Влад Тарханов

БРАТ МОЙ БЕЛЫЙ

«И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе живущим на земле…»

(Отк. 8, 13)

Был вечер. Одинокий и пронзительный. Стонали деревья, смещаемые турбулентными сквозными ветрами. И дико выла душа — не в пример волкам-одиночкам.

Он появился в нашем городе внезапно, возник, точно белое пятно на серой плоскости стен. Я видел его не впервые, но таким — никогда. Он сел на базарной площади и люди стали сходиться отовсюду — им это зрелище было еще непривычно.

И спасутся немногие, ибо число кругов ограничено.

И день сей близок. И все волосы уже сосчитаны. И наступит еще один день, и знак будет в небе, как сказано ВАМ в писаниях.

И имя ее… И воплощение ее… И вся правда ее…

Вся.

I

САРАЦИН

На кухне, как всегда, орудует мама: грохот омываемой посуды, шипение жира на сковородке, запах овощного рагу. Все эти впечатления атакуют каждого гостя, особенно, если гость долгожданный: у нас достаточно гостеприимная квартира, хотя, поговаривают разное.

Вот, например, на прошлой неделе, приходит под дверь попрошайка. Облезлый такой весь, совершенно лысый. Вот мама его и накормила. Неплохо так. Даже с собой дала. А что делать, все равно суп мог скиснуть.

Но с долгожданными гостями все по-другому. Тут на столе возникают такие яства, о которых я даже и не подозревал: моя мама проводит часы в библиотеке, выискивая какие-то замысловатые рецепты. А потом эти рецепты реализует. И с каким успехом! Вот, например, утка по-корсикански. Не помню как и чем ее набивали, но вкус был отменный. Я даже свидание отменил, до того объелся.

А тут на кухне пекутся блины! Примета: скорее всего заявится зять с дочерью. Они почему-то всегда появляются к блинам. А по четвергам к нам обязательно приходит тетя Клава — старая мамина подруга. К ее приходу на столе обязательно появляется кулебяка. Причем с грибами. И с особым молочным соусом.

Я тогда немного расслабился. Обычно водку не употребляю. Обычно. Но вот тут — пришлось откушать: с тетей Клавой пришел вальяжный такой старикашка — Никанор Порфирьевич. Как сказала мама «ее последняя любовь». Я такие слова всерьез не воспринимаю — люди часто лгут, особенно на званных приемах, особенно по четвергам, особенно под кулебяку, особенно, когда оная под молочным соусом.

А теперь представьте себе, что в дверь звонят. Вы, можно сказать, подшофе. А тут звонок. Рюмка из ваших рук валится прямо в салат (впрочем, оливье от этого только выигрывает). Салфетка слетает под стол. Вам начинает казаться, что мир под вашими сапогами, собственно говоря, чуть-чуть пошатывается, точнее, шатается, точнее, корабль штормит…

Тем не менее, вы делаете каменное лицо при его зеленой окраске, совершенно каменное. Вытаскиваете рюмку из оливье, делаете неудачную попытку поднять салфетку и идете к двери.

И что вы скажете непрошеному гостю? Вот-вот. И я сказал бы.

Сказал бы, да не получилось.

Если подумать, что да почему… наверное, это было его лицо. Вот именно — его лицо. Оно было такое странное. То ли светлое (светящееся) — и в тоже время изможденное, серое, нездоровое. А вот глаза — глаза сияли. И сияли они по-особенному, источая такую уверенную силу, что отказывать ему в чем-то… Глупо было как-то, глупо и все тут.

Впрочем, могу сказать определенно — лица его я не разглядел. Ни при первой встрече, ни вообще… Потом тоже не разглядел. На лице были одни глаза: то жалостливые и спокойные, то гневные и страшные, то безумно грустные.

Матушка почему-то его сразу же прозвала сарацином. Возможно, загар на его руках? Не знаю. Он попросил еды. Я сразу провел его на кухню. Думаю, ему было не слишком приятно — там за столом шумели наши гости… Не знаю, как ему — мне стало отчего-то стыдно, так стыдно. Это если вас — мордой в торт и продемонстрировать людям. Им ничего — а вам стыдно. И кому-то из них тоже будет стыдно: и за себя, и за них…

Надеюсь, я объясняю не слишком сумбурно? Впрочем, у меня такая мешанина в голове. И сейчас. По прошествии стольких лет. Сумбур — это точно…

II

БАРЕЛЬЕФЫ

Вот вы говорите, что человек — создание Божье.

Возможно, возможно… Я не буду настаивать на обратном, но вот если проанализировать ситуацию: к вам пришли, попросили поесть, вы, естественно, накормили человека, потом вам сообщают, что негде жить, разве вы не откроете сараюшку?

Верно — откроете. А если откроете сарайчик — то почему бы не открыть и дачу, которая пустует?

Человеку всегда становится стыдно за свои добрые дела.

И он тут же начинает делать глупости, чтобы добрые его поступки не выглядели для человека унизительно. Но разве должно добро унижать? Я давно заметил — когда человек унижает другого, он считает сие за добро, а когда человек делает добро, то потом еще неделями мучается — не унизил ли он кого-нибудь.

В любом случае Вам, господа, становится ясно, совершенно ясно, что гость мой, пришедши, тут же получил от меня ключи от моей же дачи. Бывает такое, бывает: ты ничего не хочешь знать, дачу твою никто не посещает (сезон уборки картофеля закончен). Вот и ищешь выход. И находишь — на свою голову.

В субботу. В субботу я решился пойти в музей. Там готовилась новая выставка. Я слышал о ней довольно давно.

Моя троюродная сестра имела к этому событию прямое отношение: она участвовала в этом мероприятии в качестве скульптора. Ее потуги по изображению телес привели к тому, что мужчин Маша начала изображать исключительно в виде набора цилиндров, а от изображения женщин отказалась вообще наотрез. На выставку она притащила всадника-Геракла (мешанину проводов с включениями глыб гипса и алебастра).

Вот и стоим мы с Машулей, обсуждаем графику некого Мстислава Ростовцева, графику, надо сказать совсем неплохую, но все же слишком элитарную. Мне вообще кажется, что все эти Машки, Машковы, сограждане- и братки-митьки и прочая высокохудожественная нечисть просто перестали разговаривать смачным, нормальным, но художественным языком. Все тянет на какие-то извращения под маской авангарда. Авангард — это когда в душе авангард. Тогда и работа получается предельно авангардной и элитарной.

И в тот самый момент, как Машуня дошла до апогея рассказа о попойки у Васи Панова на даче, как вновь возник Он. Возник — иначе и не скажешь. Рядом с ним шла какая-то шкворла неопределенных лет с взлохмаченной короткой стрижкой. Мне показалось, что я видел ее на каком-то вокзале, но точно припомнить не мог. Я ненавижу такие внезапные явления — они слишком часто прерывают тебя на самом интересном, мысль рассыпается бусинами и потом пойди найди по закоулкам собственного alter ego.

А на сей раз я даже обрадовался: вероятнее всего потому, что наша пикировка с Машулей зашла в практический тупик. Если присмотреться к Машуле со стороны — ничего особенного в ней нет, но так и хочется ущипнуть ее за белесые икры — чтобы оставить там расписочку типа «Былъ». И вот, в тот самый момент, когда стало ясно: или тяни ее в постель, или давай деру — и появился мой давешний посетитель. Как я и говорил, он тащил за собой какую-то сомнительную хвойду. Она шла, распространяя по залу мощный сивушный перегар. От него несло еще хуже — бомжатиной и никотином, но этого никто не замечал — его безапелляционные суждения ставили провинциальных критиков в полнейший тупик, более того — в тупик безысходный. Он оборачивается к Маше и коротко бросает: от этого геракла несет лошадиной спермой… или что-то подобное. И я вижу, что Машуля готова немедленно оттеснить от его тщедушного тела прилепившуюся мочалку. Что ж, при ее габаритах такое возможно. Она пристрелила его тугим наворотом белесых бровей, по ее востроносому лицу пробежала такая знакомая улыбочка: поехало…

В жизни еще не видал ничего подобного. Но мне это даже нравится. И тут он меня замечает. Заканчивается короткой репликой: еще два дня. Я пожимаю плечами. И на том спасибо!

III

КАТАБОЛИЗМ

Елена Романовна. Мама потащила меня к ней, когда она уже умирала. Я не люблю умирающих. Они вызывают у меня чувство отвращения. От них так пахнет! Покойники как-то умиротвореннее. На похороны я тоже не хожу. Просто, чтобы не раздражаться. Я не переношу этих визгов и обязательных криков. Вероятнее всего, на мои похороны тоже никто не придет, но мне будет наплевать. В этом я абсолютно уверен: приходят ради живых, скорее всего…

У Елены такие сухие руки. Мама шепчет: рак! Как будто я этого раньше не знал. Ну зачем это говорить тут, при ней, да еще таким заговорщицким тоном? И так все ясно.

Он лечит наложением рук…

Он творит чудеса…

Он вводит человека в Дом Божий…

Как странно. Странно слышать это именно от моей мамы.

Она настолько неверующая… Но ради подруги — на любую ложь?

И я думаю, нет той лжи, которую не простили бы… Ради подруги, которая умирает.

Он живет у меня на даче. Излечиваются. Я даже видела, как это происходит. Нужно только прикоснуться к нему… А все остальное его руки сделают сами.

Приидите ко мне, ангелы Господни!

Избавление от мук — это и есть выздоровление. В какой форме это происходит — для души не суть важно…

Он пришел, когда прошло три дня. Мама потащила меня за ним к Елене Романовне, хотя второй за неделю визит к разлагающемуся трупу был для меня явным перебором. Еще поутру мама додумалась испечь пончики с повидлом. Сливовым.

И я на это повидло поддался. А тут — визит. И Он, от которого смердит грязной одеждой. И мама — почти у его ног.

А он — хоть бы что: подошел, втянул в себя запах смерти она отходит… И тут же наложил на нее руки — да будет путь твой таким же легким, как тяжелы были твои страдания. И тетя Лена тут же, испустив из всех возможных… испражнения затихла, совершенно неестественно скрутив голову на бок.

Меня тут же начало тошнить. Я еле добежал до туалета. Меня рвало, рвало в туалете, рвало потом в ванной, куда я забрался, чтобы хоть чуть-чуть освежить рот.

И тут появился Он.

И наложил руки свои.

И стало мне спокойно.

Как никогда.

Он возлагает руки каким-то заученным и уже совершенно обыденным жестом, совершенно без той торжественности и напыщенности, что так присуща новейшим проповедникам христианства. Этот жест сразу же делает его руки центром внимания — в комнате становится как-то тесно и неуютно: есть только его руки — и ничего более важного. От него, как всегда, несет перегаром и потом. Мама начинает что-то медленно напевать…

Она уходит.

Иди в спокойствии и мире.

Ее душа — отдыхает.

Она спасется.

Она верит.

Она уже ТАМ.

Меня все еще тянет на рвоту. А он стоит — стоит, как адмирал Нахимов на севастопольском бастионе, и так же спокойно держит руку на ее безжизненном челе.

IV

РАПСОДИЯ ЛИСТА

Маня. Манечка. Манюля…

Хорошая моя девочка…

Да, да, он был у нее. Если бы ты видела…

Нет…

Нет…

Но как ей было спокойно…

Он говорил от имени Бога.

Вот так каждый день. Каждый день полон надеждой с утра и полон отчаянья к вечеру. Человек ищет крупицу праха в море слез и отчаянно надеется оправдать тщетность собственного существования — все в пустую.

Мама сказала:

Мама сказала… мамасказалачтонадопоехатьпривезтиегочтобыонсрочнопосмот релнаееподругуивозложилчленысвоинаеебледноечело Надо сказать, что я, как примерный сын (я всегда старался казаться примерным сыном — в наше время это весьма и весьма престижно). Так вот, я, как примерный сын, который всегда слушается маму, я сразу же направил стопы свои по направлению «вон из квартиры». И ровно через пол-часа уже стоял на земле обетованной, приобретенной по случаю, совсем недалеко от городской черты.

И это свалило меня с ног. Свалило наотмашь, подобно удару шаровой молнии. Звучала музыка. Точнее, музыка гремела, она пробивала стены дома, оглашая переулки стоваттными модуляциями. Но поразительно было не само звучание — в наше время можно услыхать и нечто более громогласное: поражало, что именно было выбрано для предания сверхгласности! Это была та самая рапсодия. Рапсодия Листа.

Ну ты знаешь, моя любимая, вот эта… Да, да, да, именно так она и звучала… А теперь приумножьте все это на сверхмощное звучание, от которого даже у ядерного горожанина начинается истероидная реакция с криками и мордобоем…

С этим Листом. С этим Листом у меня связано несколько листков жизни, но обо всем по-порядку… А если разбередить старые раны — не перестанут же болеть новые? Так?

И вваливаюсь я к себе на дачу, где громыхает старенькая радиола (чуть дребезжащий звук — это как раз из-за скрипа иглы по пластинке)… И вижу я совсем несуразные вещи: посреди комнаты медленно вращает бедрами совершенно нагая женщина абсолютно правильных пропорций тела и обалденно прекрасных черт лица, а мой давешний знакомый сидит в полной прострации на стуле в углу комнаты. И все это под рапсодию Маэстро Листа!!!

И тут меня начинает хватать кондрашка. Я ношусь по комнатке, как угорелый, стаскивая на пол грязные одеяла и еще прошлогодние наволочки, я кричу, кричу, сам и не упомню что, что-то несуразное, но звучное и совершенно непереводимое даже Эдиком Лимоновым. И только опрокинув на пол стопку алюминиевых кружек, я замечаю, что Он совершенно не реагирует на происходящее. Он не реагирует даже на женщину. Его транс подобен наркотическому сну. Полный абсанс. Он сейчас не здесь!!! И я от неожиданности сажусь на пол.

V

АРМАГЕДДОН

Есть местность, в которой Ангелы Господни являются людям особенно часто. Говорят, в этих горах с их прозрачным и сухим воздухом больше всего закрытых санаториев для умалишенных.

ГЛУПО! И зачем это mamane прикармливать всяческих попрошаек!

Я отхожу только после этой мысли. Надо бы расставить точки над i. В конце-концов, из-за чего, собственно, я разошелся? Понятия не имею…

И ангел вострубил, вострубил…

Банально? Да. И несвоевременно. Но почему-то думается именно об этом.

Встань! — Это он мне. — И иди под руку мою. И спасение твое неизбежно.

Я как-то заметил, что число людей, которые хотят спасти тебя (естественно, за твой же счет) — растет с каждым божьим днем. Вот и еще один спаситель пожаловал. Он меня спасет! Но это же глупо! Как он спас Елену Романовну? Или ту длинноволосую суку, что тащилась под Листа посреди моей комнаты? Но тут, под давлением всех этих гиблых и блеклых мыслей я начинаю постепенно просыпаться. Вот эта пленка, что была над миром — она немедленно исчезает. Эта рваная пелена — за которой дождь и снег, за которой грязь — но ты ее, эту грязь уже отчетливо видишь… Я хочу сказать, что название болезни — это первое из лекарств. Оно же и самое опасное. А я теперь был нагим. Мое сознание лежало перед его свинцовыми глазами, подобно мотыльку без крыла — еще сопротивлялось, но никуда уже подеваться не могло. И именно с этого времени меня не покидает ощущение определенной отчужденности, инородности, особенно в ретроспекции событий, которые так быстро свалились на мою непокрытую голову.

Вопрос не в том, кто спасется. Вопрос в том, каким образом ты спасешься. Спасение требует полной отдачи.

Спастись, согрешая по вечерам и вымалывая прощения изредка, когда начинает давить сердце от выпитого алкоголя невозможно. Или ты тут — или с тобой Сатана. А это есть смерть. А это есть тлен. А это есть вонь земная.

Важно не само движение: движение преследует нас постоянно. Важно как двигаться. Никто не пройдет Дороги до конца. Мы только приближаемся к Альмутасиму, но важен именно этот процесс — приближения.

Я — есмь Свет. Я — есмь твердь земная. Я — дыхание чистого неба. Я — это Он…

Глухо. Он спускается ко мне. Глухо. Так лают собаки в непросветную муть украинского заката. Глухо. Так воет безысходная печаль, гуляя над серым обрывом.

И Ангелъ вострубилъ…

И Ангелъ вострубилъ…

И Ангелъ вострубилъ…

И Ангелъ вострубилъ…

И Ангелъ вострубилъ…

И Ангелъ вострубилъ…

И Ангелъ вострубилъ…

ИвиделъяислышалъодногоАнгелалетящегопосрединебаиговорящегогромкимголосомъгорегореживущимназемле

VI

ОРГИЯ

Она будет Девой. Смотри на нее. Разве она сама — не создание чистоты и света? (от нее несет тяжким смрадом немытого тела, руки медленно разглаживают волосы на лобке, скрученные в тонкие завитки) При всей ее чистоте пятки ее на удивление покрыты толстым слоем грязи. Видишь — она будет Девой. Ты можешь взять ее, пока мы не Начали.

Начали что?

Начали начало начал…

Он не говорит — он утверждает. Его слова — непререкаемая выдавленная мысленная зубная паста. Приторная и до тошноты мятная. Это также противно, как нечистые тела под тонким полотном белой льняной рубахи…

Настало время для Игры. Время. Я нужен им. И она — пойдет со мною.

Где ты нашел ее?

Там много таких.

Но зачем она нам?

Она — Лучшая из того, что осталось. Женщина — всегда привлекает. Чистотой… — и он громко рыгнул, нехотя подчеркнув особую пикантность происходящего.

Женщина — суть земли.

Женщина — отрицание Смерти — через жизнерождение.

Женщина — это наш славянский фетиш…

Так ты — славянин?

Я — это Он…

И только теперь я замечаю на его мокрой от пота спине мелкую чуть розоватую сыпь.

Ее высокопревосходительство Маман…

Соль земная — mamane?

Но это же бред, господа! Бред…

Когда я первый раз пошел на серьезное свидание с девушкой — нас застал дождь. Мы тогда пробежались по залитой водой улице и еле-еле укрылись в тесной беседочке на краю парка. Недалеко стоял деревянный домик. В нем жил какой-то старый учитель музыки. К нему не приходили даже на репетиторство. Несколько раз я видел его, несущего узелок с кефиром и буханкой хлеба, похоже, ничего более он и не употреблял. Сухонький, одинокий, но в тоже время какой-то прямой — при всей его старческой сгорбленности. Окно его дома было открыто. Он играл на фортепиано. Я уверен — что это именно он играл — музыка несколько раз прерывалась, раздавался чуть скрипучий старческий кашель. И все продолжалось с той же ноты, на которой произошла заминка. И тут он заиграл рапсодию Листа. Без единой паузы, как на концерте в Кремлевском дворце съездов… И в этот самый момент я начал расстегивать ее блузочку: пуговку за пуговкой. И вот тогда…

Стоп!

Я почувствовал желание остановиться.

Что делаю я тут, в принципе, я так же образован, как и они, образованы, но что делаем мы все тут?

Когда рушатся Империи — люди, особенно простые смертные люди, внезапно потерявшие своих очугунелых богов тут же начинают метаться. Первой страдает психика у людей тонких, чувствительных, интеллигентных, как принято говорить… Как врач-психотерапевт, я вам приказываю:

СПАТЬ!!!

Я очнулся от того, что смрад тел становился невыносимым. То ли он должен был стать Им, но путь к этому казался мне странным. Приятного ощущения у меня не было. Но и злость — мое обычное состояние души куда-то ушла. Я не понимал себя. Уйти? Уйти я уже не мог.

Вот они, смертные, где ваши боги? Смертные молчат, потупив головы свои в сырую землю…

И я ощущал то же. Ощущал ужас от возможности остаться одному. Какое спасение? Единственная возможность: Он…

И все-таки. Все-таки… Нет, не нахожу возможным…

Отказаться? Уже пытался…

И я стою на земле, пытаясь отказаться от чего? — От нее же, земли, что еще представляется глупее?

VII

ДИССОНАНСЫ

Он появился в нашем городе внезапно, возник, точно белое пятно на серой плоскости стен. Я видел его не впервые, но таким — никогда. Он сел на базарной площади и люди стали сходиться отовсюду, им это зрелище было еще непривычно.

Он проповедовал. Пока невнятно. Его бормотание сливалось с гулом небольшой толпы возле него. Единственной достопримечательностью в этом странном сборище был для меня юноша: щеки его ввалились. Он почти не видел: на правом глазу его выплыла катаракта, кожа его казалась иссушенной и исчерченной следами расчесов. Через каждых десять-пятнадцать минут он доставал из кармана флягу с водой и подносил ее к губам. Похоже было, что он не пил — скорее, просто смачивал губы…

И тут, скорее всего из-за того, что внимание мое переключилось — я узнал проповедника. О нем показывали несколько передач: он знавал лучшие времена, куда-то ездил за средства своих верующих, более того, прославился еще несколькими скандалами и женщиной, которая от него отвернулась. Говорили, что к ней люди продолжали идти.

Странное зрелище. Странное.

Кто ты ему? Кто он тебе?

Почему ты тут?

Брат…

Он — брат мой белый…

Влад Тарханов

Винница, 1998 год.

Content

Влад Тарханов
БРАТ МОЙ БЕЛЫЙ

I САРАЦИН

II БАРЕЛЬЕФЫ

III КАТАБОЛИЗМ

IV РАПСОДИЯ ЛИСТА

V АРМАГЕДДОН

VI ОРГИЯ

VII ДИССОНАНСЫ