоровляю тебе, братику![95]

И братья крепко обнялись.

За ужином Остап огорошил Наталку новостью о том, что завтра они распишутся. Поэтому весь вечер девушка сидела раскрасневшаяся, смущенная и почти ничего не говорила. Они выпили за победу, за Красную армию, за счастливое возвращение Остапа с войны, потом за здоровье молодых, желали им счастья, от чего девушка еще больше раскраснелась и совсем потерялась. Говорили о последних новостях, правда, Богдан о неожиданной встрече с Панасом Гайдуком и разговоре с ним умолчал. Говорили, что все равно ничего страшного не будет, Красная армия обязательно победит, им надо оставаться на родной земле, она, земля, им и силы даст, и всё равно поможет. Ульяна выделила молодым отцовскую комнату, там самая лучшая кровать, не чета той, что у Остапа, нечего всю ночь скрипеть, знает она их, молодых. Надо сказать, что Наталка совсем спать не хотела, а хотела миловаться своим суженым. Так они до самого утра и не заснули, так, задремали буквально полчасика, чтобы снова наброситься друг на друга.

Рано утром село гудело. Сначала новость о том, что шестерых односельчан призвали в армию и они пойдут бить клятого немца. И никто не сомневался, что побьют и быстро вернуться домой. А еще старый Коваль с утра искал свою младшую, Наталку, а нашел её в сельсовете. Ульяна помогла девушке привести одежду в порядок, Она с Богданом провожали Степана в армию. Тот зашёл в сельсовет, поговорил с председателем, немного, пару минут. Потом быстро зазвал Наталку и через пару минут они вышли уже мужем и женой. Так что, когда разгоряченный Назар Коваль прибежал к сельсовету, оказалось, что дочка его уже и не его, а Майстренкова, так что такие новости. Сам Назар Михайлович был в селе человеком уважаемым, фамилия его сама говорила о том, чем он занимается. Кузнецом был его отец, дед, даже прадед, который первый осел в Бандышовке. Не каждое село имело своего кузнеца, а вот тут сельчанам повезло, переехавший мастер был человеком толковым, работящим, мог сделать любой инструмент, а починить что — так это к нему. Свой талант передал сыну, тот внуку. При советской власти организовался колхоз, при колхозе сделали небольшую мастерскую: где что починить, отремонтировать, да мало ли что может в хозяйстве пригодиться. И главным в этой мастерской был, конечно же Коваль. Узнав новость о замужестве дочери, которая несмело выглядывала из-за плеча супруга, он перекрестился, обнял и расцеловал дочку, потом крепко сжал в объятиях зятя, поручкался с новыми родичами, потом они выпили по чарке самогона, сначала за молодых, потом за Красную армию и за товарища Сталина. Потом молодежь поехала в город на стареньком грузовичке, который выделил колхоз.

В девять часов утра они приехали в Могилев-Подольский военкомат. Там он прошёл медицинскую комиссию, узнал, что совершенно здоров и годен к службе, потом долго ждал решения, кого и куда направят. Людей во дворе военкомата было много, так что было время перекусить, тем более, что Уля сложила ему в дорогу пирогов, шмат сала, половину душистого домашнего хлеба, четыре вареных яйца и две больших луковицы. К полудню он узнал, что служить будет в Могилеве-Подольском, в гарнизоне укрепрайона. Это была хорошая новость, ведь можно будет увидеть Наталку, Васыль Калинченко, колхозный шофер, ждал возле военкомата, ему Степан передал весточку родным.

Утром, чуть попозже, сельчане в конторе застали зареванную Марусю Самойлиху, на столе у которой лежала книга записей гражданского состояния по селу. И потом была она такой злющей, что еще несколько дней подходить к ней никто не решался.

Глава двадцать первая. Гнат Горилко

24 июня 1941 года.

Пока ехали в военкомат, Остап, женатый уже человек, вспоминал их первую ночь, бурную и нежную одновременно. Им никто не мешал. До четырех утра не спали. Как она там без меня? Как им вместе придется? Ничего, Уля девушка разумная, общий язык найдут, а Богдан, вроде бы, отнесся к Наталке хорошо. Главное, быстрее разбить немца и вернуться домой.

Возле Моглилев-Подольского райвоенкомата творился бардак. Но это так казалось только с первого взгляда. В этой толчее было много растерянных, не знающих, что происходит лиц, но были и люди военные, которые точно знали, что им предстоит делать, согласно инструкциям на время войны. Вскоре толпа гражданских, прибывших к военкомату, четко разделилась на три неравные группы: в одну очередь выстроились прибывшие, которых в военкомате распределяли по частям, во вторую — уже получившие назначение, отдельно стояла группа провожающих, в основном горожан (городской и районный военкоматы в Могилеве-Подольском слили тогда воедино). Люди прибывали и прибывали.

Очередь двигалась довольно бойко. Остап вскоре оказался у стола, за которым восседал невысокий лейтенант, на его бритом черепе выступали крупные капли пота. Когда Остап подошел к столу, зазвонил телефон, не отрывая голову от документов, в которых лейтенант что-то быстро писал, свободной рукой поднял трубку, успел кивнуть новобранцу, мол, обожди и стал слушать.

— Никак нет, товарищ капитан, имею приказ срочно укомплектовать наш укрепрайон. Так точно. Саперы? Хорошо, как только будут, направлю к вам. Да не за что.

Аккуратно положил трубку, закончил писать, отложил папку в сторону, произнес, уже глядя на Остапа:

— Кто тут у нас?

— Остап Архипович Майстренко, — ответил парень и протянул свои документы.

— Так… приписан к нашему укрепрайону, это хорошо… направляешься в распоряжение лейтенанта Гавриша. Будешь защищать Родину почти что сидя на печи, — нашел в себе силы пошутить лейтенант.

— Лейтенант Гавриш ждет вас во дворе.

Остальные формальности заняли у Остапа несколько минут. Получив все документы, он вышел во двор и тут столкнулся с Гнатом Горилко. На удивление дядька Гнат был трезв, и даже выбрит. От увиденного Остап совершенно опешил.

— Дядька Гнат, здорово, вы тут что? — спросил он, чуть выбравшись из толчеи. Гнат тоже отошел в сторонку.

— Здорово, сынок, да вот, хочу пробиться к военкому, не хотят меня в армию брать, — совершенно серьезно ответил Гнат.

— Вы что, да разве ж, вы же это… — попытался сообразить Остап.

— Это, да не эта… Не такая уж я старая развалина, ладно, а тебя куда? — поинтересовался он у Остапа.

— В укрепрайон распределили, — ответил тот.

— Да, значится, будешь тут пока что… Ладно, еще свидимся. — Гнат засуетился, увидев фигуру военкома, пробирающуюся через толпу новобранцев.

— Дядька Гнат, а я женился… — сообщил почти в спину убегающему Остап.

— Ну и ладно… — только услышал в ответ, собеседник был уже на своей волне и парня, наверняка, не расслышал толком, а если и услышал, так пропустил сказанное мимо ушей.

Ровно через минуту Гнат ворвался в кабинет военкома сразу же за ним, оттеснив нескольких просителей, не ожидавших от этого немолодого человека такой прыти. Военком в чине майора подошел к столу и собирался взять трубку телефона, куда-то звонить, но увидев вошедшего, поморщился и спросил:

— Да, слушаю вас.

Гнат вытянулся во весь рост и отрапортовал:

— Красноармеец Гнат Лукьянович Рохля прибыл для несения воинской службы в тяжелое военное время.

— Ты еще вспомни царскую армию, — выдавил из себя улыбку военком.

— Рядовой русской императорской армии, Гнат Лукьянович Рохля, разрешите доложить: бил германца под Сморгонью, бил германца под Верденом, бил белых под Томском. Разрешите встать в строй и снова немца бить! — про то, что доводилось ему и красных бить, Гнат скромно умолчал.

— Да куда тебе, дядька Гнат, из тебя ж труха сыпется! Посмотри на себя!

— Вячеслав Михайлович, ты не смотри на меня так, я еще очень даже. Да и пулеметчик я знатный, тебе разве пулеметчики не нужны? Между прочим, я у самого генерала Малиновского вторым номером был?

— У какого Малиновского? — растерялся военком.

— У Родиона Яковлевича, только он тогда генералом не был, мы в Первую мировую оба рядовыми были. Он тоже знатным пулеметчиком был! Мы с ним под Верденом немца косили…

— Да не могу я… тебе бы пару годков скостить…

— Вот ты и скости! Чай не годок один меня знаешь.

Капитан задумался, Гната Горилку он знал. Это верно.

— Да куда я тебя дену? В маршевую роту? Так выдохнешься, до фронта не дойдешь? — попробовал сопротивляться военком, да не вышло.

— Зачем так сразу. Вы сейчас укрепрайон комплектуете. Пулеметчик опытный в ДОТе пригодиться, разве ж нет? И бежать никуда не придется, если что, враг сам под пулемет прилезет…

— Аааа… черт с тобой, дядька Гнат, только смотри, ты ж на это дело… горилку, слабоват… если что — враз из армии попру! Понятно?

— Так точно! Разрешите идти?

— Дык иди, я распоряжусь.

Через час молоденький лейтенант дал приказ строиться новобранцам, отобранным для службы в Ямпольско-Могилевский укрепрайон. Таких набралось почти три десятка. Начали строиться. С удивлением Остап увидел, как в строй встает и Гнат Горилко.

— Служить будем вместе, — успел сказать Гнат, — что там говорил насчет женитьбы?

Часть четвертая

Могилев-Подольский

9 июля 1941 z. (среда). 18-й день войны

Обстановка на фронте:

Гpуппа армий «Юг». 11-я армия постепенно подтягивает свои силы к Днестру и готовится к форсированию eгo в районе Могилев-Подольского. Соотношение сил следующее: перед фронтом XXХ армейского корпуса (пять немецких и три румынские дивизии) обороняются части трех стрелковых дивизий противника и 2-й русский танковый корпус (две танковые и одна мотострелковая дивизии)[96], а перед фронтом XI армейского корпуса (три Немецкие дивизии и один румынский кавалерийский корпус) нaходится лишь одна русская дивизия, расположенная по обе стороны Могилев-Подольского.

На флангах обоих корпусов, предположительно, расположены две русские мотострелковые дивизии и части двух стрелковых дивизий. Таким образом, если не считать танковых соединений, Немецкорумынская ударная группа превосходит противника в численности. Румыны, против ожидания, сражаются хорошо.

(Франц Гальдер, дневники)

Глава двадцать вторая. Первая бомбежка

23–28 июня 1941 года.

Эти несколько дней в маленьком провинциальном городке Могилеве-на-Днестре, который совершенно недавно стали называть Могилевом-Подольским, войны не сильно так ощущалась. За все время дважды бомбили железнодорожный узел, но как-то не слишком активно. Пролетали вражеские эскадрильи со страшными крестами на крыльях, но летели куда-то вглубь, куда-то не сюда, а тут все было относительно тихо. Разве что цены на базаре очень быстро полезли вверх, да призывники. Каждый день у военкомата выстраивались очереди. Люди рвались на фронт: защищать Родину. И кому-то покажется это странным, но не было ничего более показательного, чем это стремление — разбить и уничтожить врага. В строй ставал и стар, и млад. И ветеран Первой мировой Гнат Рохля, и пятнадцатилетний пацан Йон Деген, который сбежал, не уехал в эвакуацию, а остался в Могилеве и каждый день осаждал военкомат, требуя, чтобы его призвали воевать. Они были готовы сражаться за Родину. И вечная слава всем, кто ушел воевать против немецко-фашистских захватчиков.

Извините, отвлекся, так мы про Могилев-Подольский. Надо сказать, что городок переименовали в честь Подола, красивейшей местности в центре Украины, которую называли «Украинской Швейцарией», да и было за что. Живописные холмы по берегам Днестра создал на вечнозеленом Подоле удивительный по красоте ландшафт, сама природа была щедра в этом крае — и богатой плодородной землей, рощами и лесочками, холмам и ярами, по которым протекали прохладные ручьи, вливающиеся в стремительные, текущие с Карпатских острогов, реки. Здесь все было создано Богом для счастливой жизни человека: зерно, брошенное в землю, всегда приносило богатый урожай, посаженные сады ломились от спелых и сочных фруктов, да так, что ветки трещали, успевай только собирать! Даже теплолюбивый виноград щедро дарил урожаем в ответ на людскую заботу. А какие тут заливные луга! А тучные стада! А реки и озера, переполненные рыбой? Все в этой земле благословенно, все в ней хорошо… И только мира и спокойствия нет на этой земле, нет, не было, и вряд ли когда-нибудь будет.

Люди пришли сюда, как только отступил ледник. Кого только тут не было. Разве что первые поселения, да и то из-за их малочисленности, оставались долгое время без следов войн и массовых убийств. Кого только не видели эти речные берега! И мирные трипольцы, не знавшие войн несколько тысяч лет, занимавшиеся сельским хозяйством и создавшие уникальные по красоте образцы искусства, но вот сдвинулась в путь Великая степь, прошли по Подолью скифы да сарматы, гунны и готы, и иные варварские племена, чья судьба была завоевать всю Европу. А булгарские племена примерно в этих местах разделись на три колена, потом из польских лесов появились первые славяне, они тут, на Подоле сделали первую остановку в безудержной экспансии на север и на восток, накопили сил, а потом пошли к Бугу и Днепру, а потом дальше, к берегам Онеги и Волги. И уже им, славянам, приходилось на Подоле сдерживать натиск Великой степи. Сколько горя принесло этой земле противостояние с Великой степью! Сколько раз разоряли ее дотла пришлые орды кочевников. Но прятались по балкам, оврагам да лесочкам чудом уцелевшие местные жители, приходили люди с гор да лесов и вновь и вновь заселяли эту благодатную землю, которая была та щедра к своим владельцам. И также щедро брала плату за плодородие — человеческой кровью. Так получилось, что экспансия славян шла на север, туда, где болота и густые леса помогали укрываться от врагов, а тут, на благодатном Подоле укрыться от врага можно быдло только за крепостной стеною. Так Поднестровье неожиданно стало окраиной русских земель, местом, где встречалась культура леса и степи, кочевники-скотоводы и оседлые землепашцы. Но теперь враг пришел не из степи, на этот раз он шел из Европы, такой просвещенной, такой разумной, вот только додумалась «просвещенная Европа» до нацизма, а теперь он, нацизм, пришел сюда, неся людям смерть, ибо не должно было быть иных унтерменшей, кроме рабов, а ты пойди, попробуй затащить в рабство русского человека!

Первая бомбардировка Ребекке не запомнилась, она была слишком далеко, вместе с другими комсомольцами вновь помогали укреплять пограничные точки. Нет, они не работали в самих ДОТах, но копать окопы и рвы на берегу Днестра, создавая между укрепленными узлами защитные линии, в которых будут бить врага бойцы Красной армии — это была их задача. Как только девушка приехала в город и забежала к родителям, сразу же помчалась в райком комсомола. Была уверена, что там что-то знают, скажут, какая от нее понадобиться помощь. А в райвоенкомате уже выстроилась очередь из добровольцев, которые хотели попасть на войну. Они не задумываясь шли навстречу врагу, они был уверены в близкой победе. Они знали — враг напал, Родину следует защищать. Из тех, кто не попал в призыв, имел какие-то ограничения, но пылал жаждой борьбы с врагом, стали формировать истребительный батальон. Всего в Могилеве в него набрали четыреста человек, большей частью евреи, работавшие на машиностроительном заводе. Во взводе, в который попал Йон Деген, из тридцати двух человек двадцать восемь были евреями, четверо — русских.

Про саму бомбежку рассказали уже дома, причем в подробностях. Но это событие прошло мимо сознания девушки, вот только появилась какое-то ощущение, что все происходит неправильно, не так, как должно было быть, что не должны были вражеские самолеты добраться до их города, ведь твердой рукою, сильным ударом, громить врага на его территории… Или что-то не так, она вспомнила этот странный разговор в Виннице, перед вокзалом, то самое странное чувство, что посетило ее во время этого разговора, чувство тревоги, чувство надвигающейся беды. Да, тревога уже била в ее душе подобно колоколу, она кричала, что над ней, над ее семьей нависла опасность… И она не знала, что с этим чувством делать. Наверное, если бы ее отпуск продолжался, она бы сошла с ума, но, призванная райкомом комсомола на трудовой фронт, занятая каждую минуту и секунду, приходящая домой поздно вечером и исчезающая из дому на рассвете, девушка как могла, загоняла чувство страха и тревоги вглубь себя, а оно все лезло и лезло наружу.

Двадцать восьмого июня город бомбили уже по серьезному. Была суббота, Ребекку отправили в город за питанием — была ее очередь быть ответственной за хлеб насущный. Пищу готовили в комендатуре, где совершенно недавно установили полевые кухни. Они работали около Бронницы, превращая берег реки в полосу укреплений, довольно импровизированную, но все-таки. Комендант города проявил вообще-то инициативу. Вал заявлений с требованием отправить на фронт сразу же захлестнул райвоенкомат, а надо было успевать все согласно планам мобилизации. Получив соответствующий приказ стали, в первую очередь, пополнять маршевые роты и формировать гарнизон укрепрайона. Проблема была в том, что часть оборудования ДОТов начали демонтировать для того, чтобы перевести на новые укрепрайоны близи новой границы. А тут началась война.

Излишек энтузиазма решили направить на укрепление берега реки, создавая хоть какие-то линии обороны между замаскированными огневыми точками.

Девушка подъехала к комендатуре ровно к обеду. Пожилой возчик на старенькой кляче никуда не спешил, термоса для еды военного образца были аккуратно расположены вдоль бортов подводы и укрыты сеном. Ребекка понимала, что немного опоздала, но очереди у полевой кухни не было, тут же появилось несколько молодых призывников, которые захотели помочь молодой девушке. Она узнала среди них Мишу Райского, одного из своих выпускников, тот поздоровался с ней, вскоре подвода готова была тронуться на позиции под Бронницей. И тут все и началось. Сначала услышала, какие-то разрывы, глухие и далекие — это заговорили зенитки, прикрывающие железнодорожный узел. Затем ощутимо раздался рев самолетов, пикирующих на станцию. «Штуки» заходили на бомбометание, устроив «карусель», но не все из них увлеклись атакой железки, несколько пар самолетов обрушились на цели в самом городе. Одной из целей оказалась комендатура. Пара «лаптежников», завывая сиренами, свалились на город, кто-то успел нервно крикнуть «Воздух!». По этой команде все бросились искать укрытие, Рива бросилась от телеги к большому дереву, старой раскидистой липе, которая почти примыкала к ограде военкомата. Захар Степанович, тот самый «водитель кобылы», который должен был доставить пищу комсомольцам-добровольцам, стеганул кобылку и постарался отъехать от военкомата подальше, вот только заслышав вой пикирующего самолета, щуплый старичок как-то молодо сиганул под телегу. Самолеты сбросили бомбы, но только одна из них разорвалась во дворе комендатуры, а остальные упали пусть и близко, но вреда сильного не принесли.

Но потом началось что-то очень и очень плохое. Бешено воющие самолеты внезапно вернулись и стали поливать пулеметным огнем и комендатуру, и все окрест нее. Ривка забилась в щель между деревом и стеной, вжалась, сгорбилась, закрыла голову руками, вся просто стала комком нервов от страха. Щепки от дерева, сбитые пулями ветки, осыпались на голову, она замерла, готовая к худшему, но ничего не происходило. Когда стало тихо, видимо, отбомбив и расстреляв пулеметные ленты, фашистские летчики ушли на возвратный курс, девушка с трудом разжала руки и распрямилась. Как-то автоматически сбросила с себя щепки, провела рукой по голове, вроде бы все было в порядке, внешне вроде цела… перевела взгляд на телегу, возчика было не видать, только из-под колес торчали грубые сапоги, с которыми дед Захар не расставался даже в самую жаркую погоду. Чтобы дойти до телеги, надо было пройти мимо ворот комендатуры, машинально Ребекка заглянула внутрь и ей стало плохо, комок тошноты сразу же подкатил к небу, но девушка как-то смогла удержать невольные позывы. Посреди двора красовалась воронка, в которой были видны остатки человеческого тела, еще один призывник лежал недалеко, вот только у него половины туловища не было вообще, вот глаз выловил красноармейца, она узнала его, он стоял на посту у ворот комендатуры, а теперь лежал недалеко от ворот, пытался сесть, а из обрубка руки хлестала алая кровь. Теперь девушка не думала, она увидела цель, она знала, что нужно делать и бросилась на помощь истекающему кровью бойцу. Его же ремнем Рива стянула руку, сделав импровизированный жгут, только чтобы остановить кровотечение. «Потерпи, потерпи, родимый», — шептала она солдатику, а сама выискивала перевязочный пакет, который должен был быть при бойце. Ей повезло. Теперь Рива вспомнила все, чему ее учили на курсах оказания первой медицинской помощи, она спокойно старалась перевязать руку бойца, чтобы повязкой закрыть страшную рану.

Потом девушка помогла бойцу присесть, оперев спину на ворота, а сама подбежала к еще одному раненному. Тут было проще, осколок только чиркнул по лбу, но кровило из рваной раны знатно, она старалась потуже затянуть повязку, помня, что раны на лице дают длительные обильные кровотечения, чем и опасны. А тут появился и военфельдшер, и двое бойцов с носилками. Военфельдшер, немолодой мужчина годков под сорок с густыми усами, в которых начала появляться седина, скупо поблагодарил девушку, заметил, что она сделала все правильно, молодец, а Рива отправилась к телеге.

Как ни странно, но сапоги все так же торчали из-под колеса. Зайдя с другой стороны, Рива обнаружила картуз деда Захара, судя по всему, возчик дышал, но как-то очень тихо.

— Дед Захар! — никакого ответа…

— Захар Степанович! Отзовитесь! — никакого шевеления.

— Дедушка Захар! Вы живы? — Рива решилась прикоснуться к плечу старичка рукой и потормошить его легонько.

— Ні, доцю, я вже помер…[97] — раздался ответ старичка, тихий-тихий, как будто и не он это отвечает, а ветер в верхушках деревьев шумит.

— Деда, очнитесь, вы целы? Все с вами в порядке? — Рива и не собиралась отстать от возчика, который вроде бы стал приходить в себя…

— А шо таке? Я не вбитий? Я поранений! Дивись, наскрозь мене в бік проштрикніло, вся спина вогнем горить! Ой горе мені, доцю! До лікаря мене треба, негайно![98] — с помощью девушки старичок-возчик стал выбираться из-под телеги. Старенькая лошадка, еще более дряхлая, чем ее возчик, смирно стояла посреди узкой улочки, не обращая внимания на то, что происходит вокруг нее. Казалось, ей уже все совершенно все равно, старая кобылка уже чувствовала, что срок ее жизни подходит к концу и от чего и когда наступит конец, ее совершенно не интересовало.

Когда Степаныч вылез из-под телеги, Ривке все стало ясно. Взгляд на телегу подтвердил ее подозрения. Пинжак с карманами, ровесник века, был облит горячим варевом. Оба термоса с супом были простреляны пулями насквозь. Из всех термосов остался только один — с перловой кашей. Девушка вздохнула, чем же ей кормить ребят? Но тут же обратилась к возчику, тревожно моргающему и ждущему приговора:

— Снимайте пиджак, Захар Степанович, а то обваритесь — это вас супом облило. Пули сегодня были не для вас, — и девушка стала помогать возчику снимать и отряхивать одежду. Ее тревожило, как она накормит ребят, которые весь день рыли окопы, но придумать что-то никак не удавалось. И тут к телеге подбежал Миша Райский, тот самый призывник, которого она встретила у комендатуры. В его руках было два вещмешка защитного цвета.

— Рива Абрамовна! Вот! Товарищ комендант приказал выдать вашим на сегодня обед сухпайком. И это… — парень немного стушевался, а потом выпалил разом, — спасибо вам за помощь от товарища коменданта и от бойцов тоже…

Глава двадцать третья. Вечерний чай

28 июня 1941 года.

В этот день тревога в их семье ощущалась как никогда. Ребекка шла домой после тяжелого трудового дня. Почти десять часов вечера, а было еще светло — короткая летняя ночь еще не вступила в свои права, ночные птицы еще не вылетели за законной добычей, но дневные птицы и звери прятались в свои гнезда и норы, наступал короткий миг затишья перед ночной жизнью. Рива любила такие минуты, когда чувствуется дыхание жизни, когда властвует матушка-природла, но чувство тревоги, не покидающее ее, не давало насладиться этим моментом по-настоящему.

Она шла мимо комендатуры, к которой их подвезли, мимо своей школы, потом повернула к базару, а уже от базара начиналась и их улица, шла, автоматически здоровалась с прохожими: ее тут знали многие, знали как хорошую учительницу и активную комсомолку. Но с кем она здоровалась, что говорила — все это проходило мимо ее сознания, Рива задумалась, и мысли ее были тяжелыми, как грозовые тучи в майский полдень. Вообще-то все было просто главный вопрос был «Почему»? И это самое почему рвало ее душу. Почему враг наступает? Почему наша доблестная Красная армия не погнала врага к чертовой матери? Как обещали — а тут и не погнали… Что это происходит? Почему??? Но девушка к метаниям этих почему уже начала привыкать, она научилась эти страшные почему откладывать, потому что был в ее голове главный вопрос, на который она никак не могла найти ответа: «что делать»?

Говорят, что есть ситуации, в которых у человека нет выбора. Да, возможно так и бывает, особенно, когда идет война. Но сейчас у Ребекки выбор был. Она хотела пойти добровольцем на фронт: у нее и со спортом все в порядке, да и правду ведь говорят, что учителя и врачи — родственные профессии, а девушка ходила на курсы санинструкторов, умела делать перевязки, знала, как оказывать первую помощь, и не только при ранениях. Так что пойти оказывать помощь раненым, хоть в госпитале, хоть на передовой — она была к этому готова, но… но было то чувство, которое ей мешало так поступить. И это было обыкновенная любовь — к родным, к родителям, почему-то с каждым днем Рива убеждалась, что без нее они пропадут. Моня, да еще с малышкой Марочкой, разве это опора семьи? Эва слишком молода, ветер в голове, она начинает взрослеть, ей только мальчики в голове… А отец? У него же здоровье… Он может не выдержать, девушка точно знала — ее место рядом с ними. Без нее — пропадут. Да, отец, это мудрость и сила, но она знала, сколько сил съела болезнь, сколько времени, сил, самой себя пришлось отдать, чтобы чахотка отступила, а ведь отец угасал, таял, как свеча, а врачи разводили руки, только она не сдавалась… Вот он и жив…

Решила — как отрезала.

Я остаюсь с семьей!

Как-то сразу стало легче, как будто бы принятое решение окончательно разрубило весь Гордиев узел проблем. Вот и хорошо, буду с семьей, буду со всеми.

И хотя Рива была поглощена своими проблемами, автоматически здороваясь с прохожими, от тети Фиры, соседки напротив, ей отвертеться не удалось. Пожилая еврейка вцепилась в рукав ее пиджачка и тут же запричитала, забыв, по обыкновению, поздороваться:

— Ривочка, ты себе не пгедставляешь, что там твориться, этот товагищ Майстгенко не думает даже выдавать эваколистки! Он всех посылает! Как он всех посылает! С фантазией, так даже мой покойный свеког, светлой памяти Гувим Моисеевич не гугался, даже когда ныне здгавствующая свекговь, Сага Агоновна, ему выливала гогячий богщ на новую губашку! И всем твегдит, что наши пгийдут и немца пгогонят… Так никто же и не спогит… Таки пггийдут и таки пгогонят!

Ребекке еле удалось вырваться из слишком цепких лапок Фиры Генриховны, голод и усталость, совместно с тревогой за родных подгоняли ее к дому. Она даже не поняла, что такое ответила соседке, что та сразу же отпустила ее руку и бросилась к себе в дом. А молодая и голодная учительница почти бегом вошла в дом, в котором вся семья была уже в сборе. Единственно сытым человеком в семье была Марочка, только что насосавшаяся маменькиной груди и потому отчаянно спавшая, в этом возрасте девочка больше спала, чем бодрствовала. Надо сказать, что в дни войны сразу же изменились привычки в семье. Теперь пищу вечером принимали все вместе, спокойно дожидаясь последнего, кто приходил, будь то Ребекка или Абрахам или Эва, хотя последней слишком позднее появление грозило отеческой выволочкой. Эва любила отца (хочу сказать, что у всех сестер это была общая черта), а потому к ужину почти никогда не опаздывала. Началась война… нехватку продуктов семья Гольдбергов еще не ощущала, но необходимость строгой экономии на всем сидела в памяти поколения, пережившего Мировую и Гражданскую войны. Лейза умела готовить, нет, это надо сказать по другому: она умела готовить. В ход шли самые обычные недорогие продукты, но умела даже самый обычный салат из вареной свеклы сделать изумительно вкусным, а как? Никто не понимал. Вот ты берешь такую же свеклу, так же отвариваешь, так же натираешь на мелкой терочке, добавляешь ту же соль, подсолнечное или кукурузное масло, все это перемешиваешь, потом щепотка сахара, а вот теперь результат: у тебя в руках что-то несъедобное грязно-коричневого цвета, а у тети Лейзы яркий мазок красно-бордового цвета с тонким изумительным вкусом. Почему? А кто знает его, почему, и у кого откуда растут руки и для чего ему эти грабки Господь приделал? А вот хозяйке Гольдбергов руки Господь дал золотые.

Ужин был простым и вкусным. Мама положила каждому в тарелку по две средних картофелины, отваренные в мундирах, горку салата из свеклы, описанного мною ранее, по куску хлеба и по половине воблы — это рыбное чудо сегодня поутру притаранил Эвочке очередной поклонник, хозяйственная девочка от подарка не отказалась, но и лететь на свидание с прыщавым ухажером не спешила. Вот только отличия были в напитках — всем Лейза налила чай, а вот Моне досталась большая кружка чаю с молоком — Марочку надо кормить. Рива смотрела на любимых людей, таких разных, но самых-самых близких, ближе и не бывает. Она смотрела на них с любовью, потому что это был ее дом, ее семья, ее крепость. Незаметно тарелки стали пустыми. Пришло время чая, который тоже пили в полном молчании. А потом пошли разговоры: эмоциональная Эвочка рассказывала о налете на железную дорогу, отец немного рассказал о работе, поговаривали, что будут эвакуировать завод имени Кирова, машиностроительное предприятие, самое большое в городе, но никто в это не верил. Этот механический завод был построен еще до революции, Лейза долгое время воспитывалась в семье хозяина завода, была компаньоном его жены. Этот домик достался ей как приданное, только благодаря хорошему расположению к ней самого богатого семейства города. Сейчас завод выпускал сельскохозяйственный инвентарь и механизмы, сеялки, молотилки, мельницы, но военной продукции не выпускал никогда. А кому сейчас будут нужны сеялки? Сейчас нужны танки и снаряды.

Потом Рива рассказала о тете Фире и ее пространном монологе по поводу эвакуации. Про бомбежку комендатуры девушка решила промолчать, отделавшись фразой о том, что про бомбежку комендатуры она тоже слышала, как и о бомбежке железнодорожного вокзала. Тут Абрахам ласково улыбнулся, вытащил на свет Божий небольшой мятый кулек с леденцами, их было немного, и он купил эти сладости еще до начала войны, но подсластить разговор решил именно сейчас. Лейза принесла кипятка и теперь разговор пошел по новому кругу. Обсуждали, что им делать. Старый Менахем, отец Цили Фаерзон, говорил, что никуда ехать не надо, ни в какую эвакуацию, что немцы культурная нация и ничего плохого евреям делать не будут. Вспомните Гражданскую, разве был хоть один погром евреев со стороны немцев? Петлюровцы, белогвардейцы, белополяки, анархисты, да просто бандиты устраивали погромы регулярно, а вот немецкие солдаты никогда никаких погромов не допускала. Менахем был человеком авторитетным, его многие слушали, особенно когда он начинал говорить в синагоге, почему-то ребе его постоянно поддерживал. Хотя на этот раз ребе заметил, что слишком многие говорят про другое, что фашисты евреев уничтожают, хотя и в его раввинской голове как-то не укладывается, как может происходить такое. Абрахам знал, что такое может происходить. Ведь посылал Г-дь евреев уничтожить племя ханаанское, причем уничтожить всех — и женщин, и детей, и стариков, не говоря о мужчинах. И евреи шли, уничтожили племя, да по дороге пожалели кого-то из соседних племен, вроде бы евсеев, и прогневался за это Г-дь на евреев, и гневался долго и яростно. Так мог же какой-то потомок случайно выживших мечтать уничтожить все семя Израилево во всем мире? А почему же и нет? Тора ведь говорит про то, что сердце человека, отвергающего Г-да и законы Его — черно, и мысли его отвратительно грязные, и замыслы его чернее ночи в час лунного затмения. А равви все твердил, что карает Г-дь евреев за их неверие и посылает Гитлера как кару на их бедные еврейские головы, как будто мало было кар на головы евреев до сих пор? И говорил, что нечего бежать от длани карающей, все равно бесполезно. Но тут подала голос Лейза. Она вообще редко говорила, больше была в тени мужа, большого, яркого, красивого мужчины, но от этого мнение ее было еще более весомым.

— Я не слишком хорошо знаю историю нашего народа, я не знаю, кто такой Гитлер и что он делает там, откуда пришла к нам война (Лейза указала пальцем в направлении реки), но я точно знаю, что мои девочки комсомолки и что это для них будет плохо. Что у нас пожитков? Разве есть что-то более ценного, чем жизнь наших дочек и Мары? Мы должны уходить.

Абрахам согласно кивнул головой.

— Я тоже так думаю… а что говорила Фира, так она ведь говорила с чужого языка, а разве такому можно верить? Надо пойти и все самим узнать.

И тут точку в разговоре поставила Ребекка:

— Мы закончили копать, я завтра пойду в исполком и всё узнаю.

Глава двадцать четвертая. Или как все бывает нехорошо, когда все и так плохо

29 июня 1941 года.

Утро началось для председателя Могилев-Подольского райисполкома Ивана Архиповича Майстренко из рук вон плохо. Вчерашняя сводка о боях с внезапно напавшим врагом была, честно говоря, безрадостной. Оставленные города говорили сами о себе. Немного утешали данные о немецких потерях, ну не десятимиллионная же армия на нас навалилась! Судя по сводкам вот-вот самолеты, танки и солдаты у врага должны закончиться. Вот тогда-то Красная армия и наподдаст зарвавшемуся захватчику! Как наподдаст! Вот только какой-то червячок сомнения все грыз и грыз краснокаменное сердце предисполкома. Что, не готовились разве к войне? Готовились! Что, Красная армия не доказала свою непобедимость? Еще как доказала! С румынами доказала! С финнами доказала! Даже с японцами доказала! Про поляков никто даже и не вспоминает! А вся экономика, производство танков, самолетов, пушек, разве не росло с каждым днем? Росло! А разве наша разведка худшая в мире? Лучшая! Так почему же проспали удар? Кто позволил врагу напасть неожиданно? Предательство? Но кто? И что будет сейчас? Будут искать врагов? Надо, надо искать… вот только не полетели бы праведные головы вместе с виноватыми. У нас ведь так, лучше девять невинных голов снести, чем одну виноватую упустить. А еще уполномоченный НКВД по району четко сказал о том, что обострилась обстановка, что шпионов враг засылает в тыл. Вот, перед налетом на железнодорожный узел удалось им задержать шпиона, он был в том районе, имел ракетницу, должен был указать самолетам врага направление на цели. И что теперь, не верить органам? Ха! В военное время ведь не шутят… А сколько надо еще сделать, сколько сделать! Ну а враг к городу, его городу не подойдет, вот ему через всю Молдову идти… захлебнется своей кровью.

Но кроме этих мыслей, самым главным чувством Ивана Майстренко стал страх… Страх не за поражение нашей армии, нет, страх за то, что не справиться с навалившимися делами, что что-то упустит, не успеет, не выполнит какие-то важные указания, напартачит. Сколько всего предстояло сделать, а тут начался такой бардак, что мама не горюй. Почему-то все его замы и помощники все, как один, потеряли голову и умение мыслить разумно. Все, что могли тянуть и тянули более-менее сносно в мирное время, сейчас, во время войны, осыпалось на его голову, легло тяжким грузом на его совесть… И Иван чувствовал, что не справляется. Казалось бы, что там такого, не поспать лишний часок и все доделать? А он и так больше двух-трех часов в сутки не спал. И все равно в сухом остатке выпадали какие-то чуть менее важные дела, но это чуть назавтра оказывалось катастрофой…

Больше всего главу района раздражало обилие посетителей и просителей. И если бы только по делам! Ведь сколько приходило только лишь для того, чтобы попросить или даже потребовать эвакуации. И для чего? Они сдурели, что ли? Как он, настоящий ленинец-большевик, непоколебимо верящий в правоту партии и лично товарища Сталина, может позволить себе даже вести такие провокационные речи? Пусть не все сейчас так гладко, но вот-вот сильным ударом выбросим врага и начнем таскать по чужой земле, вколачивая его (врага) в эту самую землю. А вдруг его проверяют? А вдруг к нему пришел провокатор? Что тогда? Надо сказать, что Иван Архипович немного лукавил. Конечно, непоколебимая уверенность в правоте партии и товарища Сталина лично у товарища Майстренко присутствовала, но вот по поводу эвакуации все было не так просто. Сначала было несколько звонков сверху, начальство давало устное распоряжение, кого срочно отправить в эвакуацию, причем большинство этих «кто-то» были семьи ответственных работников, многие из которых отдыхали в провинциальном Могилеве-Подольском, пополняя подорванное работой на благо страны здоровье. Потом появилось письмо с утвержденным сверху списком тех, кого из руководства города и района надо было обязательно вывезти в тыл. Но приказа сверху начинать эвакуацию никто Майстренко не давал, так что обойдетесь.

И тут с явным раздражением Иван вспомнил о визите брата. Богдан появился на второй день войны, когда никто еще ничего толком не знал. Все были на нервах, а брат пытался хоть что-то вытащить из Ивана, а что он мог узнать? Что Киев бомбили? Так это было в обращении, зачитанном Молотовым. А больше пока что и сам Иван не знал, первые документы и распоряжения из области только начинали приходить, и были настолько мутными, что и сам Иван в них ничего разобрать не мог. А тут Богдан… чтоб его в коромысло… Нельзя сказать, что Иван брата не любил. Но отношение к семье у него было каким-то отдаленным, что ли. Может быть, старший брат чувствовал, что отец к нему относится как-то не так, что ли… Нет, отец никогда ни словом, ни делом не высказал своего недовольства партийной карьерой сына, но все-таки казалось Ивану, что что-то такое невысказанное остается между ними, как будто отец его за что-то такое постыдное осуждает, что даже говорить про это не хочет. А вот Богдан он с самого детства тянулся к «самостийникам». Он эту заразу подцепил в школе, был там учитель один, пока его органы не забрали, много мути тот учитель в себе держал, какие-то зерна сомнения посеял. Иван твердо знал, что на его каменном сердце эти зерна не проросли, а вот Богдан, он ведь какой-то мягкотелый, его могло зацепить. Нет-нет, да проронит брат что-то такое, буржуйское, насквозь враждебное. То ли окрысится на призыв, озвученный Иваном, то во время политбеседы в семейном кругу шпильку подсунет, да так, чтобы уколоть. И контрреволюции вроде бы нет, и неприятно как-то. Младший из братьев — тот трудяга, молодец, работает в колхозе, сестре помогает, ни в какую политику не лезет. На призывы партии отзывается, прямо перед войной заявление в комсомол написал. Наш человек! Но больше всего Иван любил Улю — сестру. Она была душой семьи, особенно после смерти отца, стала тем единственным светом, что освещала ему отчизну — отцовский дом. И хотя сам он давно уже из отчизны выпорхнул, а Ульяна оставалась в его сердце самым близким человеком. Про еще одного, пропавшего без вести, брата, как и про рано умерших двух сестер Иван предпочитал не вспоминать.

На работе было все как всегда в последнее время — то есть плохо. В армию отмобилизовали технику, трактора и машины и как заниматься уборкой урожая было совершенно непонятно, а если еще и начнут подводы мобилизовывать, то тем более… Был вопрос об эвакуации механического завода, который изготавливал сельхозтехнику, но на его базе стали разворачивать ремонтные мастерские для военных, ручеек подбитых танков и машин уже заполнил заводские дворы и Иван продавил решение оставить завод в городе, тем более, что стратегического значения завод не имел, да и точного приказа на его эвакуацию не было. Сам Иван дураком не был и выходить с такой инициативой наверх не решался. Тут тебе и трусость припишут, и предательство, даже шпионаж могут в пользу врага, поскольку разжигаешь у населения неуверенность в нашей победе. А что оставалось ему, партийцу со стажем? Оставалось только излучать уверенность в победе и делать все, чтобы в неуверенности его никто обвинить не мог. Каждое свое решение, каждую подписанную бумагу, каждую резолюцию он рассматривал теперь именно с этой точки зрения, есть или нет в бумаге уверенность в победе, можно или нельзя обвинить расписавшегося в предательстве или трусости. А все остальное было вторичным.

Глава двадцать пятая. Утро трудного дня

29 июня 1941 года.

Утром Ребекка выпила немного чаю — голода не чувствовалось, девушка нервничала. Она готовилась к походу в райисполком, понимая, что ее ждет неприятный разговор. Но необходимо было получить эваколистки на всю семью. Конечно, можно попытаться отправиться из города так, но ведь без эвакуационного предписания билет на поезд не взять, тут даже самые лучшие ученики и друзья не помогут, а без транспорта, на своих двоих далеко не уйти. Самое главное, без этой бумажки ты никто, беженец, а эваколисток давал хоть какие-то гарантии, что сможешь устроиться на работу, что по дороге тебе окажут помощь, направят по маршруту. По пути в исполком девушка встретила тетю Голду, которая жила недалеко от базара, та спешила куда-то за покупками, так что перекинулись парой слов, и ничего более.

Около исполкома было немноголюдно, но в приемной народу было уже не протолкнуться.

— Вы по какому вопросу? — спросила секретарь, Елена Николаевна, пятидесятилетняя женщина, которой сейчас можно было дать все семьдесят. Всегда аккуратно одетая, с тонким, строгим макияжем, свежая, подтянутая, сейчас была не в самом лучшем виде, говорили, что работники райкомов там находятся почти круглосуточно, теперь Рива в этом могла убедиться воочию.

— По вопросу эваколистков… я все-таки…

— Риваа Абрамовна, ну что же вы… я, конечно же все понимаю, но он не принимает по этому вопросу, даже говорить ни с кем ничего не хочет… Это все бесполезно.

Елена Николаевна вздохнула. Ее сын учился в первой школе и математику знал на отлично. И Ребекка была его учителем. Секретарь вздохнула, тут забежал немолодой человек, скорее всего, колхозник, небритый, одетый в ватник, не смотря на довольно жаркую погоду.

— Богдан Павлович, проходите скорее, вас уже четверть часа все ждут, не начинают… — с укоризной промолвила секретарь, проводила взглядом принявшую посетителя дверь и тут же заговорщицки склонилась к молодой учительнице.

— Попробую вас пропустить… Вдруг не оторвет мне голову, скажу, что не расслышала, по какому вы вопросу, вот сразу после совещания и заходите.

Ребекка поняла, что совещание — это не на минуту-две, это, как минимум полчаса, а то и более. А потому решила присесть, вот только место было только одно, у самого краю, там еще сидела женщина в крестьянской одежде. Вот между нею и дверью был краюшек лавочки, на которую и можно было примоститься.

— Можно?

Женщина только кивнула в ответ. Риве показалось, что у нее какое-то горе, но расспрашивать ее не решилась, постеснялась, а та делиться не собиралась. Вот только ожидание долгим не оказалось, прошло чуть более четверти часа, как дверь кабинета открылась и оттуда начали выходить люди. Их было немного, но это все были председатели колхозов, некоторых девушка знала в лицо, выступали синеблузники у них в коллективах. Ее тоже узнавали и здоровались. Несмотря на молодость, уважали учительницу многие. В первую очередь как профессионала. Тут в дверях показался хозяин кабинета. Оглядев присутственное место, он сразу же оценил ожидающих и пробубнил как-то обыденно и нехотя:

— Товарищи, по вопросам эвакуации граждан принимать не буду, эваколистки не выдаются. Какая эвакуация, товарищи! Красная армия временно отступает, производит перегруппировку сил. Сейчас ударит и выбьет врага с нашей земли! Попрошу не занимать мое время.

Тут он заметил крестьянку, которая робко приподнялась с лавки, и тут же направился к ней.

— Уля, ты ко мне?

Та утвердительно кивнула в ответ, как будто слово боялась сказать на людях.

— Хорошо, зайди, — и тут же взглядом напоролся на молодую учительницу. Узнал ее, и со вздохом произнес:

— А вы что, Риваа Абрамовна? По какому вопросу? Эваколистки? Но я же говорил, дорогая моя, не будет эвакуации, не будет Красная армия сюда отступать, поверьте вы мне, прошу вас…

— Говорят, немцы коммунистов, комсомольцев и евреев расстреливают, — робко попыталась сказать девушка.

— Не надо паники, товарищ комсомолка! Мы этого не допустим! Всего вам хорошего.

Иван пожал растерянной девушке руку, а сам завел в кабинет сестру. Еще один день войны перевалил за полдень.

Ребекка шла домой, и на душе у нее было тяжело и гнусно, как будто рукой в гавно залезла.

Глава двадцать шестая. Русский солдат

25 июня -3 июля 1941 года.

Пару лет назад смотрел одну передачу типа документальной, называлась она вроде «лучшие воины» или около того. Там на основе исторических данных и испытаний проводили компьютерное моделирование схваток воинов различных сопоставимых эпох и армий. Эта передача была посвящена лучшим воинам Второй мировой войны… Помню, как я ржал, когда лучшими воинами Второй мировой, которые (цитирую почти что дословно) сумели переломить ход этой войны, оказались… гурки, вырезавшие мало-мало японцев где-то в Азии, да французские иностранные легионеры, которые сдерживали атаки Роммеля под Тобруком. Правда, Тобрук Роммель все-таки захватил, но не это главное… Главное в том, что я точно знаю, кто был лучшим солдатом Второй мировой войны, сумевшим переломить ее ход, сначала под Москвой, потом под Сталинградом и на Курской дуге. Это был простой русский пехотинец Ваня, вооруженный трехлинейной винтовкой системы Мосина, саперной лопаткой, пачкой махорки да матерным словом. И победивший лучших и самых дисциплинированных в мире немецких солдат, вооруженных до зубов и снабженных лучшими (на тот момент) в мире психостимуляторами[99]. А сейчас… сейчас этот лучший в мире солдат не знал, что он лучший. Он попадал в окружения, сдавался в плен, вгрызался в землю, рыл окопчики неполного профиля (на полный профиль зачастую не хватало времени), и стоял. Стоял насмерть. Так крепко стоял, что даже вооруженные до зубов немецкие вояки вынуждены были сокрушаться по поводу «фанатиков», сражающихся до последнего патрона.

Степан Архипович Майстренко был молод. Хотя в гарнизоне ДОТа их было примерно что пополам — молодых и постарше, даже были солдатики, повоевавшие в империалистическую и знавшие, почем фунт лиха. Командовал точкой молодой лейтенантик, практически перед войной выпущенный из артиллерийского училища и пороху еще не нюхнувший. Ветераны сокрушенно вздыхали, один из них как-то выдал, что молодо-зелено загубит всех не за понюшку табаку. Но лейтенант казался всем толковым, без дела красноармейцев не гонял, гонору не проявлял, но и панибратства с рядовым и сержантским составом не допускал. Кроме обязательных занятий строевой подготовкой и овладением основным оружием красноармейца — трехлинейкой славного оружейника Мосина, Иван участвовал в восстановлении ДОТа и проверке его вооружения. Учитывая, что парень был не из гигантов, да и физическая сила его уступала многим, лейтенант Порфирий Маркович Нечипорук не решился ставить рядового Майстренка подносчиком снарядов, как планировал поначалу. Но молодой солдат оказался способным к различной механике, быстро разбирался в оружии, так что, по разумению начальства, прямая дорога ему была в пулеметчики. Станковый пулемет, стоявший на вооружении их огневой точки, Иван освоил пусть и не без труда, но сравнительно быстро. Техническая сторона вооружения молодого парня не пугала. А вот навыка стрельбы как-то не хватало, несколько раз Иван позорно проваливал стрельбы, только с четвертой попытки научился правильно отсекать короткие очереди, а вскоре овладел оружием на вполне приличном уровне, вот только патронов на тренировочные стрельбы выделяли впритык, а так мог бы выйти из солдата хороший пулеметчик!

Ровно неделю, как тренировки шли за тренировками. А еще политзанятия. А еще освоение будущего «рабочего места». Надо сказать, что сводки Совинформбюро никого не радовали. Всего неделя боев, а положение аховое. Это понимали бойцы, это понимали командиры, которые сумели даже сократить часы политзанятий только для того, чтобы их подопечные сумели освоить матчасть вверенного им укрепления. Это только кажется, что ничего сложного — заряжай, целься, стреляй. Нет! ДОТ — это маленькая крепость со своими секретами, правилами поведения, оружием, которое очень сильно отличается от вооружения линейных частей Красной армии. Вроде бы все такое, а вот и не так. И надо уметь не только стрелять, но и управлять бронещитками, а еще каждый боец должен суметь подменить раненного товарища, а еще — оказать первую медицинскую помощь, а еще знать, где запасы продовольствия и боеприпасы, и что делать, если командир вышел из строя, кто его должен заменить. А главное, каждый понимал, что сдаваться он не имеет права, поскольку защитников ДОТов немцы в плен не берут.

В самом начале июля поползли слухи, что Красная армия начинает откатываться и тут, по Молдавии, что враг рвется к Кишиневу, что вот-вот в расположение их укрепрайона отступят и закрепятся части Южного фронта. Уже третьего числа эти слухи перестали быть слухами. Стало известно, что комфронта Тюленев решил отвести части на восток и занять укрепрайоны по линии Сталина, чтобы создать мощный рубеж обороны по Днестру. Иван слышал, как их командир обсуждал эту новость с командиром соседнего ДОТа, который пришел к нему в гости. Мол, укрепления на новой границе ни к черту не годятся, правда, там все равно смогли продержаться, вон, почти неделю по Пруту оборону крепко держали, теперь еще Днестр надо сделать непреодолимой преградой, мол, все условия для этого есть, даже природа будет им в этом помогать.

Действительно, в районе Могилева-Подольского левый берег, на котором расположился город, выше и круче молдавского берега, так что и оборонять его должно быть легче. Главное, это чтобы враг не сумел сходу прорваться в город, зацепиться за землю на нашем, левом, берегу.

Этой неделей Степан Майстренко был доволен. Он сумел хорошо овладеть стрельбой из станкового, попрактиковался и из ручного пулеметов, даже пробовал освоить работу с пушкой, но времени было маловато. Все-таки будет подменять подносчика снарядов, если что. Винтовка оказалась в обращении вообще простейшим инструментом, а в метании гранат Иван вообще оказался лучшим в их небольшом гарнизоне.

За все время умудрился только один раз написать письмо сестре, да еще один раз молодой супруге. Времени не хватало, а по вечерам все мысли были только обо сне. Уставал неимоверно, спать хотелось, не приведи Господи! А выспаться никак не удавалось. Кормили вот хорошо, это было. Если бы не еда, вообще было бы грустно. Но, постепенно, Иван понял, что привыкает к армии. Об этом и писал в письме сестре — единственному горячо и искренне любимому человеку. Братьям — ни Богдану, ни вечно занятому и возгордившемуся Ивану писать не хотелось. Наталке написал о том, что служит, готовиться бить врага. Ответа на письмо он не дождался. Дождался саму дивчину. Жена приехала к нему двадцать девятого рано утром. Лейтенант дал им возможность встретиться. Отгул на пол дня. И то, только потому, что видел усердие и ответственность молодого бойца. Да и не изверг он, в конце-то концов, понимает, большую часть гарнизона укрепрайона набирали из местных жителей, а тут вот только перед войной поженились, чего уж…

А война приближалась к городу на Днестре, приближалась неумолимо, стремительно, как приближается волна цунами на мирный и тихий океанский пляж. Город жил военной жизнью. Все в нем было подчинено одному — встретить врага. Да, у людей было все вроде бы как обычно, но вся их жизнь теперь несла печать этого страшного проклятия — войны. Сразу же подорожали продукты питания. В городе оборудовали госпиталь, в который стали поступать раненные с фронта. Госпиталь считался тыловым, в него везли только самых тяжелых, которым в прифронтовых учреждениях помочь не могли. Ребекка, получив отказ в эвакуации, пошла работать в госпиталь — не могла сидеть без дела. Официально она была в отпуске, но какой может быть отпуск в такое время! Теперь она была сиделкой, помогала при перевязках. Сначала раненных было немного, но потом они стали идти потоком, а рассказы их были невнятные и страшные. Да и сами люди, вырвавшиеся из лап смерти были совсем другими, она еще не знала, не понимала этих людей, она только видела, что они изменились, стали другими, окаменели, что ли? И ей иногда казалось, что она каменеет вместе с ними.

Гнат Горилко, еще один простой русский солдат, пусть и украинец, хотя сам он себя всегда считал именно русским солдатом, так вот, Гнат оказался в другом ДОТе. Он хотел попасть в одну команду с молодым Майстренком, присмотреть за хлопцем, да не получилось. Парень оказался последним по списку, так Гнат попал в другую команду. Гарнизон был небольшим, в самом ДОТе кроме артиллерийской установки и станкового пулемета имелись еще и ручные пулеметы Дегтярева. На вооружении красноармейцев были еще несколько винтовок Мосина, одна СВТ-шка, пара автоматов ППД с рожковыми магазинами да гранаты. А вот командир ДОТА оказался совершенно молоденький лейтенантик, по ускоренному курсу закончивший общевойсковое (пехотное) училище, и пока еще в своем деле не слишком разбиравшийся. На построении он представился гарнизону ДОТа:

— Младший лейтенант Сидор Ильич Логвинюк.

Вскоре он получил у бойцов прозвище «наш Ильич». Лейтенант был парнем не злостным, придирками не заедал, но вот дело свое знал не слишком, все-таки это не взводом пехоты командовать в поле, ДОТ — специфическая штука, она и знаний требует специфических. Обычно в него командирами ставили артиллерийских, да так получилось, что комплектовать гарнизоны надо было срочно, а никого более подходящего под руками у коменданта города не оказалось. Вот так Ильич, которому только-только двадцать стукнуло, принял команду над полутора десятков взрослых, намного его старше, мужиков. Что Гната радовало, так то, что среди гарнизона было пяток настоящих артиллеристов, прошедших и Мировую, и Гражданскую. Стрелковку ребята освоили быстро, все-таки все были с опытом, в оружии понимали, а пулеметную часть он так сумел разложить им по полочкам, что как-то само по себе получилось, и второй номер нашелся, и расчеты ручников подобрались неплохие. Хорошо, что обстрелять оружие им дали возможность.

Сначала рядовой Рохля показал, как надо обращаться с трехлинейкой, чего-чего, а Мосинку он знал, как свои пять пальцев, разобрать, собрать, привести в боевое состояние, уложить четыре выстрела из пяти точно по центру мишени… А чуть позже Гнат учил сослуживцев, как надо стрелять короткими прицельными очередями, а то начнешь давить на гашетку, так ленту али диск за пару секунд выстрелять можно, а боеприпасы рано или поздно заканчиваются. И чем позднее заканчиваются, тем для тебя лучше. Само укрепление Гнату нравилось. Сделано было на совесть, чувствовалось солидность, продуманность, мощь. В таком воевать — милое дело, их крепость не каждая пушка возьмет, разве что на прямую наводку чего-то крупное поставить. А где его взять? ДОТ расположен на круче, да еще и замаскирован прилично. Проверив запасы оружия, боеприпасов и еды Рохля про себя решил, что тут воевать можно! Это ж тебе не под Верденом в окопах от обстрела мортир в грязь мордой прятаться… Да что там говорить! Тут точно не Верден. Тут пусть немец пройти попробует! Покрошим его на флаги, зуб даю!

Глава двадцать седьмая. Исход

4-19 июля 1941 года.

Наверное, евреям никогда не судилось долго оставаться на одном месте. Вот только обживутся, так кто-то и гонит их с земель обетованных. То египтяне или вавилоняне затащат в рабство, то гордые орлы Рима рассеют в прах оседлое еврейское счастье, то очередной король попытается поправить финансовое состояние казны за счет евреев, то начнет зверствовать инквизиция. И снова, как в древние времена, возьмут евреи свой нехитрый домашний скарб, увяжут его в узелки, кто-то обязательно заберет с собой все священные книги, возьмут нажитое злато-серебро, да двинутся по длинным дорогам в поисках очередного пристанища, которое обещало быть их родиной.

В здании военного комиссариата города и района происходило совещание. Вчера стало известно, что части Красной армии стали отходить от приграничных районов, сдавая город за городом, но отходили организованно. Командующий Южным фронтом Тюленев принял решение укрепиться по Днестру, опираясь на укрепления Линии Сталина, где дать врагу решительный отпор, так что Могилев-Подольский скоро должен был стать опорным пунктом, который не даст врагу пройти в глубь нашей советской Родины. На совещание, кроме военных, были приглашены и все ответственные руководители.

— Что, товарища Майстренко не будет? — окинув взглядом аудиторию, спросил военком. Поднялся первый заместитель предисполкома Рогожин.

— Вчера Иван Архипович не вышел на работу. Знаете, с ним ничего такого раньше не было. Сразу же выехали на его квартиру вместе с сотрудниками НКВД. Понимаете, мы боялись диверсантов… — Рогожин замялся, не зная, как еще объяснить ту нерешительность, которую проявил вчера утром.

— Продолжайте по существу, Дмитрий Алексеевич, — подбодрил волновавшегося Рогожина военком.

— Нам не открывали. Пришлось взламывать дверь. Иван Архипович был дома. Он сидел на стуле, в странной неудобной позе и не шевелился, на наши вопросы не отвечал, мы еле переложили его в кровать, а он остался в той же позе. И взгляд был такой… остывший, как будто смотрит сквозь тебя.

— Короче, Дмитрий Алексеевич, короче, — военкому не нравилась многоречивость Рогожина, но приходилось терпеть, теперь он был главой советской власти, пока не назначат или пришлют кого-то другого, надо было стараться сохранить деловые отношения.

— Вызвали врачей. Они констатировали кататонический ступор, — видя, как морщится от услышанной фразы военном, бросился быстро, почти сливая слова, объяснять. — Это такое нервно-психическое заболевание, вызванное перегрузкой. Переработался Иван Архипович, это однозначно. На сегодня район остался без руководителя. Я временно исполняю его обязанности.

— А вы знаете, что гражданин Майстренко должен был остаться руководить подпольной работой в районе? — подал голос начальник НКВД. — Заключение врачей у вас?

— Так точно, у меня.

— Передадите мне, разберемся, что там за решение врачей. Надо бы решить, что это болезнь, или симуляция.

— Конечно, Артемий Станиславович, сразу же после совещания занесу. Там заключение консилиума, мы лучших специалистов района собрали.

— Я говорю, разберемся. Вы знаете, что гражданин Майстренко решение о начале эвакуации саботировал? — голос начальника НКВД был негромким, но звучал по кабинету громким похоронным звоном.

— Мы в ситуации разобрались, сегодня начали выдачу эваколистков, в первую очередь партийным и комсомольским активистам, и их семьям. Но там такое сейчас твориться, стараемся выдать по возможности всем. Решение по заводу имени Сергея Мироновича Кирова приняли. Это… как ремонтная база он будет необходим при обороне города и района, технику подлатать, пустить снова в бой…

— Товарищ Рогожин, мы поняли, решение по заводу в этой обстановке считаю неверным, подготовьте всё для его эвакуации, оставьте только самое необходимое для текущего ремонта, — перебил говорившего военком.

— Главное, надо решить, кто останется руководить подпольем… Какие мысли, товарищи…

— Я не знаю, я не готов… — успел пролепетать совершенно растерявшийся Рогожин.

* * *

Это опять была тетя Голда. Она принесла новость, что начали выдавать эваколистки. В тот же день Ребекка отпросилась в госпитале, предупредила, что хочет забрать семью в эвакуацию. Главврач госпиталя только тяжело вздохнул. Среднего и младшего медицинского персонала катастрофически не хватало. Даже если учесть, что госпиталь эвакуируют, он понимал, что Ребекке важно забрать семью. Он ей в этом помочь никак не мог. Попросил только, чтобы она предупредила дежурную, если все решится так, как ей надо. У исполкома была огромная очередь. Пробиться так и не смогла, ушла на работу. Раненым надо было помогать. На следующий день стали поступать раненые уже в боях под самим городом, их было много, очень много, и Рива не смогла вырваться вновь, только пятнадцатого врач отпустил ее. На завтра была назначена эвакуация госпиталя. Затем девушка выдержала огромную очередь и получила (приблизительно в одиннадцать часов вечера) долгожданный документ. Работники исполкома готовы были работать круглосуточно, только чтобы спала толпа у администрации. Но, когда Рива уходила, толпа стала еще больше, это прибавились заводские, отработавшие вторую смену. Девушка возвращалась домой не одна, почти сразу с нею документ на эвакуацию получили два соседа, которые в их улочке жили ближе к заводу, а не к рынку. На Рыбную они зашли все вместе, обменялись короткими прощальными кивками и разбрелись по домам. Надо было начинать сборы.

Этот июльский жаркий день Ребекка не забудет уже никогда. Они молча сидели за столом. Собралась вся семья. До этого они много спорили, обсуждали возможные варианты при эвакуации, но сейчас толку никакого в разговорах не было. Все, что можно было приготовить, было приготовлено. Все, что надо было забрать с собой — собрано. Все, что можно было спрятать — было спрятано. Теперь они сидели за столом, за которым так часто были все вместе и молчали. Они прощались со своим домом. Может быть, не навсегда, но тяжело на душе было так, как будто они уже никогда сюда не смогут вернуться. Каждый думал о своем. Мама беспокоилась о девочках, отец старался всех подбодрить хотя бы своим уверенным видом, но получалось у него не слишком хорошо. Моня, которая боялась эвакуации из-за сложностей с дочкой, боялась, что пропадет молоко, что Марочку не будет чем кормить, а как быть с детскими вещами? Она своих-то вещей почти не берет, но все эти пеленки-распашонки, они ведь так нужны ее девочке… Эва думала о ребятах, которые решили остаться, они сказали, чтобы бороться с врагом. Но Сема так говорил только чтобы попозировать — поутру рыкнет на него тетя Песя, и возьмешь ты, Сема, свою буйну голову, и пойдешь по пыльной дороге из Могилева вместе со всеми.

А вот Ребекка думала только о семье, о том, что они должны быть вместе, поэтому каприз Мони, которая начала биться в истерике из-за Мэри, пресекла быстро и жестко. Она почему-то была уверена в том, что семью удастся спасти. Но сложнее всего было отца. Абрахам чувствовал, что теряет возможность контролировать события, которые напрямую касались его семьи. Он не смог договориться за подводу, в их совхозе все транспортные средства, не только трактора и обе машины были мобилизованы на войну, но и подводы были не так давно реквизированы для нужд военных. А по селам бежать и что-то искать было поздно. Про машину речи даже не шло. На весь город оставались два немобилизованных грузовых авто — один у энкавэдэшников, один у райкома партии. Надо отдать должное, в этом городе обе машины грузились не барахлом ответственных работников, а документами, которые не могли оставлять врагу. Причем партийная машина загружалась не только документами партархива, но забирала еще и бумаги из райисполкома. Про вывоз документов НКВД и ценностей местного отделения банка и говорить не хочу, это было и так ясно. Еще Абрахама беспокоил маршрут эвакуации. Им предстояло дойти до Вапнярки, через Чернивцы, Боровку, Томашполь. В самой Вапнярке — крупном железнодорожном узле, формировались эшелоны на восточное направление. А это, между прочим, ой как не мало километров надо будет пройти, да еще с маленьким ребенком на руках. Конечно, ребенок становится на таком пути обузой, но мысли даже не было оставить Мэри и Моню тут… Только все вместе, только семьей!

Только под самое утро Ребекке удалось немного уснуть. В половину пятого утра отец всех поднял. Они вышли из дому и направились к месту сбора, тем более, что пройти его все равно было невозможно. Он находился у подножья Шаргородской горы, через которую и начинался путь в эвакуацию. Вот они с пожитками собрались у дверей дома. Абрахам не стал запирать дом, все равно ничего ценного там нет, а то, что есть, будет обидно, если из-за такой мелочи разобьют окна или взломают дверь. Моня держала дочку на руках, Мэри тихо спала, недавно поела и теперь что-то забавно обдумывала во сне. Отец тихо произнес:

— Пора.

Все его услышали и как-то встрепенулись. И пошли по улице, свернув к базару, по таким знакомым улицам, почти мгновенно ставшим чужими, постепенно поднимаясь в гору все выше и выше. Так начался их семейный Исход. Один из миллионов исходов в ту самую страшную войну.

Он нес большой чемодан с вещами, а за плечами был еще вещевой мешок — больше не брал. Дочки несли еще по большому узлу с вещами и такие же заплечные мешки, только Моня кроме заплечного мешка несла ребенка, а жена сумку с утварью, которая могла пригодиться при этом их переходе. Жена и девочки, конечно же, старались, но главная организация их исхода легла на Абрахама. Конечно, Ривочка смогла выбить этот проклятый эваколисток… Но как без него? Если бы у них были родственники, которые смогли бы помочь… а так… Без эваколистка не получить довольствие, не устроиться на работу, а им самим да еще с маленьким ребенком не прожить без пайков ну никак… не настолько они богаты… Он сумел пробиться в исполком в первый день выдачи листков, и ему отказали… Выдавали в первые два-три дня только партийно-комсомольскому активу. Вскипело. Больше не ходил. Всё решила Рива. Абрахам, скрипя зубами вспоминал, как золотые монеты, заработанные им до революции, исчезли, растаяли, когда голод сдавил молодое государство со страшной силой. А пайки городским служащим были такими маленькими, что только золото помогло семье выжить… а теперь… что теперь? Золото сейчас ничего не решает. Решают ноги.

Теперь надо было идти, взбираясь круто в гору, чтобы выйти на торный шлях, ведущий в эвакуацию. Он понимал, что устраиваться на новом месте — это тяжело, но еще тяжелее будет быть в оккупации. От немцев Абрахам ничего хорошего не ждал. Они здесь уже были. Тогда, двадцать с лишком лет назад немцы показали себя дисциплинированной, но крайне жестокой силой. Нет, сами они погромов не делали, но позволяли своим слугам обогащаться за счет тех же евреев… а что делать? Традиция, так ее… Ляхи тоже спасали свои шкуры от Хмельницкого, выдавая и грабя евреев, из всех польских военачальников один только Ярема Вишневецкий не давал евреев в обиду, защищал их… а ведь предлагали Яреме остановить осаду Збаражского замка, если тот евреев выдаст и контрибуцию заплатит. В польских местечках, негоже сумняшеся, евреев со всех их скарбом казакам выдавали на расправу. Ярема не выдал. Да, о чем только думать не приходиться, чтобы не думать о войне…

Так постепенно, не спеша, они выбрались на Шаргородскую гору. Дорога вывела почти что к еврейскому кладбищу. Немного ниже и в стороне располагалось польское кладбище, еще чуть ниже — православное. Так же, но чуть сбоку, хоронили советских атеистов. С этого места открывался прекрасный вид на город, который был пред ними как на ладони. Они все, подчиняясь какому-то непонятному внутреннему порыву, замерли на месте. Вот железнодорожный мост через Днестр, вот петляет река по границе города, утопают в садах мазанки Серебрии (Могилевского пригорода), вот тут базар, рядом, вот она видна, Столярная… Там наш дом… Отсюда его не видно, но он точно там, закрытый группой тополей, которых в городе так много… Тополя стояли группами, как минометные разрывы. А вот и школа, в которой работают девочки… Теперь нам пора. И тут, недалеко от вокзала, стали вырастать гигантские деревья, вырастали и сразу опадали на землю… И только громкий звук разрывов расставил все на свои места. Немцы начали обстреливать Могилев-Подольский из крупнокалиберных орудий. Эта картина заставила беженцев оторваться от бесполезного созерцания, толпа людей, неплотная и нестройная, зашевелилась, вздрогнула и снова потянулась на восток, подальше от ужаса войны.

Он любил этот город… В нем прошла его молодость, в нем он встретил свою прекрасную Лизу, они жили вместе, вот они, его девочки… тут он похоронил сына, тут родилась его внучка… и все-таки он уходил с легким сердцем. Абрахам не мог понять себя, почему ему не жалко этот город? Базар, на котором он постоянно покупал продукты, место, где все встречались, обменивались новостями, тут можно было найти кого угодно, передать весточку нужному человеку, договориться о каком-то гешефте… Синагога, его дом, который они купили накануне свадьбы… все это оставалось там, в низине, в утренней дымке, разорванной черными всполохами взрывов… а он не чувствовал ничего, никакой утраты… Главное, все-таки не город и не дом, главное, все-таки семья. Вот они, его дочки, внучка и жена. Они — самое главное. Ему не хватало сил на ностальгию и грусть, поэтому он не мог себе их позволить. Ему нужны были силы, чтобы спасти семью…

Ребекка сдвинулась с места раньше других, так она оказалась впереди их маленького каравана. Беженцы шли почти непрерывным потоком, стараясь уйти подальше от войны. Рассказывали страшное. Говорили, что фашисты обстреливают уходящие на восток эшелоны с людьми, уничтожают поезда и вагоны. Это не укладывалось в голове. Это было против всех правил и человечности. Но о человечности враг напрочь забыл. Они вспомнят о человечности тогда, когда их будут бить и гнать по нашей земле в хвост и гриву. А сейчас… сейчас им было не до этого. Дважды утром колонну беженцев обстреливали одиночные немецкие самолеты с крестами на узких крыльях. Благо, что по обеим сторонам дороги тянулись посадки с вековыми липами, посаженными, по легендам, еще в екатерининские времена. При первых страшных звуках, идущих с высоты, Ребекка, не понаслышке знавшая, что такое авианалет, сразу же пряталась за деревьями, туда же дружно бежали родные, успевавшие вовремя скрыться под густыми кронами, но все равно было страшно. Пусть не бомбили, но тела Риммы Зейдлиц и ее мамы, оставшиеся на дороге после первого налета, жгли болью сердце. Они не могли себе позволить остановиться и помочь похоронить погибших. Большая семья Зейдлицев должна была справиться сама, Ефим Самуилович беззвучно плакал над телом жены, рядом собралось несколько помощников, его родственников. А Ребекка так и не смогла забыть ни заметавшуюся в панике тетю Фиру, ни бросившуюся ей на помощь шестнадцатилетнюю Римму, ни то, как падали их тела, пронзенные пулями, похожие на рвущиеся картонные куклы.

Настроение после налетов стало отвратным. Правда, их нагнала повозка, Ребекку узнали, чемодан и несколько самых тяжелых узлов устроили на телегу, туда же смогли примостить заснувшую Мару. Стало немного легче и они шли немного быстрее, стараясь не отставать от людей. Сердобольный возчик взял на нее столько вещей, сколько смог, да еще троих детей, двое из которых были грудничками. Это было странное чувство… люди спасались от страшной беды, и все-таки оставались людьми! Они помогали друг другу как могли! Нет, были и крысы, спасавшие свое имущество и свои шкуры, но это были единицы, которых ненавидели и презирали. А так… Елена Николаевна Луц, секретарь райисполкома выписывала эваколистки практически круглосуточно. Она ушла с работы за три часа до того, как на улицах города появились немецкие мотоциклисты. Сама эвакуироваться не успела. Пряталась. Потом перебралась в Жмеринку, оттуда ушла в партизанский отряд, разгромленный в конце сорок второго. Пропала без вести. Сколько было людей, отдававших все другим людям! Отдававшим просто так, по велению сердца… где они сейчас? Правда, были и другие, ставшие предателями своей земли и своего народа.

Навстречу толпе беженцев несколько раз двигались военные. Один раз проехал броневик с пулеметом в кургузой башенке. Броневик был пыльный и имел следы боев — латка на броне, несколько вмятин, смятая фара. Он протарахтел к городу, обдав беженцев столбом поднятой пыли. Примерно через час навстречу прошла небольшая колонна солдат, видно было, что это были новобранцы — все в одинаково нескладной форме, за плечами — винтовки, впереди политрук, этот из боевых, левая рука перевязана, а на лице несколько свежих шрамов. Риве показалось, что видела этого комиссара в госпитале, но уверенной не была. Командир выглядел решительным, хотя и уставшим. Скорее всего, старался держать марку перед гражданскими. А вот красноармейцы шаг не держали, шли толпой, а не организованным отрядом, скорее всего, пополнение… Все такие молодые. Военный призыв. Они заметили в этой толпе всего двух-трех возрастных красноармейцев, эти, вроде, должны быть поопытнее. Но как же их мало! Где же она, Красная армия? Где? Но на этот вопрос ответа по-прежнему не было.

Вот раздался шум — в сторону Чернивцов покатилась полуторка с тентом, на котором красовался большой красный крест в белом круге. Ребекка такие машины уже видела, наверняка, эвакуируют из госпиталя раненых. А еще через час толпа, запрудившая дорогу, стала тихо раздвигаться в стороны, посторонились и Гольбдерги. Посреди дороги прошли три подводы с раненными. Машин в городе было маловато, кого могли, эвакуировали и подводами. Глядя на перебинтованных, в крови наших красноармейцев, сердце сжималось от горя… Пропустив подводы люди снова молча и понуро двинулись по дороге.

Они потихоньку дошли до Гонтовки. Тут остановились перекусить и отдохнуть. Отец сгрузил с подводы нехитрые пожитки. Подвода двинулась дальше. Наверняка, сумеют добраться до Чернивцов. А им надо было найти где отдохнуть и переночевать. Девочки устали. Да что себе лгать — устал и Абрахам, проклинавший и этот чемодан, в который запихнули только самое-самое необходимое. Даже Эвочка, любившая покрутиться с новым платьем у зеркала, была собранной и взяла только действительно необходимое. Они понимали, что от их скорости, может быть, будет зависеть их жизнь. Но на сегодня они сделали все, что смогли. Вечерело. Небольшое украинское село казалось вымершим. Темно, ни в одном доме ни огонька, правда, собачий лай выдавал присутствие жителей. Ничего не поделаешь, надо проситься переночевать, может быть, пустят. И Абрахам постучал в одни из ворот.

От автора: Всем читателям огромное спасибо за поддержку. Осталось не так много глав. Подкиньте лайки, кому не жалко!

Часть пятая

У войны нет лица

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам еще наступать предстоит.

(Ион Диген, декабрь 1944 г.)

Глава двадцать восьмая. Аарон

24 июня — 6 июля 1941 года.

Путь на войну у Аарона Каца был длинным, а вот сама война получилась короткой. Но обо всем по-порядку. Еще в гражданской одежде их, новобранцев, погрузив на несколько машин, отвезли на станцию. Там стояли теплушки, в две из них погрузили примерно сотню человек, всех, кого призвали в тот день. Почему-то казалось, что их спешат куда-то отправить, во всяком случае, очень быстро теплушки прикрепили к эшелону, который шел на запад, и отправили восвояси — оказалось, что в Кишинев. Аарон смотрел на быстро исчезающий за рекой город, еще не подозревая о том, что ждет его в будущем. Пока что войны не было, но, как только эшелон подошел к Бельцам, стали видны и следы войны. Около железнодорожного полотна стали попадаться воронки от авиабомб, невдалеке виднелся сгоревший дом, потянуло гарью от пожарища, видно, что-то совершенно недавно горело, но из вагона видно не было видно, что именно. В Бельцах их покормили, но ни формы, ни оружия не выдавали, правда, переформировали состав, теперь в него входили четыре вагона-теплушки, в которые набилось почти две сотни призывников, да платформы, на одну из которых вскоре выкатили сорокапятимиллиметровое противотанковое орудие. Расчет орудия остался на платформе, закрепляя его, а потом так на платформе и ехал.

Вскоре эшелон двинулся к границе. С Аароном ехало много знакомых по Могилеву-Подольскому, пусть он проработал в городе недолго, но по роду своей работы с многими людьми познакомился, да и человеком был довольно общительным. Надо сказать, что в вагонах все ребята выглядели встревоженными: куда же их так торопилось забросить начальство, что даже оставило в гражданском? А ведь армия с формы, вроде бы, начинается. Вот рабочий с машзавода, Миша Пацюк[100], маленький, юркий, сейчас вообще стал похож на крысу, точно по фамилии, на его узком личике такая тревога нарисована, что можно было бы вызывать милицию, если бы они не ехали на войну. Его младший брат в его школе — шкодник тот еще, намучился с ним Аарон, а что ему было делать? Не выгонять же парня, у которого не самая благополучная семья?

— Что? Что будет? — спрашивает у одного Пацюк, с таким же вопросом переходит ко второму, но все от него отмахиваются. И снова звучит и звучит:

— Что? Что будет? Что происходит?

В получасе езды от Бельц эшелон встал, как вкопанный, на платформу, где стояло прикрытое маскировочной сетью орудие, стали затаскивать ящики, вроде бы, оружие, вот только ящиков было немного. На платформу запрыгнул военный в форме пехотного капитана. Тут же эшелон двинулся дальше. Скорость движения упала. Стал доноситься отдаленный гул — первые звуки войны. Люди уже выглядели не просто встревоженными, а немного напуганными. Аарон старался сохранять спокойствие, но теперь и ему это дело, спокойствие, удавалось мало. Состав дернулся, проехал еще немного, внезапно остановился совсем, и раздалась громкая команда:

— Внимание! Воздух! Всем из вагонов, рассредоточиться вдоль полотна!

Аарон стоял почти у самой открытой двери теплушки, он на команду отреагировал не как военный, а как гражданский, но почему-то точно понимал, если есть команда «из вагона», так значит вагон надо покинуть, а не наоборот, поэтому он быстро с вагона соскочил, а за ним посыпались и остальные призывники. Еще совершенно не понимая, что происходит, Аарон стал столбом, с открытым ртом рассматривая, как из-за холма быстро приближаются четыре, такие махонькие игрушечные самолетики. Правда, самолетики быстро росли в размерах, становясь не такими уж и маленькими, теперь они казались совсем даже не маленькими!

— Всем укрыться! На землю! Падайте на землю! — проорал капитан, тоже спрыгнувший с платформы, люди стали валиться на землю, чаще всего друг на друга. Но на этот раз им повезло: им всем повезло, летчикам люфтваффе было не до них — четверка «мессеров» заложила разворот почти точно над эшелоном и зашла в атаку на тройку наших ишачков, кружившихся в небе над станцией.

Люди стали вставать, поднялся и капитан, отряхнул форму, процедил сквозь зубы:

— Это они сейчас наших от станции отгонят, потом Штуки прилетят, будут станцию утюжить.

— Кто прилетят, товарищ капитан? — спросил Аарон, оказавшийся рядом с капитаном.

— Бомбардировщики хреновы, их у нас еще «лаптежниками» зовут. Еще познакомитесь, если не повезет. — И тут же гаркнул:

— По вагонам! — люди стали не слишком шустро залазить по теплушкам.

— Быстрее давайте! Быстрее! Жопами шевелите, если не хотите на них неприятностей! — капитан взглянул на Аарона, который, хотя и побледнел, но вел себя совершенно спокойно.

— Как зовут?

— Аарон Кац, товарищ капитан.

— Образование? Школа? Техникум? Институт?

— Я закончил Харьковский педагогический…

— Ага, значит, образование есть, — произнес капитан и тут же потерял к Аарону всякий интерес.

— Быстрее, мать вашу так-растак и перетак! — заорал капитан, Аарон живенько вскочил в вагон, и вскоре они поехали дальше. Остановились они примерно через полчаса, на каком-то полустанке, там их ждала дрезина с каким-то лейтенантом — пограничником, у которого была перебинтована голова.

Как только эшелон остановился, тот подбежал к их небольшому составу.

— Капитан Трофимов тут есть? Есть капитан Трофимов?

— Я капитан Трофимов Егор Капитонович! — давешний капитан спрыгнул с платформы и подошел к лейтенанту.

— Вам приказ! — передал пакет.

— Ну что там? — спросил капитан.

— Приказано следовать в Кишинёв, в распоряжение командующего сорок восьмого стрелкового корпуса.

— Как там, тяжело?

— Прорвались по мостам, выбили, опять прорвались. Хорошо, подошли части прикрытия, границу держим, врага не пропустим!

До Кишинева ехали еще примерно одиннадцать часов, не столько ехали, сколько стояли на полустанках, лесов в Бессарабии немного, от атак самолетов не спрячешься, но каким-то чудом смогли добраться до станции и стать на выгрузку.

Колонной пока еще гражданских лиц пришли в казармы, построенные еще при царе, если верить цифрам, выложенным на фронтоне здания. Пополнением стали заниматься: молоденький лейтенант и несколько сержантов, видно, опытных бойцов. Тут же пошли на склад, где выдали форму. В казарму вошли уже строем и не толпой гражданских, а уже рядами бойцов Красной армии. В тот же день началась учеба. Тут основную работу тянули именно сержанты: строевая подготовка, обучение владению оружием, основы тактики. Двадцать шестого они торжественно принесли присягу, став уже полноценным солдатами своей Родины, а не просто призывниками. Ходили слухи о тяжелых боях на границе, о том, что их с минуты на минуту могут бросить в бой. Слухи слухами, но они не были ополченцами, их готовили, пусть и по ускоренной программе, но всё-таки готовили воевать. Аарона, как человека грамотного и смышленого очень скоро поставили командовать отделением. Командиров катастрофически не хватало, особенно младших: уровня отделение-взвод. Поэтому старались выбрать образованных и толковых, а тут еще у человека есть привычка командовать коллективом, пусть и детским.

Второго июля за ними прибыли «купцы». Выстроившиеся новобранцы узнали, что их обучение подошло к концу. Большая часть их шла в сорок восьмую стрелковую дивизию, что располагалась в районе Бельц и была в резерве фронта. Сводки Совинформбюро были тревожными, но пока что в их районе дела складывались не так уж и плохо: румыны так и не смогли перейти границу на всем протяжении, несколько небольших плацдармов — вот и все их успехи. Аарон оказался в очередной колонне, которая шла опять на железнодорожную станцию. Пополнение сейчас возили ночью. Хотя наша авиация и не была вся уничтожена, но преимущество в небе было за врагом. Вот и грузились в теплушки поздним вечером, а уже поутру оказались на месте — неприметном полустанке, где началась выгрузка. Тут получили боекомплект и сухпаек. Винтовки у всех были. А вот патроны выдали только сейчас. За эти две недели на стрельбище их выводили четыре раза. Гениальных результатов никто не выдавал, но, хотя бы понимали, как выставлять прицел и ловить в мушку цель. Аарон не был гениальным стрелком, но и в мазилы не попал. Так, середнячок. В отделении, командиром которого он стал, Аарон особой любовью не пользовался, но и вражды не чувствовал, отношения с сослуживцами были ровными, вот и сейчас они дружно скучковались вокруг своего командира и курили, пока была такая возможность. Утро было по-летнему тёплым. Станцию окружали посадки грецких орехов, почему-то тут любили высаживать их вдоль дорог и вокруг зданий. Орехи давали густую тень, спасая в летний зной, под сенью такого великана и расположились бойцы отделения, ожидая приезда командования. Стало хорошо слышно, что они прибыли на войну. Грохот артиллерийской канонады казался глухим, далеким, но звучал почти постоянно, создавая странный шум, вроде как и не раздражает, но говорит о том, что война рядом, может быть, за тем лесочком, за тем холмом, кто его знает.

Тут раздалась команда строиться, и бойцы вышли на небольшую площадь у полустанка, где и выстроились по два в ряд. В командире Аарон узнал того самого капитана Трофимова, с которым познакомился, еще будучи призывником.

— Ну что за беда — восемьдесят два новобранца, зеленых и необстрелянных, что я из них делать буду? — Трофимов бурчал раздраженно себе под нос, осматривая строй, в котором стояли уже его бойцы. Он был кадровым командиром, успел поучаствовать в Финской, так что опыт какой-никакой за спиной имел. Вот только этот опыт говорил ему, что такое пополнение надо было бы распихать по ротам с опытными бойцами, был бы толк, но тут получил приказ — сформировать роту и срочно выдвигаться.

— А что остается делать, вот только у меня новобранцы зеленые, а не полк ветеранов. Они сюда вообще попасть не должны были. Кто-то ошибся, а мне теперь это все расхлебывать…

Молоденький политрук, сопровождавший пополнение, в ответ пожал плечами, мол всем сейчас тяжело. Только сейчас капитан понял, что времени у него мало и раздражение никуда не денется, а приказ надо выполнить. Сказано сформировать роту и выдвинуться из пункта А в пункт Б — изволь выполнять и точка! Расстроило то, что на складе не было станковых пулеметов. Нашли один ручной на всю роту, ну хоть что. На этом полустанке располагался замаскированный вещевой склад. Беда была с оружием. Склад-то был вещевой! Но не оружейный! Что-то туда завезли, раз пришел приказ формировать маршевые роты, но черт его знает почему именно тут кроме винтовок почти ничего не было? Командиров — политрук и один молоденький лейтенантик, только окончивший военное училище. Так что политрука поставил на взвод, как и лейтенантика, хорошо, что в учебке отделения получили своих командиров, им бы присвоить сержантов, да не успели, так что отделениями командовали рядовые. Принцип был прост — имеешь образование больше школы — становись командиром. Так Аарон стал поутру командиром отделения из девяти человек, двоих забрали, сделав расчетом ручного пулемета, они раньше служили и какое-то понятие, как обращаться с ручным пулеметом имели.

А потом начался марш по пыльно дороге, петляющей средь живописных холмов, после шести часов марша — остановка у небольшого села, там колодец, напились свежей вкусной воды, перекусили сухпайком, отдохнули и пошли навстречу быстро приближающейся канонаде. Под вечер они пришли в довольно большое село, у которого сосредоточилось еще две такие же маршевые роты. Тут Трофимов узнал, что его роту усилят артиллерийским взводом. Ну как взводом, была в нем всего одна сорокапятка, это было неплохо, беда была в том, что снарядов на пушку было всего десяток, и половина из них бронебойные, а вот это уже как повезет: пойдет на них бронетехника, хорошо, против пехоты пять осколочных — очень плохо! Маловато будет! Артиллеристы имели в своем расположении пару лошадей, реквизированных у местного населения. Лошадки были мелкими, слабосильными и отличались злобным характером. Коневод еле справлялся с ними и ходил жутко расстроенный.

Под утро к селу подошли два эскадрона кавалеристов, это были кадровые части, кони у них были не чета артиллерийским клячам. Впрочем, кавалеристы надолго не задерживались — они расседлали и напоили лошадей, передохнули немного и вскоре выступили на запад. Этот отряд и мел и две тачанки с Максимами, и две пушки, которые тянули тройки крепких коней. Ровно в полдень поступил приказ — срочно выдвигаться. Румыны прорвались через Прут и двигаются в направлении на Могилев-Подольский — Ямполь. Было решено всеми имеющимися частями ударить во фланг прорвавшейся группировки и остановить наступление противника. Через час к селу подъехали машины, туда стали грузить бойцов, получалось, что две маршевые роты выдвигались, к радости артиллеристов, к одной из машин прикрепили их орудие, так что рота стала импровизированно механизированной. Дважды попадали под бомбежки лаптежников. Тут Аарон впервые увидел, что такое смерть… Его взвод потерял одного — Василия Иванова, парня из Жмеринки. Ночевали они в поле, машины оставили их на позиции, а сами вернулись, им предстояло поутру выйти к позициям противника и атаковать. Спал Аарон спокойно, не осознавая, что поутру будет бой, атака, он еще не понимал, что это такое, ему снилась мама, потом жена Моня и маленькая кроха Мэри. Проснулся в четыре утра, скатал шинель, бойцы просыпались, были хмурыми, многие не выспались, их бил нервный мандраж.

Через пол часа рота пошла вперед. Единственную пушку тащили за собой, меняя друг друга, часть бойцов несла снаряды в двух деревянных ящиках. К позиции противника у небольшой рощицы, перед которой шел перекресток двух дорог вышли рано утром, в туман. Пока сосредоточились, туман стал рассеиваться, стало видно, что у перекрестка выкопаны окопы и там засел враг. Рявкнула сорокапятка, стараясь вынести пулеметную точку, с третьего выстрела ей это удалось, еще два разрыва накрыли вражеские окопы, и рота пошла в атаку густой цепью, с криками «Ура!» и матами командиров.

Но и Трофимову, и его наспех сколоченной роте не повезло. Румынскую армию укрепили немецкими частями, они и совершили прорыв через Прут. Тут же был небольшой шверпункт — узел обороны, насыщенный немецкой пехотой, у которой был не один пулемет — а три ручных, один станковый, да еще и минометная батарея в придачу. Хотя станковый пулемет в центре позиции они потеряли, но ручные на флангах открыли огонь, а минометчики тут же стали посылать в наступающих одну мину за другой. Под массированным огнем рота залегла, много красноармейцев были ранены или убиты. Правда, капитан Трофимов, получивший легкое ранение в руку, сумел восстановить порядок, никто не побежал, бойцы стали стрелять, пытаясь хоть как-то отвечать на плотный огонь врага. Стреляли плохо, матерились, орали, капитан попытался поднять всех в штыковую — единственный шанс хоть кому-то добраться до вражеских окопов. Но тут же был убит. А еще через пять минут на поле появились танки с крестами на бортах. Сорокапятка успела сделать один выстрел, но неудачно, стояло орудие в поле вообще без маскировки, с ней расправились быстро и жестоко. За парой танков шли бронетранспортеры, оттуда вели огонь пулеметчики, под таким массированным огнем сопротивления уже никто оказать не мог. А как? Среди почти двух сотен человек не было больше ни одного профессионального военного! Кто-то побежал, бросая оружие, из которого многие не сделал и выстрела… Кто-то продолжал стрелять, кто-то бросался в штыковую и падал, не добежав до врага. Аарон увидел, как к нему приближается тупоносый танк с короткоствольным орудием. Танк казался ему таким страшным, что привычное хладнокровие изменило, он бросился от него в сторону, но далеко убежать не удалось. Рядом что-то взорвалось, он упал, свет в его глазах померк.

Очнулся он от удара сапогом по ребрам. Над ним стоял немецкий пехотинец, который держал в руках фотоаппарат. Это показалось Аарону дикостью.

— Aufstehen! Hände hoch! Aufstehen![101]

Аарон понял, что от него хотят, увидел еще одного солдата, тот стоял с винтовкой, ожидая, когда начнется какое-то движение. Он поднялся, поднял вверх руки.

— Schneller! Schneller![102]

Это было понятно и без слов, пришлось пошевеливаться. Его отвели к железнодорожному полотну, где, около насыпи, уже согнали почти полсотни пленных — все что осталось от двух маршевых рот. Вскоре приводить пленных перестали. Аарон видел, как нескольких, видимо, тяжелораненых, немцы просто застрелили там, где те и лежали. Толпу пленных построили. Почти каждый второй был ранен. Второй раз за сегодня строй обрел какую-то видимость порядка, на сей раз очень паршивенькую.

— Achtung![103] Командирен! Еврей! Комиссарен! Выйти из строй! — проорал немецкий офицер. Из строя как-то выходить никому не хотелось Аарону, тем более.

— Ви должни помогайть немецкий властьям! Командирен! Еврей! Комиссарен! Выйти из строй! — Продолжал орать немец.

Тут чья-то рука толкнула Аарона в спину, он оглянулся, за ним стоял Михаил Пацюк и злобно скалился.

— Туточки есть один еврей, он и командиром был! — противным голосом выкрикнул Пацюк, еще раз толкнув Аарона в спину. Впередистоящий пропустил Аарона, и тот вышел из строя. За ним вытолкнули еще одного парня, вроде бы, всего два часа назад назначенного командиром взвода вместо погибшего под бомбежкой политрука, а вот Шлёма Койфман вышел сам, его никто не выталкивал, он и внешне не сильно на еврея был похож, да вот взял, и вышел.

— Еще четыре шаг вперьод! — снова скомандовал немец. Лейтенант Ремке не был фанатичным нацистом, он вообще происходил из прибалтийских немцев, неплохо владел русским языком, военное дело любил, а солдаты его уважали. Но приказ Гитлера об уничтожении командиров, комиссаров и евреев, которые попадали в плен, хорошо знал. Приказ мог нравиться, мог не нравиться, а исполнять его было надо. Пусть и без удовольствия. Поэтому Ремке стремился избавиться от этой необходимости как можно скорее. Его люди уже были на месте, лейтенант махнул рукой, отдавая приказ. Раздалось три выстрела. Стреляли наверняка, в затылок, чтобы не мучились. Это был все-таки солдаты, а не СС.

О чем думал в эти последние минуты Аарон? Вспоминал ли всю свою жизнь? Маму? Отца? Моню? Свою дочку, которая так и не успела вырасти на его руках?

Какое сейчас это уже имеет значение?

Его мир исчез, как исчез мир Шлемы Койфмана или этого незнакомого парня, который оказался третьим в их несчастливой компании. Как исчезали, гасли, разрывались на части миры десятков, сотен, тысяч и миллионов людей, перемалываемых страшным Молохом войны.

Глава двадцать девятая. Мост

7 июля 1941 года.

Практически до 4 июня 1941 года события на Южном фронте развивались медленно, неторопливо, румынская армия, кое-где усиленная небольшими немецкими частями, никак не могла перепрыгнуть через рубежи речки Прут. Бои шли с переменным успехом, сначала пограничники дали серьезный отпор румынским воякам, потом подошли регулярные части Красной армии, вроде бы плотно закупорившие границу на довольно большом участке: от устья Дуная до Черновцов. Не удовлетворенные таким темпом «наступления» союзников командование Вермахта решило усилить группировку на юге своей 11-й армией. И четвертого числа началось общее наступление, на острие которого оказались уже не румынские, а немецкие части. В двух местах Южный фронт был прорван, импровизированные контратаки Красной армии должного эффекта не принесли — враг рвался к Днестру.

Лейтенант Фридрих Вайс командовал группой полка Брандербург 400, прикомандированной к 11-й армии. В штабе были недовольны действиями румын, хотя в отчетах указывали о их храбрых действиях. Храбрости, может быть, было много, а вот эффективности — маловато. Сказывался крайне низкий уровень командного состава, а чему тут было удивляться — до сих пор командные должности покупались, уровень коррупции в королевстве зашкаливал. Да, если бы не союзники, которые не слишком рвались в бой, можно было бы уже купаться Одессе. А так армия топталась в кукурузных полях Молдовы[104], с трудом пытаясь отодвинуть большевиков от границы. Шестого июня с самого утра Вайса вызвали в штаб армии. Очередное задание. Сколько уже было заданий, сложных и не очень за эту короткую компанию. Они порезвились в тылу Юго-Западного фронта в первые дни войны, нарушили связь, уничтожили несколько штабов, смогли захватить важный мост. Именно эта операция послужила причиной вызова Вайса в штаб.

Днестр — самая быстрая и бурная река на Украине. Ее в брод далеко не везде можно перейти, мощное течение пробило в скальных породах довольно узкое русло, вот и бурлит речка, мощно несет воды в Черное море. А хороших мостов через Днестр — раз, два, да обчелся! На десятки километров железнодорожный мост в Могилеве-Подольском единственный, по которому можно будет осуществлять снабжение немецких и румынских частей, которые прорвутся через Днестр, это выход на важный железнодорожный узел — Жмеринку. Так что его команде предстояло этот мост захватить, а потом суметь удержать до подхода основных сил. Узнав, что основными силами будут немецкие части, а не румыны, Вайс успокоился. Румыны могли подойти, отстав от графика на сутки-вторые, порой просто потому что никак не могли выйти на марш, или не поняли приказ, или отстали тыловые службы, а сухого пайка на складе не оказалось. Да мало ли было причин, по которым бравые союзники могли не подойти вовремя? А вот свои такого допустить не могли. Седьмого утром Вайс со своими берут мост, захватывают плацдарм, следом за ними должен подойди штурмовой мотопехотный батальон, задачей которого будет захват части города и удержание плацдарма. Группе Вайса надо было продержаться в худшем случае до полудня. Восьмого рано утром подойдет солидное подкрепление, не менее полка пехоты и бригады румынской кавалерии (при мысли о союзных кавалеристах Вайс опять брезгливо поморщился), а уже в полдень в город войдут основные части и штурмовые отряды, которые начнут окончательный захват и зачистку города. Были данные о том, что на старой границе оставались укрепления Линии Сталина, правда, разведка говорила о том, что ДОТы были разукомплектованы, и серьезную опасность представлять не будут. Вайс вышел из штаба, достал сигариллы[105] Schondel № 6 и закурил. Он предпочитал сигары, но сейчас ничего приличнее Jakod Saemann достать не удавалось, а сигариллы были в достаточном количестве и оказались приличным компромиссом в плане соотношения цены и качества табака. Эти были достаточно крепкими, хотя до солдатского табака-горлодера им было, конечно же, далековато. Да и аромат был неплохим. Затянувшись поглубже, Вайс задумался.

Он был из семьи прибалтийских немцев, его родители были фермерами-колонистами, и купили в свое время большой участок земли недалеко от Вильно. Фридрих был третьим сыном в семье. Когда ему исполнилось семнадцать, отец собрался приобрести сыну свой надел земли, так же, как купил среднему брату, Зигфриду. Но тут началась мировая война, их семья была признана неблагонадежной. Русское правительство (точнее, военная администрация) приняла решение о насильственном перемещении неблагонадежных контингентов в глубь России. Когда армии Самсонова потерпели сокрушительное поражение в Восточной Пруссии, у отца и брата землю отобрали, а всю семью выслали на Волгу. Фридрих бежал с первой же остановки. Русская армия отступала, помогли друзья и какое-то фатальное везение: избежав казачьих разъездов, ему удалось попасть в расположение немецкой армии. Так он стал воевать против ненавистных ему русских. Как он радовался победам немецкого оружия, как плакал, когда понял, что их предали, а победу, законную и долгожданную победу у немцев забрали политики, будь они не ладны! Он узнал, что его семья не смогла пережить выселение, в Поволжье был голод, потом вспыхнул тиф, Гражданская война убила последнего из оставшегося в России Вайса — Зигфрида. Тот связался с большевиками, погиб, подавляя восстание Антонова.

Потом были страшные годы унижения Версальского мира. Фриц был демобилизован и остался совершенно один. Правда, мужчины в Германии были в дефиците, особенно в сельской местности. Руки у Вайса росли откуда надо, работы он не боялся, что и как делать по сельскому хозяйству знал не понаслышке. Фрау Рита оценила нового работника, который очень быстро стал хозяином небольшого поместья. У Риты было две дочки и сын — совсем еще мальчуган. От Фрица Рита родила еще одну дочку, Лизхен. Приход Гитлера Вайс принял с энтузиазмом. Когда началось возрождение армии, он поступил служить в вновь сформированные территориальные части, где опыт и старательность Фрица стали заметны начальству. Сын Риты от первого брака, Йоганн, подрос, теперь он вел хозяйство, а Фриц готовился к войне. Потом была польская компания, за которую Вайс был отмечен солдатским крестом, там же получил направление на учебу, после которой стал лейтенантом. Во Франции молодой лейтенант отличился, но он даже не предполагал, что ещё во время учебы приглянулся сотруднику Абвера. После окончания Французской компании он получил лестное предложение от разведывательного центра Вермахта, от которого отказаться не было никакой возможности. Он искренне считал, что война с большевистской Россией неизбежна. А к России (теперь Советскому Союзу) у Фридриха Вайса был солидный счет. Учитывая хорошее знание русского языка, вполне естественным было то, что свежеиспеченного лейтенанта Абвера привлекли к работе по направлению СССР.

В Польше, на базе Брандербург-400 в Лидице, Фриц получил подготовку в качестве диверсанта. В его группу попали еще несколько прибалтийских немцев и украинских националистов, был и белогвардейский офицер. Сорокадвухлетний Фриц был самым возрастным командиром подразделения, ему выпала задача работать против Юго-Западного фронта русских, в районе Карпат, где пригодились его украинские коллеги, хорошо знающие местность и местное население, после нескольких успешных операций в приграничной зоне его передали в состав 11-й армии, куда была прикомандирована группа специалистов из Брандербурга 400. Началом войны лейтенант Вайс был доволен. Красная армия отступала. Сопротивлялась отчаянно, но отступала, все больше частей и во все большем количестве попадали в окружение, тысячи русских сдавались в плен, но много фанатиков продолжали остервенело биться против захватчика, такого сопротивления немецкому вторжению ни в одной из стран Европы еще не было. Правда, Фриц знал русских, знал, что компания легкой не будет. Но первые успехи не могли не радовать. Вот только бы не закружилась голова от столь стремительных побед, как закружилась голова у немецких генералов от стремительного марша на Париж в конце той, почти победоносной мировой войны. Но своими опасениями Фриц предпочитал ни с кем не делиться. Он был человеком замкнутым и осторожным. Это не раз спасало от неприятностей.

Захват моста они должны были осуществлять совместно с отделением саперов. Командование опасалось, что мост будет заминирован, поэтому, сразу де после захвата, необходимо было предотвратить его подрыв. Командовал отделением саперов фельдфебель Ульрих Раске, коренной берлинец, двадцати пяти лет, настоящий викинг, почти двухметрового роста с шрамом на лице (след от студенческой дуэли), ветеран трех компаний Вермахта. Они быстро нашли общий язык, тем более, что задачу, которая им предстояло выполнить, особо пояснять не было необходимости. И Ульрих, и Фридрих были уверены, что мост будет заминирован. В штабе им передали довоенные фотографии моста, скорее всего, заявил Раске, минировать будут средний пролет, чтобы надежно опрокинуть его в воду и не дать прорваться на левый берег Днестра. Вопрос был в наличии или отсутствии предмостных укреплений. Если с бессарабской стороны они были, то задание осложнялось — лучше всего было их пройти без боя. Согласовали время и место встречи, вооружение и порядок выдвижения, после чего офицеры занялись самыми неотложными делами по подготовке к операции.

Ранний подъем. Кто это пишет, что немцы по ночам не воюют? Глупости все это. Когда надо, и по ночам выступают, и атаковать могут, все по приказу. Но орднунг и тут соблюдается в точности. Перед выходом — плотный завтрак, сухой паек аккуратно укладывается в сумки. Отряд начинает выдвижение. На контрольном посту к ним присоединяются два разведчика и проводник из местных румын, обещанное усиление от Абвера. Саперы присоединятся ровно через пять километров на небольшом перекрестке у села с непроизносимым названием ни на русском, ни на немецком. В роте Вайса пятьдесят четыре человека. Плюс трое усиления, плюс восемь саперов. Они передвигаются на одном Ганомаге (полугусеничном бронетранспортере) и двух машинах, в передовом и тыловом охранении по одному мотоциклу с коляской. Кроме автоматов и винтовок мощный пулемет на Ганомаге, два пулемета в мотоциклах, два пятидесятимиллиметровых миномета, противотанковое ружье и семь ручных пулеметов, ударный взвод, который должен захватить мост и предмостные укрепления, одет в советскую форму, Фридрих в форме лейтенанта НКВД, остальные тоже в форме сотрудников страшного наркомата. Вайс убедился, что форма бойцов внутренних дел, как и удостоверение сотрудника этой организации магически действует даже на командиров Красной армии, не говоря уже про обычных граждан. Благодаря этой форме они захватили важный мост через бурную речушку в Карпатах. Если бы русские взорвали его, то забуксовало бы продвижение целой дивизии: в горах приходилось крупные соединения передвигать почти что по тропкам. И даже маленький мост имел стратегическое значение.

К семи утра группа подъезжала к поселку Атачь, который располагался напротив Могилева-Подольского, на правом берегу Днестра. Окрестные холмы образовывали естественную котловину, чуть более широкую с левой стороны реки. Там расположился городок Могилев-Подольский, как раз в месте самой удобной переправы через Днестр. Выше по течению — теснины Товтр, ниже — Ямпольские пороги. А самые удобные торговые переправы издавна пролегали тут, в достаточно узком, но не слишком бурном месте на реке. Тут был и удобный брод… а попробуй, найди брод на Днестре, это ж вам не спокойная степная река, это поток воды, срывающийся с гор и несущийся по тесным ущельям, почти до самого Могилева-Подольского. Тут с времен Трипольской цивилизации жили люди, охранявшие перевоз и с этого перевоза хорошо живущие. Это небольшое поселение существовало веками, пока молдавский господарь Петр Могила не построил крепость, вокруг которого и возник городок, прозванный Могилевом, по прозвищу господаря. Жить стало как-то спокойнее. Власть в городе менялась. Турки и татары крепость брали, во времена Хмельницкого полковник Гоголь (дедушка того самого великого писателя Гоголя) командовал тут Могилевским полком. Был главой военной и гражданской администрации. Тут возник крупный торговый центр, естественно расположившийся в окрестностях переправы через Днестр, а слава Могилевской ярмарки ничем не уступала славе Сорочинской, вот только Гоголь из Могилева переехал, и некому было поднять слух о Могилевской ярмарке до невиданных высот. Говорят, что именно эта ярмарка послужила тем катализатором, который сподвигнул Екатерину Великую выкупить этот город у молдавского господаря, за что казна имперская отвалила тому полную торбу золотых червонцев[106].

А вот Атачь так и остались маленьким забитым бессарабским селом, которое теснилось в узкой полоске у высоких холмов. Почему узкой? Да потому что большая часть земли была пойменными лугами, да, на них росла густая трава, огороды, сдабриваемые разливами реки, давали прекрасные урожаи овощей и кукурузы, но строиться и жить в пойме, два-три раза за год заливаемой разливами Днестра не было никакого смысла. Так что для жилья оставалась небольшая полоска земли, на которой ютились хибары молдавских крестьян. А единственно приличные здания принадлежали бывшей таможне, пограничной службе и администрации. Основная дорога к селу вела от большого села Сороки, они же заходили с другой стороны, с холмов, да и дорога была одно только название что дорога — тропинка, которую уже в нескольких километрах от села было сложно заметить.

По плану решено было оставить транспорт здесь, за холмом, в посадке за тополями. В этой местности было поразительно много пирамидальных тополей, они преимущественно росли вдоль небольших узких улиц, так что по ним можно было сориентироваться, куда надо идти. Тут остался проводник, мотоциклисты и экипаж Ганомага. Ударный кулак их импровизированной группы. Как только диверсанты прорвутся на мост, они должны будут защитить их своим огнем и даже броней. Минометы остались в броневике, основные боеприпасы — в автомобилях. Отряд выстроился в две колонны. Впереди — группа захвата в большевистской форме, за ней, примерно в сотне метров, саперы в немецкой. Утром не будет разобрать кто в какой, да и туман, что густыми клубами висел над рекой был в помощь немецкому диверсанту. Вайс усмехнулся и дал команду выдвигаться.

Тут же обе группы отправились по неприметной тропинке вниз с холма. На этот раз немецкий бог отступил от диверсантов, как всегда, проводник оказался не совсем компетентен, и это мягко говоря. Группа уткнулась в заболоченную низинку, которую проводник не заметил, но пройти тут напрямую к предмостным укреплениям, а они были: окопы, два пулеметных гнезда, обложенных мешками с песком, не получилось. Пришлось ковылять в обход, мимо двух невзрачных покосившихся халуп, под лай собак. С опозданием в пол часа они вышли на позицию атаки. Что-то смущенно залопотал проводник, которому посоветовали заткнуться, пудовый кулак сапера Раске произвел на сухонького низенького румына очень сильное впечатление. Вайс посмотрел на часы. Они опаздывали, да и туман над рекой вот-вот начнет рассеиваться. Вспомнив про себя всех чертей, он дал короткую команду. Группа диверсантов в форме НКВД направилась к мосту.

Глава тридцатая. Истребительный батальон

7 июля 1941 года.

Моисей Гурфинкель не имел слишком хорошее зрение. Настолько не слишком хорошее, что в военкомате комиссия ему отказала. Но когда враг шел к городу, в комендатуре начали набирать отряд ополченцев, формируя истребительный батальон. Туда Мосю приняли, вручили трехлинейку и научили с ней худо-бедно управляться. Он не был героем, ему претил показной патриотизм и картинный героизм. Он просто считал, что Родину надо защищать, что Революцию надо защищать, что завоевания социализма надо защищать, а свое зрение рассматривал как досадную помеху к выполнению священного долга защитника. Но все эти рассуждения Моисей держал при себе. Внутри он мог позволить быть пафосным и даже ставать в красивую позу, а вот на людях — ни-ни. На людях он оставался ровным приветливым парнем, умеющим пошутить и не унывающим, когда подшучивали над ним. Он и сам над собою подтрунивал, да и шуткам других смеялся, особенно если шутки были удачными. Кто больше всего рассказывает анекдотов про евреев? Конечно же, сами евреи. В ополчение записались рабочие Кировского завода, нескольких небольших городских мастерских, выпускавших всякий ширпотреб, работники совхоза имени КИМ. Так что большая половина отряда состояла из евреев самого разного возраста, так ведь и сам Могилев-Подольский до войны почти наполовину состоял из евреев, типичный подольский городок, маленькая Одесса.

Главными задачами истребительного батальона было поддержание в городе порядка и борьба со шпионами и разведкой врага. Бдительность, бдительность и еще раз бдительность. Несколько дней подряд с бойцами-истребителями проводил занятия сержант НКВД Афанасьев, мрачный, невысокий крепыш со стрижкой ежиком и стальными глазами, почти безэмоциональный, сдержанный, он рассказывал о том, как выявить или заподозрить диверсанта, что надо делать в случае паники гражданских, как ее пресекать, куда доставлять подозрительных людей и паникеров. Дважды выводили личный состав батальона на стрельбы, каждый раз бойцы выпускали по две обоймы патронов, результаты у Моси были весьма так себе. Опять-таки, зрение! На всякий случай он носил с собой еще одну пару очков, старенькую, но все-таки если что, это лучше, чем ничего! Первого числа на их батальон выделили два пулемета «Максим». И тут Моисей оказался при деле. Нет, не первым номером, вторым. Он как-то очень быстро приспособился набивать брезентовую ленту патронами, да так, что командиры с удовольствием наблюдали за мельтешением его пальцев, сверяясь с часами, не знаю, какие у них там были нормативы, но вторым номером пулеметного расчета парня зачислили, с большим удовольствием. Из чуть более четырехсот человек стали формировать отдельные взводы, Моисей попал во второй, вместе со старым знакомым, Йонкой Дегеном. Пулеметные расчеты были приписаны к первому и второму взводам. Из тридцати двух человек второго взвода двадцать восемь были евреями, большая часть из них — рабочие машиностроительного завода.

Говорили, что истребители будут использоваться только для охраны, в тылу, но воевать не будут, но тут, как говориться, как карта ляжет. Моисей Гурфинкель прекрасно понимал, что если немцы прорвутся к городу, то и их неполноценный (и в количественном, и в качественном составе) батальон без раздумий бросят в бой. И против румынских, а тем более немецких солдат, которые готовились к войне давно и серьезно шансов у ополченцев будет маловато. Но молодости свойственно быстро забывать о неприятностях, отдавливая черные мысли на потом, пряча их в глубины сознания, поэтому Мося оставался спокойным, старался шуткой разогнать такие же черные мысли у товарищей, вот только спал в последнее время из рук вон плохо.

Со второго июля ополченцы стали плотно патрулировать город, причем не только в дневное, но и в ночное время. Раньше только часть из них привлекалась к патрулям, теперь же почти весь их состав. Каждому патрулю из пяти-восьми человек придавался один военный из комендантского взвода. Однажды они заметили выброшенные парашюты, плохо замаскированные камнями и мусором, который растащили бродячие собаки. О своей находке патрульные доложили в комендатуру, сводный отряд из комендантского взвода и двух групп истребителей выдвинулся на перехват шпионов врага, но это оказались наши военлеты. Их бомбардировщик упал далеко за городом, выработав топливо до нуля, знаете ли, из пробитых баков топливо вытекает несколько быстрее, чем из целых, законы физики. Пилоты выбросились из самолета почти на границе города, а сам самолет врезался в землю уже за Могилевскими холмами, гордо именуемыми в городе горами. И что с того, что Шаргородская гора — это тридцать метров над городом и полторы сотни над уровнем моря, но как звучит гордо! Ребята не знали точно, не занят ли город врагом, потому припрятали парашюты и двинулись в сторону небольшого соснового бора, где и были обнаружены. У штурмана, неудачно приземлившегося, был перелом голени, его сразу же направили в госпиталь, а командиру и бортстрелку помогли добраться в часть.

Четыре часа патрулирования — самое паршивое время: с четырех утра до восьми, спать хочется неимоверно. Хорошо, что в июле ночи теплые, ребята в гражданской одежде, разве что красные повязки на рукавах да винтовки за плечами, вот и всё отличие. Их патруль идет по длинному маршруту — от села Серебрия до церкви, напротив которой паромная переправа через Днестр. Главные объекты их внимания — железнодорожная станция, они обходят её ближе к реке, железнодорожный мост, вообще-то их два: длинный мост через Днестр, а сразу за ним, буквально в пару десятков метров небольшой соединяющий две насыпи, он аркой идет над Комсомольской улицей, по которой и двигался патруль, дальше по Греческой улице до парома, а там — разворот и обратно. Истребительный батальон разбили для патрулирования на четыре смены, каждая почти по сотне бойцов. Для маленького городка более чем достаточно.

Они как раз заканчивали обход, и остановились недалеко от завода, как только прошли под аркой моста, там был еще один укрепленный пост пара бойцов с ручным пулеметом, сразу за мостом, чуть в стороне, точка была обложена мешками с песком. Сразу за этим Немийским мосточком колея по насыпи шла прямо к станции. Патруль прошел по окраине города, все время вдоль реки, длинная улочка была хаотично застроена частными глинобитными хибарками, только у железнодорожной станции стояли каменные склады, потемневшие от времени. Комендантские считали, что патрулированию вдоль берега надо уделять наибольшее внимание. Навстречу прошел еще один патруль, двигающийся тем же маршрутом, но в обратном направлении, тут, около машиностроительного завода была точка их пересечения. По негласной традиции оба патруля сошлись на пару минут курнуть недалеко от проходной завода.

— Моисей! Ты нас все ведешь и ведешь, а закурить не даешь? Что? Сорок лет без курева хочешь организовать? Так мы не выдержим, — это фрезеровщик Изя Кацман из второго цеха, весельчак и острослов. Обычно он всегда подшучивал над кем-то, ну а тут шутка в тему, остановиться на пару минут хотели все. Остановились. Мося достал кисет с махоркой, но курить не хотелось. Товарищей угостил. Ребята скрутили самокрутки и дружно задымили. Летнее утро наступает очень быстро. Стоит только солнцу чуть-чуть выглянуть, а тут же и светло. Напротив проходной располагался старый барский дом, точнее, этот дом принадлежал бывшему владельцу машиностроительного завода, который после революции сбежал куда-то за бугор. Это было одноэтажное большое мощное здание, выложенное из больших каменных глыб, сцепленных известковым раствором, говорили, что раствор замешивали на куриных яйцах. Этого Моисей не знал, не застал строительство, давно это было, когда его еще не было. Он отошел от курящих не очень и далеко, но оказался на углу дома, где три могучих тополя тянули вверх пирамиды густой листвы. В мае тополя цвели и вся улица покрывалась белым тополиным пухом, вдоль Днестра росло много тополей, а еще плакучих ив. Но когда тополя цвели — город как будто накрывала белая метель: такая зимняя вьюга в почти летнюю жару.

Это было довольно странное чувство. Война шла, но она как-то Моси еще не коснулась. Из-за зрения его не призвали, хотя он написал заявление и просился добровольцем на фронт. Попал в истребительный батальон, хотя какие там истребители? Что-то вроде милиции, отрядов по поддержанию порядка. Кого они истребили за это время? Где он враг, которого надо уничтожить? Разве что бомбежки… Вот это было страшно. Было ощущение абсолютной беззащитности. От этих неприятных эмоций он даже передернул плечами. Винтовку выдали. Десять патронов, но чувства причастности к войне не приходило. Он рвался на фронт, туда, где идут сражения, чтобы защищать родных и близких, но все еще не понимал, что война уже пришла в его город, что она тут, рядом, что пришла его время. Еще минута и надо идти дальше. Патрулировать. Вздохнул. С каким-то отстраненным интересом парень наблюдал, как по мосту промаршировал небольшой отряд красноармейцев, правда, в рассветном сумраке сложно было понять, кто это и какая на них форма, да и особого интереса эта группа не представляла. И только когда отряд перешел через мост, он начал отмечать какую-то неправильность в их действиях: они как-то слишком быстро и слаженно заняли места охранников у моста, а куда делись те, кто там был? И тут Моисей увидел, как двое оттаскивают за полотно к реке какое-то тело… В голове стала складываться головоломка, вспомнил, как предупреждали о действиях переодетых в нашу форму диверсантов, вспомнил про важность моста для захвата города и в стратегическом плане — на десятки километров по Днестру мостов нет вообще. Он вообще впервые осознал, что то, что произошло на его глазах — это и есть война, как она может быть тут, но она уже тут…

Мося успел только крикнуть:

— Тревога! Диверсанты! — Передернул затвор мосинки, загоняя патрон в ствол, присел на колено, так ему было удобнее целиться, нажал на спуск. Выстрел прогрохотал в ночной тиши, тут же раздались несколько выстрелов откуда-то из-за реки, посмотрел — не попал! Быстро передернул затвор, и тут началось — по нему начали стрелять от моста, пули впивались в ствол дерева, прикрывшего собою бойца, парню стало страшно. По-настоящему страшно. К нему кто-то бежал из ребят-патрульных, но споткнулся и упал. Не сразу понял, что того убили, или ранили, сумел высунуться с другой стороны дерева и выстрелить еще раз. Загрохотали выстрелы из трехлинеек, это патрульные очнулись. Залегли кто где мог и начали стрелять.

— Мося, дуй за пулеметом! — это крикнул Йонка, укрывшийся за каменной оградой, он стрелял в сторону врага. Тут залаял Дегтярев — это открыли огонь бойцы с огневой точки у маленького мостика. Тоже увидели врага, это отвлекло диверсантов и боец Гурфинкель рванул изо всех сил по улице к комендатуре. Оба их Максима находились там, главное, чтобы подоспели первые номера пулеметных расчетов.

101-й Дот прикрывал железнодорожный мост. Он был расположен в полуста метрах ниже по течению реки, на высоком берегу, и мост просматривался с него прекрасным образом. Дот был чисто пулеметным, два Максима на специальных станках контролировали и мост, и берег реки около него. Гнат Рохля проснулся от звуков стрельбы.

— Что там, Максимка? — спросил он красноармейца, наблюдающего за окрестностями через перископ.

— Да черт его знает! Стрельба!

— Где, сучий потрох? Командира буди!

— Да тут, около моста.

— Бля… двигай жопой, боец! — Гнат без раздумий выскочил из ДОТа, надо было понять, что происходит. Молодой красноармеец, Максим Паливода растерялся, бывает, только не ему, ветерану Вердена теряться от звука каких-то выстрелов. В неярком освещении утреннего солнца, которое только-только выглянуло из-за холмов. Стало видно, что бой идет у моста, а по самому мосту двигаются темные фигуры бойцов, такое впечатление, что часть фигурок как раз у опор моста сгрудилась. Саперы! Точно! Бля! Гнат вскочил в ДОТ, захлопнув бронедверцу. Боевая точка уже ожила. Молодой лейтенантик, командир изо всех сил крутил ручку полевого телефона. Гнат рванул к пулемету.

— На мосту саперы! Рвать надо! Командир! Рвать мост надо! У тебя приказ! Бля!

Гнат открыл бронезаслонку, теперь мост был как на ладони, поймал в прицел фигурки саперов, одна или две уже пытались спуститься к опоре, где был заложен динамит. Не теряя времени. Гнат открыл огонь, первая же очередь сбросила в реку две фигурки вражеских саперов, еще две очереди, противник на мосту залег, черт подери, какого дьявола лейтенант там возиться?

— Лейтенант! Блядь! Рви мост!

— Связи с штабом УР-а нет, — проблеял совершенно растерявшийся командир.

— Мать твою так да разэтак! — выдал довольно длинную тираду Гнат. Оттолкнул попавшего в ступор командира и привел в действие машинку для подрыва. Нажал рычаг… Бахнуло знатно!

— Боец Рохля, ты чего… под трибунал захотел? — как-то совсем неуверенно пролепетал лейтенант.

— Ты это, Пал Ваныч, смотри, что твориться! Видишь, они успели одну опору разминировать, телился бы еще — мост бы достался им целехонький!

Лейтенант Шамшурин приник к окуляру перископа. Да, дело было неважнецким. После подрыва центральная секция моста должна была вся уйти в реку, а так взрыв повредил только одну опору — дальнюю, секция упала, но при сноровке, по ней могли перебираться люди, что сейчас враги и пытались сделать — проскочить на нашу сторону и закрепиться на этом берегу, создав плацдарм. Лейтенант дураком не был, понял, что Гнат его спас от трибунала. Да и вообще стал приходить в себя. Отправил двух бойцов с ручным пулеметом прикрыть ДОТ с тыла, а станковые пулеметы стали отсекать вражеских солдат на мосту.

Когда Моисей Гурфинкель вернулся на место боя вместе с подкреплением и Михаилом Ревуцким, первым номером пулеметного расчета, бой у моста был в самом разгаре. Со всего города отряды красноармейцев и бойцы истребительного батальона стекались к мосту, где закрепился враг, отчаянно поливавший огнем наших ребят. Каким-то образом по мосту сумели перекинуть минометы, но, видимо, у противника закончились мины, только воронки напоминали о попытке отбить атаку наших бойцов. Недолго думая, Михаил потащил Мосю в барский дом, окно его как раз выходило к мосту и получалось обстреливать фланг прорвавшегося неприятеля. Рядом оказались ребята из их батальона, которые помогли выбить прикладами ружей дверь в дом, разбили окно, подтащив стол, организовали точку для станкового пулемета. Появление на поле боя сначала одно, а потом и второго Максима сразу изменило ситуацию. Пулемёт съедал одну ленту за другой, подавив пулеметную точку противника. К полудню огрызалось лишь несколько винтовок да один-единственный ручной пулемет лаял короткими очередями. Три атаки немцы смогли отбить, но назад уходить и не думали, надеялись на подход своих, скорее всего. В половину двенадцатого красноармейцы и ополченцы поднялись в последнюю атаку, забросав последнюю точку гранатами, вышли к мосту, ни одного из солдат врага в плен взять не удалось. Лейтенант Фридрих Вайс лежал у одного из пулеметов и смотрел безжизненными глазами в небо: две пули прошили ему грудь. Он провалил задание, но предпочёл смерть позору плена. В этом бою истребительный батальон потерял четверть состава. Более ста человек. Из всех ополченцев город покинут с отступающими частями Красной армии около сорока человек. До конца войны дойдут только двое. Гнат Рохля погибнет 22 июля, прикрывая отход частей Красной армии из города, в Карповском яру. Он будет сражаться до последнего патрона, оставив его для себя. Его огневую точку забросают минами. Он выиграет для своих ребят четверть часа. Для многих это будет цена жизни.

Глава тридцать первая. 12-й УР

17 июля 1941 года.

Для полковника Игнатьева бой седьмого июня был нервным и очень тяжелым. Прорвавшийся по мосту десант противника был уничтожен, но около одиннадцати часов к врагу подошла помощь, и он вновь сумел прорваться, введя в атаку почти батальон хорошей немецкой пехоты. Сообщив в штаб армии об утренней проблеме, Сергей Александрович неожиданно получил помощь, в город был спешно переброшен целый мотострелковый полк, пусть и потрепанный в предыдущих боях, но появление резервов помогло стабилизировать ситуацию, так что к вечеру того же дня он сумел записать в журнале боевых действий скупые строчки:

«7.7. до батальона противника вышли на южные окраины Атаки, после короткого боя батальон 664 сп, защищавший тетдепон у моста отброшен за мост, мост в Могилеве взорван, но неудачно, в результате чего противник перешел на левый берег Днестра и блокировал ДОТ 101 и 141, усилиями гарнизонов и полевых войск ДОТы деблокированы, противник частично уничтожен, частично отброшен на правый берег р. Днестр, в остальных районах противник не наблюдался. 8 и 9.7 активных действий с обоих сторон не было».

Игнатьеву исполнилось сорок два года, худощавый, подтянутый, подвижный, невысокого роста, он был кадровым военным: уроженец Черниговщины начинал свой боевой путь еще в Первую мировую войну, при Временном правительстве в чине подпоручика оказался выборным командиром батальона, потом демобилизовался, а в Гражданскую воевал за красных, был на разных боевых постах, освобождал от врага Украину, воевал на Донбассе, участвовал в освобождении Крыма. Закончил войну командиром роты. Потом связал свою судьбу с армией, закончил академию имени Фрунзе. В январе сорокового года получил звание полковника, в августе того же года стал начальником штаба Могилев-Подольского (12-го) Ура, а в марте сорок первого года сменил на должности коменданта укрепрайона Михаила Евдокимовича Могилевчика. Так что состояние укреплений он знал, как и знал о множестве недоработок, недостаточном оборудовании и отсутствии вооружения во многих объектах. Что смог выбить, вытрясти, получить, установить, восстановить гарнизоны, укрепить дисциплину, наладить нормальное снабжение — всё сделал, теперь оставалось держаться. Помогало то, что в Могилеве-Подольском расположился штаб 55-го стрелкового корпуса, с его командиром, Константином Аполлоновичем Коротеевым удалось наладить тесное взаимодействие.

Примерно с десятого — одиннадцатого числа противник стал накапливать силы на правом берегу Днестра, стараясь мелкими группами провести разведку, выяснить расположение огневых точек, по выявленным позициям вела огонь вражеская артиллерия и работала авиация. Противник искал возможности форсировать реку, причем кроме румынских батальонов были замечены и немецкие части. Штаб уркепрайона располагался в Карповском яру, большом ущелье между холмами, в живописном месте, прямо в одном из стен ущелья было выбито помещение, к которому проведена связь. Условия были спартанские, но сюда стекалась вся информация о положении дел на позициях укрепрайона, так что условия условиями, а воевать все равно надо. На плиточке закипел чайник. Сергей Александрович воспользовался небольшой паузой, запарил крепкую заварку: только ядреный напиток позволял ему быть постоянно бодрым. К чаю было несколько сухарей да пара отварных вкрутую яиц. Решил, что этого будет достаточно, но только приступил к чаепитию, как раздался звук вызова полевого телефона.

* * *

(немецкие саперы готовятся к переправе через Днестр)

Рано утром гарнизон ДОТа в Серебрии был поднят по тревоге. До этого дня эта точка в боях участия не принимала. В основном, благодаря выдержке командира и небольшой толике удачи. Их огневая точка имела одно орудие и три пулемета на станках, но противник пока что об их позиции ничего не знал. Дот 96 прикрывал место, очень удобное для переправы противника. В этом месте река сужалась, значит, навести понтонную переправу было проще, плюс на левой стороне был довольно обширный пляж, на который было удобно производить высадку десанта. Конечно, после этого все равно надо будет подниматься по дорожке вверх, но место было очень и очень удобным. И почему до сих пор враг не стал тут наводить мост, было странностью. Но вчера на нашем берегу появилась разведка противника, по которой отработал соседний 90-й пулеметный ДОТ. Ближе к обеду раскрывшая себя точка была плотно обстреляна с противоположной стороны вражеской артиллерией, точка была разрушена, из его гарнизона уцелело только двое раненых красноармейцев, отправленных в тыл.

А рано утром стало видно, что готовится переправа. Сначала к берегу пристала группа саперов, переправившаяся на надувных лодках. Лейтенант Филимонов приказал ждать. Он был молод, горяч, но выдержка у него была знатная. Понимал, что как только откроет огонь, враг сделает всё, чтобы их огневую точку уничтожить. Поэтому он поставил себе целью уничтожить как можно большее количество врагов, а там надо будет надеяться на крепость стен, и на то, что сделано укрепление по уму. Саперы стали готовиться к наведению переправы, время для защитников Дота тянулось медленно, словно песок в песочных часах, когда дырочка тоненькая-тоненькая. Но вот понтоны были кинуты и по мосткам стала переходить на берег пехота, скапливаясь на пляже. Наверное, там собралось больше двух рот, а еще не менее плотный поток шел по мосту. Понимая, что еще немного и враг начнет движение, командир отдал приказ на открытие огня. Расчет орудия открыл огонь по переправе, а пулеметы стали отрабатывать по плотной толпе, сгрудившейся на пляже. В ДОТе сразу стало жарко и душно, включилась вентиляция, вытягивая запах сгоревшего пороха, на бетонный пол падали со звоном гильзы, раз за разом ухала в каземате трехдюймовка, посылая снаряд за снарядом. После первых двух выстрелов удалось пристреляться, вскоре понтонный мост был разрушен и снаряды выкашивали пехотинцев противника, пытающихся уцепиться за понтоны. В это время на пляже был ад, огонь из трех станковых пулеметов, глотавших ленту за лентой, был чудовищный по своей эффективности: слишком много людей скопились на узкой полоске земли. За время короткой бойни батальон вермахта перестал существовать. И всё было бы хорошо, вот только молод и горяч был лейтенант Филимонов, опыта у него боевого не было, от слова совсем, как и не было у его огневой точки прикрытия полевых частей, а без этого ДОТ слеп, и становится инвалидом.

А враг был опытный, и имел серьезный опыт взятия самых мощных укреплений: Польша, Бельгия, Голландия и Франция могли это подтвердить. Немецкие саперы были образцом штурмовых подразделений, они не только наводили мосты или строили укрепления, минировали и разминировали местность, они первыми высаживались на вражеский берег, захватывая плацдармы, они были способны удержать место переправы до подхода подкреплений, справиться с ДОТами и танками противника — своеобразные универсальные солдаты Третьего Рейха.

Вот и сейчас они не оплошали — как только большевистская точка проявила себя огнём, они смогли пробраться под кручу, оказавшись в «мёртвой зоне» для пулеметов противника. А потом стали взбираться по крутому подъему, стараясь быть вне зоны видимости для защитников укрепления. Им повезло: они заходили со стороны разрушенного прошлым днём ДОТа, и там не было полевых частей, сосредоточенных в совершенно на другом участке фронта. Если бы Степан Филимонов вспомнил требования Устава, и вывел наружу секрет с ручным пулеметом, может быть, они бы не дали подняться саперам врага, но этого не случилось. Слишком увлекся лейтенант добиванием немецких солдат, слишком сильным было его воодушевление, восторг от вида поверженного врага. Взобравшись на крутой берег, саперы разделились. Одна группа быстро нашла воздуховод, прикрытый колпаком, вторая же подобралась к бронедвери в тылу огневой точки, дверь минировали. В это время в отверстие воздуховода налили бензин, после чего туда последовала граната, сильный взрыв оказался для защитников полной неожиданностью, большая часть из них была сильно контужена. А тут рвануло и бронедверь, в открытое отверстие полетели гранаты. В плен попали трое контуженных бойцов, командир погиб, пытаясь отбить неожиданную атаку, погиб одним из первых — разрыв немецкой «колотушки» не дал ему и шанса на жизнь.

(на днестровских кручах)

Запись в журнале боевых действий:

«17.7… Переправа мелких групп противника в районе Бронница. Нарушение связи с 53, 51, 40 и 41 ОПБ. Вызвана авиация — не действовала, авиация противника действовала совместно с артиллерией. Отсутствие сопротивления полевых войск (528 сп) против переправившихся частей противника, слабый артиллерийский огонь по противнику.»

* * *

19 июня 1941 года. Аэродром 5 сбап.

— Савельева ко мне!

Голос командира 5 скоростного бомбардировочного полка напоминал рык, посему дежурный рысью бросился выполнять приказ командира — попасть под тяжелую руку начальства не хотелось. Крепкий, похожий на медведя телосложением сибиряк отличался характером спокойным, без этого в бомбардировочной авиации никак, но если его разозлить… в общем, не надо злить медведя, целее будешь, старая народная мудрость.

Феодосий Порфирьевич Котляр попал в авиацию далеко не сразу. Он был призван в ряды РККА в 1926 году. Попал в артиллерию, остался на сверхсрочную службу, а уже с 1929 года переведен в ВВС, закончил летную школу в Вольске, потом 3-ю летную школу им. К. Е. Ворошилова в Оренбурге, служил летчиком-инструктором в Харькове, в 1938-м закончил Военную академию РККА им. Фрунзе, в 1938-м году стал командиром тяжелого бомбардировочного полка, вскоре полк получил новые машины СБ и стал уже 5-м скоростным бомбардировочным полком, принимал участие в походе на Западную Украину, потом участвовал в Советско-Финляндской войне, где полк воевал грамотно, потеряв за все время боев только три машины. К началу Великой Отечественной войны полк получил новые машины Пе-2, но летать на них было некому, их просто не успели освоить. Тем не менее, полк участвовал в налетах на территорию Румынии, отличился при бомбардировке Галацкого моста.

Вот в палатке командира появился старший лейтенант Савельев, он попал в бомбардировочную авиацию из истребительной. Отвоевал в Испании, был ранен, комиссован, но сумел добиться возвращения в строй, вот только перегрузки при полетах истребителей для него были противопоказаны, врачи дали допуск только на бомбардировочную, Василий был и с этим согласен — без неба жить не мог.

— Василий Иванович, смотри сюда: это Могилёв-Подольский, вот тут Бронница, около Бронницы противник навел две переправы, накапливается на левом берегу, грозит отрезать части 55 стрелкового корпуса. Задание: уничтожить переправы противника, сорвать переброску войск через Днестр.

— Понятно, места знакомые, товарищ подполковник. Я в Броннице в санатории лечился, а в Могилёве-Подольском даже показательный полет провел. Пилотаж просили показать. Теперь надо будет немцам его показать.

— Ты, Вася, не геройствуй, хотя бы одну переправу развали, хотя надо обе.

— Есть сделать обе, товарищ подполковник! Истребители прикроют?

— Нет, Вася, не прикроют, ты зайди от Касауц, вдоль Днестра, они отсюда удар ожидать не будут.

— Феодосий Порфирьевич, я лучше в лоб зайду — там высокий берег, я подкрадусь на небольшой высоте, у СБ скорость, зенитки не успеют, так лучше будет.

— Хорошо, действуй как считаешь нужным.

И командир полка пожал руку лейтенанта, которого отправлял на верную смерть. Война. Что чувствует летчик, которого отправляют на невыполнимое задание? Что чувствует его командир, на чьих плечах ответственность и выбор — кому жить, кому умирать? Не знаю. Может быть, военный летчик Антуан Мари Роже де Сент Экзюпери смог описать это в своем романе «Военный лётчик», обратитесь к нему. Отгадать, что было в голове подполковника Котляра я не мог, как и не мог отгадать чувства и мысли старшего лейтенанта Савельева, бомбардировавшего Галацкий мост и попавший в него. Можно сказать, бомбардировщик-снайпер. Он точно не собирался умирать. Он точно собирался выполнить приказ. И для этого у него был надежный экипаж, отличные ребята: штурман и бортстрелок. Оба были с Украины: стрелок-радист Гриша Жулинский и штурман Саша Гончарук. Оба были моложе командира экипажа. Но уже имели боевой опыт и на них Василий мог положиться, как на самого себя.

Получили задание, обсудили со штурманом маршрут, перед вылетом закурили. Техник доложился, что самолет к вылету готов, боезапас загружен по максимуму, так что можно вылетать. Один из самых массовых самолетов Второй мировой имел довольно неплохие характеристики, хотя за пять лет, от начала его серийного выпуска, конечно же, устарел. Но он мог развить скорость до 430–450 километров в час, так что считался действительно скоростным самолетом, его основным недостатком была небольшая грузоподъемность — 600 килограмм бомб, для бомбера все-таки маловато.

Перекурив, зашли в машину, заняли посты согласно расписанию, взлетели, сделали вираж над аэродромом и стали на маршрут, обычная боевая работа. Утром, примерно через полтора часа после вылета, они были над целью. Бомбардировщик неожиданно для оторопевшего врага вынырнул из-за ближайшего холма, поднырнул еще ниже, спускаясь близко к реке, на понтонную переправу посыпались бомбы, корежа понтоны, скидывая в реку солдат и технику противника. Еще одна серия бомб пошла в скопление перед мостом немецких и румынских солдат. Одна переправа была уничтожена. Залаяли вдогонку самолету вражеские зенитки, только сейчас зенитчики опомнились и пытались хоть какой-то урон нанести самолёту врага. Но бомбардировщик с красными звездами неожиданно совершил резкий разворот и лег на обратный курс. Зенитки сошли с ума, стараясь не допустить удара по второй переправе, но ничего сделать не смогли — бомбардировщик точно зашёл на вторую ниточку понтонов, тянущихся через Днестр, вываливая на него остатки смертоносного груза. И снова разлетались металлические конструкции, летели в воздух щепки деревянного настила, падали в реку солдаты врага.

Второй заход оказался всё-таки слишком рискованным. Зенитчикам удалось добиться нескольких опасных попаданий в самолет, был убит стрелок, разворочен и стал гореть один из двигателей, самолет пытался набрать высоту, но уже было ясно, что за эту наглую и безумную атаку он расплатился сполна. Из кабины выпрыгнула темная фигурка — это штурман попытался покинуть самолет, но высота была слишком маленькой. Парашют не раскрылся, он погиб, разбившись о землю.

Савельев увидел перед собой поле, за которым было село, он был ранен, но на остатках сил посадил покорёженный самолет на поле, к нему подбежало несколько сельчан, с трудом выбравшись из кабины, Василий спросил:

— Немцы в селе есть?

Потом посмотрел туда, куда смотрела крестьяне — от села бежали фигурки в фельдграу, немцы в селе уже были. На глазах у местных жителей, Василий вытащил пистолет и выстрелил себе в сердце. Сдаваться врагу он не собирался. Последнее, что он увидел, упав на землю — лазоревое небо, на котором не было ни облачка…

Про судьбу экипажа СБ долгое время ничего не будет известно. Официально все трое будут числиться пропавшими без вести. Только в шестидесятых годах смогут восстановить картину этого боя. В селе Садковцы, жители которого стали свидетелем подвига экипажа советского бомбардировщика, установили памятник нашим летчикам, отдавшим жизнь за спасение Родины от нацизма[107]. Там же установлена мемориальная доска в память о наших героях. Вечная слава погибшим в этой войне!

Глава тридцать вторая. ДОТ 112

28 июля 1941 года.

Степан Майстренко мог считать себя уже опытным воином. Он попал в гарнизон 112-го ДОТа, расположенного на берегу у села Бронницы. ДОТ имел два 76-мм орудия и три пулемета на турелях, а секторы их огня прикрывали довольно большой участок у реки, удобный для переправы: в этом месте был брод, правда, после дождей река была достаточно полноводной, но всё равно тут можно было ее перейти, организовать понтонный мост — вот именно это направление их огневая точка и перекрывала. Всего в гарнизоне было тридцать человек, командовавший им старший лейтенант Закревский был кадровым военным, служившим в Красной армии с тридцать четвертого года. Первый свой бой они приняли шестнадцатого числа. Пятнадцатого небольшие группы немцев (разведка) переправлялись на этот берег, но были отогнаны огнем полевых частей, выделенных для прикрытия укреплений. А вот шестнадцатого, после налета авиации и артиллерийской подготовки враг начал переправляться на левый берег, наводя переправу. Когда захватчик начал концентрироваться на нашем берегу, ДОТ ожил. Открыли огонь из обоих орудий и пулеметов. Степан только успевал подносить снаряды, пушки били не переставая, всё больше врагов падали на холодный утренний берег Днестра. Заработали станковые пулеметы, внося еще больший хаос в ряды неприятеля. А дальше начался ад. Укрепления стали обстреливать из орудий, и не только мелкокалиберных, которыми старались попасть в бронезаслонки, к веселью присоединились тяжелые зенитки, прозванные у нас «Ахт-ахт'ами» за своеобразный звук выстрела. Правда, бетон держал все выстрелы, всё таки эту линию укреплений строили на совесть, не сравнить с Киевским укрепрайоном, где под руководством дорого Никиты Сергеевича серьезным образом «экономили» на цементе. Была попытка и саперов прорваться в тыл охраняемой ДОТом зоны, но там их встретили красноармейцы 528 стрелкового полка, так что в этот день саперам у Бронницы обломилось.

К вечеру наступило затишье, оно было связано с тем, что противник навел две понтонные переправы чуть ниже по течению реки так, чтобы они не попадали в сектор обстрела 112-го ДОТа. Вечером на наш берег переправилось немного вражеской пехоты, а на следующий день ситуация стала совершенно паршивой. Утро началось с удара вражеской авиации, а потом снова артиллерия с правого берега стала бить по бойницам ДОТа, намереваясь выбить зубы у большевистской крепости. Связь с командованием утратили еще шестнадцатого вечером, после авианалета появились первые погибшие. Но сдаваться никто не собирался. Степан в этот день впал в какое-то странное состояние, когда делаешь привычную работу, выполняешь приказы, но совершенно не чувствуешь, не контролируешь себя. Он казался себе «ватным человечком». От грохота разрывов закладывало в ушах, разрывалась голова от страшной боли, но молодой боец носил снаряды, набивал пулеметную ленту, когда ранило пулеметчика, заменил его, более-менее умело отстрелялся, ранив или убив трех немецких солдат. Вечером командир отправил пару бойцов на командный пункт, чтобы узнать ситуацию. Вернулся только один, тяжело раненный, он сумел рассказать, что их ДОТ попал в окружение, связи нет, а красноармейцы прикрытия отступили. По звукам, бой идет далеко за Бронницей, скорее всего, в самом Могилёве.

Выслушали. Решили оставаться и сражаться до последнего патрона. Запасов еды, воды и боеприпасов должно было хватить надолго. Иван Сидорович Закревский был совершенно спокоен, сказал, что это комсомольское собрание, что его предложение простое: будем сражаться. Принято единогласно. Разошлись по своим местам.

И вот уже одиннадцать дней противник пытался взять это укрепление. На пятый день непрекращающихся обстрелов и бомбардировок были выбиты оба орудия, был повреждён пулемёт, но две огневых точки продолжали злобно огрызаться, выкашивая любого врага, пытающегося подобраться к позициям ДОТа. Выставили тыловое охранение с ручным пулеметом. В тот же день немцы смогли подобраться к нашим бойцам и забросали их гранатами. Но вот попытки ворваться в бетонную коробку через бронедверь оказались неудачными. Саперы врага пытались залить бензин в систему вентиляции, но ничего из этого не вышло. Хитрая конструкция сделана была так, что бензин не попадал в основной воздуховод, а брошенные туда же гранаты вылетали из Днестровской кручи и падали на речной пляж. Не помогли и огнеметчики, только зря потратившие смесь. Гарнизон из ДОТа не выходил, и при малейшей возможности открывал по врагу огонь.

И только удары тяжелыми бомбами приносили укреплениям видимый ущерб. Двадцать седьмого тяжело был ранен командир гарнизона, лейтенант Закревский. Но никто не воспользовался его бессознательным состоянием и сдаваться не пошел. Хотя в перерывах между обстрелами гарнизон ДОТа обрабатывали из громкоговорителей, предлагая сдаться в плен, гарантируя жизнь и хорошие условия существования.

Сдаваться так никто и не вышел. Утром двадцать восьмого их осталось семеро. Командир умер в шесть утра. Степан был ранен, контужен, впрочем, они все были с контузиями разной степени: удары авиабомб и тяжелых снарядов слишком сильно били по мозгам.

И вот утром наступила тишина. Не лаял громкоговоритель, не транслировал народные песни, не призывал сдаться. Не было и обстрела. Решили, что снова будет авианалёт. Но пока что была тишина. Был поврежден перископ и посмотреть, что было снаружи, можно было только открыв бронезаслонку. Но осторожно осмотрев берег Днестра ничего необычного замечено не было. Степан был сегодня дежурным по кухне. На продовольственном складе он достал банки с тушёнкой, гречневую крупу, набрал воды и стал варить кашу, в которую потом добавил консервированную свинину. По укреплению пошёл вкусный дух готовой еды. Война войной, а еда должна быть по расписанию. Еда не пригорела, семеро последних защитников ДОТа расселись за столом, настроение было у всех немного подавленное, всё-таки уже почти две недели они сражались сами по себе в окружении противника, потеряли почти всех своих товарищей, но за столом почти не говорили. Вообще за всё это время разговоров о сдаче не было. Большая часть ребят были из крестьянских семей, поэтому к еде относились основательно, серьезно. Стучали ложки по днищам котелков, после чего Степан остался мыть посуду. Вода поступала из скважины, а бензиновый генератор давал электроэнергию. По их расчетам, запасов топлива должно было хватить на два месяца при таком же потреблении. Приблизительно через час после завтрака младший Майстренко услышал шум множества машин. Было неясно, что происходит, но ничего хорошего от этих звуков никто не ждал. Бойцы разошлись по своим боевым постам, ожидая очередного хода от противника, думали, что это опять подтянули саперов, но взрывов пока что не последовало. Когда шум машин стих, попытались посмотреть, что там твориться, но ничего не получилось. Бронезаслонка не поднималась.

Алексей Левончук, парень из Серебрии, работавший на машиностроительном заводе, решил проверить состояние системы вентиляции. Было удивительно, но воздух не поступал — спичка у вентиляционной решетки горела ровно, как будто воздуховод был перекрыт. Воздуховодов было несколько, правда, один из них был разрушен после прямого попадания тяжелой бомбы, во время которого был уничтожен один из пулеметов вместе с расчетом. Потом попытались снять одну из бронезаслонок. К вечеру получилось. За проемом амбразуры оказался бетон. Только сейчас они поняли, что их замуровали. Просто залили бетоном, перекрыв подачу воздуха. Так и было, устав терять людей при штурме этого крепкого орешка, немецкое командование решило потратить цемент, превратив укрепление в глухую бетонную коробку. И пусть попытаются сами себя взорвать, иначе оттуда не выбраться.

Красноармейцам же ничего говорить было не надо, они всё понимали. Степан выключил генератор электрического тока, чтобы экономить воздух, свет в ДОТе погас, правда, было несколько электрических фонарей. Виктор Никонов, комсомолец, в свете фонарика написал краской на стене короткую фразу: «Мы умираем, но не сдаемся! Прощай, Родина!». Они как-то разбрелись по своим закуткам, каждый думал о чем-то своём. Степан думал о своих: о сестре Ульяне и жене Наташе. До начала боевых действий Наташа дважды навещала его, каждый раз командир давал ему по несколько часов свободного времени.

Он вспоминал эти несколько часов свиданий, жарких, нетерпеливых. Он не знал, как дальше она будет без него, отчаянье его охватывало, сжимало сердце, вот только узнал он, что такое любовь, и всё, но очень скоро эта злость и отчаяние сменилось каким-то безразличием. Ничего ведь не поделать… Ничего. Он ждал смерти, думая о сестре, о семье, а потом неожиданно вспомнил брата Антона, маму, и почему-то ему вспомнились слова молитвы. Он знал, что чуда не произойдёт, что Бог не вытащит его из этого бетонного мешка, но слова молитвы сами по себе возникали в его мозгу, и Степан, которого отец крестил в детстве, но никогда религиозным человеком не был, молился.

«Отче наш… иже еси на небеси, да святится имя твое… да приидет царствие твое, яко на земли тако и на небеси… хлеб наш насущный даждь нам днесь… и оставь нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение… да избавь нас от лукавого».

Он не помнил, точно ли вспомнил эту молитву, но повторял ее снова и снова. Как будто это был маленький якорь, который удерживал его в этой жизни. Кто-то тихо запел длинную тягучую песню.

«Ребята, давайте закурим напоследок» — раздался чей-то голос. Да, всё равно погибать, чего уж там, не сговариваясь, каждый достал свою махорку, соорудил самокрутку. Жить хотелось, очень хотелось, но раз умирать, то почему бы не выкурить напоследок? «Только по одной» — раздался тот же голос. Закурили. Душистая крепкая махра разгораясь, согревала легкие. Пробирала до кашля, драла горло. Надолго самокрутки не хватило. Клубы дыма оставались висеть в спёртом воздухе. Степан продолжал про себя молиться, пока спасительное забвение не выключило мозг. Какими бы большими не были помещения ДОТа, но содержание углекислого газа быстро приближалось к критическому. Вскоре все семеро последних защитников 112-го были мертвы.

Глава тридцать третья. Шаргород

19 июля 1941 года.

Как быстро может идти человек, спасаясь от смерти? А если на руках пожитки и маленький ребенок? И если каждый пройденный километр отдается болью в ногах, усталостью, а солнце нещадно палит, и идти становится от этого только тяжелее и тяжелее? Несмотря на трудности, семья сплотилась. Никто не жаловался на тяжелую дорогу, никто не прятался от вида убитых: за это время дважды колонну беженцев обстреливали из самолётов, правда, не бомбили, видимо, не интересно было немецким асам тратить бомбы на толпу пешеходов, был цели поважнее, а так, попугать, навести страху, чтобы неповадно было — так это они пожалуйста. Сцепив зубы, шли. Останавливались часто, почти через каждый километр-полтора. Идти было тяжело. Ночевать в придорожной посадке тоже ничего приятного в этом не было, но в тех селах, что были по пути остановиться было просто негде. Один раз их пустили в какой-то сарайчик, и то уже было хорошо. Говорили, что дойти надо только до Шарогорода, там уже были то ли автобусы, то ли машины, которые вывозили эвакуированных на Вапнярку, ну, до Тульчина точно, а там как-то и до Вапнярки можно дойти. В их эваколистках Вапнярка значилась пунктом эвакуации, станцией, откуда их должны были отправить вглубь страны. Никто из идущих по дороге на Шаргород не знал, что враг прорвался у Летичева и прет на Винницу, но не это было страшно, хуже было то, что и у Ямполя Днестр был форсирован, немецкие передовые части уже заняли Тульчин и рвались к Вапнярке и на Умань.

К вечеру дорога, обсаженная вековыми липами, вывела путников к Шаргороду — небольшому еврейскому местечку, типичному для этой местности — кривые улочки, одноэтажные домики, сады и небольшие посадки вдоль дорог. На краю села стояли мотоциклы с колясками, в которых сидели солдаты в фельдграу. Они курили и радостно гоготали, гортанно перекрикиваясь время от времени. Один из них достал губную гармошку и стал что-то наигрывать, бравурное и веселое.

«Кажется, мы пришли» — грустно произнёс Абрахам, повернувшись к жене и дочкам. Мэри тихо спала, казалось, что ее всё происходящее не касается вообще никаким образом.

Примечания

1

Пост воздушного наблюдения, оповещения и связи.

2

Название села вымышленное, на карте искать бесполезно. (прим. автора)

3

В комендатурах погранвойск как такового штатного особого отдела не было, был разведывательный отдел, который совмещал в себе разведку, контрразведку, секретную часть, его часто неофициально называли особым отделом.

4

Секретная служба румынского королевства.

5

Надо заметить, что слово «жид» в отношении евреев в довоенной Украине было достаточно распространенным и не несло в себе негативного подтекста. Именно во время войны «юде» или «жид» стало восприниматься как оскорбление или же, как смертный приговор. Но в сознании селян, к которым относился и Антон Майстренко слово «жид» было вполне обычно употребляемо. Так что и мы его оставим несмотря на нашу этакую политкорректность. (прим. автора)

6

Замечу, что стоит этот вопрос остро уже более ста лет и до сих пор так и остался вопросом острым и злободневным.

7

Перед строем своей дивизии было расстреляно командование 44-й дивизии (комбриг А. И. Виноградов, полковой комиссар, начальник политуправления дивизии, Пахоменко и начальник штаба Волков). (Википедия)

8

Об альтернативном варианте развития событий Битвы на Раатской дороге, при которой комдив просто действовал бы согласно Уставу, в книге «На острие истории». Это жанр альтернативная история.

9

Всем им были даны следующие указания: 1) штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов; 2) частям прикрытия занять свои районы; 3) установить связь с пограничными частями… Вот это правильное содержание приказа для приведения частей и соединений в полную боевую готовность с занятием рубежей обороны. А содержание приказа № 1 наркома обороны сводилось к тому, чтобы не допустить занятия войсками рубежей обороны. Они должны были быть приведены в боевую готовность и находиться в районах постоянной дислокации и лагерей, а граница оставаться открытой. Генерал Захаров (начальник штаба Одесского военного округа, который 21-го июня преобразовали в штаб 9-й армии) отдал не такой ничего не значащий приказ, больше всего для виду и обозначения какой-то деятельности, а действительно боевой, который позволял войскам реализовать при защите границы все свои возможности. (Виктор Свищев Начало Великой Отечественной войны. Том 1-й.)

10

Та самая, которой командовал легендарный Василий Иванович Чапаев.

11

С получением приказа № 1 М. В. Захаров дал указания: … командующему ВВС — к рассвету рассредоточить авиацию по оперативным аэродромам, на которых заранее были подготовлены запасы боеприпасов и горючего. Но генерал-майор авиации Ф. Г. Мичугин «высказал возражения, мотивируя их тем, что при посадке на оперативные аэродромы будет повреждено много самолетов. Только после отдачи письменного приказания командующий ВВС приступив к его исполнению». Генерал Мичугин правильно говорил о невозможности посадки ночью на оперативных аэродромах при отсутствии на них систем ночной посадки и неподготовленности летчиков к полетам ночью. И письменный приказ Захарова, не представлявшего возможностей полетов на самолетах ночью, ничего не мог изменить, но снимал с Мичугина ответственность за гибель летчиков и уничтожение самолетов. Однако для командующего ВВС и это не выход из положения. Поэтому был применен безопасный и эффективный вариант: взлет с началом рассвета, он достаточно прост, затем дежурство в воздухе до наступления хорошей видимости и посадка. В результате перелет авиации Одесского военного округа на оперативные аэродромы был произведен до налета вражеской авиации, которая нанесла удары по стационарным аэродромам, где не было самолетов или их было мало. Потери на земле оказались несущественными против того, что было в других трех западных военных округах. Немецкая авиация долго не могла вскрыть базирования авиации для воздействия на нее. (Виктор Свищев Начало Великой Отечественной войны. Том 1-й.)

12

Из приведенных данных видно, что боевые действия на южном направлении советские войска начали организованно, так как все соединения Одесского военного округа были своевременно приведены в боевую готовность и заняли свои районы обороны на границе. В результате противник, пытавшийся форсировать реку Прут и захватить плацдармы на его восточном берегу, был встречен огнем пограничников и войск прикрытия границы. Благодаря правильным действиям генерала Захарова, которые оказались не соответствующими требованиям приказа № 1, войска Одесского военного округа встретили врага при его вторжении на советскую территорию огнем в соответствии с планом прикрытия границы. Этого не было в Западном и Киевском особых военных округах, где противник в основном беспрепятственно перешел границу и продвигался на восток… Условия действий войск Одесского военного округа в начале войны позволили полностью реализовать их боевые возможности. Для создания таких условий всем войскам на западной границе приказ № 1 должен был быть отдан раньше и иметь иное содержание… Но уточнение содержания приказа № 1 и срока его отдачи не гарантировали достижения победы, так как другие факторы, которые позволяли немецким войскам иметь успех, еще действовали, и пройдет много времени, когда Красная Армия при благоприятном соотношении сил будет громить врага. (Виктор Свищев Начало Великой Отечественной войны. Том 1-й.)

13

Боже мой! (идиш).

14

Ритуальный хлеб, который евреи готовят на Пейсах.

15

Какое горе! (идиш).

16

Еврейская голова, умница (идиш).

17

Идиот (идиш).

18

Пройдоха, хитрован (идиш).

19

В еврейской семье во время религиозных праздников именно сын выполняет некоторые обряды, если сына нет, то такая роль ложится чаще всего на старшую дочку. (прим. автора).

20

Это произошло в 1925 году.

21

А это — в 1921-м.

22

А с этого и налогов не возьмешь, такой ленивый, даже самогонку лениться выгнать, покупает уже готовую! (укр.)

23

Доброе утро, дядь Гнат! Нет на вас твердой женской руки. (укр.)

24

Доброе утро, Ульяша, с днем рождения тебя, а парни твои что делают? (укр.)

25

Спасибо, мы вас вчера ждали, жалко, что не было… а парни, да вот они, уже идут, да что им сделается, вчера отужинали, сегодня поутру уже по работам, кто куда. (укр.)

26

Да вы что, ничо не знаете? (укр.)

27

Вот… мы в такой переплет попали… война! С германцами война. Вчера по радио Молотов сказал, что в четыре утра на нас напали. Бои идут на всех границах. Вот так нам, парни и девчата. Уля, я тебе подарок привез, вот, забирайте. (укр.)

28

Что там? (укр.)

29

Это соль, берите, как раз пригодиться. (укр.)

30

Да зачем, дядя Гнат, у нас же еще почти мешок есть. (укр.)

31

Во время войны соль — наибольшее сокровище, я это знаю, вы меня слушайте! А ты, Богдан, поедь в город, возьми еще пару мешочков, да еще мыло, сколько сможешь купить, тоже пригодиться, соль и мыло спрячьте, это я вам говорю, потому что знаю, что делать надо, был бы живым Архип, говорил бы тоже самое, а теперь я вместо него. (укр.)

32

Да нужно ли, дядя Гнат? Наши как ударят сейчас по немцу, те и покатятся назад, будут драпать аж до Берлина, Красная армия им сразу так накостыляет, через пол года война кончится. (укр.)

33

Ты, Остап, послушай меня, я с германцем воевал, и тут, и под Верденом, мы с твоим отцом много что видели. Германец воин справный, его побить сложно. (укр.)

34

Так все равно били его, так ведь? (укр.)

35

Бить то били, ага… Только и он нам по щекам надавал, пока мы бить его научились. Германец он по науке воюет, все у него продумано, все есть. Сложно было, тяжело. Я уверен, и сейчас будет непросто. Да, насыплем германцу соли под хвост, но и нам будет ой как тяжело. Так что война будет не на полгода, да и не на год. В любом случае, соль есть не просит, пригодиться, а ты, Богдан, про город не забудь, скупись, если надо, денег дам. (укр.)

36

Нет, спасибо, дядя Гнат, справимся, денег пока что хватит. (укр.)

37

Ну и хорошо! Извините, я поеду, как-то в другой раз зайду, чарку за тебя опрокину, Уля, прощавайте. (укр.)

38

Так, сегодня ничего не решить. Я пока закончу крольчатник. Уля, у тебя дел полно, двигайся. Остап, как на работу пойдешь, выясни, что произошло, да поподробнее, да не забудь к деду Пройдысвиту зайти, денег дам, на обратном пути захвати кроля и крольчих. Вот что, возьми подводу, тебе удобнее будет, а я завтра поеду в Могилев, зайду к Ивану, он у нас власть, он должен что-то знать. А там уже будем думать, что делать. (укр.)

39

А на базар заедешь? (укр.)

40

Скуплюсь обязательно. (укр.)

41

Тайников. (укр.)

42

Добрый день, ромале. (укр.)

43

Тебе тоже не болеть. (укр.)

44

Ты слышал, война… все уже слышали… А ты не слышал, что сейчас твориться? Может что-то знаеш? (укр.)

45

Богдан! Богдан Майстренко! Добрый день! (укр.)

46

Да, это я. Чем могу быть вам полезным? (укр.)

47

Вы, наверное, меня не запомнили, мы встречались с вами у Николая Савуляка. Я приезжал к нему, вы тогда еще молодым парнем были, но Николай говорил, что подаете большие надежды. (укр.)

48

Да, вспомни, пан Панас… (укр.)

49

сто пан Панас, этого достаточно. (укр.)

50

Богдан, надеюсь, вам можно доверять, как другу Николая Николаевича? (укр.)

51

Вы помните, как мы говорили в то время: Украина важнее всего! (укр.)

52

Вижу, что вам, Богдан, я могу доверять? Да? (укр.)

53

Конечно (укр.)

54

Вы знаете, в какой организации состоял покойный пан Николай? (укр.)

55

Да, он мне рассказал. (укр.)

56

Не будем говорить эти слова вслух, пан Богдан, мы с паном Савуляком побратимы, так что у меня один вопрос: вы с нами или нет? (укр.)

57

Украина важнее всего. Я с вами, пан Панас. (укр.)

58

Хорошо, пан Богдан, вы помните, как быстро бежит Днестр за его порогами? (укр.)

59

За порогами течение Днестра вдвое меньше чем до них, добрый пан. (укр.)

60

Скажи, друг Богдан, тебе побратим Николай ничего не оставлял? (укр.)

61

Да, он указал на место, где спрятаны документы, которые надо отдать (укр.)

62

Хорошо, завтра утром встретимся на базарной площади, сам тебя найду, спрошу за зерно, пол мешка брось в подводу и туда документы спрячь. (укр.)

63

Хорошо, сделаю. (укр.)

64

Наше время приходит. Украина станет свободной. Гитлер дал согласие на создание независимого украинского государства, теперь дадим москалям прикурить! Наши идут за немцами и уже создают администрации на местах. Все органы местной власти будут нашими. Пока не разбили большевиков, мы будем под контролем немцев. А потом — нет. Тогда мы будем властвовать в своей сторонке. Моя миссия предупредить верных людей, я уже собирался к вам на хутор, но удачно получилось. Через неделю-вторую немцы будут тут. Не представляешь, какая сила ударила по москалям и жидам, им всем капут! А до осени немцы дойдут к Уралу, тогда Сталину и его голопузым прихлебателям конец! Зимой будем в своей державе! (укр.)

65

Да, а мне что делать? (укр.)

66

До времени спрятаться и дождаться освобождения. Только немцы придут, за ними придут наши, они тебя на хуторе найдут. За это время присмотрись к людям, подумай, кого рекомендовать во власть, в полицию, потому что мы сами будем поддерживать на нашей земле порядок. Хорошо? Вижу, что все понял, что согласен. Да, скажи еще, Богдан, что говорят про укрепления, те, что по старой границе? (укр.)

67

Я тут мало что знаю. Говорят, что они недостроенные были, да еще и вооружение с них поснимали. Нот точно я это не знаю… так, слухи по базару ходят. (укр.)

68

Ну, это все неважно… хорошо, жди весточку. (укр.)

69

Тут такое дело: могут призвать. Спрятаться мне негде, разве у старого Гната, да это не дело. (укр.)

70

Этот вопрос мы решим. Завтра скажу, к кому обратиться, будет тебе болячка, в армию не возьмут. Мы своих побратимов в беде не оставляем. (укр.)

71

Остап! Остап! Остановись! (укр.)

72

Наталка, ты что? Зачем так принарядилась? Куда собралась? (укр.)

73

Для тебя принарядилась! Красиво? Я знаю, что ты в армию идеш. Решила провести тебя. (укр.)

74

Красиво… (укр.)

75

Знаешь, Остап, я тебя давно уже люблю. Ты все с Самойхою, но Маруська плохая, она злющая, только себя любит, только я ничего сказать тебе не могла, боялась, не хотела счастью твоему мешать, а теперь… теперь понимаю, что могу тебя потерять, навсегда потерять. Не хочу этого. Вот и решила все тебе рассказать. Любимый мой, что же ты молчишь? (укр.)

76

А что тут говорить? Дурачина я, Наталка, смотрел, да все не в тот бок. Прости меня… Ты мне очень нравишься. Ты красивая. Такая красивая, что увидишь тебя, глаза закроешь, а ты все перед глазами стоишь. Это я приведение видел, за привидение побежал. Мне бы всю жизнь быть с тобою, но уже завтра… завтра на войну. (укр.)

77

Так хотя бы сегодня побудь со мною, пожалуйста, хотя бы пару часов, но будешь моим и только моим, Остап! Пожалуйста… пошли… пошли… (укр.)

78

Куда ты мня ведешь? (укр.)

79

Ты увидишь, увидишь, идем… (укр.)

80

Наталя, ты чего? Я ж завтра уеду, а ты… (укр.)

81

Дурачек ты мой! Я же это хочу! Желанный мой! Я так надеялась, что эта минута настанет! А сейчас ты мой и только мой! Иди же ко мне, я ведь этого и хочу! Иди… (укр.)

82

Стой, Наталя, куда это ты собралась? (укр.)

83

Так уже пора, пойду к родителям, чтобы не ругались, тебе ведь надо собраться… (укр.)

84

Нет, подожди, так будет неправильно. Пошли ко мне. Все. Ты решила, что будешь сегодня со мной, так будь уже до конца. А за родителей не беспокойся, я с этим разберусь. (укр.)

85

Добрый день, Наталка! (укр.)

86

Добрый день, Ульяна! (укр.)

87

Чего стоишь на дороге, заходи, раз уже пришла, что тебя к нам привело? (укр.)

88

Я с Остапом пришла… его завтра в армию забирают, на войну. (укр.)

89

Остап, что же ты молчишь? Я сейчас стол накрою, проводим тебя по-людски, да и вещи надо собрать. Наталка, поможешь, раз ты уже тут? (укр.)

90

Конечно, помогу. (укр.)

91

Так ты с Ковалихой? А я думал, что ты с Самойлихой загулял, а оно вот как… (укр.)

92

Понимаешь, дело то такое… Маруська она девка горячая, только ненадежная какая-то, не верю ей. (укр.)

93

Это ты, брат, верно мыслишь, Наталка, она девушка верная будет. Ковали они все такие, жалко только, что не поженитесь, тебе завтра уезжать. (укр.)

94

Богдан, я вот что думаю, Василь Карпович, он ведь в половине седьмого уже в конторе, иногда и раньше. Сбор призывников на восемь, потом только в район. Будем там к шести, пусть нас с Наталкой распишет, пойду на войну, так ей спокойнее будет, а если еще и ребенок? Как ей людям в глаза смотреть? (укр.)

95

А что, брат, это дело… Да и род Майстренков как-то не прибывает, так что плохого ничего в этом не вижу. Поздравляю тебе, братик! (укр.)

96

Имеется в виду 2-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Юрия Владимировича Новосельского (11-я и 16-я танковые, 15-я моторизованная дивизии). – Прим. ред.

97

Нет, дочка, я уже умер. (укр.)

98

А что такое? Я не убит? Я ранен! Смотри, насквозь в бок прошло, вся спина огнем горит! Ой, горе мне дочка! К врачу мне надо! Немедленно! (укр.)

99

Немецким солдатам массово выдавали перед атакой первитин, препарат, убирающий страх и дававший временный прилив сил.

100

Крыса (укр.)

101

Вставай! Руки вверх! Вставай! (нем.)

102

Быстрее! Быстрее! (нем.)

103

Внимание! (нем.)

104

Румыния возникла как объединение княжеств Молдавского и Валахского, и к Бессарабии, которая вошла в пределы Российской империи никакого отношения не имела, но жители Бессарабии именовали себя молдованами, ассоциируясь с княжеством Молдовой.

105

Нечто среднее между сигаретой и сигарой, обычно тоньше и чуть хуже качеством нежели сигара.

106

Автор немного иронизирует, но заплачено Российской империей было немало, по-видимому, доходы в виде налогов с ярмарки эти расходы казне быстро покрыли.

107

Напоминаю, что имена героев были изменены, на фотографиях — нет…

Content

Влад Тарханов
22 июня, ровно в четыре утра

Вступление

Часть первая Братья и сестры

Глава первая. Гроза

Глава вторая. Перебежчик

Глава третья. Приказано бдить

Глава четыре. Накануне

Глава пятая. Первый бой

Глава шестая. Это — война!

Часть вторая Три сестры

Глава седьмая. Винница тихо спала

Глава восьмая. Семья в сборе

Глава девятая. Семейный совет

Глава десятая. Моня

Глава одиннадцатая. Рива

Глава двенадцатая. Эва

Часть третья Три брата

Глава тринадцатая. Ташкентский закат

Глава четырнадцатая. Матах

Глава пятнадцатая. Проводы

Глава шестнадцатая. На отшибе

Глава семнадцатая. Черные вести

Глава восемнадцатая. Иван

Глава девятнадцатая. Богдан

Глава двадцатая. Остап

Глава двадцать первая. Гнат Горилко

Часть четвертая Могилев-Подольский

Глава двадцать вторая. Первая бомбежка

Глава двадцать третья. Вечерний чай

Глава двадцать четвертая. Или как все бывает нехорошо, когда все и так плохо

Глава двадцать пятая. Утро трудного дня

Глава двадцать шестая. Русский солдат

Глава двадцать седьмая. Исход

Часть пятая У войны нет лица

Глава двадцать восьмая. Аарон

Глава двадцать девятая. Мост

Глава тридцатая. Истребительный батальон

Глава тридцать первая. 12-й УР

Глава тридцать вторая. ДОТ 112

Глава тридцать третья. Шаргород

Примечания