Влад Тарханов

МЫ, МИГЕЛЬ МАРТИНЕС

Пролог

Из полицейской хроники

«11 июня 2021 года на Ленинградском шоссе (трасса М10 Москва — Санкт-Петербург) в результате потери управления потерпел аварию автомобиль Лада Приора. Водитель погиб на месте происшествия».

В Подмосковье в начале две тысячи двадцать третьего года было тихо. Проект «Вектор», обещавший дать прорыв в темпористике был, фактически, свёрнут. На его базе была тишина. После того, как прекратились спонтанные выбросы энергии, сопровождающие временные феномены, на ней самой оставался только небольшой коллектив: шестёрка охранников, три оператора аппаратуры слежения, один научный сотрудник и два техника. Энергию им подавали крайне скупо, ни о каких исследованиях и речи не шло. Деньги было куда девать, особенно сейчас.

Глава первая. Миша, ты попал!

Москва. Время непонятное. Зима.

— Миша, очнись! Что с тобой?

МИША!!!!

Что случилось?

ЧТО С ТОБОЮ, МИШАААА???

Слова пробиваются сквозь пелену. Что это со мной? Ничего не вижу. Тени. Какие-то тени. Я что, умер? Умер? Но кто это? И что это я слышу, разве мертвых так трясут? Миша? Я Миша. Да, нет, не трясите меня так… положите на место, не вижу. Как хочется пить! Как это давит… Что за хрень происходит? Тише!.. Пить! Хочу пить! Во рту пересохло.

— П.и. ть, — еле-еле выдавливаю из себя. К губам прикасается что-то холодное. Глоток. Еще, еще, еще. Ну вот, чуток полегчало.

Наверное, я все-таки умер и мне всё это кажется. Но какой вкусной бывает вода, когда тебя уже нет!

С этой мыслью проваливаюсь в спасительное нигде.

Меня зовут Михаил Евдокимович Пятницын, мне сорок пять лет, я работаю инженером в административно-хозяйственной части МИЭТа, простите, это национальный исследовательский университет «Московский институт электронной техники». Пошла у нас мода, институты в университеты переименовывать, не миновала чаша сия и моего рабочего места. Вот только это! Не надо! Я никакого отношения к созданию электронновычислительных машин не имею! Моя работа — это стройка, ремонты, я по образованию инженер-строитель. Нет, как юзер я с компьютером на ты, но только так, а не иначе! Тружусь я в Зеленограде, там и живу, в районе Старого Крюкова. Купил как-то по случаю половину дома: комната, кухня, кладовая, удобства во дворе. Было место в общежитии, но тут я не там. В общем, на что денег хватило, то и купил. Квартиру получить? Так я у нас по строительству главный, я точно знаю, что в ближайшие пять-шесть лет ничего на этой ниве даже не колыхнется! Руки у меня растут не из жопы, так что сделал пристроечку, подсуетился, получилась у меня санитарная комната: туалет и душевая кабина. А то во двор всё время бегать, а у меня организм нежный, морозы недолюбливает, на работу одевается тепло, ибо если чем теплей, тем лучше.

Приору я взял в кредит. Выплатил приблизительно треть от общей суммы. Машина мне нравилась, как раз под мои скромные потребности: тело перевезти с работы и на работу, иногда выехать на природу, там грибочки-ягоды, шашлычки-рыбалка. Ну и довольно. Первого июня я взял отпуск. А одиннадцатого поехал в Питер, на сборище форумчан. Есть за мной такой грешок, исторический и псевдоисторический форумы. На историческом мы обменивались интересными книгами и документами, а на псевдоисторическом, точнее, форуме альтернативщиков, искали пути изменения того или иного события в мировой истории. Лично я всегда отстаивал позицию, что роль личности в истории становится определяющей, на эту тему копий было поломано до хрена и еще больше. Выехал я раненько, несмотря на то, что собиралась непогода. Вы вообще слышали о странных грозах в России? Необыкновенные фиолетовые молнии, тяжелые, черные, как ночь, облака? В общем, на небе собиралась какая-то хрень, а я притопил свои девяносто, и пошел по трассе. Летящий со страшной скоростью в машину фиолетовый шар я рассмотреть успел, а вот дальше — была одна только темнота. Никакого тебе света в конце тоннеля, да и никакого тоннеля не было. Удар, темнота. И вот туман в голове и раскалывается моя головушка, и пить хочется… и этот голос, что за хрень происходит?

Наверное, мой мозг не готов был всё-таки к работе, хоть какой-то, ибо я смог пошевелиться, но открыть веки не получилось — поворот головы слишком много забрал сил, вновь наступила темнота.

Очнулся из-за того, что очень хотелось пить. Просто в горле наждаком кто-то прошуровал, и от этого горечь и комки чего-то непонятного, колом стали. Попытался что-то сказать, но слов не получалось — сплошной хрип. Впрочем, себя я еле услышал, так что хрип получился не слишком-то внятный, черт меня подери! Всё было как в тумане. В глаза то ли песка насыпали, то ли у меня из-за аварии что-то стало со зрением — туман, туман. Я вижу как-то не очень, слишком расплывчато. Хм. Сравнить не с чем. Попробовал подтащить к лицу два пальца, вдруг у меня сотрясение мозга? А что, после автомобильной аварии самое то. Пальца были два, а не три и не четыре, и были они какие-то нечеткие, расплывчатые, толстые, как сосиски. Тут же откуда-то всплыла фраза «не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски». Блин, что за фраза, что за курсистки? Дамы легкого поведения и низкой социальной ответственности? А какие у них могут быть курсы? Что это за.

Встаю, ноги подкашиваются, и первый шаг дается с трудом. Понимаю две вещи: я в какой-то комнате. Первое — это не морг. Стало на душе легче. Второе — это не больница. Почему? Стало как-то тревожнее. После попадания молнии, двух вариантов быть не может: доктор сказал в морг, значит в морг. А тут… а тут ночь! Вот оно что! Обычная ночь! И я лежал на кровати, так. Лежу на кровати, нет, встал с кровати. Вот чёрт, точно сотрясение мозга, вот, просто чувствую. Как мысли сотрясаются одна об другую и ни одной правильной. А еще из-за них голова звенит, шум в ушах. Стоп! Надо бы не думать. Совсем не думать? Стараюсь выгнать мысли из головы. Всё равно ничего умного в голове давно уже нет. Это я так над собой иронизирую, если кто не понимает. Характер у меня язвительный, вредный, придирчивый. Прозвище Клизма получил в медучилище. Благодаря этому в армии прокукарекал медбратом от звонка и до звонка, сидя на зеленке и халявном спирте. Так что не десантник, не терминатор, такой себе средней наглости тип, вот только вижу почему-то я хреновато. Глаза немного привыкли к темноте, и я заметил предмет, похожий на стол. Кажется, на нём что-то есть! Там определенно, что-то есть! Иду к столу, качаюсь, как маятник Фуко. Что интересно, такое впечатление, что мир вокруг вымер. Я один? Совершенно один? Так может быть, я умер и это у меня такие глюки? А почему же хочется пить? Щипаю себя за руку, больно, будет синяк, но мне на это наплевать. Боль доказывает, что я не умер. Ибо мертвые сраму не имут, простите, боли не чувствуют. Да уж. Сотрясуха мозга говорит только о том, что он у тебя есть. Но всплывает такая хрень, что я даже не помню что это и откудова.

Упершись в стол, вижу на нем графин и стакан. В графине вода. Стакан пустой, возможно, даже чистый. Есть еще один, но в нем немного воды и оттуда как-то странно пахнет. Подношу его к носу. Шибануло резким запахом валерианы лекарственной. Тээээкс… Кому тут нервы в порядок приводили таким дедовским способом? У них тут чё, ничего эффективнее не было? В голове пронеслась стайка названий, большинство которых сопровождалось визуальными рекламными вставками! Дануихнах.

Наконец, добрался до графина и стакана. Вода из графина в стакан, из стакана в глотку. На одном приеме решил не останавливаться. А вот после третьего себя тормознул. Живительная влага пронеслась по пищеводу и попала в желудок, но тут-то желудок и скрутило… Вот, б. Б… Бббб! Больно, понимаешь!

Но вот голове стало легче. Немного. Пить еще хотелось, а вот ощущение эскадрона гусар, что ночевали во рту, притупилось. Горло всё ещё саднило, но уже не так остро. Опа! Ночь ведь? Ночь! Окно! Мне захотелось подойти к окну и выглянуть наружу. До сих пор не пойму, что это я так торможу.

Темень. Подхожу к окну, а тут деревянная рама, окно двустворчатое, покрытое морозным рисунком, прикасаюсь к нему, чувствую, холодно. Мороз? В июне месяце? Или это я что? Пролежал в отключке кучу времени, очнулся зимой? Да не может такого быть! Или может? Что вообще произошло? И тут я понимаю, что в окне какое-то пятно, вижу я это пятно нечетко, но там голова с шевелюрой, это я? Это моё отражение? Да ну вас, не может такого быть? В сорок лет я начал лысеть, очень скоро волом на голове осталось всего ничего и я последнее время брился на лысо, завел себе машинку, тут и экономия (не надо по парикмахерским бегать) и форма черепа у меня очень даже красивая (мне так последняя из непостоянных подруг говорила). Не-а, я так зарасти не мог. Настолько был ошарашен, что даже не стал смотреть, что там за окном — а ведь цель похода сюда была именно в том, чтобы определить, что там, снаружи. Схватил себя руками за голову — а там-таки, мама моя, густая шевелюра! Бац! Как был, так и сел на жопу, точнее, жопой об пол, блин, больно же, хорошо, что головой не треснулся! Подергал себя за волосы — больно! Может быть, какая сволочь, пока я спал мне парик приклеила? Дёрнул посильнее, так, что слёзы из глаз брызнули. Эээ, батенька, да вы мазохист, однако!

Послал свой внутренний голос куда подальше, мазохистом не был, садистом тоже, удовольствие дергать себя за волосы — ниже среднего, доложу я вам, как себя барон Мюнхгаузен вытаскивал за волосы из болота не представляю, хотя, на нем вроде бы парик должон был быть, тогда понятно, да. Сидя на полу стал строить теории. И ничего построить не получалось. Вообще ничего. Если я умер, то почему я тут оказался? И что это такое? Если не умер. То кто надо мной так гнусно шутит, точнее, издевается?

Миша, соберись! Тебе надо понять, где ты находишься, а оттуда уже и плясать будем! Но с таким своим зрением, да в темноте многого я не увижу, надо раздобыть свет! Да! Мудрая мысля приходит опосля. Кстати, вода просится наружу. Выпил я ее много, жажда спала, но вот согреться бы. Чайковского бы мне, кружек пять, или шесть, да с сахаром-рафинадом, лучше всего тростниковым! Он не сладкий такой. Мне восемнадцать кусочков и не размешивать! Я сладкого не люблю!

Так, раз начинаю ёрничать, следовательно, прихожу в себя. Понемножку. Кряхтя, перевалился на бок. Потом встал на четвереньки и уже из этой позиции как-то сумел взвиться на свои две. Шатающиеся. Не крепкие. И откуда на мне вот эти страшные семейные трусищи? Отвратного черного цвета? Это что? Еще одна форма издевательства? Да я такие даже в школьные годы не носил, и майка-алкоголичка. Ёксель-моксель! Найду этого шутника и зубы ему пересчитаю! Лично! И ещё постараюсь, чтобы он потом два года только на стоматологов работал! Кое-как нащупал стену. Дверь! Вот, косяк двери, значит, где-т тут должен быть свет. Пимпочка, ты где? Начинаю шарить по стене, тут пошарил — ничего, обои, как обои, дальше — больше ну нету тут выключателя! Стоп! А это что за чудо прогресса? Какая-то фиговинка, не надавливается, она как это… бабочка? Если не надавливается, так, может быть, поворачивается? Щелчок, и комнату заливает свет. Мне бы интерьер осмотреть, а я смотрю на эту приблуду, как баран на новые ворота.

Латунный кругляш, в центре которого рычажок поворотный. Да я таких выключателей в жизни не видел! А уж перевидел я, как инженер АХЧ цельного института много чего! Это что, я в музее очнулся? Мумией. Потому как такой выключатель — это только прошлый век, да еще его первая четверть, ну да, примерно так. Ладно, есть в моё время у некоторых экстравагантных особей поворотники, так они там напряжение подают постепенно, увеличивая-уменьшая, а тут просто включил-выключил. Щелк-щелк и всё, функционал такой себе, а вот материал… латунь! А пластмассу поставить было западло?

От такого переволнения снова захотелось пить, подойдя к столу я заметил еще один предмет, который раньше не смог разглядеть, спасибо тебе, свет-батюшка! На столе лежали очки в старомодной оправе с круглыми совершенно стеклами. Такие себе ретро-очки, ага, совсем ни на что приличное не похожие. Впрочем, кто их знает, этих современников, они и не такое готовы на себя напялить, лишь бы выделиться из толпы. Я про пирсинги и дреды умалчиваю. Повертев очки в руках, я решил попробовать напялить их на нос, может быть, туман уйдёт.

Туман ушёл.

И я тут же сбросил очки назад. Рассматривать место, в которое попал мне не хотелось совершенно. От слова совсем-совсем совершенно вообще не хотелось и точка! Это был ретродом! Не больница, не морг, а вполне обычное жилое помещение, вот только как будто я оказался в интерьере прошлого века, совсем странно! Почему я так решил? А вы видели современные квартиры с четырёхметровыми потолками? Я такого не видел от слова совсем! Одел очки, открыл глаза. Да, точно, кто-то меня засунул в музей, может быть, чью-то мемориальную квартиру. Интересно, может быть, надо поискать скрытую камеру?

Я понимаю свой мозг, он старался выдать хоть какую-то теорию, которая непротиворечила бы обычной физике, химии, истории, обществоведению, на худой конец. Но волосы у меня вставали дыбом от мысли, которая всё больше и больше буравила мне мозг:

Миша, ты попал!

Вообще, попаданческую литературу я читал, правда, относился к ней с юмором, часто похахатывая над советами, которые почти что дети раздают Сталину, Брежневу, Андропову и иже с ними, причем раздают забесплатно и с чувством выполненного долга. Вполне естественно, что вожди или цари все эти ценные указания схватывают на лету, преобразую страну и ведут ее в светлое будущее, раскатывая в тонкий блин Берлин, Лондон и Вашингтон заодно с Нью-Йорком и Чикагой.

Ни во что такое я не верил. Во-первых потому, что время вспять нельзя поворотить. Во-вторых, потому что очень наивно написано. Носится сверхсекретоноситель по вражеским тылам и щелкает генералов Абвера как Николай Второй ворон в Гатчинском парке. А вот жанр альтернативной истории я уважал. Что могло бы быть, если бы повернулось чуток по-другому? Были ли у истории другие варианты развития событий. Могла ли историческая личность как-то повернуть ход истории, если бы принимала другие решения? Вот интереснейший спектр вопросов. Я и в Питер ехал на слет формучан-альтернативщиков. Ехал, да не доехал.

Стоп! А если я всё-таки попал?

Ну, предположим?

И от этого предположения я почувствовал, как волосы на моей голове становятся дыбом! Волосы! Б-бах! Вот оно, тупица я этакий… С замирающим сердцем я вышел в коридор, в котором около вешалки должно было быть зеркало. К зеркалу я подходил зажмурив глазам (оно таки там было). Коридор показался мне длиннющей кишкой, пока я дошел к зеркалу, мог заблудиться, точнее, ноги меня несли постоянно обратно. Но шаг за шагом я приближался к своей Голгофе. Пан или попал?

Нащупал зеркало, стал напротив него и открыл глаза.

Попал!

На меня смотрел человек среднего возраста, с густыми чёрными волосами, мясистым носом, пухлыми губами и чуть тяжеловатым подбородком. И это был не я! Что еще бросилось в глаза? Нелепые очки, какие-то глупые, торчащие в разные стороны уши, чуть подслеповатый прищур глаз, характерный для человека, страдающего близорукостью. Никого мне это лицо не напоминает? Вроде никого. Да нет, напоминает.

Уууу, «еврейская морда» — выдает подсознание! Оттягиваю трусы и понимаю, что морда действительно еврейская.

Глава вторая. Мишка, где твоя сберкнижка?

Москва. Дом на Набережной. 22 января 1932 года.

Я не антисемит. Вообще и в общем. Но почему-то оказаться в рядах богоизбранного народа было мне как-то неожиданно неприятно. Почему? Сам не могу понять. Ладно, что там в себе копаться, вроде бы есть дела поважнее. Нет, всё-таки. Никто из евреев не сделал мне лично ничего плохого. Друзей среди них у меня не было, а единственный одноклассник, Сёма Штофмакер уехал в Израиль почти сразу после того, как окончил Второй медицинский. Опять-таки, врагов не было, друзей не было, точек соприкосновения почти что не было. А поэтому отставить интеллигентские штучки, надо всё-таки выяснить, в кого я попал, куда и когда. Рефлексировать будем позже, если на это останется время.

Вообще-то во рту пересохло, попить бы, руки начали дрожать. Я решил пойти на кухню, заодно, вполне возможно, мне что-то станет ясно по поводу происходящего со мной. Сталинка оправдала все мои ожидания: высокие потолки, просторный коридор и малепусенькая кухня, но… с газовой плитой. Интересно! Насколько я помнил, такие плиты вошли в широкое употребление уже после войны, в годах пятидесятых. Значит, время — конец сороковых, пятидесятые, даже шестидесятые. Хм. Не так всё паршиво, как могло показаться с первого раза. В общем, на кухоньке, метров четырех площадью, нашелся и чайник, тяжелый, зеленый, эмалированный, с выгнутым носиком, чуть облупленный, да еще и пустой. Наполнил его из-под крана, не думаю, что вода такая, как в моё время, фильтр не нужен. Спички отыскались тут же, на подоконнике. Интересно, это тело курило? Я бы не отказался от глотка никотина — мозги прочистить и нервы успокоить. Ладно, сейчас не до того. В небольшом шкафчике обнаружилась заварка почему-то в бумажном кулечке, а сахарница с выщербленным краешком была наполнена аккуратными кубиками сахара-рафинада. Пока чайник закипал постарался присмотреться получше к газовой плите. Явный раритет.

Четыре конфорки, два газовых шкафа, кажется, их называют духовками. Я, как закоренелый холостяк, такой ерундой не пользуюсь. Сковородка — предел моих способностей, но то, что я выделываю на сковороде, да еще на мангале. Вообще, люблю готовить на открытом огне. Люблю и умею. Чему только не научишься, если кушать захочешь. Но! Для меня критически важно, чтобы еду можно приготовить быстро. Поэтому всякими суперизысками не увлекался. В моём рационе простые и сытные блюда. И вообще, подайте сюда список блюдей! Ага! Отыскались два сухих пряника, или лучше назвать это недоразумение двумя печеньками? Не, по печенькам у нас мадемуазель Нуланд, так что мне пряники! Как только закипела вода — набульбенил в заварочник сухой травы, отдаленно напоминающей черный чай, залил кипятком и накрыл крышкой, настаивал недолго, минуту, может чуть больше, в большую чашку, с надщербленным краем залил светловатую заварку, добавил кипятку и утопил в ней шесть кусочков рафинада, размешал, попробовал, добавил еще два. Не знаю почему, но мне захотелось очень сладкого чаю, так что сделал себе, что называется, по вкусу. Заодно задумался, почему тут у всех предметов такой неухоженный вид, вот, почти вся посуда надкусанная, что ли, в каких-то выемках, трещинках. И еще… смутил инвентарный номер на газовой плите. Такое уместно более в гостинице, нежели в квартире. Может быть, я в гостинице и нахожусь? А что очень даже такой себе похожий на правду вариант. Конечно, газовая плита. Не помню, чтобы такое было в гостиничных номерах. Больше всего меня поразили — газовая труба и краники, которые от этой трубы шли прямиком к конфоркам. Неужели нельзя было это запрятать вовнутрь? Ладно, эти глупые решетки по бокам, понимаю, техника безопасности и всё такое прочее, но что-то у меня не складывалось в голове.

Вообще-то понимаю, почему я тут разчаёвничался, а не бросился искать документы или ещё какую хрень, я всё ещё жутко боялся! Мне было страшно узнать, в кого, куда и когда я попал. Единственное, что я знал, что я России, что сейчас зима и что я попал в тело какого-то еврея. Всё! Время — от сороковых до шестидесятых, примерно. Но идти дальше, было стрёмно. Вы, наверное, поймёте меня, если сами попадёте в такую ситуацию. Но тут раздался бой часов, отстукал два раза. Получается, это сейчас два часа ночи? Ну что же, продолжим чаи гонять или делом займёмся? Решительно отодвинул кружку и налил в неё тот же фруктозно-глюкозныйкоктейль: восемь кусков рафинада на большую кружку воды. И только добив её до дондышка решился на дальнейшие исследования.

Кухня меня разочаровала: ничего не обнаружил. Разве что на столике и табуретках — те же инвентарные номера. Это заставило меня задуматься, но никаких спасительных мыслей не приходило. От слова совсем! Протер очки, вернулся в комнату, в которой очнулся впервые. Гостиная показалась мне не такой уж и большой, круглый стол, наверное, раздвижной, О! Опять инвентарный номер, которому я не удивился. Стулья с гнутыми ножками, насколько я помню, их еще называли «венскими», не знаю только почему. Круглое седалище, выгнутая спинка, всё это выглядело добротно, крепко и как-то казенно, наверное, опять из-за этих рядов цифр, который были краской прорисованы на каждом изделии местной мебельной фабрики. Ну что же, это явно гарнитур не Гамбсовский, а я не Остап Ибрагимович, я-то своей фамилии не знаю от слова вообще. Да, Миша, я Миша! Какой такой Фридлянд? Подсказка выплыла откуда-то из подсознания. Фамилия меня не удивила, что-то такое я ожидал, но ничего мне не говорила. А должна была бы сказать! Блин! И всё это из-за моей ограниченной специализации. На форуме альтернативщиков я «залипал» на своем любимом девятнадцатом веке! Ну почему я не попал в него! Да хоть в кого-нибудь, того же еврея, адмирала Нахимова, например! Он, конечно, был выкрест, из кантонистов, но не было бы этой жуткой обороны Севастополя! Зуб даю! Ладно. Я согласен и на другую фигуру, не важно, с моими знаниями той эпохи! А тут я, кажется, серьезно так попал. С гулькин нос у меня тех знаний, или не нос, всё равно, маловато будет! Ага! Всё-таки сохранил способность ёрничать и ерундить, значит, не всё ещё потеряно. Каким макаром тут очутился, как говорила одна героиня: «я об этом подумаю потом». Главное — определиться, кто я такой на самом-то деле. Фридлянд, ты кто? Ау! Молчит, гад! Наверное, что-то такое знает, за что можно и в морду получить. Только сейчас это морда моя и рихтовать себя — дело самое распоследнее! Колись, нехристь ушастая! Опять молчок. Тогда продолжим поиски.

Стоп! Календарь! Газета! «Правда»! Правда? Ну да, кривдой печатный орган никто не назовёт. Значит, таки времена СССР. 22 января 1932 года. Что? Тридцать второй? И как это бедному еврею выжить в страшном тридцать седьмом? Тряхануло меня не по-детски! Это же тридцать первый! Стоп! А если это старый номер? Если сейчас тот самый тридцать седьмой? А у меня на столе газета с каким-то важным материалом прошлых лет? Принюхался, нет, пахнет свежей типографской краской. Нет, год точно тридцать второй. Что я про него помню? Да почти ничего! Стоп! Голодомор! Был такой термин, придуманный на Украине, он о голоде тридцать второго или тридцать третьего года? Стоп! Этот термин еще не придумали. Не надо гнать пургу, но я почти ничего не помню. Разве что была передача с Гоблином, как там его, Крючковым, вроде, а, не важно… Он какую-то тетку там на экран исповедовал, и она рассказывала в подробностях о голоде тридцатых. Стоп! Отставить! Не об этом, гражданин Фридлянд, думать надо. Документы мне нужны! Вот что надо, понять, что я за такой товарищ. Потом обо всём остальном подумаем. Опять Скарлет в голову влезла, вот сказала тетка одну умную фразу, а она въелась в подкорку и не отлипает! Что еще я помню про тридцать второй? Да ничего толком не помню! Тема не моя! Надо было на ВВВ заскочить, там вроде больше было, намного больше. Только мой форум с Вихрями не то чтобы врагами расходились, но подходы у нас были разные. Там всё-таки больше литературщина, у нас же научный подход. Был! Будет! Почему я не попал в свой любимый девятнадцатый век???

Принял решение биться головой об стенку позже. Благодаря этому обнаружил отрывной календарь. «21 января 1932 года — восемь лет со дня смерти Владимира Ильича Ленина» — гласила надпись на календарике. А газета «Правда» у меня за двадцать второе. Ничего не настораживает? Меня сейчас колбасит и от меньшего! Как это всё понимать? Беру опять в руки газету. Что тут у нас? На первой полосе речь товарища И. В. Сталина на торжественно-траурном заседании, посвященном восьмой годовщине со дня смерти В. И. Ленина. Интересно, где они заседали? Ага, в Большом театре. Ладно, усиленные темпы заготовки хлеба, недостатки, регионы, отстающие в сдаче хлеба государству. Вот, прошлись по единоличникам, которые план по сдаче хлеба не выполняют. Дальше. Вот оно, четвертая полоса, небольшая статья, почему-то с подчеркиванием и какими-то правками. Подпись МК. И всё? И кто этот МК? Можно предположить, что это я, то есть хозяин тела, в которое переселилось моё сознание. Журналист, репортёр? Редактор? Хм, что-то отзывается. Вот, блин, не повезло! Не умею я писать и слова складывать, кроме матерных! Кто на стройке работал, тот меня поймёт! А ещё я работал в научном учреждении, и могу сказать, что видел матерящихся профессоров и даже академиков, причём заметил такую закономерность: чем выше научное звание, тем крепче звучат «петровские загибы». Стоп! В прихожей, около корзинки с зонтиками! Там вешалка, а на вешалке я видел куртку, зимнюю куртку на меху. Может быть там есть документы?

Лучше я бы туда не сунулся. Был там документ, был. И не один. Первым мне попалось удостоверение «Журнально-газетного объединения», выданное главному редактору журнала «Огонёк» Михаилу Кольцову. Вторым — удостоверение репортера газеты «Правда» на имя того же Михаила Кольцова, а также партбилет на члена ВКП(б) с 1918 года, того же, блин, Михаила Кольцова. А как же фамилия Фридлянд?

И тут в моей голове сложился пазл, я понял, что Михаил Кольцов и Миша Фридлянд — одно и тоже лицо, Кольцов — псевдоним! Ссуууууука!

В этот же момент у меня началась самая обыкновенная истерика, ибо попасть в подрасстрельную личность мне не хотелось от слова совсем! Парень, радуйся, тебе поставят мемориальную доску. Ага, радоваться-то чему? Мне сорок пять лет, в тридцать седьмом, когда мне настанет крышка, еще пяток лет накинем — полтинник! Да я и не пожил! Совсем! Бл… Не хочу!!! Нет!!! Верните меня взад!

Я не помню, сколько я так выл, матерился и даже плакал. За что? Почему я? Почему в него? Я обычный человек, самый обычный, у меня нет никакого литературного таланта, меня вскроют, как консервную банку, законопатят хрен его знает куда. Я ж знаю когда и от чего умрёт Сталин! Да за такое закопают живьем, если чего похуже не сделают. Что? Такого не бывает? Вспомните, что сделал Ваня Грозный со старушками, которые ему день смерти предсказали? Сжег ветхих на костерке, а потом пошел в шахматы гонять с Басмановым, да за игрой и представился!

В общем, приложила меня эмоционально так, что стало совсем паршиво. Выглянул в окно. Вид меня не успокоил. Я в Москве. И это, скорее всего, знаменитый Дом на Набережной, в которой мой визави получил квартиру. Но это укладывалось в моём подсознании как-то точечно, фоном было другое: я обречён! Сложно в таком состоянии строить планы и о чём-то думать. Вообще, перед глазами то вставала фигура Вождя, то расстрельная команда, то пыточная камера. Что я точно помнил, что Михаил Кольцов пыток не выдержит, оговорит огромное количество людей, которых потом арестуют. И сам себе признался, что я точно пыток не выдержу, нет во мне той самой стойкости, которой и у этого Миши кот наплакал. Впрочем, в застенках НКВД ломали почти что всех. Или просто всех. И знакомиться с их методами у меня не было никакого желания.

Тряпка! Соберись! Ты же жив! Что-то можно сделать! Что? Во-первых, я почти ничего о Кольцове не помню. Не знаю. Или нет? Вообще, что-то читал, но давно, и совсем-совсем немного. Ежов! Стоп! А кто сейчас у нас нарком внутренних дел? Тридцать второй? Убийство Кирова, точно помню, тридцать четвертый. Мне бы память как-то освежить, чтобы хотя бы Википедия в голове отсвечивала. Ага, хрен вам на постном масле! Я даже не это. И не то. Стоит пару слов написать, выдать статью, как меня расколют и до дондышка! Непруха! Так что не светят тебе, Миша, прожить еще пяток лет! К стенке поставят уже в этом, тридцать втором.

А что я помню о личной жизни Николая, тьфу ты, Михаила, хоть в именах мне повезло, не будет провала, если кто-то меня Мишей назовёт. Так, по его биографии провал полнейший. Опять навалилась паника!

Стоп! Попаниковали и будет! Всё-таки сумел собраться, хотя и потряхивало, и руки дрожали. Отбросить надо всё лишнее. Я не могу изменить ни времени, в котором оказался, ни личности, ничего такого. Ничего? Стоп, батенька, кое-что изменить-то возможно! Не хочется, чтобы тебя шлёпнули как гниду и то, что тебя потом реабилитируют одним из первых тоже такое себе утешение, с натяжечкой! О! А ведь интересные подробности всплывают. Я ведь ничего про реабилитацию Кольцова не вспоминал, оно само как-то всплыло! Делай, что должно и будет, что будет. А что должно? Не работает тут эта формула. Потому что никакого понятия, ничего вроде плана у меня нет. И главное, у меня нет ничего про моего нынешнего. Почти ничего. Читал я, что бывает такое «слияние» двух сознаний, но эта голимая фантастика, ничем не подтвержденная. А пока что. Три часа ночи и надо что-то решать. А что?

Для меня главное — как-то осмотреться, войти в эту жизнь и не выдать себя, то есть, интегрироваться в окружающую среду. Среда сложная, персонаж мне попался ой какой сложный, есть у меня такое внутреннее чувство. А интегрироваться всё-таки надо. Есть же у Кольцова жена? По-моему, есть, она даже называлась одной из причин его ареста, по какой-то дикой версии. Вот только кто и как ее зовут? Надо бы найти какие-то фотографии. Поищем! Я бросился на поиски и нашёл-таки то, что мне было необходимо в первую очередь.

Вот она, дорогая!

То, что это была водка, никакого сомнения не оставалось. Марка ее была Московская особая. Крепость сорок градусов. Это уже внушало какую-то надежду. Вспомнилось «Собачье сердце», действительно, первая водка в СССР, которую начали выпускать в 1924 году, после десятилетнего сухого закона, была крепостью в тридцать градусов и называлась в народе «рыковкой», в честь председателя Совнаркома Алексея Рыкова. Особо одаренные граждане называли ее «полурыковкой», утверждая, что сам предсовнаркома хлещет шестидесятиградусную, ну а народу дают чего попроще.

Быстро разобрался с жестяной крышкой, чего тут с нею возиться, раз, два — и готово! О! Тут еще картонный кружочек выпал. Нашёл стакан, гранёный, не поверите! На его ободке тоже была щербинка, они тут что, стекло грызут, совсем жрать нечего? Налил половину и сразу же опрокинул внутрь. Обожгло пищевод. Подумал, что не помешало бы чего-то там закусить, но на кухне съедобного не обнаружил. От слова ничего или совсем. Зато мысли стали какими-то умиротворенными. Налил полный стакан, чтобы прибавить яркости жизни и ощущениям! Мягкой лапой алкоголь убирал все мои страхи, кто-то нашептывал: «не бзди, Миша, прорвёмся». Интересно, кто это такой умный. И еще, если у меня будет чей-то голос звучать в голове, то это будет шизофрения или просто парень попал не в того, кого надо? Чёрт, надо было бы тот стакан как-то запить… чем-то водой из-под крана? Хз… Зачем вода, когда есть водка? Эту блестящую идею додумать мне не удалось, отрубился. Снова. И было мне опять погано. Вот тебе и пришёл доктор Паганель, или пушистый полярный лис, что, по сути своей, одно и тоже.

Глава третья. Миша очнулся

Москва. Дом на Набережной. 24 января 1932 года.

Миша, очнись! Миша, не валяй дурака, какого ты меня так пугаешь? Очнись, давай, Миша!

Меня кто-то осторожно и аккуратно тормошил, трогал за плечо… Чёрт подери! А мне так хотелось ещё чуть-чуть спокойствия.

Со мною вот что происходит. Совсем не тот ко мне приходит.

Сложно с сознанием, почти как у Маяковского со знаками препинания. О! А это откуда возникло? Нет, какого ты меня трясешь? Я уже почти очнулся. Издав хриплый стон, я сумел приоткрыть глаза. И тут же захотелось закрыть их снова. Ну почему такая несправедливость! Как только другой нормальный попаданец глаза разлепит, так ему обязательно медсестра в мини-халатике и с бюстом пятого размера, а мне — противная мужская морда, неправильный я какой-то попаданец! И попал неправильно!

Итак, на меня смотрел почти что я, небольшого росточка достаточно упитанный мужчина с круглым лицом, в круглых же очках, неужели мои спёр? Крупным носом и массивным подбородком. Похож на меня? Очень похож и всё-таки не совсем я. Кто это такой я сразу же понял, тем более, что лицо моего «родного» брата выражало серьезную озабоченность и искреннюю тревогу.

— Боря, пить, очень хочу.

— Счас будет тебе пить, мерзавец! Перепугал нас всех.

Я хотел задать пару вопросов, но не смог, пить действительно очень хотелось. Знакомый граненый стакан. А воду в графине не меняли, наверное, никогда, была она теплой и какой-то не слишком приятной.

— Ну ты, Миша, меня напугал, это же надо так умудриться.

— Чего умудриться, Боря? Давай чайковского заварим, ты мне всё и расскажи, в лицах и подробно.

— Мерзавец ты, старшенький! Два дня валялся без сознания.

— Два дня? Какое сегодня? А???

— Сегодня, Миша, двадцать четвертое января.

— Вот, б… во. Во.

— Я приехал сюда вчера утром, ты в редакции не появился, мне позвонили, я сразу сюда. Ты лежишь у кровати, свалился, скорее всего и от тебя так перегаром шибает. Я решил, что ты запил, да, а когда обнаружил почти пустую бутылку водки, ты ее что, сам приговорил? В общем, на тебя, Миша, не похоже, думаю, случилось что, а стал тебя перетаскивать на кровать, а ты горишь. Температура была под сорок.

— Я это, проснулся, пить захотелось, чаю сделал, да, а потом не, я не всю, я примерно половину. Боря, не помню.

— Что ты не помнишь, голова бедовая.

Борис посмотрел на меня с укоризной, эх. Никогда он на меня так не смотрел. Я для него старший брат.

(Миша, тот что выше.)

— Какой день недели?

— Воскресенье, Миша, воскресенье. Ты это, лежи, я пока чай сделаю. Чай тебе доктор не запретил.

— А что, доктор был?

— Конешна был. Я сразу вызвал.

— И что?

— Сначала решил, что у тебя воспаление легких и кризис. Сам знаешь, приятного мало.

Последнюю фразу брат произнёс уже скрывшись на кухне, я услышал, как льется вода, а через минуту Боря вернулся, вытирая руки кухонным полотенцем, аккуратистом он не был, в бытовом плане, разумеется, вот рисунки у него с пяти лет отличались точными и чёткими линиями. Талант!

— Потом приехал профессор Меерсон. Дарий Львович. Не слышал о таком? Светило! Он двоюродный брат командарма Якира. Он в Москве был на комиссии Наркомздрава вот, в общем, вчера он тебя осмотрел, сказал, что пневмонии нет, что это всё следствие нервного и физического истощения. Так что у тебя неделя отпуска.

— Целая неделя? А что «Огонёк»? Номер надо…

— Слушай, без тебя номер-второй не выйдет? Подписать некому? Миша, ты без сознания был двое суток считай! О! Чайник закипел, наверное. Сейчас сообразим по чайку. Я с собой прихватил пирожки, моя делала, они не очень, сам знаешь, но тебе можно, наверное. Завтра утром врач зайдёт, будем решать, отправлять тебя в больницу или тут, наверное.

— Боря, спасибо тебе.

— Дурак ты, Миша, — сказал и поплелся на кухню.

Вопросов у меня в голове крутилось многое множество. Но самым главным было то, что голова моя раскалывалась, и для этого была причина, важная, важнее не бывает. В общем, за это время произошло что-то вроде слияния моего сознания и сознания моего тела, то есть, я с Михаилом Кольцовым стал чем-то вроде одного целого. Почему говорю, что вроде и как-то, потому что всё-таки это был я, Михаил Евдокимович Пятницын, но зато почти ко всей памяти Михаила Хаимовича Фридлянда (Михаила Ефимовича Кольцова) имел доступ. Как это происходило? Это было как распаковка пакетов информации: в голове возникло что-тот вроде синего поля с папками, ну да, скорее всего, мой мозг так подставил происходящее под поле Винды. В общем, на синем-синем фоне папки, мысленно щелкнул по одной — вывалился блок информационный.

И их вывалилось дох… много, в общем, так что мозги у меня были перегружены, это правда. И я понял, что мне всё-таки немного, но везёт. Мне нужно было привести свои мысли в порядок. И не только привести, но составить какой-то план, понять, что мне делать, как дальше жить, как выжить, в конце-то концов. И по поводу брата, тут всё ясно: со второй женой мы расстались, правда, не разводились, но нет, всё закончено. Первая была красавица и талантливая актриса, впрочем, очень яркая, настолько яркая, что жить с нею стало сложно. Две слишком яркие личности под одной крышей. А жаль. Верочку Юреневу Михаил любил, но как-то по-своему, если бы она еще могла простить его постоянные измены.

Вторая жена… он искал соратницу и боевого товарища. Нашёл на свою голову. В Лондоне. Нет, ничего такого. Почему-то в голове всплыли строки, из воспоминаний Корнея Чуковского.

«Был у Кольцовых. Добрая Лизавета Николаевна и её кухарка Матрёна Никифоровна приняли во мне большое участие. Накормили, уложили на диване… Лизавета Николаевна очень некрасивая, дочь англичанки, с выдающимися зубами, худая, крепко любит своего „Майкла“ — Мишу Кольцова — и устроила ему „уютное гнёздышко“: крохотная квартирка на Б. Дмитровке полна изящных вещей. Он в круглых очках, небольшого росту, ходит медленно, говорит степенно, много курит, но при всём этом производит впечатление ребёнка, который притворяется взрослым. В лице у него много молодого, да и молод он очень: ему лет 29, не больше. Между тем, у него выходят 4 тома его сочинений, о нём в „Academia“ выходит книга, он редактор „Огонька“, „Смехача“, один из главных сотрудников „Правды“, человек, близкий к Чичерину, сейчас исколесил с подложным паспортом всю Европу, человек бывалый, много видевший, но до странности скромный».

Но сей час я один. И это даже кстати, очень кстати. Но тут приперся брат Боря, точнее, Борис Ефимович Ефимов, художник от Бога, да еще и карикатурист, ему Господь вложил карандаш в руку в самом юном возрасте. И он им владеет намного лучше, чем чайником и заваркой. Потому как напиток у него получился — откровенная бурда, разве что сладкая. А вот с пирогами повезло намного больше. Зря это Боря на Раечку наговаривает. Она не только по клавишам пишущей машинки стучать умеет, пироги у нее тоже получились очень знатные, начинка самая вроде обычная: лук да яйцо, а вот вкус — пальчики облизать можно, не ей, конечно, ей пусть Боренька облизывает, а вот свои пальцы — это да.

— Миша, я понимаю, что ты проголодался, но пальцы облизывать, это всё-таки перебор! — не удержался младшенький.

— Боренька, передашь Раечке от меня гран мерси. Это чудовищно вкусно!

— Ты куда встаешь, чудила? — встрепенулся Боря.

— Туда… Помоги чуток, подстрахуй…

Я встал, пошатываясь, направился в туалет. Ванная комната встретила тем же казенным уютом и совмещенным санузлом. Но горячая вода была, центральное отопление плюс горячая вода — доме на Набережной уровень комфорта был для своего времени заоблачный. Кое-как доплелся, меня шатало, но Боря поддерживал, так что добрался без происшествий: падений и стука головой об твердые предметы. Голова мне была нужна, в ней кипел такой котелок, мама не горюй! По жизни получалось, что я тащил брата за собой, был в нашем семейном дуэте главным, так было еще в самые молодые годы, да что там говорить, когда мы учились в реальном училище в Белостоке, моя идея была — издавать школьный журнал, а иллюстрации к нему были делом Бореньки, который и учиться пошёл по моим стопам, в одном, значит, училище. Потом я тащил его за собой — так Борис стал штатным карикатуристом «Правды», «Известий», «Чудака». Но сейчас именно он поддерживал меня, вот такие выверты судьбы.

Тут раздался звонок. Боря довел меня до постели и побежал открывать: звонили без перерыва, настойчиво, хорошо, что не барабанили по двери кулаками! Я прикрылся одеялом, в комнату влетела медсестра. И тут я понял, что всё-таки неправильный я попаданец. Медсестра была дамой под сорок, с бюстом четвертого размера и фигурой гвардейца-гренадера. Крупная женщина, на фоне которой мы с братом терялись даже если нас сложить вместе. Там все метр девяносто с кепочкой! И голос у неё был под стать росту и весу: зычный, грубоватый, прокуренный. Ох! Полюбил бы только за голос, но побаиваюсь!

Маргарита Алексеевна работала в медпункте, который был в нашем же доме, навещала меня еще вчера, даже несколько раз. Она живенько померила мне давление, причем как она умудрялась работать с этим раритетом, уму не постижимо! Тонометр располагался в деревянном футляре и имел ртутную шкалу, к которому через переходник и резиновую трубку крепилась манжета. Манжета не имела липучки, а на ней был крючок, который цеплялся за металлические спицы, которыми вся эта конструкция была усеяна. Что-то вроде зацепов на поясе. Быстро накачала грушу, а я следил за тем, как подрагивает блестящий столбик ртути, подчиняясь уверенным движением женщины.

— Низковато давление, сто шесть на семьдесят четыре, — вынесла приговор.

Потом зачем-то смотрела мне в глаза, точно не для того, чтобы узнать о моих чувствах к ней, ну а мне рассказывать о своих страхах совсем не хотелось. Как сказать: «Барышня, я вас боюсь?» Вот-вот. Ну и я решил промолчать, типа умнее буду казаться.

— Михаил Ефимович, в туалет хочется? — задала она непростой для меня вопрос. Выручил брат.

— Он уже ходил.

— Вставал даже? И что?

— Шатается, но идёт, — уточнил невпопад Боря.

— Я имела в виду, по-маленькому или по-большому, и что у него получилось?

В ответ братан зарделся и смущённо ответил:

— Не знаю, он там сам.

— Больной? — разворот, взгляд уткнулся мне в подбородок.

— По-маленькому, получилось, — немного смущаясь, обрадовал медсестру.

— Ну и хорошо, значит, сегодня катетером выпускать мочу не будем.

И тут я почувствовал, что сам краснею, вот блин, не думал, что меня можно будет так смутить.

— Э-э-э, Маргарита Алексевна. Спасибо огромное. Да.

Как-то выдавил из себя, при этом стараясь натянуть одеяло под самый подбородок. Медсестра, затянутая в белый халат с завязками сзади, по последней медицинской моде этого времени, заметив моё смущение, улыбнулась.

— Михаил Ефимович, да вы не стесняйтесь-то так, я в Мировую и Гражданскую на фронтах сестрой милосердия работала, мне там и не такое делать приходилось, так что ничего тут такого, можно, я закурю?

— Пепельница на столе.

— Угу, — медсестра продолжила свои откровения. — Всякие видала, и обрезанные, и не обрезанные, и большие, и маленькие, так что меня вам не смутить и сами не смущайтесь, дело-то житейское.

Тут в разговор встрял Боря.

— Как-то один молодой гой решил жениться на еврейке, богатой, и приданное отец её давал очень приличное, даже для Одессы. Только, говорит, не могу её выдать замуж не за еврея: прими иудаизм, тогда всё сладиться. Парень был не против. Пока не узнал, что надо делать обрезание, тут он сказал, «не согласный я, у меня каждый миллиметр на счету»!

Поржали, Маргарита Лексевна грохотала так, что стены ходуном ходили, хотя, может быть, это меня так по кровати мотало. Ну и голосина у бабищи! Трубы Иерехонские нервно курят в сторонке. А мадама папироску вытянула и закурила — без какого-то там изящества, привычно, так что комнату наполнили клубы никотинового дыма. Помню я, что пассивные курильщики получают больше проблем, чем активные! Да только мне сейчас всё это было по барабану. Мне хотелось только одного: чтобы меня покинули все, остаться наедине со своими мыслями, блин, тяжело-то как.

— Что-то беспокоит? — первый вопрос после перекура.

А я-то думал, что этот вопрос будет первым. Ошибся.

— Голова болит. Может, что-то есть от головной боли?

— Я вам оставлю порошок ацетилсалициловой кислоты. Дрянь редкая, но головную боль снимает.

С тем, что дрянь редкая, я был согласен, как и с тем, что этот аспирин хренов слизистую желудка сжигает, до угольков. Но это как раз меньше всего меня пугало. Очень может быть, что до язвы желудка мне не дожить. Мой-то был человек деятельный, даже очень. Блин, да я в таком темпе работать не могу! А ведь придётся! Надо всюду успевать! Эх-ма… Хорошо, что я еще не был в Берлине и не встретил её… Женщину, которая меня и погубила.

Конечно, неверное это утверждение, да и по отношении к Марии — абсолютно неверное. Немецкая коммунистка Мария Остен была уверена в невиновности своего мужа, приехала в СССР, как только узнала, что он арестован, даже приняла советское гражданство. И за это расплатилась своей жизнью. Её арестуют и расстреляют. Немного позже, чем мужа.

Ладно, может быть, вообще наши пути-дорожки не пересекутся.

На глазах не самой доверчивой медсестры выпил порошок аспирина. Она оставила еще один такой же, но советовала с ним не частить, после чего покинула квартиру. Через пару минут засобирался и Борис. Ну вот оно, счастье! Смогу теперь обдумать всё, и более детально!

Как только захлопнулась за братом дверь (он пообещал, что к вечеру привезёт супчик от Раечки, вот уж чего мне бы хотелось избежать, ибо супчики у жены Бореньки настолько диетические, что плавает в воде кусок капусты — это уже хорошо), я откинулся на подушку, и решил, что смогу сосредоточиться на своих проблемах. Но нихрена у меня не получилось.

«Ну, здравствуй, Миша» — раздался в голове какой-то знакомый ироничный голос.

«Здравствуй, шизуха!» — понеслось в ответ.

Вот чего мне не хватает к полному комплекту попаданца, так это симптомов шизофрении, блин.

«Обижаешь» — действительно обиженным тоном отзеркалилось.

«Ты кто такой, только не говори, что конь в пальто, не поверю» — продолжаю диалог. Как говориться, самое лучшее средство от шизофрении — держать себя от неё подальше.

«Нету у меня тут пальто, да и коня нету», — голос бубнит, да, от его тарабамканья даже аспирин не спасает.

«И всё-таки?» У меня есть одна идея, интересно, прав я или нет.

«Я — Михаил Кольцов, он же Мойша Фридман, что, не узнал? Себя не узнал?».

«Ну, голос вроде похож, только больно надутый, как у индюка».

«Сам ты индюк гамбургский».

«А почему гамбургский?» — стало даже интересно.

«Вот. А против индюка не возражаешь, значит ты и есть индюк».

«Да, Миша, слышал я, что ты провокатор знатный. Но не знал, насколько».

«Настолько!» — буркнул голос и обиделся, замолчал.

«Что, так и будем в молчанку играть?» — спросил и даже зевнул, пусть знает, что я ему не так.

«Ладно, я чего тут, понимаешь, я тут чуток посмотрел, что со мной стать должно, в общем, мне это не понравилось».

«Можешь мне это даже не рассказывать, мне тоже не нравиться».

«Вот видишь, тут проблема одна нарисовалась. Ты парень толковый, но не писатель. Стиль у тебя на крепкую двоечку. Бэздарь. Проще говоря. Тебя расколют сразу же, только из отпуска по болезни выйдешь».

«Есть у меня такие опасения».

«Вот-вот, поэтому я решил, что тебя надо подстраховать. Когда будет надо что-то там написать, в общем, буду включаться. Но только при этом деле. Писать, когда, ну, или подсказать что, если потребуется. У тебя с языками как? Немецким, или идиш? Вот именно. Тут без меня никак. А вот в разговорах будешь выкручиваться сам. А то я тут уже на расстрел, чувствую, наговорил».

«Согласен, общая работа на моё благо — объединяет!».

«Слышишь, Миша, я тут у тебя в матрице кнопочку одну нашёл, интересную» — как-то слишком спокойно сообщил мне голос Кольцова.

«И что там за кнопочка?» — спросил, не ожидая подвоха.

«Чёрная такая, она активизирует твой собственный мозг, в общем, всю информацию, что ты когда-то даже мельком видел, сможешь вспомнить и применить».

«Только не жми её, Миша, не надо!» — не знаю, чего это я так испугался, и чего стал на этого себя самого орать, но тут услышал спокойное:

«Поздно, Миша, поздно, процесс пошёл!».

Я даже выругаться не успел, как почувствовал, что мозг вскипает, подобно чайнику, и спасительная тьма поглотила нас обоих!

Глава четвертая. Разговор по душам

Москва. Больница имени Медсантруд. 26 января 1932 года.

Очнулся я на этот раз так, как положено порядочному попаданцу: в больнице. Палата была просторная, потолки высокие, в ней кроме меня находилась медицинская сестра, которая встрепенулась, как только я пошевелился чуток, что-то простонал. Она наклонилась, потрогала лоб, потом поднесла к губам поилку, опытная, сразу поняла, что мне нужно, думаю, мой хрип она не смогла разобрать.

— Больной, лежите, не нервничайте, вам нервничать нельзя. Попейте водички. Сейчас будет обход профессора. Потерпите.

— Где я?

— Это больница Медсантруд, вас сюда направил Яков Гиляриевич. Говорят, вы несколько раз сознание теряли.

— Яков…

— Профессор Этингер, он консультант Лечесанупра, вам повезло, Яков Гиляриевич вернулся девятнадцатого из Берлина. Он известнейший невропатолог. Вы не переживайте, он обязательно поставит вас на ноги!

Я вспомнил, этот профессор был Московской величиной — я видел его у Чичерина, он лечил многих членов правительства. Но я его встречал точно у Георгия Васильевича. Вскоре раздался шум в больничном коридоре, через несколько минут в палату даже не вошёл, а вошествовал профессор во главе свиты врачей калибром помельче. Круглолицый, совершенно лысый, с приятными чертами лица, Яков Гиляревич напоминал мне чем-то Колобка из одноименной сказки, у него даже речь была колобковская, обтекаемая: и вашим, и нашим, а по сути сам себе.

— Ну-с, молодой человек, как себя чувствуете? — он говорил очень чётко, чуть громче обычного, скорее всего для того, чтобы быть всеми услышанным.

— С тех пор, как очнулся, чувствую себя, чувствую… одним словом…

— Да, Михаил Ефимович, раз пытаетесь пошутить, то всё не так плохо, как могло бы показаться с первого взгляда.

— Скажите, профессор, что со мной такое? — задаю наивный вопрос, я-то знаю, что со мной было: мозг просто не выдержал того количества информации, что на него свалилось, вот и сработали предохранители, и вырубил тело, чтобы иметь возможность ее, информацию, переварить.

— Молодой человек, вы теряли за эти несколько дней сознание дважды, по всей видимости, у вас был удар. Если говорить медицинским языком, вы ведь имели некоторое отношение к нашему искусству, так вот, у вас случилось нарушение мозгового кровообращения.

— Инсульт?

— Ну, это не столь популярный термин, у нас было принято говорить апоплексический удар, или просто удар, скорее всего, ишемического типа. Но сначала я хотел осмотреть бы вас.

Ну что же, понятно, почему я оказался у Этингера под крылом: второй раз потерял сознание, меня кто-то нашёл, неужели опять Боря? Вызвал скорую, а поскольку пациенты Дома на Набережной прикреплены к Лечебно-санаторному управлению Кремля, то, определили меня под наблюдение невропатолога. А что? Вполне себе логично. Последующие примерно десять минут меня трусили и осматривали, меряли давление, светили в глаза, простукивали молоточком, выясняя рефлексы, в общем, врачи отрывались, как хотели. Чувствовать себя подопытным кроликом не самая приятная штука, но пока что приходилось терпеть. Для меня было главное — дать себе возможности окончательно освоиться в собственном уже теле, максимальная социализация, как принято говорить в том времени, что еще не наступило. Но вот и закончилось терзание меня, маленького. Вот вам одна из серьезных причин для беспокойства: мой рост был выше среднего — метр восемьдесят восемь, это солидно выше среднего, а вот рост Миши Кольцова серьезно так ниже среднего, правда, он чуть повыше брата Бореньки, но ненамного. В общем, почти Наполеончик. А разный рост — это и чуть разный взгляд на окружающий мир, это как ты из грузовика пересаживаешься в малолитражку: с ЗИЛа на Запорожец. И сразу по-другому видишь дорогу. Вот так и мне надо было научиться видеть мир с точки зрения моего нового тела.

— Хочу сказать, молодой человек, что на сей раз вам сказочно повезло: у вас сейчас не развились параличи, парезы, чувствительность сохранена, рефлексы пусть вяленькие, но правильные и симметричные. Не вижу очаговости поражения. Что можем предположить, коллеги?

— Преходящий апоплексический удар, — раздался голос кого-то из врачей.

— Константин Семенович, вы где-то верно уловили суть происходящего, есть такой термин преходящее нарушение мозгового кровообращения, то есть был апоплексический удар, но симптоматика его разрешилась за довольно непродолжительное время. Но чем мог быть вызван такой удар? Что скажете, коллеги?

Не выношу чувствовать себя еще и учебным пособием. Тем не менее, сейчас происходило нечто вроде врачебного консилиума, и мне приходилось участвовать в нем в качестве подопытной мышки.

— По всей видимости, нервное перенапряжение, неправильный режим работы, отсутствие полноценного отдыха.

— Совершенно с вами согласен, Борис Соломонович. Вы слышите, молодой человек, что говорит вам опытный доктор? Борис Соломонович Коган один из старейших и опытнейших невропатологов, советую к его мнению прислушаться. Вы взваливаете на себя огромный объем нагрузки: несколько журналов, газета, вы делаете важную работу, но всё-таки, здоровье необходимо беречь! Нельзя так растрачивать себя, гореть и сгорать! У вас впереди длинная жизнь, и здоровье необходимо беречь! И водка — не лучший способ расслабиться в вашем состоянии.

— Синдром хронической усталости… — пробурчал я вроде как про себя, но, тем не менее, был услышан.

— Как вы сказали? Синдром хронической усталости? Что за термин? Я что-то такого не слышал?

— Я был в Париже, там говорил с одним врачом. Он считает, что после инфекционного заболевания может возникнуть такое состояние, в виде постоянной усталости, даже потерь сознания, что-такое, он еще говорил, что врачебное сообщество его теории не приняло, статью не напечатали, бездоказательно вроде как.

Я выкручивался, как уж на сковородке, ибо ляпнул термин, который появился только в восьмидесятых годах двадцатого века, когда один из французских президентов потерял сознание во время визита в бывшую колонию. Его обследовали с ног до головы, в крови нашли следы прошедшей давно инфекции, и ничего более, после этого занялись этим вопросом серьезнее. Отсюда возникло новое заболевание, СХУ. Но сейчас это не ко времени. Надо всё-таки следить за собой, а то такие проколы могут дорогого стоить.

— Вы не вспомните фамилию этого врача? Было бы интересно написать ему письмо. Адрес его?

— Он представился, как месье Жан, и упомянул только, что у него практика в Бордо. Я постараюсь найти его адрес, Яков Гиляриевич, но обещать ничего не могу.

— Понимаю, но было бы весьма интересно, тем более, что у вас была высокая температура, по словам вашего брата. И Дарий Львович подтвердил, что воспаления легких не обнаружил, говорил о симптомах инфлюэнцы. Интересно.

Профессор задумался о чем-то своём, о профессорском. Кажется, невольно я чуть-чуть попрогрессорствовал.

— Синдром хронической усталости. Весьма занятно! Что предложите, коллеги, в качестве лечения?

— Покой, режим питания, режим труда и отдыха, лаундаум по двадцать капель три раза в день, — раздался чей-то голос.

— Не помешало бы гирудотерапию, Яков Гиляриевич.

— Вахновский, чудесно, что не помешало бы, но больной истощён. Чтобы начинать его лечить пиявками необходимо, чтобы пациент набрал сил и немного отъелся, а уж потом и пиявки можно будет поставить. А вот лаундаум, хм…

— Лаундаум — это пережиток прошлого! — возразил кто-то из коллег, — я предлагаю гравидан, прекрасный препарат, испытан на красноармейцах.

— Вижу, что мнение коллег разделилось, — подвёл черту под короткой дискуссией профессор.

— Яков Гиляриевич, может обойдемся без гравидана? — пить препарат, полученный из мочи беременных женщин мне не хотелось совершенно. Я в своё время увлекался творчеством Булгакова и читал, что прообразом профессора Преображенского послужил муж скульптора Мухиной, доктор Алексей Замков, создавший гормональную вытяжку из мочи беременных женщин.

— Хм, — произнёс профессор Этингер.

— Ландаум — это спиртовая настойка опия? — уточнил я на всякий пожарный случай.

— Абсолютно верно, Михаил Ефимович, не хотите вернуться в медицину? Мне кажется, у вас есть наклонность к этому виду деятельности.

— Да нет, я лучше пером на бумаге, и еще, мне бы не надо ландаума, хорошо?

— Боитесь привыкнуть? Ну что вы, в такой дозе этот препарат абсолютно безвреден, впрочем, со мнением пациента необходимо считаться! Хорошо известен такой феномен, что если больной не верит врачу или в лекарство, то эффект от лечения будет невелик. А посему…

В качестве рекомендаций я получил назначение кучи анализов, режим усиленного питания, режим отдыха и электропроцедуры, которые должны были привести в порядок мою истощенную нарзаном нервную систему.

После врачебного обхода мне принесли манную кашу, по-видимому, эта комковатая не совсем съедобная масса соответствовала представлению профессора о правильном и усиленном питании. Но жрать действительно очень хотелось, и манная каша зашла за милую душу, хотя и была на воде.

Зато у меня получилось поговорить с самим собой. Диалог двух умных личностей (это я себе так льщу) получился занятный.

— Ну что, Миша, попал?

— Я-то попал. А вот ты, Михаил, пропал.

— Да, мне моё будущее как-то совсем не нравиться. И зачем я не послушал его совета и не застрелился?

— О! Ты и про тот разговор со Сталиным подсмотрел?

— Ну а зачем мне было черную кнопочку нажимать? — голос Кольцова казался каким-то выцветшим, безэмоциональным, кажется, он уже осознал, что всё что мог, уже накосячил.

— Ну и нажал, ну и что? Ты надеялся, что пронесёт, что уж тебя-то точно не затронет! А надо было думать головой, Миша, а ты совсем не в ту сторону думал, скажу я тебе.

Наверное, Михаила потряс тот самый эпизод из его будущего. Когда Сталин будет принимать его по возвращении из Испании и поинтересуется, есть ли у него револьвер и не хочет ли он из него застрелиться.

— Нет, меня поразило, скольких людей я оклеветал, а ведь был уверен, что у меня стальные нервы, что выдержу всё, не сдамся, а на проверку оказалось… обломали… суки позорные!

— Миша, давай без эмоций, — я потянулся в постели, противно скрипнули пружины, устроившись чуть удобнее, продолжил:

— Ни тебя ни меня наша общая судьба не устраивает, так? Так! Значит, надо думать, что делать, чтобы ее изменить.

— Согласен! Только вот как это изменить? Вот, я не понимаю, понимаешь, Миша, я не понимаю за что? Меня за что расстреляли??? Что за мать вашу.

— Кольцов, успокойся! За что, ты же знаешь, что это до сих пор никому не известно. Три основные версии. Первая: тебя Ежов прихлопнул за шашни с евонной женой. Незадолго до того, как его самого замели, он вместе с Берией написал донос на нас с тобой Сталину, где всё припомнил — и твои антибольшевистские статьи, и симпатии к Троцкому, много чего там было. С этого документа всё и началось. На допросе Ежов указывал на то, что считал тебя любовником своей жены. Хорошо, что не своим лично. Поскольку в своих показаниях признался в гомосексуальных связях, указал троих, в том числе своего охранника. Из этой «голубой» четверки только охранника отправили на принудительное лечение.

— Извини, Миша, но с этим карликом, это уже перебор!

— А с кем не перебор? Миша, скажи, ты бисексуал? Тебе всё одно, с мужиками или бабами?

— А тебе?

— Вот кто из нас двоих еврей?

— Теперь ты!

— Нет, Кольцов, не уходи от ответа, в то, что ты к Ежову никакого влечения не испытывал я верю, а как твои контакты с Чичериным, он же был глава местной тусовки «голубых»? Ась? И кто называл Маяковского «Володей», и кого Маяковский называл «Колечкиным»?

— Ты на что намекаешь, что мы с Маяковским? Ты что, не все закрома вскрыл? Мы с Володей были только друзьями! И вообще. Что за хрень?

— Стоп! Но Маяковский спал с Бриками, и Осей, и Лилей! Это же факт!

— Хрень это, а не факт, они вдвоём — Ося и Володя спали с Лилей, иногда втроём, но именно оба с Лилей, а не между собой! Понимаешь, время после революции такое было, да.

— Ты про стакан воды? И обобществление женщин?

— И про свободу, в том числе сексуальную, вот, даже покраснел. Понимаешь, я из еврейской семьи с очень строгим традиционным воспитанием. А тут оказывается, границ нет, в общем, свобода во всём. Но у меня во всём есть свои границы. Так что с мужиками не спал и в половую связь не вступал.

— А Чичерин?

— А что Чичерин? Мне по работе надо было часто выезжать за границу. Георгий Васильевич был достаточно добр ко мне, помогал в работе, но он был таким ко многим, ладно, не веришь, но у меня ведь хорошие отношения и с Литвиновым, а Максим Максимович всю гомосековскую тусовку терпеть не мог. В том числе своего шефа. Он под него копал. И таки прикопал. Откуда эти все бредни, Михаил про меня, откуда?

— Знаешь, в моё время отменили закон о преследовании за гомосексуализм.

— Какой такой закон? — Миша был действительно удивлен.

— Его примут в тридцать четвертом — уголовное преследование за гомосексуальные отношения. Отменят уже намного позже, при этом некоторые из этой «голубой» тусовки начнут вписывать в неё как много ярких и интересных личностей. Зачем? Чтобы придать себе вес и доказать, что они — отличные от других и более успешные. Наверное, так.

— А смысл?

— Есть такая теория заговора или «золотого миллиарда». Короче, гомосячество активно насаждают, чтобы искусственно сдерживать рост населения, у таких пар детей нет, так что прирост населения становится отрицательный…

— Зачем?

— Слишком много населения на планете, Миша. Был такой Мальтус, умник. Теорию интересную вывел про удвоение населения Земли каждые двадцать пять лет, если ничем оное не сдерживать. Так что это не все методы решения проблемы. Но сейчас не это главное. Главное: что мы с тобой делать будем!

— Стоп, Пятницын, а ты каким боком к гомосекам относишься!

— А я к ним вообще не отношусь! У меня такая позиция: кто с кем спать — взрослый человек может решить сам, в чужую постель не лезу и указывать, кому как жить не собираюсь, но с мужиками не сплю, мне женщины нравятся, наверное, я лесбиян.

— Га-га-га. Злой ты, Миша, и шутки у тебя злые.

— Короче, Кольцов, в чужую постель не лезу, но и активная пропаганда вот этого всего мне претит, неправильно это. Особенно когда детей касается. За такое кастрировал бы всех педофилов, независимо от их предпочтений. Вот так. Миша.

— Позиция ясная. Теперь переходим к основному вопросу, раз вопрос: кто виноват, мы вежливо остановили в стороне, то остаётся вопрос: что делать? Так?

— Нет, давай закончим с темой «кто виноват». Вторая версия, что тебя подставил Андре Марти. Он отвечал по линии Коминтерна за дела в Испании и течение Гражданской войны. Одним из главных виновников своего провала сделал тебя, намекая на связь с троцкистами и прочими противниками Сталина.

— Так, знаю я его, неприятный тип, в Париже с ним встречался. Скользкий он какой-то.

— Если тебя успокоит — в конце пятидесятых его уличат в связях в полицией, исключат из партии как провокатора.

— Пятницын! Утешение так себе. Не успокаивает, ни на грош.

— И последнее, личная неприязнь Сталина. Ты слишком независимо себя вёл, слишком наплевательски относился к мнению вождя. За что и поплатился.

— Вот блядство, — и Кольцов стал материться. Долго и умело. Я слушал, мог бы, так законспектировал бы, богатая у Кольцова жизненная биография, с интересными личностями сводила! И как загибает! Как загибает! Поэт. Почти что.

— Хватит, Кольцов! Давай вернёмся к вопросу, что нам с тобой делать?

— И какие есть варианты?

— Не так много, Миша! Первый вариант: не вернуться из загранкомандировки, то бишь стать невозвращенцем. Вторая — изменить свою линию поведения и колебаться вместе с линией партии и товарища Сталина. Третья — не высовываться, в том числе не встревать в Испанскую эпопею. Четвертая — попытаться изменить ход истории. Примерно такие варианты.

— Убрать Сталина ты не рассматриваешь? Не знаю, как, но пока что его власть еще не абсолютна, есть на кого опереться.

— Кольцов, ты знаешь, что нас ждёт? Война с Германией. С Гитлером, которого еще не привели к власти, но к которому уже присматриваются. Очень серьезные люди. Двадцать шесть миллионов людей погибнет, советских! Большинство из которых гражданские, в Европе погибнет более трех миллионов евреев, только потому, что Адольф посчитает их виновными во всём. И будет искать метод решения еврейского вопроса через уничтожение вашего, теперь и моего, народа. Так что свалить и не отсвечивать, всё-таки не выход. Как и убрать Сталина.

— А Сталин-то причём?

— А кто будет Гитлера ломать?

— Что, совсем некому?

И Михаил Кольцов, скрывающийся в моей голове, задумался.

Глава пятая. У меня зазвонил телефон

Москва, Дом на Набережной. 1 февраля 1932 года.

Наконец наступил тот день, когда я покинул больницу на Вшивой горке. Если вы думаете, что наука в эти несколько дней оставила меня в покое, таки не дождетесь. Я еле вырвался из жарких объятий местных медицинских светил с заключением «общее психическое и физическое истощение организма». Пока был в больнице, меня пичкали какими-то процедурами, ультракороткими волнами, ультраузкими волнами, ультрабыстрыми волнами, в общем, при моем начальном медицинском образовании (а я (Михаил Кольцов) не окончил первый курс медицинского, а я (Михаил Пятницын) всего лишь медучилище), в общем при этом моём багаже разобраться, чем меня там пичкали, возможности не было. Не поили мочой беременных и то гут. Нет, я к беременным женщинам со всем уважением, не поймите меня правильно, но некий дискомфорт всё-таки присутствовал. Из всех процедур мне больше всего подошёл электросон, потому как я от него действительно засыпал и чувствовал себя достаточно взбодрённым.

Но 1 февраля поутру медицинский консилиум решил, что наблюдать за мной больше нечего, анализов тоже из ихнего любимого пациента больше не взять. Так что прощай, больница, здравствуй, дом родной. Что я делал в больнице? За медсестрами ухлестывал? Гыгыгы… Придумаете тоже. Я всё время думал. «Есть ли у вас план, мистер Фикс? А вы курите, мистер Фикс? Тогда я угощаю вас, мистер Фикс».

Для человека моего времени со всеми его страхами и прочими вещами кажется, что свобода — самая большая ценность. Но я-то не мальчик, и знаю, что абсолютной свободы не бывает. Нет её, от слова совсем. По своим убеждениям, внутреннему складу я, скорее всего, стихийный анархист. Я (Пятницын), человек, который не терпит никакого насилия над собственной личностью, но постоянно вынужден идти на компромиссы: на любой работе над тобой есть какой-то начальник. Лучше, чтобы начальства было поменьше, и в твои дела они не слишком-то лезли, но это уже от ситуации. Я всегда выбирал такую работу, которая служила бы определенным балансом между моим собственным ощущением свободы и необходимостью дисциплины и подчинения кому-то еще. «Белая вспышка слева, красная вспышка справа, мы поднимаем в небо чёрное наше знамя» — вот где-то так. И не надо мне рассказывать про анархизм как про нечто совершенно дикое, это у нас капитализм совершенно дикий, а анархизм — это как раз разумный компромисс между свободой и обязанностями. Ну и вот. Плюс привычка русского интеллигента ляпать языком в твёрдой уверенности, что тебе за это ничего не будет, а к твоим словесным высерам все абсолютно должны прислушиваться, принимая их как истину в последней инстанции. И я абсолютно точно понимаю, что мне будет, наверное, очень сложно жить даже этих несколько отведенных мне судьбой лет в режиме сталинского СССР. Но ведь пока что этого режима и нет! Вот в чём интересная особенность времени, в которое я попал.

Конечно, была мысль драпануть на Запад и там остаться, была, слаб человек, я в том числе. Конечно, меня бы там никто не встретил с раскрытыми объятиями: сталинский пропагандист, выбравший свободный мир — это сенсация на день-два, не более того. А дальше надо будет выгрызать себе кусок хлеба тем, чтобы работать против Советского Союза. Нет, я не гнида какая-то, а человек разумный и совесть имею. Поэтому не для меня этот путь, хотя что-то придумать можно было. Знания у меня кое-какие есть, но… на диком Западе меня быстро расколят и знания из меня вытрясут, пусть и заплатят, пусть даже хорошо заплатят, но эти знания будут использованы против моего народа. А тут и я, и мой Кольцов — мы оба воспринимаем это народ, русский, советский как свой. Это однозначно. И сбежать, я удивился, но Миша тоже был против.

Если бы не страшный кровавый отблеск тридцать седьмого, не было бы этих метаний, не было бы. Я попросил брата Борю принести мне в больницу одну речь товарища Сталина. Она была произнесена четвертого февраля тридцать первого года на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности. Еще и еще раз я перечитывал пророческие строки:

«В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, — у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость. Хотите ли, чтобы наше социалистическое отечество было побито и чтобы оно утеряло свою независимость? Но если этого не хотите, вы должны в кратчайший срок ликвидировать его отсталость и развить настоящие большевистские темпы в деле строительства его социалистического хозяйства. Других путей нет. Вот почему Ленин говорил накануне Октября: „Либо смерть, либо догнать и перегнать передовые капиталистические страны“.

Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

А ведь угадал, ровно через десять лет с небольшим началась Война. Та самая, Великая Отечественная. И нас почти что смогли смять. Почти что. Получилось сделать это через пятьдесят лет, другими методами — изнутри.

Поэтому мы вдвоем с Мишей придушили того маленького человечка, который всё время ныл и говорил, что со своими знаниями, я могу на Западе хорошо устроиться и жить себе припеваючи: блочное строительство, пенобетон, еще кое-какие технологические штучки по своей специальности, чего уж там. А знания о путях развития кибернетики и электроники? Да только знания о том, что атомную бомбу реально можно сделать, как и имена тех, кто этим делом успешно будет заниматься? А кое-какие знания в медицинской сфере? Это же Клондайк! И всё-таки мы его придушили. Наверное, что-то есть такое, что заставляет человека делать так, а не иначе.

«Миша, а что ты там про вспышки напевал?» — это вопрос задал Кольцов.

«Заинтересовало?» — отвечаю. «Ну, в мое время есть такая рок-группа „Элизиум“, у них вполне приличные песни попадаются, правда и фигни много, особенно, когда в политику лезут, музыкантам в политику лезть противопоказано — и смертельно опасно, ладно, слушай».

Белая вспышка слева, красная вспышка справа

Мы поднимаем к небу, чёрное наше знамя

Взрывы утюжат землю, в бой несутся тачанки

Налетим словно ветер, порубаем, и — в дамки

Выстрел, и смерть на крыльях спешит

Пуля, — врагу на встречу летит

Сабля, — пометит кровушкой поле

Битва, да за лучшую долю

Белые лезут слева, красные жмут нас справа

Чёрное знамя реет, далеко до финала

Остервенело бьёмся, словно в аду здесь жарко

За мечту, да за волю, даже жизни не жалко

Выстрел, и смерть на крыльях спешит

Пуля, — врагу на встречу летит

Сабля, — пометит кровушкой поле

Битва, да за лучшую долю

Чтобы землю всю — крестьянам

Чтобы фабрики — рабочим

Чтобы в мире и покое

Все бы жили днем и ночью

Чтобы каждый перед каждым

Был ответственен и честен

Чтобы смысл отдельной жизни

Был взаимно интересен

Алою кровью жаркой, щедро земля полита

По полям, по степям, тлеют тела убитых

Полыхают зарницы, пролетают снаряды

На последнюю битву поднимаем отряды

Выдвигаем колонны, пулемёты, тачанки

Против нас выставляют артиллерию, танки

Мы прошли через пекло, через трубы и воды

Отступать уже поздно, мы умрём за свободу

Выстрел, и смерть на крыльях спешит

Пуля, — врагу на встречу летит

Сабля, — пометит кровушкой поле

Битва, да за лучшую долю Выстрел!

Выстрел, и смерть на крыльях спешит

Пуля, — навстречу жертве летит

Пусть нам, — не суждено победить

Снова, уходим в бой, чтобы жить.

«Миша, по мозгам лупит, что за музыка? Б…

«Такая музыка в наше время»

«Но слова…

«Понимаешь, Миша, землю — крестьянам, фабрики рабочим — это так и осталось несбывшейся мечтою».

«В смысле? Погоди, Пятницын, ведь слова у песни правильные, вот, только я не понимаю, почему анархистское знамя они поднимают, это ведь большевики дали землю крестьянам, а фабрики — рабочим?»

«Плохо, Кольцов, ты в моей голове покопался».

«Почему плохо, я знаю, что у вас произошло, что к власти пришли буржуи-олигархи и всё, что мы создавали под себя подмяли, я только не понимаю, почему так произошло».

«Миша, проще всего сказать, что большевики народ наеб… ли, но это не совсем так. Землю крестьянам дали — реально, поэтому всё-таки, не смотря на продотряды, крестьянство выступило за большевиков, в основной своей массе. А вот потом началась коллективизация. И что? Получается, что землю у крестьян снова забрали!»

«Пятницын, ты не прав, земля у коллективных хозяйств, то есть.»

«Кольцов, не ерунди, так может говорить только городской житель, который никогда в селе не рос, и ничего про крестьянина не знает. Есть такой термин в науке — феллахская психология. Ученые изучали психология крестьян-феллахов в Египте. Там самая древняя земледельческая цивилизация, между прочим. Так вот, крестьянин воспринимает мир как то, что принадлежит ему, в первую очередь, его собственная земля. Это основа всех основ. Всё остальное — это несущественная, мёртвая территория. То, что у него в руках, на его земле, в его доме — это живое, это имеет какое-то значение, остальное — нет, его вообще не существует, так, отвлеченные понятия. Отобрать у крестьянина землю — это лишить его души, это отобрать у него жизнь. А то, что общее — это не его, это не существенное. Это можно своровать, это можно сломать, за этим можно не слишком сильно убиваться».

«Погоди, а как же русская община?»

«Кольцов, русская община — это результат нашей бедности и суровых природных условий, не гарантирующих хорошего урожая. Всё равно землю община перераспределяла между семьями, то есть каждый получал свой надел и его обрабатывал. А за лучший надел могли и вилы друг другу в бок вставить, ведь так?»

«Так что, колхозы — это зло? Так, по-твоему, Пятницын?»

«Нет, Кольцов, колхозы — это необходимое зло».

«Поясни, ты ставишь меня в тупик, Миша».

«Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

«Да, ты уже это цитировал».

«Вот именно. С точки зрения обычного крестьянина, колхоз — это зло. С точки зрения государства, которое готовиться к тяжелой войне — это единственный способ получить некоторую продовольственную подушку безопасности. Чтобы было больше зерна есть два пути: вывести лучшие сорта зерна, но это долгий путь, очень долгий или активно применять химию — удобрения и пестициды, которые будут убивать сорняки, но их пока что химическая промышленность дать не может. Второй путь — больше сеять на единицу площади. Других вариантов нет. По второму варианту — это механизация, те же сеялки, обработка земли тракторами и так далее. Кроме этого, освобождаются руки, которые нужны на заводах и фабриках, которые сейчас растут, как грибы после дождя».

«Так… получить больше зерна, при том, чтобы крестьян было меньше, а рабочих стало больше. Задача не тривиальная».

«Колхозы предлагали еще Николаю Второму ввести, а он додумался только до продразверстки. Самая большая проблема в том, что коллективизацию делают у нас хреново, сам же писал об этом, или мне напомнить?»

«Писал, было дело».

Но неотвердевшее тело новорожденного хозяйства стала точить нежданная болезнь. Вместо премудрости в колхозе засела перемудрость.

Председатель правления «Сила стали» товарищ Петухов, работник краевого масштаба и, по-видимому, всесоюзного административного размаха, стал вправлять свежую, еще не освоившуюся в колхозе крестьянскую массу в жесткие рамки начальственного произвола.

Жаркое пламя артельности, трудовой спайки, задорная удаль коллективной работы — все померкло, съежилось, осунулось под суровым взглядом председателя Петухова.

Председатель читал в газетах звонкие заголовки «На колхозном фронте». Он почувствовал себя фронтовым командиром, владыкой и повелителем трехтысячной колхозной дивизии, с кавалерией, тракторно-танковыми частями, обозами и штабной канцелярией.

Вместо производственных совещаний и коллективно обдуманных решений он ввел систему единоличных приказов по колхозу. По одному параграфу одних людей гнали на работу, часто непосильную и бессмысленную, по другому параграфу другие люди освобождались и сладко лодырничали, по третьему, четвертому, десятому параграфам колхозники получали выговоры, благодарности, штрафы и награды.

Петухов гордился своей стройной системой управления. Колхоз был похож на совхоз. Вернее, он ни на что не был похож.

Колхозники ломали перед строгим председателем шапку… Основная гуща, бедняки и середняки, сразу как-то осела под твердым нажимом самовластного председателя. У нее еще не было опыта борьбы за свою артельную демократию. Хуже того — многие из вчерашних единоличников простодушно полагали, что эта унылая служебная лямка — это и есть настоящий колхозный распорядок, что иного не бывает.

Зато отлично обжилась подле Петухова кучка зажиточных, попросту кулаков, которых председатель принял, дозволив предварительно распродать скот и богатый инвентарь. Они образовали вокруг председателя законодательную палату и управляли колхозной массой от имени шефа. Управляли так, что бедняк взвыл, а середняк, мухановский, тростниковский, михайловский, федоровский середняк, тот, что раньше так охотно тянул руку за колхоз, стал потихоньку выписываться. Петухов делал вид, что не замечает отлива. Вместе с кулацким своим сенатом этот левейший колхозный администратор говорил об уходящих середняках как о ненужных лодырях.

Казенщина в управлении скоро дала себя почувствовать. Никто не хотел работать на полную силу. Никто не тревожился, не боялся за посевы, за уборку, за использование машин. Хозяйство начало хиреть и разоряться.

«Твоя статья „Действующие лица“, я ведь правильно цитирую? Кстати, тебе ее, Кольцов, тоже припомнят».

«Моя, да, я ведь правду написал».

«Вот именно, ты уловил тенденцию, именно этого тебе и не простили. Страна переходит к именно такому — командному стилю руководства, и от этого никуда не деться».

Парадокс заключался в том, что решение остаться в СССР и попытаться что-то в своей судьбе изменить мы с Кольцовым приняли единогласно. А вот что делать, чтобы ее изменить, оставалось совершенно непонятно. Дело в том, что моя судьба находилась в руках Сталина. Пока еще не всесильного вождя, пока еще человека, который только старался укрепиться на вершине власти, выращивая и продвигая преданную лично ему молодую партийную элиту. Правда, еще чуть-чуть, новая партийная бюрократия окрепнет и покажет свои зубки, столько крови выпьет из нашего многострадального народа (и я имею в виду весь советский народ, уточняю, если кто-то подумал по-другому)! И тут небольшой отпуск, как раз даст мне возможность этот самый план спасения разработать. Лично у меня, после анализа всего, что я знал о нашей с Мишей судьбе, сложилось впечатление, что Сталин не простил Кольцову Испанского провала. У вождя была такая черта — он давал своим соратникам сложные, даже сверхсложные задания и смотрел, кто и как справляется с ними. И в некоторых случаях не выполнить поручение было чревато. Тогда человеку вспоминали всё. И тут мои горькие мысли прервал телефонный звонок. Поднимаю трубку и бросаю в раздражении:

— Кольцов у аппарата!

— Минуточку, с вами будет говорить товарищ Сталин.

И через несколько секунд.

— Товарищ Кольцов! Добры вечер. Как ваше здоровье?

Этот голос не узнать невозможно. Неужели привычка вот так внезапно звонить разным людям по телефону уже появилась у вождя? Не припоминаю. Отвечаю, как можно бодрее.

— Товарищ Сталин, благодарю вас за заботу, чувствую себя намного лучше. Готов немедленно приступить к работе.

Последняя фраза показалась мне уместной. Уверен, что Сталин звонил мне с каким-то поручением.

— Не спешите, товарищ Кольцов. Есть мнение, что вам надо как следует подлечиться, поправить здоровье. Врачи утверждают, что вы переработались. Поэтому мы приняли решение отправить вас на лечение в санаторий. Ваше здоровье — это наше народное достояние. Постарайтесь его восстановить, товарищ Кольцов.

И в трубке задались губки отбоя. На том конце повесили трубку. Я остался стоять в комнате в своеобразном ступоре и никак не мог понять, что это было.

Глава шестая. Марфино

Подмосковье. Марфино. Дом отдыха «Красный лётчик». 4 февраля 1932 года.

В ту ночь я так и не заснул. Был взволнован. Честное слово. Блин, Миша, ну что ты, как маленький… А я именно как маленький. Вот так, ни с того, ни с сего… Прикоснулся, можно сказать, сподобился. Кроме того, мне надо было завершить разговор с Кольцовым. Конечно, мне ведь не нужно реальное раздвоение личности, мне нужно, чтобы Михаил мне помогал, и не вмешался в какой-то ненужный момент.

«А что насчет фабрик? Разве они не принадлежат рабочим? Ими управляют рабочие коллективы».

«Ага, только без профессионалов-управленцев, у нас их называют на англицкий манер, менеджерами, так вот без оных заводов управляются откровенно плохо, производительность труда крайне низкая. А процент брака, знаешь, какой реальный процент брака на новых предприятиях? Доходит до восьмидесяти процентов, а шестьдесят процентов — это уже очень хороший показатель. Очень!».

«Что за херня, Миша, откуда у тебя эти данные?»

«Они не у меня, Кольцов, Ты Мехлиса знаешь? Так вот, он с Землячкой, её ты тоже знаешь, надеюсь, проведут они проверки от комиссии партийного контроля незадолго до войны. Вот тогда за головы и похватаются».

«И что? Ничего сделать нельзя?».

«А что завещал великий Ленин? Учиться, учиться и ещё раз учиться! А у нас всюду в руководителях неучи. Знаешь, за что я Сталина больше всего уважаю? За то, что он умел учиться и делал это постоянно. От него останется библиотека с сотнями томов, исписанных его пометками. И великая страна, с атомной бомбой, победившая в самой страшной войне. А похоронят его в заштопанных носках».

«А у нас толковый руководитель — редкость. Ну а потом получится, что рабочим всё равно ничего от предприятий не достанется. Выведут новый тип руководителя: советская номенклатура называется. Профессиональные управленцы. Вот только, если дело завалил, то тебя с одного тёплого места переведут на другое, но из обоймы ты не выпадешь. А чтобы наказать, то это вообще».

«Почему?»

«Хотел бы ответить, что по кочану, так ты еще и обидишься. Ладно, потому что запретят органам разрабатывать руководителей, в первую очередь, партийных. И образуется новая каста неприкасаемых, этакая рабоче-крестьянская аристократия».

«Нежданчик».

«Ну вот, хоть не пускай тебя, Кольцов, в мою память, нахватался слов-паразитов из моего времени, ты это, прекращай, что позволено попаданцу, то хроноаборигену зась!»

«Вот сейчас точно обижусь».

«В общем так, Миша, я что тебе сказал, что образовалась рабоче-крестьянская аристократия. А про психологию феллахскую помнишь? Помнишь, у тебя пока что с памятью всё в порядке. У тебя с совестью Миша, не всё в порядке».

«Ты это чего?»

«Стоп, мыслю закончу, потом тебе кое-что объясню. Так вот, такой профессиональный директор завода-гиганта ездит по миру, договора заключает, смотрит на западную жизнь, и видит, что живёт хуже мелкого инженеришки у капиталиста».

«Ему что, таких инженеров специально подбрасывают?»

«Да нет, уровень жизни у себя они реально подняли, за счет того, что ограбили колонии. Но у нашего директора появилась мысля. Что если бы он владел заводом сам, то жил бы как капиталист-миллионер, и у него было бы три машины, большой дом, участок земли и всё его, а не чье-то, тем более, не государственное. Он ведь из кого вышел, из крестьян. И очень хорошо понимает разницу между своим и государственным. И потихоньку нашу элиту тупо начнут скупать. За бумажки. Доллары, фунты, марки, кому как повезет».

Опять захотелось чаю. Почему-то этот чай из бумажного простенького кулька показался мне намного вкуснее самых дорогих сортов, которые я пил в своё время. Сообразил чай, обнаружил в буфете вазочку с печеньем, точно, брат Боря оставил. А я сладкое люблю. Тем более, это домашняя выпечка, а не магазинное. Такие печеньки его супруга печет: сам видел, из теста стаканчиком фигурки вырезает: солнышко, луна, якорь. И почти без остатку. Обычное песочное, но до чего же вкусное! Заколотил сладкий чай, но без фанатизма, не так, как в первый день попаданчества. Прихлёбывая горячий напиток, продолжил беседу с самим собой, только хроноаборигеном.

«А потом очень хитро рабочих кинули, даже видимость того, что им принадлежат заводы забрали. Получилось это так, расписали имущество завода на акции, которые раздали рабочим. Но при этом зарплаты перестали выдавать. Вот и стали рабочие свои акции продавать ушлым кадрам. Так очень тихо, и за не очень большие деньги заводы снова перешли в частные руки. Это назвали прихватизацией».

«И много прихватили?»

«Всю страну, Миша, не ёрничай. Это у тебя аппетита нет, а у богатого человека такой аппетит, ему всё мало, никак не нажрётся».

«Да ну, бл…

«Ну вот, ты не веришь. А ведь так и было. Растащили страну, разодрали».

«А куда смотрела партия?»

«Скурвилась партия, сама и стала во главе развала, напели им в уши, что они могут стать богатыми, элитой, допущенной к управлению миром, надо только великий социальный эксперимент свернуть. Вот они и свернули, нах…

«Не верю. Этого не может быть!»!!!

«А ты загляни поглубже. Я — живой свидетель того, что происходило».

«Меченый?»

«Это уже был финал».

«Вот как, значит всё зашло так далеко? И спасти ничего было нельзя? И все промолчали? Почему?».

«Кольцов, это был финал, понимаешь, финал. А до финала страна успела прогнить, партия — разложиться, у людей всё это в печёнках сидело. Поэтому на распад СССР смотрели равнодушно. Верили, что чуть-чуть и наступит тебе счастье, все сразу же станем богатыми. Только чтобы один стал богатым, тысяча должна стать нищими — закон капитализма, да ещё в самой дикой его форме».

«И зачем мы тогда всё это делали, Михаил?»

Я опять подвис, слушая интеллигентный мат Кольцова, который иногда прерывался такими загибами, что требовалось всё это законспектировать. Но лист бумаги марать не хотелось от слова «совсем».

Я воспользовался этой паузой и заснул.

А наутро мне принесли целое постановление ВЦИК, в котором мне выделили путевку в дом отдыха «Красный лётчик», это учитывая моё трепетное отношение к авиации. «И вместо сердца — пламенный мотор». А что, отношение к летчикам Кольцов имеет, я в курсе. Вот и отдохну.

И вот третьего февраля я в Марфино. За квартирой присмотрит брат Боря, тем более, у него ключи были. Если он туда какую-то дамочку и приведёт, так это его личное дело, мы, Фридланды, до бабского полу весьма охочи. Правда, нонешняя держит Ефимова в ежовых рукавицах. Стоп! Не оговориться бы, да и минует нас чаша сия! И Ежова, и евонных рукавиц.

Марфино — бывшее большое поместье, принадлежавшее боярам Головиным, правда, владельцы этой большой территории с огромным парком и рекреационной зоной (простите за неизвестный пока еще термин) менялись, как перчатки! Кого только не видели поля у реки Уча! Орловы, Салтыковы, Голицыны, Панины. Эти люди — сама история Российской империи! Всё изменилось в начале этого века, когда в здесь поселились студенты сельскохозяйственной академии. Впрочем, после революции, имение оккупировали беспризорники. Тут была создана детская колония. Такое положение продолжалось до 1923 года, когда комплекс помещений в Марфино было решено перевести на баланс в санаторное управление, и до тридцатого года тут восстанавливали силы партийные и советские деятели, впрочем, простым трудящимся в это время тоже путевки перепадали. Затем довольно большой комплекс зданий передали военным, которые и организовали тут дом отдыха ВВС, с соответственным названием «Красный лётчик».

Довольно неожиданно встретил в доме отдыха механика Михаила Ивановича Голованова, с которым Кольцов участвовал в далеком двадцать шестом в беспримерном перелете Москва-Харьков-Севастополь-Анкара. Мы летели на самолете «Красная звезда». Вот как описывал Михаил сам аэроплан и некоторые моменты этого беспримерного на то время перелета:

«Впереди, отдельно — четко белеет в безлунной мгле „Красная звезда“. У нее вытянут стройный сухощавый фюзеляж, широкие, чуть скошенные вверх плоскости крыльев и крупный мотор, далеко выпирающий вперед. От просторного радиатора весь самолет еще больше приобретает облик большеголовости. Вся мощь этой летательной машины подобралась впереди, к мотору. Он словно перевешивает хрупкое поджарое тело самолета, его костлявый хвост. И меня неотвязно преследует картина: ударившись о воду, мотор с радиатором отламываются силой собственной тяжести, отлетают, как чубук от трубки, а седоки остаются на утлом, тощем селедочном хвосте…

Еще полчаса, мы прощаемся с морем. Летчик огибает берег Малой Азии, ища лазейку между тучами и остриями гор. Это тянется долго, мы уже потеряли город Инеболи, над которым должны были выйти. Если будем еще отодвигаться вправо, придется итти на Сан-Стефано… Нет, расщелина нашлась. Мы врываемся в нее, чтобы дальше итти над сушей. Прощай, старое Черное море! Мы сегодня второй раз лишили тебя невинности. Многие тысячи лет назад волосатый человек с обезьяньей челюстью впервые долгими днями превозмогал тебя на дубовом челноке. Сейчас, смотри, люди перешагнули тебя в сто двадцать минут, как лужу под ногами! Мы вытаскиваем новые карты. В них очень трудно разобраться. Хребты, долины, речки, все перепутано, железных дорог не видно, сравнить карту с местностью здесь — заковыристая штука. Голованов мечется, высчитывает курс, сует записки Межераупу, мне: „Ищите речку“. Ищу и нахожу внизу серебряную нитку, бегущую между двумя хребтами. Предлагаю ее Механику, он справляется с картой, отвергает. Где Кастамония? Где Ченгри? По нашим расчетам, летчик заблудился и ищет только хорошую площадку для спуска. Такие площадки попадаются все чаще, Межерауп, видимо, разборчив. Напряжение спадает. Пейзаж начинает утомлять, несмотря на дикую, живописную свою мощь. От холода хочется спать. Вдруг летчик оборачивается, впервые за весь путь, и смотрит на нас обоих с долгой иронической улыбкой. В самом деле, внизу под нами довольно большой город, разбросанный на холмах. Черепичные крыши, белые шоссе, трубы и бараки кирпичных заводов, вокзал, сеть рельсов. Кастамония? Влево мелькают шесты радиостанции и палатки аэродрома. Ангора!»

Голованов был почти одного со мной роста, только более щуплый, какой-то весь усохший. Я еще шёл с вещами в свой корпус, как он увидел меня, подбежал и мы крепко обнялись. А что по-вашему возникает между людьми, которые двенадцать часов в самолете летят через всю страну в далекую Турцию? Дружба!

— Миша! Привет!

— Привет, Михаил!

Мы еще раз крепко обнялись.

— Какими ты судьбами сюда?

— Да вот, дали отпуск, почти принудительный. Сказали, лучшего места для отдыха нет во всем Подмосковье.

— А я, Миша осиротел, ты же в курсе, что Пётр Христофорович разбился? А я был в командировке, знаешь, Миша, если бы я с ним летел, ничего бы не было, мы друг друга без слов понимали.

— Я знаю, что были плохие погодные условия, так ведь?

— Да, в районе Брянска был сильный туман, Петя, он в таких случаях часто искал окно вниз, чтобы поднырнуть под облачность и увидеть путь, а тут… не рассчитали они, выходил к земле, не рассчитал, зацепились за верхушки деревьев, погибли оба, и Межрауп, и конструктор Витя Писаренко.

— Писаренко, это летчик-испытатель?

— Витя еще и конструктор. Он две таких ласточки сделал! Красотки, а не машины! Вот только в серию они не пошли, а жаль. Ладно, Миша, устраивайся, давай, вечерком встретимся, Петю помянем, если ты не против.

— Обязательно помянем.

Я пришёл в своё корпус, меня поместили в двуместный номер, там оказался летчик где-то тридцати лет, среднего роста, с вытянутым, грубоватым лицом, тяжелой нижней челюстью и неожиданно задорной улыбкой.

— Командир Второй авиабригады, Смушкевич, Яков Владимирович.

— Летчик-наблюдатель, он же журналист Михаил Кольцов.

— А! «Хочу летать» — читал, конечно же читал! Это было здорово, журналист участвует в большом перелете. Здорово!

— Меня взяли потому что маленького роста и веса, решили, что вместо мешка картошки, как балласт подхожу.

— Давай просто Яша!

— Тогда просто Миша!

— По рукам!

— По рукам!

— Тебя сюда насколько законопатили? — поинтересовался будущий товарищ Дуглас.

— На четыре недели.

— А мне всего три дня тут отдыхать осталось, так что время познакомиться у нас ещё будет. Ну, как говориться, надо будет за знакомство.

— Ничего против не имею, я тут товарища встретил, Голованова Мишу, может быть, вечерком, на троих, Петю Межераупа помянем. — Согласен, Пётр Христофорович золотой человек был, пилот из лучших.

Сойтись со Смушкевичем поближе было для меня довольно важным делом: именно он будет руководить военно-воздушными силами Испанской республики, защищать Мадрид вместе со мной. Так что налаживать отношения было очень даже актуальной задачей. А тут так привалило, познакомиться заранее. С собой у меня было несколько экземпляров книги «Хочу летать», один из них и подарил Смушкевичу с автографом.

А вечером к нам в комнату заявился Голованов. Посидели втроём. Яков Вульфович тоже хорошо знал Межераупа, так что посидели, помянули, выпили, по чуть-чуть, две полулитровки на троих, это ведь совсем-совсем немного, я пил очень аккуратно, помнил, что меня крепко вырубило после «Московской особой». Но на этот раз употребление сего продукта прошло без особых последствий для моего уставшего организма.

А через три дня Смушкевич уехал, я почти на десять дней остался один в номере. За это время у меня и выработался план. Для начала постарался вспомнить самые громкие события этого, тридцать второго года. И самое страшное из них — голод, который поразит различные регионы страны, в том числе Украину. И этот пункт повестки я решил сделать основным. Что я мог сделать? Не так уж и мало, учитывая, что в моих руках был целый пул газет и журналов, объединенных в издательство. И еще небольшая армия корреспондентов, в самых разных уголках страны.

Из событий тридцать второго года я вспомнил о приходе в Германии к власти Гинденбурга в апреле месяце, покушение русского эмигранта на последнего президента Франции Думера, этим же летом должна произойти Чакская война между Парагваем и Боливией, она запомнилась тем, что русские генералы воевали в этой войне против немецких… и победили! В ноябре президентом США выберут Франклина Делано Рузвельта.

Ну что же, фактаж есть, от него начнем и отталкиваться!

Стоп! Вспомни, что были два важных события в самом СССР: это Вичугская всеобщая стачка, там бастовало более шестнадцати тысяч рабочих из-за того, что им стали урезать нормы на питание, карточки стали отоваривать как-то не так… надо туда заранее направить корреспондентов. Может быть, выехать самому. А еще примерно в тоже время был голодный бунт в Белоруссии. Как же там он назывался… Ага, дело было в Борисове, так назывался он Борисовский голодный бунт. Ну что же, учитывая еще и события на Украине… Теперь надо вспомнить причины голода и что было сделано и не сделано. И я погрузился в нелегкие размышления, но из всего этого стал вырисовываться хоть какой-то план. И возникло ощущение того, что до Испанских дел могу и не дожить!

Глава седьмая. Замечательный сосед

Подмосковье. Марфино. Дом отдыха «Красный лётчик». 18 февраля 1932 года.

Наверное, я всё-таки не слишком сильно нагрешил в своей прошлой жизни, раз мне судьба, во-первых, дала возможность десять дней побыть в полном одиночестве, за это время удалось многое сделать. Во-вторых, вы не поверите, кого же мне подселили потом! Это был новый начальник ЦАГИ, Николай Михайлович Харламов. Один из тех, кто станет «козлом отпущения» в деле по обвинению плохого состояния ВВС, вот только его вины в этом будет не более, чем у других.

Ему еще не исполнилось и сорока, но он уже участвовал в создании многих передовых советских самолетов. Это был талантливый инженер и очень неплохой организатор. Невысокий, плотный мужчина с приятным круглым лицом, обаятельной улыбкой и очень аккуратной прической. Он вообще был аккуратист, всегда гладко выбрит, подтянут, наглажен, в отутюженной форме, немногословен. И при этом чувствовалось, что имеешь дело с умным человеком, настоящим профессионалом своего дела.

Надо сказать, что общий язык мы нашли сразу же, тем более, что «Хочу летать» Харламов читал. Ушла еще одна книга в подарок — с собой брал полтора десятка экземпляров, это был последний. Книга с автографом автора, хороший презент. Надо будет у Экзюпери, когда он окажется в СССР выпросить для наших летчиков его «Ночной полёт». С автографами. И опять вспомнил о том, какой погром наши органы сделают в наших же ВВС, и не совсем эти чистки будут необоснованными. Но и вину высшего руководства, тасующего начальственные кадры со скоростью карточного шулера, тоже отбрасывать не стоит.

Сегодня с самого утра мы с Колей выбрались на лыжную прогулку. Места тут красоты необыкновенной. Трасса была проложена так, что выходила с территории дома отдыха и уходила вдоль берега реки Уча. Лыжня то несла нас вдоль берега, то ныряла в лесок, то взбиралась на небольшой холмик, то резко уходила вниз, кое-где были небольшие трамплинчики для особо рисковых. Мы вышли к отметке в пять километров, там была большая беседка, говорят, осталась еще с темных царских времен. Шесть мраморных колонн, красивая ограда, роскошный вид на речку, что еще надо, чтобы чуток передохнуть? Чай! Так чай там был! И именно для лыжников. Тут, в доме отдыха лыжи в зимнее время были чем-то вроде культовой программы для военлетов. И как раз место, чтобы перевести дух и с новыми силами в обратный путь. Пробежал пять километров — изволь, можешь отдохнуть в беседке, в удобном кресле. Закутавшись в плед, конечно же, да еще и горячий чай, настоянный на травах в твоём распоряжении. А еще душистый целебный мед с какой-то местной пасеки.

Мы расселись напротив друг друга, укутавшись так, что только носы торчали. Правда, как появился горячий напиток, так сразу из-под теплой ткани появились и другие органы наших организмов, и мы продолжили наш разговор, начатый перед лыжной прогулкой.

— Ну что, Миша, читал я твою записку про агитационный самолёт. Думаю, поддержку ты получишь, буду собирать группу под началом Антонова, всё равно тяжелыми машинами именно он занимается, ему и карты в руки, меня только смущает требования к взлету, точнее к короткой полосе для разбега. Понимаю, что самолет должен приземляться и стартовать с неприспособленных площадок… Понимаю. Но всё равно, считать надо, Миша, считать.

— Коля, ты инженер, тебе и карты в руки. Я так, с боку смотрю, вот только никак не могу понять, делаем вроде неплохие самолеты, летают же! И всё-таки отстаём, Коля, отстаём!

— Ну не так уж и отстаём, верно? Или что-то такое подскажешь? Ты же по миру катаешься, глаз у тебя острый, особенно когда ты в очках! А язык острый и без очков!

Посмеялись. Мы с Харламовым на «ты» сразу же перешли, как познакомились. Контактный товарищ. Без закидонов. Чем-то он мне показался симпатичным.

— Хотя, — тут мой собеседник на пару секунд задумался, а я продолжил:

— Понимаешь, Коля, скажу так — у нас планер создать есть кому, вот, Бартини, Туполев, Петляков, Лавочкин, Поликарпов. Есть кадры, есть самородки. А вот стратегии на мой взгляд нет, и представления, какие именно сейчас самолеты нам нужны, тоже нет. Ко второму мы ещё вернёмся, а вот главная проблема нашей авиации — это моторы! Своей школы мотористов нет! Вот беда! Если что-то толковое делаем, так это реплики иностранных двигателей, лицензии покупаем, это правильно, раз своего нет! Но это правильно в тактическом плане, чтобы здесь и сейчас, а в стратегическом…

— Так мы и хотим, чтобы наши инженеры научились, пока на чужих моторах, потом начнут и свои изобретать.

— А тут вторая проблема сразу же к тебе на карандаш: изобретать начнут, а вот довести их до ума — будет трудно, а всё потому, что совершенно нет технологов! К каждому коллективу инженеров нужны технологи, которые смогут довести мотор до того, чтобы это были не единичные экземпляры ручной сборки, а технологически совершенные изделия, которые можно будет в серии запускать! Скажешь, нет у нас Массачусетского Технологического. Правильно скажешь! Надо правильно задачу поставить, тогда и появятся.

— Ну вот, а ты говоришь, нам надо и мотористов, и технологов, и материалы новые… Проблем больше, чем решений.

— Ну, кое-что могу подсказать! Пратт и Уитни. Фредерик Брант Ретшлер. Поговаривают, что корпорация ищет возможности для расширения деятельности. Делают очень неплохие моторы. Интересно и то, что они имеют очень сильную группу по винтам, одну из лучших в мире. В США сейчас самый разгар экономического кризиса, можно попробовать. Только надо бы к этому делу наши органы поднапрячь, может быть, что-то смогут нарыть. Сделать сотрудничество с этими ребятами вкуснее. У них надо поучиться!

— Хм, серьезный вопрос, даже не знаю, на кого надо выйти с этим. Подумаю. И вообще-то мы по моторам больше с немцами и британцами работали. Микулин всё-таки в принципе неплохие разработки даёт, правда, внедрение их — та еще морока.

— Вот! А скажи мне, Коля, почему у нас не ведутся разработки транспортной военной авиации? Не нужна? Совсем не нужна? Почему не нужна? Мы строим истребители и бомбардировщики. Вроде бы хорошо! Хочешь, скажу, какое у меня видение, как будет развиваться авиация и что нужно будет военным?

— Интересно, Миша, что может сказать непрофессионал, мне аж так захотелось узнать, что холод не замечаю! Давай еще по чайку?

В этот раз ромашки не пожалели, душистый получился, на славу! Пока пили чай, Харламов внимательно так меня рассматривал. Как Левенгук вошь под микроскопом.

— В общем так, Коля. Истребители рано или поздно, но перейдут на монопланы, которые дают больше скорость, скоростью будут бить маневренность. У нас тут хорошие машины смогут спроектировать Лавочкин, Поликарпов, впрочем, чего я тебе имена подсказываю, ты же в курсе. Бомбардировщики. Коля, у них у всех одна проблема — точность бомбометания. Например, создаем мы скоростной фронтовой бомбардировщик, который стремительно прорывается через ПВО, а точность бомбометания десять процентов, в лучшем случае, это же фигня! Про высотные тяжелые вообще не говорю. Только расход взрывчатки, действие по крупным объектам. Чтобы ошибка в плюс-минус лапоть не была критичной.

— Есть такая проблема! И что, не бомбить? — тон Харламова был предельно ироничным.

— Бомбить! Обязательно бомбить! Только точно! А для этого есть два пути: создание механического вычислителя, который улучшит точность бомбометания, я слышал, в Британии над таким задумались, правда, сделали или нет — не знаю, а вот второй путь более реальный: скоростной бомбардировщик, который кидает бомбы с пикирования. При этом летчик «прицеливается» самим самолетом, поэтому и точность получается очень даже.

— Но в таком случае перегрузки возникают. Ладно, Миша, это же несерьезно! Можно самолет от такого маневра угробить!

— Можно! А можно и придумать, как его из пикирования выводить автоматически, чтобы без летчика, на всякий пожарный!

— Фантаст ты, Миша, писатель одним словом! Пусть и хороший, но всё-таки фантаст.

— Хорошо, тогда еще немного о фантастике в самолетостроении: самолет поддержки пехоты или штурмовик. Хорошая скорость, грузоподъемность и бронирование. Летающий танк. Бомбы, ракеты, пушки и пулеметы и всё это бьёт по укреплениям врага! Прообраз — Лебедь XII, самолет-боевик. Вот только главной его особенностью будет именно мощная защита, потому что действовать будет при сильном противодействии противника.

— И кто сможет такую крепость создать? Яковлев?

— Ильюшин сможет, наверное, Таиров.

— Ну, интересная мысль, правда, при наличии легкого и тяжелого бомбардировщика… в прочем, военные скажут — сделаем. А пока что сомнительная идея.

— Всегда так. А вот вертикальный взлет автожир, например. Ему бы мощность прибавить, пусть тот же Камов сообразит такой аппарат, чтобы мог несколько человек, например, в тыл врага забросить со всем оружием. Кстати, транспортные самолеты для десантирования на парашютах — вот та фантастика, что очень скоро станет реальностью! А у нас в транспортной авиации кот не валялся. До того дойдет, что будем их по лицензии делать!

— Насколько я понимаю, подъемная тяга автожира напрямую зависит от мощности, движка, в общем, возвращаемся к той же проблеме.

— Где вместо сердца пламенный мотор! — на эту шутку Харламов улыбнулся, но как-то не слишком весело. А проблема авиадвигателей станет очень остро, особенно в первые дни войны, и только лишь КБ Микулина эту проблему не вытянет. Наш разговор прервала группа из трёх лыжников, которые ворвались в беседку, где сразу стало тесно, весело и шумно.

— А это наши пилоты-испытатели, лучшие из лучших, знакомьтесь! Писатель и летчик-наблюдатель Михаил Кольцов, участник перелета Москва-Анкара. Михаил Громов, летчик-испытатель, перелет Москва-Пекин-Токио, Бенедикт Бухгольц, летчик-испытатель, первый в мире разработал выход гидросамолета из штопора!

— А это мой ученик, Коля Благин, хороший парень, горячий только слишком, — это Громов указывает мне на влетевшего в беседку третьим симпатичного молодого парня.

Что я чувствовал, когда пожимал руку человеку, который в ближайшем будущем станет причиной гибели не только самолета моей мечты «Максима Горький», о создании которого мы так недавно беседовали с Харламовым, но еще и нескольких десятков людей, в том числе детей, которых возьмут в тот злосчастный полет? Да почти ничего. Передо мной стоял и тяжело дышал…

Обычный парень, с приятным, располагающим к себе лицом. Говорят, что отличный пилот. Из дворянской семьи. Получил великолепное образование, может быть, именно из-за своего происхождения и старался быть на виду, лучшим из лучших. И лихачил, да, было такое. Тот же Чкалов, тот еще воздушный хулиган, они одной примерно породы, хотя и разного происхождения, что доказывает только одно: происхождение имеет весьма относительное влияние на человека, важнее всего его личные качества. Но зарубку я себе сделал, никаким образом к полетам рядом с агитационным самолетом Благина не подпускать. Говорили, что его исполнить фигуры высшего пилотажа в тот день упросили киношники, которым были нужны эффектные красивые кадры, не знаю, помню точно, что был приказ никаких выкрутасов рядом с самолетом-гигантом не делать. Ну, надеюсь, что теперь этой трагедии не будет.

А вот почему я ничего про Бухгольца не помнил? Тем более Бенедикта… Непонятно? Ночью напрягся. Вспомнил. Этот пилот испытывал именно гидросамолеты. Он погибнет при перегоне Савойи S55P по маршруту Севастополь — остров Врангеля. Где-то читал, что вылетит на неисправном аэроплане, потребует произвести ремонт, там будет грозный приказ от Куйбышева — срочно перегнать машину на Север и точка! Вот и вылетит на ненадежной машине. Потерпит катастрофу где-то в районе Сталинграда. Что-то я об этом читал, кажется, в разделе о невыясненных причинах катастрофы. Так и не смогут определить, почему самолет разбился, хотя из экипажа кто-то выживет, кажется, штурман со смешной фамилией Падалко. Факт, я тогда еще заметил, что человека с такой фамилией брать в экипаж — дело рискованное. Глупая шутка, согласен. А ведь произойдет эта трагедия в тридцать третьем. Точно.

За обедом удалось подсесть к столику с новыми знакомыми, и я немного разговорил Бухгольца, оказалось, он еще и авиаконструктор, придумал самолет-лимузин. Это в котором в кабине два пассажирских кресла были установлены друг к другу лицом. В общем, наша беседа вылилась в небольшое интервью, тем более, что было что Бене рассказать: и о том, как он спасся на парашюте, когда самолет П-2 Поликарпова на высоте 1200 метров потерял крыло. Выпрыгнул, аэроплан упал на аэродром — и вдребезги разбился, даже мотор по кусочкам по всей площадке собирали, а летчик благополучно повис в на дереве. По смешному совпадению, это был сад клуба «Авиаработник». А потом были испытания истребителя из Бутырки, И-5, созданного в ЦКБ-39 ОГПУ имени В. Р. Менжинского Поликарповым и Григоровичем. И пять вынужденных посадок, и награда от ОГПУ — пистолет Маузер и личный лимузин. При этом Бухгольц был в этой «шарашке» вольнонаемным летчиком-испытателем. Хорошо так поговорили. Не удержался, под самый конец беседы попросил его никогда не вылетать на неисправном самолете, даже если есть строгий окрик большого начальника. Не знаю, сработает это, или нет. Но чем меньше места для начальственной дурости, тем, наверняка, лучше для людей, в том числе летчиков-испытателей.

Через три дня я снова остался в одиночестве — небольшой отпуск у Харламова закончился, как закончились и сроки пребывания в доме отдыха компании летчиков-испытателей, с которыми я проводил тоже достаточно много времени. А уже первого числа марта месяца я покинул такой понравившийся мне дом отдыха. Впереди — трудовые будни. В этот день мне удалось «поручкаться» еще с одной легендарной личностью: самим Валерием Чкаловым. Его заселили в мой номер, вот только я уже выселялся, так что даже на интервью времени не было, но договорились встретиться и поговорить. Тем более, что мне было интересно узнать об испытаниях советского авианосца — самолета-бомбардировщика, несущего на себе несколько истребителей. Насколько я знал, при ударах по важному мосту в Румынии (по нему проходил нефтепровод в Констанцу) в самом начале войны именно эти машины добьются попаданий, но вот подробностей не помнил. Хоть ты меня убей.

И, самое главное, я начал! Осознавая все риски и все возможные плюсы и минусы, я осознано решил что-то изменить уже в этом, тридцать втором году. Мне кажется, что что-то изменить было возможно.

Интерлюдия

Кремль. Кабинет Сталина.

Самое пристальное внимание он всегда уделял людям. Кадры решают всё… короля делает свита — истины старые, но рабочие. От твоего окружения зависит очень многое. А в руках его был очень удобный инструмент: телефон. Иногда он звонил простым людям, чтобы узнать, как они живут, чаще звонил непростым людям, которые вызывали у него интерес, не всегда для того, чтобы дать какое-то задание, чаще всего без повода, просто так. Почему он позвонил Кольцову? Узнал о том, что молодой талантливый журналист заболел, причем довольно серьезно, вот и решил поддержать — морально, да и путевку дать, пусть отдохнёт. Иногда это крайне необходимо. Но не умеет Михаил отдыхать, нарушил все его запреты. Вот, доставили его рукопись. Написано «лично товарищу Сталину». Никто не вскрывал. Рукопись небольшая, интересно. Аккуратно вскрыл конверт. Надпись на первой странице его неприятно царапнула. «Михаил Кольцов. Голод. (сказание тридцать второго года)». Иосиф Виссарионович посмотрел на рукопись, как будто увидел перед собой ядовитую змею, с каким-то чувством отвращения, но открыл первую страницу и пока не дочитал до последней фразы, которая совершенно поразила его, остановиться не мог.

Глава восьмая. Интервью

Москва. Кремль. 7 марта 1932 года.

Если бы только кто-нибудь знал, чего мне стоил этот разговор! Знал бы заранее, что меня ждёт, памперс бы одел! Впрочем, их еще не изобрели. Так что пришлось обойтись так как-нибудь.

— Ты, щенок, шени дедас! Какого лысого к моей жэне лезешь!

Пожалуй, из этого монолога вождя только эти две фразы цензура пропустит. Остальные лучше не печатать. Почему я так рисковал? Да потому что на календаре уже март месяц! Я был уверен, что меня вызовут сразу, как прочитают мою рукопись. Обычно я свои статьи надиктовывал. Для этого у меня и секретарь имеется. Чаще всего я любил выдавать фразы на ходу, мне (Кольцову) так лучше думается. Метался по комнате подобно тигру в клетке и рожал статьи, стараясь, чтобы каждое слово било точно в цель. Но для этой работы я воспользовался своим верным помощником, полученным в редакции «Правды» в незапамятные времена.

Это была пишущая машинка «Ундервуд». Настоящая, дореволюционная. Я любил ее за очень мягкий ход и какой-то необычайно выпуклый шрифт, настолько приятный писательскому глазу, что оторваться от написанного (точнее, напечатанного) текста было сложно. Какое-то нечеловеческое соответствие внешнего вида и функционала.

Конечно, буквы были перепаяны в полном соответствии с новым алфавитом, ну да чего уж там. В общем, создал я рукопись в единственном экземпляре. И напрячь мозговую мышцу пришлось еще как! А еще руки! Конечно, это не привычная мне клава моего ноута, но общие черты всё-таки имеются. Вот только нельзя текст откатить назад и внести исправления. Эх! Полцарства отдал бы за нормальный копм с принтером. Но мы имеем только фигвам… народную индейскую избу или же Ундервуд!

Ждал я приглашения, ждал, и понял, что пока что не дождусь. И решил это дело немного подтолкнуть. Понимал ли я, что хожу по краю пропасти, и что меня могут и закопать, даже не дав слова сказать в своё оправдание? Конечно. Мне показалось, что этот риск оправдан.

Пятого марта я уговорил слушательницу Промакадемии Надежду Аллилуеву дать небольшое интервью. Седьмого я уже был в кабинете Сталина. Какая тут связь? Ага! Угадайте с трёх раз! Понимал ли я, какой может быть реакция Иосифа Джугашвили? Конечно же, понимал. Любой! Причём не самой для меня благоприятной в любом случае, в тоже время, я понимал и то, что просто игнорировать Михаила Кольцова у Сталина уже не получится. Так и вышло. Как я сумел договориться по поводу интервью? В этом мне помогла Полина Жемчужина, она же Перл Соломоновна Карповская, жена председателя Совнаркома Вячеслава Молотова, фактически, первая леди СССР по статусу. В это время она была близкой подругой Надежды, так что договориться получилось довольно просто.

В здание Промакадемии на Басманной улице, 20 я прибыл примерно за полчаса до оговоренного времени. Было такое опасение, что мне не дадут встретиться с Аллилуевой. Наверное, я всё-таки переоценил сталинские спецслужбы. Хорошо, что мне, как руководителю серьезного газетно-журнального объединения кроме личного секретаря положен был и служебный автомобиль. Это очень облегчало жизнь, особенно в Москве. Искомая интервьюируемая нашлась на третьем этаже учебного заведения, которое, несмотря на то, что имело высокий статус академии на самом деле было чем-то вроде техникума, дававшего образование чуть-чуть выше общего среднего. Но для руководителей советских предприятий это тоже было крайне необходимо, большинство из них ничего кроме правильной анкеты в своем багаже не имели. Надежда стояла у окна, рядом с ней была невысокая худенькая женщина, и они довольно живо что-то обсуждали. В коридоре было довольно людно, и я смог подойти незамеченным.

— Он тебя не ценит! Ты должна доказать ему, что ты не просто жена, а ты настоящий товарищ! Он же наш вождь, первый человек в партии! На тебе такая ответственность, Надя! Только став с ним на одну ступеньку, ты сможешь доказать, что нужна ему! Иначе он тебя отвергнет, неужели тебе это не ясно?

Говорящая эти слова даже не говорила, а шипела, и Надежда слушала её, как будто была загипнотизирована чем-то… или кем-то? Кажется, я знаю, кто с ней рядом. Это должно быть Дора Моисеевна Хазан, она же Андреева, жена одного их членов Политбюро, Андрея Андреевича Андреева. Они учились вместе: кремлевские жёны в Промакадемии.

Когда я подошел почти что вплотную, Дора замолчала, но смотрела она на меня, как на врага, правда, мелькнула лысая голова, которая мне кого-то напоминала, вот только кого?

— Дора, извини, мне нужно с тобой поговорить.

Опс, блин, так это же Никита Сергеевич! Стоп! Так ведь именно отсюда и пошла его карьера! Хм. Мне кажется, что надо бы этот шарик тормознуть, чтобы он не наделал делов. Даже закончить это весьма условное учебное заведение оказался неспособен! Нет, не дурак, но вот сволочь редкостная. С какой точки зрения на него не смотреть. Впрочем, сейчас мне не до него.

— Надежда Сергеевна, я Михаил Кольцов из «Правды», мне хотелось бы побеседовать с вами.

* * *

— Ты, щенок, шени дедас! Какого лысого к моей жэне лезешь!

Стою перед Сталиным, картина: нашкодивший первоклассник и директор школы. Сталин чуть ниже среднего роста, но чуть выше меня, это даёт ему возможность говорить со мной свысока не только в психологическом, но и физическом планах, он давит на меня, давит жёстко, не выбирая слова, этакий мощный эмоциональный выброс. Мне бы съёжиться, окуклиться и не отсвечивать, но уже не получиться.

— Товарищ Сталин, вы же не для этого меня вызвали, чтобы узнать об интервью с товарищем Аллилуевой. Поэтому давайте не будем терять время, а перейдём к тому, что вас действительно интересует, а к этой беседе мы с вами вернемся после этого. Если будет время.

Обнаглевший журналюга? Да нет, просто надо было переждать эмоциональную бурю, теперь меня выслушают, хотя я не уверен, что выслушают без раздражения. Иосиф Виссарионович раздраженно хмыкнул, но не сказал мне ничего, а стал делать то, что помогало ему взять паузу и изменить тон разговора. Он стал набивать трубку, доставая табак из черного кисета. Я молча стоял, присесть мне никто не предлагал, а сам я не решался, поэтому картина «школьник — директор» оставалась актуальной, вот только настроение директора изменилось. Сталин закурил, задумавшись, стал смотреть в окно. Потом указал мне трубкой на стул. Я осторожно присел. Да, я пережил несколько очень неприятных минут. И только выбив, и вычистив трубку, он спросил:

— Почему в самом конце книги ты написал: «Тем не менее, Троцкого надо убить»?

— Потому что время для этого уже наступило, товарищ Сталин. 24 апреля прошлого года Троцкий направил в адрес ЦК ВКП(б) письмо, которое потом опубликовал в своем «Бюллетене оппозиции». Сейчас он — единственная сила, которая может уничтожить советскую власть, потому что имеет множество сторонников, особенно внутри страны. Поводом для письма стала демократическая революция в Испании, которая серьезно изменяет политическую карту Европы, вполне естественное желание Льва подмять под себя испанских коммунистов. И у него есть для этого все предпосылки.

— Не понимаю. Во втором номере журнала «Огонёк» была опубликована статья «День Троцкого». Это очень хвалебная статья, помните, мы говорили о ней, товарищ Кольцов.

— Публикация этой статьи, написанной Яковом Блюмкиным, помогла мне определиться с тем, насколько на самом деле опасен Троцкий и его сторонники.

— Вот как?

Особой уверенности, что мой ответ произвёл на Сталина положительный эффект, не было. Иосиф Виссарионович всегда отличался не самым доверчивым характером, мягко так говоря.

— А вот это тогда как понимать?

Он открывает блокнот, в котором выписаны какие-то строки и начинает читать:

«Солдаты свергли Николая, своего знакомого. Свергли Керенского, своего. А поставили себе — чужого интернационального человека с пустыми глазами и трагическим клочком на подбородке.

Они любят Троцкого. И его глаза. И его голос — пронзительный, скрипучий, скребущий гвоздем по стеклу.

Когда Троцкий говорит, это вулкан, изрыгающий ледяные глыбы. Это Анатома, пришедший мириться с людьми. Что он им, умный, отважно-находчивый еврей, этим славянам, неожиданно сырым, лесным, скифам?

Чужое — дорого. Они верят Троцкому. Он им нужен. Он даст хлеба и мир».

— Это тоже Блюмкин написал, да?

— Нет, товарищ Сталин, это написал Михаил Кольцов. И от своих слов отказываться не собираюсь.

— Вот как? Тогда почему Троцкого надо убить?

Ну что же, не поверил, да и я сам бы не поверил. Набираю воздуха, смелости, выдаю:

— Проанализировав все процессы, которые происходят сейчас в стране я пришёл к выводу, что вы, товарищ Сталин, возглавили то направление в партии, которое я условно, про себя, назвал «государственниками». Это люди, которые сделали ставку на построение справедливого социалистического государства в одной стране и не ставят вопрос о мировой революции во главу угла. Вам противостоит группа старых революционеров, мечтающих о мировом пожаре, и это для них суперцель, смысл их существования, мечта. И ради неё они готовы пожертвовать страной, всем и всеми. Только ради мировой революции. И позиция государственников мне намного ближе. Троцкий — лидер тех коминтерновцев, тех левых, которые мечтают о революции ради революции, но само по себе это не хорошо и не плохо. Цель — красивая, но недостижимая. Есть два фактора, которые становятся критическими.

Я сделал небольшую паузу, в горле пересохло. Сталин не перебивал меня, давая выговориться, кивком головы указал на графин с водой, я налил примерно половину стакана и залпом осушил его. После чего продолжил:

— Первый фактор — Лев Бронштейн, он же Троцкий — весьма харизматичная личность, талантливый журналист, превосходный оратор, в этом деле даже лучше Ленина, умеет увлечь людей и обладает серьезными организационными навыками. Умеет полностью менять свою позицию в зависимости от обстановки. Хитер, высокомерен, старается пользоваться слабостями людей. И всё это не настолько уникальные черты характера, уникально опасным его делает близость к серьезным финансовым кругам, воротилам, которые профинансировали и вхождение Троцкого в партию большевиков, да и в деле Октябрьского переворота помогли материально, так как были заинтересованы в развале Российской империи. И ваша роль в том, что удалось сохранить страну, пусть и с потерями, но Россия не распалась на десятки условно независимых образований, каждое из которых именовало бы себя государством. Если бы Троцкий остался у власти, возглавил бы страну — очень скоро мы оказались снова ввязаны в какую-то авантюру, которая могла привести страну к исчезновению.

— Почему ты так решил? — Сталин встаёт, снова начинает набивать трубку, жестом разрешая мне продолжать…

И Шахерезада продолжила дозволенные речи…

— Потому что вы, товарищ Сталин, делаете ставку на новую партийную бюрократию, на молодых людей, которые не были связаны со старыми большевиками, ленинской гвардией. Большая часть этой гвардии как раз те самые коминтерновцы, которые грезят мировой революцией. Для построения нового социалистического государства они почти что бесполезны, даже опасны. Вы же вырастили ту большевистскую элиту, которая будет поддерживать именно построение государства, в котором они будут иметь власть. Вы стараетесь перехватить управление Коминтерном, при этом вас не устраивает, что ВКП(б) имеет фактически подчиненное положение перед этим органом.

— Да, надумал ты себе такого Сталина, товарищ Кольцов. Даже интересно, почему ты считаешь, что товарищ Сталин похерил заветы товарища Ленина по поводу этой самой мировой революции? А?

— А кто сказал, что слова товарища Ленина — это догма, истина в последней инстанции? — я опять рисковал, но риск был оправданным. — Например, в национальном вопросе, я считаю, что позиция товарища Сталина была правильной, позиция же Ленина — ошибочной.

— Вот как, но ведь партия выбрала именно ленинскую программу в национальном вопросе, после чего и был создан Советский Союз. Так в чём Ленин был не прав?

А тут голос вождя выдал заинтересованность. Искреннюю.

— В тактическом плане, на краткосрочную перспективу план Ленина сработал, он оказался прав. Эта позиция дала возможность найти компромисс с национальными элитами, примирить национальные окраины, создать у них видимость независимости в общем строю. Но в далёкой перспективе — это рост националистических тенденций, угроза сепаратизма национальных окраин. И эти группы национальных элит проще будет перекупить нашим врагам, товарищ Сталин. В этой перспективе ваша позиция была верной. Потому что исключала центробежные тенденции в государстве, или делала их намного слабее.

— И потому что товарищ Сталин прав, Троцкого надо убить?

— Потому что троцкисты могут развалить нашу страну, и вы сами видите эту возможность. При этом крайне важно, чтобы эта смерть выглядела естественной. Никаких выстрелов из-за угла или ударов ледорубом по голове. Есть же возможность, ее надо и использовать. И специалисты есть соответствующие.

— На что вы намекаете, товарищ Кольцов?

— На «Специальный кабинет» профессора Казакова при Всесоюзном институте биохимии.

— Вот как, для редактора газеты «Правда» вы слишком хорошо осведомлены, товарищ Кольцов.

— Есть такое, товарищ Сталин. Вот только… совершенно неправильно, что такая серьезная лаборатория находится в ведении института биохимии даже под надзором органов безопасности. Разработки должны вестись под таким строгим контролем, не говоря о выдаче препаратов. В общем, тут даже только на НКВД нельзя полагаться.

— Даже так? Интересная мысль. Я обдумаю её на досуге. И всё-таки, почему Троцкого надо устранить именно таким образом?

— Вопрос идёт о двух вещах: организационном наследстве Троцкого (той же «международной левой оппозиции») и о финансовых потоках, которые идут через него на его организацию и, частично, на Коминтерн. Ведь кто барышню платит, тот её и танцует. Очень важно перехватить управление этими структурами, но для этого сам Лев революции должен сдохнуть от болячки, а не от руки убийцы. И третий аргумент: это имидж СССР, говоря другими словами, та картинка, которую обыватель видит перед глазами, когда говорит или читает «СССР», уже сейчас тем же Троцким, как и всей буржуазной пропагандой создаётся образ жестокого тирана и деспота, ваш образ, товарищ Сталин. Это важный пропагандистский прием: понимаете, мировая буржуазия проиграла пропагандистскую кампанию против первого социалистического государства, особенно благодаря социальным программам, которые мы впервые проводим в жизнь. Но это же удар по их кошельку! Капиталист стоит перед выбором: социальные революции у себя в странах или уступки пролетариату, социальные гарантии, которые выливаются в уменьшение доходов, бьют по их самому дорогому — кошельку! Но если нельзя опорочить систему, надо начинать с того, чтобы опорочить ее вождей. Создать жупел, образ коварного врага. Азиатского тирана.

— Вот как? Но я ведь не еврей, кровь младенцев не употребляю!

Ну что же, это была довольно грубая, но всё-таки шутка, значит, гроза прошла. Меня слушают. И это уже очень много, намного больше, чем я мог бы надеяться!

— Надо будет, они докажут, что вы еврей, товарищ Сталин. Сейчас СССР популярна, идеи коммунизма и социализма тоже популярны, особенно у элит западных стран, это дает нашей разведке уникальные возможности. И не только получение шпионов, но и агентов влияния. А вот очень агрессивные действия, терроризм идут нам в минус. Поэтому каждую такую акцию надо проводить очень аккуратно.

— Хорошо, товарищ Кольцов, по этой фразе мы выяснили твоё мнение. А что ты скажешь по поводу вот этой рукописи? Всей, кроме последней фразы, которую ты бессовестно скатал у Катона!

Глава девятая. Голод и точка

Москва. Кремль. 7 марта 1932 года.

То, что Иосиф Виссарионович получил образование в семинарии, ни о чём не говорило — это факт. Сталин умел учиться! Это тоже факт! И еще он имел очень цепкую память, позволяющую ему работать с очень большими объемами информации и делать это достаточно энергично. Поэтому его укол по поводу Катона я воспринял как должное. Ну, немного сплагиатил, не без того. Покажите мне писателя, который бы совсем-совсем ничего не позаимствовал, да четверть мировой литературы — это сказка про Золушку, рассказанная на иной лад!

— Товарищ Сталин! Вы знаете, что несколько дней я пребывал без сознания. Так получилось, что я стал получать информацию. Это не было сном. Это были развернутые картинки, что-то похожее на фильмы, вот только этот поток был настолько мощным, что мозг не выдержал! Сначала я решил, что это всё было бредом, инфекция, высокая температура, чёрт его знает что еще… Потом я вроде как вынырнул из этого состояния, но в тот же день эти картинки повторились. На этот раз я очнулся уже в больнице. И у меня было время проанализировать полученные данные. И чем больше я анализировал, тем страшнее мне становилось.

— Что, в медиумы подался, главный редактор советских газет и журналов, в предсказатели переродился или юродивые, так вроде по национальности не положено.

В голосе вождя было столько иронии, что я понял, что мне не поверили ни на миллиграмм. Но отступать уже было некуда. Я-то знал, что НКВД, да и сам Иосиф Виссарионович к мистике если не привержены, то всё-таки их не отрицают. Да, если вы заметили, я ни разу не называл его по имени-отчеству. Хорошо знал, что обращаться необходимо именно «товарищ Сталин», называть его Виссарионом Иосифовичем могут только ограниченное количество близких друзей и соратников, а уж Кобой, партийным псевдонимом — вообще единицы.

— Критерий истины — опыт, товарищ Сталин. Вот я и решил кое-что проверить. Вы ведь видели, что письмо с рукописью было отправлено 14 февраля этого года. И не могли не обратить внимание на то, что некоторые события, перечисленные в предисловии, уже произошли.

— А почему тут перечислены только события за рубежами СССР? — всё так же иронично.

— Для чистоты эксперимента, товарищ Сталин. Ту только те события, на которые у меня нет влияния и которые я лично не мог спровоцировать.

1. 27 февраля начнётся антиправительственный правый мятеж в Финляндии, который уже 6 марта будет подавлен.

2. 1 марта появится Великая Маньчжурская империя — марионеточное государство под фактическим управлением Японии.

3. 7 марта — расстрел рабочих в Детройте.

Эти три события уже произошли, ведь так? Впрочем, о расстреле рабочих сообщение придет только поутру.

— Возникновение Маньчжурской империи вполне предсказуемое событие, тем более, для вас, товарищ Кольцов, вот о мятеже в Финляндии интересно, да. Но вот дальше.

4. В апреле на выборах в Германии победит Гинденбург.

5. В мае русский эмигрант убьёт президента Франции Думера, а премьер-министр Японии погибнет в результате переворота, устроенного морскими офицерами, а Дольфус станет канцлером Австрии.

6. Июнь — на выборах во Франции победит левый блок, в Чили произойдет левый переворот, начнется война между Боливией и Парагваем.

Ладно, там еще несколько пунктов, неважно. И события довольно знаковые, имеющие свое значение, вот только почему вы подчеркнули войну между Боливией и Парагваем? Что в этом событии такое знаковое?

— Интересное в этом событии то, что за Боливию будут воевать немецкие военные специалисты, а за Парагвай — русские, белоэмигранты. Война продлиться три года и русские окажутся сильнее. Хотя позиции Парагвая изначально намного слабее.

— Вот как. Хм.

— Дело в том, что там не хватает еще одной странички. Я не успел ее нарисовать, вот она.

Достаю и выкладываю Главный Козырь Любого Попаданца в СССР. Откуда он у меня? А форум? Любой попаданец, готовый провалиться в прошлое должен знать координаты залежей стратегических полезных ископаемых в СССР. Я воспринимал это как шутку, ну это и была такая шутка, у нас даже конкурс проводился, на знание этих самых координат. Я был во второй пятерке, призовое место было не моим, но… Моя обновленная Михаилом Кольцовым память вытащила на свет божий ого-го-го-го сколько ценнейшей информации!

— Что это?

— Это второй информационный бонус. Тут указаны главные месторождения полезных ископаемых СССР, которые очень пригодятся советской власти. У многих указаны координаты. Там не только нефть, газ, но и алюминий, золото, титан, платина, вольфрам, марганец, никель, наконец, алмазы.

— Алмазы?

— Вот, Якутия, координаты указаны достаточно точно, месторождения богатые.

— Хм. Понимаешь, сколько надо потратить народных денег, чтобы всё это проверить?

— А вы подумайте, товарищ Сталин, сколько народных денег можно сэкономить, если мы не будем искать черную кошку в черной комнате, когда ее там нет, а получим подсказку, которая поможет выйти непосредственно на неразведанные места с полезными ископаемыми?

— Может быть, товарищ Кольцов и в Бога верит? — но иронии в голосе Сталина поменьше, всё-таки такой козырь, вещь непробиваемая. А выгоды от этой сверхсекретной информации…

— Товарищ Сталин, но мы-то с вами знаем, что он существует.

Какого у меня это вырвалось? Зарвался ты, Миша, зарвался. Вот сейчас тебе и прилетит! Но, как ни странно, Иосиф Виссарионович задумался, второй раз за весь разговор стал набивать трубку и закурил. На этот раз он курил неспешно, медленно прохаживаясь по кабинету. Потом нажал кнопку, в кабинет зашел его несменный секретарь Поскрёбышев.

— Отмени на сегодня встречи. Перенеси. Все перенеси. А нам чаю сюда.

— Этого не может быть, чтобы на Украине советская власть допустила массовую смерть людей от голода!

— Советская власть не может этого допустить, а вы уверены, товарищ Сталин, что на Украине именно советская власть? Это вы напишите Косиору:

«Тов. Косиор! Обязательно прочтите предложенные материалы[1]. Если судить по материалам, похоже на то, что в некоторых пунктах УССР советская власть перестала существовать. Неужели это верно? Неужели так плохо дело с деревней на Украине? Где органы ГПУ, что они делают? Может быть, проверили бы это дело и сообщили бы в ЦК ВКП о принятых мерах?

Привет.

И. Сталин».

— Что, про это письмо тоже приснилось?

— Привиделось, товарищ Сталин, это похоже, всё-таки не сны, а видения.

— Приведение у нас ты, Михаил Кольцов… — буркнул и запыхтел трубкой.

— Товарищ Сталин, в апреле этого года, а осталось всего-то ничего, произойдут два события в СССР, которые описаны у меня в этой книге, пусть и кратко: это стачка в Вичуге, когда от десяти до шестнадцати тысяч рабочих вышли на протест против снижения норм выдачи по продовольственным карточкам, в первую очередь, на хлеб. В ходе этого бунта, который вы назовете вторым Кронштадтом, будут громить оборудование, избивать комсомольцев и коммунистов, произойдет захват милиции и ОГПУ, придется идти на экономические уступки и увольнять местное руководство. Так вот, мы направили в Вичугу и Ивановский промышленный район корреспондентов «Правды». Извините, товарищ Сталин, я направил туда корреспондентов «Правды».

Я заметил, как на лице вождя мелькнула довольная улыбочка, следовательно, моя поправка, где я беру на себя ответственность, ему понравилась.

— Значит вы, товарищ Кольцов рискнули нарушить рекомендации врачей и приказ партии отдыхать и восстанавливать своё здоровье? — но никакой угрозы в его вопросе не было.

— Товарищ Сталин, ситуация в стране критическая, до начала апреля — осталось всего ничего, поэтому да, я нарушил эти предписания, но это было важно, понять, это всё пустые сны, или же под ними есть какое-то основание. То, что написано корреспондентами, вот оно.

Я выкладываю на стол перед вождем листы с письмами и отчётами корреспондентов, он говорят о том, что в Вичуге действительно среди рабочих растет массовое недовольство, а руководство уже сейчас снизило нормы выдачи продовольствия по карточкам и обещает на достигнутом не останавливаться. Довольно хвастливое интервью руководителя партийной организации, утверждающего, что всё хорошо, но ничего хорошего в этом нет, остальные материалы подчеркивают, что местные руководители не держат руку на пульсе событий. Иосиф Виссарионович очень быстро эти материалы перелистывает. Поднимает глаза, которые становятся совершенно янтарными, в них пылает ярость.

— Что собираешься с этими материалами делать?

— Я уже написал фельетон про оторвавшихся от жизни начальников Вичуги. Планируем завтра его поставить в печать.

Даю листок бумаги. Сталин смотрит статью, достает перо и делает несколько пометок. Я понимаю, что это ни много, ни мало, а разрешение материал опубликовать. Личное разрешение!

— Хорошо, что за второе событие?

— Борисов в Белоруссии. 25 марта выйдет постановление ЦК ВКП(б) «Начиная с июля месяца 1931 г. БССР испытывает напряженное положение со снабжением хлебом… При таком положении мы вынуждены были уменьшить установленные для БССР Союзнаркомснабом нормы по индивидуальному снабжению хлебом даже контингентам, взятым на централизованное снабжение. Целый ряд важнейших промышленных предприятий и групп населения, районов — не снабжаются хлебом.» Руководство республики запросит дополнительную поставку хлеба, при этом будут не просто урезаны нормы выдачи хлеба по карточкам, а детей и иждивенцев вообще снимут с карточного снабжения, то есть лишат вообще каких-то шансов на выживание! Жители городов начнут возмущаться этим, громить хлебные лавки, причем их возмущение разделят и милиция, и бойцы Красной армии, и местные рядовые партийцы. Обвинят в волнениях Наркомснаб, который и запретит выдачу хлеба детям. Когда нормы выдачи восстановят, волнения улягутся.

— В Белоруссию тоже направили корреспондентов?

— В этом не было необходимости, товарищ Сталин! Вот корреспонденция с мест. О тяжелой ситуации с хлебом в Белоруссии. Но в Украине всё это достигнет невиданных масштабов. Настолько невиданных, что вы дадите приказ об аресте Косиора, который будет по итогам следствия расстрелян.

— По Белоруссии что?

— Вот эта корреспонденция с мест, товарищ Сталин.

— По ней материал дайте через пять дней. Пусть у товарищей в Минске начнёт голова чесаться заранее.

Иосиф Виссарионович осмотрел на меня как-то оценивающе, совсем по-другому. В это время Поскрёбышев принёс чай, на столе оказались вазочки с вареньем и печеньем.

— Чай пей! Это высокогорный, мало пока что выращивают, очень мало! Горы есть, а чай хороший выращивать не умеем. Позор!

Немного времени мы уделили чаю, который действительно был хорош, очень хорош!

— Ты говорил, товарищ Кольцов, что проанализировал причины голода на Украине. Так что стало причиной его? Почему такая разная картина у тебя вырисовывается? В одном селе есть голод, в другом его нет, хотя стоят они рядом?

— На Украину, товарищ Сталин, были направлены почти все корреспонденты, и не только «Правды», все, кто был в это время свободен.

Я был уверен, что Сталин знает об этих моих телодвижениях, ОГПУ не могло не отметить такую аномальную активность моих журналистов, но по его лицу мне показалось, что об этом вождь не знал… Неужели Ягода так прокололся?

— Значит, массовый наплыв корреспондентов? И что получается?

— Ситуация действительно критическая, товарищ Сталин. Одновременно сказываются как ошибки руководства страны, так и выбрыки местной власти. Поскольку рыба гниет с головы, то начну с ошибок руководства. А там уже и на места перейдём.

— Хм, а почему не наоборот?

— Ошибки Москвы легче исправить, мы же тут, на месте, с ошибками на местах бороться будет намного сложнее, поэтому рискну так дать материал, товарищ Сталин. Как вам известно, урожай тридцать первого года был одним из худших за последнее время. В тоже время на экспорт отправляется рекордное количество зерна. Того, что остаётся, элементарно не будет хватать. Это одна из основных причин голода.

— Но зерно, это сейчас практически единственный товар, который мы можем продать за валюту и купить то, что необходимо для индустриализации нашего молодого пролетарского государства. Нам, по-твоему, товарищ Кольцов, надо остановить индустриализацию? Или не проводить коллективизацию? Что за ерунду говорите, товарищ главный редактор.

— Товарищ Сталин альтернативы индустриализации и коллективизации нет. Всё дело в том, что вы были правы, когда говорили в прошлом году про те десять лет, за которые нам надо преодолеть отставание от развитых стран, иначе нас сомнут. Вы ошиблись примерно на полгода. У нас тогда было в запасе десять с половиною лет. Сейчас осталось намного меньше. Но! Если мы потеряем от голода несколько миллионов сейчас, кто воевать будет?

— В какой войне? — голос Сталина даже как-то осип. — Новая интервенция?

— Новое — это хорошо забытое старое. На нас начнут откармливать Германию, не зря к руководству Веймарской республикой приведут Гинденбурга. Уже сейчас ему растят замену, агрессивную, требующую реванша — это Гитлер и его молодая национал-социалистическая партия. И не потому ли Троцкий уже сейчас говорит об опасности фашизма? Потому как эта опасность для его американских хозяев, в первую очередь, ими же выращиваемая, ими же и натравливаемая на всю Европу, и СССР — одна из главных целей мирового нацизма. Националистическую идеологию буржуи пестуют как единственное противоядие от социалистической идеи. Превосходство одной расы, одной нации над другими — это так просто, доходчиво, приятно любому — и рабочему, и бюргеру, и фабриканту. И их бросят против нас.

— И? — голос вождя холоден, как лёд.

— И мы победим, но такой ценой, что нам будет очень трудно выигрывать мирное соревнование с миром капитала, а военного соревнования уже не будет.

— Почему?

— Потому что будет создано оружие, которое исключит глобальное военное противостояние, которое сможет уничтожить всё живое на планете. И оно будет и у них, и у нас…

— И это тоже было в твоих видениях, товарищ Кольцов?

— Так точно, товарищ Сталин, но это был такой страшный кошмар наяву. Мне его до сих пор вспоминать не хочется.

— Не хочется, но придётся! И делать это надо будет без отрыва от основной своей работы. Понимаешь это?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Слушай, я ведь не военный, что ты передо мной такточнокаешь? А? Где ты набрался таких старорежимных оборотов?

— Когда начнется война вы вынуждены будете принять на себя руководство страной, возглавите комитет Обороны и станете Верховным Главнокомандующим. А иного развития событий и быть не может.

— Почему?

— Потому что мы с вами в России, товарищ Сталин, и народу нужен царь, не важно, какое будет его имя: Иван Грозный, Петр Первый, Владимир Ульянов или Иосиф Джугашвили. Всё равно власть будет персонифицироваться не в аморфном Политбюро, а в конкретном человеке. Эта эпоха может стать вашей, товарищ Сталин.

— Моей, говоришь, а я думал, что это будет эпоха справедливости, ошибался значит, товарищ Сталин?

— Не ошибается только Господь Бог.

— Ох, Миша, ты мне смотри, товарищ Кольцов, религиозную пропаганду в Политбюро ВКП(б) приказываю отставить!

— Слушаюсь, отставить!

— Молодец! А теперь скажи мне, коротко и по пунктам причина голода на Украине и что надо срочно сделать для того, чтобы этой ситуации избежать.

Глава десятая. Станиславский

Москва. Кремль. 7 марта 1932 года.

Поверил ли он Кольцову? Да нихрена! Правда, его еще никогда так нагло не обманывали. Мистики напустил! Хитрый эбраэли! Захотел меня надуть! Единственное, что положительное в Кольцове — так это рост. Беседа с журналистом, которое Сталин про себя назвал «Интервью» длилась пять часов. Неспешная. Иногда очень эмоциональная, но всё-таки… Но вот эта наглость, с которой Миша Фридлянд топтался по очень болезненным темам, ему понравилась. Он не терпел наглых и самоуверенных товарищей. Троцкому, например, никогда не простит то пренебрежение, с которым этот «демон революции» относился ко всем тем, кто делал важную черновую работу, решал вопросы, готовил переворот, в то время как кто-то блистал ораторским мастерством, очаровывая барышень и экзальтированных студентов. Вот только без черновой работы сотен и тысяч рядовых партийцев ни у Троцкого, ни у Ленина ничего не вышло бы!

И всё-таки Кольцов несколько раз проговаривался. Серьезно так проговаривался. Он был абсолютно уверен, что говорит абсолютную правду, так, как будто эти события уже произошли. Очень серьезные аргументы он откидывал как несущественные, такое впечатление, что он смотрел на проблемы с другой точки зрения, чем-то очень близкой, а в чём-то очень далёкой… И это было интересно! Но главной загадкой было всё-таки вопрос: а чего на самом деле добивается «главред» «Правды»? Сталин нажал кнопку, в кабинете появился Поскребышев. Почти что одиннадцать часов. Надо выбрать, остаться тут, в Кремле, или ехать домой. Нет, не до сна.

— Ягоду ко мне, немедленно.

Он появился в кабинете вождя через сорок две минуты. Войдя, поздоровался, будучи заместителем Менжинского, сейчас фактически возглавлял ОГПУ, был, так сказать, главным силовиком страны.

— Товарищ Ягода, скажите, вам известны факты о возможных антисоветских выступлениях в стране? В ближайшее время. Или нам с товарищами не о чем беспокоиться, всё находится у наших органов под контролем?

— Товарищ Сталин, ОГПУ делает всё для выявления заговоров и контрреволюционной деятельности внутри страны. По нашим данным, организованные контрреволюционные группы разгромлены. И ожидать проявлений новых групп не стоит. Во всяком случае, этот год должен быть спокойным. Конечно, сказать, что мы абсолютно всю ситуацию преждевременно, у нас для этого нет достаточно сил и средств, но ничего опасного пока что не предвидится.

— Вот как, значит, забастовка десяти тысяч рабочих это ничего такого страшного, или целого города, причем против партии будут выступать даже сами партийцы! Посмотрите, какие данные идут с мест! Ситуация архисложная! И при этом кто-то заранее подогревает население слухами о том, что будут отменять продовольственные карточки для детей! Как только кто-то попробует это сделать — подготовленные массы населения вспыхнут, как торф в жару, вы понимаете, чем это грозит? Ничем? Накажем виновных и всё. А кто виноват? А кто распускает слухи и готовит население к выступлениям против советской власти? Вы об этом подумали?

— Товарищ Сталин… По нашим данным ничего такого в ближайшее время быть не может.

— По вашим не может, а вот товарищи с мест информирует по-другому. Проверить. Даю вам неделю. Больше времени нет. Я жду от вас ответов. Первый вопрос: собираются ли урезать нормы, особенно по хлебу. Второй: есть ли проект снятия с карточного снабжения отдельных категорий населения, иждивенцев, в первую очередь. Повторяю! Ответ должен быть у меня на столе через семь дней! Ровно. Кто распространяет слухи о введении ограничений? Чтобы это выяснить, у вас две недели. Работайте!

Когда Ягода покинул кабинет, Иосиф Виссарионович задумался. Честно говоря, после Дзержинского карающий меч революции оказывался не в самых надёжных руках. Сталин более-менее доверял Менжинскому, правда, в последнее время тот серьезно болел, сдавало сердце. Ягода стал первым заместителем начальника ОГПУ, а с тридцать первого года, когда здоровье Вячеслава Рудольфовича резко пошатнулось фактически осуществлял руководство этой серьезной организацией. Чтобы иметь в ОГПУ противовес Генриху Григорьевичу, в том же тридцать первом еще одним заместителем Менжинского он сделал Ивана Алексеевича Акулова. Ну что же, его необходимо будет вызвать к себе завтра утром. И всё-таки, не слишком много власти перебирает на себя ведомство Дзержинского? Не будет ли оно тем хвостом, который станет крутить собакой?

За время своей организационной деятельности вождь понимал, что искусство управлять — это умение создавать систему противовесов, при которой ни одна группировка не сможет стать доминирующей, ни одна, кроме его собственной. Как только Поскрёбышев появился, Сталин отдал распоряжение вызвать к себе на утро Акулова, а вот к Менжинскому решил ехать сам, тем более, тот сейчас находился на даче в Горках. Значит, утренний визит на дачу к однокласснику Колчака, а потом в Кремль. И еще, не забыть про начальника ИНО ОГПУ Артузова. На двенадцать! Затем Мехлиса. Никого не забыл? Да, Молотова, сразу после них. Мехлису надо сделать втык, причём очень большой втык. Он — главред «Правды», а тут Кольцов разбрасывается репортерами, в том числе правдинскими, как своими собственными! Впрочем. Пора и домой. Об этих проблемах успею еще подумать.

О том, что ситуация с продовольствием складывается очень сложно, Сталин знал, он не знал насколько остро. В чём-то Кольцов прав: не имея реальных заслуг перед партией, не участвовавшая в революции и будучи на незначительных ролях во время Гражданской, новая бюрократия, выращиваемая им как противовес ленинской гвардии, старалась «набрать баллы» и получить хоть какие-то заслуги в его глазах. Взяли курс на индустриализацию и коллективизацию. Правильный курс. Иначе к войне с мировым капиталом не подготовиться! Но плановую кропотливую работу заменили штурмовщиной, загоняя людей в коллективные хозяйства, отбирая личный скот, вплоть до курей! Ничейный скот дох рекордными темпами. Эта ситуация уже дошла до самых верхов, поэтому готовилось постановление об обобществлении скота, в котором эту практику требовалось прекратить. А что делать с валом торжественных рапортов об успехах коллективизации? И зерно… советское государство не могло предложить другого товара, чтобы оплачивать индустриализацию. Причем приходилось даже распродавать предметы искусства по бросовым ценам. Зерно составляло же треть валютной выручки, треть. И остаться без этих поступлений — это означало остановить темпы индустриализации. А еще недород. Эпизоотии, которые тоже убивали скот. И сами загнанные в колхозы люди предпочитали свой скот забить и съесть, а не отдать в общак.

В то, что ситуация в Вичуге и Борисове может стать взрывоопасной, он поверил безоговорочно, собранным командой Кольцова документам не верить было нельзя. Но тут получается, что на Украине, в Поволжье, Казахстане, Белоруссии голод не мог возникнуть так просто, сам по себе. И что это? Ошибки властей? Заговор? Подрыв доверия к советской власти? Неумение решать проблемы? Или множество факторов? Но если это даже критическое совпадение нескольких факторов, то необходимо найти выход. — Меры должны быть достаточно простыми и предельно эффективными.

Но самое главное — надо всё проверить. Быстро. Объективно. И только после этого принять меры, в том числе радикальные. Как там проговорился Кольцов — точечные ликвидации эффективнее массовых репрессий? Хм, спорное мнение. Как говорил великий Станиславский «Нэ верю!». Но проверить надо обязательно.

* * *

Зубалово-4.

К себе на дачу в Зубалово Сталин приехал уже поздним вечером, точнее, ночью. Одиннадцать. До полуночи всего час. Дети спали. Надежда же его ждала. Она накинула на плечи платок и сидела в гостиной. Этот небольшой двухэтажный особняк пришелся ему по нраву давно, жена не любила роскоши, и обстановка в доме была простой, он даже сказал бы что спартанской. И это его вполне устраивало. Нет, ему не было всё равно, где и как жить, но его уровень комфорта — это место, где можно отдохнуть, и при этом не нагружал себя накоплением предметов роскоши. Всё это ерунда, с собой в могилу не заберешь. А вот, чтобы всё выглядело красиво, это да, это необходимость. Природа должна радовать глаз. Поэтому во все детали, как сейчас бы сказали, ландшафтного дизайна дачи он влезал лично и руководил, сообразно своему вкусу и видению. Последним из его преобразований стала детская площадка, на которой молодое поколение Джугашвили могло резвиться вместе с одногодками и друзьями с соседних дач. А Зубалово стало популярным местом жизни московского начальства, туда уже переехали Ворошилов и Микоян, жили Дзержинский и Бухарин.

— Надя, нэ спишь? Как дела в Промакадемии? Трудно учиться?

Он сел в кресло напротив жены. Она выглядела уставшей, в последнее время еще и встревоженной, но вот чем?

— Трудно, но я справлюсь. Я всегда справлялась!

— Даже не сомневаюсь, скажи, тебе что-то надо?

— Нет! Ничего! — сказала, как отрезала. Хорошо, что скандалить не стала. Или это она себя к скандалу готовит? Только готовит, разгоняет эмоции, чтобы потом выплеснуть. Горячая она! Вспыльчивая! Правда, отходчивая, это надо признать. И всё-таки.

— Хорошо, иди спать, я посижу, покурю, мне подумать надо.

Но ни вспышки, ни скандала, ничего, она неожиданно покорно поднялась, казалось, что-то хочет сказать, но не решается. Может быть потому, что его тон был для неё неожиданно мягким, заботливым. Сам виноват, очень редко они говорят вот так, спокойно. Слишком часто своё раздражение он проявляет именно дома, сдерживаясь на работе, там нельзя, тут можно.

Сталин раскурил трубку. Надежда ушла спать, а он вспоминал последнюю часть разговора с Кольцовым. Интересно, почему он сам это не замечал, наверное, со стороны некоторые вещи видны намного лучше. И ведь Михаил прав: Надежда постоянно находилась в окружении людей, которые с неприязнью относились к нему. Работа в секретариате Ленина, Крупская. Еще одна «Наденька». Жена Ленина. Не дура, очень даже не дура. Он знал, что симпатии этой «бывшей» были на стороне Троцкого. Крупская была убежденной ленинкой, уверенной, что необходимо мировую революцию проводить во чтобы то ни стало. Максималистка. Очень болезненно воспринимала идею построения социализма в одной стране — России. Подавай ей весь мир! Она тогда сумела настоять, чтобы письмо-завещание Ленина было предано огласке, хорошо, что Ильич и там оказался политиком, не указав на Троцкого, как на своего единственного приемника. Этим удалось воспользоваться. Тем более, что делегаты отбирались очень аккуратно. И они не подвели. Но очень много его Надя была под влиянием этой «Наденьки», еле-еле сумел ее от власти отодвинуть. А теперь Миша говорит о том, что с Надей, его Надей, активно работают те же троцкисты. Он говорит, что пытаются подобраться к нему через жену. Если тебе постоянно говорить, что твой муж грубый и бесчувственный болван, который тебя не ценит, что ты должна стать лучше, добиться успеха, причем самостоятельно, иначе никак. А ему нужно от жены — чтобы дома было спокойствие, чтобы дома был друг, а не соратник, потому что соратник может предать, а личный друг, это друг, чтобы атмосфера была в семье семейная. Черт, мелкобуржуазной сутью потянуло. Да нет, просто желание обычного человеческого счастья. И вот тут получается, что в окружение Надежды оказывается троцкистка Дора Хазан. Откуда он раскопал ее связи времен Гражданской войны, но ведь сумел? И если посмотреть эту интересную схему, получается, что тот же Андреев, который вовремя спрыгнул с платформы Троцкого, переобулся — это ее ширма, прикрытие. Или же они действуют заодно, но зачем они подводят к Наде Никиту Хрущёва, она о нём всегда отзывалась очень хорошо, как о преданном партийце. Но Кольцов сказал, что нутро у Хрущева слишком уж троцкистское.

«Как нам реорганизовать рабкрин» — достал томик Ленина и стал перечитывать его статью. Хм, а ведь Миша подал хорошую идею, очень хорошую. И фигуры подсказал. Значит, надо поднимать уровень. Наркомат государственного контроля! Вот это правильно будет! Будет о чём завтра с Мехлисом переговорить. «Неподкупный», «преданный сталинист», интересные эпитеты подобрал ему этот журналист Фридлянд. Очень интересные. Может быть, действительно, Лев на «Правде» слишком сосредоточен, пропагандист, а мне нужен, очень нужен контролёр, дотошный и неподкупный. Вот тут он и пригодится. Это верная мысль. И Землячку ему в помощь! Обязательно! Будет та еще парочка! А ведь интересная комбинация может получиться! Прав Миша, бюрократию надо за горло держать, чтобы много власти себе не забрала. И мне необходимо иметь свою собственную, независимую ни от кого систему сбора информации о происходящем в стране. Получается, что ни по партийным каналам, ни по каналам ОГПУ полной картины не получаем, нет объективности. И те, и другие стараются выслужиться, приукрашают действительность. Дают ту картину, которая выгодна им. А если внимательно рассматривать происходящее сейчас, то страна снова находится в состоянии Гражданской войны! Да, мы вынуждены ломать частнособственнические отношения на селе. Иначе не получить той рабочей массы, которая должна наполнить фабрики и заводы, дать рабочие руки на стройки социализма. И любая ломка, такая ломка не обходится без борьбы. Но если Кольцов прав и троцкист Андреев, возглавлявший борьбу с кулачеством, делал ее так, что загонял в кулаки или подкулачники и середняков, разрушая сельское хозяйство, уничтожая ее производительную основу? Вот! Пусть наркомат государственного контроля и займется проверкой раскулачивания! Тогда… Тогда получится более чем правильно, Надю к ним, у неё характер железный, будет серьезно дело вести. И от этой шайки-лейки, Доров-Шморов подальше.

Наутро, Иосиф Виссарионович проснулся на удивление бодрым. Дети уже встали, вся семья собралась за столом, пили чай с печеньем и вкуснющими ватрушками. Он зашел в столовую, поздравил женщин с восьмым марта, Надежда казалась не выспавшейся, около глаз мешки, не видно, чтобы плакала, но чем-то была озабочена. Сталин знал, что учеба дается ей с трудом, тяжелым трудом, даже слишком и держится она на одном упорстве, чего-чего, а этого ей в характере было не занимать.

— Надя, удели мне минуту, — произнёс он, когда все перекусили.

— Конечно.

— Ты читала работу Ленина, «Как нам реорганизовать рабкрин»?

— Да, а к чему ты это?

— Мы… я решил действительно реорганизовать рабкрин, вывести его на новый уровень. Создадим наркомат государственного контроля, с более широкими задачами и более серьезными полномочиями. Я хочу, чтобы его возглавил Мехлис, первым его заместителем будет товарищ Землячка, а вторым — товарищ Надежда Аллилуева. Как ты на это смотришь?

— А как же учеба в Промакадемии? Мне надо будет ее бросить?

— Надя, ты же не боишься трудностей? Закончишь обучение заочно. Будешь почти год учиться и работать. И для тебя будет особое задание: проверить, как прошла кампания с раскулачиванием. Есть сигналы, что было в ней много перегибов, что в кулаки определяли даже обычных середняков, чтобы улучшить свои показатели, отчитаться об успехах. А это судьбы людей. Тех, кто пострадал невинно, надо будет реабилитировать. Обязательно. Вот ты этим и займись, заодно выяснишь. Кто наиболее рьяно записывал в кулаки всех подряд, а кто кулаков оставил на месте, а лес валить отправил середняка. Вопрос серьезный. А ты сможешь и разобраться, и обмануть тебя не смогут, и не запугают. Не тот характер. Согласна?

И он увидел, как у жены даже плечи расправились.

— Да, согласна! — и глаза ее загорелись. Хорошо, давно не видел ее такой воодушевлённой.

— Только просьба, своим подругам пока что ни слова. Как только будет постановление, вот тогда можешь рассказать, а пока что ни слова.

— Хорошо.

— Да, мне показалось, что ты хочешь со мной поговорить.

— Да, я хотела сказать об одном товарище, Хрущёве, поговорить. Он…

— Наденька, давай так, он учится в Промакадемии? Так?

— Да.

— Какие у него успехи в учёбе?

— Не очень, он всего себя отдает партийной работе.

— Вот! Партия послала его учиться! Вместо этого он занимается партийными делами, это хорошо, что он о них не забывает, но при этом он игнорирует задание партии — учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал нам великий Ленин! Выучится, тогда и вернемся к разговору о товарище Хрущёве. Хорошо? Обещаю!

Глава одиннадцатая. СССР родина слонов

10 марта 1932 года. Москва. Жургаз.

После визита к Сталину меня засосала могучая трясина работы, которой, как всегда, было невпроворот. Это позволило мне не особенно нервничать по поводу прошедшего разговора. Никаких признаков того, что за мной ходит «хвост», или появилась какое-то незапланированное общество людей, меня как-то опекающих. Ничего этого я не заметил вообще. «Огонёк», «Крокодил», материалы для «Правды», «Чудак», это только те проекты, который Миша Кольцов тащил непосредственно. А еще общение с писателями, переписка с зарубежными коллегами. Вот только от нескольких командировок я решительно отказался, хотя они и были запланированы заранее.

Разговор с вождём получился очень непростым. Я постоянно ходил по краю. Но очень надеюсь, что так и не сорвался в пропасть, хотя и был к этому очень-очень близок. И еще, мне очень не хотелось, чтобы этот разговор был воспринят как какое-то чудачество, подумаешь, новый медиум объявился. В тоже время я знал, что различные медиумы и предсказатели разного уровня ловкости и удачливости добивались какого-то влияния на самые высокие сферы руководства страны, и не только нашей. Их умения активно изучали и даже пытались как-то использовать. Даже иногда получалось.

И еще я абсолютно не верил в бабочку, которую достаточно раздавить в прошлом, чтобы изменилось настоящее, а тем более, будущее. Время очень упругий материал, оно стремиться направлять исторический процесс по самому вероятному руслу событий. И если попадаются сапоги, которые пытаются растоптать ту самую заветную бабочку, как или кто-то отрывает их вместе с ногами, или же появляется вместо оной, например, стрекоза, которая продолжает ее важное дело. Поэтому усилиями одного-единственного человека исторический процесс с места не сдвинуть.

Этот звонок застал меня в редакции «Крокодила», куда новый фельетон принёс Михаил Зощенко. Он жил в это время в Ленинграде, на улице Чайковского, был достаточно популярен, неплохо зарабатывал, но находился в постоянных творческих поисках: форма, содержание, текст. Мне, как и Кольцову, стиль Михаила Михайловича весьма импонировал. Он сидел на стуле и пил кофе, когда я чёркал его очередной опус.

— Миша, вот это просто здорово! — не удержался, зачитываю вслух.

«Я ехал однажды на велосипеде. У меня довольно хороший велосипед. Английская марка — „БСА“. Приличный велосипед, на котором я иногда совершаю прогулки для успокоения нервов и для душевного равновесия. Очень хорошая, славная современная машина. Жалко только — колесья не все. То есть колесья все, но только они сборные. Одно английское — „Три ружья“, а другое немецкое — „Дукс“. И руль украинский. Но все-таки ехать можно. В сухую погоду.»

У меня даже во рту появилось такое послевкусие от этих строчек, ну просто обалдеть, я даже увидел это чудо с украинским рулём, от которого никак не избавиться, разве что подарить его дому престарелых…

— Это — действительно круто! Тут всё — ёмко и ни к чему не прицепишься, а дальше у тебя два абзаца воды, без грамма юмора! Миша, так нельзя!

— Что, опять своё СИУ черканешь? — спрашивает. Зощенко из дворян. Невысокий, почти как я, худющий, но порода в нём чувствуется, сидит ровно, как будто ему кий бильярдный в позвоночник воткнули, а что? Из дворян, орденоносец, и все ордена у него царские еще, боевые, до сих пор отравленные под Сморгонью легкие по кусочкам из себя выплевывает. И при этом чертовски обаятелен. СИУ — это моя личная аббревиатура, все уже про неё знают, если мне какой-то материал не нравиться, кажется затянутым, скучным, маловато юмора или нет сатиры, а она там предполагается, ставлю эти три буквы СИУ, раньше писал «сократить и усилить», теперь экономлю себе время.

— Нет, Михал Михалыч, тебя отловить сложно бывает, ты в столичных эмпиреях гость нечастый. Так что бери в руки ручку, в приемной есть стол для бумаг, короче, кроме вот этих двух абзацев поправь предпоследний, чтобы финал получился еще более акцентированным. Но без назидания, впрочем, тебя учить — только портить! Действуй!

Миша взял листки в руки, посмотрел мои пометки, усмехнулся, махнул рукой, мол, пару секунд и сделаю. И вот в тот самый момент, когда Зощенко открыл дверь кабинета, чтобы оказаться с другой ее стороны и раздался телефонный звонок.

— Артузов на проводе. Помнишь меня, Миша?

— Конечно же, помню, Артур Христианович.

— Ну вот, а договаривались по имени.

— Извини, заработался.

— А тебе, Миша, перерабатывать нельзя, слышал, что ты болел. И серьезно. Так что не забывай отдыхать.

— На том свете отдохнём, Артур.

— Так его нет, того света, только этот.

— Значит, не отдохнём!

— Какой глубокомысленный вывод! — хохотнули на том конце провода.

— Слушаю тебя, Артур, по какому поводу звонишь, только не говори, что хотел узнать о моём здоровье, я тебе не поверю!

— Правильно сделаешь! Нам с тобой необходимо встретиться. И лучше всего сегодня. Я тут нашел одно симпатичное место, в общем, заеду за тобой через два часа. Нормально будет?

— Через два? Более чем.

— Тогда с пламенным приветом!

Этот март был довольно холодным. Для Москвы такая погода в марте не редкость — на улицах еще лежал снег, прикативший на служебной машине Фраучи сам был за рулём. Куда мы поедем, я не имел никакого понятия. Мы выехали за город. Небольшой дом на отшибе какого-то села, пока тряслись по не самым лучшим дорогам — молчали. Выгрузились. Артур прихватил с собой портфель. Я шёл налегке. К дому вела дорожка, проложенная между сугробов со лежалым и начинающим покрываться корочкой снегом. Во дворе росла большая ель, а вокруг — несколько очень старых берез. Обычный сруб, почерневший от времени показался запущенным, но при внимательном взгляде было видно, что за домиком ухаживали. Аккуратная поленница под навесом, сарайчик, забор, который недавно подлатали. На окнах — занавески. Внутри — ничем не примечательный домик, абсолютно ничем.

— Это дом моего друга. Иногда сюда приезжаю, если надо поговорить с человеком, — спокойно произносит Артузов, в доме с утра топилось и было тепло, не так, чтобы очень комфортно, но и не замерзнешь. На кухне, где мы расположились, была небольшая печка-буржуйка, служившая, очевидно и плитой. Внутри была приготовлена растопка. Артур быстро и умело чиркнул спичкой, огонь весело затрещал, я наблюдал за тем, как условный «хозяин» помещения ставит на печку чайник с водой, вытаскивает из портфеля бутылку коньяка, нехитрую закуску. Я познакомился с Артузовым… Ладно, не я, а Кольцов… расскажу, куда я денусь. Операция «Трест» была одной из самых громких успехов наших органов, в первую очередь контрразведки, которой и руководил Артузов. В это время я был заведующим информационным отделом наркоминдела, которым в то время возглавлял Чичерин. Вот ко мне за помощью и обратился Артур Христианович. Общий язык мы нашли довольно быстро. И отношения не то чтобы дружественные, но всё-таки товарищеские были. Не скажу, что мы стали закадычными друзьями, но я прекрасно понимал, что на эту встречу меня вытащили не зря, а вот по чьему повелению.

— В общем так, Миша, вызывает меня на днях товарищ Сталин.

При этих словах я напрягся. Очень здорово так напрягся.

— Рассказал он мне забавную историю. Оказывается, один гражданин утверждает, что Троцкого надо убить. Очень надо. Проявил инициативу этот товарищ. А знаешь, что бывает с инициатором?

— Инициатива всегда имеет инициатора… — мрачно отшучиваюсь, а что еще тут скажешь? Конечно, такое дело организовать как раз по профилю Артура, только почему о деле такой важности со мной говорит Артузов, а не Менжинский или Ягода? Вот тебе и вопрос на раздумье.

— Как как ты сказал? Инициатива имеет инициатора? Хм, смешно. В общем, принято решение, от Троцкого избавиться.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

Спрашиваю, а у самого очень-очень нехорошие предчувствия появляются.

— Ну, потому что ты, Миша, этим и займёшься.

— Блядь, Артур, у вас что, работники ножа и топора закончились?

Это у меня такое с языка сорвалось, я его себе чуть не прикусил, когда понял, что сморозил, вот только Артузов на меня посмотрел совершенно спокойно, видимо, такую реакцию и ожидал. А что вы хотели, я ведь не Пьер Ришар, я колоть зонтиком Троцкого не буду. Это будет слишком очевидно!

— А кто такой Пьер Ришар?

Б.дь! Я, получается, это всё вслух подумал? Или же последние две фразы?

— Это герой какого-то французского писателя, вот только мог ошибаться, не точно запомнил, а вот то, что он убивал своего врага при помощи зонтика, в котором был цианид, это я помню более-менее точно.

— Хм, интересная схема, надо будет запомнить. Вот только это точно не твоя схема. Тебе уже препарат разработали. Как и что делать — расскажу, но гарантирую, что смерть наступит не сразу, дней через пять-шесть, так что к тебе никаких вопросов ни у кого не будет.

Мы выпили. Молча.

— Я понимаю так, что ты согласен?

— Артур, у меня разве есть возможность отказаться?

— Ну ты сам всё понимаешь.

Интеллектуал хренов! Конечно, есть у меня выбор: сразу в могилу или провести операцию и тогда уже. Как руководство решит.

— Артур, кто в курсе этой операции?

— Три человека: ты, я и он. Всё, что нужно, получишь через меня. Легенду надо продумать. Очень качественно. Тебя Лев должен принять. Он твою статью запомнил, зуб даю. Любит, гад, когда им восхищаются. Но за ним следят. Сам понимаешь, ты должен проскочить между каплями дождя и при этом не обмочиться.

— Ага. Хороший ты человек, Артур, но всё-таки порядочную свинью мне подсовываешь.

— Инициатива что? Имеет инициатора, так что сам нарвался. Миша, всё сам.

Глава двенадцатая. Тайны кремлевских старцев

Москва. Кремль. 11 марта 1932 года.

Эту операцию решено было провести в ночь с десятого на одиннадцатое марта. В десять часов вечера Сталин в сопровождении Молотова и Ворошилова спустились по лестнице в подвал, в котором располагались склады хозяйственного отдела Кремля. У дверей их ждал Власик, с ним рядом стоял какой-то совершенно невзрачный тип с набором инструментов в небольшом чемоданчике. Это был слесарь с одной из московских мастерских, ранее — известный медвежатник, вот только сейчас стал стар, работы по основной специальности (серьезной работы) не стало, когда ликвидировали нэпманов, а рисковать из-за мелочевки не хотелось. Поэтому старый вор устроился слесарем, работал вполне официально, а то, что на жизнь он имел, так это было его личное дело.

Власик достал ключ, аккуратно снял печать, которой была защищена входная дверь, потом другим ключом открыл противно скрипнувшую металлическую решетку. Сталин от неожиданного и неприятного звука даже вздрогнул. Впрочем, не он один. Совершенно спокойным был только вот этот старый «рабочий», впрочем, это был не легендарный «Адмирал Нельсон», и в криминальной среде он был известен намного меньше. В общем, ему понадобилось пол часа, чтобы вскрыть тот несгораемый шкаф, который был вытащен из кабинета Свердлова после его смерти.

Когда из сейфа стали выкладывать золотые царские червонцы, Молотов только хмыкнул, но потом уже хмыкнул Ворошилов — в небольших мешочках нашлись драгоценные камни и ювелирные изделия, в том числе брильянты весьма искусной огранки. И только Сталин сохранял абсолютное спокойствие. Хотя ему тоже было из-за чего волноваться, как минимум, решалась судьба двух людей. «Пророка» Михаила Кольцова и товарища Ягоды. Как говорили на уроке литературы, а теперь вопрос на засыпку: про что был четвертый сон Веры Павловны? Оставил Кольцов Сталину описание еще одного сна. И в этом сне приводился такой документ:

Сов. секретно.

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б)

тов. СТАЛИНУ

На инвентарных складах коменданта Московского Кремля хранился в запертом виде несгораемый шкаф покойного Якова Михайловича Свердлова. Ключи от шкафа были утеряны.

26 июля с/г. этот шкаф был нами вскрыт и в нем оказалось:

1. Золотых монет царской чеканки на сумму сто восемь тысяч пятьсот двадцать пять (108.525) рублей.

2. Золотых изделий, многие из которых с драгоценными камнями семьсот пять (705) предметов.

3. Семь чистых бланков паспортов царского образца.

4. Семь паспортов заполненных на следующие имена:

а) Свердлова Якова Михайловича,

б) Гуревич Цецилии-Ольги,

в) Григорьевой Екатерины Сергеевны,

г) княгини Барятинской Елены Михайловны,

д) Ползикова Сергея Константиновича,

е) Романюк Анны Павловны,

ж) Кленочкина Ивана Григорьевича.

5. Годичный паспорт на имя Горена Адама Антоновича.

6. Немецкий паспорт на имя Сталь Елены.

Кроме того обнаружено кредитных царских билетов всего на семьсот пятьдесят тысяч (750.000) рублей.

Подробная опись золотым изделиям производится со специалистами.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Подпись (Ягода)

27 июля 1935 г.

№ 56568

Пока Власик пересчитывал монеты, золотые пятерки и десятки, Сталина заинтересовала папка с документами, которая лежала на второй полке сейфа и была заложена стопками с кредитными билетами. Сталин эту папку достал, в ней лежали паспорта, нет, не царские. Бланки царских паспортов лежали отдельно, рядом с купюрами, которых должно было быть на семьсот пятьдесят тысяч рублей. А в папке были семь заполненных паспортов, но вот кроме них были еще и бумаги. А вот о них Ягода не сообщал. Сталин грустно усмехнулся. Всё-таки, Ягода был человеком Свердлова, а не его, Сталина, он уничтожил документы, которые Яков неосторожно оставил, и которые открывали его связи с очень серьезными представителями капитала на Западе. Теперь ставало ясно, в какую прорву уходили драгоценности, конфискованные советской властью у буржуазии. И ключевой фигурой этих всех круговращений оказывался старший брат Свердлова, Зиновий Пешков, приемный сын Максима Горького.

Яков и его семейка сыграли довольно серьезную роль в революции, через них осуществлялось финансирование не только большевиков, но и левых эсеров, самой боевой и самой экстремистской части революционных отрядов. Роль английского и французского капитала в делах революции была хорошо известна тем, кто стоял у руля партии. Свердлов был талантливым организатором, даже покушение на Ленина организовал так, чтобы замести все следы. Вот только против него играли такие же зубры подпольной борьбы. Если вы думаете, что хоть кто-то поверил в то, что полуслепая Фанни Каплан стреляла в Ильича и попала в него… Ерунда. Свердлов тогда сам себя выдал, слишком резко стал перебирать на себя властные полномочия. Ну а потом нужные люди всё сложили. Ленин сделал выводы. Арестовали Свердлова во время его поездки в Харьков. Там провозглашали создание УССР. Событие важное, для нашего государства знаковое. Ну а потом его изолировали на квартире, объявив об испанке. Ленин никогда не рассказывал, о чём они говорили со Свердловым, когда он приехал к арестованному. Но на следующий день Якова-Аарона Моисеевича Свердлова не стало. Но к большим деньгам были причастны и братья Свердлова: Зиновий Пешков, старший брат, будучи во Франции и США имел тесные связи с еврейскими банковскими кругами, теми же Ротшильдами и Рокфеллерами. Младший брат, Вениамин руководил банком в США, а потом почему-то перебрался в СССР. Прочитав эти бумаги, Сталин понял, почему Веня стал контролером, человеком, который подсчитывал, направлял и раскидывал финансовые потоки, уходящие к американским (в первую очередь) банкирам. А у жены Якова, Клавдии хранился «алмазный фонд Политбюро» — неприкосновенный запас на случай краха революции.

— Сумма золотых монет сто восемь тысяч пятьсот двадцать пять, — сообщил вспотевший от натуги Власик.

Ну вот и всё стало на свои места. Не вор, но предатель.

Глава тринадцатая. Неотложные мероприятия

Москва. Кремль. 12 марта 1932 года.

Политбюро было назначено на полдень. Сталин вошел в свой кабинет в девять часов утра, был предельно сосредоточенным, на столе материалы, подготовленные к заседанию. К одиннадцати он практически закончил с бумагами. Оставался один документ. Иосиф Виссарионович просмотрел его, сделал несколько правок, так стало значительно лучше, более четко и без каких-либо недомолвок.

В ряде районов наблюдается практика обобществления коров и мелкого скота у отдельных колхозников фактически принудительными способами, что самым грубым образом нарушает неоднократные указания Центрального Комитета партии и устав с.х. артели.

Центральный Комитет ВКП(б) со всей решительностью подчеркивает, что только враги колхозов могут допускать принудительное обобществление коров и мелкого скота у отдельных колхозников.

Центральный Комитет разъясняет, что практика принудительного отбора у колхозников коровы и мелкого скота не имеет ничего общего с политикой партии. Задача партии состоит в том, чтобы у каждого колхозника были своя корова, мелкий скот, птица. Дальнейшее расширение и развитие колхозных ферм должно идти лишь путем выращивания фермами молодняка или покупки ими скота.

Центральный Комитет ВКП(б) предлагает всем партийным, советским и колхозным организациям: 1) Пресечь всякие попытки принудительного обобществления коров и мелкого скота у колхозников, а виновных в нарушении директивы ЦК исключить из партии; 2) Организовать помощь и содействие колхозникам, не имеющим коровы или мелкого скота, в покупке и выращивании молодняка для личных надобностей.

Проект постановления «О принудительном обобществлении скота» был готов. На это заседание выносилось еще несколько постановлений: «О приостановке экспортных поставок зерна и создание резервного продовольственного фонда», «Об отмене встречных планов», «О введении единых норм на поставку зерна колхозными и частными хозяйствами», «Об укреплении социалистической законности и усиление ответственности за подачу ложных статистических данных».

Надо было только приоткрыть клапан, и поток информации, сведений, фактов которая блокировалась на уровне кабинетов партийных бюрократов очень быстро стал доходить до руководства страны. И это означало одно: ему нужна своя собственная информационная служба, потому что каналы государственной власти, партийные и ОГПУ не справлялись, зачастую поставляя ложные сведения, приукрашивали, озвучивали липовые успехи, не давали объективной картины. Ну да, ему необходима небольшая группа особо доверенных и неподкупных. Поэтому постановление о создании наркомата Государственного контроля провести будет сложнее всего. Сейчас есть Рабкрин. Он сам с двадцатого по двадцать второй годы возглавлял этот орган контроля, так и не ставший тем самым молотком, которым пролетариат будет вбивать гвозди в наше гнилое прошлое. Сейчас там руководит Ян Рудзутак. Откровенно слабый работник, ленивый, компромиссный, слишком безынициативный. Ни на одном из занимаемых постов не показал себя, а в феврале его даже вынуждены были вывести из состава Политбюро. Его заместитель, Саша Криницкий был введен на место Рудзутака в Политбюро, но, как Сталину казалось, он тоже был недостаточно инициативным и слишком осторожным. Однозначно, на такой работе нужен такой человек, как Мехлис. Поэтому пока что И.О. главреда «Правды» станет Кольцов, как только вернется из заграничной командировки.

Сталин усмехнулся, ему Артузов доложил о разговоре с журналистом, фраза про то, что инициатива имеет инициатора вождю понравилась. В конце-то, почему не Кольцов? Подвести к Троцкому профессионального ликвидатора будет намного сложнее, намного. От Миши никто такого не ждёт. Вот и отлично! А если этот пророк хренов не вернётся из этой поездки, значит мы его и на том свете найдём! Иосиф Виссарионович словил себя на мысли, что разговор с Кольцовым вызывал в нём чувство какого-то напряжения, неприятное чувство, всё идёт вроде как надо, но тут появляется человек, который говорит, что ему «приснилось» как надо. И самое паршивое то, что он оказывается в каких-то делах прав! Правда, Сталин играл по-честному, там лежал еще один конверт, который он обязался вскрыть в начале апреля. Там были описаны события в СССР, которые произойдут, если ничего кардинально не измениться. Тоже из снов Михаила Кольцова. Еще одна Вера Павловна на голову русской революции. Но вот ощущение того, что, если наглый журналюга погибнет, так сразу же станет легче, никак вождя не покидало. Может быть, поэтому и предложена ему была эта очень опасная миссия? Впрочем, идея-то была не Сталина, а Артузова, надо отдать Артуру Христиановичу должное, человек с фантазией и способный посмотреть на проблему под очень интересным углом.

И тут же Сталин вспомнил свой разговор с Акуловым.

Иван Алексеевич был проверенным товарищем, который всегда поддерживал линию Сталина. Член президиума ЦКК, оргбюро партии, первый заместитель Менжинского. Противовес Ягоде. Иосиф Виссарионович Акулову верил. Это был честный и принципиальный товарищ. И вождь думал о том, как сделать из Акулова более серьезный противовес даже не Ягоде, а самой системе ОГПУ, которая начала забирать себе слишком много власти.

— Иван Алексеевич! Есть тебе важное задание. Очень важное. И такое же секретное. Ни Менжинский, ни, тем более, Ягода про него знать не должны, ни слухом, ни духом. Вообще.

— Понял, товарищ Сталин. Сделаю.

— У меня был такой Михаил Кольцов, он же Миша Фридлянд. Мне нужно знать о нём всё. Но сделать это надо очень-очень аккуратно. Он не должен и почувствовать слежки. Но жизнь его перетрясти, не по дням, так по месяцам. Всё интересное, что не укладывается в обычные рамки — фиксировать. И никаких активных действий не предпринимать. Изучать на расстоянии.

— Ясно.

— Привлеки для этого людей, не связанных ни с Коминтерном, ни с ОГПУ. Есть у тебя такие?

— Немного есть, товарищ Сталин. Подумаю, кого привлечь. Тут нужен профессионал. Думаю, возьму из бывших.

— Хм… Точно из бывших?

— Ну, если понадобиться какую-то акцию провести в отношении объекта, так лучше из них.

— Тоже верно. Журналиста работать очень аккуратно. Но и энергично. Время не ждёт.

— Всё понял, товарищ Сталин.

— И вот что, Иван Алексеевич! Думаю я тебя вскоре из ОГПУ забрать.

Акулов вздрогнул. Такого он от вождя не ожидал.

— Нам надо поднимать уровень социалистической законности. Никаких внесудебных арестов. Никаких расправ с инакомыслящими силами органов следствия. Ты сам сигнализировал, что такое состояние дел неприемлемо. И я с тобой согласен. Надо разделить органы следствия, судебные инстанции и органы наказания. И они не должны быть одним целым. Потому что возникнет такой соблазн: больше дел состряпать, больше врагов народа выловить. Дай таким «работникам» волю, они весь народ во враги народа запишут! Только чтобы очередной орден себе на грудь и должность повыше и власти побольше! И так быть не должно. Значит что? Нам нужен надзирающий за законностью орган. Прокуратура Советского Союза. Подумай над этим, предложения свои напиши, как сделать лучше нашу, рабоче-крестьянскую, советскую прокуратуру. И как сделать так, чтобы она была лучше прокуратуры буржуазной! Тебе задача партии понятна? Готовься стать первым прокурором СССР. Больше поручить это некому.

— Понял, буду работать.

— Я жду по прокуратуре предложений через две недели. Справишься? И если считаешь, что нужно, привлекай к этой работе любых специалистов. Даю тебе такое разрешение. Да!

Власть — это поиск постоянных компромиссов. Сейчас надо настроиться на то, что разговор в Политбюро пойдет очень сложный. Мыслимое ли дело — ликвидировать Ленинский Рабкрин! Опять будут лаять, опять будут сопротивляться, объявлять наследство Ильича священным, как будто кому-то нужен инертный орган, непонятно чем занимающийся. И тут мысли его вернулись к тому, что надо всё-таки иметь свою собственную информационную службу, именно что свою собственную… Хм, а ведь золото и драгоценности Романовых, собранные товарищем Свердловым, чем не финансовая основа маленькой такой секретной организации, о создании которой и следа не будет, потому что деньги на ее содержание пойдут из вот этого фонда (на первое время). Кто знает об этих деньгах? Молотов и Ворошилов? Эти будут молчать. Но кого же назначить ее руководителем? Кого?

* * *

Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова. 12 марта 1932 года.

Сразу после разговора с Артузовым у меня в голове начал созревать план, нет, даже так — ПЛАН. И помог мне в этом Миша (Кольцов). Точнее, мои знания о его делах и биографии. В тридцать втором он тайно, под чужим именем, выехал в Европу. Целью его был Париж — он хотел взять интервью у генерала Миллера, ставшего вместо Кутепова руководителем РОВСа (российского общевойскового союза) — организации остатков Белой армии за границей. Михаил в Париже Миллера не застал, провел беседу с начальником Первого отдела, фактически руководителем РОВСа, генералом Павлом Николаевичем Шатиловым, бывшего в свое время начальником штаба у барона Врангеля. Напишет об этом статью «В логове зверя». Резонанс будет сумасшедший. Миша возьмёт напарником француза-фоторепортера, изобразит французского же журналиста и проведёт весьма непростое интервью, которое напечатает с очень жесткими и даже издевательскими комментариями. Впрочем, кроме этого, он в Париже опустит и какую-то эмигрантскую газетку: напишет в неё письмо о тяжелом положении в Советском Союзе, это письмо опубликуют. Ну а потом Миша и выдаст! И красиво выдаст! Так, что эта газета навсегда перейдёт в категорию «жёлтой прессы», недостойной внимания серьезного читателя. Да, всё-таки Кольцов с Артузовым где-то родственные души!

Так. Пишем о поездке в Париж, как об основной цели моей загранкомандировки. Почему через Стамбул? А почему через Стамбул? Или Анкару? А если сказать Троцкому, что я становлюсь И.О. редактора «Правды»? Или главредом? Почему именно я? Кому я так близок? Группе Луначарского! Это две разные группы в сфере влияния на русскую революцию Троцкий — американская группа, Луначарский — британская… И разные финансовые потоки, и разные цели. Так, так, так. Думай, Миша! Думай!..

И вот, как главред, ты хочешь запустить цикл антисталинских статей! Именно так! И их привёз показать Троцкому! Почему ему? Так это же я восторгался Львом Давыдовичем как журналистом, как мастером политического фельетона, что, разве мог он забыть о том, что про него было написано? Значит, надо эти статьи срочно сварганить. Когда они должны выйти? Перед внеочередным съездом! На этот съезд соберется достаточно оппозиционеров. Это будет антисталинский съезд и его проведение окажется ударом по личной власти вождя.

В общем, надо придумать, кто реально может стать организатором такого внеочередного съезда, причины и т. д. В общем, я понял, что взвалил на себя ношу, достойную операции «Трест». И ведь так просто в эту организацию народ не натолкаешь. Это ведь по любому, смертный приговор. Или им, или мне! Троцкий не поверит, что эти статьи могут появиться в «Правде»! А если их появление будет прикрывать Ягода? Который станет начальником ОГПУ? И одним из столпов антисталинской оппозиции. Поверит ли Лёва в существование такой оппозиции? Поверит ли он, что возможен тайный заговор внутри партии против Сталина? Очень может поверить. Очень! Ведь остались его сторонники не только в Москве, в партийном аппарате, в армии, где его позиции все ещё очень сильны, они есть и в Коминтерне! Есть. Только разумно помалкивают. Но очень хотят свернуть вождю шею! Получается что-то вроде операции «Трест-3». Вот только теперь за мной не будет стоять весь аппарат ОГПУ, никто меня вытягивать не будет, если проколюсь, то пропаду, и никто в мою защиту и слова не скажет, да и вытаскивать из этого дерьма не будет, это точно!

Никогда не думал, что стану диверсантом-ликвидатором! Был бы я спецназовец двухметрового роста, я бы головенку льву революции скрутил бы на раз. Да нельзя! Вопрос в том, что мне предложат, что за средство, как его надо будет применять?

Черт возьми! А ведь это идея! Как «продать» мою встречу с Троцким нашим органам, которые будут следить за ним. Интервью с плачущим львом! Не так «В пасти льва», вот так будет статья. А официально я покажу Троцкому письма трудящихся, требующих его смерти и типа спрошу, не боится ли он пролетарского праведного гнева! А неофициально дам на вычитку две или три антисталинские статьи! Папиросная бумага! Папка с письмами трудящихся, ага. В папку их вложить или? Блин! Вот ни на раз я не диверсант, ни на два!

Поднимаю трубку телефона. На другом конце провода Артузов.

— Артур, не хочешь проведать старого больного товарища? — как бы невзначай интересуюсь.

— Сегодня не смогу, у меня тут небольшой лямур наметился, извини. Может быть, завтра в семнадцать навещу.

Значит, он будет у меня ровно в четыре часа дня. Артур сказал, что моя квартира чистая. Может быть и так. Полной уверенности у меня нет. Он точен, как британский монарх. От его внешности остается двоякое впечатление: профессорская бородка клинышком, которая настраивает на серьезный лад и непокорная студенческая копна черных волнистых жестких волос, говорящая о неугомонности и юношеском задоре. Впрочем, ему и сорока ещё нет, поэтому говорить о том, что юношеский задор он растерял не приходится.

Семь часов мы обсасывали мои идеи. В общих чертах ему понравилось. Прикрытие с одной стороны, с другой, с третьей. В тоже время поправил важные нюансы, кое-что решили по персоналиям. От того, что фамилия Ягоды как одного из главных заговорщиков против Сталина отторжения не вызывала, я понял, что дни оного сочтены. Скорее всего, был вскрыт один очень важный сейф. Скорее всего, именно так всё и произошло. А что из этого можно сделать за вывод? Что нужно ковать железо, не отходя от кассы. Предположим, Сталин хочет кого-то поставить на место Ягоды, кого? Акулова? Он, насколько я помню, поручил Акулову создание прокуратуры СССР — противовеса ОГПУ и НКВД. Хотя и под давлением Ежова и его группы согласился на создание троек, но туда обязательно входил прокурорский… И всё равно это не помогло. Стоп! Неужели Ежова? Значит, необходимо, чтобы… Чтобы что?

Я понимаю, что стаю на очень скользкую дорожку. Но другого выхода не вижу. Очень надо, чтобы именно Артур возглавил ОГПУ. Но что решит Сталин? И всё-таки я начинаю разговор, который может опять всё погубить.

— Артур, это только между нами, я ведь анализировал работу твоего товарища.

Я черкнул на листке бумаги большую букву «Я» и тут же скомкал этот клочок и сжег его в пепельнице.

— И вот что интересного получается. Дело «Весна», правильное дело. Многие царские военспецы были привлечены к сотрудничеству Львом и у них его авторитет более чем высок. Некоторые из них — настоящие троцкисты. Но берут по этому делу не тех. В результате под каток попали и несколько троцкистов, и целая куча ни в чём не повинных специалистов. Зачем? Три тысячи бывших мы из армии выкинули. Зачем? У нас что, доморощенных командиров валом? Да нет их, нет! А настоящих друзей Троцкого оставили на месте. Скажи, почему Тухачевский не прошел по этому делу? Не знаешь? Может быть, стоит задуматься?

— На скользкую тропинку стал, Миша, дело «Весна» получило одобрение самого.

— Ага, Артур, ты же знаешь, Сталин никогда не доверял до конца царским военспецам, но без них победы в Гражданкой не было бы! Но тут получилось, что вместе с бельем выплеснули и ребенка! И при этом методы дознания самые что ни на есть царские! Как вертухаи старорежимные — берете подозреваемого и выбиваете показания на самого себя и на близких. Это же вообще ни в какие ворота! А ведь в вашей работе надо точно знать и анализировать! Точно!

— Миша, ты у нас фантаст известный, нельзя быть точно уверенным.

— Можно! И техническая база есть!

— В смысле? — удивился Артузов.

— Значит так, Артур, бери за барки такого Бориса Александровича Рчеулова, он занимался записью звука и изображения на стальной носитель, иначе говоря, магнитную ленту. Пусть пока только голос. Немцы сейчас выходят на создание магнитной ленты на магнетите, в общем, ставится такой прибор, в нужную точку микрофон на проводе. Записываешь разговор, вот тебе и доказательство. Железное! Так и телефонные переговоры можно записывать, в общем, для твоей конторки самое то.

— Это интересная мысля, Миша, только не всегда можно что-то записать, не всегда!

— А что ты слышал об измерителе силы любви?

— Чего? Чего? Любви?

И Артузов захохотал, весело, задорно, что называется, от всего сердца. Я достаю вырезку из американской газеты. Вот оно!

— Смотри Артур, тут предлагают влюбленным перед тем, как вступить в брак, пройти испытание на полиграфе и убедиться в силе своих чувств.

— Ничего себе! — с таким же смешком Артузов рассматривает заметку.

— Студент Стэнфорда Леонард Килер в одном приборе соединил кардиограф, офгигманометр, пневмограф и гальванометр. В результате этого получилось одновременно записывать кардиограмму (сердечный ритм), артериальное давление, амплитуду и частоту дыхания, а так же электрическое сопротивление кожи.

— Ну и нахрен это всё нам нужно? — спокойно поинтересовался Артур.

— Есть теория, когда человек лжёт, эти показатели меняются. В США уже около сотни человек отправили на электрический стул только по показаниям этого «измерителя любови».

— Это ты всё серьёзно?

— Более чем. Конечно, тут не всё так просто. Но такой прибор твоей конторе необходим! Украсть. Купить через третьих лиц, создать на его базе тут портативную версию! Вот что необходимо делать! У нас Лурия и Леонтьев проводили эксперименты по технологии распознавания лжи, поинтересуйся.

— Деньги только бы найти! — Артузов задумался. — Но на хорошее дело деньги найдутся! Главное, знать кого потеребить!

Глава четырнадцатая. Хрень

Москва. Дом на Набережной. 18 марта 1932 года.

— Миша, если ты будешь пропускать занятия по стрельбе, то так никогда стрелять и не научишься… Б… Миша, что с тобой? Да, мать твою, ты слышишь меня?

Артузов трясёт меня, как липку. Кажется, зубы клацать начнут…

— Артурррррр… Не тряси…

— Да что с тобой, Миша, ты что, хочешь всю операцию под нож пустить? Связался с малохольным!

— Нет… Артур… придёшь за мной завтра, слышишь меня, завтра рано утром… рано утром. Запри дверь, никого ко мне, никого… это важно…

— Миша, да ты горишь, б… тво… где у тебя аспирин?

— Это пройдёт, я знаю, Артур, утром… Утром всё тебе скажу…

* * *

19 марта 1932 года.

Мне понадобились сутки. Вырвать сутки из своей жизни. Но это было важно, очень важно. Мне наконец-то удалось сложить последние кусочки пазла под названием «заговор против СССР», не против Сталина, или партии, а именно против страны, проводящий самый мощный социальный эксперимент в мире. Меня накрыло ночью. С семнадцатого на восемнадцатое. Я понял, что должен это записать. Но мне надо было как-то залегендировать свои «озарения». Рецепт довольно простой: несколько капель йода на кубик сахара-рафинада и запить стаканом воды, через полчаса-час поднимется температура тела, прием старый, еще со студенческих времён. Но надо. О вреде щитовидке подумаем потом. В общем, получилось. Когда приехал Артузов, чтобы уволочь меня на стрельбы, у него появилась идея, что я должен научиться стрелять как эсер-боевик, лучше всего с двух рук и без промаха. На самом деле, если мне придётся стрелять в Троцкого, это будет означать провал всей операции. Мы оба это понимаем. Но у Артура какие-то свои критерии того, что должен уметь агент. С моим-то зрением… Впрочем, дело не в этом. Получился просто очень сложный момент: мне пришлось тянуть слишком большой объем редакторской работы. Тем более, что Мехлис получил новое назначение. Сталин таки решился на создание наркомата Государственного контроля. То есть, на меня легло еще и редактирование «Правды».

Если говорить проще, Миша Кольцов во мне только вздыхал и твердил, что я слишком люблю отдыхать. Это да, у него и у меня энергетика немного другая. И я в кольцовском темпе довольно быстро выдыхаюсь. Потом я взял себя в руки и решил, что человеку с инженерным образованием негоже пахать аки раб на галерах. Всё-таки какие-то подвижки есть в голове. Я занимался несколько часов тем, что называлось оптимизацией рабочего процесса. Во-первых, никаких метаний по редакциям. Я выбил себе один кабинет для всех редакторских дел и настоял на том, что именно туда будут тащить все материалы. Там же все совещания, количество которых свёл к минимуму. Вечная беда нашей интеллигенции — слишком любит языки расплести, так, что заплести их обратно уже не удаётся. Ненавижу эту черту людей, которые, в принципе, не лоботрясы и умеют трудиться, но только собери где-то больше двух интеллигентов на одну комнату, и ты получишь задушевные разговоры сроком на сутки и более. И всё! Никакой работы нахрен! Хорошо, если такая беседа идет под чай, а если под водку? Вот то-то и оно, тогда такие беседы могут растягиваться, как знак бесконечности в математике — до этой самой бесконечности.

Мой Кольцов из-за занятости даже свои редакторские пометки сокращал до трех букв, нет, не тех, что на заборе пишут, что вы, СИУ (сократить и усилить) — правда, мог просто перечеркнуть материал, если он ему не нравился и отправить его в корзину. Самый удачный вариант: вносил несколько правок и подписывал в печать.

Я, как и Миша, впрочем, я тоже Миша и иногда сам в нас двоих путаюсь, вот, я старательно вычитывал все материалы, что попадали мне на стол. Вот только времени, чтобы писать что-то самому почти не оставалось. Так что приходилось брать секретаря на дом и там ей надиктовывать, блин, диктофон бы мне нормальный! Набормотал, дал девочке, а она пусть моё тихоговорение превращает в понятный людям текст. И тут я понял, что надо прерваться! Надо привести самые главные мысли в порядок, потому что выстроилась интересная логическая цепочка, которая и даст мне возможность хоть что-то изменить.

«Подготовка СССР к войне — это претворение планов индустриализации и коллективизации страны. Оба плана невозможно отделять один от другого, они комплексные, должны претворяться синхронно, насколько это возможно. Коллективизация высвобождает необходимые для строительства и построенных предприятий рабочие руки, введение механизации сельского хозяйства — позволяет при меньшем количестве рабочих рук получать достаточные для пропитания населения ресурсы. Планы правильные, но имеют узкие моменты. Именно по ним и бьют наши враги. И главный ресурс, который критический для этих планов — кадровый. Сорвать индустриализацию можно организовав массовый голод. Просто будет нехватка рабочих рук, а при плохом питании и качество работ будет низким. Неблагоприятные погодные условия плюс перегибы в коллективизации привели к резкому падению урожая зерновых. Потеря нескольких миллионов человек — это провал планов индустриализации. Плюс удар по имиджу и авторитету советской власти. О том, что голод направлен на срыв индустриализации и подготовки СССР к грядущей мировой войне будет говорить и тот факт, что страны Запада откажутся продавать СССР зерно даже за золото. Чтобы затормозить индустриализацию нам не будут разрешать покупать нужные заводы, технологию, но будут согласны реализовывать задорого технику. Мы вынуждены будем распродавать по дешевке картины и предметы искусства, драгоценности, что так же будет вести к падению престижа нашей страны. Поэтому прекращение продажи зерна за границу позволит создать тот резерв, что даст людям выжить и покажет заботу народной власти о народе. О причинах массового голода, который может унести от трех до семи миллионов жизней, я уже писал, предварительно данные наших корреспондентов многое подтверждают. И всё это требует немедленной реакции власти не только тут, в Москве, но и на местах, потому что враги-троцкисты сделают всё, чтобы помощь просто не дошла до нуждающихся.

Второй момент — это обученные и высококвалифицированные кадры. Из армии уже вымели три тысячи военспецов. Конечно, не все они преданные большевики, но это именно специалисты. Это скелет армии. Почему „Весна“ получила такую широкую поддержку среди разных группировок внутри армии? Троцкисты (обязанные Троцкому начальники, такие, как Тухачевский и прочие) таким образом убирают квалифицированные кадры, которые могут сорвать их наполеоновские планы: наштамповать тысячи консервных банок, назвать их танками и рвануть на завоевание Европы. Для других, выдвиженцев Гражданской войны, в условиях сокращения армии — это единственный шанс получить продвижение по службе, не сильно напрягаясь на обучение и совершенствование своих навыков. Но в условиях новой мировой войны ценность обученных и грамотных кадров становится агромадной. Их уже не надо учить воевать. Других надо будет учить во время боевых действий, а это будет стоить жизней наших солдат. Нам неоткуда взять Гинденбургов, так давайте не выкидывать тех, кто хотя бы знает, как с этими Гинденбургами сражаться!

Научные и инженерные кадры — их так мало! И мы не успеваем их подготовить в достаточном количестве! СССР не имеет права раскидываться мозгами! По нашей бедности ученые пишут друг на друга доносы, вырывая те крохи финансирования, которые позволяют им что-то делать. Но репрессии против ученых, особенно в прикладных сферах не допустимы вообще! Это же касается иллюзии того, что в шарашках ученые смогут работать эффективнее. Эффективнее в ограниченных рамках задания — да, создать же что-то прорывное, за эти рамки выходящее — нет. Простой путь не всегда правильный. Нужен баланс с людьми науки — баланс побуждений, наказаний и наград. К сожалению, научная интеллигенция весьма своеобразна и недисциплинированная, склоки, дрязги, подсиживание друг друга — дело обычное. И тут надо сделать все, чтобы идеологические установки не мешали ученым работать. Не имеет значения, какие убеждения у ученого, который продвигает отечественную науку, если те, кто имеют правильные убеждения не могут сложить два и два. Важен итоговый результат! И это не троцкизм, потому что наш результат — это готовность к войне. А без передовой техники и технологий мы так никого и не догоним, будем постоянно отставать, нести необоснованные потери.

Инженерные кадры и управленцы. И тут мы выметаем и арестовываем специалистов, причин много. Да, среди этой категории достаточно людей, которые работают из-под палки, есть и откровенные вредители. Но! Проведение массовых чисток и репрессий из-за их массовости задели и пустили под откос судьбы и честных специалистов, которые стараются работать, по совести. Тут несколько противоречий. План по валу — очень удобная штука для получения наград, потому что не учитывает такой факт, как брак, который на многих производствах доходит до восьмидесяти процентов. И каждый специалист, требующий качества работ враг рабочего и партийного руководства. Рабочего, потому что заставляет работать качественно, а это уменьшает выработку и заработок рабочего, начальства, потому что выполнение плана по валовым показателям — это главная оценка его эффективности. Это путь к получению наград и большей власти. Плюс просто естественный дефицит квалифицированных рабочих кадров, основная масса которых в Гражданскую погибла, а новых в достаточном количестве просто не успели воспитать и обучить.

Очень важно, критически важно понимать, что такая ситуация стала возможной только благодаря тому, что сторонники Троцкого укрепились в НКВД. В первую очередь это группа Ягоды, связанная с Свердловым и Троцким. Массовые репрессии — это прекрасный показатель их работы, чем больше выявлено врагов и шпионов, тем лучше. Но это очень опасная тенденция. Шпиономания в царской России была тем фактором, который разрушил авторитет власти, не надо повторять такой ошибки! Не могут сотни тысяч людей быть вражескими шпионами! Что это за власть, которую контролируют шпионы других государств. Необходимо провести показательный процесс над Ягодой и его ближними сподвижниками, которые раскручивали маховик массовых репрессий, но судить их не как троцкистов или шпионов, а именно за нарушения социалистической законности, превышение своих полномочий, показывая народу истинную заботу партии и правительства о своем народе, провести ревизию дел ОГПУ, освободить и извиниться перед невинно осужденными. Укрепить социалистическую законность. Убрать классовый подход, заменив его презумпцией невиновности — обоснованием виновности со стороны органов охраны правопорядка. Исправить перегибы в борьбе с кулачеством. И честно говорить о том, по чьей вине они произошли. Говорить о подготовке страны к войне с мировым капиталом».

Написав эту преамбулу, я начал набивать ее фактами и аргументами. Закончил эту работу утром, в шесть часов, успел поспать целых два часа до приезда Артузова.

— Что это, Миша?

Артур смотрит на пакет, который я аккуратно запечатал на его глазах.

— Когда ты идешь с докладом к нему?

— Сегодня. Он обеспокоен твоим состоянием.

— С моим состоянием всё в порядке. Это так оно проявляется. Озарение. Назови это так. В общем, тут данные, которых очень не хватало. Очень. Что с ними делать, решать не мне. И не тебе. Отдашь ему. Не читая. Это очень важно. И очень опасно.

— Миша, ты понимаешь, что ты делаешь? Понимаешь, что ставишь наше задание под удар? Я ведь теперь не уверен, что с тобой будет всё в порядке. Это поставить всё под удар. Мне теперь надо искать другого исполнителя.

— Артур, как он решит.

— Не ожидал я от тебя такой свиньи, Кольцов. Ладно, спускайся, поедем на стрельбище.

Артур вышел действительно расстроенным. Я быстро оделся. Я не знаю, откуда он достал эту модель Вальтер ППК, он ведь только-только создан, но этот пистолет оказался мне как раз по руке. Сразу результаты стали в стрельбе лучше. Легкий и короткий пистолетик был смертоносной игрушкой. В общем, мы с ним друг другу понравились. Это не револьвер Нагана, который пока взведешь, потеряешь цель. В общем, не буду рассказывать про свои мучения на стрельбище, но кое-как стрелять я научился, но на это ушли еще три посещения тира и три сотни патронов.

Я вернулся домой, умылся, переоделся и поехал в редакцию. Вот только тяжелый взгляд Артузова меня преследовал почти весь день. Звонок по телефону раздался в квартире почти под ночь. Я только отпустил секретаря, додиктовав очередной фельетон, да и правки к «Крокодилу» с нею же отправил. Новый номер был готов. Мне показалось, что за квартирой следят, уж точно этот звонок совпал с моим одиночеством.

— Ну и сволочь ты, Миша! — услышав голос Артура понял, что пока что арестовывать меня не придут.

— Не я такой, работа такая! — отвечаю.

— Спать не ложись.

— Чайник ставить?

— Ага. Кофе сваришь?

— Не вопрос. Будет тебе кофе. Лично сварю.

— Это дело!

Был у меня небольшой запас кофе. Причем не бразильского. Не люблю ихнюю робусту, слишком горькая. Мне притащили по заказу немного настоящей арабики, правда не аравийской, а африканской. Сейчас я аккуратно прожариваю, чуть-чуть, маслянистые зерна, потом перемалываю, кофемолка ручная, но дает очень мелкий помол, я долго такую искал (три часа), нашёл и был счастлив! Тут появился Артузов. Мы прошли на кухню, пропахшую ароматом прожаренных зёрен. Медная джезва уже на плите, огонь горит, молотый кофе заливаю теплой водой, очень быстро начинает подниматься шапка пены, подливаю еще воды, снова поднимается, подливаю еще раз воду и добавляю сахар. Несладкий кофе — это для особых любителей-извращенцев. Пена поднимается третий раз. Готово. Две чашки с инвентарными номерами на донышках и с обязательными щербинками, впрочем, я к этим мелочам уже привык.

— Понимаешь, Миша, какая хрень произошла… Думал я, что не выйду я из одного кабинета. Он когда читал твой меморандум, мне показалось, что взорвётся. Я его таким злым никогда не видел, никогда! Ты же знаешь, выдержка дай боже кому, а тут разве что не матерился, но ходил по кабинету, как тигр, трубку так сжал, что она треснула. Посмотрел на сломанную вещь, только тогда сумел взять себя в руки. Что ты там написал, хрень! Хрень, понимаю я… И тут спрашивает: «Сможет Журналист выполнить задачу?».

Артур отпил глоток кофе, его лицо на миг приобрело блаженный вид.

— Божественно! В общем, Миша, взял на себя этот грех, сказал, что ты сможешь. А он меня стал расспрашивать, что я видел, как ты себя чувствовал, в подробностях, никакой мелочи не пропустил. Ругал, что не вызвал ни врача, ни медсестры. Но не сильно. Так, поругивал. В общем, Миша, ты меня не имеешь права подвести.

— Когда?

— Спецпрепарат готов. Вот, смотри, это твоё оружие.

Он достал ручку — вроде обычный Паркер, самописка с золотым пером.

— Смотри внимательно. В обычном положении — обычная ручка, можно писать, проблем нет.

Он вывел на бумаге несколько слов, ручка писала обычными чернилами, ничего нового.

— Теперь смотри, из этого положения делаешь поворот на девяносто градусов против часовой стрелки, надеваешь колпачок, надавливаешь на него, готово, там внутри микрокапсула с бесцветным веществом, второе надавливание на колпачок — выстрел, видишь, пятно на бумаге, это вода. А там токсин будет. Он должен попасть на одежду. Всё. Через десять-двенадцать дней сработает…

— Значит, надо будет сначала воду, а потом можно вернуть, чтобы писать?

— Да, поворот по часовой стрелке и снова чернилами пишешь.

— Понял, в общем, мне надо потренироваться.

— Для того тебе и принёс…

— Когда?

— Двадцать пятого.

— Я буду готов.

— Да, стрельбы не отменяются.

— По-прежнему нас трое в курсе?

— Да.

— А спецпрепарат? Понимаешь, Артур, если его еще кто-то применит, да всплывут концы…

— Понимаю, а ты, Миша, понимаешь, сколько стоит его разработка? И вот эта ручка?

— Артур, если нет гарантии, что это единственная акция с этим препаратом и этим инструментом, то лучше и не начинать. Тут никакой подставы быть не может. Это должна быть ювелирная по чистоте работа. Про этот препарат забыть надо…

— Миша, говорил же я тебе, что ты сволочь! Но наша сволочь! Знаешь, что мне он сказал? Что если ты не вернёшься, по любой причине, мне лучше было бы в таком случае и не рождаться. Он не угрожал. Нет, так, акценты расставил. Умеет расставлять всё по местам. Так что мы теперь с тобой одной ниточкой связаны, Миша, одной…

И ничего приятного в этих словах Артузова для себя я не услышал.

Глава пятнадцатая. Миссия невыполнима — 2

Зубалово-4, дача Сталина. 21 марта 1932 года.

Иосиф Виссарионович Сталин чувствовал себя немного неуютно. И не то, чтобы сидевшая в беседке молодая женщина смущала его — он даже и не успел внимательно рассмотреть посетительницу. Он просто сомневался в принятых своих решениях и продолжал их прокручивать в уме. Лучше было бы иметь еще немного времени на размышления, но время — как раз тот ресурс, который расходуется быстрее всего и никак от идеологии не зависит. Как любой человек, которому перевалило за сорок лет, он чувствовал себя уже не молодым, но полным сил и энергии. И тот объем работы, который он взвалил на себя, мало кто из молодёжи мог бы потянуть. Он постоянно присматривался к своим соратникам и помощникам, стараясь отбирать только самых упорных и работоспособных. Другие просто не могли приспособиться к его ритму работы, а слабаки ему были не нужны. И всё-таки разговор, который предстоял немного вождя напрягал.

Он быстро подошел к беседке, в которой сидели двое: среднего роста немолодой мужчина и молоденькая девушка. Мужчина — Вильгельм Пик, немецкий коммунист, настоящий спартаковец, разделявший убеждения Сталина, человек, которому вождь доверял настолько, насколько он вообще мог доверять кому-нибудь. А вот с ним была невысокая девушка со смуглой кожей, имеющей легкий оливковый оттенок, на ее широком лице выделялись миндалевидные глубоко посаженные глаза темно-коричневого, почти что черного цвета. Тонкие губы, волевой подбородок. Она не была красавицей, но она была молодой, очень молодой, и эта молодость придавала ей неповторимый шарм, магия молодости…

Они поздоровались. Сталин, как радушный хозяин, пригласил эту парочку домой. Надежды еще не было, сегодня ее и не будет — она уехала в Ленинград, по поручению Землячки. Только что созданная структура госконтроля еще не обросла сотрудниками, прежние товарищи из Рабкрина у вождя доверия не вызывали.

Вильгельм, которому перевалило за пятьдесят, был седовласым, чуть плотноватым, носил аккуратную бородку, одевался вполне в соответствии своему статусу: неброско, но при этом очень аккуратно. Он был дотошным человеком, вникающим в любые мелочи, особенно, касающиеся поставленной ему задачи.

— Товарищ Сталин, разреши представить тебе — Паулина Одена Гарсиа, товарищ Лина Одена, наш молодой, но очень перспективный кадр. Учебу в школе[2] практически закончила. Вы просили самого лучшего ученика, я нашел вам самую лучшую ученицу.

— Это хорошо, товарищ Пик, что вы выполняете мои просьбы не дословно, а проявляете при этом определенную инициативу. Вы говорите, что это ваша лучшая ученица? Сколько она учится в вашей школе?

— Она обучалась четырнадцать месяцев без одной недели, товарищ Сталин. Но к самостоятельной работе готова полностью.

— Это хорошо, товарищ Пик, что готова. Товарищ Лина, насколько хорошо вы владеете русским языком?

— Я еще могу делать немного ошибок, товарищ Сталин, — у нее был довольно приятный грудной голос, не пищалка, отвечает чётко. Ну что же, очень может быть…

— Товарищ Пик, я побеседую с вашей подопечной, благодарю вас за работу. Товарищ Власик поможет вам добраться домой.

Когда Вильгельм уехал, Сталин еще минут десять прощупывал свою собеседницу ничего вроде бы не значащими вопросами. На самом деле, он оценивал ее, как она держится, не теряется ли, и ему эта девушка понравилась. Говорила она на русском с легким акцентом, но при этом не тушевалась, отвечала спокойно, чуть задумываясь, чувствовалось, что сначала переводит вопрос, потом также внутри себя отзеркаливает фразу с каталонского на русский. И только потом говорит.

— Хорошо, товарищ Лина, товарищ Пик за вас поручился. Это важно, очень важно. Я хочу дать вам поручение. О нём будете знать только я, вы, и еще один человек, который будет руководить всей операцией. Так вот, вы поедете в Турцию. Там проследите за одним человеком. Вот его фотография и то, что вы должны знать о нём. Он журналист. Едет под чужим именем. И он будет встречаться с таким человеком, как Троцкий. Ваша задача только проследить за ним и ничего более. Если с ним случиться непредвиденные проблемы — вы должны будете сообщить нам. Способ связи вам скажут. Если же вы заметите, что этот товарищ не захотел встречаться с Троцким, тогда у вас есть разрешение ликвидировать его. Рука не дрогнет?

И Сталин внимательно посмотрел в глаза молодой девушки, которой только-только исполнилось двадцать лет.

— Не дрогнет, товарищ Сталин.

— Повторяю, это крайний случай. Если же товарищ журналист попадет в неприятности или захочет остаться после встречи с Троцким, вы должны только проследить за ним и сообщить нашему человеку. После Турции его маршрут лежит в Париж. И вы последуете за ним. Он должен быть в Париже две недели. И вы будете наблюдать за ним и в столице Франции. Только наблюдать и фиксировать его действия. Вот тут фиксировать, в уме.

И Сталин показал пальцем на голову симпатичной девчонки. Вздохнул про себя, после продолжил:

— Подстраховки не будет. Это очень опасно. В Париже много русских — наших врагов. И если в Турции тебе (Сталин сделал сильное ударение на слово «тебе», от этого посыла девушка вздрогнула, но смогла быстро восстановить душевное равновесие) надо будет стараться не попасться ему на глаза, то во Франции это не обязательно, действуй по обстановке. Как только журналист отправится в Берлин, твоя работа закончена. Отвезешь отчет в Москву, а потом по новым документам поедешь в Барселону. Повторяю, задача — проследить. И только в самом крайнем случае, когда ты будешь уверена, что он предал и уходит к врагам, только тогда ты должна остановить его. Любой ценой.

— Я буду сделать это, товарищ Сталин.

Голос девушки был совершенно спокоен. Она ответила не сразу. Он тоже старался говорить медленно, делая паузы между предложениями, но видел, что Лина его понимает. Еще какое-то время она изучала предоставленные документы.

— Когда мне выезжать?

— Завтра тебе покажут этого человека, чтобы ты могла его узнать и не по фотографии. Послезавтра выезжаешь. Легенда: ты — молодая журналистка из Испании. Тебе организуют несколько интервью с белогвардейцами, осевшими в Турции. Твоя газета — нейтральная. Легенду тебе надо будет выучить наизусть. У тебя на это сутки!

— Мне достаточно, товарищ Сталин.

— Молодец! Тебя проводят.

Когда Лина ушла, он еще какое-то время смотрел в окно, не замечая, что там твориться. Его волновал вопрос: правильно ли он делает, отправляя Кольцова с таким поручением? Но… с другой стороны, это и была та единственная проверка, после которой он мог сказать, доверяет он Мише Фридлянду или нет…

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 марта 1932 года.

Было десять часов утра. Иосиф Виссарионович проверял отчёт Ягоды о проделанной работе. Кто распускает слухи об урезании продовольственных норм? Ягода постарался. За две недели была вскрыта белогвардейско-троцкистская организация из бывших офицеров и специалистов различного профиля, которые через своих жён распространяли клевету на органы советской власти. Единственный нюанс: этот доклад противоречил всем другим данным, которые принесли ему за это время. Сталин понимал, что это всё липа, которая должна прикрыть задницу Ягоды, который в плане репрессий думал исключительно масштабно, категориями шпионов и врагов, которые повсюду. Вождь еще раз прошёлся глазами по списку арестованных. Среди них были инженера заводов, работники заводоуправления, и никого из рабочих. Классовый подход? Или просто были выбиты показания? Решение о смене Ягоды теперь казалось ему даже не созревшим, а перезревшим. Неделю назад Генрих принёс доклад, в котором подтвердил сведения Кольцова и его корреспондентов о том, что планы по урезанию продовольственных норм для иждивенцев и изменение расценок труда рабочих имеют место быть. В таком случае вполне логично предположить, что источник слухов близок именно к партийной или советской власти. За что ОГПУ пытается осудить этих людей? На кого менять Ягоду?

Николай Иванович Ежов! Наверное, самая подходящая кандидатура. Сталин знал об основных чертах Ежова — работоспособность и та упёртость, с которой он добивался результата. Правда, не будет ли это стремление получить результат любой ценой иметь такой же эффект, как работа Ягоды — массовость репрессий, чтобы показать работу «по валу». Чем больше людей заметем, тем лучше? Артузова трогать нельзя, он серьезно занят работой в иностранном отделе, сейчас нельзя, хотя… Почему не вспомнить об Аралове? Впрочем, посмотрим, как он справиться с новыми задачами. Тем более, что вот-вот должен быть у него, назначено на половину одиннадцатого. Есть еще пять минут.

Ровно в десять тридцать Поскребышев доложил, что товарищ Артузов ожидает вызова в кабинет. Артур Христианович вошел, поздоровался, занял предложенное место.

— Товарищ Сталин, объект Журналист к работе подготовлен. Спецпрепарат тоже. Объект настаивает, чтобы это была уникальная акция, и нигде более этот препарат не использовался.

— Вы понимаете, товарищ Артузов, какие деньги были вложены в получение этого средства?

— Понимаю, товарищ Сталин, но вынужден поддержать товарища Журналиста. Разоблачение нашего участия в этом деле обойдется нам слишком дорого.

— Хорошо, пусть будет так. Наши учёные ещё что-то придумают, они сумеют. Подстраховка готова? В Турции, Франции и Германии будут находится тройки наших ликвидаторов. Если возникнет угроза предательства, объект Журналист будет устранен. Отобраны самые надежные люди.

— Это хорошо, что нашли надежных исполнителей, товарищ Артузов, но помните, они ничего не должны знать, даже догадываться о задании Журналиста. Это принципиально важно.

— Понимаю, товарищ Сталин, я и планировал их использовать вслепую. Приказ, акция, отход.

Сталин начал набивать трубку, конечно же, он не собирался говорить Артузову, что у него в этой операции будут свои глаза и уши. Вот только кадровый голод! Под критерии Пика попали две женщины: одна поедет в Турцию и Францию, вторая будет присматривать за ситуацией в Германии. Вильгельм вообще-то прав, чтобы только проследить, женщина может быть полезнее мужчины. Сталин понимал, что эти вот перестраховки — дополнительный риск, ведь любая из этих групп может «завалиться», тогда всплывет интерес органов к Михаилу Кольцову. Впрочем… может быть… и даже такой интерес — задание ликвидировать журналиста при возможном предательстве — это ведь модно представить как аргумент в пользу того, что Михаилу не доверяет руководство… Артузов такую подстраховку и предлагает. Его группы используются вслепую и о сути задания Журналиста ни слухом, ни духом…

— Скажи, Артур Христианович, ты в Журналисте уверен? Сможет? Хватит у него духу? Не сольет всё в самый последний момент…

— Товарищ Сталин, я раньше уже утверждал, что сможет. Уверен и сейчас.

Сталин не уловил в ответе Артузова и капли сомнения. Ну что же. Это хорошо. Иосиф Виссарионович хорошо знал, что среди людей есть интуиты, люди, у которых «чуйка» развита очень высоко и почти никогда их не подводит. Собирая материалы по Кольцову, он поинтересовался и операциями, в которых принимал участие его собеседник, особенно по проведенным им работам «Трест». И то, что перед ним сидит интуит, практически не сомневался. Сказать, что это успокоило его, нет, но уверенность ответственного лица вселяло какую-то определённую надежду.

Обговорив ряд дел ИНО ОГПУ, которые были находились под личным контролем вождя, Сталин отпустил посетителя. У него было немного времени. Было решено провести 22 апреля торжественное заседание по поводу дня рождения Ленина, но перед этим — пленум ЦК, 21 апреля. И на нём, в закрытом режиме предстояло разобраться с делами на Украине и не только. Головокружение от успехов у некоторых товарищей не прошло. А ему нужны были реальные успехи, а не липовые. Он с ужасом признался себе, что страна снова находится на грани Гражданской войны. И надо что-то делать, только репрессии — это не выход. Надо действительно проявить заботу о людях. А то партийные руководители на местах от народа оторвались, вознеслись на невиданную высоту, стали новыми барами, проявляют комчванство. Да, работы у него — непочатый край…

Примерно через час Поскребышев сообщил, что товарищ Аралов просит принять его. Сталин сразу же согласился, назначив встречу на шесть часов вечера — раньше у него окна возможности принять «просителя» не было.

Семён Иванович Аралов был одним из создателей советской военной разведки, стоял у ее истоков, не раз и не два вступал в противоречия с самим Троцким, отстаивая свою точку зрения. Человек принципиальный, он не был связан с Коминтерном напрямую, шел по военной части, но из-за трений с «Львом революции» вынужден был перейти на дипломатическую работу, во время которой налаживал не только дипломатические связи, но и параллельно создавал разведывательные сети в разных странах. Сейчас он возглавлял Иностранный отдел Высшего совета народного хозяйства. И тут весьма неожиданное поручение Сталина.

— Ну что, товарищ Аралов, что у вас по интересующему меня вопросу?

Сталин приветствовал вошедшего достаточно тепло, он не относился к тому небольшому числу избранных, кто мог называть Сталина по партийному псевдониму «Коба», но имел солидный стаж революционной борьбы, а то, что какое-то время примыкал к меньшевикам, так ведь мало кто не ошибался в то время. Важно, кем он был сейчас.

— Товарищ Сталин, проблема в том, что в районе Леванта у нас не было агентов, совершенно. Пролетариат там это даже не пролетариат — ремесленники, промышленность отсутствует. Всё решают отношения с местными племенами, большинство из которых религиозные фанатики, но на их противоречиях многие пытались играть, и не без успеха. Сейчас эта территория подмандатна Франции. А вот в их Иностранном легионе у нас есть человек. Бывший белогвардеец. Был завербован нами еще в девятнадцатом году. Эвакуировался в Румынию, оттуда уже рекрутировался в Иностранный легион, хочет осесть во Франции, уже получив новые документы и гражданство.

— Вы уверены в нём? Его уход в легион не мог быть попыткой уйти и от нас в том числе?

— Абсолютно уверен. Если о его сотрудничестве с нами станет известно, ему конец. А в легионеры он подался, чтобы уйти от подозрений контрразведки белых. И успешно с этой задачей справился.

— Хорошо.

— Нами продумана операция. К агенту Белому мы отправим нашего человека с инструкциями. Зиновий Пешков выполняет особые поручения при Верховном комиссаре в Леванте. Часто выезжает в районы, где проживают бедуины-кочевники. Охрана у него небольшая. На военных бедуины нападают редко. Но в этом случае, сделают исключение и атакуют. Есть там один сорвиголова. Отчаянный парень. Рашид из клана Ан-Нуайми, что-то не поделил с родственниками, кочует с преданными соратниками в Сирийских пустынях. Очень любит деньги. Но всегда выполняет свои обещания. Обойдется дорого, но иного варианта у нас нет.

— Согласен. Золото выделим. Очень важно, товарищ Аралов, чтобы с брата Свердлова и волосинки с головы не упало… Нам очень надо «поговорить» с ним, очень внимательно, вдумчиво поговорить. И меня совершенно не интересует, что сейчас он от дел отошёл. Он должен оказаться у нас.

— После похищения наш агент доставит Пешкова в Тартус, там будет ждать нанятая яхта. В нейтральных водах его перегрузят в наш пароход, и в трюме доставят в Одессу. А оттуда уже и в Москву.

— Семён, с ним будут работать твои люди. Во время доставки сюда с ним никаких разговоров. Допрашивать его только тут. Это важно!

— Товарищ Сталин, понимаю какая это ответственность. Выбрал старых и проверенных товарищей. Им можно доверять. Всё будет сделано как следует. Их учить не надо. Выполнят приказ партии.

— Это хорошо, что есть такие товарищи, товарищ Аралов.

Глава шестнадцатая. Три дня с Троцким

Остров покоя и забвения (Принкипо). Дом Троцкого. 31 марта 1932 года.

Лев Революции стоял на небольшом причале, провожая взглядом лодку, в которой сидел его недавний посетитель. Мраморное море было спокойно, легкая волна, водная гладь, тишина, которую только подчеркивал скрип снастей на небольшом суденышке. Лев Давыдович был одет достаточно тепло для этого времени года: плотное длинное пальто, а шею окутывал длинный вязанный шарф, он смотрел в сторону моря и серьезно задумался. Наблюдателю со стороны могло показаться, что лодка, уходящая от берега его не интересует совершенно. Невдалеке своей собственной жизнью жил Константинополь, он же Стамбул. Но сюда, в это, забытое Богом и людьми место, шум и гам огромного города не доходил. Для него это было место забвения. Отдыха, покоя и забвения.

(Троцкий в Принкипо)

Для его бурной деятельной натуры заключение на этом острове стало чем-то вроде наказания. Нет, бывший вождь не сидел без дела: закончена работа над двумя важнейшими произведениями: «Моя биография» и почти полностью закончена «История русской революции». Все три тома, осталось внести правки в самый последний, третий том. Он вёл переписку с многочисленными сторонниками во всём мире, занимался журналистской, его перо оставалось всё таким же острым и направлено против Сталина, который посмел предать его идеал, зачеркнул главную цель его жизни — мировую революцию. Он оставался максималистом и не признавал социалистического эксперимента в одной-единственной стране. Мировой пожар в крови (как в песне)! И его не смущало, что Россия (СССР) должна была стать донором этой революции, отдать все свои ресурсы: финансовые, природные, человеческие для того, чтобы пламя восстания пролетариата охватил весь мир, главным же образом — Европу. Цепочка его целей была простая: Россия — Германия — вся Европа — весь мир.

Сейчас он видел, как в Германии растет и крепнет нацизм, фашистская идеология, близкая фашизму Муссолини. Паразитирующая на социалистических лозунгах она ведет к росту националистических тенденций, которые должны уничтожить пролетарский интернационализм, противопоставляя ему идею средневекового превосходства одной нации над всеми остальными.

Попав в ссылку, а потом высланный из страны, Лев Троцкий оказался почти без поддержки американских кураторов. Он называл их своими друзьями и спонсорами революции. На самом деле всё было просто — они платили, он играл по их нотам. Но вот не смог довести партию до конца. Помешал Сталин, этот тихоня-грузин. Которого Троцкий в своих расчетах не воспринимал вообще. Он ошибся. Нельзя недооценивать соперника, нельзя! И сейчас он чувствовал, что ему необходимо найти новые аргументы, которые позволят ему снова оказаться на гребне волны, возглавить процесс крестового походи против ненавистного диктатора. Перехватить вновь управление Третьим Интернационалом. Но пока что его трепыхания нужных людей не слишком-то вдохновляли. Он не знал, что своё чёрное дело всё-таки сделал — привлёк внимание сильных мира сего к Гитлеру и его партии. Слишком сильно кричал об опасности фашизма и немецкого национал-социализма, так яростно изобличал его, что кому-то показалось очень даже интересным подпитать зёрна немецкого реваншизма и посмотреть, что в этой ситуации можно будет сделать. Для заокеанских бизнесменов, нажившихся на Мировой войне новая бойня в Европе была просто манной небесной. Открывала такие интересные перспективы, которые могли окончательно решить все проблемы с мировым экономическим кризисом, захлестнувшим все страны мира, кроме СССР. Но пока что эта идея только обдумывалась сильными мира сего, а посему и условия для работы Троцкого были далеко не такими уж благоприятными.

Он привык, что на его замыслы всегда есть деньги. Вырос в семье далеко не бедной, получил хорошее образование, его талант журналиста был замечен, востребован и хорошо оплачен. Потом пошло-поехало. Особенно когда он жил в США. На него вышли агенты очень влиятельных людей, заинтересованных в распаде Российской империи. Он получил очень хорошее финансирование. О! Всё было сделано так, что и не подкопаешься! В этом его американские друзья были большими умельцами. Лев Давыдович снялся в небольшом голливудском фильме, сыграл в нём главную роль. Это не заняло много времени и было очень интересным опытом, тем более, школа актерского мастерства, которую ему преподал один интересный эмигрант, потом очень и очень пригодилась. Потом пошли и вполне официальные гонорары за его книги и статьи, только они в разы превышали оплату труда обычных журналистов, как и эта роль, гонорар от которой был в десять раз больше чем у самой высокооплачиваемой звезды Голливуда. Высылка в Алма-Ату подкосила тот денежный поток, без которого Троцкий просто не мог осуществлять свои замыслы. Да, на жизнь хватало. Но вот вести активную работу — уже не так чтобы. И охрана была минимальной. Телохранителей на этом острове всего двое. Работали они посменно, не слишком-то напрягаясь. Да и этот остров в Мраморном море, неподалеку от Константинополя был и выбран именно потому что затраты на безопасность были не столь уж и велики. Эти двое были американскими коммунистами, ага, точнее, они и были наняты его кураторами, оплачивал их услуги не Троцкий. Впрочем, он не мог пожаловаться на то, что они к своим обязанностям относились спустя рукава. Но когда он переехал в небольшой прибрежный городок, с климатом чуть получше, ему понадобилась охрана побольше. Пришлось из Кадыкея возвращаться сюда. Хотя климат на берегу моря, где было где спрятаться от пронизывающих ветров, ему подходил куда как больше. Тут, на острове, часто гуляли сильные ветра, он схватывал одну простуду за другой, вот и сегодня тщательно кутался в теплое пальто, провожая неожиданного гостя из СССР.

— Что ты думаешь об этом? — вопрос прозвучал неожиданно, Лев не заметил, как к нему на пристань подошла жена, Наталья Ивановна Седова. Не только жена, еще и друг, помощник, настоящий товарищ, разделявшая его взгляды и самый надежный помощник в его жизни.

— О визите? Или о Кольцове? — Лев Давыдович наконец-тот обратил внимание на лодку, которая стала совсем небольшой, легко скользила по глади морской, направляясь к Константинополю.

— Сначала о Кольцове.

— Сволочь он, но талантливая, полезная сволочь. Знаешь, как мастер политического фельетона он даже приближается к моему уровню. Не достает, конечно, но приближается.

— А вот всё остальное? Ты потратил на него три дня! Лёва, целых три дня! И что в итоге?

— В итоге я убедился, что Сталин ненавистен не только мне. Даже в его обожаемой новой партийной бюрократии растет оппозиция. Он слишком кровожаден! Это пугает многих. Кровожаден! Он еще децимацию не применял. А я применял! Сталин, да, крови не боится. Мы, старые революционеры крови не боимся вообще! Сколько ее было пролито во имя правого дела! А они — боятся. До дрожжи! Боятся потерять тёплые места, боятся потерять привилегии, власть, всё, и даже жизни! Он слишком дорожат своими шкурами, а я ведь предсказывал это! Он создает новую партийную аристократию, касту неприкосновенных, как только они почувствуют силу — они вцепятся в вожака стаи и разорвут его!

— Ты уверен, что это реально, что это не миф, не ловушка… Вспомни, как вытащили в СССР Бориса Савенкова?

— Ну, я не Борис. И меня никто не приглашает возглавить восстание против Сталина на месте! Нет, и вообще это пока что наведение мостов, прощупывание… Ты знаешь, что сегодня мне показывал Кольцов?

Наталья молча пожала плечами, откуда ей было знать.

— Он мне показывал статью, в которой меня ругает, хорошо ругает, крепко, я даже обиделся и хотел ее чуть-чуть поправить. А он говорит: «Лев Давыдович, тут ничего править нельзя». Я даже опешил. А он объяснил почему. Возьмите первые буквы каждого пятого слова статьи. И знаешь, что получилось? «Это клевета и лживая сталинская пропаганда». Как тебе? Какой молодец…

— Да, выдумщик…

— Оппозиционеры хотят его выдвинуть главредом «Правды», место освободилось, Мехлиса назначили наркомом госконтроля. Это было бы очень кстати. Он принёс мне три статьи про Сталина, очень интересные статьи. Их планируют запустить в газете, если удастся продавить созыв внеочередного съезда. На этом съезде и рассчитывают заменить Сталина на более управляемую фигуру, отодвинуть его на вторые роли. Статьи против этого грузинчика очень хлёсткие. И верно угаданы его диктаторские замашки. Сам бы под ними подписался. Вот их я вчера и правил. Кстати, как твоя поездка в город?

— Всё хорошо, я забрала корреспонденцию у Макса. Он пообещал твое письмо передать Отто в самом срочном порядке.

— Да, этот скромный финн очень полезен. Ему удалось пережить сталинскую чистку, Куусинен[3] умеет проскользнуть между капель дождя. У меня была даже мысль через него присмотреться к этим новым оппозиционерам, но… пока что не буду. Побережём его. Слишком ценный актив.

— Лёва, ты всегда был осторожен, очень осторожен, поэтому и жив.

— Ну, мне приходилось рисковать, и не раз! — в словах Троцкого прозвучали нотки гнева…

— Конечно, ты не мог не рисковать, когда это было необходимо. Ты избегал неоправданного риска, — быстро выкрутилась супруга. Она знала, как болезненно Лев воспринимает намеки на трусость. Хотя ему приходилось не раз на своём жизненном пути сдавать какие-то позиции, он всегда предпочитал называть это не трусостью и отступлением, а всего лишь политическими маневрами.

— Может быть, пойдем домой?

— Конечно, сейчас поднимется ветер, не люблю… Идём же…

И они направились по тропинке наверх, в его дом, стоящий на вершине небольшого холма.

* * *

Три дня в клетке со Львом.

Газета «Правда», 6 апреля 1932 года.

Я приехал в Константинополь 26 марта этого года с целью встретиться с человеком-легендой, которого многие всё ещё называют Львом Революции. Я ехал не просто так, я вёз ему письмо от нашего Политбюро, в котором Троцкому предлагали разоружиться перед партией, признать свои ошибки и вернуться в страну, чтобы дальше использовать его таланты на благо революции и нашего молодого советского государства. Стамбул поразил меня своим шумом, гамом, толпами народа. Снующими по своим делам, пестротой нарядов, смешеньем наций, традиций, языков. Тут можно найти всё и на любой вкус. По приезду я сразу же попробовал добиться встречи с Троцким, но мне ничего не ответили, и я имел время побродить по городу.

Стамбул — город контрастов. Узкие улочки Старого города, ободранное великолепие султанских дворцов, за которыми сейчас не кому смотреть и ухаживать. Былое величие, потрескавшееся и разрушающееся под действием времени, у молодой власти есть чем заняться кроме как сохранением напыщенного и дутого величия султаната. В Константинополе чувствуются перемены. Но всё ещё грязно на узких улицах, всё ещё нищета соседствует с роскошью, всё ещё чувствуется напряжение в отношениях между различными религиозными группами. Прямо на улице стоят столики, я выпил чашку ароматного чая и совершенно не знал, чем себя занять. Как-то само собой я очутился у городского зоопарка. Тут тоже чувствуется запустение. Клетки с животными убираются плохо, сами звери имеют вид неухоженный и голодный. За всё посещение я лишь один раз встретил служащего, лениво убирающего у клетки с тигром. Его зовут Исмаил, ему уже третий месяц не платят жалование. Кормят животных отвратительно. Денег не выделяют. И он ходит на работу сюда только по той причине, что работу не найти вообще. Думаю, Исмаил лукавит, тигр явно делиться с ним пищей, не зная об этом. Судя по впалым ребрам хищника это не кажется мне предположением на пустом месте. Дохожу до клетки со львом. Тот тоже тощ, и грива его сбилась клоками, но при этом всё ещё грозен. Он лениво грызет какую-то кость, но величия в нём ни на грош, он скорее похож на драного кота, чем на повелителя пустыни. Потухший взгляд. В отличии от тигра он даже не хочет сожрать кого-то из посетителей, ему всё равно, он довольствуется брошенной костью.

И вот 29-го я получаю разрешение посетить остров Принкипо, на котором и спрятался бывший революционер. Он встречает меня на небольшом причале, подает руку. Пожимает ее как-то вальяжно, в нём вообще много от барина, этакий барин от революции. Точнее, в нём сейчас барин победил революционера. Он элегантен, он приторно буржуазен, но в нём все ещё чувствуется энергия и ум. Только всё это похоронено под слоем апатии и лени. Он берет в руки письмо, как будто держит в руках отравленную змею. И просит меня открыть его. Неужели всё так плохо? Неужели он боится? Чего? Что там, в тонком конверте, бомба? Он читает, прямо тут, на пирсе. И пот крупными каплями стекает по его лбу. Там, в письме, действительно бомба! «Читай!» — не то прости, не то приказывает он. Впрочем, в его посыле нет той энергии, что заставляла людей браться за оружие и наступать на белых, давить врагов катком революционного порыва. Нет, это уже просьба. Бомба! Действительно бомба! Ему предлагают всё простить, если он разоружиться перед партией, признает свои ошибки и прекратит антисоветскую деятельность. Это прощение, но при определённых условиях. Он сможет вернуться в СССР и принести своим талантом пользу своей стране. «Приезжай завтра» — бросает мне, как нищему копейку. Впрочем, его высокомерие известно всем, даже товарищ Ленин не раз ставил Троцкому на вид его столь вопиющее отношение к своим товарищам. И мало что изменилось. На планете Земля есть только мелкие пигмеи и великий Лев…

Тридцатого мы встречаемся снова… но вместо ответа на письмо я попадаю в дискуссионный клуб! Лев Давыдович приглашает меня в дом. Это неожиданная честь! Шкафообразный телохранитель тщательно обыскивает меня, он постоянно что-то жуёт, не знаю, как можно постоянно двигать челюстями, и что можно так долго жевать, но теперь я могу расположиться в плетеном кресле напротив «льва революции» и побеседовать с ним. Кого же он мне сейчас напоминает? Конечно же, мысленно хлопаю себя по лбу… он мне напоминает того тощего и больного льва в стамбульском зоопарке! Потухший взгляд. Отсутствие энергии и воли… Он болен, он болен троцкизмом! В самой последней и окончательной стадии! Он показывает мне «Историю русской революции», труд, в котором говориться о роли Троцкого в революции, остальные, даже товарищ Ленин — это пигмеи, которые ничего не делали и были у товарища Троцкого на подхвате. А всё он, всё он… Всё организовал, поднял массы, вооружил рабочих, повёл на штурм Зимнего, создал Красную армию, победил в Гражданской войне. Он — ЛЕВ, остальные пигмеи! Читает цитаты из собственной книги, в которых сам себя и прославляет! Поразительное самомнение и высокомерие. А какова роль в Гражданской войне товарища Фрунзе? Интересуюсь. «Талантливый парень, но без моих военспецов (он настоятельно подчёркивает слово моих) был как без рук». А роль товарища Сталина? «Мы выиграли Гражданскую войну не благодаря, а вопреки Сталину» — говорит, как печати ставит! Всё он, только он сам, один, гений и демон в одном флаконе. Лев порыкивает… Вот только рычание его — это звук голодного желудка. Он беден. Беден не финансово, а идеями. Впервые у него нет ничего, что могло бы увлечь за ним соратников, которых тоже как-то рядом не наблюдается.

Он не понимает, в чём ему надо разоружаться! Он не видит, что противопоставил себя партии и партия указала ему на его же ошибки. Но Лев слишком высокомерен, слишком бредит былым величием, чтобы признавать какие-то там ошибки. Пункт первый. Лев всегда прав. Пункт второй. Если он не прав, то смотри пункт первый — Лев всегда прав! Вот и вся сущность троцкизма. Вся квинтэссенция его учения. «Это остров отдыха и забвения» — неожиданно жалуется он. И я вдруг остро и четко понимаю, чего же он боится, боится до дрожжи, больше всего в жизни, даже больше расстрела! Он боится забвения! Что его забудут, поэтому тащит к себе, как тот Плюшкин, все заслуги, которые может вспомнить: мнимые и настоящие. Всё он, всё только он. И никто рядом с ним не стоял и стоять не сможет. Он по-прежнему любит себя больше всего на свете.

Ему предложили выход — признать свои ошибки и снова работать на благо партии и советского народа. И тогда никакого забвения… Но… нет… он мрачно смотрит на меня и порыкивает: я дам ответ завтра… На следующий день там же, на причале. Он сообщает, что подумал, и что ответа не будет. Он не готов снизойти до ответа пигмеям. Он… «лев революции», лев с выбитыми клыками и сточенными когтями, мяукающий вместо рычания, ждущий, когда хозяин-американец сменит ему блюдечко с прокисшим молоком на сочный кусок сырого мяса. Не дождётся! Его учение отдает тленом и пустотой. Оно пусто, оно имеет непреходящую нулевую ценность! И потому уже не опасно. Сеющий ветер пожинает бурю, сеющий пустоту в пустоту же и проваливается!

Глава семнадцатая. Генеральное интервью

Париж. 11 апреля 1932 года.

Я остановился в небольшом пансионе на окраине Парижа. Тут было всё, что необходимо непритязательному журналисту, да еще и живущему по чужим документам. Главным было выбрать район, в котором обреталось не слишком много русских эмигрантов. Увы, столица Франции была наводнена ими, и не все из них были достаточно обеспеченными, недаром до войны поговаривали, что такси в городе на Сене говорит на русском языке. Ну да, бывшие офицеры, лишенные денежного содержания, не имевшие средств, которые можно было с собой прихватить, подрабатывали таксистами, охранниками, официантами, каждый выживал как мог, как у кого получалось. Хорошо себя чувствовали только некоторые умники, успевшие вывести капиталы за границу, да аристократы, у которых этих средств за рубежом Родины было и так навалом.

Во Францию добирался пароходом до Марселя, а потом довольно комфортным поездом в столицу. В Стамбуле я пережил несколько очень неприятных моментов в своей жизни. Во-первых, не слишком-то приятно чувствовать за собой слежку. Она-то, может быть, велась и профессионально, но всё-таки заметил. Главное, я не знал, кто за мной следит: турецкие спецслужбы (не надо недооценивать младотурок), белогвардейские контрразведчики (их в Стамбуле было не так уж и много, но всё-таки сбрасывать их со счетов не стоило), люди Троцкого (вот это казалось мне маловероятным из-за того, что пока что Лев Давыдович был отработанным материалом, его достанут из нафталина через год, отряхнут и бросят в бой за светлое будущее мировой бойни, стоп, уже не вытащат и не бросят) или наши…

Связаться с секретарём Троцкого было не сложно, намного труднее было убедить его, что встреча с Львом Давыдовичем столь необходима. Он не хотел принимать корреспондента какой-то газетенки из Марселя. То ли из чувства природной осторожности, то ли просто потому что вожжа зашла под хвост, что за масштаб, у него брали интервью самые крупные издания в мире. А тут какой-то бульварный листок… Но у меня был козырь. Серьезный такой. Я послал Троцкому второй номер «Огонька». Лев Давыдович дураком не был. Так я оказался у него на острове. А вот к телу опального вождя меня пропустили не сразу. Не знаю, откуда эти парни, что его охраняют, обшмонали они меня более чем профессионально. Из острых предметов у меня оказалась только ручка «Паркер» с золотым пером, ну так они даже ручку разобрали и сложили. Вроде бы ручки с патроном уже где-то были в ходу. Ага! И ничего не заметили? Так я не брал на первую встречу спецсредство, а обычную ручку, точную копию той, что была преобразована в оружие неизвестным мастером из наших доблестных органов.

Сам Лев Революции встретил меня неприветливо — его грива топорщилась, бородка боевито торчала, и он порыкивал, уставившись на меня немигающим взглядом.

— Кольцов? И какого тебе нужен был этот спектакль?

— Лев Давыдович, у меня масса причин для встречи с вами.

— Масса? Этот хитрожопый горец уже присылал ко мне своего человека, уговаривал разоружиться, вернуться на родину, обещал прощение. Как ты думаешь, Кольцов, сколько бы я прожил, вернувшись в СССР.

— Думаю, до тридцать пятого года примерно. Вам дали бы какую-то не слишком ответственную должность, постарались вычислить сторонников, связи, которые еще остались, а потом арестовали бы по ложному обвинению и организовали процесс, например, обвинив в шпионаже на… США, нет, банально, на Колумбию или Эквадор!

— А на Эквадор почему? — искренне удивился Троцкий.

— Новый ход, свежо и небанально.

— Ну да. Так тебе что надо, Кольцов?

— Ну, вообще-то я тут, чтобы передать новое послание Политбюро, типа ответ на ваше послание, сами знаете, какое…

— Ххе… долго они шевелились. Что там, знаешь?

— Думаю, ничего нового… разоружись, перестань мешать, мы всё тебе простим и так далее, обычный набор ничего не значащих фраз.

— И зачем ты согласился на это?

— Есть мотивы, свои мотивы, Лев Давыдович.

— Какие же?

— Вы же хорошо знаете Сталина. Значит понимаете. Что свой смертный приговор я уже заработал.

— В смысле?

— Думаете, мне простят ту статью про вас, мою статью? И второй номер «Огонька»? И то, как я фактически отбрил Сталина, когда он намекнул мне, что статья «День Троцкого» не совпадает с мнением партии?

— Так это правда? А то только слухи ходили?

— Правда. А он никогда не прощает такое пренебрежение к своим словам. Я его недооценил тогда. Сейчас понимаю, что надо было бы быть осторожнее. В общем, такая ситуация, Лев Давыдович.

— Понимаешь, Миша, я тебе не смогу помочь устроиться, вакансии в моей редакции…

— Лев Давыдович, неужели вы не понимаете? Я не собираюсь становится невозвращенцем[4].

— И что тебе мешает? Жена? Дети?

Последние слова произносит иронично. Ну да, нет у меня детей. А с женой мы расстались, и я сейчас лишь официально в браке, а так — свободная птица, слава Богу, в СССР сейчас брак регистрировать не обязательно, гражданские отношения тоже вполне себе, конечно, коллективизацию женщин отменили, но нравы достаточно вольные. Пока что.

— Да нет, но тогда меня точно достанут. В общем, есть интересные варианты, Лев Давыдович.

— Вот как? И что за варианты?

Самым сложным было создать оппозицию. Именно так, создать оппозицию, такую же, как в операции «Трест». В общем, вторым посланием к Троцкому стало письмо «Новой оппозиции». Важно было, чтобы в эту группу вошли только те люди, которые считались верными сталинцами, причем не верхушка, а звенья обкомов, примерно, третьих-четвертых лиц в республиках, плюс люди из ОГПУ, верховодить этой «шарашкой» нами с Артузовым был назначен Мессинг, нет. Не Вольф Мессинг, а бывший второй заместитель Менжинского Станислав Адамович Мессинг, переведенный год назад в Центральную Контрольную комиссию ВКП(б), и вообще стал заниматься делами торговыми, то есть от реальной власти был отодвинут. Кроме того, наш фигурант выступал против начавшегося дела «Весна», считая нецелесообразным переводить ее в массовую чистку армии от неугодного элемента, да плюс конфликт с Ворошиловым. Он пытался установить слежку над наркомом, подкинув ему свою агентессу… вроде бы симпатичную актрисульку, то ли артисточка оказалась паршивенькая, то ли у Клима охрана разобралась с этим делом, то ли еще что, но Мессинга сильно подвинули. Так что такая фигура на роль лидера оппозиции подходила более чем.

Поверил ли мне Троцкий? Так я до конца и не знаю. Но вот то, что меня могут назначить редактором «Правды», привело его в довольно-таки возбуждённое состояние. Когда же я оставил ему «просмотреть» три статьи, направленные против Сталина, которые должны были быть приурочены к внеочередному съезду партии, на котором Сталина должны от власти убрать, Лев Давыдович «поплыл». Он с интересом прочитал статьи, которые я практически «скатал» из будущего. Разве мог Троцкий не узнать свои же статьи? Мог! Потому что он не были еще написаны! Но стилистику-то узнал! Точнее… Почувствовал! Так я очутился у него на второй день. Меня уже не обыскивали так же тщательно, только убедились, что оружия никакого нет, ни револьвера, ни апельштока. Впрочем, у эсеров и большевиков-террористов в моде были стилеты, их у меня тоже не было.

На следующий день Лев Давыдович пригласил меня приехать снова, как бы он вычитает эти статьи и поправит, если посчитает нужным. Я радостно согласился, тем более, что талант журналиста у Троцкого был, никуда от этого не деться. Такой бы талант да в мирное русло… Да фиг с ним, и так всё ясно… Рабочее движение можно победить, только если его расколоть. Принцип «разделяй и властвуй». И Лев Революции сейчас не на той стороне баррикад, чтобы он себе не воображал!

Конечно, Троцкий оставил эти статьи для того, чтобы их просто-напросто скопировать. И иметь компромат на меня, так, «на всякий случай». Недооценивать этого жука не надо! На следующий день Троцкий встретил меня куда как более приветливо и в лучшем расположении духа. Он прикинул расклады и решил, что появление «Новой оппозиции» Сталину ему на руку. Он с удовольствием «поправил» мои статьи. Первая из них была про бюрократизацию страны и роль Сталина в создании новой бюрократической аристократии, вторая намекала на связи Сталина с царской охранкой, причем очень серьезно так намекала. Третья же даже не намекала, а обвиняла Сталина в отравлении Ленина. Первая и третья статьи — выжимки из статей на эту тему самого Троцкого (как хорошо, что в своё время я эти труды перечитал, интересно было, да и мода на такое чтиво появилась с перестройкой, вот я и не удержался). Вторая — это компиляция из материалов, что я читал по делу троцкиста Тухачевского. И вот это материал Льва заинтересовал не по-детски…

— Скажите, Кольцов (на второй день общения он уже перешел со мной на «вы»!) вы уверены, что можете подтвердить этот материал? У вас есть доказательства? Свидетельства? Или это голословные утверждения?

— Лев Давыдович, не делайте мине нервы, как говорят в Одессе, а личное дело одного малоизвестного агента охранки, которое тихо-тихо лежит в одном архиве, и до которого пока никто не докопался, этого мало?

— Нет, этого не мало! Конечно, этот выкрутиться, очень даже выкрутиться! Сумеет! Расскажет, например, что делал это по заданию самого Ленина, кто ему поверит? Найдутся, поверят! А проверить не получиться, Ильича-то и нет! Значит, три передовицы в «Правде»? И вторая — как бомба, а третья похоронит его, так, получается, так, Михаил, вы, однозначно молодец! Вот тут и тут я поправил. Я скажу так, больше всего правок во второй статье, первая и третья почти что безупречны. Смотрите!

Мы еще час обсуждали правки второй статьи. Она стала еще острее и бескомпромисснее. Надо сказать, что передо мной сидел Мастер слова, настоящий Мастер!

— Лев Давыдович, я прошу прощения… Вы знаете, что меня пытаются протиснуть на должность главного редактора «Правды», всеми правдами и неправдами. В общем, есть у меня «редакционное задание». Статья про вас. Вчера закончил, вот… но не взял. Мне нужно было бы, чтобы вы ее посмотрели… Если завтра? Много времени это не займёт. Статья-фельетон. Вы же понимаете…

И я получил милостивое разрешение.

На следующий день Троцкий встретил меня каким-то раздраженным. Не знаю, что было с ним такого, но теперь он напоминал не льва, а взъерошенного воробья. Когда начал читать статью, я заметил, как лицо его вытягивается, и становится пунцовым. Ага! А это не верх наглости, давать ему править ругательную статью про него самого?

— Ручку мне!

Мы сидели в гостиной, а не в кабинете, туда меня так и не допустили, он не собирался ничего писать, я вытащил Паркер, неловко стянул колпачок, выронил его, полез под стол, повернул спецпредмет на девяносто градусов, по инструкции надел колпачок и произвел «выстрел» не знамо чем на штаны уже бывшего гения революции. Обратный поворот…

— Это необходимо поправить!

— Лев Давыдович! Тут ничего править нельзя!

— Почему? Я бы некоторые моменты усилил, а то как-то слабенько! Не цепляет!

— Лев Давыдович, а вы сложите первые буквы каждого пятого слова.

— Как? Первые буквы каждого пятого… Так… «Это клевета и лживая сталинская пропаганда». Вот как! Товарищ Кольцов (!!!товарищ!!!), это же гениально! Какой молодчик! А, да, при правке сдвинутся слова, согласен! Вот что, Михаил… скажите мне, вам не кажется, что оставлять компромат на усатого вот так, без присмотра, в ненадежном месте, это несколько опрометчиво?

Вот оно что? Решил-таки на этот материал наложить лапу! А ничего, что этот материал, скорее всего, был мистификацией самого Тухачевского? Точнее, его кураторов?

— Понимаете, Лев Давыдович. Этот материал должен появиться на съезде — оригинал! Иначе никак! Это убойный компромат, но если не будет оригинала — это будет выстрел в молоко. Отобьется!

— Понимаю… Но…

— Я переправлю вам копию. Только мне нужен адрес надежного человека, не связанного с вами тут, или в любой другой стране, только не в СССР.

— Боитесь?

— Если меня назначат главредом, то будут смотреть за мной, серьезно следить. Я не могу так рисковать, товарищ Троцкий.

— Миша, вы получите связь. Обещаю.

На этой хорошей ноте мы и расстались. Токсин должен начать испаряться через пол часа. Как мне объяснили, полчаса контакта объекта с ядом — более чем достаточно. Именно поэтому я травил Троцкого в самый последний, третий день. На прощанье я подарил ему ручку. Паркер. Тот самый, что был у меня в первый день, а не ту, что была со спецсредством. Та отправилась на дно Мраморного моря.

10 апреля 1932 года Лев Давыдович Троцкий умер от пневмонии в госпитале Константинополя.

* * *

Из донесения Якова Михайловича Бодеско-Михали.[5].

7 апреля состояние объекта наблюдения резко ухудшилось. В сопровождении жены, лечащего врача, сына и одного из охранников его отправили в Стамбул в госпиталь. В доме оставался только один охранник, было решено провести операцию по проникновению в жилище объекта с целью обнаружения его архива. Для нейтрализации охранника был применен усыпляющий газ, спецсредство Г-103. Переписка и интересующие руководство статьи были найдены и сфотографированы. Всего было сделано сто двадцать два кадра.

Известие о смерти Троцкого застало меня в Париже. Я как раз работал над статьей «В норе у зверя». Как-то пошла у меня зоологическая тема.

«Дом номер двадцать девять был обыкновенным, слегка закопченным домом боковой парижской магистрали. Нижний этаж занят автомобильной прокатной конторой и гаражом. Во втором этаже, на двери, несколько дощечек с надписями.

Позвонили. Высокий господин в пенсне, с прической ежиком, с седыми усами, скупо приоткрыл дверь. И спутник мой, слегка волнуясь, спросил:

— Не могли бы мы видеть его превосходительство русского генерала Миллера?

Секретарь ответил на хорошем французском языке:

— Его превосходительство генерал Миллер выехал из Парижа на пятнадцать дней.

— Мерси.

— Силь ву пле.»

Я только собирался описать, как мы с моим товарищем, французским репортером-фотографом решали, ждать ли приезда генерала, официального руководителя РОВСа, или поговорить с кем-то еще. Но тут услышал голос газетчика, выкрикивавшего новость о смерти Льва Давыдовича Троцкого. Я вышел и купил газету. Да, смерть казалась естественной, климат этого острова не слишком подходил покойничку, ветра, он часто ходил простуженным… А тут пневмония, которую никто лечить-то не умел без антибиотиков. И всё-таки на душе у меня было препогано. Не привык я людей убивать. И сам понимаю, что надо было его убрать, и всё-таки чувствовал себя паршиво. В таком настроении писать дальше не хотелось. Я зашёл в небольшое кафе, благо, располагалось оно недалеко от пансиона, в котором я остановился.

— Месье Жак, вам кофе, как всегда?

— Нет, Мишель, сегодня у меня не то настроение. Давай-ка мне арманьяк, надеюсь, поможет!

— Вы слышали новость? — тараторит Мишель, ставя на столике стакан с крепким напитком, который мне понравился куда как больше их широко известного коньяка, тоже бренди, только куда как ароматнее и немного крепче, если говорить, что он мне напоминает, так это крепкий марочный армянский коньяк, простите, бренди… Нет, нет, не «Арарат», что-то типа «Двин»…

— Вы слышали новость? Главный злодей-большевик умер! Говорят, страшная личность. Его даже из своей страны выгнали, настолько боялись! А он умер от банальной простуды! Как парижский клошар! Кто бы мог подумать?

Да, действительно, кто бы мог подумать… Я опрокинул почти всю порцию арманьяка, да, знаю, что это варварство, что так его пить нельзя, что это напиток, которым надо наслаждаться, но сейчас… пищевод обожгло, стало чуть легче. И тут я увидел её…

Чёрт возьми! У меня что, дежавю?

Глава восемнадцатая. Парижские тайны

Париж. 13 апреля 1932 года.

Высокий человек в строгом сером костюме сидел в небольшом бистро на Монмартре и пил кофе, банальный кофе, который в этом городе не так уж и хорош, вопреки слухам. Не спасал ситуацию и круассан, который оказался на вкус мужчины слишком приторно-сладким. На его тонких губах появилась весьма ироничная улыбка. Может быть, он был сам виноват, раз выбрал столь неказистое заведение общественного питания, цены в котором были поистине монмартровскими. Впрочем, он находился в ожидании, хотя и не подавал виду. Обычный французский еврей из провинции, который захотел приобщиться к великой столичной культуре, вдохнуть особую атмосферу этого холма свободы и искусства. Почему провинциальный? Так об этом говорил его костюм и лёгкий акцент, характерный для жителей Прованса. Официант, обслуживавший этого прижимистого клиента посматривал на него с некоторым раздражением. Он знал этих понаехавших, приличных чаевых от них не дождёшься, да и заказ его совсем экономный… быстрее бы освободил столик для более подходящего клиента, например, иностранца, которому тут всё в диковинку, а за диковинку всегда надо хорошо платить.

Но тут в кафе вошел еще один посетитель. Все столики были заняты, и он подошел к господину в сером костюме и спросил разрешения присесть. Серж, работающий официантом третий год, сразу распознал в нём парижанина с нансеновским паспортом[6], после чего не спешил подходить к их столику, эти были еще более прижимисты, вот у кого денег в избытке никогда не было, и они за каждый сантим будут драться, а закатить скандал из-за стоимости чашечки кофе…

Наконец Серж соизволил нарисоваться у столика, выслушал «бохатый» заказ одной единственной чашечки кофе и неспешно удалился.

— Соломон, тут круассаны — откровенное гавно, — пояснил присевший за столик свой выбор соседу, как только официант отошёл на приличное расстояние.

— Сергей, что по нашему клиенту?

— Послезавтра уезжает в Берлин. В девятнадцать двадцать. Билет уже купил, визу получил. Всё как обычно.

Заметив, что официант приближается, неся заказ, добавил уже на французском с серьезным рязанским акцентом:

— Мсье, я оставлю вам номер нашего счёта, и вы сможете в любой момент поддержать нашу организацию финансово. Борьба с большевизмом — святое дело, на него денег жалеть не следует…

Официант презрительно ухмыльнулся. Эти русские офицеры становились попрошайками, стараясь выбить хоть какие-то средства для РОВСа, отчисляя им определенный процент со своего заработка. Это знали все в городе. Увидев такую же презрительную ухмылку высокого еврея, Серж пожал плечами, мол, всегда они так и спросил, не подать ли счет? Человек в сером костюме согласно кивнул. Через минуту нарисовался счёт. Видимо, чтобы отблагодарить официанта за помощь в избавлении от назойливого русского, оставил ему небольшие чаевые, но официант и на них не рассчитывал, так что был весьма польщен. Тем более, что русский не оставил ему на выпивку[7], ничего, хорошо, хоть скандала не закатил. Они это умеют. Впрочем, Серж заметил, что тот успел всучить собеседнику небольшую брошюрку, этакий памфлет-рекламку, который бывшие белые раздавали зазевавшимся обывателям.

Через четверть часа человек, которого звали Соломоном, и это было его настоящее имя, поднялся в свой номер в небольшой, но довольно опрятной гостинице почти что в самом центре Парижа. Цены тут были умеренными, номера не поражали обстановкой, это было пристанище провинциалов, которым обязательно надо было жить в центре города, но за умеренную плату. Кофе тут варили куда как лучше, чем на Монмартре. Хозяева заведения следили за его репутацией. Оказавшись в номере наедине с чашечкой ароматного напитка, Соломон Мовшевич Шпигельглас осмотрел контрольки, убедился, что никто в его вещах не рылся, и только после этого раскрыл брошюрку, в которой симпатическими чернилами между напечатанных строк были написан отчет его агента.

Сергей Михайлович (его можно было называть и так) был из семьи гродненского еврея-бухгалтера, получил приличное образование. Учился в МГУ, владел польским, немецким и французским языками. Во время Мировой войны служил прапорщиком в запасном полку, имел серьезные связи с революционерами, в 1918 году вступил в партию большевиков, стал работать в ВЧК, с двадцать второго — сотрудник иностранного отдела, долгое время служил в Монголии. Там он формировал разведывательный центр, который должен был собирать информацию о состоянии дел в Японии, Корее и Китае, фактически, создавал спецслужбы государства наследников Чингисхана. В двадцать шестом стал помощником начальника ИНО, а в Париж прибыл во главе тройки агентов, имевших довольно простое задание: проконтролировать работу в городе одного известного советского журналиста, прибывшего по подложным документам. В случае, если их «клиент» решит остаться на Западе, или войдет в контакт с зарубежными спецслужбами, или же провалится, и его арестуют — этот человек должен был быть уничтожен.

Они прибыли в столицу Франции разными путями заранее. Каждый под своей легендой и со своими документами. Соломон пока что оставался в стороне, он будет сопровождать объект в поезде, впрочем, как и вся его группа, уже в Берлине их миссия закончится. Скорее всего, там его будут вести совсем другие люди. И пока что советского разведчика ничего не напрягало. О предполагаемом визите объекта в штаб РОВСа он знал заранее. Из общей канвы выбивалось знакомство с девушкой, которое произошло позавчера. Кажется, у их клиента возник роман, причём весьма бурный, да еще и взаимный. Впрочем, даже ради большой и чистой любви их «объект» не прервал выполнение задания, всё развивалось по тем планам, о которых Соломон уже знал.

Его второй сотрудник, Михаил, сейчас занимался выяснением, что эта за девица «закадрила» их клиента и не было ли это классической «медовой ловушкой». Впрочем, пока что никаких данных за то, что эта девочка сотрудничает с какой-то из спецслужб, не было. Шпигельглас посмотрел на часы, пора было встретиться с Мишей, в отчете Сергея ничего необычного не было. Запомнив все до буквы, Соломон аккуратно сжег брошюрку, благо, в ней было всего четыре листочка небольшого формата. Теперь пришло время для сигары и прогулки по бульвару вдоль Сены. Встретились. Перекинулись парой слов на французском. Мишель сумел сфотографировать эту дамочку, значит, уже есть какая-то зацепка.

— Передашь завтра девочку Сергею. Он проследит, ты страхуешь меня в поезде. Едем вдвоём.

Вот и весь разговор. А теперь лавочка, сигара и убедиться, что никакого «хвоста» за ним не наблюдается.

* * *

— Простите, мсье, вы так смотрите на меня…

Она говорила на французском с серьезным акцентом. Я смотрел на эту девушку и понимал, что уже ее где-то видел, но где? Ни память Кольцова, ни моя ничего подсказать не могла. «Миша, кто это?»

Молчание, нет, молчать нельзя.

— Простите, мадмуазель, разрешите представиться, Мишель Ротерблюм, журналист.

— И что? Это даёт вам право так смотреть на меня? Паола. Можете называть меня просто Паола.

Хха, вот откуда такой акцент… Стоп? Италия или… надо попробовать…

— Ты испанка? — я перешел на язык жителей Пиренейского полуострова.

— Я из Страны Басков.

— Emakumea?[8]

Она посмотрела на меня немного удивленно.

— Bai, emakumea[9]. Я не знаю язык басков, только несколько слов.

— А откуда знаете испанский, да еще намного лучше французского?

— Мой родной язык русский.

— Вот как? Не очень ожиданно!

Вот это точно неожиданно! Так девочка еще и русский знает, причем тоже лучше, чем французский.

Я тонул в её карих глазах. Хрупкая, красивая, в ней чувствовался характер, а взгляд был открытый, и в тоже время очень уверенный. Было впечатление, что я увидел перед собой аристократку, потом вспомнил, что все они, баски, аристократы, в какой-то мере. Во всяком случае, дворяне, даже если идут за плугом[10].

— Мои родители переехали из России еще до начала революции и осели во Франции.

— Как ты относишься к революции?

— С симпатией.

— Странно.

— Тут, во Франции, многие симпатизируют Стране Советов. Зачем мне это скрывать?

— Ты вообще не можешь имеешь секретов?

— Я вообще человек-секрет.

— Это как?

— Я не такой, как кажусь?

— Ты не judua[11]? Еврей?

— Почему? Я русский французский еврей…

— Для меня это немножко сильно сложно.

— Паола, у нас говорят, что тут без ста грамм не разобраться.

— Что это есть?

— Я закажу немного хорошего вина, а не этой кислятины, вы ведь знаете, что такое хорошее вино? И мы посидим за бутылочкой этого божественного напитка, тогда разобраться будет намного проще.

— Это предложение?

— Руки и сердца?

И мы рассмеялись. Я знал, какое вино следует заказать. Оно было в меру сладким и в меру терпким, с хорошим ягодным букетом и очень ароматным. Паола оценила его, даже чуть покачала головой, дегустируя напиток. А потом мы гуляли по Парижу. А потом мы проснулись в моем номере в одной постели. Спали мы каких-то час-полтора, всё остальное время было чем заняться. Паола оказалась очень чувственной и очень пылкой, не девушка, а огонь, не «огонёк», а пламя, стена огня! Она была настолько страстной, что у меня были опасения, что хозяйка пансиона меня просто выставит за двери, но мадам Жаклин чем-то она приглянулась. Дама очень строгих правил увидев ее утром посмотрела сквозь стекла очков, нахмурилась, а потом очень неожиданно улыбнулась. Они успели о чем-то переговорить, пока я занимался уничтожением завтрака, потом девушка присоединилась ко мне, а мадам поставила перед ней тарелку и мне даже на минутку показалось, что признала в ней родственницу, ладно, родственную душу.

— Если ты упустишь эту девочку… — сказала мадам Жаклин… — я буду считать тебя последним идиотом.

Я знаю это. И я знаю, что я последний идиот. Я не смогу ее взять с собой. Это я тут Мишель… И что? Терять свою Паолу? Я этого не хотел. Мы остались в моей комнате и занимались друг другом… мы любили… мы были одним целым… пока в моей голове не стал звонить набатом простое слово «пора!».

Мы поехали на вокзал за билетом. Потом снова любили друг друга. Я так и не закончил статью, хорошо, что письмо в белогвардейскую газету отправил. Интересно, напечатают его или нет? А вдруг в этой реальности редактор их не попадет в простенькую ловушку? Впрочем, это все ерунда… по сравнению с нею. Блин! Первый раз в жизни влюбился! Миша бухтит, что у него этих любовей было, но потом сдулся, сказал, что так у него точно ни с кем еще не было, а у меня тем более… Не везло мне на женщин. Отношения? Были. Но не более чем на неделю-вторую. Меня как-то женщины не то что не воспринимали, я ж не урод, а вот не могли они со мной долго жить вместе. Ни разу ничего путного не выходило. Правда, никто меня еще так не цеплял… И всё-таки, где я её видел? Что за дежавю?

Она меня посадила на поезд. Она не плакала. Она просто стояла. Она обещала писать… она, она, она… и я чувствовал, что не напишет. Я дал адрес Мишеля, того самого парня, с которым мы вместе брали интервью у генерала Шатилова. Но почему-то был уверен, что она не напишет. Прошел он, угар любви, что ли… так хотелось выскочить из поезда, но… Я ведь прекрасно понимал, что не могу не уехать, он слишком неоднозначно это воспримет. Тогда меня найдут, где бы Паола не пыталась меня бы спрятать. А она ведь предлагала, спрашивала, или я не прячусь, или мне не нужна помощь. И что-тот мне не договаривала. Мне так показалось. И адрес свой не дала, совсем не дала, только пообещала написать. И как-то не слишком уверенно. В общем, пока не показалась граница, я метался по купе, в котором ехал в одиночестве, как тигр в клетке. И только после того, как поезд оказался в Германии чуток успокоился.

В Берлине мне предстояло найти Мартина Вагнера. Это был архитектор, строивший социальное жилье в Берлине. Он осваивал технологию панельного строительства, поэтому я был крайне заинтересован с ним переговорить. Этот человек известен своими антифашистскими убеждениями, правда, Мартин не коммунист, он сочувствовал социал-демократам, но посещал в Советский Союз. И мне было очень важно, чтобы этот человек оказался в эмиграции не в Турции или США, а именно в СССР. Ведь он возглавлял всё некоммерческое строительство в Берлине, понимаете, некоммерческое! Фактически, программа социалистического распределения жилья для бедных слоев населения.

Я нашел его в поместье Эйхкамп. Которое он только-только достроил. Это был худощавый мужчина среднего роста с тяжелым взглядом из-подлобья. Он не слишком доверчиво воспринимал мою речь, тем более, что строительная отрасль сейчас переживала в Германии тяжелый кризис (как часть мирового экономического кризиса) и его планы все оказались перечеркнуты. Тем не менее, я взял у него подробное интервью. И мы сумели как-то найти общий язык. Дружбы, какой возникла у меня со многими писателями Германии, не возникло, но вот приязненные отношения, пожалуй, что да. Я поехал брать себе билет на поезд в Москву, по-прежнему прикрываясь чужим именем и чужими документами. Господину Вагнеру я представился как Михаил Кольцов, хотя и попросил его говорить, что интервью брал французский журналист.

И тут, на Берлинском железнодорожном вокзале я встретил её. Миша Кольцов стал рваться из меня, вопил и кричал, что это она, и что я должен, и что вообще, я сволота последняя! Миша! Дай мне волю! Но я дал ему по рукам и загнал поглубже, чтобы даже не шевелился. Он, конечно же, обиделся, и очень долго со мной не разговаривал.

Кого это её? Понятно, что Марию. Которая Остен. Которая в Реальной истории стала его третьей женой… хотя и гражданской, которая и погибла из-за него. Поехала спасать, блин… и ее расстреляли…

«Миша, я её люблю!»

«Миша, ты хочешь ее смерти?»

«Что ты говоришь такое?»

«Если ты ее любишь, в чём я не уверен, ты же ее даже не узнал еще, так вот, тем более обходи ее пятой дорогой!»

«Почему?»

«Оба пропадете, и я с вами заодно».

«Сволочь, ты, Миша, сам в порыве страсти барышню три дня валял, а мне так фигу в нос!»

«Фиг вам — народная индейская изба, Кольцов, пожалей ты ее, а?»

Я лично понимал, что Мария Остен нарисовалась на горизонте совершенно не случайно, скорее всего, её поставили за мной понаблюдать. Так показалось, во всяком случае. Но она не сделала нам с Мишей ничего плохого, зачем же разрушать ее жизнь?

Кольцов злобствовал в моем мозгу, я же наглотался аспирина фирмы Баейр и делал вид, что со мной всё в порядке. Но нихрена со мной в порядке не было! Меня тянуло к Паоле, Кольцова тянуло к Марии… Растроение личности получалось, потому что нас обоих товарищ Сталин тянул в Москву. И эта последняя тяга была решающей.

А в Москве на железнодорожном вокзале меня встретил товарищ Артузов, сволочь этакая, с цветочками, алыми гвоздиками, да еще и четырьмя штуками! Намеки он тут устроил, чтобы тебя только парными букетами поздравляли! Ну, в общем, поехали мы по столице да возложили цветы у памятника героям-революционерам. Как я понял, орденом меня не наградят. Ну и ладно. Не за ордена же воюем, в само-то деле, не за ордена!

Глава девятнадцатая. Под микроскопом

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 26 апреля 1932 года.

Отгремели торжественные мероприятия, посвященные дню рождения Владимира Ильича Ленина. Мероприятия отгремели, а некоторые товарищи загремели, да не куда-нибудь, а на Лубянку, надо было им ответить на некоторые вопросы, которых у следователей накопилось очень и очень много. Вот только сначала они выстоят траурную вахту у тела товарища Ягоды, который вчера застрелился у себя дома. Что-то почувствовал, мерзавец, два раза выстрелил себе в висок, снайпер, наверное!

Надо сказать, что настроение у товарища Сталина было несколько приподнятое. Как-то незаметно стали уходить куда-то из жизни очень неприятные персонажи. Тот же Троцкий. И как это получилось, что Лев Давыдович нас так быстро покинул? Вот этим, точнее, отчетом об операции, который предоставил Артур Христианович Артузов, руководитель иностранного отдела ОГПУ Иосиф Виссарионович и решил заняться.

Отчет существовал в единственном экземпляре. Сначала вождь прочитал о выбранном спецпрепарате, который действовал надежно, но имел одно побочное свойство — давал сильный запах чеснока у пораженного им объекта. Усмехнулся, Троцкий любил острую еду, это было хорошо известно, так что баранина под чесночным соусом, даже картофель, и тот шел с большими дозами чеснока, посему врач, проводивший вскрытие, подтвердил сильную пневмонию. Кроме того, бронхит подхватила жена Троцкого, но у нее болезнь протекала не в такой тяжелой форме — она вдыхала токсин не так долго. Сам препарат был не опасным, опасным были его пары, но тоже недолго. А тут еще — климат острова и частые простуды, которыми страдал создатель мирового троцкизма. На кашель и простуду он жаловался задолго до приезда Кольцова, так что всё получилось более чем удачно. Просто прохлопали воспаление легких, а когда хватились, было уже поздно! Теллурий так тяжело достать, а сделать из него нечто смертоносное… И еще, к тому же, в единственном экземпляре! Это ж такие расходы. Но не будем мелочиться. Льва дробинкой не убить. Интересно, что у Кольцова тоже были признаки бронхита, но опять же в легкой форме. Он заболел уже в Париже, из-за чего пребывание там могло затянуться, а когда он закадрил Лину Оденсе, точнее, когда она закадрила его. Почему-то девушка решила испытать Михаила, предложить ему бежать, скрыться, но он не раскрыл себя, да и на очень соблазнительное предложение агентессы не повелся. Расписание его действий, движений, что делал. Когда, с кем встречался. Буквально поминутный расклад. Интересно, Лина такая хорошая актриса или у них там что-то большее, чем просто медовая ловушка получилось?

Такое бывает, когда неопытная девушка влюбляется в предмет слежки или шантажа. Но нет, Лина не выдала ничего. Их прослушивали. Нет, технических суперсредств не было, но соседний номер снимал человек Шпигельгласа, а слышимость там была очень и очень даже, так что слышно было даже о чём они говорили в постели, хотя в постели они говорили очень мало.

А уж как был удивлен наш агент, который остался проследить за Паолой, когда увидел, что она пробирается на советский пароход в порту Амстердама. Причем очень аккуратно, тайно. А Соломон не дурак, всё сопоставил и попенял Артуру, мол, почему не поставил его в известность о двойном контроле. Так Артузов тоже ничего о таком контроле не знал. Как говориться, товарищ Сталин полон сюрпризов.

Так, стамбульская группа ничего интересного.

Так, Парижские похождения нашего дона Жуана… ага, интервью с белогвардейским генералом всё-таки сделал! И что мы имеем?

Иосиф Виссарионович стал читать ещё не напечатанную статью Кольцова. Да, написано превосходно! Очень хорошо! Хлёстко, крепко, выставил белых генералов не только идиотами, у которых служба безопасности на никаком уровне, а еще и жадными, беспринципными, показал их нравственное и интеллектуальное убожество. Да, где-то перегнул палку, но для такого жанра — политического фельетона такие приемы более чем допустимы. Пускай!

«У них тоже свое расслоение, свои оценки, у этих побитых и изгнанных рабочим классом маршалов Николая Романова, не признанных и отвергнутых страной полководцев, диктаторов, гвардейских сверхчеловеков, придворных гениев.

Одни, уединившись на покой в тихих виллах, обеспеченные до конца жизни вывезенным с родины грабленым золотом, махнули рукой на всякие и всяческие перспективы. Они заняты только подведением итогов. Они выпускают многотомные мемуары и сводят в них долгие счеты с врагами. Не с большевиками — тут они пока бессильны. Счеты с бывшими сослуживцами, конкурентами, соперниками. Обвиняют друг друга в предательстве, в „забвении интересов России“, в плохом вождении войск, в лихоимстве и взяточничестве. Перелагают друг на друга ответственность за свое поражение и, может быть, искренне верят, что победа Красной Армии имела причиной бездарность одних генералов или могла быть предотвращена талантами генералов других.

Другие бредят наяву. Организуют кружки теософов и спиритов, ведут церковные интриги вокруг нескольких уцелевших за границей монастырей и соборов. Комбинируют смесь католичества с православием и буддизма со старообрядчеством. Или публично фантазируют на бумаге, за гонорар. Бывший донской атаман генерал Краснов закончил двадцать девятый роман. В романе большевики гибнут, сраженные неслыханными изобретениями белогвардейских инженеров».

Хорошо написано, ни прибавить, ни убавить. Прочитав статью, вождь усмехнулся. Вообще-то он считал, что врагов надо изображать правдиво, такое карикатурное высмеивание белого движения как-то принижало победу Красной армии в Гражданской войне, ведь враг был силён, очень силён. А наши военачальники до сих пор плавают в иллюзиях той войны, не похожей ни на какую другую. Может быть, придержать этот материал, а… нет, это ведь тоже операция прикрытия поездки Кольцова, не получиться. Пусть идёт в печать без купюр.

Так, а что это за история? Вот же прохвост ты, Миша, прохвост! И когда он успел это провернуть? Даже Шпигельглас проворонил. Ай, Соломон Мовшевич, Соломон Мовшевич! Как же так? Умыл тебя Моисей Фридлянд, как мальчика умыл!

Итак, некто Юлиан Семёнов, а нет, Ю. Ф. Семенов издает в Париже газету «Возрождение». Газета антисоветская, белогвардейская, печатает ложь и фальшивки про СССР, старательно поливая грязью молодое советское государство. Михаил Кольцов, будучи в Париже, отправляет письмо в редакцию этой газеты. К письму прилагается восторженная хвала господину Семенову. Письмо отправлено из самого Парижа, в конверте, купленном в том же городе, в качестве ответного адреса указан несуществующий адрес и второй — офицерского собрания, который часто печатался в этой газете. Тем не менее, это было напечатано. Хм… Посмотрим…

«Возьми меня отсюда, родной. Не могу больше держаться! А Сережа умирает, без Шуток, поверь. Держался до Августа кое-как, но Больше держаться не может. Если ли бы ты был, Леша, здесь, ты понял. Ощутил бы весь ужас. Большевики кричат об урожае, А на деле — ничего, на деле — гораздо голоднее Даже стало, чем раньше. И что самое страшное: Терпя, страдая, не видишь Слабейшей надежды на улучшение. Как билось сердце тридцатого Августа, когда на Садовой Я увидела у здания Городской тюрьмы толпу, разбивавшую Автомобиль Наркомпрода, услышала яростные, Злые крики „хлеба“. Но Едва показался броневик, как Толпа разбежалась, словно зайцы.

Алексей, не верь газетам, Пойми, что наш чудесный Екатеринослав вымирает постепенно и Чем дальше, тем хуже. Алеша, мне известно, что Ты женился. Пусть так, Алеша. Но все-таки, Если ты человек, если Ты помнишь старую любовь, Выручи, умоляю, меня и Сережу от голодной смерти. Я готова полы подметать, Калоши мыть, белье стирать У тебя и жены. Юрий продался, устроился недавно Контролером в УКРВОД, он Лебезит передо мною, вероятно, Ему страшно, что я Выдам его прошлое. Все Екатеринославские без конца завидуют Тебе. Масса безработных, особенно Учителей, потому что школы Областной центр сильно сократил. Большинство металлургических заводов Стоят, закрыты на зиму. Сережа — большой, но помнит Своего папу. Он растет Русским. Целую, Лиза».

Именно сюда Кольцов вставил криптограмму «НАША БЕЛОБАНДИТСКАЯ ГАЗЕТА ПЕЧАТАЕТ ВСЯКУЮ КЛЕВЕТУ ОБ СССР». Чтобы прочитать ее достаточно было посмотреть первые буквы каждого пятого слова. Кроме того, были в этом письме еще некоторые неточности-ловушки, в которых редакция вляпалась «по самое нехочу».

Хорошо! Очень хорошо! Как он назвал свою статью? «От родных и близких». Вот, теперь смешивает это «Возрождение» с грязью! Хорошо! Иосифа Виссарионовича радовало, когда кто-то делал свое дело хорошо, проявляя при этом разумную инициативу.

Берлинская группа… вот тут интересно, зачем ему понадобилась встреча с этим… Вагнером? Так…

Он вызвал Поскрёбышева и попросил его узнать всю информацию о Мартине Вагнере, архитекторе. То, что можно найти без привлечения спецслужб.

Поздно. Засиделся. Пора домой. Похороны Ягоды? Завтра обойдутся без него.

* * *

Зубалово-4, дача Сталина.

— Как поживает вождь всех народов мира?

— Как поживает вождь Ленинграда и окрестностей? — живо отреагировал Сталин на приветствие Кирова. Надежда Аллилуева с улыбкой наблюдала за общением старых друзей. Точнее, мало кого Иосиф считал своим другом. Просто и без каких-то там оговорок. Они с Кировым как-то так прикипели друг к другу, мало с кем он чувствовал себя так же легко и спокойно, мало кому мог так довериться. Нет, были соратники, но именно другом назвать… А этот человек был его другом.

— Кстати, ты ведь еще и вождь Баку, и кого там еще, не напомнишь? Астраханский вроде…

Настроение вождя, которое было и так не самым плохим, теперь стало вообще хорошим. Прибежали дети, которые при приезде Сергея Мироновича могли себе позволить чуть больше баловства, чем обычно, во всяком случае Надежда, весьма строгая с детьми, в такие минуты тоже позволяла себе расслабиться, и дети прекрасно это чувствовали.

— Переночуешь у меня… разговор есть… только не сейчас.

— Конечно, нет проблем.

Потом они ужинали. Из-за своей работы ужин в семье Джугашвили был достаточно плотным, после него сразу спать ложиться — совсем неправильно. Зато было время для неторопливой беседы под трубочку табака, хотя на этот раз Сталину было как-то лень играться с трубкой, он достал пачку «Герцоговины». Вытряхнул папиросу и закурил. Крепкий табак с неповторимым ароматом заполнил комнату. Киров достал свои папиросы. Он предпочитал другой сорт, не такой крепкий, но тоже достаточно ароматный, впрочем, одного какого-то сорта папирос у него не было. Надежда почти не вмешивалась в их разговор и ушла спать. А они засиделись заполночь. А почему бы и нет?

Но всему хорошему приходит конец. А потом наступает утро. Сталин вставал довольно поздно. Но не сегодня. Надежда уже уехала — она в эти дни уезжала очень рано. Это было сложно — заочно учиться и работать, но она справлялась. И ей нравилось, что занимается она серьёзным делом, важным, тем более, что общество такого человека, как Землячка, это дорогого стоило. Принципиальная, въедливая, умеющая разбираться в любом вопросе, вникать в мелочи, не упускать никаких деталей, Розалия оказалась еще и толковым педагогом. Она умела учить, не вдаваясь в пустую теорию, а говорила и объясняла только практические моменты, без которых было бы сложно работать. У Нади открылось какое-то второе дыхание, она преобразилась, тем более, что ее работа была связана с командировками и встречами с самыми разными людьми, неожиданно круг ее общения стал совершенно другим. И это тоже пошло ей на пользу. И на подруг времени уже не оставалось, разве что очень-очень редко, и то, разве что с Полиной Жемчужиной еще иногда встречалась, а вот с остальными…

Завтракали они с Кировым вдвоём.

— Мироныч, я хочу, чтобы ты поехал на похороны Ягоды, — сказал Сталин, когда они закончили с завтраком и закурили.

— Хм… Так вроде мне как бы… Стоп! А почему ты? Или…

Киров задумался.

— Коба, ты хочешь, чтобы я…

— Ты правильно понимаешь, Серго.

— Коба, я ведь в Ленинграде еще столько не сделал, там работы и работы… Неужели никого другого поставить не можешь?

— Ты пошел в Ленинград, чтобы ослабить влияние Зиновьева. С этой работой ты справился. В целом. Ее могут закончить и без тебя. А тут… Тут мне нужен свой человек, которому я смогу доверить это архисложное дело…

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Ягода не просто так застрелился. Хотя ты это и так понимаешь. Понимаешь. А я знаю. После похорон жду тебя. Познакомлю тебя с документами. Там только верхушка айсберга. Но даже она меня пугает. Понимаешь, ОГПУ взяло очень много власти. Менжинский, в общем, не в нём дело… а в том, что в ОГПУ пригрелись настоящие враги. И они используют эту организацию, чтобы ослабить советскую власть и ее очернить. Только сейчас разобрались, как это делается. По надуманным делам стараются убрать — арестовать, расстрелять нужных специалистов, поставить под вопрос индустриализацию. Сделать всё, чтобы наша страна подошла неподготовленной к будущей войне. И с этим надо разбираться. Очень аккуратно разбираться.

— Вот как?

— Знаешь, один наглый журналист сказал мне, что массовые репрессии исчерпали себя как метод строительства социалистического государства. А всё эти идиоты-троцкисты. Подавай им мировую революцию тут и сейчас! Немедленно! И по всей Европе! Сколько им объяснять, что необходимо остановиться, создать базу для продвижения идей коммунизма и социализма. Создать сильную экономическую и промышленную базу и только тогда двигаться дальше. Нет! Им надо всё и сейчас, немедленно, сколько ресурсов они выкачали из страны! Мы могли бы уже построить десятки заводов… Слова все говорят правильные, а пользу приносят единицы, и нам, тем, кто делает дело очень аккуратно вставляют палки в колеса.

— Послушай, Коба, я всё понимаю, но, может быть, всё-таки назначишь кого-то другого? Не моё это, понимаешь, не моё…

— Кого?

— Ежова, например, он товарищ въедливый, преданный, ему такое дело по плечу будет.

— Я тоже так думал. Долго так думал. Но нет, мне надо не просто провести зачистку и всех попереть… А кто работать в ОГПУ будет? Дров наломает Ежов. Не сможет он со своего росточка увидеть все нюансы. Не обижайся, Мироныч, но кроме тебя никого на этой работе я не вижу.

— Вот как… Я подумать могу?

— Значит так, сегодня ты присутствуешь на похоронах Ягоды от Политбюро. Потом знакомишься с документами. Учти, о том, что они существуют, знают только Молотов и Ворошилов, но даже они не представляют, что в этих документах. Сегодня вечером ты должен дать мне свой положительный ответ.

Сказать, что Киров был доволен этим предложением своего друга, это было бы неправдой. Киров был отличным оратором, очень неплохим организатором. Но к такой работе не лежала у него душа. Конечно, в порядке партийной дисциплины… И он понимал, что в условиях непрекращающейся борьбе внутри партии Сталин хочет, чтобы у руля карательного органа революции стоял абсолютно преданный ему человек, потому что в какой-то момент именно ОГПУ может стать тем самым козырем, который сможет перетянуть чашу весов на нужную сторону. И как-то отказывать Иосифу не хотел. Но и так просто согласиться… В общем, Мироныч колебался. И еще… он очень ценил любовь, точнее то отношение простых людей к нему, которое кто-то мог назвать бы этим словом. Он не был мягким руководителем. И умел принимать жесткие и непопулярные решения, но он умел и говорить, не только вещать с трибуны, но и разговаривать с людьми, объяснять политику партии, свои решения так, чтобы люди верили ему, понимали. И вот теперь он должен был остаться без всего этого… Приятного мало. Вот только папочка, которую ему передаст Сталин в своем кабинете, перевернёт всё с ног на голову. И, тяжело вздохнув, Сергей Миронович Киров вечером 27 апреля согласится возглавить ОГПУ.

29 апреля 1932 года главным редактором газеты «Правда» стал Емельян Михайлович Ярославский.

Глава двадцатая. Перемен, мы ждём перемен

Москва. Дом на Набережной. Квартира Кольцова. 30 апреля 1932 года.

По Москве ходили слухи. Самые разные. Странные и не очень. Я только подписал новый номер «Огонька», как ко мне в кабинет ворвался Ильф и стал «по большому секрету» рассказывать, что арестовали всё партийное руководство Украины, Казахстана, да еще и по областным бонзам прошлись в матушке-России. А тут еще такая странная скоропостижная смерть Ягоды, что-то мне не верилось, что Генрих Григорьевич чистил револьвер и по неосторожности застрелился. Вот, прям по Станиславскому, не верю и точка! А еще Сталин так и не появился на его похоронах. А по всему никак не должен был их пропустить. Но нет… а от Политбюро только Киров… И это уже вызывало у меня довольно сложные мысли. По всему выходило, что именно Мироныча прочат на место Ягоды. Для Сталина это вполне закономерная замена, но сможет ли он эту перестановку себе позволить? Тут ведь вопрос упирается в то, что Киров возглавляет самую мощную партийную организацию в стране, при этом довольно проблемную, слишком большой вес в Питере имеют Зиновьев и Каменев. Да, Сергей Миронович очень активно почистил там ряды партийцев, но оставил много обиженных… И, самое главное, кто-то очень умный хорошо просчитал товарища Сталина, очень хорошо просчитал. У него есть несколько уязвимых точек: жена, дети, друзья. Причём его настоящих друзей начинают очень аккуратно убирать. Если вспомнить историю, то Лакоба, Орджоникидзе и Киров закончили очень и очень плохо. Гибель Надежды Аллилуевой и Кирова изменили характер Сталина в худшую сторону. Он стал намного более жесток и беспощаден. Вопрос: кто? Я решил попробовать с этим разобраться. Вообще-то какую-то аналитику сделать могу, тем более, навыки у меня были, пусть и недостаточно обширные и подробные. Сначала надо…

Ага! Почему-то, как только ты садишься за какое-то серьезное дело, так тут же появляется «брат» Боря и всё успевает похерить. Что-то сегодня мне везёт на записных сплетников. Ворвавшись в мою квартиру (у брата Кольцова были от неё ключи), Ефимов заорал:

— Колька, что я слышал! Вот…

И он чуть гнусаво, специально для меня выдал:

— Огурчики, помидорчики

Сталин Троцкого убил

В коридорчике!

— Народное творчество! — провозгласил он, чуть кривовато усмехаясь. Вот чему я всегда поражался, так это умению Бориски подбирать самые свежие и гнусные сплетни, слухи, а потом выдавать их мне в самом концентрированном виде.

— Боря, это не народное творчество, это десять лет на нарах. И слушателям, и исполнителю.

Убийца Троцкого сидел перед Борисом и точно знал, что никакого коридорчика там не было и в помине. В оригинальной истории эту частушку, за которую давали десять лет, сочинили после убийства Кирова, и фигурировало там именно Киров вместо Троцкого. И да, сейчас за такую любовь к народному творчеству тоже могло достаться. И вы думаете, что это его смутило? Хоть бы хны. Ещё одна поразительная способность Ефимова — так это выходить сухим из воды, даже когда всё было очень и очень плохо. Я-то знал, что, когда в той истории Кольцова расстреляют, у Бориса тоже будут неприятности, но рисунки его, пусть и под чужими именами, не исчезнут со страниц советских изданий, и ему, в отличии от меня, никто не припомнит, как он рисовал Троцкого в своё время. И как сейчас, как будет рисовать наркома внутренних дел Ежова, на его взлете и после его ареста, как прославлял Сталина и что изобразит после смерти вождя. И всё ему сойдёт с рук. Нет, я за братца-то рад, но такая приспосабливаемость… Разве что у Микояна, который «от Ильича до Ильича без инсульта и паралича» проработал.

— Миша, ты просто не знаешь последних новостей. После торжественного по поводу дня рождения Ленина Пленум состоялся. Он четыре дня шёл! Закрытый пленум! Секретный. Говорят… Сталин выступал на нём трижды! И ещё пять или шесть раз подавал свои реплики в ходе дискуссий. Причём, о чём шла речь на пленуме, все молчат. Известно точно, что Косиора и еще несколько руководителей Украины сняли к чёртовой бабушке, а самого Стасика уже увели в подвалы на Лубянке и очень тщательно допрашивают. О чём, пока что неизвестно.

— Значит, стали разбираться с Украиной? — эта новость для меня была вполне понятной, сам старался, чтобы там началось шевеление, а то мы только тогда начинаем действовать, когда бешенная собака в ляжку вцепится.

— Ты еще не знаешь, насколько серьёзно! На Украину отправляют спецкомиссию. И возглавляет ее такой малозаметный товарищ с Кавказа, Лаврентий Павлович Берия! Поговаривают, ему путевку наверх сам Лакоба выписал!

А вот от этой новости меня передёрнуло. Да, Лаврентий Павлович, конечно же, самый эффективный менеджер двадцатого века, этого у него не отнять, но падла та еще!. Опасная, очень опасная, ведь не побоялся и Лакобу[12], своего благодетеля травануть, и со смертью Сталина не всё в порядке, там тоже Берия сумел отметиться самым интересным способом. Да, до определённого момента был предан вождю, но именно, что до определённого момента. А когда этот момент настал… да и после смерти Сталина очень много что хотел сделать, мог Никитку переплюнуть. В общем, надо бы этого деятеля держать на заметке. А что, если отправить корреспондентов в его Менгрелию? Ведь то дело, менгрельское, из-за которого у Берия нервы стали сдавать, оно же не на пустом месте возникло? Жаль, что не помню подробностей. И кому бы это поручить? Вот в чём вопрос!

— Говорят, что какие-то перестановки в Белоруссии намечаются. Мутно, правда, как-то. Говорят, что вернут на место товарища Гея[13]. Вот такие пироги.

— Получается, что над тройкой Гикало-Волкович-Шарангович[14] тоже висит подозрения?

— Поговаривают, что после хохлов, товарищ Берия займётся и бульбашами.

Н-да, ничто Бориске аппетиту не испортит! А брат продолжал молоть со скоростью пулемёта, ну да, мы же два дня не виделись, а он за это время успел столько узнать! И как это у него получалось? Вот кому надо идти в ОГПУ… Руководить отделом внутренних расследований!

— Но это еще не всё… — да, не выговорился братец, что еще ждёт нас. Кстати, не знаю почему, но почти всегда сведения Ефимова оказывались пророчески точными. И как он только, падла, информацию доставал? Как?

— Самое интересное происходит в Казахской автономной…

— И что там интересного, брат? — говорю чуть с иронией. Но Боря мой тон не заметил, а предложил: ты чайник ставь, тогда расскажу.

Понятно, на кухне, под свист закипающего на плите сосуда можно продолжить болтовню. Но Ефимов вытаскивает на свет пакетик с пирожками, понятно, опять женушка постаралась. Знает, что братья Фридлянды те ещё ходоки, но любит Борьку, вот, зараза! Пирожки с кислой капустой я заценил, схрумкал сразу пару, потом добрался и до картофельных, но уже под чай. Перекусить я собирался еще до прихода родственничка, так что заварка была запарена, а в чайнике вода была горячей, только довел ее до почти что кипения — мы с братом любили пить обжигающе горячий напиток, хоть в этом вкусы были у нас одинаковые.

— Слушай, Мишка, я тут встретил одну даму, она тобой интересовалась. Миша… такая женщина! Такая ля фамм! Шерше не шерше, но ля фамм!

— Боря, а почему на французский манер?

— Ну ты же был во Франции, поэтому на французский…

— А ты лучше давай на итальянский, скажи: какая фемина!

— Какая фемина! — почти точь-в-точь с интонациями Семёна Фарады выдал Борис. Получилось настолько похоже, что я не выдержал и заржал, даже не засмеялся, а именно заржал, держась за живот.

«Ты чего истеришь?» — неожиданно в голове прорезался голос долго молчавшего от обиды Кольцова. «Ой, не могу, как похож!» — продолжал я веселиться, Борис не выдержал и присоединился к моему смеху. «Чего похож?» — не унимался Кольцов. «Посмотри в мою память». «А… цитируешь?» «Борька цитирует!» — поправляю своего альтер-эга.

— Ну хорошо, что за фемина?

— Это Женя Хаютина! Слышал?

— Как ты сказал, Хаютина?

— Ну ты должен её знать, она из наших, журналистских рядов, жена видного партийца Ежова. Ну, не совсем так видного, но если присмотреться, так заметить можно. Так вот, она организовала что-то вроде литературного салона. И хочет тебя туда заполучить, как украшение этого… так сказать, весьма интересного собрания.

— И чем оно интересно?

— Миша, там такие игры… с раздеванием дам…

— Боря, ты там был?

— Нет, нет, нет… но был… с Бабелем заодно.

— Ох и бабель ты, Борька!

— Не без того, фамильная черта! — гордо заявил мне братан.

— Так ты как? А?

— Б! Боря на Б! А не на А.

— Ну ты чего? Я ведь от всего сердца предлагаю. Ты сейчас видный, холостой, почти холостой, чего бы не потешить себя…

Боря опять намекнул, что с «этой» (своей второй супругой) я так и не развёлся. Ну, ну, а вот тут нарисовалась самая натуральная «медовая ловушка». Знаю, что мадам Хаютина была далеко не красавицей, но женщиной оказалась роковой. Она была не столько красива, сколь миловидна, обаятельна и губила мужиков своей любвеобильностью. Была слаба на передок. А муж ейный, нарком Ежов пользовался Женечкой как прикрытием своих гомосексуальных похождений. Впрочем, мне он это вспомнит в доносе Сталину, сука…

— Борис, чай пей, и что ты там хотел рассказать про Казахстан?

— О! Я ведь из-за чего вспомнил Женю, так как раз из-за Казахстана.

— Что? Ежова натравят на всадников степей? — у меня глаза на лоб полезли от такой новости.

— Миша, что ты думаешь только в лоб да в лоб! Ты пару минут помолчи, я тебе выдам все расклады! Помолчишь?

— Нем, как рыба в майскую ночь!

— Так вот, говорят, что на пленуме приняли решение ОГПУ превратить в наркомат внутренних дел. Чувствуешь! И наркомом туда идёт…

Ефимов. Сука, выдержал театральную паузу, даже чуток передержал её.

— Киров!!!! Трам-пам-пам! И ещё, поговаривают, что он согласился на это только если его первым замом станет Лакоба, и он станет, хотя отбивался, но Сталин его упросил. Там жена Лакобы что-то мутила, но Глухой[15] оказался совсем глухим к ее завываниям.

Ну это понятно, супруга Лакобы, редкая стервь, не хотела быть сотой дамой в Москве, она хотела быть первой в Абхазии, дамочка сложная, да и к смерти мужа-рогоносца тоже имеет какое-то отношение, не помню, правда, чем там следствие закончилось, но…

— Так вот, а на место Кирова направили… Ежова! А вторым у Ежова будет… бывший первый Казахстана Филипп Исаевич Голощёкин! Оппа! Сладкая парочка приятелей едет оттрахать Питер!

Ну да, эти два поца, как говорят в Одессе еще и любовники. Интересно, это Сталин специально протолкнул. С одной стороны, это хорошо, что одного из виноватых в голоде, что поразил Казахстан с места насиженного убирают, вот только вроде как на серьезное место его ставят. Или это имеет перспективу — компромат на Ежова? Это пока не понятно, но весьма интересно. А еще связка двух людей, которым Сталин доверяет — Лакоба-Киров… Насколько я помнил, Сталин хотел, чтобы именно Лакоба возглавил НКВД. С тридцать второго года, когда разочаровался в Ягоде, делал старому другу такие предложения, и до самой его скоропостижной смерти вождь не оставлял попыток перетащить друга в Москву именно на эту должность. А получается связка очень серьезная, крепкая. Может быть, до Кирова не смогут тогда дотянуться? Или нет?

— И знаешь, кто становится во главе степняков? Не поверишь! Рыскулов! Помнишь, человек, который критиковал самого товарища Сталина! И по делу критиковал! И его не расстреляли! Его ставят во главе Казахстана. И говорят, что есть вариант объединения нескольких республик в один Советский Туркестан. И помощник у него, второй секретарь тоже из местных товарищей, Ураз Исаев. И, говорят, что Туркестан должен стать автономной республикой в составе РСФСР! Вот так!

— Боря! Скажи мне, откуда ты всё это знаешь? Откуда?

— От верблюда!

— Вот что у тебя за дурацкая привычка отвечать в рифму?

Борис удивленно разводит руками. Н-да… А я в это время прикидываю, написал ли Чуковский эти стихи, или нет, а вдруг мой брат тоже попаданец, чем чёрт не шутит, когда Бог отдыхает? Да нет, вроде написал… вздохнул — выдохнул. И вроде бы хорошо, что братан не попаданец, это с одной стороны, с другой… на всякий случай интересуюсь, не продает ли он славянский шкаф, и по недоуменным глазам Бори понимаю, что ни шкаф он не продает, поскольку нет у него славянского шкафа, ни попаданцем не является.

* * *

Левант. 80 миль от Дамаска.

Он не хотел брать машину. Совершенно. В этой чертовой местности моторы перегревались, даже лучшая из их автопарка Верховного комиссара не могла преодолеть эти «дороги» в пустынях, которые шли от оазиса к оазису. А ему досталась далеко не самая лучшая. Да, «Ситроен С6» машина относительно новая, но ему досталась машина одна из первой в серии, двадцать девятого года выпуска, в которой, к тому же, было много недоработок — можно сказать, раритет, эксклюзив.

Самым главным его достоинством был, всё-таки закрытый салон, позволявший чуть-чуть укрыться от жары. Но сейчас, увы и ах, представитель французского автопрома застыл посреди пустыни.

— Полковник! Посмотрите, сюда кто-то скачет!

Зиновий Пешков схватил бинокль, всмотрелся, действительно, из-за барханов приближалась небольшая группа всадников пустыни. Он не мог рассмотреть, кто там восседает на верблюдах, но вроде бы никакой опасности они не представляли. Вообще, в этой зоне французские легионеры навели шорох и было относительно спокойно. Водитель, Мишель Мерсье даже не оторвал головы от капота машины, в котором он продолжал возиться, надеясь починиться и поехать дальше. До оазиса, в который они направлялись, было еще миль двадцать, не более того, да и племена были «замирены», как я уже упоминал. Поэтому, когда группа из десятка бедуинов оказалась вблизи, Зиновий даже не вытащил оружие из кобуры. Правда, сопровождавший его лейтенант Шарль Ровалье стоял с револьвером в руке, вот и погиб первым, как и водитель. Оглушенного полковника сравнили с фотографией, проверили его документы, потом аккуратно связали, а еще через каких-то десять минут маленький отряд влился в группу из примерно тридцати всадников (почему-то в пустыне банды насчитывали около сорока человек максимум, то ли из-за дефицита воды, то ли банда в полсотни голов уже не считалась бандой, а племенем).

Когда Зиновий очнулся, его покормили, а потом влили в него какое-то пойло, от которого он быстро заснул. А через несколько дней — корабль, который вез груз через Босфор, оказался в Чёрном море, а дальше самолёт до Москвы. И встреча с очень неприветливыми товарищами, у которых к Зиновию, брату товарища Свердлова, накопилось очень много вопросов.

Глава двадцать первая. Адагуа

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 4 мая 1932 года.

— Дарагой, хорошо, что ты приехал… Видишь, я собирался к тебе с семьей на отдых, но вот так случилось. Ты мне тут нужен.

— Коба! Ты сказал, я приехал.

— Сарию с собой взял? Хорошо! Вечером посидим в семейном кругу.

— Обязательно посидим, я тебе такого вина привёз! Мёд, чистый мёд! Даже названия ещё не придумали, вот, решил тебе привезти, а ты уже и назовёшь.

— Договорились.

Чувствовалось, что Сталин волнуется, и у него в речи нет-нет да проскакивал легкий акцент.

— Нестор, я тебя вызвал по делу, по очень важному делу…

— Понимаю, опять захочешь в Москву перетянуть? Так?

— Я знаю, что ты не хочешь, но ты мне действительно нужен в Москве. Очень мало надежных людей, Нестор, очень у меня их мало.

— Коба, я ведь не закончил в Абхазии, мы с тобой уже обсуждали, что…

— Подожди! Адагуа! Выслушай меня, потом скажешь, что хочешь!

— Говори, Коба, я слушаю.

— Помнишь такого товарища Свердлова? Конечно помнишь. Так вот, остался от него сейф, который в его кабинете был. Никто его не открывал. Открыли. Там много чего было. Золото, деньги, царские, документы — на самого Свердлова и его семью, на чужие фамилии. Сам знаешь, какое время было, всё на волоске висело. В общем, этот … с[16] готовился сбежать с концами, крыса та еще была, тем более, что у его жены хранился брильянтовый фонд партии. Этот себе лично отобрал цацки царской семьи. Не то, чтобы с трупов снять не побрезговал, мы все люди не брезгливые, а то, что себе утащил, крыса позорная! Но не это главное… Там папка с документами была. И она очень на многое заставляет смотреть под другим углом. Вот так, Нестор. В такое дерьмо влезли, когда этот ящик открыли! Лучше бы его и не открывать. А нам надо теперь это всё чистить, потому что иначе — всему нашему делу конец! Поэтому я тебя и вызвал. Я тебе уже предлагал возглавить ОГПУ, ты отказался. Теперь, ты уже в курсе, мы вместо этой организации создаем наркомат внутренних дел. Понимаешь, структура, в которой полно троцкистов, да и людей Свердлова, эти ничем не лучше… Это необходимо чистить.

— И ты решил, что создав наркомат, у тебя будет возможность эту чистку провести?

— Не только. Наркомат — это структура в составе системы исполнительной власти, а не сама по себе. Уже намекали, что ОГПУ надо сосредоточить в своих руках не только расследования, но и судебные и карательные функции. Понимаешь, какого монстра мы можем вырастить? Поэтому мы переводим ОГПУ в наркомат, подчиненный правительству. Структуру его надо менять. Работы там — непочатый край. Хорошо, что Киров согласился эти конюшни разгребать. Сейчас передаёт дела в Ленинграде Ежову. Я хочу, чтобы ты стал его первым заместителем. У тебя будут две функции: это охрана государственных деятелей, которая ведется откровенно плохо. Это надо исправить. Я считаю, что Паукер[17] не справляется со своей работой. Но ты сам решай, оставлять его, или менять. Вторая твоя задача, еще более важная. Это создание информационно-аналитического отдела в составе НКВД. Только эта цель будет как для настоящего подпольщика: с двойным дном. В этой папке документы по Украине. Интересная ситуация получается. В республике вскоре может разразиться голод, а наши органы рапортуют, что всё в порядке. Понимаешь, ОГПУ никакой правдивой информации не даёт! План по польским шпионам они перевыполнили на триста процентов, сидят, и считают, что за это их надо наградить, а сами в это время готовы дать подохнуть миллиону крестьян! Они или не понимают, что делают, или спелись с нашими врагами. Поэтому у меня, у политбюро должен быть свой инструмент. Тайный, неявный. Вот эту двойную службу ты и возглавишь.

— Коба, ты же знаешь…

— Решение по Абхазии мы приняли. Проведем там референдум. Народ скажет, что желает присоединиться к России, так и сделаем.

— Кто будет отвечать за проведение референдума?

— Как кто? Новый начальник информационно-аналитического отдела НКВД, это будет первое испытание его новой службы.

— Ох, Коба… мне подумать надо.

— До вечера подумай! Но не больше! Ты пойми, засиделся ты в горах, пора дела большие делать, а мне не с кем работать, не с кем!

Лакоба сморщил лоб, потом произнёс:

— Вечером ответ дам. Я сказал.

— Я тебя услышал, айиза[18].

* * *

Зубалово-4. Дача Сталина.

Вечером у Сталина на даче собралась большая компания с отчетливым кавказским акцентом. Первыми на даче вождя появилась чета Ворошиловых. Они уже вчетвером встречали остальных гостей. Чуть позже подъехала машина, из которой вышли Нестор Лакоба с супругой, сразу же за ними появились Микояны, а также Серго Орджоникидзе, чуть позже подъехала и его жена, Зина Павлуцкая. Детей с собой никто не брал. Сталин пребывал в отличном настроении духа. Конечно, не хватало Кирова, но Сергей Миронович сдавал в Ленинграде дела новому руководителю партийной организации, но собрать своих близких друзей и соратников в такой неформальной обстановке было делом хорошим.

Из всей компании Сталин недолюбливал жену Ворошилова. Екатерина Давидовна (до крещения и замужества Гитля Давидовна Гобман) представляла образец жены и подруги. По молодости лет она увлеклась революционной борьбой, была арестована и отправлена в ссылку. Там у нее возникли романтические отношения с Авелем Енукидзе, но тот не был настроен на серьёзные отношения, беременная Голда (Гитля) осталась одна, а потом потеряла ребенка, как и возможность иметь детей в будущем, малоприятная история. Но именно в ссылке она встретила молодого красавца Климента Ворошилова, это была Любовь! Вот что вспоминал про это сам «первый красный офицер»:

«Мы познакомились во время моей первой ссылки в Архангельскую губернию. Потом встретились в Екатеринославе и хотели было обвенчаться, но по церковным канонам Екатерина Давидовна должна была принять православие, и дело застопорилось. Когда же меня выслали повторно, она приехала ко мне. Надзирающий за мной жандарм потребовал, чтобы она в течение 24 часов покинула поселок как лицо формально постороннее. Тогда Екатерина Давидовна придумала такую хитрость. Из какого-то журнала мы вырезали портрет царя Николая. Повесили его в комнате. Ко времени ожидаемого прихода жандарма собрали в горнице „свидетелей“ — местных крестьян. Жандарм пришел, по обыкновению развалился на стуле и начал материться: почему, мол, Екатерина Давидовна еще не покинула поселок? Тут я как гаркну:

— Кто позволил сидеть и материться перед портретом батюшки-государя?!

Жандарм, увидев портрет, весь затрясся, побелел.

— Не губите, — запричитал. — Пусть Екатерина Давидовна живет здесь, сколько хочет. И свадьбу устрою как положено.

Так мы и поженились».

И на всём жизненном пути она была верной подругой и соратницей, которая обеспечивала мужу самый лучший комфорт в жизни. И Климент Ефремович это ценил! А если вспомнить РИ, то это была единственная кремлевская жена, за которую вступился муж, да как вступился! Выхватил револьвер и выставил приехавших ее арестовывать сотрудников НКВД! И отстоял! Наверное, она была одной из немногих спутниц соратников Сталина, которая не попала под репрессии.

Так вот, в Екатерине Давидовне Сталин видел именно хозяйку, которая давала Климу такой необходимый семейный уют и покой. К сожалению, Надя не была хозяйкой, от слова совсем. Она была очень вспыльчивой, покой с нею Иосифу Виссарионовичу только снился. Но темперамент нравился. А тут некрасивая, рано располневшая, очень умная женщина, умеющая создать вот этот самый уголок отдыха души и тела… Вот это в ней и немного вождя раздражало.

А вот отношение к жене Лакобы было совсем другим. Нравилась ему эта знойная красавица! Как он говаривал: всех нас Нестор обошел, такую красоту в жёны взял!

Она действительно была красива особой восточной красотой, эта достойная дочь аджарского народа. Родилась в достаточно состоятельной семье, ее отец Ахмед-Мамед Джых-оглы владел пекарней, магазинами в Батуми, несколькими доходными домами. В двадцатом году в их доме Нестор Лакоба скрывался от преследования английской оккупационной администрации. Его друг Сталин тоже скрывался у Аллилуевых. Вот они, чисто по-дружески и увели из приютивших их семей дочерей. Стройная эффектная брюнетка с пышными волосами, бархатными карими глазами, певучим нежным голосом и легкой стремительной походкой мало кого могла оставить равнодушной. И да, родители ее были против этого брака. Но тут помогли Берия и Орджоникидзе. Очень сильно помогли, уговорили-таки… Так Сария стала супругой Нестора. Она не имела приличного образования, тут ей поспособствовал Нестор, но женщина обладала острым умом, быстро и хорошо училась, прекрасно владела русским, турецким, грузинским и абхазским языками, имела очень твёрдый, властный характер, но никогда его не показывала. Умела себя вести на людях. Днём Нестор рассказал ей о предложении Сталина. Ответ супруги прозвучал моментально. «Нестор, нас хорошо принимают в Москве. Мы хорошо принимаем Иосифа дома. Ты называешь его другом. Сейчас твоему другу нужна помощь. Так помоги ему!». Когда в РИ Лакоба был убит, Сари арестовали и требовали дать показания на мужа. Не дала. Держалась на допросах два года, умерла в тюремной больнице, так и не предав Нестора. Может быть, она и изменяла мужу, хотя никто про это кроме сотрудников Берия не говорил, может быть она и привыкла к богатой жизни, по-своему понимая положение начальственной супруги. Но в главном не изменяла, это правда.

А вот ещё одна кремлёвская домохозяйка, жена Анастаса Микояна, Ашхен Лазаревна Туманян Иосифа Виссарионовича не раздражала совершенно. Эта дочка мелкого царского чиновника умела держать дистанцию, вела себя так, как ведут женщины на Востоке. Была незаметна, всегда благожелательна, верна мужу, но политикой не интересовалась и всю себя отдала воспитанию сыновей, их было пятеро!

Ашхен была очень доброжелательна, никогда не перебивала мужчин, умела себя вести в обществе, при этом постоянно тактично подчеркивала, какой у нее замечательный супруг. Скромность и обаяние…

А вот приехавшая чуть после Орджоникидзе Зинаида Павлуцкая была Сталину как-то безразлична. Он трепетно относился к Серго, их дружба была давнишняя, Серго был человеком, вокруг которого всегда было шумно и весело. Очень темпераментный, цельный, сильный человек. А рядом с ним — она, якутянка, дочка священника, учительница, она встретила своего будущего мужа в Покровске, куда тот попал в ссылку. Зинаида к тому времени очень много сделала для того, чтобы детей бедноты принимали в школу, в которой она работала, старалась дать ученикам как можно больше знаний, делала для просвещения народных масс всё, что могла.

А тут жгучий красавец, который еще и стал работать фельдшером, считай, что на большую округу он был единственным, кто мог оказать медицинскую помощь, если не считать пары-тройки знахарей. И вот Зинаида не была «кремлёвской женой», она продолжала работать именно на ниве просвещения, а в эти годы занималась беспризорными детьми, количество которых было просто катастрофическим, особенно в столице, ратовала за организацию детсадов для рабочих с самым высоким уровнем содержания в них малюток. Очень энергичная и смелая женщина. В РИ в страшном тридцать седьмом, когда застрелится ее муж, Зинаида даст пощечину самому Берия.

О делах не говорили. Лакоба привез вино, которое сразу же разлили, гранатового цвета напиток обладал очень приятным букетом с тонкими земляничными нотками и чуть терпковатым вкусом.

— Откуда это вино? — поинтересовался Сталин.

— Лыхны, это небольшое селение в Абхазии, у Гудаута. Его делают из сорта винограда Изабелла, — отозвался Лакоба.

— «Букет Абхазии» тоже из Изабеллы делают, — заметил вождь.

— Это верно, только «Букет Абхазии» всё-таки десертное вино, а это полусладкое. И пьется легко, — заметил Лакоба.

— Прекрасное вино! — отозвался Микоян. Да, это вино станет его любимым. Вот и сейчас видно, как смакует, разве что не причмокивает, смотрит темно-красную жидкость на просвет бокала, хорошо играет, красиво!

— Да, Лыхнянским мы это вино называть не будем, не красиво, — стал размышлять вслух Иосиф Виссарионович. — Букет Абхазии уже занято название, так… Лалис нектари[19]! Рубиновый нектар! Конечно, цвет чуть гуще рубинового… Нет, мне такое название нравиться. Что скажите, товарищи?

— Лалис Нектари… Звучит! Подходит! — отозвался Микоян.

— Хорошее название, Коба! Очень звучное, как горный ручей… да, — это Орджоникидзе.

Гости стали присоединяться к мнению вождя. И в этом не было никакого угодничества, действительно, название было удачным. И вообще, если говорить об общении с людьми, Сталин отличался простотой и демократичностью. Наверное, всё-таки трагическая потеря жены и убийство Кирова послужили очень плохую службу, его характер стал намного более подозрительным, угрюмым, жёстким. Хотя излишней жестокости вождь старался избегать. Вот только и он был заложником своего времени. Времени, в котором физическое уничтожение противника было чуть ли не единственным методом решения политической проблемы.

— Нестор, что скажешь? — спросил Иосиф глубоко задумавшегося Лакобу. Тот сидел за бокалом с вином и думал. Рядом Сари болтала о чём-то с Надей, им обоим было достаточно легко общаться. Давно уже нашли общий язык.

— Согласен. Я согласен, Коба.

— С чем это? — удивился немного Сталин.

— Мы с тобой говорили…

— А, ты об этом, я так и знал, что согласишься, я не об этом, я о названии вина, или не слышал?

— Лалис Нектари? Слышал. Хорошее название. Думаю, людям понравится.

— Вот и замечательно!

Вспоминая этот вечер, Сталин запомнил, что это был одним из немногих дней отдыха, когда он чувствовал себя обычным счастливым человеком.

Как-то я смотрел фильм под названием «Пиры Валтасара». Довольно гнусная вещица. Смотришь, и думаешь, неужели эти карлики и недоноски победили фашизм? Разве могли эти клоуны, пресмыкающиеся вообще кого-нибудь одолеть? Такое впечатление, что СССР победил не благодаря Сталину и его команде, а вопреки им, жестоким тиранам и лизоблюдам. Нет, врага могли разгромить только люди с чувством собственного достоинства, соратники, а не подпевалы. И Сталин умел слушать людей, соглашаться с мнением, отличным от своего, прощать ошибки. Но не всем и не всегда. Обещаешь — делай, не можешь — не обещай. Кому нужна была эта гнусь? Не тем же, кто так долго вёл страну к развалу, а потом плясал на костях победителей фашизма? Извините, что я, как автор, отвлекся чуть-чуть в сторону от повествования.

Мягкий напиток бодрил. Гости вели себя расковано, после довольно скромного стола (особенно, если сравнивать с «Пирами Валтасара») пели песни, и не только грузинские, и не только революционные. Иосиф обладал довольно приятным голосом, и хорошим музыкальным слухом. Из гостей не пел только Лакоба, всё-таки глуховат, знал, что может сфальшивить, да никто его и не заставлял. О чём говорили? О детях, о здоровье, ни слова о работе, это было не то, чтобы табу, просто не для того собрались. Разошлись поздно, когда уже звезды, вывешенные на ночном небе, сами подсказывали: «Пора по домам». Дача Сталина в Зубалово-4 не была большой, настолько, чтобы все могли остаться в ней на ночь, а вот чета Лакоб — осталась. И ему (Сталину) было сегодня хорошо.

Глава двадцать вторая. Дайте хлеба!

Украина. Гущинцы. 22 мая 1932 года.

Карп Залужный молчал. Его жена, Марта, тихонько плакала, подвывая в углу хаты. Дети попрятались за мамку, а молодшие, Тимка да Янка забились под лавку, на которой сидели родители и носу боялись высунуть. За столом сидел сотрудник ОГПУ, составлявший протокол осмотра. Рядом с ним стоял начальник, невысокий мрачный седоусый, говоривший с небольшим акцентом, скорее всего, из литовцев, хотя кто их, этих комиссаров, разберёт.

— Пиши, Василий Фролович, значит, обнаружено в яме сорок два пудов зерна, из них шестнадцать пудов ржи заражены спорыньей, двадцать два пуда ржи и пшеницы в еду не пригодны, сгнили из-за ненадлежащего хранения. Пригодными к употреблению считаем три пуда пшеницы и один пуд ржи. Написал? Хорошо! Скажи-ка, Карп Богданович, в колхоз ты не записался, а почему ничего не посеял? Зерно-то у тебя было?

— А чего сеять? У меня скотину забрали, коня, коровы две, всё забрали, а что там в колхозе, забили моего Вороного на мясо, кормить, говорят, нечем. А какой справный конь был! Так что извиняйте, товарищи начальники, нету у меня тягловой силы. Чтобы вспахать да засеять.

— А по нашим данным у тебя оставались одна лошадь, корова, вол. Или я не прав?

— Вола я продал, было дело. Красава пала, так что мы ее съели, корову кормить нечем, так что Буренку сам забил.

— А у меня есть данные, что всё у тебя было, ты их забил, чтобы в колхоз не отдавать, если заставят туда идти.

— Не заставите! Не пойду! Тут моя земля, тут и помру!

— Ну, помирать ты не собирался, судя по тому, что зерно припрятал. А вот семью бы и себя погубил бы. Поели бы хлебушка со спорыньей, так и потравились бы все. Поганая от спорыньи смертушка.

— Ничё, Бог не попустит, прорвёмся как-нибудь. Ты, начальник, меня совсем без зерна оставишь, пусть подыхает семейство Залужных?

— Порченое зерно заберем и уничтожим. Так… Двое взрослых, стариков двое, четверо детей. Восемь человек получается. Так что, Карпо, в колхоз не собираешься вступить?

— Нет, подавитесь вы своим колхозом. Шоб я туда пошел, там скотина дохнет, зерно на полях гниет, вот, в прошлом годе как обмолотили, так пудов триста на поле и сгнило. Не пойду!

— Нет, так нет, Карпо, тогда я тебе, как цыганка нагадаю: светит тебе, мил человек дорога дальня, вот только не казенный дом, а свой собственный, но жить вы будете в Казахстане. И работать там предстоит, не в колхозе, чего уж там, кем придется, тем и будете работать. Да не дёргайся ты так, есть постановление партии о создании защитных лесополос в степи, вот этим и займешься. А там видно будет.

А в сельсовете разговор был совсем другой, да и разговаривали там тоже другие люди. Опять-таки — двое дознавателей, но эти оба были точно товарищи из ОГПУ, причем один из них достаточно серьезный товарищ. Невысокий, грузный, в нём чувствовалась власть, он мешками не занимался. Он разговаривал с председателем колхоза, щуплым, невзрачным мужчиной под пятьдесят лет, с жиденькой бородкой и суетливо бегающими глазками.

— Гражданин Килимнык, так как получилось, что было потеряно триста пятьдесят шесть пудов зерна?

— Так получилось… обмолотили, а тут непогода… вот, уже не было смысла убирать…

— Значит, погода виновата?

— Она, проклятая…

— А вот у меня есть данные, что до непогоды почти месяц был, весь этот месяц зерно пролежало на поле, и никто в ус не подул, чтобы его убрать и отвезти на приемный пункт?

— У нас с транспортом проблема, товарищ уполномо…

— Я тебе не товарищ, извольте-ка обращаться гражданин начальник. Понятно?

— Понятно… — и злобно так зыркнул.

— Значит, транспорта не было, лошадей в колхозе тоже не было, в МТС заявку подавали на транспорт?

— Мы обращались…

— Когда, к кому, заявку писали? Где она?

— Так эта… обращались. Да, вот… И в район я писал.

— Что писал?

— Просил уменьшить план по хлебозаготовке.

— Ладно, тогда вопрос — почему отчитались о том, что засеяли сто процентов площадей, хорошо так отчитались. По факту у вас засеяно двадцать четыре процента.

— Так вот поэтому и писали, что надо уменьшить план по заготовке… а нам встречный план, на тридцать процентов больше чем в прошлом году. Об этом и писали.

— Нет, не уходите от вопроса, гражданин Килимнык. Сколько вы засеяли в процентах? Сто или двадцать четыре?

— Зерна не хватило, лошади в колхозной конюшне пали за зиму, кормов не хватило. Сколько смогли, столько и засеяли.

— Сколько смогли, а отчитались за сколько надо?

— Так район требует… вот и отчитались…

— Кто конкретно требовал?

— Галущенко требовал, еще этот… Развозов. Точно, он тоже требовал.

— Они требовали чтобы отчитались, или чтобы засеяли?

— Чтобы засеяли. Торопили, район план не выполняет, мы тебя сгноим, если не выполнишь. Я и отчитался.

— Хорошо. Понял. А теперь такой вопрос: почему Марчак Степан Трофимович получил по трудодням восемьдесят четыре пуда зерна, хотя имел тридцать шесть трудодней, а вот другие колхозники получили по шестнадцать пудов, хотя имели сто сорок трудодней и больше?

— Так это… На них не хватило, пришёл встречный план, мы отгрузили в район дополнительное количество зерна, вот на остальных и получилось всего ничего.

— Так, себя не забыли? Девяносто три пуда зерна, голова сильрады — шестьдесят семь пудов, вот эти «колхозники» по семьдесят два пуда. Список из шести фамилий ничего не говорит?

— Так я же объясняю…

— Хорошо, а вот гражданин Павличко Михаил Иванович, он получил шестьдесят три пуда зерна, вот только он вообще в колхозе не состоит? Это как объяснить?

— Ну это… оказывали помощь в связи с тяжелым материальным положением, Михал Иваныч человек уважаемый, вот общество и решило общим собранием…

— А где протокол этого собрания? Мы его не обнаружили.

— Не может такого быть! Точно есть! Я уверен!

— Значит, поищите документы, замечательно. Вы заодно поищите документы о том, куда пропали триста семьдесят пудов зерна, которые вы отправили в район по встречным планам на заготконтору. Вот только никакого встречного плана не было. И по документам в заготконторе это зерно туда не пришло. Как сможете объяснить?

— Это в конторе что-то мутят, не иначе.

— Кто конкретно мутит? Заведующий заготконторы товарищ Портнов утверждает, что ваш долг по заготовкам, несмотря на то, что вам были сокращены нормы сдачи, составляет четыреста шестьдесят шесть пудов. Где они?

— Так я же объяснял, что у нас не было зерна даже чтобы засеяться!

— Хорошо, а как вы можете объяснить, что вместе с этим Михал Ванычем состояли в банде Махно? Что, пригорюнились, Иван Иванович Сорока, или думали, что не найдем, что забудется? Нет, Ваня, ни тебе. Ни Поплавскому, который тут у тебя Павличком прячется от карающей руки пролетариата не уйти. И всё вы, гниды. Расскажете. Как и зачем вы тут колхоз разваливаете, зачем народ голом морите! И почему у вас в колхозе дети в школе горячие завтраки не получают. Опять скажешь, не получали постановления из района? И куда дели сто пудов зерна, которые выделили вам в качестве помощи голодающим. Это мы тоже выясним!

— Ничего я вам, сукам большевистским не скажу!

— Ох, Иван Иванович, очень глубоко заблуждаешься! И не такие как ты пели у нас, поверь! Так что ты сейчас хорошо подумаешь. А потом петь начнешь, очень красиво петь. Даю тебе на раздумья пять минут, больше извини, не получишь. А петь ты захочешь, потому как от твоей песни будет зависеть — пойдешь ли ты на нары за бесхозяйственность или попадешь под расстрельную статью за саботаж советской власти. И выручать тебя никто не будет. Неужели ты думаешь, что о твоих гешефтах с заготконторой никто ничего не знает? Наивный чукотский мальчик…

* * *

Киев. Особняк Закса. 25 мая 1932 года.

Довольно большой особняк в центре Киева бурлил. Когда-то он принадлежал разным богатым людям, после революции сюда вселилось ВЧК, позже тут жил командующий киевским особым военным округом Якир, сейчас тут разместилась Особая комиссия. Я приехал сюда, чтобы взять интервью с человеком, с которым мне совершенно не хотелось встречаться. Если честно, я его боялся. Нет, понимаю, что написанное про него — неправда, ни те, кто безумно восхвалял, ни те, кто обвинял во всех грехах — они лгали. Но подсознательно, встречи с Лаврентием Павловичем я боялся намного больше, нежели с самим товарищем Сталиным. И что с того, что Берия сейчас один из руководителей Грузии, он не так давно ушел из органов на хозяйственную работу и за очень короткий срок смог сделать в своей маленькой республики очень много, реально улучшая жизнь трудящихся. Всё это меркнет по сравнению с тем, что он будет делать в будущем. Блин! Накручиваю себя, как истеричка-интеллигент времен перестройки. Хватит Миша, хватит, возьми себя в руки! Кабинет руководителя Особой комиссии на втором этаже. Замечаю, что в его аппарате много кавказцев, ну да, Берия привез с собой людей, которым может доверять, и у которых нет местечковых связей, всё ради объективности. Вхожу в кабинет. За столом сидит невысокий худощавый мужчина с большой лысиной, если бы не лысина и пенсне, ни за что бы не узнал! Он еще очень молод и совершенно не похож на те портреты, фотографии, что привычны мне по литературе и кино.

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович! Михаил Кольцов, корреспондент газеты «Правда».

— Здравствуй, Михаил Ефимович! Меня предупредили, что ты хочешь взять интервью. Давай, поговорим. Только прошу учесть, что времени у меня очень мало. Очень.

— Лаврентий Павлович, скажите, что вызвало приезд такой серьезной комиссии на Украину?

— Дело в том, товарищ Кольцов, что тут, на Украине, наши товарищи оторвались от жизни, оторвались от народных масс и стали жить какими-то своими, не понятными никому интересами. Отчитываются о победах, о сдачах хлеба государству, в то время, как народ голодает! И это не просто слова, это реалии!

— То есть, ситуация с голодом действительно очень острая?

— Она могла бы быть острой, если бы партия не обратила на этот вопрос внимания и не начала принимать меры. Главная задача нашей комиссии — это не наказать виновных, хотя это тоже мы будем делать, главная наша цель сделать так, чтобы помощь государства дошла до каждого, кто в ней нуждается. А то складывается удивительная ситуация: принимаются меры, говорим о них, а на местах делают вид, что их ничего не касается. Я возьму такой пример: как только начали поступать сигналы о голоде, было принято решение организовать в школах горячие завтраки для всех детей. И вот, мы узнаем, что в некоторых районах эти решения просто проигнорировали! Речь идёт о детях! Из централизованных фондов выделены средства, в том числе зерно для того, чтобы оказать помощь страдающим от голода. Что интересно, что уже сейчас некоторые очень активные деятели украинской республики помогли большей части помощи куда-то исчезнуть. Эти бывшие наши товарищи уже задержаны и ждут суда. И задача нашей комиссии сделать так, чтобы эти позорные моменты больше не повторялись.

— Скажите, каковы реальные полномочия вашей комиссии? Я просто понимаю, что уровень задач, которые поставили перед вами должны подкрепляться и какими-то соответствующими полномочиями.

— Ты прав, у нашей Особой комиссии особые полномочия. Мы можем снять с руководящей должности любого руководителя тут, на месте. Неприкосновенных для нас нет. И нет, мы не ведем следствие и не открываем уголовных дел. Мы собираем факты и передаем их соответствующим органам. Но снять человека, который не хочет или не умеет работать, поставить на его место более старательного или компетентного специалиста это в нашей власти. Исправить ситуацию, проконтролировать выполнение решений центра — основная наша функция.

— Как я понимаю, голода на Украине не будет?

— Миша, голод — результат многих факторов: демографических (рост городского населения), природных, сильная жара, отсутствие влаги, неурожай, распространение сорняков, в том числе опасных, распространение грызунов, эпизоотии, падеж крупного рогатого скота и лошадей, ошибки коллективизации, которые нашли своё отражение в статье товарища Сталина «Головокружение от успехов». Всё это плюс вопиющая некомпетентность и бюрократизм государственного и партийного аппарата Украины в результате этого мы имеем голод. Уже сейчас созданы специальные центры, в которых голодающим оказывают медицинскую помощь, особое внимание уделяется спасению жизней детей. Но что я хочу заметить, в хозяйствах, колхозах и совхозах, в которых руководители компетентны, голода нет. Очень важно избавиться от случайных людей на местах, поставить у руля народных коллективных хозяйств достойных руководителей.

— Как вы считаете, какие проблемы есть в руководстве колхозов и совхозов?

— Дело в том, что в руководство коллективных хозяйств проникли кулаки и их пособники, так называемые «крепкие хозяева». Это стало результатом и общей неграмотности населения, и ошибками в борьбе с кулачеством. Особенно на Украине сложилась странная ситуация, когда середняка могли отправить на высылку в Сибирь, а кулак оставался при своем хозяйстве, продолжал богатеть, а сейчас еще и старается изо всех сил помешать коллективизации. Потому что сплошная коллективизация, это смерть кулачеству, как эксплуататорскому классу. Я хочу сказать, что в рамках нашей комиссии работает группа товарищей из наркомата Народного контроля. И их задача провести ревизию раскулачивания на селе. Нужно навести в этом деле порядок, восстановить социалистическую законность.

— Вы говорите о восстановлении социалистической законности. Следовательно, на Украине она отсутствовала?

— Тут сложилась странная ситуация, сложилось такое впечатление, что советская власть во многих регионах Украины просто отсутствует. И законность постоянно нарушалась. Одна из самых больших бед молодой советской республики — это коррупция. И сейчас наша комиссия делает всё, чтобы виновные понесли наказания. Подчёркиваю, аресты мы не осуществляем, для этого есть ОГПУ, расследования и суд — это тоже не наше дело. Мы тут для того, чтобы искоренить перегибы на местах, восстановить законность и защитить простых людей от произвола небольшого количества негодяев.

Я вышел на улицу. Майский ветерок был теплым и ласковым. Тут, в Киеве, намного теплее, чем в Москве. Захотелось пройтись по Хрещатику, полюбоваться цветущими деревьями. Май месяц, уже сирень цветет, каштаны, красота. Я решил пойти в гостиницу, чтобы написать статью об интервью с Лаврентием Павловичем. Но судьба сегодня повернулась ко мне неожиданным образом. До гостиницы я не добрался.

— Кольцов! Михаил Кольцов? — я обернулся. Ко мне подошла довольно высокая (почти на полголовы выше меня женщина поразительных статей. Знойная украинская красотка, черные брови, карие очи! Четвертый размер бюста и внушительная такая фигура, как говориться, женщина — мечта поэта!

— Я Михаил Кольцов. С кем имею удовольствие говорить?

— Зовите меня Наталкой.

— Наталка-Полтавка…

— Нет-нет, что вы, я киевлянка. Меня очень интересует вопрос: сингулярность славянских окончаний в творчестве Льва Толстого.

Этот набор идиотских слов был паролем. Точнее, приветом с того света, от товарища Троцкого. Меня аж на пару минут пробило током. Передернул плечами.

— Извините, в орфопоэтике позднего классицизма я не силён. Поговорим лучше о творчестве Владимира Маяковского. Я был с ним близко знаком.

Ну вот и отзыв. Дама, одетая со вкусом, но при этом не вызывающе, а как раз в меру подчеркивающая свои самые выигрышные стороны, очень изящно взяла меня под руку.

— Михаил, проводите меня немного, тут рядом очень симпатичный парк. Пойдемте, посидим. Поболтаем.

У меня сегодня разговоров было… ого-го, не столько длинных, сколько сложных. Но тут ничего не поделать, надо идти и говорить. Вспомнил самую короткую рецензию на фильм «Пришла и говорю»: «Хорошо, что ты пришла, но лучше бы ты помолчала!». Тут не отмолчишься.

— Миша, вы же понимаете, от кого я к вам обращаюсь?

— Да уж… впрочем, я слышал, что с этим человеком случилась неприятность.

— Все мы смертны, Миша…

— Беда не в том, что человек смертен. А в том, что он внезапно смертен, — бессовестным образом стянул цитату у Булгакова. Только это у меня получилось случайно, чисто на подсознании. Я не хотел. Некоторые фразы из «Мастера и Маргариты» просто впились мне в мозг, вот и выдал её, блин, перед Мишей-то (не Кольцовым, конечно же) как стыдно…

— Хм… вас так потрясла эта смерть?

— А вас нет? Мою статью «Три дня с неким человеком» выкинули на помойку как неактуальную, а она должна была стать ступенькой для того, чтобы стать главредом «Правды». А теперь это для меня закрытая страница. Чёрт!

— Михаил, вы же редактор многих…

— Наталка, не надо, вы же понимаете, что главред «Правды» — это совсем другое!

— Ну, очень может быть, не всё ещё потеряно? Мы тоже можем подключиться и помочь…

— Наталка, давайте вы не будете закидывать мне приманки. Что надо?

— Миша, вы совершенно не романтичный товарищ! Нет, чтобы наобещать девушке с три короба, хотя бы жениться на ней, а вы так прямо в лоб и с трехстволки! Хорошо, неромантичный товарищ Кольцов…

И тут девушка мгновенно преобразилась: теперь на меня смотрел опасный враг, и взгляд ее карих глаз — почти как взгляд ружейного прицела.

— Нам нужен компромат на Самого. Та папка, о которой вы ему говорили.

Глава двадцать третья. Каин и Авель

Москва. 26 мая 1932 года.

Начальник вооружений РККА Михаил Николаевич Тухачевский пребывал в весьма паршивом настроении. Его карьера, ушедшая было под откос вроде бы начала снова идти вверх, но почему-то внезапно опять начала тормозить. Всё было довольно-таки сложно. Его должны были назначить заместителем председателя Реввоенсовета СССР, но почему-то это назначение задержалось где-то на самом верху. Ворошилов его терпеть не мог, раскритиковал его идеи по реформирования Красной армии, и в итоге задвинули его на Ленинградский округ! Если бы знали, каких усилий ему стоило снова начать карабкаться наверх! И сколько сил пришлось приложить его друзьям для того, чтобы переубедить Сталина, доказать ему, что идеи красного командира не только правильные, но единственно правильные! И Сталин сам написал ему и извинился, что ошибался, доверил одно из ключевых управлений РККА.

Помогло и то, что в своё время Тухачевский вместе с Фрунзе бескомпромиссно критиковали тогдашнего начвоенмора Троцкого. Они с Фрунзе выдвинули марксистко-ленинскую идею революционной армии, армии атакующей и побеждающей благодаря напору и активным действиям. При этом считалось, что такие устаревшие методы ведения боевых действий, как оборона, и отступление не важны, не имеют практического значения. Оборонятся и отступать должны наши враги, а атакующая мощь пролетариата должна смести всё на своём пути. Он знал, что эта теория очень нравилась Сталину, Троцкий же, опираясь на мнение военспецов, подверг жёсткой критике теорию Фрунзе-Тухачевского, говорил о том, что Красная армия должна уметь воевать в любых условиях и применять любые методы ведения боевых действий. Он опирался в этом на того же Свечина, бывшего царского генерала, который утверждал, что в современной войне даже при манёвренных действиях, одной операцией не разгромить противника.

Что же, тогда их с Фрунзе идеи победили. Идеология Красной армии стала именно атака. Глубинные операции, основой успеха которых должна была стать механизация и моторизация РККА, причём скорейшая. И Тухачевский предлагал довести количество самолетов в армии до десяти тысяч, как минимум, а промышленность должна была обеспечить войска стотысячной армией танков, желательно, чтобы это количество было создано за один год, почему? Ну, танки слабоваты, потери будут большие, так за следующий год войны еще наклепать сто тысяч. От такой бронированной армады Европа рухнет, как карточный домик!

Череда последовательных операций! Бред! Эти старые хрычи дореволюционной закваски уже выжили из ума! И правильно их выгнали из армии! Правильно! Тухачевский поморщился. Особенно его раздражал Свечин, который, критикуя наступательную концепцию Тухачевского, тыкал Михаила в его же дерьмо, точнее, в обидное поражение под Варшавой. В этом не было его вины! Если бы конармия Буденного не задержалась у Львова, а поддержала натиск на Варшаву, поражения не было бы, а вот победа была так близка! И Тухачевский знал, что Буденный ударил на Львов по приказу Сталина, но говорил он об этом только самым близким и проверенным друзьям. А сегодня его настроение упало после посещения разведупра РККА, где он столкнулся с Александром Алексеевичем Свечиным. Того уже дважды арестовывали, и каждый раз отпускали. Что за невезуха! Даже статью написал, кляузу на бывшего генерала отправил куда следует. И название хорошее придумал: «Контрреволюция на военно-техническом фронте». Думал, что всё, не всплывёт генералишка. Ан нет, теперь он работает в структуре разведывательного управления. И как тут настроение не упадёт до нуля? И ведь, сволочь такая, не боится меня критиковать, вообще ничего не боится! Но тут, ко всем неприятностям не стало Ягоды, человека, на которого Михаил всегда мог рассчитывать, который вытаскивал его наверх.

Михаил Николаевич мнил себя великим стратегом. Говорят, что идиоты изучают тактику, середнячки — стратегию, а военные гении — логистику. Командуя фронтами, Тухачевский так и остался на уровне хорошего тактика с узким углом зрения «чтобы победить тысячу, гоплитов мне надо иметь полторы тысячи тяжелой пехоты и тысячу лучников»… При всей правильности некоторых его идей он ставил вопрос именно так: сто тысяч танков здесь и сейчас. И то, что эти танки будут с тонкой броней, пробиваемой даже обычными пулемётами винтовочного калибра, кого это должно было волновать? А то, что танки надо заправлять, что им нужна пехота для поддержки, которая будет двигаться со скоростью танковых колонн, а защита от атак авиации, а просто чем доставлять бензин для боевых колесниц? Машины, бочки, заправщики? А ресурс моторов? И где страна возьмёт эти сто тысяч двигателей? Закупит за золото? Нет, дураком Тухачевский не был. Он был самовлюблённым эгоистом с выраженными признаками нарциссизма. Да, по-своему талантлив. Да, упорен, настойчив, жесток, беспринципен. Плюс явные диктаторские замашки.

Нетерпимость к чужому мнению. Причисление к врагам всех, кто осмеливался ему перечить. И мечты! Мечты стать первым красным военачальником, победителем в мировой войне пролетариата. И все должны ему эту победу подготовить! Должны — и точка! И если Будённого за глаза именовали «Красным Мюратом», то почему бы ему не стать Красным Бонапартом?

* * *

Разведывательное управление Генерального штаба РККА.

На Свечина встреча с Тухачевским никакого впечатление не произвела. Александр Алексеевич хорошо знал, что поручик Тухачевский относится к нему не то чтобы предвзято, а очень и очень враждебно.

Ему было на это наплевать. Он не слишком ценил стратегические таланты красного командира, более того, считал его идеи вредными для РККА и старался это доказать. К его сожалению, красивые громкие лозунги сейчас ценились намного выше профессионализма. Особенно в военной области. Угар Гражданской войны, когда сотни талантливых полевых командиров от народа делали головокружительную карьеру, на его взгляд, помог подняться действительно одарённым людям, которые раньше не имели ни единого шанса пробиться наверх, но, с другой стороны без профессионалов Красная армия победить не смогла бы. Более ста тысяч офицеров и генералов царской армии перешли на сторону красных, например, тот же Брусилов, сам Свечин присоединился к большевикам в марте 1918 года, когда убедился, что другой альтернативы для того, чтобы сохранить страну просто нет. При этом умудрился и в РККА ввязаться в распрю с сильными мира сего. Таланты Свечина оценил Троцкий и вывел его из конфликта, отправив преподавать военное дело будущим красным командирам. А потом эта заруба с Тухачевским, которая имел намного более глубокие корни, чем просто критика польского похода Красной армии, закончившейся катастрофой под Варшавой. Это было столкновение двух основных течений — того же троцкизма с его немедленным движением к мировой революции любой ценой и аккуратным государственным подходом, при котором для подготовки к войне учитывались множество факторов: идеологических, экономических, политических. Удивительно, что Сталин, будучи государственником, отстаивающий идеи построения базы социализма в одном государстве — СССР, и вторично рассматривающий страну как плацдарм для мировой (европейской) революции поддерживал Тухачевского и Фрунзе с их идеями перманентного движения на Запад, а Троцкий наоборот, отстаивал идеи укрепления СССР и создания базы Красной армии как этапа к мировой революции. Увы, иногда политическая борьба преподносит весьма странные парадоксы!

Сейчас Свечин занимался важным делом. Хотя аналитического управления в Разведупре как такового не было, соответствующую работу разведка осуществляла. И участник русско-японской войны Александр Алексеевич готовил аналитическую записку о военных традициях нашего главного оппонента на Востоке, при этом еще и военно-географическое описание Маньчжурии. Захват Японией Маньчжурии и создание марионеточного государства Маньчжоу-го серьезно угрожало интересам СССР в этом регионе. Особенно учитывая недавний конфликт на КВЖД, который удалось погасить только с применением военной силы. И бывший генерал прекрасно понимал, что Страна Восходящего Солнца рано или поздно столкнётся с нашей страной, будет готовиться к войне и захвату Дальнего Востока. И единственной силой, что может им противостоять будет только Красная армия. При этом надо учитывать, что государство шло на сокращение вооруженных сил, просто из-за экономических причин, не хватало средств на коллективизацию и индустриализацию, катастрофически! Я даже не говорю о науке!

Тут Александр Алексеевич вспомнил слова Троцкого: «Свечин марксистом не был и никогда им не хотел быть. В теоретических своих положениях Свечин всячески восстаёт против возможности наступления Красной Армии против капиталистических стран. Сознательно или бессознательно он является агентом интервенции империализма».

Как его достали эти идеолухи!

Но выдержка и хладнокровие — это важные черты настоящего военного. Профессор высших военно-учебных заведений РККА сел за стол и взялся за работу. Перед ним лежали отчеты агентов в Китае, отслеживающие перемещения войск Японии в Маньчжурии. Просмотрев сводки, сравнив их с данными прессы (а он не гнушался использовать в своей работе и открытые источники, ибо нарыть ушлые журналисты могли весьма интересные факты), он поднял свои прошлые записи, подумал, что-то исправил. Один из листов перечеркнул: надо было его переделать полностью. Как у человека, занятого делом, у него не было времени для ненужных эмоций.

А вот это что? Письмо с просьбой дать интервью корреспонденту газеты «Правда» Михаилу Кольцову. Подписано Ярославским, новым главным редактором газеты. Так, это уже интересно, неужели кто-то хочет пощипать нашего красного Наполеончика? Тут указан телефон секретаря. Ну что же, перезвоню, на такой запрос надо ответить согласием.

* * *

Дача Авеля Енукидзе.

Тухачевский с трудом дождался вечера. Он заранее договорился о своем визите к Авелю Енукидзе, одному из старых и весьма влиятельных партийцев. Абдул, как называли его в партии, был представителем «старой ленинской гвардии», именно он в своё время отвечал за организацию похорон Владимира Ильича. Сейчас он занимал довольно скромный пост секретаря Центрального Исполнительного Комитета, но это только казалось, что должность его была скромной синекурой. Круг его деятельности чем-то напоминал круг деятельности Сталина, когда тот был обычным секретарем ЦК ВКП(б). Авель влиял на кадровую политику в советском государственном аппарате, поддерживал Зиновьева и Каменева, имел тесные связи с Коминтерном, был нужен всем и при этом вёл свою собственную игру. Он то числился сторонником Сталина, то не поддерживал его, но и не критиковал, вился ужом, старался усидеть на нескольких стульях одновременно. Именно с его подачи вновь загорелась звезда Тухачевского. Ягода стал его доверенным лицом, но при этом Авель умело оставался в тени.

Когда приехал Тухачевский, гостеприимный хозяин дома был в прекрасном расположении духа. За накрытым столом, установленном дорогими яствами и напитками на любой вкус, присутствовали дамы. Некая Мария Угольникова и ее дочь Лиза. Лизе было одиннадцать, а ее мама очень хотела добиться для своего непутевого мужа повышения и перевода в Ленинград. Она знала, что Авель Сафронович может этому поспособствовать, знала и цену этому «поспособствовать». О любвеобильности и страсти старого большевика к очень молоденьким девочкам в столице ходили упорные слухи.

Михаилу Николаевичу эта картина не слишком-то понравилась. Невысокий полный партиец увивался вокруг молоденькой девочки и разве что не облизывался при этом.

— Авель, мне надо с тобой поговорить наедине…

— Вот, какой ты некомпанейский товарищ, Миша! Хорошо, хорошо, сейчас мы выпьем вина, вот этого, оно сладкое, как поцелуй ребенка. За ваше здоровье! Девочки, извините, развлекайтесь. Я поставлю вам музыку.

Авель опорожнил бокал темно-красного вина, поставил пластинку, которая сперва зашипела и тут же полилась довольно громкая мелодия модного танца. Авель сделал «девочкам» ручкой и повёл Тухачевского в кабинет, который закрыл на ключ.

— Не подслушают?

— Нет, Миша, не нервничай. У меня безопасно.

— Авель, скажи, почему всё тормознулось? Что со смертью Ягоды?

— Ягоду мы списали. Он стал слишком опасен. Нет ничего опаснее глупого человека. Стал раздражать Хозяина.

Енукидзе врал, стараясь набить себе цену. Он знал, что это не его люди приложились к смерти начальника ОГПУ. Но надо было держать марку и создавать видимость всесилия. Ситуация с ОГПУ выходила из-под его контроля, впрочем, пока еще не критично. Конечно же, Киров, как и Лакоба, приведут за собой в аппарат уже не ОГПУ, а НКВД своих людей, но и его выдвиженцы там останутся, пусть и не на ключевых постах, но около оных. И, следовательно, сохранится возможность контроля.

— Но Ягода…

— Миша, в нашей борьбе приходится жертвовать фигурами, даже такими мощными. К сожалению, он сам прокололся. И нельзя было допустить, чтобы он заговорил. И он не заговорил. Это самое главное, Миша. А тебе чего переживать? Твое назначение подписано Ворошиловым, теперь его должен завизировать Хозяин, но это не будет завтра или послезавтра. Думаю, в июне, ближе к концу месяца. Сталин любит подумать, помусолить такие бумажки, переговорить с другими заинтересованными лицами. Но никаких других вариантов у него нет.

— Хорошо бы, понимаешь, моя программа реорганизации…

— Миша, подожди. Твоя программа обречена на провал, пока у руля страны стоит Сосо. Я тебе так скажу. В наши руки должен попасть компромат на него, очень серьезный компромат. Документы, которые подтверждают сотрудничество гражданина Джугашвили с царской охранкой.

— Это что, серьёзно?

— Это очень серьезно, Миша, это даже не завещание Ленина, которое только поставило под сомнение право Сталина занимать должность секретаря партии, это компромат, который поставит крест на его карьере. И мы должны приготовиться к тому, чтобы дать ему решительный бой. И произойдет он на следующем съезде партии. Мы хорошо подготовимся, Миша, мы проведём на съезд своих людей. Остальные нас поддержат, кроме небольшой группы преданных сталинцев, только их не так много, но к этому времени ты будешь не просто первым заместителем наркомвоенмора, ты должен будешь стать им! Два года у нас есть! Времени хватит!

— Из Ворошилова военный, как из говна пуля! Однако его поддерживает Будённый и командиры Первой конной.

— Миша. Но тебя тоже многие поддерживают!

— Меня беспокоит тот факт, что Свечина снова вытащили на поверхность. Я так старался его утопить, а он всплыл, теперь уже в разведупре. Сука конченая! Он мне опять начнёт палки в колёса вставлять!

— Миша, бывший царский генерал? И что из того? Кто на его статьи внимания обращает? Для наших он никто. Успокойся! Если будет сильно вредить, мы его успокоим совершенно! Ты лучше готовься стать замом наркома. Постарайся по первому времени с Климентом не ссориться. Может, напишешь работу про роль конной армии в Гражданской войне, в общем, подумай, надо всё аккуратно сделать. А потом мы найдем такую задачу, которую Сосо сможет поручить только Ворошилову. Сделаем всё аккуратно! Ты, главное, своих подтягивай… Армия должна будет подстраховать и закрепить решения съезда, понимаешь?

— Конечно, понимаю, Авель…

— Вот, и хватит о делах… У нас такие девочки за столом, чур, моя та, что поменьше! А!

И Енукидзе легонько толкнул Тухачевского в бок, при этом таинственно подмигивая. Михаил хорошо знал, что Авель как раз по девочкам, совсем по девочкам выступает. Впрочем, молодая тридцатилетняя женщина, симпатичная шатенка с пушистыми ресницами, чувственным ртом и внушительным бюстом пришлась ему по вкусу. Кроме того, он знал, что женщины в этом доме выполняют любые капризы его хозяина. Так почему бы и не развлечься после трудного и нервного трудового дня?

Глава двадцать четвертая. Серая папка

Москва. Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова. 28 мая 1932 года.

— Артур, я не поверю, что за мной в Киеве не следили твои люди.

— Ни мои не следили, вообще никто не следил. Так надо было, неужели не понятно? И никакой охраны у тебя не было… Извини, Миша, дело слишком сложное, и вообще, никто не ожидал, что к тебе выйдут на связь. Лично я был уверен, что Троцкий не успеет никому послать весточку, успел, вот только кому? Давай еще раз просмотрим фотографии.

На моем столе лежит стопка фотокарточки женщин приблизительно того типажа, Наталка-киевлянка. Вот только просмотрел её я уже дважды, из них очень похожие есть, трое. Я этих дамочек постоянно откладываю в сторону, но… Что-то мне не давало покоя, пытался словить мысль, и никак…

— Артур, хорошо, давай еще раз…

На этот раз я отбираю только два снимка. Только вот что не даёт мне успокоиться, понял!

— Артур, а если это более-менее опытный агент, то, наверняка, она пошла на встречу со мной в каком-нибудь гриме. Самое простое: у неё была весьма пышная шевелюра, а если это парик? Женщине парик напялить — раз-два и делов-то… Еще вот это, родинка на верхней губе — незаметная, но, может быть, она тоже искусственная? Такая примета легко бросается в глаза, как и бюст…

— Ну… Миша, мы так далеко зайдём…

— Артур, может быть она вообще не киевлянка? Акцент? У неё не было никакого акцента. Она говорила на чистом русском языке, грамотно строила предложения, вообще мне показалось, что у неё приличный уровень образования.

— Так, стоп, Миша, ты меня уводишь в сторону…

— В какую сторону, Артур? Представь себе такую вещь, приезжает в Киев обычная стройная девушка-блондинка, серенькая неприметная барышня, на конспиративной квартире меняет внешность, потом разговор со мной, потом возвращается, меняет снова внешность… И?

— Миша, я всё понимаю, но давай на эти две фотографии посмотрим еще раз. Тут никаких родинок на губе нет. Так что мы всё равно должны отработать эти возможности.

— Так… Галина Гулько, буфетчица в… Отпадает, Миша, разве что эта буфетчица до революции была дворянкой, блин, почему всё так сложно? Эсфирь Райхман. Артур, эта барышня не еврейка, хотя Рахиль тоже на еврейку не очень похожа, только у той Наталки глаза карие, туту даже на фото видно, что они не карие, а серые, может быть светло-зеленые, голубые вряд ли.

— Да, что-то мы не с той стороны зашли, Миша, скажи, кто был в курсе твоей поездки в Киев?

— Так, смотри: главред «Правды», его секретарша, кадровик, он мне командировочное делал, бухгалтерия, это шесть человек. Они знали только город назначения, а вот задание — это только главред, может быть, еще секретарша, если шеф проболтался. Так, с кем я успел переговорить? Брат? Боря знал тоже только город назначения, у кого я интервью собрался брать ему точно не говорил. А, еще до поездки в Киев пересекся с Катаевым, но ему тоже называл только город. Билет купил непосредственно перед поездом, как мы и договаривались, хотя была реальная опасность что, мне не достанется. Выручила моя известность. Мне бронь отдали.

— А встречали тебя сразу, как ты вышел из особняка, где брал интервью. Тут два варианта: или точно знали, с кем ты беседовал, или следили за тобой в самом Киеве, встретили, проводили, подвели даму, проводили на поезд в обратную дорогу. Так… Берем два варианта: первый, просочилась информация об объекте твоего интервью. Тогда всё красиво укладывается: заранее высылают группу, в том числе барышню-агентессу, вылавливают тебя и далее следят… Думаю, что до дома проводили. Значит, кто-то даже в поезде за тобой присматривал. И даже мог с тобой в одном купе ехать, хотя это и маловероятно. Тут круг лиц, которые могли тебя сдать, очень маленький. Ярославскому звонил Поскрёбышев от имени Сталина. Там, сам понимаешь, утечки быть не могло, хотя, может быть, что кто-то слышал разговор, был в приемной? Я уточню. Второй вариант: узнали о твоей командировке в столицу Украины и вели уже тут, как-то сообщили группе на месте. Сколько ты собирался? Суток не прошло, то есть… Максимально быстро, получается, выслать туда человека, вели тебя до вокзала. Купил билет, пристроились к тебе, но как-то ведь должны были сообщить. Телеграммой? Звонок по телефону?

— Артур, есть еще третий вариант, протекло у Берия, там ведь тоже договаривались об встрече? Ты пойми правильно, мы сейчас топчемся на месте. Конечно, проверить надо, но, главное, это всё-таки документы…

— Так, Миша, по пунктам. Документы у надёжного человека. Ленинград. Более точного места ты, конечно же, не называл. Условия? Деньги. Совзнаки, зачем?

— Для своего человека.

— Не много попросил?

— Много, пусть они будут уверены, что переполовиню.

— Ты разыграл этюд «жадность»?

— Как мы и говорили.

— И тебе поверили?

— После того, как я передал счёт, на который должны перевести деньги в швейцарский банк.

— Да, Миша, организовать тебе счет в швейцарском банке было самым сложным делом. Ты же за границей был постоянно под присмотром, и не только нашим. Да и нашим нельзя было заподозрить, что у тебя появились какие-то финансовые дела, тогда бы начали рыть со всей серьезностью. В общем, не спрашивай меня, сколько нервов это стоило!

— Артур, без этого никак и ничего бы…

— Может быть. Вообще-то, Миша, твоя поездочка обошлась нам в копеечку!

— Как будто я туда рвался?

— Инициатива, сам понимаешь…

— Понимаю.

— Тебе Орден Красного Знамени дали, только извини, не вручат, и дата награждения будет тридцать первым годом. И носить его права ты не имеешь.

— Ну да, как всегда. Впрочем, не за награды, так ведь?

— Так. Хорошо. А как они отреагировали на сумму в английских фунтах? Опять же, запросил ты немало.

— Сильно скривились, мол… ты за идею борец, и тут такая меркантильность. Пришлось объяснить, что после появления этого компромата мне будет лучше где-то отсидеться, потому что ОГПУ на меня всё равно выйдет. А я планирую поехать в загранкомандировку и оттуда не вернуться. И деньги на первое время мне будут очень и очень нужны.

— Поверили?

— Попробовали поторговаться, намекнули, что могут меня свести с людьми, которые помогут устроиться. Пришлось объяснить, что в таком деле торг неуместен. Причем моя страховка идет авансом, а совзнаки уже после того, как дело будет сделано. Сказали, что подумают.

— Предупредил их?

— Конечно, сказал, чтобы не делали глупостей, если захотят на меня надавить или со мной что-то случиться, документы уничтожат. И обязательно узнают, если меня не будет на связи долгое время.

— Понимаешь, Миша, во всей нашей комбинации это самый тонкий момент. Очень может быть, что их или жаба задавит, жадность взыграет, либо просто не захотят идти у тебя на поводу. Так что попытку силового захвата с их стороны я бы не исключал.

— Умеешь ты, Артур, успокаивать…

— Понимаю, но и ты пойми, Миша, если я посажу к тебе охрану, её вычислят. И всё дело будет зря. Нам надо выйти не столько на исполнителей, сколько на тех, кто эту папку решится использовать. Нам верхушка нужна. Очень нужна. Вот только у меня такое ощущение, что мы с гидрой боремся. Одну голову отсечем, сразу на ее месте две или три отрастают… Извини, Миша, это лирика. А мы вернёмся к нашим киевским баранам…

— Подожди, Миша, а что папка? Ты же понимаешь, что это должна быть очень качественная подделка? Но именно подделка, которую легко будет разоблачить.

— Что ты имеешь в виду, а то наплел тут словесных конструкций…

— Артур, ты пойми, если есть фальшивка, которую очень хотят объявить правдой, то ее и объявят правдой. И им насрать будет, фальшивка это или нет. Они будут эту ложь превращать в правду самым наглым и беззастенчивым образом. Поверь, они это умеют! Может быть, папку сварганить, показать один краешек, самый настоящий, сказать, что отдам ее только их главному?

— Нет, Миша, тогда тебя точно выкрадут и будут пытать, уверен. Тут надо сыграть тоньше. Но вот как? Пока что не знаю…

* * *

Из речи товарища Сталина на внеочередном Пленуме ЦК ВКП(б) от 16 июня 1932 года.

Вы знаете, дорогие товарищи, я не очень люблю выступать с критикой. Мне больше нравиться хвалить, чем ругать. Это правда. К сожалению, сейчас я вынужден выступить с критикой по очень важному вопросу. Вы ведь знаете, товарищи, что кадры решают всё. Гражданская война привела к тотальному дефициту кадров на всех направлениях. И если в органах власти мы постарались решить этот вопрос, призвав лучших, сплотив ряды наших коммунистических ячеек, выдвигая на посты руководителей не только проверенных большевиков, но и талантливую молодежь, то с кадрами управления в промышленности, сельском хозяйстве, науке, военном деле у нас был и остается серьезный дефицит квалифицированных кадров Мы не успеваем подготовить нужное количество специалистов, хотя партия и правительство делают всё, для того, чтобы этот дефицит преодолеть.

И тут вопрос встает о том, что делать нам со старыми специалистами, которые остались с царских времен. В армии это так называемые военспецы, инженерные, научные и преподавательские кадры. В последнее время усилилась тенденция таких профессионалов снимать, назначая на их место людей с правильной анкетой и партийной позицией, но при этом так и не ставшими специалистами в своём деле. Правильно ли это? Конечно, продвигать молодежь — это правильно и необходимо. Но это означает еще и то, что мы отказываемся от опыта, от научных знаний, от возможности взять все лучшее от старого мира, чтобы на этом опыте строить наше социалистическое будущее. Есть ли среди старых специалистов враги народа, которые мешают нам двигаться, создают препоны для нашего развития? Конечно же есть такие граждане, которые в силу разных причин остались в стране и сейчас стараются дискредитировать наше молодое государство. Но так ли их много, как об этом говорят наши органы?

Давайте разберем несколько примеров. На одном из заводов начальником цеха трудился такой инженер Булочкин, старый инженер, хороший специалист. И вот он заметил, что рабочие на участках его цеха гонят брак. Товарищ Булочкин не стал штрафовать рабочих, он постарался сделать так, чтобы уменьшить количество брака, заставлял рабочих лучше обрабатывать детали, укрепить трудовую дисциплину, уменьшить количество необоснованных перекуров. Конечно, сознательные рабочие поддержали начинания своего начальника цеха. Но были там и такие рабочие, которым не нравится перерабатывать. Их устраивало то, что они делают быстро больше деталей, при этом качество их не волновало. И они написали на инженера Булочкина донос в ГПУ. И, что самое главное, донос этот был подержан не самым дальновидным руководством завода. Потому что для них главным стало делать всё быстрее, перевыполнить план. Быстрее! Вал! План! А тут цех стал это самый валовый план проваливать. А теперь я хочу спросить, был ли инженер Булочкин врагом народа? Он радел за то, чтобы улучшить качество продукции, старался обучить рабочих работать лучше, качественнее. И кто тогда враги народа? Булочкин? Несознательные рабочие, которые готовы переводить ценные ресурсы в никому не нужный брак? Или молодой директор завода, который допустил массовый брак? На его предприятии процент брака составил семьдесят восемь процентов! Проверки наркомата народного контроля показывают удручающее состояние именно с уровнем брака на производствах.

Мы сделали правильные выводы, товарищи. Кое-кто забыл ленинский лозунг «Лучше меньше, да лучше». Что же, мы им напомним про ленинские установки. Уже сейчас план по валу становится второстепенным. Главным — план по конечному результату. На предприятиях мы вводим государственную приемку. К сожалению, это вынужденная мера, но необходимая. Мы обязаны контролировать качество выпускаемой продукции. На предприятия пришла большая масса вчерашних крестьян, малограмотных, которым очень сложно привить технические навыки, но это решаемая задача. Мы хотим обратиться к нашей молодежи, комсомолу стать образцом для подражания, вывести не только себя, но и своих товарищей на более высокий уровень производственной дисциплины.

Приведу еще один пример, чтобы не сильно утомлять собравшихся. Вы знаете, товарищи, что мы прошли через Империалистическую и Гражданскую войны, преодолели разруху, все наши достижения — это результат максимальной концентрации усилий в самых важных направлениях развития страны. При этом мы уделяли должное внимание развитию науки, потому что научные достижения — это база нашего промышленного роста и военного потенциала страны. Да, финансирование многих направлений недостаточно, хотя бы в силу того, что очень много ресурсов, в том числе финансовых направляются на другие нужды, социальные потребности населения, поэтому в научных коллективах создается очень напряженная среда, расцветают местничество, интриги, наши ученые частенько пишут не научные работы, а доносы друг на друга. И не гнушаются использовать для этого идеологию. Ну как молодому ученому сделать себе имя, если руководит всем маститый профессор с мировым именем? На такого ученого пишется донос, хотя бы о том, что он в своих работах по физике не использует работы Маркса и Ленина. Хорошо, проверяют, оказывается, что не использует. Такого ученого арестовывают, его направление тут же глохнет, потому как молодой коллега, подсидевший своего руководителя цитаты Маркса в научные работы вставлять умеет, а вот делать открытия как-то не очень. И кто в этом случае враг народа? Известный ученый, который своими трудами продвигает научное направление, или группа интриганов, которые хотят его лавры, но при этом не получают необходимый результат?

Сейчас обращаются к нам ученые с требованием лишить званий и наград известного химика Ипатьева. Все знают, что Владимир Николаевич уехал в Германию для лечения серьезного заболевания. Оттуда он переехал в САСШ, где ему в Чикаго сделали операцию. Скажите, разве это не серьезная причина для того, чтобы попытаться восстановить свое здоровье? Такие же горячие головы требуют осудить профессора Чичибабина, который уехал во Францию и сейчас работает там в одном из концернов. Хочу спросить, а разве заслуги Алексея Евгеньевича стали от этого меньше? Да, мы не могли обеспечить ему нужную лабораторию и возможности для продолжения исследований. Так разве это он враг народа или тот, кто не смог или не захотел создать ученому необходимые условия для полноценной работы? И что сейчас? Нас призывают не только «укоротить» этих ученых, но и выгнать из науки их учеников, мол, они тоже неблагонадёжны. Что за бред! Благонадежность ученого определяется только результатом его работы.

Таких примеров множество. И тут наше внимание привлекло дело Промпартии, по которому к различным видам уголовной ответственности ОГПУ привлекло более двух тысяч человек. Вы знаете, что в связи с созданием НКВД, сотрудниками наркомата была проведена проверка двух самых громких и массовых дел ОГПУ последнего времени: «Промпартии» и «Весна». Так вот, мы выявили массовые злоупотребления и превышения норм социалистической законности в ведении этих расследований. Внутри наших органов была небольшая и хорошо законспирированная группа троцкистов, которые такими делами действиями хотели скомпрометировать как можно большее количество необходимых стране специалистов. В промышленности, науке и военном деле. Особенно это касалось «Весны», ведь это дело привело к ухудшению обороноспособности нашей страны. Дела были инициированы правильными процессами, но следствие не стало искать небольшую группу действительно виновных, а пошло по пути массовости, нагромождения фиктивных дел, чтобы показать эффективность своей работы. Только это не эффективность, а настоящее вредительство! Недаром мы поручили нашим лучшим партийным работникам, товарищам Кирову и Лакобе наладить работу нового комиссариата, провести пересмотр этих дел, извиниться перед невиновными, восстановить их на службе, это серьезная и кропотливая работа, но необходимая. Крайне необходимая!

Не менее остро стоял вопрос со специалистами в сельском хозяйстве. Что у нас получилось? Во время борьбы с кулачеством произошли перегибы, причем не все они были по неумению или халатности руководящих работников. С одной стороны, наши руководители стремились отчитаться как можно скорее о выполнении плана борьбы с кулачеством. При этом, для улучшения результата, в кулаки записывали и середняков, вполне себе крепких хозяев, ладно бы только это, а как вам картина в Пятихатках, в селе, в котором кулаки и подкулачники остались на месте, вступив в колхоз, а бывший белогвардеец этот колхоз еще и возглавил, как самый грамотный. А вот недовольных кулаками середняков успешно «раскулачили». И таких примеров тоже можно привести не один и не два. Особо критическая ситуация сложилась на Украине, где во главе многих коллективных хозяйств оказались бывшие махновцы, даже один григорьевец. Хочу сказать, что в тех селах, где у власти стояли кулаки и враги советской власти сложилась очень серьезная обстановка с продовольствием. Вскрыты факты уничтожения урожая, приписок при сдаче зерна, махинаций и спекуляций, которые покрывались некоторыми недальновидными руководителями. Кто-то решил, что у них на местах нет советской власти! Так вот, это неправда, товарищи! Мы установили советскую власть не для того, чтобы какой-то слишком «умный» руководитель решил, что власть тут он. Власть у нас в стране принадлежит народу. И партия очень внимательно следит за теми выдвиженцами, которые в своей вотчине хотят стать баями! Не выйдет у них такого!

Нами были предприняты чрезвычайные меря по предотвращению голода в отдельных регионах страны. И наркомат внутренних дел сделает всё, чтобы все нуждающиеся необходимую помощь получили.

Хочу сказать, что мы строим первое в мире государство социальной справедливости, государство рабочих и крестьян. Да, это невиданное дело, да, мы можем ошибаться в каких-то вопросах. Но сила нашей большевистской партии в способности признавать и исправлять свои ошибки…

* * *

Зубалово-4. Дача Сталина.

Это было сложное выступление. Очень многим товарищам из старой партийной бюрократии товарищ Сталин оттоптал любимые мозоли. Очень многим молодым бюрократам не понравилось затягивание поясов и усиление партийной дисциплины и ответственности за свои действия. Болото было взбаламучено, и еще как! Вечером к нему подошла Надя.

— Ты знаешь, ко мне сегодня пришла Дора Андреева.

— И что она от тебя хотела? — Иосиф прекрасно понимал, что могла хотеть Дора Хазина, подруга Нади по Промакадемии.

— Говорила, что ее мужа зря обвинили, что он невиновен, просила меня, как подругу, ей помочь обелить своего мужа.

— И что ты ей ответила?

— Что я сама проверяла работу Андрея Андреевича, и считаю все выводы наркомата госконтроля абсолютно верными. И что перевод ее мужа на другую работу, а не арест его — следствие наших дружественных отношений.

— И всё?

— И попросила больше ко мне не обращаться.

Иосиф Виссарионович обнял супругу. Он редко демонстрировал какую-то нежность. Но почему-то именно сейчас понял, что терять друзей, разочаровываться в них, это очень горько, но это такая цена за власть.

Глава двадцать пятая. Сны товарища Кольцова

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина. 11 июня 1932 года.

Много работы у товарища Сталина. Нет, не правильно, у товарища Сталина очень много работы. А тут еще товарищ Кольцов подбрасывает товарищу Сталину порции новой головной боли! Регулярно подбрасывает, чёрт его подери! Иосиф Виссарионович внимательно вчитывался в еще один меморандум Кольцова, который касался дел на Дальнем Востоке, где совсем не так давно отгремел конфликт на КВЖД. Он бы послал все эти «сны» Миши Фридлянда к чёртовой бабушке, но… мешала карта. Та самая, которая показывала наличие полезных ископаемых на территории СССР. К карте были еще и предложения, от которых сложно было отмахнуться. Тем более, что партии геологов уже часть данных подтвердили. Во всяком случае, богатейшие золотые жилы в Узбекистане нашли, причем их можно будет добывать открытым способом, круглогодично, что намного эффективнее и выгоднее, чем разрабатывать те же сибирские месторождения. Уже сейчас сюда выдвигалась необходимая техника, решался вопрос с прокладыванием узкоколейки, потому что без железной дороги доставить необходимое для начала разработки количество грузов представлялось крайне сложной задачей. Две недели назад подтвердили наличие нефти в Поволжье. Самая сложная экспедиция отправилась за якутскими алмазами, но вчерашняя шифровка сообщила, что они всё-таки найдены. И это означало, что у Советского Союза появляются дополнительные возможности для торговли с другими странами. И что теперь делать? Как этот козырь перебить? И нужно ли перебивать? Ведь начав раскапывать подводные камни таких громких дел, как «Весна» и «Промпартия», Иосиф Виссарионович понял, в какую пропасть скатывалось государство. Немало помогла в этом работа наркомата государственного контроля. Тройка Мехлис-Землячка-Аллилуева оказалась на удивление эффективной. Во-первых, они никого не боялись, были преданы ему и делу партии, а поэтому выводы их были максимально объективны. Во-вторых Киров и Лакоба стали очень аккуратно чистить органы ОГПУ, арестованы были полтора десятка человек, которые были организаторами фальсификации дел «врагов народа». А почти пятьдесят человек просто вычищены из органов, как люди некомпетентные, что оказалось, хуже врага, эти честно творили черт его знает, что. Прокуратура СССР, только созданная, занималась пересмотром дел и реабилитацией невинно осужденных.

Он отвлекся от работы с рукописью Кольцова, попросил чаю, и пока подкреплялся, успел многое обдумать. С новыми силами сел за работу, подчеркнул пару интересных моментов, затем открыл присланную Разведупром РККА справку, которую составлял Свечин. Сопоставил оба документа. Несомненно, тут были некоторые совпадения. Интересно, это был результат встречи Кольцова с военспецом? Скорее всего, наш журналист всё-таки почерпнул какие-то идеи бывшего генерала. Впрочем, у него на столе были еще несколько документов, один из которых был составлен тем же Свечиным. Это был анализ деятельности Тухачевского во время Гражданской войны, особенно в Польскую кампанию. Отчёт был разгромным, по своим деталям и по своей характеристике этого военного деятеля. Что это, сведение счетов или что-то другое? Посмотрим… Пару дней назад ему прислали подобный анализ. Составил его один из бывших работников Генерального штаба Германской империи, находящийся в отставке, но известный своей дотошностью и профессионализмом. Не Гинденбург, но тоже личность более чем известная. Он получил солидный гонорар от подставной организации, который очень тщательно отработал. Его анализ был обширнее записки Свечина, но выводы, столь же неутешительные для Тухачевского были налицо. И они оказались еще более жесткие, чем у отечественного специалиста. Опубликовать эти два документа или нет? Сталин решил не спешить. В любом случае, должность заместителя наркомвоенмора Тухачевскому не светит. Нельзя так неосторожно усиливать группу его единомышленников. Но вот что делать с Японией? Ее агрессия и захват Маньчжурии ставили под вопрос безопасность восточных рубежей нашей Родины.

В кабинет вошёл Поскрёбышев.

— Александр Николаевич, запланируйте на восемнадцатое совещание по поводу дел на Дальнем Востоке. Молотов, Ворошилов, Шапошников, Киров, Бергавинов[20], Блюхер, Дерибас[21].

— Будет сделано.

— На сколько сегодня запланирован товарищ Молотов?

— Через сорок минут будет тут.

— Хорошо. Сразу же его приглашайте. И вызовите на половину десятого ко мне товарища Аралова.

У него еще оставалось время. Завтра должны были приехать новые руководители Казахской АССР, Исаев и Рыскулов. У товарищей возникли претензии по поводу планов переселения в Казахстан порядка полумиллиона семей из районов, в которых начинался голод. Точкой преткновения стал вопрос целинных земель. Иосифу Виссарионовичу очень понравился план Кольцова, в котором тот объяснил, что в случае тотальной войны и массового призыва сельского населения в армию (квалифицированных рабочих придется оставлять на предприятиях, работающих на оборону) наступление массового голода неизбежно, потому что районами возможной агрессии стран-противников СССР станут сельскохозяйственные районы Украины, дающие солидную часть зерна в закрома государства. Во время боевых действий закупки продовольствия извне станут весьма дорогим удовольствием. И, фактически, есть два серьезных резерва, один, малореальный, но всё же — Маньчжурия, с ее благоприятным климатом и удаленностью от основной зоны боевых действий, второй — целинные земли Казахстана, которые могут в первый второй год дать урожай сам-сорок, сам-пятьдесят. Но это буквально два-три года и не более того, чтобы поддерживать урожайность на высоком уровне необходимо проведение заранее антиэрозийных мероприятий: высадка лесополос. За семь-восемь лет быстрорастущие породы деревьев создадут более-менее приемлемую защиту, а большой урожай во время войны станет самым необходимым подспорьем для государства. Он отдал распоряжение просчитать затраты, высылка в Казахстан той категории лиц, которые не могли примириться с коллективизацией и не собирались интегрироваться в коллективные хозяйства. Высылка делала их обычными работниками, которые постепенно втянуться в коллективный труд, иначе тут не выжить, а потом будет кому там заниматься земледелием.

Он собрал небольшое совещание с признанными специалистами из сельхозакадемии, которые эти идеи поддержали, не зная, кто их выдвигает. Может быть, решили, что это инициатива самого товарища Сталина. Но вот руководители Казахстана не были от этих перспектив в восторге. Особенно товарищ Рыскулов. Который вообще думал об создании Туранской или Туркестанской Советской республики, объединяющий кочевые народы Средней Азии. Ну что же, товарищи из Казахстана горячие, смелые, будут своё мнение отстаивать, и это хорошо. Надеюсь, аргументов, чтобы их переубедить, у меня хватит. Есть ведь и кнут, партийная дисциплина, есть и пряник. Так, возможность создания Туркестанской АССР более чем рабочая идея, может быть, даже это станет Туркестанской республикой. А ТССР отберет чуть-чуть земель у Китая, а потом присоединятся к СССР. Пусть в предгорьях и выпасают скот, кочуя с места на место. Вот такие им перспективы предложим. А там посмотрим, что получится.

Кто-то считал черту вождя не принимать важных решений, не посоветовавшись с товарищами, причем теми, кому он мог доверять, или теми, кто был компетентен в той или иной области слабостью. Действительно, очень мало решений происходили моментально, под влиянием эмоций. Может быть, кто как рассудит, но то, что необдуманных решений Сталин почти никогда не принимал, тем более не принимал их самостоятельно, стремился к модели коллективного руководства, это несомненно. Вот и сейчас появившийся Молотов был настроен на серьезный разговор.

— Вячеслав, как здоровье? Как жена, дети?

Довольно неожиданное начало. Молотов даже опешил. Очень редко вождь интересовался его семейной жизнью вот так, во время встреч в Кремле. На даче, в кругу семьи, да, а вот тут… странно это.

— Коба, скажи, почему ты меня это спрашиваешь?

— Потому, что у твоей семьи скоро будет очень мало времени, чтобы видеть мужа и отца.

— Так, что же ты хочешь мне предложить? Я даже пребываю в недоумении.

— Понимаешь, есть такое мнение, что товарищ Литвинов очень серьезно болеет.

— Чем он болеет? Вроде бы я его видел позавчера, выглядит очень даже неплохо.

— Врачи говорят, что у него очень заразный английский насморк. Очень опасное, даже смертельное заболевание. Вот-вот заболеет и кто его знает, умрёт или нет, а оставить страну в такое сложное время без наркома индел непозволительная роскошь, не правда ли, Вячеслав?

— Коба, эта болезнь уже зашла в необратимую фазу?

— Уже зашла, очень далеко зашла.

— Ты понимаешь, это может очень и очень не понравиться нашим партнерам.

— С такими партнерами врагов не надо, товарищ Молотов. Так что наркомат иностранных дел тебе придется принимать в нагрузку. Поэтому и жалею твою семью. Но делать-то нечего, кому-то надо этот воз тащить.

— Умеешь ты, Коба пригрузить. Скажи, а откуда появилось врачебное заключение о болезни товарища Литвинова?

— Сейф Свердлова помнишь?

— Помню.

— А то, что полковник Пешков дает свои показания, очень интересные показания, ты в курсе?

— Нет.

— Это пока что не в курсе. Смотри сюда. Эту папку я тебе не отдам, не надейся. Читай и запоминай. Да…

— Если это все правда… то…

— Что, волосы дыбом стали? И у меня стали, когда я это прочитал.

— Так, Коба дыбом становиться нечему, а так да, потряхивает.

— Чем больше знаешь врага, тем лучше понимаешь, как с ним бороться. Ладно, ты теперь согласен, что отдавать наркоминдел мы не имеем права? Так что наводи там порядок, Вячеслав. И первое поручение тебе будет: готовься к большому турне.

— Куда?

— Сначала Франция. Есть такая идея, мы скажем, что готовы обсуждать долги царского правительства. Но при определенных условиях. И одним из условий — возвращения из Бизерты эскадры. Да, там корабли почти все в плохом состоянии. Так вот, предложишь французам, чтобы они их и отремонтировали. И за ремонт и перевооружение их будем платить золотом. Не стесняясь. Учти, у них сейчас кризис, такой заказ сразу же возьмут! Была комиссия, осматривали эти корабли, но лучше сейчас получить синицу в руках, журавля в небе мы пока что не выловим. И на Чёрное море эту эскадру загнать. Англичане согласятся. Думаю, Кемаля мы сумеем убедить пойти нам на встречу. Это еще важно и в том плане, что буржуи знают о наших проблемах с продовольствием. У них есть идея организовать «золотую блокаду» — не продавать нам зерно даже за золото. А если Франция из этого консенсуса выпадет — у нас будет маневр по зерну. Боюсь, что резерва нам не хватит, а если и хватит, то впритык. Слишком много людей нуждаются в помощи!

Молотов задумался.

— Это дело серьезное. Но вбить клин между лимонниками и галлами вполне возможно. Во Франции очень много буржуа вложились в российские имперские бумаги. Они любое правительство за глотку возьмут…

— Вот именно, поэтому мы в их газетах накануне твоего визита и толкнём сенсацию «Молотов едет договариваться о выплате царских долгов». А ты и не отказывайся. Создадим комиссию. Будем говорить. Хорошо говорить. Всё посчитаем, и что Франция вывезла из Украины, наши потери во время интервенции, и сколько было недопоставлено товаров военного назначения, всё будем считать! И делать это максимально открыто для французского обывателя!

— Хорошая идея!

— Ты еще её обдумай, посоветуйся с товарищами. Но знай, этот флот нам нужен. Очень нужен! Теперь вторая точка. Это Чехословакия. Будешь говорить о строительстве в СССР автомобильного завода, завода моторов, тракторного завода. Опять учти, что там кризис. Мы не только промышленные предприятия будем строить, мы готовы взять на работу несколько тысяч специалистов, в том числе квалифицированных рабочих. И они должны будут не только строить и работать, но и обучать наши кадры. Если же сумеем перехватить некоторые военные технологии, тем лучше. Что именно будет нас интересовать, я напишу отдельно. Если не выгорит в Чехословакии, следующая точка твоего визита — это Италия. У них тоже автомобили можно приличные договориться у нас начать выпускать.

— А у нас хватит золота на все эти желания? И база, тяжелая промышленность, она ведь пока еще не готова…

— Вячеслав, нам нужны эти заводы сейчас. С Италией можно договориться, предложив им поставки нефти и нефтепродуктов. Вот, подумай хорошо, танкеры могут перевезти достаточно груза, чтобы итальянцы на это клюнули. У них там с нефтью совсем плохо.

— Хорошо, привлеку ответственных товарищей, будем думать, что мы можем кому предложить.

— Вот и хорошо! И теперь самая дальняя и самая сложная точка твоего турне. Это Япония.

— Коба, ну это… Слишком уж неожиданно.

— Понимаю, а делать нечего. Я хочу, чтобы ты предложил этим островитянам разделить наши интересы в Китае. Маньчжурия частично наша. Вот этот незамерзающий порт — очень удобная точка, а все что ниже — сфера влияния Японии. И мы оккупируем северный Китай, где основное население — кочевники, которые ханьцев ненавидят, вплоть до Тибета, вот такая зона вместе с Монголией. А Япония получает центральный и южный Китай.

— Да, но это же выбесит англичан. Они тогда точно…

— Вот именно. Гражданская война в Китае вспыхнет с новой силой. Пусть себе там режут друг друга. Нам нужен мир с Японией, а они получат такой кусок, который очень тяжело будут переваривать, тем более, что американцы и британцы из кожи вон будут лезть, вооружая Чан Кай Ши и прочих полевых командиров. Нам это будет выгодно. Маньчжурия станет житницей Дальнего Востока. Там есть уголь и железо, значит, можно не тащить броню для кораблей из-за океана! Тут есть нефть, большие запасы, но если японцы о них узнают, их из Маньчжурии не вытурить. Так что сам понимаешь. Скажешь им, что КВЖД и Дальний становятся перевалочной базой для нашей торговли, обещай им регулярные поставки нефти по этой ветке! Японцам это необходимый продукт.

— Этим нефть, этим нефть, а что себе?

— Вячеслав, обещать жениться еще не означает жениться, но сделать предложение мы обязаны. Я не уверен, что микадо и его правительство на это согласиться. Но попробовать не доводить ситуацию до военного конфликта мы обязаны. Потому что если не получится, то тогда будут говорить пушки. А это не очень хорошо. Во всяком случае сейчас.

— Это, Коба, очень сложный вопрос. Я в шоке, я не готов так по Японии сразу же…

— Вячеслав, я всё понимаю. У тебя будет месяц на подготовку к этому турне. Восемнадцатого будет совещание по Дальнему Востоку. Тебе подготовят материалы. Последняя миссия крайне сложная. Скорее всего, сразу же японцы не согласятся. Но если они пойдут на переговоры — это уже большой плюс. Нам нужна заварушка в Китае и мир в Маньчжурии. Причем нашей Маньчжурии.

— Мне страшно думать, куда ты меня еще пошлешь договариваться.

— Вах, пока никуда больше не пошлю. Для дебюта тебе должно хватить.

— Скажи, Коба, а почему ты не отправляешь меня в САСШ, там ведь тоже кризис в самом разгаре, почему бы там не закупить заводы?

— А мы их там тоже приобретём. Но не сейчас. Пусть они сами узнают, что мы ведем переговоры в Италии и Чехословакии. Жадность их заставит к нам обратиться со своими предложениями. И мы у них купим тоже. Просто условия будут более выгодными. Мы не настолько богатая страна, чтобы переплачивать жадным буржуям!

Обсуждение всех вопросов по наркомату иностранных дел затянулось еще на полтора часа. Потом Иосиф Виссарионович перекусил, потом работал с документами, но не долго, потому что появился Аралов.

— Ну что, товарищ Прокурор СССР, скажи-ка мне, что удалось выяснить по поводу Михаила Кольцова?

Глава двадцать шестая. Ху из ху

Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова. 13 июня 1932 года.

Кто сказал, что понедельник, тринадцатое чем-то лучше пятницы, тринадцатого? Как для меня, то понедельник и так хреноватенький день, а в таком сочетании так вообще… Нет, я человек не суеверный, просто прут из меня всякие там заморочки, даже не знаю, откуда они у меня, кольцовские или из моей подсознанки вылезают наружу? В этот день у меня с утра всё падало из рук: когда брился, почему-то сильно порезался. Обычно на такие процедуры я выпускал Мишу, у него всё как-то аккуратнее получалось, но тут такое дело: задумался, очень глубоко, и сам взялся за соскабливание отросшей за выходной день щетины. Ну и потом, увидев окровавленную морду лица, понял, что ловкость своих рук сильно переоценил. А клеить морду кусочками газет со свинцовым шрифтом не хотелось от слова «совсем». Поэтому — платок и одеколон. И жуткая боль, которая сводит скулы, и заставляет орать, ну так проорался, на из нескольких порезов кровь продолжала выбегать. Платок, спирт (одеколон) и прижигание, только более продолжительное помогло справиться с этой проблемой. А вот как быть с проблемой, которую я назвал своим главным сном… «Сон о Великой войне». Надо сказать, что это сочинение на ста одиннадцати страницах я рожал последних две недели. Времени было очень мало. И я никому не мог доверить распечатку этого текста, поэтому стучал по клавишам сам, когда в квартире никого не было. И еще у меня не было сейфа. Поэтому напечатанные листы бумаги скапливались в единственном закрывающемся на ключ ящике письменного стола. Для основной части текста я сделал закладку — простейшую. Да, если будут целенаправленно искать, обнаружат. Поэтому не стал сильно уж заморачиваться. Но сейчас собрал всё воедино. И решил взять с собой на работу. Какая-то внутренняя чуйка подсказывала мне, что этот материал сегодня мне пригодится.

Служебная машина ждала меня у подъезда. Я сел и поехал в редакцию «Огонька», ибо шла работа над очередным номером, надо было решить, какие материалы мы дадим, особенно на первых полосах. Сначала материалы, потом их оформление. В общем, рабочая рутина с элементами творчества, не без того. Ну, еще и такое дело… У меня с Кольцовым произошёл внутренний раздрай. Он мне так и не простил ту поездочку в Германию и встречу с Марией. Обещал мне морду начистить, и всё такое прочее. В общем, химия блин, под названием любовь. И никакие мои аргументы, что эта женщина погубит и его, и себя, Мишу не успокаивали. Как сложно с этими творческими личностями! Паола? Ну, это другое… Может быть. Я вот только не решил, кто из этих двух дамочек попался мне случайно, а кто нет. И то, что я не помнил, что это за Паола такая, ничего еще не говорило.

«Миша, хватит дуться, как гимназистка, у нас еще работы дохрена и трошки».

«Хм…

«Есть предложение: поговорить по душам».

«Что, испугался редакционной рутины, знаешь, что моя статья нужна в „Огонёк“, а самому её сварганить не получается?»

Я вздыхаю. Всё-таки мозго… он знатный.

«Кольцов, давай всё-таки работать так, чтобы за тебя не было стыдно», — пытаюсь его поддеть.

«А за что это должно было быть мне стыдно? Я делаю свою работу, хорошо ее делаю, что за „наезды“, как ты любишь утверждать».

Ага! Вот и задел его за живое, заговорил!

«Ладно, Миша, я не буду говорить, что ты напишешь оду ГУЛагу, причём не слишком-то фальшивую, другие намного более слащавые и завирательные статьи напишут, нет, Кольцов. Есть одна вещь, за которую тебе будет стыдно, и я её точно не допущу».

«Ты это про что?» — Кольцов зависает. Такого он от меня точно не ожидал.

«Объясняю. Если ты считаешь, что я тебе вру, я открою тебе память. Так вот, ты должен познакомиться с Марией фон Остен в этом году. И вы сразу стали жить вместе. Да, это была фееричная любовь, Миша. Но в Сааре в следующем году вы увидите очень красивого мальчика из рабочей семьи, Губерта Лосте. И в твою бедную голову втемяшится привезти мальчика в Советский Союз и сделать из этого хорошее пропагандистское шоу».

«Ну это, ты как-то английскими словами меня не очень-то оскорбляй»…

«В общем, вы его усыновили и привезли в СССР, вот в эту твою квартиру. Мария напишет про него книгу „Губерт в стране чудес“ и ее издадут с предисловием самого Димитрова.»

«И что тут плохого? Это замечательная идея! Блестящая просто!»

«Блестящая? А ребенком кто заниматься-то будет? Вы о мальчике подумали? Или это только винтик в пропагандистской машине? Я тебе расскажу, что из этого получилось! Губерт будет плохо учиться и очень плохо на него подействует известность, а то как же, самый известный пионер СССР! Ни у тебя, ни у жены времени на мальчика просто не будет: ты застрянешь в Испании, Остен будет загружена в Коминтерне. Потом вас с Марией расстреляют».

«А… Б…

«Стоп, Кольцов, дай мне закончить… Потом будешь материться! Так вот, твой брат Боря поможет мальчику пойти учиться, а потом всех немцев выселят в Казахстан, где он будет пасти скот, дважды будет сидеть за кражи, заметь, не за политику, а за банальное воровство! И будет мечтать вернуться в Саар, к родителям. Умрёт в тридцать шесть от банального аппендицита».

«Подожди, а что я сделал не так?» — удивился Кольцов.

«А то, что ты жизнь ребенку поломал, это по-твоему ничего? Игрушки? Это ребёнок, использовать его таким образом — это ниже всего, что только можно вообразить, это подло, мать твою, Кольцов! Подло».

И пока мы не подъехали к редакции я матерился, как сапожник, а Кольцов в моей голове притих, не ожидал такой реакции. А что он хотел? Всё-таки мы люди разных эпох и разных подходов к человеку. Нет, я не испорчен всякой там толерастностью и прочей новомодной хренью, но для меня каждый человек — Вселенная, и каждый ребенок — это ценность. И такое бездумное отношение к человеческой судьбе… вот не могу, меня просто рвёт от этого…

В общем, в свой кабинет мы зашли уже во вполне рабочем состоянии. Более того, я выпустил Кольцова, который снова стал собой, и возня с номером стала продвигаться, как наскипидаренная. Но тут ровно в полдень на столе зазвонил телефон. Хорошо известный мне голос Поскрёбышева предупредил, что сейчас со мной будет разговаривать Иосиф Виссарионович. Людей из кабинета вынесло, стоило только мне махнуть рукой.

— Здравствуйте, товарищ Кольцов.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

— Хотел спросить, у вас ничего нет мне показать нового?

О чём нового, он не говорил, понимал, что я понимаю, что он понимает, что я понимаю, как он меня понимает… и т. д.

— Есть новый материал, товарищ Сталин.

— Вот и хорошо, товарищ Кольцов. Привезите-ка мне этот ваш материал, скажем так, в девятнадцать двадцать. Вас это устроит?

— Конечно!

— Тогда до встречи, товарищ Кольцов.

Трубка замолчала, а через секунду раздались длинные гудки отбоя. В комнату стали очень осторожно заглядывать сотрудники редакции, наблюдая моё почти мумифицированное состояние.

— Миша, что случилось?

Я даже не понял, кто задал вопрос, но он был написан на мордах их лиц, причём у всех без исключения. Вздохнул.

— Поговорили.

— Миша, и что? Ходят слухи, что тебя должны сделать главредом «Правды», неужели правда? — это Евгений Петров. Сам не заметил, как применил ко мне тавтологию, а сам оную старался выжечь калёным железом. И у себя, и Ильфа, и у всех иных писателей.

— Так, товарищи, до конца декады неделя, а у нас в номере еще кошки не валялись! Вы хотите сорвать выпуск? Не позволю! Была короткая беседа с товарищем Сталиным, в которой он выразил благодарность за работу нашей редакции. Всё? О газете «Правда» речи не шло. И это правда!

Остаток рабочего дня прошёл в какой-то сумбурной обстановке. Редколлегия воодушевилась моими словами, а я вот боялся себе даже представить, во что они могут вылиться. Ведь вождь про «Огонёк» и слова не сказал. Надеюсь, поймёт, что я старался сохранить конспирацию. Поймёт и простит.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина.

Группа товарищей, с самого утра оккупировавшая кабинет товарища Сталина могла поражать своей пестротой. Во всяком случае, такие люди сюда еще не попадали. Тем более, что Поскребышев получил указание в журнале посещений сделать запись, что товарищ Сталин никого сегодня не принимал, работал с документами. Визиты всех руководителей самого разного ранга были перенесены на другие дни. А сегодня… цирк, да и только!

В тройке товарищей, которые оккупировали помещение кабинета, заваленного бумагами, ростом и какой-то статью, почти военной выправкой отличался Михаил Куни, он же Моисей Абрамович Кунин, еврей, родившийся в Витебске, ученик Шагала и Фалька. Не удержусь от того, чтобы не заметить, что Мося Кунин жестко и бескомпромиссно критиковал творчество Малевича, которое и творчеством не считал, жёсткий товарищ, который не видел в беспредметном искусстве предмета искусства. И зачем нам художник. Ой, не спешите, у этого витебского еврея очень интересная биография: с детства, кроме живописи, занимался еще и спортом, даже выступал в варьете, причем не в захудалой провинции, а Москве, Киеве и Одессе. Был у него такой номер, «баланс на трапеции». Зато номер такого иллюзиониста Арраго (он же Роман Семенович Левитин) «Живая счётная машина» произвела на юношу очень серьезное впечатление, он стал развивать свои способности к мгновенному счёту в уме. Смотрите дальше: 1916 год — заканчивает Московский коммерческий институт. 1917–1918 год ассистент Бехтерева в психоневрологическом институте. Затем — Витебская школа искусств, лямур, причем даже стрелялся из-за неразделенной любви, правда, чуть не пристрелил при этом товарища. А вот девушка, Александра Каганова, все-таки вышла за него замуж. А потом поступил работать в цирке, сначала как художник-оформитель, потом уже стал выступать с собственными номерами, причём не только в качестве «живой счётной машины». Выше среднего роста, с резкими, чуть хищными чертами лица, тяжелым взглядом из-под густых бровей, Михаил Куни приобрёл определенную популярность и на его номера ходили смотреть. Сейчас он просматривал документы, причём в очень быстром темпе. Посмотрел секунду на листик бумаги, отложил его в сторону и тут же взялся за следующий.

Вторым оказался молодой человек, ассистент кафедры психиатрии Иркутского медицинского института, Игорь Степанович Сумбаев. Очень молодой, но весьма перспективный ученый, пришедший в науку после окончания Саратовского медицинского университета, он был на стажировке у самого Зигмунда Фройда, а потом работал в психиатрическом отделении Сибирской краевой психиатрической больницы. И стал известен как один из психиатров, активно применяющих гипноз в медицинской практике. Он тоже просматривал документы, но делал это медленно, как-то слишком спокойно.

Третий человек, который уже ничего не просматривал, а совершенно спокойно сидел, разве что на ногу не закинул, хотя, казалось, вот-вот и совершенно расслабленно примет позу американского курильщика. Этим человеком оказался Николай Александрович Смирнов, более известный как Орнальдо. Под этим сценическим псевдонимом он проводил сеансы гипноза, в том числе массового. Этот человек был абсолютно безмятежен. Казалось, что суета мира не касается его совершенно. Хороший дорогой костюм, щегольский галстук, подтянутая фигура, несмотря на то, что его возраст давно перевалил за полтинник, Он даже не удивился тому, что пришлось давать подписку о неразглашении, причём в такой форме, что любой другой бы задумался, но… Уже с тридцатого года товарищ Смирнов перестал выступать с цирковыми номерами и стал работать на ОГПУ. Скажете, что такое невозможно? Сказка? А то, что дочь Орнальдо-Смирнова стала женой Меркулова, ни о чём не говорит? Значит, ничего… едем дальше[22].

Наконец прибывшая троица перестала шуршать бумагами, а Иосиф Виссарионович всё это время наблюдал за тем, как они с этими материалами работают. Надо сказать, что он был уверен, что они провозятся больше, а тут каких-то срок пять минут и огромное количество документов просмотрено, причём многие со скоростью пулемёта.

— Что скажите, товарищи? — поинтересовался хозяин кабинета у собранного консилиума.

— Я бы высказался в пользу раздвоения личности, сиречь шизофрении, как это модно сейчас называть. Если рассматривать статьи Кольцова — они мало отличаются по стилистике от творчества Михаила. Но вот его «меморандумы», в коих он описывает свои сны — это однозначно личность номер два. Не столь талантливая, но весьма логичная и создавшая свой собственный мир, который не имеет с реальным миром ничего общего, — выдавил своё заключение Сумбаев, при этом ему не хотелось говорить первым, но вроде никто не спешил высказываться, так что пришлось.

— Если знания событий, которые произойдут в мире или СССР можно списать на большой поток информации, который проходит через этого советского журналиста, то карта с полезными ископаемыми, которая подтвердилась… Извините, Игорь Степанович, откуда у человека без специального образования эти данные? Тем более, что современная наука утверждала в некоторых случаях, что там ничего нет. А тут… найдено! Более того, я уверен, что будет найдено еще и еще! — Михаил Куни был максимально ироничен.

— Я не помню ни одного больного шизофренией, от которого была бы хоть какая-то практическая польза! — добавил Куни, вспомнив свою работу с Бехтеревым.

— Товарищи, думаю, что применив гипноз мы сможем получить какие-то данные, которые смогут нас рассудить. Данные по товарищу Кольцову очень отрывчатые и полной картины не дают. Во всяком случае противостояния двух сущностей, обитающих в одном теле я не вижу, а симбиоз, сотрудничество? А на какой почве? Я думаю, что нам надо вытрясти из нашего клиента всё.

— Сегодня это возможно? — очень аккуратно поинтересовался вождь.

— Да, уверен, что да. Надо только, чтобы сюда он прибыл, уже отработав весь день, усталость способствует расслабленности. И еще… было бы очень хорошо установить на вашем столе метроном…

— Метроном?

— Да, товарищ Сталин, обычный метроном, которым пользуются учителя музыки. Я перед его приходом задам нужную частоту…

— А вы знаете, должно сработать, — неожиданно вклинился в разговор Симбаев. На самом деле количество людей, не поддающихся гипнозу, очень мало, а если человек еще и не знает, что на него будут воздействовать, то будем считать его исчезающе малым. Как правило, не поддаются воздействию индивидуумы, заранее настроенные на противостояние специалисту-суггестологу.

Примерно пять-шесть минут отрабатывали рабочие моменты приема Кольцова, после чего Сталин поднял трубку и попросил Поскрёбышева соединить его с редакцией «Огонька», где сейчас должен был находиться объект их «исследования».

* * *

Когда я зашел в кабинет Сталина, мне показалось странной одна вещь: вождь стоял у стола, а на оном стоял метроном и стучал, размеренно, негромко, но в тишине кабинета каждый его удар отзывался в моей черепушке, как колокольный звон, набат. И еще, мне показалось, что в кабинете есть кто-то еще. Нет, никого не было, но какое-то давление в затылке, или это обычное давление подскочило? Чёрт его знает… Я подошел к столу, Иосиф Виссарионович, ничего не говоря, указал мне на стул. Я сел, собранный, готовый к драке, к разносу, к чему угодно, даже к тому, что завалятся люди Власика и утащат меня в подвал, откуда я уже не вернусь.

На стол вождя легла папка. Обычная серая картонная папка, на которой большими буквами я написал буквально перед тем, как войти в кабинет. Я вижу, как Сталин читает название, поднимает на меня глаза, но почему так мешает этот чертов метроном? Зачем он здесь. И тут я слышу вопрос, который совершенно не думал услышать.

— Что тебя так беспокоит?

Боже мой, переработался… Сталин рта не открывает, а вопрос я слышу, чертовщина какая-то, но в тоже время, на меня вдруг начинает накатывать какое-то умиротворение, я с удивлением наблюдаю за собой, отвечающим:

— Ленинградский метроном…

— Почему он ленинградский?

— Потому что это метроном в блокадном городе отбивал воздушную тревогу, быстрый — тревога, медленный, ее отбой…

— Такой медленный как сейчас?

— Да…

— Кто блокировал Ленинград?

— Немецкие и финские войска. Погибло более миллиона человек. От голода и холода, а также от варварских обстрелов и бомбёжек.

— Кто ты такой?

Я заметил, как глаза Сталина вспыхнули янтарным огнём, и мир закружился передо мной, наверное, я потерял сознание?

Апрель-июнь 2023 года.

Примечания

1

Материалы в деле не обнаружены.

2

Имеется в виду Международная Ленинская школа в Москве, ректором которой в то время был Вильгельм Пик.

3

Отто Куусинен, один из руководителей Коминтерна. Сторонник Троцкого и идей мировой революции. Сталин ему доверял. Зря. Был одним из серых кардиналов внутри партии, сделал много для развала СССР.

4

Был такой термин, это когда гражданин СССР оказывался за границей и потом возвращаться не хотел… по различным причинам.

5

Один из сотрудников ИНО ОГПУ, венгр, не раз выезжал в командировки по деликатным поручениям своего ведомства. В РИ репрессирован в 1937 году.

6

Нансеновский паспорт — международный документ, который удостоверял личность держателя и впервые начал выдаваться Лигой Наций для беженцев без гражданства. В том числе русским, покинувшим страну во время Гражданской войны или спасавшихся от большевистских репрессий.

7

Во Франции чаевые именуются «pourboire», что в дословном переводе: «на выпивку».

8

Женщина (баск.).

9

Да, женщина (баск.).

10

Намек на легенду, по которой из-за угрозы мусульманского порабощения король Наварры дал всем баскам дворянство, произведя их в рыцарское достоинство.

11

Еврей (баск.).

12

Одна из версий смерти Лакобы — его отравление, которое совпало с ссорой с Берия, при этом сам Лакоба, один из немногих близких друзей Сталина, был в гостях у матери Берия, его позвали туда для примирения, а потом очень неожиданно в тот же день умер.

13

Константин Вениаминович Гей, немец, старый революционер. Входил в ближнее окружение Сталина. Был первым секретарём ЦК компартии Белоруссии с января 1930 по январь 1932 года.

14

Гикало Николай Фёдорович сменил Гея на посту первого секретаря компартии Белоруссии, начальником ОГПУ в республике был Данила Иванович Волкович, вторым секретарём — Василий Фомич Шарангович. Все имели отношение к массовым репрессиям в Белоруссии, как и голоду 1931–1933 годов.

15

Глухой — партийная кличка Лакобы, у него действительно были проблемы со слухом.

16

Нехороший человек (на международном матерном).

17

Карл Викторович Паукер — начальник отдела охраны членов правительства.

18

Друг (абхаз.).

19

В РИ вино так и называется. Лыхны. Было любимым вином Брежнева, Микояна, Косыгина. Начали его делать еще до войны. Но широкое распространение получил уже в послевоенные годы.

20

Сергей Адамович Бергавинов в это время Первый секретарь Дальне-Восточного краевого комитета ВКП(б).

21

Терентий Дмитриевич Дерибас — начальник ОГПУ на Дальнем Востоке.

22

Вообще-то о такой роли Орнальдо стало известно со слов Шаламова, которому тоже это рассказали, в общем, первоисточник так себе… Но, как говориться, ложечки нашлись, а осадочек остался…

Content

Влад Тарханов
МЫ, МИГЕЛЬ МАРТИНЕС

Пролог

Глава первая. Миша, ты попал!

Глава вторая. Мишка, где твоя сберкнижка?

Глава третья. Миша очнулся

Глава четвертая. Разговор по душам

Глава пятая. У меня зазвонил телефон

Глава шестая. Марфино

Глава седьмая. Замечательный сосед

Глава восьмая. Интервью

Глава девятая. Голод и точка

Глава десятая. Станиславский

Глава одиннадцатая. СССР родина слонов

Глава двенадцатая. Тайны кремлевских старцев

Глава тринадцатая. Неотложные мероприятия

Глава четырнадцатая. Хрень

Глава пятнадцатая. Миссия невыполнима — 2

Глава шестнадцатая. Три дня с Троцким

Глава семнадцатая. Генеральное интервью

Глава восемнадцатая. Парижские тайны

Глава девятнадцатая. Под микроскопом

Глава двадцатая. Перемен, мы ждём перемен

Глава двадцать первая. Адагуа

Глава двадцать вторая. Дайте хлеба!

Глава двадцать третья. Каин и Авель

Глава двадцать четвертая. Серая папка

Глава двадцать пятая. Сны товарища Кольцова

Глава двадцать шестая. Ху из ху

Примечания