Конторщица-4

Пролог

От автора

Дорогие читатели! Перед вами четвёртая книга из цикла «Конторщица».

Наша ГГ в теле Лиды Горшковой, обжилась, приспособилась, порешала кой-какие бытовые, личные и профессиональные проблемы и делишки.

И теперь перед нею стоят три главные задачи:

1) укрепление личных позиций и бой врагам;

2) воспитание Светки;

3) и главное — как не заскучать от всего этого, в мире, где ещё не Интернета, где границы на замке, и смотаться на пару дней даже в какой-нибудь банальный Египет — нереально для простого трудяги, где всё подчинено правилу «А что люди скажут?».

Напоминаю, что обложку выполнил художник Вадим Куз. Благодаря вашему непростому выбору, на этой книге стоит первая обложка. Всё, как вы хотели.

Ваши лайки и комментарии, любая обратная связь, повышает мотивацию и продуктивность автора. Ваши интересные и яркие воспоминания о жизни в СССР, а также аргументированные замечания могут даже развернуть сюжет вспять.

Надеюсь, история вам понравится. Приятного чтения!

ПРОЛОГ

Деревня Красный Маяк (в прошлом — село Графское) разбегалась на три стороны. Широкая заасфальтированная дорога устремлялась прямо, оставляя чуть слева аккуратное, поросшее с одной стороны плакучими ивами, озеро. По обе стороны от дороги жались домики, домишки и избушки разной величины и степени новизны. Огороды с одной стороны, сбегали прямо к озеру, с другой стороны — к лесу. Дорога по той улице, что слева, была вымощена булыжниками и виляла куда-то аж за крутой пригорок. На пригорке виднелась капитальная двухэтажная постройка — то ли школа, то ли сельсовет, отсюда было видно не очень хорошо. А та улочка, что справа — уходила с грунтовой дорогой резко вниз, в тенистую долинку. И везде домики тоже были примерно одинаковые.

В деревне было тихо. Утренняя суета уже закончилась, обеденная дойка ещё не началась. Поэтому жители были заняты своими делами.

Когда модный автомобиль небесно-голубого цвета въехал в Красный Маяк, вредная собачонка Селёдка от изумления даже бросила обгладывать сахарную косточку. Давно уже обитатели деревни такого шика не видели.

Автомобиль ГАЗ-21 в комплекции 21 проехал ещё немного, но не к сельсовету, а свернул налево, на грунтовую дорогу, которая шла прямо в долинку, и поравнявшись с добротным кирпичным домом за новым глухим забором, выкрашенным ярко-зеленой краской, остановился.

Сонную тишину деревни разорвала громко хлопнувшая дверца автомобиля.

Я, наконец, вышла. Мой ясно-синий брючный костюм из венгерского вельвета смотрелся еще более синим на фоне небесно-голубого автомобиля.

Селёдка икнула и окончательно забыла о косточке.

Из распахнутого по случаю жары окна показалась заросшее щетиной мужское лицо:

— Вы к кому? — прохрипело оно.

— Ну здравствуй, Витя, — улыбнулась я, снимая зеркальные солнцезащитные очки, — а я, собственно говоря, к тебе…

Глава 1

Месяц тому назад….

Жуткое существо скривило одутловато-бледное лицо, и в упор уставилось на меня водянистыми глазками:

— Отдай моё тело, тварь! Лида — это я! Я!

— Что? — обалдела я от неожиданности.

— Моё! Отдай! — её узкие глазки-щёлочки сощурились ещё больше и практически исчезли в складках рыхлого жира.

— Ты кто? — выдавила я из себя, сильно-сильно сцепив нервно трясущиеся руки в замок.

Надо было развернуться и бежать, орать во всю глотку, в конце концов громко звать санитаров на помощь. Всё моё существо кричало: беги! спасайся! опасность! беда! Но при этом что-то другое, глупое и пытливое, заставило меня застыть истуканом и с каким-то мучительно-жадным любопытством вступить в разговор с этой безумной.

— Это же я — Лида! — между тем хрипло заныла сумасшедшая, дико вращая выпученными глазами. — Отдай!

— Да что ты заладила — отдай и отдай! — наконец, возмутилась я, когда первичное наваждение чуть спало. — Как я тебе отдам?

— Я убью тебя и отберу! — прохрипела она, с трудом приподнимая целлюлитные центнеры жировых складок над столом.

— Ну, ладно, предположим, убьешь, — с досадой вздохнула я, даже не попытавшись отойти в сторону. — А дальше что?

— Заберу своё тело… — безумная зло ощерилась, продемонстрировав гнилые пеньки зубов.

— Угу… это тоже понятно… меня убьешь, тело заберешь, — кивнула я, — а дальше-то что?

— Вселюсь в него, — уже более неуверенно заявила женщина, тряхнув сальными спутанными волосёнками, и вызывающе уставилась на меня.

— А как? — прищурилась я.

— Ну… — вопрос явно застал женщину врасплох, её маленькие глазки юрко забегали.

— А ты не думала, что, убив меня и получив труп, ты просто уничтожишь Лиду Горшкову навсегда? И, возможно, и сама сразу исчезнешь?

— Лида Горшкова — я! — прохрипело существо, но уже совсем неуверенно и робко.

— Кстати, а как ты попала в это тело? — мне было любопытно, поэтому я повернула разговор на другую тему. — И почему?

— Не помню, — по жирным щекам женщины побежали слёзы.

— А что помнишь?

— Что я попала сюда, в эту жирную тушу, — торопливой скороговоркой зашептала несчастная, боясь, что её не дослушают, — и с тех пор живу в этом уродском теле.

Она кивнула на меня и продолжила:

— Помню, старик… доктор вроде… одел на мою голову какой-то прибор, оно загудело… а потом я открыла глаза, и уже стала тут, — по её щекам опять побежали слёзы, она шумно высморкалась в полу замызганного халата. — Сперва я не могла владеть этим телом, лежала как овощ, только слюни пускала и под себя ссалась и сралась, потом потихоньку начала двигаться, даже стала сама кушать…

— Бедняга, — мне было жаль несчастную.

— Сейчас я уже научилась ходить, могу даже написать некоторые слова, — всхлипнула несчастная, — хотя больше каракули всё равно получаются…

— И ты всё время здесь? — сердце защемило, я вспомнила каллиграфический почерк Лидочки на старых документах, которые она вела до моего попадания.

— Не помню, не знаю, сколько… давно, наверное, — вздохнула она, утирая застиранным рукавом безразмерного халата слёзы, — у меня часто провалы в памяти… то помню, то не помню…

В коридоре послышались голоса — сюда шли, и возможно санитары.

— Давай позже поговорим, — вздрогнула она, напряженно прислушиваясь, — перед сном все будут смотреть диафильмы в игровой комнате, приходи сюда.

— Хорошо, — согласилась я и заторопилась к выходу.

— Только ты приходи… — прошептала несчастная, глядя на меня умоляющим взглядом, — не бросай меня… мне так страшно… и плохо…

И я пообещала, что не брошу.

Не знаю, зачем я так поступила. Скорее всего мне было безумно жаль несчастную бывшую хозяйку тела. Это ж надо — угодила в какую-то мерзкую тушу, не может теперь нормально жить, почти не понимает, что происходит. И при этом остается в памяти, сохранила разум. Каково это — увидеть своё похорошевшее тело, в котором живёт чужая, не твоя, душа.

Я бы точно от такой картины сошла с ума.

И здесь возникает вопрос — что за чёртовы эксперименты проводит этот гнусный докторишка? Или оно как-то само так произошло? Боги шутят? Вселенная? Кармические выкрутасы? И почему тогда именно так?

В том, моём мире, я же просто впала в кому. То есть по сути моё тело стало пустой оболочкой, душа же переместилась сюда, в этот мир, в тело Лиды Горшковой.

А у Лиды Горшковой всё произошло ещё более странно и страшно — её душа вселилась в тело-оболочку этой безумной женщины. Вопрос — зачем? С какой целью?

Если рассуждать теоретически (используя послезнания, что я должна правильно воспитать Светку, чтобы она стала руководителем нового СССР — это как раз понятно), то с какой тогда целью душа деревенской глуповатой девушки Лиды Скобелевой осталась тут, да еще и в чужом теле? Надо понять. Я интуитивно чувствовала, что это очень-очень важно.

В общем, для начала мне нужно собрать сведения о ней.

Вопрос о том, чтобы бросить беднягу здесь навсегда я даже не рассматривала. Неэтично это. Аморально! Я заняла её тело, пусть и не по своей воле, а она попала в эту бегемотиху. Я-то смогла встать на ноги, а вот она — нет. И я просто не имею морального права бросить её на произвол судьбы.

Примерно так я рассуждала. Ещё не зная, что и как делать дальше.

После ужина я вышла в коридор. Дежурная медсестра о чём-то удручённо жаловалась уборщице. Я прислушалась:

— И отчёт по инвентаризации нужно сдать до завтра, а я не успеваю! Уволюсь к чёрту! Лучше поеду к матери в Новопрядилиху!

— Но Тамара Васильевна, — вздохнула уборщица, подмахивая шваброй пол, — вы же сами знаете, что Аким Романович опять кричать потом будет… Всем достанется. Лучше задержитесь и сделайте всё.

Я дождалась, когда сердобольная уборщица уйдёт, гремя вёдрами, и подошла к дежурной медсестре. Та торопливо что-то писала, низко-низко склонившись над записями.

— Тамара Васильевна, — сказала я.

— Вы почему ещё здесь? — нахмурилась она, поднимая голову от бумаг, — вы же на дневном стационаре, Горшкова. Можете идти домой. А утром, чтобы к семи вернулись.

— Я ЭКГ ещё не сдала, — пожала плечами я, — доктор в поликлинике задерживается, там медосмотр какой-то. Мне сказали подождать.

— Ну так идите в палату и ждите! — строго велела дежурная, — вас вызовут.

— Скучно там, — вздохнула я, — я услышала, что вы отчёт не успеваете. Давайте помогу. Хоть время быстрее пролетит.

— А вы умеете? — сквозь стёкла очков недоверчиво уставилась на меня дежурная сестра.

— Я заместитель директора депо «Монорельс» вообще-то, — напустив важного вида, усмехнулась я, — как думаете, умею?

Тамара Васильевна расцвела облегчённой улыбкой.

С отчётом мы управились примерно за полчаса. Так-то он не сильно большой, но куча цифр, всех этих инвентаризационных номеров, чуть где-то ошибешься, и всё заново перепроверять приходится, аж в глазах рябит. А вдвоём, когда одна диктует, другая пишет, оно и быстро, и почти безошибочно получается. Так что управились мы скоро.

— Чаю хотите? — отложив выполненный отчёт в аккуратную папочку, Тамара Васильевна стала сама любезность.

— А мне разве можно? — спросила я, — мне же ЭКГ ещё…

— А я вам некрепкий сделаю, — отмахнулась та и вытащила из ящика стола начатую упаковку «Три слона».

Пока вода закипала, мы немного поболтали, о погоде, о суровости завотделением, о том, что практиканты совсем распоясались, что в медучилище уже не учат так, как раньше учили, и что оно дальше будет от таких вот «специалистов» — непонятно.

Затем Тамара Васильевна бросила по щепотке чая прямо в стаканы и залила кипятком. Я решила, что момент подходящий:

— А что это за женщина такая среди пациентов? — спросила я.

— Какая женщина? Здесь их много, женщин.

— Очень толстая, больше центнера, наверное, — начала объяснять я, — С таким обрюзгшим лицом. Я, как её увидела — даже испугалась.

— Так это же Борейкина, из пятой палаты, — Тамара Васильевна раскрыла пачку вафель «Артек» и положила на блюдечко. — Да, точно. Вера Борейкина. Угощайтесь, это свежие вафли.

— А что с ней? — я взяла одну вафлю, из вежливости.

— Вялотекущая шизофрения с элементами маниакально-депрессивного психоза в стадии ремиссии, — вздохнула дежурная медсестра, — она уже тут года два у нас обитает, если не ошибаюсь. Постоянный пациент. Вы с ней поосторожнее при встречах. Старайтесь не контактировать по возможности.

— Бедняга, — вздохнула я, размышляя, что делать дальше.

— Да уж, — покачала головой Тамара Васильевна. — Она, когда сюда попала, сначала вполне вменяемая была, мы даже думали, что симулирует.

— Как это?

— Ой. Да здесь многие симулируют, — грустно усмехнулась дежурная, — кто-то, чтобы не посадили, кто-то, чтобы алименты не платить. Тунеядцы, чтобы на работу не ходить. Причины разные у всех. И наша задача выявлять этих симулянтов.

Я потрясённо уставилась на медсестру. Не знала таких вот нюансов.

— Поэтому, когда она сюда только попала, мы сначала на неё тоже подумали, — насыпала сахар в чай Тамара Васильевна и, помешивая ложечкой в стакане, пододвинула сахарницу ко мне. — Берите сахар, Лидия Степановна.

— Нет, спасибо, я не люблю сладкое, — рассеянно поблагодарила я и задала главный вопрос, — а давно у неё ухудшение случилось?

Но ответить на вопрос не дали — вернулся доктор и меня позвали на ЭКГ. Пришлось идти. Но ничего, контакты с медсестрой налажены, я таки рано или поздно узнаю всё.

После процедуры, я вернулась в палату и, дождавшись, когда пациенты уйдут смотреть диафильмы, тихонечко проскользнула обратно на веранду.

Там меня уже нетерпеливо ждала Вера Борейкина. Точнее Лида Горшкова в теле Веры Борейкиной.

— Ты пришла, — тихо выдохнула она с такой непосредственной радостью, что у меня аж защемило сердце.

— Ну я же обещала, — ответила я.

Мы разговорились.

— А почему ты здесь так долго? — спросила я. — ты же вроде вполне нормальная.

— Да я больше симулирую, — вздохнула она, — понимаешь, мне же возвращаться некуда. И я не знаю, кем была эта женщина. Какая она. Какие у неё родители. Может, дети, муж есть. И вот что я в её жизни делать буду? Я не актриса. Понимаешь, мне страшно же! — всхлипнула она, вытирая рукавом замызганного халата слёзы.

Я понимала её прекрасно. Мне тоже было ужасно страшно, когда я попала сюда, в её тело.

— Но я больше не могу так жить, — слёзы опять потекли по её толстым щекам, — они держат меня на уколах и таблетках. Ты посмотри на эту тушу. Меня от них разносит. Я постоянно хочу есть. И мышцы всё время спазмами скрючивает. Больно так, что орать охота.

Я вздохнула. Ну что тут скажешь. Вот уж не повезло — так не повезло.

— Ты же домой сейчас ночевать пойдешь? — вдруг встрепенулась она.

Я кивнула.

— А ты можешь принести мне ирисок? Хоть пару штучек, — она с каким-то по-детски сконфуженным видом просительно улыбнулась, — я страсть как ириски люблю. Особенно «Тузик». Батончики тоже люблю, но они дорогие. Уже тыщу лет не ела. Скоро вкус забуду.

Я пообещала принести ирисок и батончиков, сдерживаясь, чтобы не расплакаться тоже.

Вот же как не повезло ей.

Домой вернулась почти затемно. Всю дорогу размышляла о той несчастной женщине, которая была Лидочкой. Да так заразмышлялась, что чуть остановку свою не пропустила. Пришлось автобус чуть ли не на ходу останавливать.

Водитель поворчал, но остановился, хоть и в неположенном месте.

Хоть бы поскорее уже права получить и за рулём самой ездить.

Я понуро шла по асфальтированной дорожке, на которую густо падали лиловатые тени от тополей и ясеней. Света одинокого уличного фонаря не хватало, чтобы разогнать их все. В вечерних сумерках оглушительно трещали кузнечики. Где-то, в соседнем дворе, заухал филин. С третьего этажа, из раскрытого окна вдруг заголосила Ядвига Поплавская: «…прошу тебя, в час розовыйнапой тихонько мне, как дорог край березовый малиновой за…» и, хрипло закашлявшись, внезапно умолкла на полуслове. Остро пахло свежескошенной травой и ночными пионами. А на душе у меня было так тяжко, так муторно, что я и не заметила, как из тени от кустов сирени отделился силуэт человека.

От неожиданности я вздрогнула и сбилась с шага, чуть не угодив носом в клумбу с пионами. Ещё и лодыжку подвернула.

— Лида, — голосом Будяка понуро сказала тень. — Давай поговорим?

— Твою ж мать! — в сердцах воскликнула я. — Вот зачем так пугать!

— Я же не нарошно, душа моя, — голосом, начисто лишенным любого мало-мальского раскаяния, сообщил Будяк. — Темно тут. Под ноги же смотреть надо.

Я вспыхнула от досады и негодования.

— Давай помогу, — крепкая рука Будяка по-хозяйски подхватила меня под руку.

— Пусти! — возмутилась я. — Руки убери!

— Ну что ты, как пятиклассница, — отеческим тоном попенял мне Будяк. — Я домой провожу тебя. Поговорить нам надо.

— Нам не о чем с тобой говорить, Пётр Иванович! — твёрдо отрезала я, тщетно пытаясь выдернуть руку из захвата. — Всё уже переговорили и порешали. Так что прощайте.

Я таки вырвала руку и развернулась, чтобы уйти, но Будяк удержал, намеренно не отпуская меня.

— Лида, — повторил он настойчиво, — ты можешь и не говорить, хотя я тут тебя больше часа, между прочим, жду. Говорить буду я. А ты просто послушаешь. Молча.

— Я не просила меня ждать!

— Зато Римма Марковна просила! — не повёлся Будяк, — она тебе ужин и завтрак передала. Пирог вон испекла. Ещё тёплый.

— Пётр Иванович, — скрипнула зубами я (настроение и так было в полном раздрае), — я не желаю с тобой разговаривать. И не собираюсь приглашать домой. Если Римма Марковна что-то передала — давай сюда. Так уж и быть, заберу. Но впредь больше так делать не надо!

— Как?

— Не надо с Риммой Марковной разыгрывать эти шахматные комбинации! — вспылила я, окончательно теряя терпение, — пирог он мне среди ночи привёз! Тёпленький! Ты Нинке своей пироги вози теперь! Сюда больше ездить не надо!

— Не кричи, душа моя, люди уже спят, — Будяк привлёк меня к себе, — хотя ревнуешь ты очень мило. Мне нравится…

Мне захотелось влепить ему в глаз. Не знаю, до чего мы бы доругались, как вдруг сверху опять возмутилась Ядвига Поплавская:

—…и камушки у берега качали, и пела нам малиновка тогда, о том, о чём напрасно мы молчали…

— Вот видишь, — многозначительно заметил Будяк, — даже песня со мной согласна. Эх, Лида. Негоже так изгаляться над человеком!

Я зашипела, вырываясь.

— Лида, — вздохнул Будяк и выпустил меня из захвата, так, что я от неожиданности чуть опять не упала, — послушай меня, Лида. Я так и не понял, на что ты так обиделась. Но в любом случае, виноват я. Извини! Я, очевидно, виноват перед тобой во всём. Хотя это ещё как посмотреть. Мы же с тобой не муж и жена. И не жених и невеста. Ты мне ничего не обещала. И я тебе тоже. Но вот так получилось. Глупо. И неправильно. Мне неловко, что ты всё это увидела. Но ты сама тоже виновата. Могла же выйти тихо и сделать вид, что ничего не видела. Без всех этих разоблачений. Мудрые женщины именно так и поступают. И было бы у нас с тобой в дальнейшем всё хорошо.

Я скрипнула зубами от злости, но промолчала.

— Пойми, Лида, я — мужчина. Я — человек. И ничто человеческое мне не чуждо, — продолжал Будяк, а меня аж затрясло от злости, так, что я уже мало что соображала.

И в этот моментна освещённой от фонаря дорожке показался какой-то мужик. Он целенаправленно шел к нам в подъезд. Увидев нас с Будяком, он остановился и начал подслеповато присматриваться.

На меня падал свет из кухонного окна соседки Натальи. Будяк же оставался в тени.

— Горшкова? — вдруг спросил мужик, голос его был напряженным.

— Да, — ответила я удивлённо. — А вы кто?

— Ты что там моей жене наговорила на меня, дрянь такая? — вместо ответа зло рявкнул мужик, — теперь она со мной разводиться хочет!

Глава 2

— Слышь, мурло, я тебе сейчас чайник разобью, если ты в таком тоне ещё хоть слово вякнешь! — рыкнул Будяк и злой мужик моментально сдулся и перестал казаться злым. Скорее донельзя расстроенным и слегка потерянным.

— Да я что, я же ничего… — заблеял он, голос был какой-то дребезжащий, и мне стало противно.

— Что случилось? — спросила я, — какой жене и что я рассказала? Вы вообще кто?

— Смирнов, — глухо ответил мужик и закрыл лицо руками, — Гена Смирнов я. Зойка — это жена моя. Укатила на курорты, нашла себе хахаля и возвращаться не хочет…

— Как же это… — только и смогла выдавить я.

— Позвонила она мне сегодня, — издал мужик то ли всхлип, то ли вздох, и подтянул линялые, вздутые на коленках, треники повыше, — сказала, что разводиться со мной будет. А у нас трое детей, между прочим, и старик-отец лежачий… а она там с хахалем на курортах… Посиротила детей, сучка!

Мужик опять начал заводиться.

Я стояла в шоковом состоянии. И хотя после приключений в психоневралогическом диспансере меня уже ничего не должно было выбить из колеи, но тем не менее этот разговор морально доконал.

— Эй! Как там тебя? Генка? — обозвался Будяк, скривившись. — Ану-ка дыхни!

— Да что… — набычился сразу тот.

— Сюда дыхни, я сказал! — гаркнул Будяк таким командирским тоном, что мужик съежился и подчинился моментально.

— Всё ясно! — поморщившись от выдоха Генки, насмешливо пояснил мне Будяк, — товарищ с утра принял на грудь и додумался позвонить благоверной. А уж она женским чутьём определила степень поддатости супруга и вполне логично предъявила претензию. Было такое?

— Ну я… — замялся Генка и от расстройства чувств, одёрнул мятую клетчатую рубаху, отчего она ещё больше скособочилась.

— Было, — удовлетворённо произнёс Будяк и добавил, — так, Геннадий, сейчас дуй-ка ты домой и хорошенько проспись. И если я тебя возле Лидии Степановны увижу в километровом радиусе — я тебе ноги из жопы повыдираю. Ты меня понял?

— Понял, — угрюмо пробормотал Смирнов.

— А раз понял, то топай домой. И аккуратно давай топай, чтоб в вытрезвитель не замели.

Геннадий ещё что-то порывался доказать, но Будяк его не слушал:

— Бегом, я сказал!

И нерадивого Зоиного мужа сдуло. А мы остались во дворе одни. Тишину летней ночи царапало лишь стрекотание кузнечиков да лёгкий ветерок еле слышно шуршал травой.

— Спасибо, — пробормотала я. — Пойду. Поздно уже.

— Лидия… — хрипло сказал Будяк, при этом больше не делая попыток схватить меня за руки, — Лида…

— Спокойной ночи, Пётр Иванович.

Будяк что-то ещё говорил мне вслед, но тяжелая дверь подъезда захлопнулась и дальше я уже не слышала.

Я поднималась по ступеням, в душе опасаясь, что он сейчас догонит и придётся выдумывать, как от него отвязаться. Медленно-медленно я дошла до своей двери и вставила ключ в замок. Будяк догонять не стал.

С лёгким щелчком дверь открылась.

— Лида! — прозвучало сзади, и я аж подпрыгнула.

— Что? — развернулась я. Но это был не Будяк.

На лестничную площадку выглянул мой сосед, Иван Тимофеевич.

— А я слышу, шум какой-то у подъезда, — приветливо сказал он, — выглянул в окно, смотрю — вы, наконец-то, появились.

— Извините за беспокойство, — ответила я чуть смущённо.

— Да ничего страшного, — беспечно отмахнулся сосед, — иначе я бы вас опять пропустил. Пропадаете все на этих дачах, даже поговорить не с кем.

— О чём, Иван Тимофеевич? — устало спросила я и слегка толкнула дверь. Дверь приоткрылась и мне в руки вдруг выпала аккуратно засунутая в щель записка.

— Да вот три момента нужно с вами обсудить.

— Может, зайдёте? — радушно пригласила я, распахивая двери.

— Нет, это не займёт много времени, — покачал головой Иван Тимофеевич. — Первый момент, он вроде и не самый важный, но его нужно решить. И не тянуть с этим.

— Что за момент? — насторожилась я.

— Передайте, пожалуйста, Норе Георгиевне, когда вернётесь в Малинки, что я наконец-то выписал для неё «Литературную газету», — сообщил Иван Тимофеевич важным голосом. — И она должна уплатить за подписку до конца этой недели.

— Замечательно, — ответила я, не зная, как реагировать (не понятно — это дефицит в эти времена или нормально?). На всякий случай я радостно улыбнулась.

— Второй момент, уже средней важности, — многозначительно сказал сосед, — вас искал Быков. Звонил даже мне в редакцию.

— Что говорил? — нахмурилась я. Встречаться с Олечкиным «опиюсом» категорически не хотелось.

— Хочет встретиться с вами, — с неопределённым видом покачал головой Иван Тимофеевич и я восприняла это как осуждение. — Просил звонить в любое время. У вас же есть его телефон?

— Есть, — кивнула я. Настроение опять упало. Кроме того, записка из двери жгла руки.

— И третий момент, главный, — продолжил сосед, — как вы смотрите на то, чтобы вернуться в нашу газету? По совместительству, естественно.

— Иван Тимофеевич, — аж зависла я, — но вы же прекрасно знаете, что я сейчас работают замом у Ивана Аркадьевича. И работы у меня немеряно.

— Я знаю, Лида, — опять кивнул сосед, — но вы всё же не отказывайтесь вот так сразу, подумайте над моим предложением. Мы будем рады видеть вас в любое время. Можно даже подумать, чтобы расширить рублику и, к примеру, в воскресном номере посвящать этой теме всю пятую страницу. Как вам идея?

Я заверила милейшего соседа, что идея очень хорошая, и, наконец, отвязавшись от него, вошла-таки в квартиру.

И сразу развернула записку.

К моему разочарованию, послание было от моего начальника — Ивана Аркадьевича.

«Лида! — писал он, — Нам нужно срочно поговорить. Сегодня. Знаю, что ты проходишь обследование, но хотя бы позвони мне, в любое время. Карягин». И рядом — накарябанный телефонный номер.

Я взглянула на часы — почти одиннадцать вечера. Поздновато для звонков. Тем более, что телефона в этой квартире нет (надо будет перевести из квартиры Валеева сюда, но я всё никак не сделаю это. Очевидно, надеюсь рано или поздно обменять эту квартиру на побольше). А идти проситься к Ивану Тимофеевичу неудобно уже.

И я решила отложить все разговоры на потом. Никто никуда не денется.

Причём немного подумав, я решила, что с утра таки пойду в диспансер, продолжу обследование (это важно, ведь ездить на автомобиле предстояло мне. И один бог знает, как мне надоело добираться то в пять утра на электричке, то с соседями, то на перекладных. Не хочу больше!). А уж потом буду решать вопросы рабочие. За полдня ничего не случится.

Эх, если б я тогда знала, как ошибаюсь.

Невзирая на усталость и дикое количество стрессов за этот день, я, тем не менее, долго не могла уснуть. Ворочалась на кровати туда-сюда. Что-то не давало мне покоя, какая-то смутная мысль постоянно ускользала от меня, смущая.

Наконец, устав от всего этого, я уселась на кровати, завернувшись в кокон из одеяла, и уставилась в тёмное окно. Если проблема существует, её надо решить, а, чтобы её решить, нужно понять, где и что не так.

И я начала думать и анализировать.

Будяк? С ним как раз всё понятно. Он накосячил. Тупо, топорно накосячил. Даже думать об этом неприятно. Понятно, что он мне ничего не должен, да и я ничего ему не должна. Но наши отношения зашли на тот момент в такую сторону, что по крайней мере рассчитывать на чистоту и уважение я право имею.

Да, видно, что он сожалеет. Но, на мой опытный взгляд, он больше сожалеет, что попался, вот так бездарно засыпался, а не о том, что накосячил и оступился. Он даже не понимает, что причинил мне боль.

Сожалею ли я? Если честно, то есть немного. Я так устала быть одна. Тем более тело у Лидочки молодое, гормоны периодически бурлят, и как бы я не убивала себя изнурительной работой, решением своих и чужих проблем — всё равно порой хочется, чтобы тебя обняли сильные мужские руки. Хотя бы так.

Но ладно. Хватит об этом.

Усилием воли я заставила себя думать дальше.

Что же ещё?

Иван Тимофеевич? Сказать по правде он меня немного удивил этим предложением. С одной стороны, что скрывать от самой себя, вести рубрику в газете мне нравилось. Такая милая творческая работа. Признание читателей тоже очень льстит. Тем более с моими знаниями из двадцать первого века писать все эти заметки было более чем легко.

А с другой стороны — оно мне надо? С этой страницей моей истории нужно тоже покончить. Нужно идти вперёд, а не топтаться на месте.

Тогда Иван Аркадьевич? Даже не смешно. Очередной «сверхважный» отчёт или поручение. Завтра всё выясню. После обеда.

«Опиюс»? Да, слегка напрягает такая его настойчивость. Что ему от меня нужно? Но в ближайшее время бежать выяснять я не горела желанием. Потом как-нибудь само рассосется.

Тогда что?

И тут меня осенило — «настоящая» Лида Скобелева, «запертая» в теле толстухи! Я вспоминала тот наш разговор, пыталась проанализировать, и, незаметно для себя, уснула.

Смущавшую меня мысль я так и не поймала.

А утром я пригналась в диспансер, практически не опоздав. Отказавшись от завтрака (глубокая тарелка с манной кашей комочками, кусок хлеба с маслом и сладкий некрепкий чай), я была отправлена проходить врачей.

Это оказалось долго и утомительно. Меня опять осматривали, измеряли и пытались найти во мне изъяны. Но, к счастью, и эта экзекуция была окончена, и я отправилась обратно в палату, дожидаться обеда. Пока время ещё было я выскочила на веранду в надежде застать там Лиду.

Мне повезло — она сидела за столом, на том же месте. На ней был тот же страшный халат, но общая зачуханность облика стала чуть меньше. Лида сидела и раскачивалась туда-сюда, периодически пуская слюни.

Увидев меня, она встрепенулась, торопливо вытерла слюни рукавом и показала в радостной улыбке пеньки от зубов.

— Привет, — в ответ улыбнулась я, протягивая ей кулёк с ирисками и другими конфетами (всё, что нашла в закромах запасливой Риммы Марковны, я выгребла для этой Лиды) — Держи. Это тебе.

— Ой, спасибочки! — обрадовалась толстуха, схватила кулёк и активно зашуршала фантиками.

— Слушай, Лида, а скажи мне такое…

— Смотри! Тут даже «Красный мак» есть! — восхищённо воскликнула Лида, перебив меня. — И «смородиновая» карамелька! О! Целых четыре!

Мне пришлось подождать, пока детские восторги улягутся. Но я сказала себе, что бедная девушка провела тут слишком много времени и банально соскучилась по конфетам. Нужно будет ей ещё что-то такое принести. Может, ей крем для рук нужен или шампунь.

Когда кулёк практически опустел, я таки задала вопрос:

— Что будем дальше делать?

— А я знаю? — толстуха пожала плечами и развернула ещё одну конфетку.

— Лида, ты же понимаешь, что отдать тебе это тело я физически не могу. Это невозможно. — сказала я, — не знаю, как так получилось, что меня закинуло сюда, а тебя — сюда. Но моей вины в этом нет. Ты понимаешь это?

Толстуха кивнула, как мне показалось, равнодушно. Но я не стала заострять на этом внимание. Она прожила в этой дурке столько времени. Понятно, что оставаться абсолютной нормальной в таких условиях титанически трудно.

— Но тем не менее, я считаю, что жить тебе здесь и дальше — несправедливо. Ты и так здесь столько времени просидела…

— А что я могу сделать? — огорчённо покачала головой Лида, — мне некуда идти.

— Увы, но домой я тебя забрать не могу, — покаялась я, — у меня дома тётя и ребенок.

Известие о ребенке не произвело на настоящую Лиду особого впечатления. И про тётю она не спросила. Интересно, что за уколы ей делают?

— Но зато у меня есть комната в коммуналке, — сообщила я ей. — Она как раз пустует сейчас. Там раньше Римма Марковна жила. И ты могла бы пожить сейчас там.

— В коммуналке? — захлопала глазами Лида.

— Да, там хорошая комната. В переулке Механизаторов. Она свободна. И соседи неплохие. В одной комнате семья живет, в другой — мужчина, инвалид. Он тихий. Ещё две комнаты пустуют. Ты не помнишь разве?

Лида расстроенно покачала головой:

— Я теперь мало что помню. Очень сильные таблетки дают. И уколы.

Мне было жаль её до слёз.

— Но ты не думай, — горячо зашептала она, оглядываясь на вход, не идут ли санитары, — мне бы хоть какое-то время не получать их, и я всё обязательно вспомню! Ты же веришь мне?

— Верю, — вздохнула я и продолжила. — А Валеру Горшкова ты помнишь?

Толстуха отрицательно покачала головой:

— Доктор сказал, что у меня вытеснение плохих воспоминаний.

Я покивала, вспомнив старичка-доктора, который утверждал то же самое.

— Он, кстати, тоже здесь находится.

Толстуха смотрела равнодушно, разглаживая на столе фантики.

— Ты была за ним замужем.

Судя по тому, как вытаращилась на меня Лида, эта новость застала её врасплох.

— Я? Замужем?

— Да. Когда я попала в это тело, ты была замужем за Валерой. Поэтому ты Лида Горшкова.

— Ты что развелась с ним? — спросила вдруг Лида.

— Да.

— Почему?

— А ты его видела? — усмехнулась я, — напыщенный эгоистический павиан. Зачем нам такой муж? Если надо — получше найдём.

Это моё рассуждение привело толстуху в восторг. Она засмеялась и аж в ладоши захлопала:

— Найдём получше!

— Конечно, — убедительно сказала я. Мне так хотелось её приободрить. — Мы тебе найдём самого лучшего мужа.

— Но я… — толстуха неуверенно показала на себя.

— Это не страшно, — постаралась успокоить её я. — Сама же говоришь, что разнесло тебя от уколов и таблеток. А без них ты обратно в форму вернёшься. Это тело тоже было жирноватым. Но ничего, я его переделала, как нравится мне. Ещё не до конца, но уже результат есть. И с тобой также поступим. Через пару месяцев станешь конфеткой.

— Конфеткой… — с улыбкой повторила Лида и сунула последнюю конфету в рот.

Блин, а я и не заметила, что она за двадцать минут умяла почти килограмм конфет, если не больше! Да уж, процесс перевоплощения явно будет труднее, чем мне казалось. Но ничего, я и не такие задачки решала!

— Лида, — сказала я. — А что ты помнишь из своей прошлой жизни?

— Родителей, — неуверенно ответила Лида. — Но смутно. Словно во сне.

— А сестру?

— И сестру помню…

— А жениха?

— Жениха?

— Ну да, Витю. Из-за которого ты первый раз сюда попала, — попыталась объяснить я так, чтобы не травмировать её опять.

— Витюшу помню, — застенчиво улыбнулась Лида.

— Ты его так сильно любила? — спросила я.

— Почему любила? — брови толстухи взметнулись вверх, — я его и сейчас люблю.

И я решила, что Витя обязательно станет мужем бывшей Лиды, а ныне Веры Борейкиной. Во всяком случае я хоть так попытаюсь компенсировать этой бедной девушке её трагедию. Приложу все усилия. Витя должен сполна расплатиться за свой кобеляж между сёстрами. А Лариску мне было не жалко.

На обед я не осталась, решила смотаться в депо «Монорельс», раз Иван Аркадьевич хотел поговорить. Тем более как раз в ту сторону ехал завхоз из нашей больницы и по протекции Тамары Васильевны, с которой я задружилась, меня взяли подвезти.

Уже буквально через двадцать минут я влетела в приёмную. За столом никого не было. Аллочка ушла на обед.

На всякий случай я постучалась в кабинет, вдруг Иван Аркадьевич не ушел или уже вернулся. Но было заперто.

Немного разочарованная я развернулась к выходу из приёмной. Схожу сейчас пообедаю, раз так вышло, а потом вернусь сюда опять.

Я уже выходила из кабинета, как почти в дверях столкнулась с Альбертиком.

— Лидия Степановна? — удивился он, — а вы что здесь делаете?

— Здравствуйте, Альберт Давидович, — изобразила радость от встречи я, — да вот к Ивану Аркадьевичу пришла, а он на обед очевидно ушел.

— Вообще-то Иван Аркадьевич уехал, — улыбнулся Альбертик и его улыбка мне сильно не понравилась.

— В Главуправление? — зачем-то уточнила я.

— Нет. В Москву, — улыбка Альбертика стала ещё более мерзкой, — на переподготовку его отправили. В Высшую партийную школу.

— Надолго? — улыбка невольно сползла с моего лица.

— На полгода, — ещё больше расцвёл Альбертик, — так что исполнять обязанности директора теперь буду я.

Глава 3

— И да, у вас осталось всего полчаса на обеденный перерыв, — Альбертик демонстративно взглянул на часы, — а затем я жду вас у себя с докладом по подготовке плана мероприятий для метрологов на первую декаду.

— Но Альберт Давидович, я после обеда не могу, — растерянно сказала я, — я же прохожу сейчас медосмотр. Меня Иван Аркадьевич на три дня отпустил.

— Иван Аркадьевич теперь в Москве, — опять мерзко улыбнулся Альбертик, — ещё раз повторю, через полчаса я жду вас с докладом. И давайте уже прекращать весь этот балаган. Я не Иван Аркадьевич и терпеть ваши капризы не намерен.

От такого пассажа буром я даже не нашлась, что и сказать.

— Ой, чуть не забыл, — насмешливо окликнул меня Альбертик, когда я развернулась уходить, — те разработки по изменению ГОСТа на спецодежду, о которых на собрании вы так красиво всем пели…

— Что?

— Завтра до конца дня все эти материалы должны быть у меня, — гнусная улыбка Альбертика стала ещё шире, — В полном объеме. С доказательствами и отчетами от экспериментируемых подразделений. Послезавтра у меня доклад в Главке, как раз заодно и представлю. Полагаю, в этом есть рациональное зерно и старшие товарищи «сверху» мои предложения оценят.

— Но это же мои разработки, — я прям почувствовала, как моё лицо вытянулось. — И я сама…

— Товарищ Горшкова, — не дав договорить, отрезал Альбертик, — пора уже оставить эти свои мещанские привычки и мелко-буржуазный карьеризм! Одну ведь общую работу делаем! На благо великой Советской страны!

Весело посвистывая, он вошел в кабинет Ивана Аркадьевича, оставив меня в глубокой задумчивости.

Издевательски хлопнула дверь кабинета. Я вышла из приёмной в коридор и растерянно уставилась в окно. Возле кочегарки рабочие устроили перекур. Они беззаботно смеялись и шутили. Мимо них прошли две девушки в синих спецхалатах. Явно из бригады маляров-штукатуров. Один из рабочих, молодой парень в кепке, что-то весело им крикнул. За двойными стёклами было не слышно. Девушки рассмеялись и хором ответили. Судя по растерянному виду парня, ответили, как надо. Внутренний дворик накрыл развесёлый хохот мужиков.

Я стояла и смотрела на этих людей. Как же у них всё просто и понятно. Есть работа. Есть дом. Есть семья, друзья, товарищи и система взаимоотношений. Они знают, что после школы советское государство предоставит им на выбор — учиться дальше, в ПТУ, техникуме или институте, или пойти сразу работать. Независимо от того, какой путь они выбрали, государство обязательно обеспечит их и работой, и жильём. Их дети будут ходить в детские сады, школы, Дома пионеров. Летом — в пионерские лагеря. Родителям будут предоставляться путёвки в санатории и здравницы. И всё это — бесплатно. Главное — живи в этой системе. Просто живи, работай и радуйся. И всё.

У меня же почему-то так не получалось. Вот и сейчас, только-только вроде всё наладилось, осталось всего пару штрихов (получить права и доучиться в институте) и можно спокойно жить и работать, не заморачиваясь больше ничем глобальным. Но нет же. Теперь появилась новая проблема в лице Альбертика.

Вот чего он ко мне прицепился? Врага во мне, блин, нашёл. Не пойму. Поначалу он же вполне нормально ко мне относился. Еще в те дни, когда я от Горшкова ушла. А затем его словно подменили. В чём причина такой ненависти? Может в том, что Иван Аркадьевич меня приблизил и помог в карьере? Но это же такая мелочь по сравнению с тем, как он тащит за собой Альбертика.

Где же я ему дорогу перешла?

Внезапно внутри меня вспыхнула такая злость, что аж в глазах потемнело, и я сжала кулаки так, что ногти больно впились в ладони.

А вот хрен тебе, Альбертик, а не мои разработки! Крепостное право давно уже отменили! И не тебе менять историю! И, тем более, мою жизнь!

Я грустно улыбнулась этим мыслям и пошла на обед.

В столовой вкусно пахло котлетами и было шумно. Две бригады наладчиков, которые явно припозднились со смены, долго выбирали, что взять. Они о чем-то горячо спорили с дородной поварихой в белом накрахмаленном колпаке, и очередь почти не двигалась. Я терпеливо стояла. Минуты тикали.

Наконец, другая повариха, ещё толще первой, выкатила тележку с раскалёнными противнями, пахнущими жареной рыбой. Мужики оживлённо нагрузили свои подносы и ушли рассаживаться за столики. Я выбрала рассольник по-ленинградски, котлету по-киевски, вишнёвый компот и салат из огурцов. Расплачиваясь в кассе, мельком взглянула на часы. Время обеда истекло, и сейчас я уже минут пять как должна делать доклад Альбертику.

Я неторопливо прошла к свободному столику, выгрузила тарелки и с аппетитом принялась за еду. Покончив с обедом, я развернулась и пошла на автобусную остановку. Пора заканчивать медосмотр.

Ах да, с этой работы я решила уволиться.

Я ехала в полупустом автобусе и смотрела в окно. Там мелькали магазины, тополя, жилые дома, тележки с мороженным, ясени, доски Почёта, киоски «Союзпечати», бочки с «Квасом» и люди. Всё смешалось в один пёстрый калейдоскоп образов. Вспомнилось, как только я попала сюда, в первые дни, мне всё здесь казалось унылым и серым. Теперь я отвыкла от красок моего прошлого мира и уже получаю эстетическое удовольствие от жизни здесь.

Я вздохнула. И мысли вернулись к насущным проблемам.

Значит так, сейчас добью квест с медосмотром. Насколько я поняла, у меня всё нормально, так что нужную справку я получу. Затем нужно сделать три вещи. Даже четыре. Одновременно.

Первая — уволиться с работы, отработать две недели спокойно, в общем, не дать Альбертику меня загнобить.

Вторая — устроиться на новую работу. Вопрос «куда?» даже не стоит. Вчера как раз Иван Тимофеевич предлагал идти в газету совместителем. Думаю, я вполне могу устроиться туда журналистом на постоянной основе. Тем более, образование я получаю филологическое. В крайнем случае — пойду в школу аниматором. То есть пионервожатой, конечно же.

Третья — получить права на вождение автомобиля. После того, как на руках у меня будет эта справка, останется парочка чисто формальных шагов, и я стану водителем!

И четвёртая — решить вопрос с настоящей Лидой. Бросать её я не собираюсь. Но здесь еще нужно изучить вопрос и всё спланировать правильно.

Как раз в этот момент автобус доехал до моей остановки, я вышла, вдохнула наполненный запахами крапивы и пыли воздух и прямиком направилась в психоневрологический диспансер. Легкий ветерок ласково ерошил мои волосы, обдувал лицо, весело щебетали птичка, светило солнышко, а я шла в дурдом и широко улыбалась.

На моё счастье, с остатком медосмотра я управилась довольно-таки быстро и уже через полтора часа выходила из здания, сжимая в руке заветную бумажку. Причём по старой привычке из моего времени выпросила в двух экземплярах. На всякий случай. Там поудивлялись, но дали.

Путь мой лежал обратно, в депо «Монорельс».

Сейчас забегу к товарищу Гашеву, отдам справку и узнаю, когда можно забирать права. Затем зайду в отдел кадров, напишу заявление на увольнение. К Альбертику идти не хочу.

Дожидаясь на остановке моего автобуса, я вспоминала встречу с Лидой. С настоящей Лидой. Увидеться наедине удалось буквально на пару минут.

— Ты, давай-ка, прекращай симулировать, — велела ей я твёрдым голосом. — Когда тебя подготовят к выписке, подойди к Тамаре Васильевне. Знаешь же её?

Лида кивнула, маленькие, заплывшие жиром глазки сверкнули радостью и надеждой.

— Я с ней договорилась. Она мне позвонит, и я за тобой приеду. Заберу тебя.

— Как-то аж боязно, — смущенно поёжилась Лида, плотнее кутаясь в безразмерный больничный халат.

— Понимаю, — вздохнула я. — Столько лет ты провела в этих стенах. Но ничего. Хватит уже. Пора теперь жить полной жизнью. Поживёшь пока в коммуналке на Механизаторов, адаптируешься. Займешься собой. А я как раз подумаю, куда тебя на работу устроить. Есть у меня кое-какие мысли.

— Но я же ничего не умею, — испугалась Лида, — ну, в смысле — не помню я ничего…

— Не страшно, — успокоила я её. — я тебя на какую-то спокойную малоотвественную работу устрою. На первое время. А там посмотрим.

— На какую?

— Ну, можно к нам, в депо «Монорельс», в Ленинскую комнату, газеты рабочим будешь выдавать и карточки заполнять…. Туда всё равно никто не ходит. Или в нашу городскую газету — письма читателей принимать и регистрировать. Но там чуть сложнее. Да мало ли вариантов. Что-нибудь да придумаем! Ты, главное, выписывайся.

Несчастная женщина несмело кивнула, не в силах поверить, что жизнь уже изменилась на сто восемьдесят градусов.

— А когда похудеешь, мы тебя к зубному врачу отправим, сделаем тебе голливудскую улыбку…

— Какую? — не поняла Лида.

— Да это я так, — мысленно ругая себя, исправилась я, — красивую улыбку тебе сделаем.

— Ох, как я хочу золотые зубы, — мечтательно вздохнула Лида.

— Зачем же золотые? — удивилась я, — Это ведь некрасиво. Сейчас уже должны быть технологии, когда протезы делают под естественные.

— Золотые — это красиво! — непреклонным тоном заявила Лида. — Хотя, конечно, дорого. Я всё понимаю.

— Ну, ладно, сделаем золотые, — удивилась я таким странным понятиям о красоте. — А потом, когда ты похудеешь, мы сошьём тебе новый гардероб. В ателье. Есть у меня там одна знакомая.

— Но это дорого, — радостно ахнула Лида.

— Нормально, — отмахнулась я, — просто шить сейчас гардероб нет смысла, раз ты всё равно худеть будешь… сейчас просто купим самые необходимые вещи.

Лида мечтательно кивнула, её мысли витали где-то уже в облаках.

— А потом помогу тебе вернуть Витю. Замуж выйдешь…

— Спасибо тебе! — огромная слоноподобная туша Лиды бросилась мне на шею, чуть не похоронив под своим весом…

Мои воспоминания прервал подъехавший автобус.

Я возвращалась из автошколы, где отдала-таки справку Гашеву. Он обещал, что водительские права я теперь получу быстро, возможно даже и завтра.

Так что шла я прямо окрылённая. И путь мой был в наш отдел кадров. Я шла писать заявление на увольнение. Настроение, невзирая на причину, было приподнятым. Я чуть покопалась в себе и поняла, что мне давно уже хотелось личной свободы. Отработаю вот две недели, как того требует закон, затем месяца полтора просто поживу в Малинках. Буду загорать, купаться в пруду, варить варенья с Риммой Марковной, ходить в лес по грибы. Красота! В сентябре Светка пойдёт в школу, нужно будет всё купить, поэтому мы вернемся в город. А может быть, я с ними поеду, всё куплю, провожу Светку в первый класс, потом они с Риммой Марковной останутся, а я вернусь еще на пару недель в Малинки. Проведу бархатный сезон на даче.

Хотя лучше бы, конечно, поехать на море.

Размышляя как лучше провести выпавшие мне свободные деньки (ведь слишком долго гулять мне система всё равно не даст — тунеядство в СССР, мягко говоря, не поощрялось), я практически нос-к-носу столкнулась с Альбертиком.

Ну вот почему так не везёт! Хотела написать заявление и потом избегать его эти две недели. И вот на тебе!

— Вообще-то я вас искал, Лидия Степановна! — не предвещавшим ничего хорошего тоном сообщил он.

Я пожала плечами.

— Как вы посмели проигнорировать мой приказ⁈

— Какой ещё приказ? — деланно удивилась я.

— Приказ прийти на доклад сразу после обеда! — Альбертик всё больше и больше раздражался.

— Не видела я никакого приказа, — ответила я и попыталась пройти мимо. — Извините, спешу.

— Прекращай ёрничать! — психанул Альбертик, — шутки давно закончились. За то, что ослушалась моего приказа и прогуляла полдня, я же и уволить могу!

— Замечательно, — спокойно сказала я, — прямо такое совпадение! А я как раз иду в отдел кадров писать заявление.

— Какое заявление⁈

— На увольнение.

— Вот и хорошо, — внезапно успокоившись, расцвёл улыбкой Альбертик, — пишите заявление, Лидия Степановна, я с удовольствием подпишу. Хотя, конечно, лучше если я вас по статье уволю. Давно пора было это сделать.

— По статье уже не получится, — деланно-грустно вздохнула я, — раньше надо было, когда я на доклад не пришла. Акт надо было составить по форме и всё такое. А сейчас я уже тут.

— Да. Не сообразил. Тогда сами пишите заявление, — согласился с моими доводами Альбертик и, развернувшись, зашагал в другую сторону по коридору, а я отправилась в отдел кадров.

В нашем отделе кадров, как обычно, царили фикусы, герань и прочая ботаническая ерунда, изображающая тропические джунгли в понимании простого советского служащего, который дальше соседнего колхоза, куда он ездил ещё юным пионером на картошку, никуда и не выезжал. Здесь, как обычно, суетилась куча народа, так что Тоню я не сразу и заметила.

Давно уже с ней не общалась. Да и видела лишь пару раз, мельком. Сейчас, вблизи, я рассмотрела её получше. Тоня сильно сдала, в уголках глаз залегли морщины, как и траурная складка у губ. Она понуро сидела, думая о чём-то своём.

— Привет, Тоня, — улыбнулась я, — как дела у тебя?

— Здравствуйте, Лидия Степановна. Спасибо, всё хорошо, — Тоня невнятно махнула рукой.

— Да ладно тебе, еще по имени-отчеству называть друг друга будем, — проворчала я, — рассказывай лучше, что случилось.

— Ничего не случилось, — упрямо поджала губы Тоня.

— Я же вижу, что не всё хорошо, — прицепилась я.

Внезапно между нами просунулся какой-то юркий юноша, в синем халате и нарукавниках:

— Антонина Михайловна, — звонким голосом сказал он, не обращая внимания на то, что мы разговариваем, — я уже все карточки заполнил, а нужно еще три бланка!

— Так, — решительно сказала я, отодвигая настойчивого юношу подальше, — пошли-ка, Тоня, прогуляемся.

— Куда? — лишенным выражения голосом спросила Тоня.

— Да хоть и ко мне, — ответила я, — чаю попьем, поговорим.

Вздохнув, Тоня нехотя подчинилась.

Мы вышли в пустой в это время коридор. Здесь шум, постоянно царивший в отделе кадров, был значительно тише. Ничто не мешало нам поговорить прямо тут.

— А теперь рассказывай всё, — заявила я строгим голосом.

И Тоня, чуть помявшись, начала рассказывать. Чем дальше она говорила, тем больше меня охватывала злость.

— Ты понимаешь, Лида, он же списывает вполне пригодную технику, — оглядываясь по сторонам, горячо шептала Тоня. — А оно же всё на других числится. После того, как Люся ушла в декрет, это на меня в нагрузку повесили. Сначала всё было нормально, а недавно вот началось. Последние две недели где-то.

Я внимательно слушала.

— Закупили два цветных телевизора для актового зала и Ленинской комнаты, — сделала круглые глаза Тоня, — и в тот же день списали. А я теперь эти акты нигде найти не могу. Представляешь? И телевизоры эти сюда даже не привозили.

Я вспомнила полупустую Ленинскую комнату в двумя шкафами, парой столов-стульев и бюстиком Ленина.

— А Люся как это всё подписывала?

— Ой, ты же знаешь нашу Люсю, — хмыкнула Тоня, — ей бы всё хи-хи да ха-ха, ну и пожрать ещё. Она подмахивала всё, не глядя, лишь бы работы поменьше. Вот он и пользовался.

Я покачала головой.

— А ещё же у нас есть своя база отдыха — целый комплекс в Орехово, — продолжала делиться Тоня. — Ты хоть знаешь о нём?

— Что-то такое вроде слышала, — неуверенно ответила я, — вроде Лактюшкина как-то рассказывала, что они раньше всем отделом туда на выходные ездили. Грибы собирать.

— Да, там заповедные места, лес, очень красиво, — кивнула Тоня и её забавная чёлка смешно подпрыгнула, — и там есть домики, баня, купальня, столовая и даже актовый зал…

— Ты была там?

— Да, в детстве мы туда часто ездили, — усмехнувшись, кивнула Тоня, и с гордостью добавила, — у меня же отец здесь токарем работал… в четвёртой бригаде. Они делали наиболее сложные мелкосерийные детали для локомотивов.

Мимо нас прошел рабочий из пятой бригады. Мы помолчали, пока он не зашел в отдел кадров.

— Так вот, он сегодня подсунул мне подписать акт, что там всё устарело и под снос идёт, — сказала Тоня, как только за рабочим закрылась дверь. — А ведь комиссия там даже не смотрела. И я точно знаю, что там ничего особо и не устарело. А если какая доска и прогнила, так её же заменить можно. А знаешь кто в комиссии?

— Кто?

— Иванов, Герих и Щука, — еле слышно выдохнула Тоня.

— Хм… всё интереснее и интереснее, — покачала я головой, уже догадываясь о ком идёт речь, но всё-таки переспросила. — А он — это кто?

— Ну Альберт Давидович же…

Мы ещё немного поговорили с Тоней, и я вернулась обратно в кабинет. Работать.

В общем, увольняться я передумала. Сначала Альбертика урою.

Глава 4

Вчера весь вечер я мерила шагами пустую квартиру, раздумывая, как именно урою Альбертика. Появились некоторые соображения, но я их всё откидывала как малоэффективные. В результате перебрала все методы борьбы из моего времени с недобросовестными конкурентами, и кое-что таки придумала.

На работу пришла вся собранная, словно кобра перед прыжком, готовая к борьбе с Альбертиком.

Меня встретила тишина и неожиданно безлюдные коридоры.

«Зомби-апокалипсис или НЛО?» — хмыкнула я, и торопливо, почти бегом, прошлась по коридору, заглядывая по пути во все кабинеты.

Пусто. Везде причем.

Вся в недоумении, я ускорила шаг. И в боковом коридоре таки обнаружила живого человека: тётя Валя, уборщица, сосредоточенно намывала шваброй пол, не обращая внимания на исчезновение всего коллектива.

— А где все? — обратилась я к ней.

— Так на собрании, — равнодушно ответила она и ляпнула тряпку в ведро.

— Но еще же целых пять минут до начала работы, — удивилась я.

— Собрание уже час как идёт, — буркнула тётя Валя, склонилась над ведром, выжимая тряпку, и, заметив, что я вознамерилась идти прямо, угрожающе рявкнула, — только по помытому не иди!

Пришлось обходить. С тётей Валей конфликтовать чревато.

Обойдя помытый гектар, я дошла до актового зала и открыла дверь.

Уже вовсю шло собрание. Я незаметно вошла в забитый народом зал. За трибуной выступал докладчик — бригадир первой бригады из десятого цеха, высокий грузный мужчина примерно лет сорока пяти, вечно надутый и недовольный. Фамилия у него была под стать — Рыкун. Я его знала плохо.

Он уже закончил доклад и отвечал на вопросы. За покрытым кумачовой скатертью столом президиума восседали четверо. На моём месте, с левого края, величественно поджав губы, с важным видом сидела Герих. Рядом с Альбертиком, справа, красовалась Щука. С краю стола, на месте секретаря, неожиданно сидела… Тоня. Она торопливо строчила, не поднимая головы от протокола.

Я тихой тенью скользнула в зал и заняла пустующее место с краю, в десятом ряду. Тем не менее Альбертик меня заметил и посмотрел крайне выразительно. Я сделала вид, что не поняла. Рыкун вещал что-то с трибуны, зал тихо гудел, а Альбертик продолжал сверлить взглядом дырку во мне. Эдичка Иванов, который сидел в первом ряду, очевидно поймав взгляд Альбертика, развернулся посмотреть, что там такое, и увидел меня. Лицо его вытянулось. Другие тоже начали оглядываться.

Я сидела с невозмутимым видом, словно меня все эти взгляды не касаются. Думаю, весть о моём увольнении коллектив уже облетела.

Тем временем Рыкун закончил выступление, и на его место поднялся следующий докладчик — Семён Петрович Юрьев, инженер-метролог. Он громко объявил, обращаясь к залу:

— Товарищи! Пришло время обсудить очень важный вопрос! Правильно ли мы считаем рабочий коллектив бригадой, когда у него даже единого наряда нету? Правомерно ли это?

Шум в зале, который был обычным фоном на всех собраниях, понемногу стих, народ заинтересованно тянул шеи, и Юрьев воодушевлённо продолжил:

— И это, я не говорю об общем хозяйственном расчёте!

После этих слов зал накрыла такая тишина, что было слышно, как скрипит ручка у Тони, которой она торопливо записывала всё в протокол.

Я скосила взгляд. Сидящие рядом мужики-бригадиры молча переглядывались.

— Мы собрались, чтобы обсудить проблемы повышения роли трудового коллектива в управлении работой депо «Монорельс», — подал голос Альбертик, — поэтому в первую очередь мы должны сосредоточиться на обсуждении личной ответственности каждого из вас… то есть из нас… за работу нашего предприятия! Давайте придерживаться повестки, товарищи!

Юрьев сконфузился и встревоженно взглянул на зал в поисках поддержки.

Неожиданно ему на помощь пришел Иваныч.

— А я считаю, Петрович дело говорит! — воскликнул он, подхватываясь с места. — Сами прикиньте, сколько у нас настоящих бригад с крепким костяком?

— Пятнадцать!

— Восемь!

— Десять!

— Пять! — донеслись выкрики с зала.

— А я считаю, что и двенадцать еле-еле наберется, — ответил в зал Иваныч. — Мы же женщин из малярной бригады и штукатуров тоже считаем.

— Правильно! — подала голос какая-то женщина с задних рядов.

— И вот, товарищи, отсюда вопрос — а как же остальные? — Юрьев опять перетянул внимание на себя, — Если посмотришь — вот она, бригада! А если глянуть глубже — то каждый в ней отвечает только за себя!

Герих и Щука переглянулись и Герих, поджав губы ещё сильнее, что-то записала в блокнот, при этом она недовольно бросила на Юрьева недвусмысленный взгляд.

Щука покраснела, Альбертик же сидел с непроницаемым лицом.

— А если кто-то заболел⁈ — опять выкрикнула та же женщина.

— А если брак погнал⁈

— Дык за это мастер отвечает!

— Пусть голова у начальника цеха болит! — хохотнул какой-то парень. На него зашикали.

— Вот видите? — развёл руками Юрьев.

— Бригада придёт на помощь, только если бригадир велит! — опять выкрикнула с места та женщина, и все засмеялись. Я не стала поворачивать голову.

Альбертик опять встретился со мной взглядом. Я смотрела прямо, не мигая. Он первый отвёл взгляд и принялся что-то быстро писать в блокноте. Затем выдрал оттуда листок и сложил его в несколько раз.

В это время страсти в зале продолжали накаляться.

— Поэтому я и предлагаю! — повысил голос Юрьев, и я перевела взгляд на него, — давайте поставим дело так: если есть бригада — то вся ответственность на ней. И за прогулы, и за брак, и за недостачу! А не справляется с задачей — значит нет и бригады! С неё и спрашивать! И если наказывать — то всю бригаду сразу!

В зале зашумели, заспорили.

Я поворачивала голову то туда, то сюда на спорящих рабочих, и вдруг Наумов, который сидел впереди меня, обернулся и сунул мне в руки листочек. Записка.

Я удивлённо воззрилась на него.

— Это вам, Лидия Степановна, — одними губами прошептал он и отвернулся.

Я опустила взгляд на листочек — это был тот, что писал Альбертик. Я подняла глаза на него. Альбертик сидел и смотрел на меня. Увидев, что я смотрю, кивнул, указав глазами на листочек.

Я вздохнула и развернула бумажку. Там была всего одна строчка:

«Я не видел ваше заявление об увольнении».

Я написала ответ:

«Я передумала». И передала записку обратно.

Тут как раз с места подпрыгнула Герих:

— Товарищи! Да что ж это такое! — заверещала она, я на секунду отвлеклась на неё и не увидела выражение лица Альбертика, который уже прочитал мой ответ и опять сидел с каменным лицом.

— Разве же наше депо «Монорельс» не выполняет плана⁈ Хоть когда-нибудь такое было⁈ И это — полностью заслуга бригад! Поэтому я предлагаю…

Что предлагает Герих я не расслышала, так как шум поднялся такой, что ох.

Когда народ подустал спорить, Альбертик внезапно постучал логарифмической линейкой по графину с водой. Зал притих.

— Товарищи! — сказал Альбертик. — Вы поднимаете сейчас крайне важные вопросы. Мы все руководствуемся недавним постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы». Это наша «путеводная звезда». Курс Партии — на повышение эффективности нашей работы. По расчетам наших экономистов, нам необходимо повысить производительность труда не менее чем на 37 процентов. За счет чего же?

Он вперил взгляд в зал и обвел глазами присутствующих. Все молчали.

— У нас есть два варианта. Принять новый хозрасчётный метод или повысить нормы выработки для бригад. Для того, чтобы правильно найти выход, нужно попробовать и так, и так. Поэтому я предлагаю обе эти формы организации труда внедрить в производство нашего депо. А ответственным за нововведения будет Лидия Степановна Горшкова. Она — известный рационализатор, постоянно поражает нас новыми идеями. Вот пусть и поработает на увеличение производительности. С неё и спрос.

Он позволил себе бросить насмешливый взгляд на меня. Буквально полсекунды — но я поняла, что отныне жизнь моя тут будет адским адом.

Собрание закончилось, и я поспешила выйти одной из первых. Не хотелось с Альбертиком сейчас объясняться.

Настроение было злое. Вот что-то сильно мне во всём этом не нравилось. Что-то меня напрягало. И интуиция подсказывала, что дело пахнет керосином. Только не могла понять, в чём именно. Я уже пожалела, что решила остаться, чтобы наказать Альбертика. Тоже мне — Граф Монте-Кристо нашлась. Блин, надо было увольняться и жить себе спокойной жизнью. Но нет, меня же заело, и я решила повоевать с Альбертиком. А теперь вопрос — зачем оно мне? Ну, предположим, одержу я над ним победу. И что мне это даст? Моральное удовлетворение? Ой, сомневаюсь. Так что?

Я шла по коридору и ругала себя, пока не услышала, как сзади окликнули:

— Лидия Степановна!

Я обернулась — ко мне спешил Гашев, мастер-наставник по вождению автомобиля.

— Иван Михайлович! — улыбнулась я, — рада вас видеть!

— Лидия Степановна! — вернул улыбку Гашев, — После обеда я занесу вам права.

От этих слов я чуть не завизжала от восторга.

Мы ещё немного поболтали и разошлись по своим делам. Я опять вернулась к мыслям об Альбертике и грядущем наказании ему.

Так зачем мне всё это?

Я вдруг встала как вкопанная. Я поняла, зачем. Тут ведь даже не в Альбертике дело. Я сама хочу возглавить депо «Монорельс»!

Вот оно что!

Сама! Возглавить!

А раз так — значит возглавлю.

Я хихикнула. Настроение резко улучшилось.

— Я смотрю, вам весело, Лидия Степановна? — раздался за спиной голов Альбертика (вспомни чёрта, так он тут как тут!).

— Это запрещено? — с наивным видом поинтересовалась я.

— Что? — не понял Альбертик.

— Радоваться, улыбаться, быть в хорошем настроении… — подсказала ему я.

— Хорошо смеётся тот, кто смеется последний, — процитировал народную мудрость Альбертик.

Я промолчала.

— Вы задание как выполнять собираетесь? — задал главный вопрос Альбертик.

— Элементарно, — пожала плечами я, — В выбранных бригадах прослежу, чтобы рабочие честно распределили между собой на отчётный период работу, потом посчитаю коэффициент трудового участия каждого на основе личного дневного задания и, соответственно, какой у кого получится заработок.

— Понятно… — невнятно пробормотал Альбертик, — идите, работайте… пока работайте.

И я пошла работать.

А после работы я, не заходя даже домой поужинать и переодеться, отправилась на квартиру Валеева. Давно я уже там не была. Гараж с машиной был прямо во дворе и меня аж распирало желание сесть за руль.

Спасибо Гашеву, он быстро принёс права, поздравил, правда намекнул, что следует обмыть, но я сделала вид что не поняла. И он ретировался.

И вот, наконец, я открыла гараж и села за руль.

Моя ж ты прелесть… мммм….

В Малинки я зарулила на небесно-голубом автомобиле Валеева. Да, там ещё с документами нужно было до конца разбираться, но права были со мной, а ГАИ на просёлочной дороге редко бывают. Народ ездит не пристёгнутый.

Затормозив у двора, я вышла из машины. Пели птички, шумел лёгкий ветерок в кронах берёзок-осинок, пахло нагретыми за день травами и насыщенным духом от чернозёма. В общем, милая пасторальная красота русской природы.

На звуки автомобиля вышла Римма Марковна:

— Лида приехала! На машине! — обрадованно всплеснула руками она, — а я-то думаю, кто это к нам приехал!

— Как вы тут без меня эти дни, Римма Марковна? Где Света?

— Всё хорошо, я вот варенье из слив варю, — затараторила Римма Марковна, старательно отводя взгляд.

— Так, Римма Марковна, признавайтесь, что натворили? — подозрительно спросила я, — со Светой всё в порядке? Где она?

— У Роговых, с Галей играют, — ответила Римма Марковна.

— Хорошо. А натворили что? И кто? Вы? Она? Вместе?

— Да тут… — замялась она.

— Я жду.

— Светочка пенальти училась подавать… — пробормотала Римма Марковна.

— И? — подбодрила её я.

— Окно она разбила, — вздохнула соседка. — Все стёкла вдребезги.

— И это всё? — что-то явно не складывалось. Ну не будет Римма Марковна из-за стекла так паниковать.

— Ну…

— Что ну?

— Стёкла надо было ставить в окна, — опять вздохнула она и отвела взгляд.

— Дальше что? — меня уже эта ситуация начала выбешивать.

— Я пожаловалась и Пётр Иванович…

— Ах вон оно что! — наконец поняла я и задала вопрос, — А что Пётр Иванович?

— Он застеклил окно! — радостно сообщила Римма Марковна.

— Замечательно, — кивнула я. — Но я так понимаю, это ещё не всё, да?

— Ну… — Римма Марковна опять отвела взгляд.

— Я жду, — напомнила я.

— В общем, Пётр Иванович пока поживёт у нас, — выдохнула Римма Марковна и обличительно посмотрела на меня, — ему сейчас жить негде!

Я аж зависла от неожиданности:

— В смысле у нас?

— Агриппину Ивановну сын забирает в город, и продает дом, — сообщила Римма Марковна, — поэтому Петру Ивановичу негде жить.

— У него есть квартира в городе, — подсказала я.

— Ну, туда же добираться надо. А электричка в пять утра ходит, тяжело же.

Меня аж покоробила эта наглость, то есть мне в пять утра не тяжело добираться, а ему — тяжело.

Я посмотрела в хитроватые глаза Риммы Марковны и сказала:

— Мне надоели ваши интриги Римма Марковна. Я возвращаюсь в город. Когда Пётр Иванович уберется из моего дома вон — позвоните и я приеду.

Я развернулась и пошла обратно к машине.

— Но Лида! — растерянно воскликнула Римма Марковна.

Я не стала оборачиваться.

На Ворошилова я приехала через минут двадцать пять. Какая же красота — своя машина!

Припарковавшись сбоку от подъезда, чтобы не мешать соседям, я пошла домой. Квартира встретила меня оглушительной тишиной. Еды почти не было, ведь я думала поужинать в Малинках. За продуктами идти было лень. Поэтому я решила принять ванну и пораньше лечь спать.

Включив колонку, я вытащила с нижнего ящика антресоли коробку с остатками мыла, которое я раньше варила в надежде подзаработать. Эта идея не принесла никакого ощутимого дохода, правда иногда я использовала красочное мыло для презентов нужным людям.

И вот сейчас я высыпала всё мыло на кровать и выбирала — ромашковое, овсяное или шоколадное? А может быть крапивное? Сделать непростой выбор помешал звонок в дверь.

Недоумевая, кто бы это мог звонить так поздно, я пошла открывать дверь.

На пороге стоял Иван Тимофеевич, сосед.

— Добрый вечер, Лидия Степановна, — поздоровался он, — вас к телефону. Междугородка.

Я вздрогнула.

Когда шла к соседу, первая мысль была, что это Иван Аркадьевич. Брала трубку с затаённой надеждой, что вот сейчас я ему всё про Альбертика расскажу, нажалуюсь и он разберется и всё будет хорошо. И мне не надо будет прилагать лишних усилий.

Но это оказалась Зоя Смирнова. Звонила из крымского курорта и тон голоса был радостно-приподнятый:

— Лидочка! Лидуся! Ты представляешь⁈ Здесь такая красота! Горы, море! А какой здесь воздух! Его же пить и пить хочется! И лаванда! Здесь растёт лаванда! И кипарисы…!

— Зоя, — перебила поток радости я, — ты мне звонишь так поздно, на ночь глядя, чтобы сообщить, что в Алуште растут кипарисы и есть горы?

— Ой, Лидочка! — засмеялась в трубку Зоя, — ты всё такая же сердитая. А жизнь ведь прекрасна!

— Зоя, — догадалась я, — ты там загуляла что ли?

— Ну почему ты сразу всё опошляешь⁈ — возмутилась Зоя, но сразу же засмеялась, — Лида! Ты представляешь⁈ Я встретила здесь любовь! Это так чудесно! Любить и быть любимой! Это такое счастье!

— Зоя, — попыталась вернуть подругу на землю я, — ты там гуляй, сколько угодно, никто ж тебе ничего не говорит. Но зачем ты мужу это рассказала? Ты в своём уме⁈

— Потому что я не собираюсь возвращаться! — защебетала Зоя. — Виталик из Сургута. И мы уедем с ним в Сургут.

Я мысленно застонала. Вот дура, простигосподи! Но вслух сказала:

— Зоя! А как же дети? Как работа?

— Вот поэтому я тебе и звоню!

Глава 5

— Так, Зоя, — тон моего голоса потяжелел, — а от меня ты чего хочешь?

— Лидочка! Лидусенька! — промурлыкала Зоя просительно, — будь другом, ты же у меня одна единственная, самая-самая лучшая подружечка…

— Зоя! — повторила я более настойчиво. — Говори!

— Помоги мне… — пролепетала Зоя.

— Больше двух червонцев не могу! — отчеканила я непреклонным тоном.

— Каких червонцев?

— До получки.

— Да нет же! Мне не деньги нужны… — сделала паузу Зоя, ожидая, что я сейчас должна задать вопрос «а чем же тогда тебе помочь?».

Но я промолчала.

— Лида! — опять завела старую пластинку Зоя, — помоги мне-е-е-е…

— Чем помочь, — таки не выдержала я, — говори быстрее, время позднее, соседи спать уже давно хотят.

— Ты можешь забрать моих Пашку и Лёшку, когда они с лагеря приедут, и отвезти их в Лопуховку, к моей маме?

— Зоя, ты с ума сошла? — аж поразилась я, — как это я, совершенно посторонний человек, могу увезти куда-то чужих детей? Это же подсудное дело!

— Ну, скажешь, что я тебя уполномочила, — после секундной паузы выдала очередной «перл» Зоя.

— А сама почему не приедешь? — не поняла я её выкрутасов.

— Да не хочу я козла этого вечно пьяного видеть, — фыркнула с той стороны в трубку Зоя, — как вспомню его опухшую морду — так тошно мне.

— Зоя, ты совсем там от любви с ума сошла? — рассердилась я, — сама приезжай и с мужем своим разбирайся. И детей вози куда хочешь. Но сама. Меня в это втягивать не надо!

— Лида, но он же меня прибьет, — заныла Зоя.

— А меня, значит, не прибьет? — поразилась я такой то ли наивности, то ли наглости подруги. — Или меня не жалко? Он уже и так ко мне вчера на разборки приходил. Пьяный, между прочим.

— Лида, я не знаю, что делать, — разрыдалась в трубку Зоя.

— А маму почему не попросишь, чтобы она съездила и сама их забрала, если всё уж так серьёзно?

— Так мама старенькая, — расстроенным голосом протянула Зоя и опять заныла, — Лида, ну вот что мне делать?

— Как что делать? — удивилась я, — возвращаться домой. Решать вопрос с мужем. Разводиться, в конце концов. Решать вопрос с детьми. А потом уже думать о новой семье. Я это так понимаю.

— Но Виталик ещё не готов, чтобы мои обормоты жили с нами, — вздохнула Зоя печальным голосом. — Он хочет, чтобы мы пожили немного для себя, привыкли друг к другу…

— А детей, значит — к старенькой бабушке на село сбагрить? — вконец рассердилась я. — Так ты лучше в детдом тогда их сдай, чего уж мелочиться. Там хоть будет вероятность, что какая-то сердобольная бездетная пара усыновит их…

— Лида! Тебе бы шуточки шутить, а у меня, между прочим, жизнь рушится, едва наладившись! — психанула Зоя, — могла бы и поддержать. Не думала, что ты эгоистка такая окажешься…

— Какая есть, — нелюбезно ответила я и добавила, — в общем так, Зоя. Приезжай сама, или со своим Виталиком сюда. Разбирайся с мужем. Решай вопрос с детьми и старенькой матерью. А потом можешь уматывать хоть в Сургут, хоть в Гондурас!

— Ты за меня, я вижу, совсем не рада! — запричитала Зоя, — никогда не думала, что ты такая завистливая, Лида…

Она ещё что-то молола в трубку, но я уже не слушала. Трубка отправилась на рычаг, прервав Зоин монолог в кульминации.

Торопливо извинившись перед изнывающими от любопытства соседями, я вернулась домой. По дороге я размышляла над превратностями судьбы. Вот кто бы подумал, что такое может быть. Ещё совсем недавно я сама отдыхала с Жоркой на средиземноморских курортах, втайне изменяя мужу. Но при этом я не бросала ни детей, ни его. Я не знаю, правильно ли я поступала, но бросить их я даже не помышляла.

Нет, я отнюдь не считаю, что Зоя должна жить с этим пьяным дураком, и дышать его перегаром, но и вот так решать свои проблемы одним махом, второпях, через других людей — тоже не следует.

Новый рабочий день начался поучительно.

Нет, сначала всё было хорошо. И даже отлично. Я подкатила к депо «Монорельс» на автомобиле. Вышла из машины, ловя восхищённые, завистливые и восхищённо-завистливые взгляды на себе. Да, понимаю, «наши люди в булочную на такси не ездят», и народ прекрасно знал, что живу я в семи минутах ходьбы от работы, если напрямик через пустырь. Но, во-первых, с утра изрядно похолодало, небо затянуло свинцовой хмарью, вдобавок по радио обещали полдня моросящий дождь. А зачем мокнуть под холодной моросью, если я могу с комфортом на машине? Во-вторых, я хотела по-быстрому сгонять к «опиюсу» Быкову (если успею). Его настойчивость уже начинала беспокоить. Ну, а в-третьих, водителем в этой жизни я была всего второй день и просто наслаждалась возможностью лишний раз покататься.

В таком вот приподнято-радужном настроении я вошла в вестибюль, с легкой улыбкой на губах прошла по коридорам конторы, свернула во внутренний дворик и, уже, широко улыбаясь собственным мыслям, спустилась в полуподвальчик.

И тут моя улыбка резко увяла.

Потому что в собственный кабинет меня не пустили. Там уже восседала Герих, а мои вещи оказались выброшены в коридор. Точнее, как попало свалены в кучи у противоположной стены. Даже фикус и то не пожалели, и он завалился набок, комья земли рассыпались вокруг измятых листьев.

— А что вы здесь делаете? — я вошла в свой (или уже бывший свой?) кабинет и обратилась к Герих, которая сидела за моим столом и что-то писала.

— Вы что, не видите — я работаю! — вызывающе вскинулась Герих. — Извольте выйти вон. Вас не приглашали… в мой кабинет!

— Вы точно ничего не перепутали? — удивилась я и всё еще стараясь быть толерантной.

— Нет, Лидия Степановна, — ощерила в улыбке неряшливо испачканные в помаде губы Герих, — теперь это мой кабинет.

— Может быть, скорую вызвать? — сочувственным тоном спросила я, — вчера жара такая стояла, скорее всего вам в темечко напекло…

— Вот хамить мне не надо, Горшкова! — фыркнула Герих. — Мне этот кабинет Альберт Давидович отдал!

— Покажите приказ, — потребовала я.

— Какой еще приказ?

— О том, что вас назначили на моё место.

— Меня не назначили… пока ещё не назначили, — хмыкнула Герих, — но кабинет Альберт Давидович отдал мне.

— Меня об этом не уведомили, — пожала я плечами и подошла к коммутатору, — сейчас вызову понятых, милицию, составим акт взлома с целью хищения особо важных документов и личных денег.

— Каких еще денег? — взвизгнула Генрих.

— У меня здесь сумма была… большая… отложенная на покупку телевизора, — мерзко улыбнулась я. — Я сейчас живу в деревне, моя квартира пустует. Поэтому, чтобы воры не украли, храню все деньги здесь.

— Но вы же сейчас врёте, — прошипела Герих, — никакой суммы у вас не было.

— Милиция разберётся, — пожала плечами я. — Факт взлома налицо. Мои вещи, в том числе и личные, разбросаны по коридору. То есть то, что осталось от моих личных вещей. Деньги там тоже были.

Герих выпучила глаза.

А я не удержалась, процитировала:

— И куртка замшевая. Две штуки.

— Ваши вещи никто не трогал! — сорвалась на визг Герих.

Но я дальше слушать не стала, уже нажимая на кнопку вызова.

Буквально через десять минут кабинет был битком набит народом. Женщины из отдела кадров и Егоров что-то там записывали, составляя акт. Герих изображала умирающего лебедя, хватаясь то за сердце, то за голову, то трубно сморкаясь красным распухшим носом в огромный клетчатый носовой платок. Лактюшкина капала в стакан с водой валерьянку, демонстративно громко отсчитывая капли. Рядом крутились Базелюк и Акимовна из бухгалтерии. И все жалели бедную Тамару Викторовну, которую злая я довела до нервного срыва и практически до инфаркта.

— Лидия Степановна, а может не надо милицию? — очередной раз задала вопрос Лактюшкина. — Все свои, разберёмся. Зачем сор из избы выносить.

— Надо, Феодосия Васильевна, надо! — бодро ответила в который раз я, морщась от вонючего запаха валерьянки, который заполнил весь кабинет. — Сегодня Тамара Викторовна взломала чужой кабинет и похитила секретные документы и личные деньги, а завтра так и Родину продаст!

Герих охнула и приложила платок к покрасневшим глазам.

— Ну зачем вы так, Лидия Степановна, — упрекнула меня Лактюшкина, передавая вонючий стакан Герих, — вам тут шуточки шутить, а у бедной Тамары Викторовны сердечный приступ.

— Ты милицию вызвала? — игнорируя слова Лактюшкиной, спросила я Людмилу, когда та появилась в кабинете.

— Я хотела, но там вышел Альберт Давидович и сказал, что не надо вызывать, — промямлила краснеющая Людмила, — он сейчас, сказал, что сам подойдёт.

— Надо было-таки вызвать, — безжалостно отчеканила я, искоса взглянув на воспрявшую духом Герих, и мстительно добавила, — преступник должен сидеть в тюрьме.

Герих злобно зыркнула на меня, но ничего не сказала.

— Помогай пока коллегам акт составлять, — велела я Людмиле, — особо прошу обратить внимание на пропавшие поточные документы.

— Я не брала никакие документы! — завизжала Герих, трясущимися руками расплёскивая вонючую валерьянку из стакана.

— Разберемся, не волнуйтесь, Тамара Викторовна, — отрезала я и переключилась на работу комиссии.

— Кто это тут шумит? — послышался из коридора наигранно бодрый голос Альбертика и он вошел в кабинет.

— А что это у вас за собрание, товарищи? — попытался пошутить он.

— Как видите, взломали мой кабинет, похитили важные документы, — ответила я, махнув рукой на кавардак в коридоре. — Людмила сказала, что вы запретили вызывать милицию?

— Это внутреннее происшествие. Сами разберёмся, — отмахнулся Альбертик. — Не надо делать из мухи слона, товарищ Горшкова. Ничего ужасного не произошло.

— А то, что кроме рабочих документов похищены мои личные вещи и отложенные на покупку телевизора деньги, — это тоже внутреннее дело? — спросила я. — Мне их вернут? Компенсируют?

— Я не брала никаких денег! — заорала Герих, срываясь на ультразвук.

— Зная вас, Лидия Степановна, я склонен считать, что вы сейчас сильно преувеличиваете, — недовольно прищурился Альбертик. — Это досадное недоразумение с кабинетом мы сейчас решим, и все дружненько разойдутся по своим рабочим местам работать.

— А где моё рабочее место? — спросила я подчёркнуто наивным голосом.

— У вас же есть кабинет, — ответил Альбертик раздражённым тоном, — вот и работайте.

— А я? — прохрипела Герих, — Как же я? Вы же вчера сказали…

— Вы меня не так поняли, Тамара Викторовна, — лицо Альбертика пошло красными пятнами, глаза забегали, — это был разговор, так сказать, на перспективу…

— Но вы же сами…

— Тамара Викторовна, — слишком резко перебил её Альбертик, — поговорим об этом позже. А сейчас соберите свои вещи и возвращайтесь работать на своё рабочее место. А вы, Лидия Степановна, наведите здесь порядок и тоже начинайте работать. И да. Я таки жду отчет метрологов.

— Альберт Давидович, — зло ухмыльнулась я, — боюсь, что сейчас не только отчёт метрологов, но и любой другой документ найти будет невозможно. Сами посмотрите, у меня все документы были каталогизированы, хранились каждый на своем месте, а сейчас в этой куче как я что найду?

— Ну вы уж постарайтесь, Лидия Степановна, — нахмурился Альбертик, — это в ваших же интересах.

— Увы, при всём желании, я — не волшебница, так что обещать не могу, — деланно вздохнула я. — Кроме того, Альберт Давидович, у меня к вам тоже есть вопрос.

Альбертик аж вздрогнул.

— Во-первых, где приказ о том, что именно я должна курировать проект по переходу трудовых коллективов и бригад на хозрасчётный метод?

— Есть же решение трудового коллектива, — сердито ответил Альбертик, смерив меня непонятным взглядом.

— Решение — это не приказ, — парировала я, — нужно оформить всё надлежащим образом.

— Зачем приказ? — начал сердиться Альбертик. — Вы, Лидия Степановна, эти свои бюрократические замашки бросайте уже! У нас рабочее предприятие и никто вас здесь обслуживать не намерен!

— Альберт Давидович, — улыбнулась я, — не надо сваливать всё в одну кучу. Решение коллектива — это рекомендация к действию на общественных началах. А руководство подразделениями на основании приказа — это уже легитимная деятельность. И в данном случае приказ подтверждает увеличение спектра моих обязанностей, а соответственно и материальное вознаграждение. Сверхурочная работа должна соответственно оплачиваться.

Альбертик неопределённо хмыкнул и ретировался. Следом за ним потянулись остальные. Минуты через три я осталась в опустевшем кабинете одна. Это если не считать полуживого фикуса. Даже Людмила свинтила.

Мда. Позиционно я эту битву выиграла. Я ухмыльнулась.

Ведь что получилось, рассерженный на меня Альбертик в кругу единомышленников вчера после собрания поразорялся насчёт меня. Я уверена, что и о моём увольнении неоднократно упомянул. Ещё и приплёл что-нибудь эдакое. А дура Герих, которой он в пылу эмоций наобещал мой кабинет, не нашла ничего лучше, как поторопиться захватить его, не дожидаясь, когда меня окончательно уволят и подтянутся другие желающие. Обычно, на многих предприятиях и даже в школах, это прокатывало. Но не в этот раз.

Тем более, я максимально раздула ситуацию.

Поэтому Альбертик сдал назад. Временно, конечно же. Я не обольщалась, что за сегодняшний свой позор он ещё отдаст. И отдаст очень и очень больно.

Хотя Герих ему хорошую свинью подложила, ведь теперь я могу легитимно саботировать написание разных отчётов и прочей поточной документации, примерно с неделю-полторы, пока не разгребусь с картотекой и документами. А спешить я принципиально не буду.

Кроме того, мне нужно что-то думать о собственной защите. Альбертик вербует сторонников внутри предприятия, значит, мне нужно найти сторонников, а лучше покровителей, повыше. И начну я, пожалуй, с визита к «опиюсу». Не знаю, будет ли из этого какой-то толк, или же этот визит вылезет мне боком, но разведать обстановку не помешает. У Быкова хорошие связи. Уж получше, чем у Альбертика, который почти всё время был на подтанцовке у Ивана Аркадьевича и только сейчас начал показывать себя во всей красе.

А ещё есть у меня одна идея. Только надо обдумать, как её реализовать так, чтобы выставить Альбертика дураком.

От обдумывания этой мысли меня отвлекло возвращение Людмилы, которая, оказывается, бегала в магазин, прикупила чаю с конфетами, чтобы немного порадовать меня.

Милая девочка.

Вот все бы так.

К «опиюсу» я опять не попала — долго возилась с документами. Это только кажется, что всё быстро. А попробуй рассортировать хотя бы по основным кучам. Герих же сваливала всё в один ворох. Там многие папки рассыпались, страницы перепутались.

Ну да ладно, потихоньку разберусь.

Хотя по сути Альбертик таким вот образом меня прощупывает. Ищет, где та грань, дёрнув за которую, я сорвусь. Так что да, я не обольщалась, что это только начало.

А дома меня ожидал сюрприз.

Ещё на подходе к квартире, мой нос уловил витавшие обалденные ароматы жаренной рыбы и сдобных пышек. Явно Римма Марковна вернулась.

Хмыкнув, я вошла.

— Мама пришла! — ко мне радостным метеором метнулась Светка и обхватила руками.

— Привет, зайчонок! — обняла я её в ответ, — а ты откуда тут взялась? Ты же в Малинках сейчас должна быть.

— А мы с бабой Риммой приехали, — важно заявила Светка. — Галин папа привёз.

— Здравствуй, Лида, — из кухни выглянула Римма Марковна, вытирая испачканные мукой руки. — Мой руки и проходи на кухню, я дожарю последнюю сковородку и можно ужинать.

Долго просить меня не надо было, тем более толком пообедать сегодня, в связи с последними событиями, я не успела.

Переодевшись, я вошла на кухню.

Римма Марковна как раз заканчивала готовку.

— А что это вы вдруг вернулись? — спросила я, моя руки под краном.

— Да вот Светочке нужно в музыкальную школу нотные тетради купить, — начала объяснять Римма Марковна, и принялась с удвоенной энергией посыпать плюшки сахаром.

— А разве нельзя было купить потом, когда к школе её готовить будем? — удивилась я, — тогда же школьная ярмарка будет, как раз заодно всё и купили бы.

— Ну да, ты права, Лида, — вздохнула Римма Марковна, разворачиваясь ко мне и вытирая руки фартуком. — Поговорить нам с тобой надо. Серьёзно.

— О чём?

— О Петре Ивановиче, — ответила она.

Глава 6

— Римма Марковна, — нахмурилась я, — вы опять начинаете лезть туда, куда вас не просят.

Римма Марковна покраснела и уже набрала воздуху, собираясь достойно ответить, но я её невежливо перебила:

— Значит так, объясняю в первый и последний раз. С этим человеком у меня не может быть никаких личных отношений. Зарубите себе на носу. Причина простая — он мне изменил с другой женщиной, причём я это увидела. Говорю это вам не для того, чтобы вы бегали и распространялись среди соседей. Или выясняли отношения с Будяком. Ещё раз подчёркиваю — у нас с ним теперь ничего быть не может. Надеюсь, я ответила на ваши вопросы, и мы больше не будем возвращаться к этой теме и портить друг другу настроение?

Вид у Риммы Марковны был, словно у нашкодившей кошки в ожидании неминуемой расплаты.

— Далее, — неумолимо продолжила я, — вот вы сейчас поселили его жить у нас. Я не совсем понимаю, почему вы не посоветовались со мной? Вы считаете, что проживание постороннего мужчины в одном доме с незамужними женщинами — это нормально? Да?

И я безжалостно нанесла добивающий удар.

— А что люди скажут, Римма Марковна? Что они про меня подумают? Или моя репутация не имеет значения?

На глазах Риммы Марковны блеснули слёзы.

— И последнее — насколько я помню, у Петра Ивановича есть личный автомобиль, на котором он может спокойно ездить домой и обратно. Кроме того, он получает зарплату, а еще имеет военную пенсию. И поэтому снять другой дом в Малинках для него не проблема.

Губы Риммы Марковны затряслись.

— Я сейчас сделаю вид, что ничего не произошло, — прищурилась я и начала меланхолично нарезать хлеб, — а вы, когда вернетесь в Малинки, решите ситуацию с Будяком. Чтобы, когда я вернусь на выходные, а это через два дня, я его в нашем доме не видела. Договорились?

Римма Марковна кивнула.

— А по поводу моей личной жизни, скажу так. Посмотрите на меня, Римма Марковна. Сейчас я уже третий заместитель директора депо «Монорельс». И это за год, если не считать того, что полгода я провела в больнице. Как вы думаете, через два-три года кем я буду работать?

Римма Марковна изумлённо вытаращилась на меня. А я продолжила:

— Я отвечу сама. Через пару лет мы уже с вами и Светкой в Москву переедем. Могли бы хоть сегодня, но мне официально институт закончить надо. А вы мне пенсионера, который подрабатывает тем, что ведет кружок в Доме пионеров, сватаете. Нехорошо, Римма Марковна. Я знаю, что вы же всё равно не успокоитесь, поэтому озвучиваю вам критерии женихов — не ниже министра или генерала. В крайнем случае сойдёт профессор какой-нибудь, но лучше — академик. И по возрасту около пятидесяти лет. Младше не хочу и старше не хочу. Если найдёте такого — можете проворачивать свои матримониальные планы, интриговать, разыгрывать шахматные комбинации, я не против. Но давайте сразу договоримся — другие кандидатуры я не желаю даже рассматривать. Хорошо? Мы с вами договорились?

Римма Марковна расцвела счастливой улыбкой и торопливо закивала головой, словно китайский болванчик.

— Вот и ладненько, — подвела итог разговора я, и поставила тарелку с нарезанным хлебом на стол, — а раз мы с вами договорились, значит, зовите Свету, будем ужинать.

Приезд Риммы Марковны со своими свадебными интригами оказался для меня последней каплей. Вот часто так бывает, человек терпит, терпит, всё чего там ждет, пытается разрулить ситуацию и разгрести ворох проблем наиболее толерантным способом, чтобы ни с кем не рассориться и никого не обидеть. А внутри тем временем накапливается недовольство. И вдруг происходит что-то, как правило, какая-то ерунда, и — бац, комок недовольства разрывается и человек больше не считает нужным себя сдерживать и идти на компромиссы. И тогда он начинает буром переть к своей цели, круша и растаптывая всех бедолаг, не вовремя оказавшихся на его пути.

Так и я. Терпела, терпела, вяло огрызалась Альбертику и остальным, до тех пор, пока Римма Марковна меня окончательно не достала.

И я рассердилась.

В таком вот недобром состоянии я пришла на работу.

Переступив через стопку бумаг на полу (мы с Людмилой вчера так и не закончили сортировку документов), я подошла к коммутатору и нажала кнопку вызова:

— Людмила, а зайди-ка ты ко мне.

Я как раз просматривала бумажную текучку, как в дверь осторожно поскреблась моя секретарша.

— Можно? — в дверь просунулось смущённое лицо.

— Заходи, — велела я, не поднимая глаз от бумаг. — Так. Записывай график работ на сегодня. Готова? Пиши. Первое. Позвони секретарю Быкова Льва Юрьевича, согласуй с ним встречу на сегодня-завтра. Лучше — во второй половине дня. Сразу же сообщи мне, на какое время договорились. Далее, на завтра — созвонись с секретарем Барабаша Сергея Петровича. Это заместитель Плечевого. Ты знаешь кто это?

Людмила отрицательно покрутила головой.

— Это председатель областного профкома, — пояснила я и нахмурилась, вспомнив, как они втроём приглашали меня в баню и как некрасиво всё получилось. — Так вот, проси встречу с Барабашом. На любое время, какое ему удобно. Поняла?

Людмила кивнула, старательно записывая всё в блокнотик.

— Далее, свяжись с Иваном Аркадьевичем. Только не с рабочего телефона. Сходишь на телеграф, — я порылась в сумочке и вытащила пару купюр, — закажи переговоры, спроси, на какой номер телефона ему вечером позвонить.

— А какой у него рабочий номер телефона? — робко пискнула Людмила, — куда звонить?

— Высшая партийная школа. В Москве, — со вздохом ответила я, — это всё, что я знаю. Спроси у Антонины, в любом случае он через отдел кадров часть документов оформлял. Они там должны знать. Если спросят зачем интересуешься — скажешь для заполнения формы к отчёту Р-7, там нужна информация о всех стажировках и повышении квалификации сотрудников. Где-то методические рекомендации по отчёту здесь лежали… если что — покажешь таблицу эту. Да где же она⁈ Чёрт, ничего найти невозможно в этом бардаке теперь!

— Лидия Степановна! У меня тоже есть эта методичка. Я возьму свою.

— Вот и славно. Возьми, не забудь только. Значит, узнаешь у неё, на какой конкретно факультет он уехал учиться, закажешь через телеграф методический кабинет этого факультета. Позвонишь, оставишь ему сообщение и время, когда ты перезвонишь. Затем после обеда перезвонишь опять. Думаю, поймаешь его рано или поздно. Поняла?

— Да, — усердно закивала Людмила.

— Дальше, — я задумалась. Чёрт, наш местный профком и партком под каблуком Альбертика. Здесь особо ничего толком-то и не выйдет. Значит, нужно переступать через голову, только изящно. И желательно не своими руками. Вот только как это красиво сделать?

И тут меня осенило:

— Людмила, ещё такое. У нас в депо есть же отряд «Комсомольский прожектор»?

— Да.

— А кто там руководит?

— Андронов вроде бы, — неуверенно ответила Людмила. — Или нет, наверное, Сверчков.

— А почему так неуверенно?

— Дак формализм у них, — вздохнула она, — максимум, это с красными повязками на танцах подежурить могут, да и то, в основном из-за того, чтобы за билеты не платить. А так там не особо они что-то делают.

— Тогда Андронова этого или Сверчкова ко мне прямо сейчас. А лучше — обоих. И срочно — рявкнула я, — выполняй!

Людмилу словно ветром сдуло.

Я ухмыльнулась и вернулась к поточным документам.

Буквально через минут пятнадцать ко мне в кабинет опять поскреблись.

— Войдите, — разрешила я, не отрываясь от записей.

В кабинет вошла Людмила. За ней — двое парней, лет по восемнадцать-двадцать. Один, более развязный, с кучерявым чубом, лоснящимся породистым лицом и нагловатым виляющим взглядом, он был одет словно с советского агитационного плаката, в качественный двубортный костюм. Второй — тощий, нескладный, в замызганной спецовке. Его прическа давно просилась к парикмахеру, а лицо выглядело, словно прыщеватая подушка. Зато взгляд у него был открытым, хороший был взгляд.

— Здравствуйте, — первым поздоровался наглый и широко улыбнулся. — Людмила сказала, что вы нас вызываете.

— З-з-здрасти, — выдавил из себя нескладный и покраснел. Оказалось, что он еще и заикается.

— Здравствуйте, товарищи, — я строго взглянула на них. — Насколько я понимаю, вы являетесь руководителями отряда «Комсомольский прожектор» от нашего предприятия?

— Руководитель — это я, — важно заявил наглый и снисходительно кивнул на нескладного, — а Сверчков — мой заместитель.

— Замечательно, — сказала я и разрешила, — присаживайтесь, товарищи. Разговор, очевидно, будет долгим.

Юноши осторожно присели. Людмила, потоптавшись и, видя, что я её не гоню, пристроилась на стульчике в уголке.

— Итак, я внимательно слушаю, — бросила я равнодушным тоном и переложила пару листков в другую стопочку, где были отсортированные документы.

— Что? — не понял Андронов.

— Расскажите, чем вы занимаетесь? — я наискось черканула резолюцию в очередном формуляре и отправила его в самую маленькую стопочку, где были документы с пометкой «на контроле».

— Мы сотрудничаем с органами контроля, устраиваем рейды-проверки, дежурства…

— Проверки чего?

— Всего, что касается актуальных проблем народного хозяйства, а именно — соблюдения режима экономии, повышения качества продукции, внедрения новой техники, охране природы, улучшения работы предприятия… — заученными фразами торопливо отбарабанил Андронов.

— Замечательно, — похвалила я и задала вопрос, — а теперь давайте конкретизируем, какие именно актуальные проблемы народного хозяйства вы проконтролировали, ну, скажем, за последний месяц?

— Ну… — замялся Андронов и посмотрел на Сверчкова.

— Я слушаю.

— Эм…

— Ладно, тогда хоть за последний квартал?

— На этот вопрос ответит мой заместитель, — торопливо перевалил ответственность на плечи Сверчкова Андронов.

Я перевела взгляд на Сверчкова. Неожиданно тот не подкачал и ответил довольно внятно. Ответ портило лишь заикание.

— Лидия С-с-степановна, — наш отряд с-с-создан в депо «Монорельс» по с-сути ф-ф-формально, — на с-самом деле мы в ид-деале должны всё это вып-п-полнять. Но наш вклад ограничивается лишь д-дежурствами.

— Где дежурите?

— Н-н-на танцах, — покраснел Сверчков и потупился.

— И это всё?

— Д-д-да.

— Лидия Степановна, мы планируем принять участие во Всесоюзном фестивале… я поеду в Москву выступать с докладом… — начал было воспрянувший духом Андронов, но я перебила.

— Благодарю, товарищ Андронов. Можете быть свободны.

Тот побледнел, покраснел и направился к двери. За ним потянулся Сверчков.

— А вас, товарищ Сверчков, я попрошу остаться, — невозмутимо ответила я и подчеркнула важную информацию в следующем документе.

— Задержитесь, пожалуйста.

— Но Сверчков заместитель! Руководитель — я, — попытался восстановить справедливость Андронов.

— Я слышала это уже. Всего доброго, товарищ Андронов. Идите работайте.

После ухода руководителя отряда «Комсомольский прожектор», я подняла глаза на Сверчкова:

— Сколько человек в отряде?

— В-восемь, — запинаясь, ответил Сверчков.

— Надёжных сколько?

— Д-двое.

— Значит так, берёшь этих двоих, и после работы едете в Орехово, — велела я, — знаешь, где это и как добраться туда?

Сверчков кивнул.

— Не забудьте взять с собой удостоверения. Там постарайтесь аккуратно, я подчёркиваю — очень аккуратно, чтобы сторож ничего не заподозрил, осмотреть территорию нашего комплекса для отдыха. Меня интересуют здания. Точнее степень износа этих зданий. Завтра утром ты должен ответить мне на вопрос — при первичном визуальном осмотре, подлежат они сносу по ветхости или аварийности, или нет? Задание ясно?

Сверчков опять кивнул.

— И главное — на работе тоже не должен никто знать. Особенно Андронов. Это понятно?

— Да.

— Когда он спросит, зачем я тебя оставляла, скажешь, разговор шел о стенгазете к Дню железнодорожника.

— Х-х-хорошо, Лидия Степановна, — глаза Сверчкова заблестели от азарта.

— В таком случае, раз понятно, можешь быть свободен. Жду с докладом завтра с утра.

— Д-до с-свидания, — сказал Сверчков и направился к двери. И в это время подала голос Людмила:

— Лидия Степановна, я можно я тоже с Васей?

— Что? — не поняла я.

— Ну, со Сверчковым поеду в Орехово? Они-то всё осмотрят, а ведь правильно записать — не запишут, а я всё актом красиво оформлю.

— Но вдруг там сторож их гонять будет, они-то убегут, а как ты?

— Да вы что, Лидия Степановна! Я, между прочим, ГТО на серебряный значок сдала! — гордо вскинулась Людмила, — а Сверчков — только на бронзовый. Ещё посмотрим кто быстрее убежит.

— Ладно. Убедила, — улыбнулась я, глядя вслед выскочившей за Сверчковым вдогонку радостной Людмиле.

Эх, молодость.

Пока Людмила бегала по моим поручениям, я решила немного пораскладывать документы по полочкам. Хаос на полу уже изрядно напрягал. Я ухватила из ближайшей стопки увесистую кучку бумаг, сдула с них пыль и жахнула их на стол, где начала сортировать по кучкам помельче. Примерно на третьей кучке взгляд выхватил довольно-таки пухлую папочку. Так-то я бы не обратила на неё внимания, просто завязки развязались и оттуда вывалилось пару отпечатанных страниц, а также несколько абсолютно свежих неиспользованных копирок. У нас в депо «Монорельс» почему-то именно с копирками всегда был жуткий напряг, поэтому раскидываться свалившимся в буквальном смысле богатством я морально не смогла и начала тщательно перебирать листы в этой папке в поисках новых копирок.

И тут мой взгляд наткнулся на какие-то списки. Стало любопытно и я раскрыла один из них. Вчитавшись, ахнула — это были перечни путёвок с названиями санаториев за последние три года. Ни фамилий, ничего, только названия санаториев, названия области или республики, даты.

Очевидно, это те путёвки, которые выделялись нам в депо.

Широкая улыбка расплылась на моём лице. Я тотчас же набрала знакомый номер:

— Здравствуйте, Сима Васильевна! Очень рада вас слышать. Мне нужна небольшая помощь.

— Здравствуй, Лидия. Как обычно. И почему я не удивлена? Ты же звонишь, только тогда, когда тебе что-то нужно от старой больной женщины. Нет бы просто так позвонить. Или зайти, чаю попить. — Проворчала Сима Васильевна, — Ладно, говори, только быстро.

— Сима Васильевна! Если я сейчас продиктую названия санаториев и даты, вы сможете посмотреть фамилии тех людей, которые оформляли у вас санаторно-курортные карты туда. У вас же есть такая информация в картотеке?

— Есть информация, но очень мало времени.

— Может я тогда своего секретаря пришлю? — предложила я.

— Не надо секретаря, сама разберусь. Там много?

— Ну…. штук пятьдесят где-то будет.

— Ого! Так мы до ночи играться будем. Но ладно. Давай диктуй. Только четко и быстро. Записываю.

Примерно через час я оказалась обладателем списка людей, которые в последние годы ездили в санатории и всесоюзные здравницы от депо «Монорельс».

Просмотрев кривые строчки (просто я записывала торопливо, потому неаккуратно), я набрала внутренний номер отдела кадров:

— Таисия Валентиновна, подскажите, пожалуйста, в каких подразделениях работают эти товарищи. Я сейчас продиктую: Хачатур Левонович Авакян, Аркадий Соломонович Кац, Роза Артёмовна Гогуанидзе, Виктор Фазилевич Тарба…

— Извините, Лидия Степановна, у нас эти люди не работают, — прозвучал ответ из трубки.

— Но может быть, они раньше работали?

— Лидия Степановна, я работаю здесь тридцать восемь лет и знаю всех поимённо, — возмутилась трубка, — ещё раз вам повторяю — эти люди никогда у нас, в депо «Монорельс», не работали.

— Да? Ну извините, Таисия Валентиновна, наверное, мне девочки не те списки дали. Спасибо большое, что разъяснили.

Я аккуратно положила трубку на рычаг.

Настроение скакнуло вверх.

Чудесненько. Просто чудо какое-то.

Следующим я набрала номер ОБХСС.

Глава 7

Я положила трубку обратно на рычаг и ухмыльнулась. Разговор с представителем ОБХСС капитально мотивировал на новые свершения. Я смачно, с подвыванием, потянулась и глянула в окно на кучу угля у кочегарки. Итак, что у нас еще на очереди?

Я решила разобраться со всеми.

Начну, пожалуй, с самых мелких карасиков в этом тихом конторском омуте. Расчёт мой был на то, что слухи пойдут по депо «Монорельс» о том, что я встала на тропу войны, и более крупные «рыбы», понимая, что они — следующие на очереди, начнут предпринимать активные действия. А это значит, что у меня будет за что зацепиться.

Мне нужен официальный повод!

Я взглянула на часы — так, время до обеда ещё есть. Пожалуй, схожу-ка я сперва к бабонькам из четвёртого кабинета. Пора разобраться с Лактюшкиной. Слишком уж долго я терпела её выходки, но то, с каким подобострастным видом она капала валерьянку для Герих, стало для меня последней каплей. Я ухмыльнулась — экий каламбурчик вышел, однако.

Ладно, сейчас я устрою Лактюшкиной настоящий каламбур.

«Каламбур, каламбур, каламбурище!» — так, ласково мурлыкая себе под нос, я вышла из своего кабинета прямо на тропу войны.

В кабинете, где обитал приснопамятный бабский коллектив, как всегда было шумно и суетливо. Все бабоньки — Лактюшкина, Базелюк, Жердий и Фуфлыгина толпились вокруг стола Репетун, которая обильно уставила его тюбиками, баночками и флакончиками. Максимова, как обычно, надувшись сычом, сидела за своим столом и украдкой почитывала завёрнутую в газету книгу, судя по тихим вздохам — явно любовный роман. В воздухе витали ароматы духов и безусловно недешевой импортной пудры.

Хм, новинки, значит, подвезли. Вот и чудненько, совмещу приятное с полезным.

Я громко поздоровалась. При моём появлении бабоньки сперва было дёрнулись, но, увидев, что я не проявляю начальственной суровости, а, наоборот, сама взяла в руки ближайший ко мне тюбик с тональным кремом, воспрянули духом и вернулись к осмотру новинок отечественной косметики.

— Лидия Степановна, — радостно защебетала Репетун, — а у нас сегодня «Дзинтерс». Сами видите — выбор какой большой. Правда уже помаду почти всю разобрали, но, если вам что-то понравится, я послезавтра еще принесу.

— Да нет, помаду я не хочу, — поёжилась я, вспомнив жуткие коричневые и фиолетовые тона помад «Дзинтерс», с перламутром, — мне бы лучше, Татьяна Петровна, крем для рук посмотреть. Римма Марковна просила. Очень уж ей тогда ваш «Огуречный» крем понравился.

— «Лимонный», — с некоторым недоумением глядя на меня, сказала Репетун.

— Что? — не поняла я.

— Вы брали для Риммы Марковны «Лимонный», — повторила она.

— Ах да, запамятовала я, — отмахнулась я, удивляясь, что человек помнит о такой ерунде. Даже я забыла, думаю и сама Римма Марковна тоже. А эта, гляди — помнит.

— Вот, посмотрите этот, — она сунула мне в руки цветастый тюбик и добавила, — и вот ещё духи есть… у них тонкий запах, но он стойкий, если на одежду побрызгать, то дня три будет пахнуть.

— Ах, да, Феодосия Васильевна, — взглянула я на Лактюшкину, вертя в руках очередной тюбик, — согласно кадровому резерву у вас же преемники — Галина Митрофановна и Татьяна Петровна, правильно?

— Да, а что? — забеспокоилась Лактюшкина.

— Подготовьте-ка мне их личные дела. А еще нужны обновлённые характеристики. Срок до послезавтра, — мимоходом бросила я и повернулась к Репетун. — Так вы, Татьяна Петровна, считаете, что этот крем для Риммы Марковны тоже хорошо подойдёт, да?

— Лидия Степановна! — не выдержала Лактюшкина, — простите, но зачем вам документы на Жердий и Репетун?

— Кадровые перестановки. Давно пора, — отмахнулась я и понюхала флакончик духов, — нет, Татьяна Петровна, мне эти не нравятся. Слишком уж сладкие.

— А вот эти тогда посмотрите…- захлопала глазами Репетун, жадно ловя каждое слово из диалога с Лактюшкиной.

— Лидия Степановна! — вскричала Лактюшкина, подрываясь, — я ничего не понимаю! Какие ещё перестановки⁈ Я же работаю уже почти сорок пять лет на этом месте! И работаю хорошо! Без замечаний!

— Всё так, — вздохнула я и с сожалением отставила флакончик, — эти мне тоже не подходят, Татьяна Петровна. Тяжёлые они для меня. А есть ещё более лёгкие? Например, с цветочным запахом? Вы, Феодосия Васильевна, давно уже на пенсии, но продолжаете занимать это тёпленькое место. Пора омолаживать кадры, товарищ Лактюшкина. Пора.

— Но я выполняю всю работу!

— Не спорю, — кивнула я и повертела в руках коробочку с пудрой, — увы, просто возраст у вас уже такой, что данную руководящую должности вы можете занимать, только с позволения вышестоящего руководства. За особые заслуги, так сказать.

— Но руководство…

— А руководство — это я, — жестко отрезала я, даже не поворачивая головы, — и вам нужно было не забывать об этом, прежде чем поддерживать Герих, когда она раскурочила мой кабинет.

— Но Лидия Степановна, ей было плохо, и я всего лишь…

— Я всё прекрасно понимаю, Феодосия Васильевна, — я с невероятно доброй улыбкой развернулась к Лактюшкиной и от сердечности я аж приложила руки к груди, — вы приятельствуете, это же так хорошо, особенно среди коллег. Вот и будете дальше дружить, но уже на заслуженной пенсии.

Лицо Лактюшкиной побагровело.

— Мы же должны всячески способствовать профессиональному росту молодых кадров на местах, если вы помните постановление ЦК КПСС номер одна тысяча сто семнадцать, — назидательно сказала я, в полной тишине расплатилась с Репетун, и вышла, прихватив тюбик крема для Риммы Марковны.

Я аккуратно прикрыла дверь и прислушалась — в кабинете моментально поднялся гвалт и крики.

Вот и чудненько.

Герих сообщать не пойду — ей Лактюшкина всё сама донесет.

Людмила расстаралась и после обеда я отправилась прямиком к «опиюсу».

Встречу он мне назначил в ресторане «Нивушка». По уровню, это был никакой не ресторан, а так, нечто среднее между неплохой столовой и второсортной забегаловкой в моем времени. Зато здесь было чисто, да и меню вроде не хуже, чем у нас в монорельсовской столовке. Это было неплохо, поэтому о том, что я в простом офисном костюме, я не переживала. Зато этот костюм — бежевое платье прямого кроя и легкий укороченный жакет из нежно-голубого шелка очень мне шли.

Я подъехала к «Нивушке» и вошла внутрь, «опиюс» уже сидел за столом и читал меню.

— Здравствуйте, Лев Юрьевич, — поздоровалась я, — всё никак нам с вами не получается встретиться.

— Добрый день, Лидия Степановна, — он мельком окинул меня оценивающим взглядом, по которому я поняла, что мой вид ему явно понравился, встал из-за стола, обошел его и радушно отодвинул мне стул. — Прошу.

Я чинно села.

— Долго же мы не могли с вами нормально побеседовать, — попенял он мне, впрочем, беззлобно.

Я с полуулыбкой придвинула к себе меню и углубилась в чтение:

— Как вы думаете, жаркое у них не сильно острое?

— Я бы порекомендовал плов, — мягко посоветовал «опиюс», — у них главный повар из Узбекской ССР.

— Отлично, — сделала выбор я и подняла глаза на собеседника.

Тот немного поёрзал, помялся и начал разговор, правда издалека:

— Вино будете красное или белое?

— Увы, я за рулём, — пожала плечами я, — так что лучше морс или компот.

Во взгляде «опиюса» легкая заинтересованность сменилась восхищением. Я — женщина, я такое считываю у мужчин на раз, впрочем, все женщины это умеют.

Мы сидели и молчали: «опиюс» рассматривал меня, я же решила отдать ему главенствующую роль, раз он так искал этой встречи. Посмотрим, что дальше будет.

Официантка принесла заказ, метнув на «опиюса» заинтересованный взгляд.

— В общем, ситуация такая — чуть нахмурился Лев Юрьевич, дождавшись, когда официантка, наконец, уйдёт, — нам в начале следующего месяца необходимо отправить делегацию городского женсовета в Москву, на Всесоюзный Съезд делегатских собраний «Женщины — на производстве!». Но в этом году он пройдет не просто так, а совместно с пленумом Комитета советских женщин.

— И что? — насторожилась я.

— А то, что там нужно будет выступить.

— А я при чём?

— При том, что наши бабы только в кабинетах языками молоть могут.

— А я значит, не в кабинетах? — фыркнула я.

— Мне рассказывали о ваших выступлениях на собраниях в депо «Монорельс», а последний доклад я и сам слышал. Вы умеете впечатлить, Лидия Степановна, — польстил мне «опиюс».

— Умею, — не стала отпираться я, — только что-то кажется мне, Лев Юрьевич, что дело не только в докладе, правильно? Точнее совсем не в докладе. Есть что-то ещё, да? Какой-то подвох?

— Есть, — не стал отнекиваться «опиюс».

— И что же?

— То есть вы согласны поехать?

— Как я могу соглашаться, если я не понимаю, чего вы от меня хотите, Лев Юрьевич.

— Вообще-то вы мне задолжали, Лидия Степановна. И сильно.

— За что же? — изумилась я.

— Да много за что — шантаж, вымогательство денег, ремонт квартиры за мой счёт, Ольга… — с насмешливой ухмылкой начал перечислять «опиюс», — список можно продолжить.

— А я тут при чём? — усмехнулась я, — по поводу Ольги вообще не понимаю почему вы мне это в вину ставите — она вообще-то по любви уехала, замуж там вышла. За неё только порадоваться можно. А всё остальное вы мне сами предоставили. Я лишь спросила, а вы же сразу согласились.

— Предоставил, — кивнул «опиюс», — только не просто так. Я не имею привычки разбрасываться ресурсами. Тем более таким вот наглым девицам. Скажем так, я сделал выгодную инвестицию. И теперь пришла пора вернуть всё с прибытком. Мои ресурсы в обмен на ваши услуги.

— Вот даже как! — рассмеялась я, — а я-то думаю, какая же я ловкая, как я этого чиновника раскрутила. А это, оказывается, инвестиция была. Хотя мы об этом даже не договаривались. Но вот вопрос: а как же вы намерены получить с меня прибыток, если у вас никаких доказательств этого всего нету?

— Зато у вас совесть есть.

— Что-о-о? — вытаращилась я, не зная, смеяться или сердиться, — извините за грубость, Лев Юрьевич, но вы в своём уме?

— А если я скажу, что Съезд — это ширма, и параллельно есть одно дельце, вполне законное, провернув которое можно получить хорошие деньги? — прищурился «опиюс».

— Сколько? — включила я бизнесвумен я.

«Опиюс», пристально взглянул на меня, взял салфетку, написал на ней цифры и протянул мне.

Я взглянула и глаза мои округлились:

— Что нужно делать? — деловым тоном спросила я, но не удержалась от ехидства, — надеюсь никого убивать не придётся?

Домой я вернулась в полном раздрае мыслей и чувств. Да, дельце «опиюса» оказалось непростым — всего-навсего нужно было подменить документы. И эти документы находились дома… у личного секретаря Валентины Терешковой. Да-да, именно она сейчас была председателем Комитета советских женщин. И для этого мне предстояло с её секретарем не просто познакомиться, а как-то так задружиться, чтобы попасть в гости, но и этого мало, мне предстояло остаться в комнате наедине и поменять документы, причём не просто папку на папку, а всего лишь один листочек.

Всё усложнялось тем, что где конкретно в комнате находится искомая папка с документами, «опиюс» не знал.

Содержимое листочка «опиюс» не показал, но обещал, что ничего там эдакого нету. Наоборот, именно тот листочек, что находился в папке, как раз и был бомбой замедленного действия. Поэтому и нужно было его срочно заменить, пока не стало слишком поздно.

И если сперва я повелась на очень уж кругленькую сумму, которая обеспечила бы меня надолго, то уже после, разобравшись во всех нюансах, я сама захотела провернуть эту подмену.

А ещё, признаюсь, честно, меня поначалу сильно нервировал вопрос, почему «опиюс» выбрал именно меня на роль «Мата Хари» местечкового разлива, но он пояснил, что мало у кого из женщин есть такие качества как у меня, и что я смогу выкрутиться из любой ситуации.

— Вы же как инопланетянка, Лидия Степановна, — заявил он и я аж обомлела. — у меня порой складывается впечатление, что вы как героиня повести Булычёва «Сто лет тому вперёд». Вы же читали?

Я кивнула. Хотя, по правде, я не читала, а смотрела фильм, который снимут по мотивам этой истории через несколько лет. Но всё-таки! Твою ж мать! Я понимала, что он шутит, но, как говорится, в каждой шутке есть доля шутки.

А дома витали умопомрачительные запахи свежего фарша, лука и лаврового листа — Римма Марковна затеяла лепить пельмени. Причём в глобальном масштабе.

— Налепим много-много, — объяснила свою позицию она, раскатывая комок теста, — я всё наморожу, заберём в Малинки. Хватит нам аж до самого конца.

— Зачем же так много? — не поняла я, с ужасом глядя на огромный таз с начинкой.

— Ох, Лидия, ты, как всегда, вся в работе, даже не обращаешь внимание, что в жизни вокруг тебя происходит! Сейчас же грибы-ягоды пошли, помидоры дозревают, кабачки и патиссоны опять же, — завелась Римма Марковна, шмякая тесто на стол с другой стороны, — да и черешня облетает, жалко же, те же сливы вот-вот скоро будут. Работы — море, не всегда будет время полноценный обед приготовить. А пельмени — это хорошая еда, можно и как первое блюдо, и как второе.

— И компот, — пошутила я, но Римма Марковна не разделяла моего веселья.

— Тебе бы только шуточки, Лидия, — проворчала она, и принялась выдавливать полустаканом кружочки и выкладывать их на доске. — И, кстати, твоё пожелание я исполняю. Ищу в поте лица, можно сказать. Так что цени это.

— Какое ещё пожелание? — равнодушно пробормотала я, аккуратно накладывая чайной ложечкой фарш на кружочек теста.

— Замуж ты хочешь выйти за генерала или академика, — напомнила Римма Марковна моё требование, и щедро посыпала стол ещё мукой.

— Ну и как идут поиски? — скептически усмехнулась я и принялась залеплять края пельменя.

— Прекрасно! — воскликнула Римма Марковна с досадой, что я столь равнодушна. Можешь теперь поздравить и себя, и меня! Я нашла тебе подходящего жениха!

— Да ладно? — хмыкнула я, — откуда в нашем зажопинске академики?

— А вот и есть! — хвастливо выпятила подбородок Римма Марковна и стала похожа на Карла Маркса. — Так вот, Лидия! К Шнайдерам в отпуск приезжает сын. Через два дня. И он холостой. И по возрасту подходит.

— Он генерал? — вяло поинтересовалась я и подтянула к себе следующий кружочек теста.

— Лучше! Бери выше! Он пианист! — раздуваясь от гордости, возвестила Римма Марковна.

— Горшков тоже был пианист, — хохотнула я, — что-то там на пианино иногда тренькал. Так-то он на баяне для хора студентов ветеринарного техникума, в основном, играл, но всем хвастал, что пианист.

— Горшков, — фыркнула Римма Марковна, — тоже мне вспомнила!

— Кстати, я его в дурдоме видела, — поделилась я, — он там любимчик персонала, кстати. Рассказывает всем, как лично Кобзон ему позавидовал, навредил карьере, и поэтому он от расстройства аж в дурдом попал. И теперь больше не может ни петь, ни играть. Даже ноты забыл, бедняжка.

— Он всегда был с придурью, — покачала головой Римма Марковна. — Как и его мамашка.

— Так что и этот ваш пианист стопроцентно такой же, — хмыкнула я, — в общем, мимо, Римма Марковна. Надоели мне пианисты. Ищите хоть бы уж генерала.

— Но этот пианист международного класса, между прочим! — возмутилась Римма Марковна, — Ты хоть знаешь, сколько мне пришлось предпринять многоходовых интриг, чтобы вас познакомить?

— Представляю, — пожала плечами я, ещё не понимая, какие тучи сгустились у меня над головой.

— Так что послезавтра мы идём к Шнайдером в гости! — торжественно возвестила Римма Марковна радостную весть и несчастный пельмень выпал из моих рук.

И в этот момент в дверь позвонили.

Так как руки у нас с Риммой Марковной были в муке, дверь побежала открывать Светка. Буквально через секунду я вышла следом в коридор и увидела соседа.

— Лидия Степановна! — сказал Иван Тимофеевич. — Вас к телефону. Иван Аркадьевич из Москвы звонит.

Глава 8

«Бессмысленно осмысливать смысл неосмысленными мыслями» — почему-то именно сейчас вспомнился этот тупой статус, который стоял ВКонтакте у Маринки, моего секретаря из той, прошлой жизни. Честно скажу, я его раза четыре повторила, но смысл так и не поняла. Вот и вся моя теперешняя ситуация сейчас, как никогда, напоминала этот маринкин статус.

Я скрипнула зубами — разговор с Иваном Аркадьевичем ничего не прояснил, более того, он и слышать не хотел о том, что его дражайший соратник Альбертик что-то там против него замышляет, и, тем более, крутит дела за спиной. Поэтому с этой стороны надеяться на поддержку и не приходится.

Мда. Дела.

Но если вы думаете, что я так просто отказалась от помощи Ивана Аркадьевича — то это не так. Просто нужен мощный несокрушимый фактор, который повлияет на него. И этим мотивирующим пинком является Алевтина Никитична. Вот прямо сейчас схожу к ней и наябедничаю. Затем оставлю номер телефона. А уж она ему сама позвонит и всё, как надо, объяснит. Еще с детдомовских времён он верит ей безоговорочно. Осталось главное — убедить саму Алевтину Никитичну.

Я достала бумажную коробочку и развернула — Римма Марковна расстаралась, всю ночь выпекала и с утра сунула мне с собой «на перекус» огромный кусок торта «Графские развалины». Я его обожаю, она знает, поэтому решила таким вот образом смягчить неприятный осадочек от своей назойливой привычки лезть в мою личную жизнь. Я могу долго терпеть, но периодически мне надоедает, и я с ней ссорюсь. Она-то понимает, что не права, но постоянно «прощупывает» мои границы, где можно, а где нет.

Я со вздохом взглянула на воздушное безе, скрепленное нежнейшим кремом и щедро посыпанное шоколадом и орехами, и закрыла коробочку обратно — вкусный, зараза. Но только от него жопа растёт как на дрожжах, поэтому с этим тортом я пойду-таки к Алевтине Никитичне, и мы попьём вместе чаю, и я наябедничаю на непослушного Ивана Аркадьевича.

Но никуда уйти я не успела, так как в дверь поскреблись, и довольная Людмила втолкнула в мой кабинет Сверчкова. Уши его при этом рдели, словно звёзды на Спасской башне.

— Лидия Степановна! — защебетала она. Вот! Мы всё выполнили. Ну скажи, Вася!

Она подтолкнула в спину Сверчкова и уставилась на меня блестящими от сдерживаемого энтузиазма глазами.

— Здравствуйте, товарищи, — строго поздоровалась я, чтобы прекратить лишние восторги. А то знаю я эту молодежь — им лишь повод дай, так полдня хи-хи да ха-ха будут.

— З-здравствуйте, Лидия Степановна, — окончательно сконфузился Сверчков и умоляюще взглянул на Людмилу.

— Смотрите! — она вытащила несколько не очень качественно выполненных чёрно-белых фотографий и положила передо мной. — Это Боря Лаптев фотографировал. Из седьмой бригады.

Я взяла в руки не до конца просохшие снимки и принялась рассматривать, под сбивчивый рассказ Людмилы, как они там вчера «славно полазили и всё обсмотрели».

— Там всё в нормальном состоянии! — горячилась Людмила. — Вася, докажи!

Сверчков кивнул:

— Д-д-да.

— Вы всё проверили?

— И даже в актовый зал внутрь влезли, — похвасталась Людмила. — Вася и Борька влезли.

— А сторож?

— Мы очень тихо, — окончательно расхвасталась моя секретарша. — Как «неуловимые мстители»!

— Молодцы! — от души похвалила я, рассматривая фотографии, — думаю, мне нет необходимости вам говорить, что всё нужно хранить в тайне? Во всяком случае в ближайшие две недели. Это понятно?

Ребята заверили, что всё понятно и ушли, а я задумалась.

В общем, судя по фото, все здания базы отдыха в Орехово — и домики, и столовая и баня, на участке были если не в превосходном, то во вполне себе допустимом состоянии. Да, некоторым нужен был среднекосметический ремонт, но при наличии нескольких собственных бригад ремонтников и маляров-штукатуров, вполне можно было бы обойтись малой кровью. Так, кое-где подбелить-подкрасить здания, пару главных дорожек залить бетоном, боковые тропинки — посыпать песком, покосить траву, обрезать деревья — и вполне можно оздоравливать рабочих на выходные.

А Альбертик решил под снос всё пустить.

Ладно. Ещё немножко поищу компромат и можно ОБХСС натравливать. Мы на послезавтра договорились.

Людмила добилась моей аудиенции у Барабаша. Причём, как я поняла, повезло и он назначил на сегодня, ближе к концу рабочего дня. Это слегка напрягало. Но я знала, чем заинтересовать этого деятеля. Так что, как говорится — лиха беда начало.

Значит, сейчас продолжу мою внутрипроизводственную войну. И на очереди у меня — Герих. Думаю, что Лактюшкина её уже просветила и подготовила к известию о скором выходе на пенсию, и, уверена, Герих провела ночь без сна, но стратегию против меня хоть какую-то выработала. А это значит…

Додумать мысль мне не дал телефонный звонок. Недоумевая, кто это мог бы быть, я подняла трубку:

— Лидия? — голос был знакомый, но вспомнить я не могла. Кроме того, у нас не принято было называть по имени. В лучшем случае — товарищ Горшкова, или же по имени-отчеству.

— Да. А кто это? — нахмурилась я. не люблю загадки, шарады и ребусы.

— Тамара Васильевна это. Из диспансера.

— Да-да! — обрадовалась я. — Слушаю вас, Тамара Васильевна.

— Веру Борейкину планируют к выписке на следующей неделе. Она просила вам сообщить.

— Спасибо, большое, Тамара Васильевна. От меня сейчас что-то требуется?

— Да нет. Подготовьте ей одежду. Я позвоню ближе к четвергу и скажу, когда точно забирать.

Я ещё раз поблагодарила медсестру и задумалась.

Так, планы слегка меняются. Мне нужно подготовить комнату к её выписке, приобрести одежду на первое время и продукты. Интересно, она готовить умеет или забыла? И какой у неё размер ноги? Платье или халат я ей и «на глаз» купить могу, а вот с обувью угадать сложно. Хотя с другой стороны, сейчас лето, можно и шлёпанцы купить. Но, а вдруг слишком большие или маленькие будут? Или в подъеме не подойдут. Всегда обувь покупать проблемно.

За этими думами я прозевала приход Альбертика.

— Лидия Степановна! — ворвался он в мой кабинет.

— Здравствуйте, Альберт Давидович, — поздоровалась я.

— А что это вы себе позволяете? — сходу наехал он, не ответив на приветствие.

— Жаренную картошку больше не ем, диета у меня. А всё остальное — позволяю, — огрызнулась я.

— Очень смешно, — похлопал в ладоши Альбертик и заявил, перейдя на «ты», — а кто дал тебе право увольнять Лактюшкину и Герих?

— Советская страна, — ответила я, скромно потупив взгляд. — Государство трудового народа.

— Да тебе хоть в передаче «Вокруг смеха» выступать можно! — начал закипать Альбертик, — отвечай нормально! И юлить я не советую.

— А что отвечать? — пожала плечами я, — согласно должностным инструкциям, я имею право…

— Это мои сотрудники! Мои! — вскричал Альбертик и его всегда красивое лицо перекосило от злости, — и кого здесь увольнять — решаю только я!

— Не только…

— Я еще раз говорю…!

— Альберт Давидович, — очень тихо сказала я и Альбертику волей-неволей пришлось умолкнуть, прислушиваясь. Хороший способ, я его в прошлой жизни частенько использовала.

— Так вот, Альберт Давидович, — продолжила я, — снимать и выгонять ни Лактюшкину, ни Герих мы не будем. А вот через неделю у нас состоится большое коллективное собрание. Так что проводим их со всеми почестями на заслуженный отдых. Вручим по грамоте. И гладиолусы.

— Какие гладиолусы?

— Белые.

— Ты мне тут Анику-воина из себя не строй! — скрипнул зубами Альбертик, — я сказал, Герих и Лактюшкину не трогать — значит, не трогай. А не нравится — уматывай. Тебя никто здесь не держит!

С этими словами он вышел, чеканя шаг и со всей дури хлопнув дверью. Да так, что висящая на стене репродукция с Аленушкой у омута, сорвалась и рухнула на пол.

Да уж, не зря говорят, что во времена больших перемен в первую очередь страдает искусство. Я вздохнула и пошла спасать остатки живописи.

До встречи с Барабашом у меня еще оставалось время, и я решила пожертвовать обедом (худею же) и отправилась прямиком в переулок Механизаторов. Давненько я там не была. Нужно составить список необходимых для Веры-Лиды вещей.

Ставшая почти родной коммуналка встретила меня на сей раз запахами подгоревших сырников и борща. Морщась от дыма, я прошла тёмную прихожую, стараясь не вписаться в нагромождения бэушной бытовой рухляди: к обычным для этой квартиры вещам, типа старого велосипеда и лыж, сейчас здесь добавился торшер с облезлым абажуром и неустойчивая колченогая клозетка, которая моментально рухнула мне на ногу.

Чертыхнувшись, я пнула незадачливую мебель и, потирая коленку (синяк теперь точно будет), отправилась на кухню.

Нужно же хоть поздороваться с соседями.

К моему величайшему удивлению, на кухне я обнаружила женщину среднего возраста с одутловатым лицом, похожим на мопса. Судя по тому, что злополучные оладьи она жарила в домашнем халате и бигудях, женщина явно здесь проживала.

— Здравствуйте, — немного даже растерялась я. — А вы кто?

— А вы кто? — нахмурилась женщина, ловко зачерпнула большой ложкой тесто из миски и ляпнула его на сердито шипящую и плюющуюся жиром сковородку.

Не выдержав такого кулинарного надругательства, сковородка забурлила, возмущённо разбрызгивая кипящее масло, и оттуда повалил дым.

— Сделайте газ поменьше! — не выдержала я.

— Не командуй! — рявкнула на меня женщина, — и не лезь под руку!

От неожиданности я даже не нашлась, что сказать. Но тут из комнаты Грубякиных вылетела растрёпанная Зинка и с криком: «Опять⁈» — схватила раскалённую сковородку и вышвырнула её в раскрытое окно.

Я только вытаращилась, не зная, что и сказать.

— Ты что творишь, лахудра⁈ — заверещала женщина и бросилась к окну, выглядывая во двор.

— Сама ты лахудра! — закричала в ответ Зинка, — задолбала уже свои блины пережигать! Дышать в доме нечем! Руки из жопы выросли, скоро на покой пора, а жарить так и не научилась!

— Не твоё собачье дело! — фыркнула женщина и выскочила из кухни, явно во двор — спасать сковородку и, если повезёт — оладьи.

— Ага! Не моё! — вытерла пот со лба рукавом халата Зинка и, повысив голос, завопила — Ещё пожар мне тут устрой! Кобыла!

Я только переводила взгляд то на Зинку, то на залитую потёками подгоревшего теста плиту.

— Вот теперь у нас так, — вздохнула Зинка и поздоровалась. — Привет, Лида. Ты чего это вдруг к нам?

— А кто это? — решила сперва прояснить ситуацию я.

— Жена моя! — на кухню вальяжно вышел Петров. Был он явно с большого будуна и, видимо, спал, да так, что рубец от подушки отпечатался через всё лицо и вид у него от этого был откровенно лихой и пиратский. — О! Привет, Лидуха!

— Привет, Федя, — обрадовалась я, — так ты женился? И не сказал! Ну что ж, поздравляю!

— Да не с чем тут поздравлять! — насмешливо фыркнула Зинка, — никакая это не жена. Так, развратом тут занимаются. Живут вместе, а не расписаны.

— Невеста это моя! — отрезал Петров, — а будет жена!

— Вот когда будет — тогда и пусть живёт! — окончательно разозлилась Зинка, — а пока вы не расписались, нечего постороннему человеку тут делать! Ещё и дымом нас всех решила потравить!

— Ничего с тобой не случится, — фыркнул Петров, — а Райку мою не трожь! Твоя Клавдия Брониславовна тут вообще сколько лет без всякой прописки живёт!

— Это моя мать!

— А это моя жена!

В общем, ругань пошла по второму кругу и я, пока есть время, решила проинспектировать наличие вещей первой необходимости для Веры-Лиды.

В комнате Риммы Марковны было тихо и темно. Мебель от пыли я затянула чехлами из старых простынь, окна были плотно закрыты шторами, чтобы солнце не жгло и обои не выгорали, поэтому в комнате чувствовался сильный запах нафталина и запустения.

Я подошла к окну и распахнула шторы и окно. В комнату ворвался свежий воздух с улицы. Где-то вдали прогрохотал по дороге грузовик. В соседнем дворе залаяла собака. А в остальном в этом переулке было, как всегда, тихо и спокойно. Ну, это если не считать непрекращающихся криков на кухне.

Честно скажу, сперва я побоялась привозить Веру-Лиду сюда, раз тут такие войны опять происходят. А потом подумала и решила — с другой стороны, она же просидела запертая в четырёх стенах сколько времени, без впечатлений и эмоций извне, так что ей будет хоть не скучно тут. Ну, а станет ей тут плохо — тогда и будем решать проблемы по мере их поступления. Может быть в общежитие её устрою, когда на работу выйдет.

Посмотрим.

И я вернулась к учёту вещей.

Так, одеяло — есть, подушка — есть. Постельное — два комплекта. Правда старенькое, зато чистое, и даже подкрахмаленное и выглаженное. Римма Марковна молодец в этом плане — марку держит.

Дальше.

Я открыла шкаф и принялась осматривать, какая посуда есть в наличии и что ещё нужно будет донести. Тарелок — только две. Для длительного проживания маловато. Нужно принести еще хотя бы две-три. Теперь вилки и ложки…

— Лида? — дверь скрипнула и в комнату заглянул Петров. — Не помешаю?

— Заходи, — махнула рукой я, — только дверь прикрой, а то дым же.

— Да это Райка балуется, — махнул рукой Петров и ухмыльнулся.

— Что значит балуется?

— Да издевается она над Зинкой и Клавдией Брониславовной так.

— Что оладьи горят?

— Ну а что, неужели ты думаешь, что она не умеет их правильно жарить? — хохотнул Петров. — А это я, Лидуха, решил ихнее кодло выжить ихними же методами. Но только сам я не сдюжу, поэтому нанял Райку с условием, чтобы она их за месяц замучила.

— Так это не твоя невеста? — всплеснула руками я.

— Да какая там невеста! — отмахнулся Петров, — на ней же клейма ставить негде. Невеста! Скажешь ещё! Гусь свинье не товарищ!

— Но она же живёт у тебя в комнате…

— А! ты про это⁈ — понятливо хмыкнул Петров, — ну да, ну да, спим мы вместе. А что — дело житейское. Если мущщина и женщина имеют охоту, то почему бы и нет?

— Слушай, мущщина, — перебила я Петрова, — я тут свою подругу хочу поселить в комнате Риммы Марковны. На время. Ненадолго. Так что буду тебя просить — ты уж пригляди за ней, ладно? В обиду не дай, а то знаю я этих Грубякиных.

— Да не вопрос! — выпятил тщедушную грудь в застиранной майке Петров. — И приглядим. И в обиду не дадим. Для хороших людей не жалко.

Так что с коммуналки я возвращалась обнадёженной. Веру там не тронут. Я хорошо знаю Петрова. Да, он — алкаш и пройдоха ещё тот. Но слово держит и понятия о чести у него есть.

После переулка Механизаторов, я заскочила на Ворошилова, домой.

Отмахнувшись от расспросов Риммы Марковны, я торопливо приняла душ, высушила волосы и переоделась. Не хотелось идти к Барабашу благоухая запахами подгоревших оладий.

Я как раз застёгивала лёгкую блузку, когда Римма Марковна заглянула в комнату и возвестила:

— Лида, у меня прекрасная новость! Сын Шнайдеров, который должен был приехать через два дня…

Я аж обрадовалась. Решила. Что заболел и не приедет.

Но Римма Марковна, сделав мхатовскую паузу, важно произнесла:

— Он приехал сегодня! У него что-то там в графике репетиций поменялось. Поэтому в гости мы пойдём сегодня вечером!

Я вздрогнула и мысленно застонала.

Барабаш обитал в том же здании. С колоннами. И лепниной. Я лихо подрулила на машине, почти ровно к назначенному времени. Что-что, а в пунктуальность я умею.

Стремительным шагом я вошла в просторный вестибюль, не задерживаясь, машинально поправила причёску у огромного, до потолка, зеркала, и, минуя гигантские, словно колонны, пупырчатые вазы тёмного стекла, поднялась на второй этаж по мраморной лестнице, застеленной бордовым узбекским ковром.

В приёмной никого не было. Молоденькая, похожая на пуделя, секретарша с накрученной локонами и чёлкой, сверила со списком и кивнула на дверь:

— Проходите.

Я вошла в кабинет.

— Здравствуйте, Сергей Петрович, — улыбнулась я.

— Удивлён, — поправил очки Барабаш, окинул меня с ног до головы демонстративным взглядом и насмешливо прищурился. — Не ожидал, что ты после того памятного разговора попросишь о встрече. Зачем пришла? Неужто передумала?

— Я решила вас удивить ещё больше, — произнесла я.

Глава 9

— Однако! — не смог скрыть насмешливого изумления Барабаш. — И чем ты меня собралась удивлять, Лидия? Тебя же Лидия зовут, правильно?

— Да, — кивнула я, — Лидия Степановна. Я являюсь заместителем директора депо «Монорельс»…

— Давай-ка ближе к делу, — перебил меня хозяин этого роскошного по советским меркам кабинета, чуть скривившись, и резко побарабанил пальцами по инкрустированной малахитом подставке для ручек.

Сесть он мне не предложил.

— Сергей Петрович, я могу подсказать вам, как без лишних усилий подвинуть Плечевого и стать председателем нашего облпрофкома, — заявила я, глядя в упор на Барабаша.

Надо было видеть, как у него «отпала челюсть» почти в буквальном смысле этого слова.

— Да ты что! — бешенным лосем взревел он, — Ты кто такая! Что ты себе позволяешь! Да как ты могла прийти сюда с такими словами!

Его лицо побагровело, аж до лилового, и казалось, вот-вот его хватит удар. Сейчас Барабаш напоминал выброшенную на берег рыбу. Больную багровую камбалу с выпученными глазами.

— Сергей Петрович, — я без спроса уселась напротив него и прищурилась. — Не беспокойтесь. Я не провокатор и не собираюсь вас ловить на нетолерантном отношении к вышестоящему руководству. И собирать компромат на вас тоже не собираюсь. Наоборот, я реально могу помочь вам самому стать председателем. Зачем? Мне это выгодно. Скажем так, для продвижения ряда своих личных проектов…

— Вон! — выпалил Барабаш, схватившись за узел галстука, ему явно не хватало воздуха.

— Вас поняла, — показательно вздохнула я, направляясь к выходу. — Жаль. Очень жаль, что мы не нашли взаимопонимания, Сергей Петрович. А вы профукали такую возможность и остаток профессиональной жизни так и проведёте на подтанцовке у Плечевого…

— Я сказал вон отсюда! — прорычал Барабаш, окончательно чуть не взорвавшись от бешенства.

Я пожала плечами, бросила последний ироничный взгляд на него и прикрыла дверь кабинета с другой стороны.

— Злой? — спросила секретарша, тряхнув мелкими локонами и тревожно прислушиваясь к шуму из кабинета. Сейчас она напоминала уже не пуделя, а перепуганную болонку или даже бедную умирающую овечку.

— Как обычно, — пожала плечами я и вышла в коридор.

Секретарша скорбно вздохнула и, торопливо схватив блокнот, понуро побрела в кабинет шефа, а я медленным шагом отправилась к выходу из здания — пора уже на работу.

Сочувствовать ей я не стала — каждый сам выбирает свою жизнь, и если ты терпила и безропотно сносишь все капризы и гнев руководства и коллег — то, кто тебе доктор? Лично я считаю, да что там — я глубоко убеждена, что некомфортные места, людей, работу, окружение и так далее, нужно категорически исключать из своей жизни недрогнувшей рукой. Это раньше священники всех религий внушали прихожанам, мол, терпите, а уж на том свете вам будет ой как хорошо. И народ терпел. Мучился всю жизнь, но терпел. Ведь забитыми, измученными людьми с рабской психологией управлять легче. И многие из нас, потомки тех терпеливых людей, продолжают и сейчас безропотно сносить и травлю коллег, и неадекватные перепады настроения руководства. А это неправильно. Мы же расплачиваемся своим здоровьем. Потом все эти стрессы ещё не раз аукнутся…

Поток моих мыслей прервал возглас. Я развернулась почти у выхода — меня догоняла овечкоподобная секретарша:

— Лидия Степановна! — задыхаясь, выпалила она, — Лидия Степановна! Постойте же!

— Что случилось? — спросила я, остановившись и мысленно усмехнувшись — стопроцентно заглотил наживку наш жирненький Барабаш.

— Вас Сергей Петрович зовёт! — сообщила она, шумно пытаясь отдышаться.

— Да вроде мы с ним всё порешали, — скривилась я.

— Лидия Степановна, — просительно взглянула на меня секретарша, — он сказал вернуть вас.

Я не стала продолжать капризничать. Зачем доводить бедняжку до нервного срыва, ей и так несладко.

— Хорошо, идёмте, — покладисто ответила я и пошла обратно. Вот такая я вся миролюбивая и добросердечная!

Секретарша засеменила следом:

— Я, когда вошла, он сперва так кричал, так кричал, — сбиваясь от быстрой ходьбы, делилась она наболевшим, — а потом задумался, и так долго сидел, и всё думал. А потом сказал мне срочно вернуть вас. Я так быстро бежала, еле-еле успела!

Наконец, мы достигли высокого кабинета, и я толкнула дверь.

Барабаш сидел за столом с отрешенным лицом. При моём появлении он вздрогнул, надулся и моментально напустил на себя суровый и недовольный вид:

— Я категорически…!

— Сергей Петрович, — тихо сказала я, прервав столь экспрессивное начало. — Если вы меня попросили вернуться, чтобы высказывать претензии — то не утруждайтесь. У меня тоже работа. А если вы решили-таки внять голосу разума — то к чему сейчас этот маленький спектакль? Мы с вами люди занятые, и давайте всё делать по-взрослому: если да — значит да. Если нет — то разбегаемся и не мешаем друг другу.

Барабаш опешил. У него сейчас стало такое смешное удивлённое лицо, как у старого мопса. Какую-то минуту он сидел с таким видом, что я уже решила, что всё пропало, и ничего из этой моей затеи не выйдет. Но тут вдруг он откинул голову и захохотал. Громко. Весело. От души.

Я осталась стоять и только молча смотрела. Наконец, отсмеявшись, Барабаш вытер слёзы и весело спросил:

— Слушай, а что такое «нетолерантное отношение»?

Я аж подзависла. Опять, блин, прокололась.

— Сергей Петрович, — перевела я разговор в более конструктивное русло, — давайте сразу к делу? О нюансах лингвистики поговорим после. Когда появится свободное время.

— Слушаю тебя, — посерьёзнел Барабаш.

— Нет, это я вас слушаю, — заявила я. — На что я могу рассчитывать, когда вы станете председателем?

— Ну… на мою благодарность, — удивлённо поморщился Барабаш. Ему явно было неловко, но алчность и жажда власти победили.

Да, именно на это я и рассчитывала, когда ввязалась в эту затею.

— Прекрасно, — кивнула я, — давайте теперь конкретизируем, в чём именно будет выражаться эта благодарность?

— А что ты хочешь? — нахмурился хозяин кабинета и его небольшие водянистые глазки юрко забегали.

— Денег. И помощь.

— Сколько?

Я оторвала листочек с откидного календаря и написала цифру.

— Ого! — вытаращился Барабаш, — а у тебя губа не дура.

— Я благотворительностью не занимаюсь, — мило улыбнулась я. — Причём это — не вся сумма.

— Да это же грабеж! — возмутился Барабаш.

— А вы посчитайте, за сколько времени вы отобьёте эту сумму?

Барабаш задумчиво зашевелил губами, что-то прикидывая в уме. Очевидно, результат его порадовал, потому что он чуть повеселел:

— А что за помощь?

— Ну, скажем так, — вздохнула я, — мне может понадобиться помощь или поддержка. Ничего криминального или выходящего за рамки закона.

— Один раз, — кивнул Барабаш.

— Шесть.

— Два.

— Четыре.

— Три!

— Согласна.

— Расписку, надеюсь, мне писать не надо, — хохотнул Барабаш, но как-то неубедительно и слегка нервно.

— Не надо.

— А не боишься, что я тебя обману и не дам ни денег, ни поддержки? — усмехнулся Барабаш.

— Нет, — отзеркалила усмешку я. — Ведь вы заинтересованы в долгоиграющем стабильном результате. И хотите доработать до пенсии.

— Интересно, — вздохнул он и добавил, — ладно, рассказывай.

— Давайте так, завтра я принесу вам подробную программу, — ответила я. — Но если в двух словах — мы вас правильно распиарим, создадим привлекательный бренд и заставим народ полюбить вас, а Плечевого наоборот — возненавидеть…

— Да как ты всех заставишь? — вздохнул Барабаш и грустно почесал плешивую голову.

— Поверьте, есть способы, — улыбнулась я загадочно.

— Хорошо, — дал отмашку Барабаш, — когда ты придёшь?

— Утром, — ответила я.

— Не опаздывай только, — нахмурился Барабаш.

— Конечно. И да. Вот ещё — давайте начнём с того, что вы поменяете секретаршу.

— А что с ней не так? Валя — старательная девочка.

— В этом всё и дело. Валя — девочка. Старательная, симпатичненькая, молоденькая. А вам нужен опытный и деловой секретарь.

— Да где ж я такого найду? Они сейчас все на производство хотят идти. Там деньги платят. Хорошо хоть и такая есть.

— Завтра я предложу вам кандидатуру. Достойную, — пообещала я.

И на этой оптимистической ноте мы расстались, вполне довольные друг другом.

В депо я первое что сделала, это набрала Людмилу:

— Людмила, вызови ко мне Репетун. Срочно.

Татьяна Петровна появилась в моём кабинете минут через пятнадцать, привнеся в будничную обстановку атмосферу праздника и аромат духов «Опиум».

— Лидия Степановна, вызывали? — несколько удивлённо спросила она и нервно расправила на рукаве блузки кружевной манжет.

— Да, поговорить надо, — рассеянно кивнула я, дописывая набросок программы для Барабаша.

— О чём? — забеспокоилась та, — Римме Марковне крем не понравился? Так мне на следующей неделе обещали польский привезти. Можно попробовать.

— Римма Марковна вполне довольна кремом, — отмахнулась я, — я хочу с вами о вас поговорить.

— Обо мне?

— Да. О вас. Только, Татьяна Петровна, вам сейчас нужно честно ответить мне на один вопрос.

— Слушаю.

— Вас устраивает ваше нынешнее положение?

— Ну, — замялась Репетун, — у меня неплохая зарплата. Я вписалась в коллектив…

— Татьяна Петровна, — терпеливо вздохнула я и покачала головой, — я же вас не о размере зарплаты спрашиваю. И не о коллективе. Вопрос был простой — вы довольны тем, что у вас сейчас есть? Или хочется чего-то другого? Чего?

— Ну… — Репетун вдруг застеснялась и принялась внимательно рассматривать свои ногти.

— Я жду.

— Не очень нравится, — наконец, выдавила Репетун и посмотрела на меня больными глазами.

— А чего хочется?

— Если честно, чтоб было, как раньше, — почти прошептала Репетун и я поняла, что она имеет в виду те времена, когда она была молодой и красивой, и работала у предыдущего директора личным секретарём, наделённым безграничной властью.

— Я примерно так и думала, — кивнула я, — Вы знаете, Татьяна Петровна, молодость я вам вернуть не смогу — я не волшебница. Но вот положение и должность — легко.

— Извините, Лидия Степановна, — нахмурилась Репетун, — но я не пойду к Альберту.

— Почему? — заинтересовалась я.

— Гниловатый он. Опасно с ним заходить.

— Поняла. Но я не об Альберте Давыдовиче сейчас речь веду…

— Неужели Иван Аркадьевич возвращается? Ноу него же есть Алла Чайкина!

— Тоже мимо, — загадочно улыбнулась я, — есть у меня на примете человек. Он заместитель одного очень-очень высокопоставленного товарища. А нужно, чтобы он сам стал на место этого товарища. А для этого ему нужен опытный помощник и советчик. Такой, как вы.

— Но я…

— Татьяна Петровна, — строго сказала я, — я обратилась к вам к первой. Потому что вижу ваш потенциал. Но если вас всё устраивает, то я возьму ту же Чайкину. Уверена, она свой шанс не упустит.

— Нет, нет, что вы! — забеспокоилась Репетун, — я согласна! Я уже на всё согласна, лишь бы не видеть Лактюшкину и Жердий. Мне порой их убить хочется.

— Верю, — улыбнулась я и добавила, — тогда на завтра будьте готовы. И оденьте тот ваш серый костюм.

Репетун ответила восторженной улыбкой.

Вот и ладненько.

Я шла домой (решила пешком прогуляться) и размышляла. Сегодня я всё сделала правильно. Моё расчёт с Барабашом вполне оправдался. Я ещё тогда, после собрания, когда они звали меня с собой в баню, обратила внимание, как ему некомфортно играть вторую роль. В их компании Плечевой был бигбосс, власть и деньги, а Каримов — эдакий заводила-красавчик. Плюгавенькому Барабашу же оставалась лишь роль статиста. Или, как говорят в моём мире — роль «некрасивой подружки». И его это здорово напрягало. То, что этот товарищ крайне амбициозный, я поняла с первого взгляда. А дальше — дело техники: ошеломить, дать надежду, резко забрать эту надежду обратно, заинтересовать, наобещать, и всё — клиент дозрел.

С Репетун было ещё проще — перезрелая молодящаяся экс-фаворитка будет всегда чувствовать себя некомфортно в любой рабочей среде. Одни только косые взгляды чего стоят. И все эти её попытки задобрить народ импортной косметикой дают лишь обратный эффект и вызывают зависть. Уверена, на местные стихийные корпоративы её не приглашают. А я ей посулила новую жизнь. Такую же, как была прежде. Конечно же она сразу повелась. Уверена, сегодня всю ночь она не будет спать, чтобы максимально подготовиться.

А мне удобно иметь не только благодарного и обязанного мне председателя облпрофсоюза, но и такую же верную секретаршу этого председателя. Ну так, чтобы подстраховаться.

Дома меня поджидала взволнованная Римма Марковна, в бигудях, и все мои мысли о предстоящей хитрой многоходовке пришлось отодвинуть на задний план.

— Лида! — всплеснула руками она, — Ну, где ты ходишь⁈ У нас ужин у Шнайдеров через час, а ты еще не готова!

— Римма Марковна, — вздохнула я, — сколько того дела? Мне платье переодеть — хватит и пяти минут.

— Лидия! А локоны сделать?

— Давайте обойдемся без локонов, — скривилась я. — Ваших буклей хватит на нас двоих.

— Эх, Лида, — сокрушенно вздохнула Римма Марковна, но, зная мой характер, решила не спорить (хотя от шпильки не удержалась), — А вот во времена моей молодости, девицы, собираясь к кавалерам на свидание, обязательно крутили локоны…

— Римма Марковна, ну посмотрите на меня! Какая я вам девица? Да и замуж уже пару раз сходить успела.

— Вот то-то и оно…

— А где Светка? — решила перевести тему я.

— Я её Роговым отвела, они как раз Галю привезли — завтра хотят к логопеду сводить её. Как раз и за Светкой сегодня приглянут.

Я вздохнула. Вечер обещал быть длинным и скучным.

У Шнайдеров собралось довольно много гостей. И почти все были с дочерями или племянницами самого разного возраста — от совсем ещё юной девятнадцатилетней Надюши, до степенной Клавдии Станиславовны, которая на вид разменяла уже как минимум полтинник. И таких вот «претенденток» вместе со мной было восемь. И все они жеманились, томно поправляли локоны и пытались быть остроумными.

В квартире хозяев витали умопомрачительные запахи оливье, котлет, холодца и шпрот. Стол был уставлен хрусталём и фарфоровой посудой. Поужинать я не успела (Римма Марковна всё время была недовольна моими нарядами, пришлось почти все перемерять) и в результате, я рассердилась, схватила первое попавшееся, но все равно мы чуть не опоздали на ужин.

Хозяйка, Лилиана Михайловна, носилась промеж гостей и хлопотала. Её супруг, Борис Зиновьевич, важно раздувался от ощущения собственной значительности и без конца рассказывал глупые баянистые анекдоты. Гости вежливо смеялись в нужных местах и нетерпеливо поглядывали на входную дверь в ожидании знаменитого столичного сына.

— А где же ваш сыночек? — медоточиво спросила Рая, разведённая соседка из подъезда напротив, нервно поправляя на гофрированном воротнике крупную брошь из чешского стекла.

— Да он за хлебом пошёл, — извиняющимся тоном объясняла Лилиана Михайловна. — У нас чёрного нету, а он же белый не ест. Велимир очень следит за своим питанием.

— Это правильно, — с важным видом сообщила Клавдия Станиславовна. — Я вот тоже слежу за своим питанием. После шести пью только кефир. От него живот не пучит.

Юная Наденька хихикнула.

— Зря вы, Наденька, смеётесь, — недовольно заметила Клавдия Станиславовна. — Вам бы послушать, что старшие говорят.

— У меня живот не пучит, — прыснула в кулачок Наденька.

— Дак вам не кефир надо, — вздохнула Клавдия Станиславовна. — Вам капусту нужно кушать. Кислую. И побольше.

— Зачем капусту? — земляничные губки Наденьки сложились в удивлённую букву «О».

— От неё грудь подрастает, — вернула шпильку Клавдия Станиславовна и под ухмылки гостей бросила покрасневшую конкурентки и, покачивая необъятной грудью, направилась в комнату выбирать пластинки.

Внезапно дверь стукнула и среди гостей прошелестел вздох.

— А вот и Велимир, — радостно сказал Борис Зиновьевич, предвкушая скорый ужин.

Я глянула и обмерла.

Глава 10

Наверное, моя реакция была не самая этичная (хорошо, что все внимание было приковано ко входной двери). Просто Велимир оказался… альбиносом! Нет-нет, против альбиносов я ничего не имею, в той, прошлой жизни, я с удовольствием рассматривала фото с недели высокой моды, где были модели-альбиносы. Такие красивые и немного отрешенные, словно инопланетяне.

И вот Велимир тоже был альбиносом. Но не таким, как те модели, а похожим на злого, взъерошенного кролика. То есть красноглазым, причём на фоне мертвенно-алебастровой кожи глаза казались почти алыми, да ещё и с выдающимися передними зубами.

— Здравствуйте, — раздвинул тонкие губы в улыбке Велимир, при этом передние зубы выдвинулись вперёд, и теперь он стал слегка похож на недоброго кролика-вампира.

Я поискала глазами Римму Марковну и послала ей укоризненный взгляд.

Но Римма Марковна, как, впрочем, и остальные представительницы женского пола, моё замешательство не разделяли. Наоборот, при появлении Велимира поднялась суматоха, дамы наперебой старались завладеть вниманием перспективного кроликоподобного пианиста с мировым именем.

Судя по затравленному взгляду Велимира, на кролика он смахивал только внешне. Но дамы совершенно не обращали внимания на смятение потенциального жениха — они уже начали Большую Охоту.

— Ах, Велимир Борисович, я в среду смотрела по телевизору концерт, где вы солировали на фортепиано! Вы знаете, я так обожаю как вы играете Рахманинова! — Зинаида, одна из претенденток, восхищённо прижала руки к груди так, чтобы ткань на блузке посильнее натянулась.

— Я так преклоняюсь перед вашим исполнением фуги Шнитке для фортепиано! Ещё никто не смог сыграть её лучше вас! — решительно перебила Зинаиду длинноносая блондинистая девица, вся в локонах и рюшах. Увы, имя её я запамятовала, когда хозяева нас знакомили.

— Но пьесы Моцарта у вас получаются лучше всего! — не осталась в долгу Варвара Ивановна, которая, насколько я помню, работала у нас в ЖЭКе.

— А я обожаю всё в вашем исполнении! — лепетала Наденька, сложив земляничные губки бантиком и хлопая глазками-пуговками. — Но больше всего Шопена! Как же прекрасно вы играете Шопена, Велимир Борисович! Вот слушала бы вас и слушала!

— Вы — гениальны! — не осталась в стороне Клавдия Станиславовна, ловко оттеснив необъятной грудью испуганно пискнувшую Наденьку в сторону, и победно посмотрела на всех остальных конкуренток.

Только я одна молчала, не в силах вспомнить названия ни одной, даже самой завалящей, гаммы. Светка дома что-то периодически играла, когда готовилась к занятиям, но я была столь далека от музыки, что ничего внятного на ум так быстро не приходило, поэтому я молчала и пыталась игнорировать полные возмущения и затаённой надежды взгляды Риммы Марковны.

— А я готова всю жизнь слушать, как вы исполняете Вагнера! — сообщила ещё одна девица, но она была столь невзрачна, что на её реплику никто внимания даже не обратил. Девица чуть потопталась и благоразумно отошла в сторону, осознав, что ей здесь ничего не светит.

— Ваше исполнение увертюры к «Травиате» бесподобно! — попыталась взять реванш Зинаида. Остальные рассерженно загудели, явно осуждая такое вот зинаидино вероломство.

Положение спас Борис Зиновьевич, который, узрев суету в прихожей, обрадованно воскликнул:

— Ну что же ты так долго, Веля! Котлетки же остынут! Прошу всех к столу!

Не знаю, как все, а я обрадовалась и пошла ужинать.

Увы, моим надеждам вкусно и сытно покушать сбыться было не суждено. Во-первых, все девицы, очевидно, были в курсе, как это всё проходит, потому что у них на тарелках было, в лучшем случае, по паре листочков салатика, который они время от времени чисто символически вяло ковыряли. Я же с голодухи решила не отказывать себе ни в чём, раз уж припёрлась сюда и трачу здесь время. Во-вторых, Лилиана Михайловна решила порулить и проверить каждую из претенденток. Она с лёгкой приятной улыбкой задавала всем по очереди вопросы. Передо мной сидела разведённая Рая и та невзрачная девица, что так любила Вагнера, и я, прикинув, что ко мне очередь дойдёт ещё не скоро, сдуру наложила полную тарелку снеди и принялась с удовольствием её уплетать (готовила хозяйка отменно).

— Лидия Степановна, а вы где работаете? — ласково улыбаясь и обойдя вниманием моих соседок, внезапно спросила Лилиана Михайловна меня, и от неожиданности я чуть не подавилась котлетой.

— Ф депо «Монофельф», — с набитым ртом ответила я, торопливо дожёвывая. — Ф контофе…

— То есть к искусству отношения вы не имеете? — удивлённо промокнула губы салфеточкой Лилиана Михайловна и с лёгким осуждением посмотрела на меня, мол, а что тогда ты тут делаешь.

— Ну почему же? — могучим усилием проглотив котлету, ответила я, от души накладывая себе на тарелку холодец, — у меня же первый муж был пианист, до того, как в психушку угодил, так что вполне имею.

Звякнула выпавшая из рук Риммы Марковны вилка, и над столом повисла звенящая тишина.

— Простите, а второй муж?

— Он умер, — вздохнула я и очень печально попросила соседку слева, — вы бы не могли передать мне горчицу и ещё хлебушка?

Лилиане Михайловне пришлось переключиться на очередную жертву, а я сосредоточенно продолжала трапезу, стараясь не поднимать взгляд от тарелки, чтобы не видеть полные укора глаза Риммы Марковны.

После ужина я всё искала повод уйти домой, но тут поставили пластинку. Из динамика полилась музыка. Внезапно, игнорируя восторженные ахи и вздохи остальных почитательниц Шопена и Рахманинова, ко мне подошел Велимир:

— Потанцуем? — замявшись, спросил он, и мне как-то неудобно стало отказывать, тем более на глазах остальных гостей.

— Ага, — кивнула я, краем глаза уловив полную торжества и превосходства улыбку Риммы Марковны.

Мы вышли в центр комнаты и принялись топтаться под тягучую песенку о малиновом звоне, который происходит на заре. Остальные претендентки разбились по парам и тоже принялись танцевать, стараясь быть поближе к нам, в зоне видимости Велимира.

— Я смотрю, вы явно не в восторге от этой затеи, — вдруг сказал Велимир, кивнув в сторону родителей, которые в это время степенно беседовали с другими гостями, в основном, с пожилыми родственниками танцующих девиц.

— Зря вы так думаете, — ответила я, стараясь не сбиться с шага, — Лилиана Михайловна очень вкусно готовит. У нас во дворе об этом знают все. Было бы крайне глупо пропустить возможность отведать её легендарный фирменный холодец.

— Замечательно! Просто прелесть! — расхохотался Велимир, и танцующие вокруг девицы начали на нас недовольно оборачиваться.

— Что замечательно? — спросила я для приличия, чтобы поддержать разговор.

— Маман выдернула меня из Москвы, организовала смотрины невест, а вы пришли отведать холодец!

— Ну, если хотите, я могу сказать, что тоже очень стремилась на смотрины невест. Мне не трудно.

— Да нет, что вы — не надо!

Мы сделали два круга молча.

— А знаете, ведь меня гложет любопытство… — не выдержала я.

— О чём именно? — спросил Велимир и деликатно закрутил меня на два оборота.

— Насколько я знаю, вы — известный пианист, часто ездите на всякие там заграничные гастроли… — чуть не сбилась с такта я.

— Да. — Велимир обошел вокруг меня и повторил предыдущее движение.

— И вот я не могу понять, как с такой фамилией вас туда выпускают? — стараясь не сбить дыхание, выпрямилась я, — извините, за бестактность, просто хочу понять.

— Ничего, я привык. А вы что, не смотрите мои концерты по телевизору?

— Если честно, то нет, — покаялась я. — Я вообще редко смотрю телевизор. Да и музыкой не сильно интересуюсь.

— То есть, вы не моя поклонница получается? — весело хохотнул Велимир.

— Увы, но нет.

— Прелесть какая! Дело в том, что у меня есть сценический псевдоним.

— Интересно, а какой?

— Офелий Велимиров, — сказал он скромно, и посмотрел на меня.

— Бля, — тихо прокомментировала я, и хорошо, что в этот момент тягучая мелодия, наконец-то доиграла.

— А хотите торта? — спросил вдруг Велимир. — Маман расстаралась.

— Если честно, я ужасно хочу спать, — честно призналась я, — вымоталась за день, а завтра вставать рано.

— А давайте тогда я вас провожу? — предложил Велимир.

— Но Римма Марковна…

— Думаю, будет счастлива, — хмыкнул он. — Если честно, я сам ищу повод отсюда сбежать. Не могу больше отбиваться от них, и вы должны меня спасти! Я вас сейчас доведу до подъезда, вы спокойно пойдёте спать, а я забегу к моему другу Ваньке. Хоть пива попьём. Мы же с первого класса с ним дружим.

— Тогда ладно, — обрадованно кивнула я, — если так, тогда, конечно, идём.

Велимир провёл меня, как и обещал, до подъезда, мы ещё с ним перекинулись парой ничего не значащих фраз и начали прощаться.

— Лидия, если что — вот мой адрес и телефон, — на прощание сказал Велимир и торопливо нацарапал на вырванном из блокнотика листочке. — Будете в Москве — звоните. Если буду не на гастролях — сходим в «Прагу». Там готовят замечательные отбивные. Не хуже, чем у моей мамашки.

Я пообещала, что как только — так сразу. «Вот и прелестненько», — подумала я, пряча бумажку в карман, — «будет что завтра показать Римме Марковне. Надеюсь, на какое-то время она оставит меня в покое».

В общем, расстались мы вполне довольные друг другом.

Утро внезапно выдалось каким-то пасмурным и серым. На небо набежали тучи и затянули весь небосвод. Я вошла в кабинет и вдавила кнопку коммутатора:

— Людмила, пригласи ко мне Репетун, минут через сорок.

— Хорошо, Лидия Степановна.

— Что там в моём графике на сегодня?

— Вас Альберт Давидович хотел видеть, с утра.

— Хорошо, спасибо.

Я подхватила рабочий блокнот и заторопилась к начальству. Сейчас по-быстрому отобьюсь, сбегаю к Барабашу, покажу ему программу, познакомлю с Репетун, и начну решать вопросы по Альбертику с ОБХСС.

— Здравствуйте, Альберт Давидович! Здравствуйте, товарищи, — торопливо поздоровалась я, заходя в кабинет, где собралось уже довольно много народу, почти все руководство депо «Монорельс».

— Опаздываете, товарищ Горшкова, — недовольно поморщился Альбертик.

Я промолчала, не стала оправдываться. В немаленьком таком кабинете было битком набито народу — все места были заняты, лишнего стула не было, и мне пришлось примоститься в уголке. Стоя.

Обидно, конечно, я уверена, Альбертик это специально устроил, но виду не подала. Стояла тихонько и молча слушала.

— Итак, товарищи, коль все, наконец, собрались, и даже товарищ Горшкова почтила нас своим присутствием лично, — насмешливо ввернул шпильку Альбертик и продолжил, — тогда давайте, начнём работу. Итак, доложить информацию по вопросу исполнения плана социальных показателей одиннадцатой пятилетки предлагаю товарищу Иванову.

Эдичка встал со стула и принялся невыразительным голосом зачитывать текст из папки. Я старательно вслушивалась, первые минут пять, а потом поняла, что сейчас усну.

Мысли переместились на более насущные вопросы. Меня беспокоило всё. Вся моя теперешняя жизнь, она как-то идёт не совсем правильно и не совсем гладко. К примеру, я мало уделяю внимания Светке. Да что там говорить — почти не занимаюсь нею. Через полтора месяца ей в первый класс, а я даже с её будущей учительницей не познакомилась (вдруг малопрофессиональная она попадется или молодая слишком, а ведь первая учительница — это самое главное для ребенка и для формирования его личности. Или, если плохо она с мужем, к примеру, живёт, значит будет приходить на работу злая, раздражённая и на детях отрываться станет). Я была глубоко уверена, что первая учительница должна быть предпенсионного или пенсионного возраста, любить детей и иметь хорошую профессиональную репутацию. А я даже не знаю, в чей класс моя Светка попадёт! Непорядок! Нужно завтра же заняться этом вопросом и всё выяснить.

Или вот ещё не менее важный вопрос — дачный участок Валеева. Прошло ровно полгода, и я уже могу пользоваться машиной. И пользуюсь. А вот с участком я отчего-то не напрягаюсь. А ведь надо. А то, по советским законам, отберут его у меня. А это ведь наследство Светки. Мы снимаем всё лето дачу в Малинках. Тратим деньги, а ведь есть свой участок. Да и с квартирой Валеева нужно что-то думать. Долго стоять закрытой она не может. Это пока хорошо, что соседи нормальные и никто ещё куда надо не стукнул, но жизнь, она же такая, и всё может быть. Нужно срочно и этот вопрос решать.

Дальше. Институт. Как-то я так халатно к нему отношусь, и пока прокатывало. Там то Иван Аркадьевич позвонил, то я взяточку дала, то так выкрутилась — но долго эта халява продолжаться не может. Нужно брать себя в руки, сдавать все экзамены, максимально экстерном и получать диплом. Без диплома о высшем образовании никакие мои планы реализовать я не смогу. Без этого диплома я — неполноценная личность. А это не входит в мои планы…

— Вопросы есть? — прервал мои мысли вопрос Альбертика.

Я подняла глаза — Эдичка закончил бубнить и народ чуток оживился.

— Нет вопросов? — нахмурился Альбертик. — Хорошо. Следующий доклад сделает Марлен Иванович. Прошу.

Марлен Иванович тоже принялся бубнить. Я внутренне ухмыльнулась. Вот этих ребят бы в моё время, чтобы попробовали выступить вот так, невнятно, без презентации, без графиков. Мда. А ещё ругают моё время, мол, в прошлые времена было гораздо лучше. Не всё. Явно не всё.

Мои мысли опять вернулись к моим насущным проблемам.

Ещё один вопрос, что тревожит меня — это задание «опиюса». Грёбанная командировка в Москву. Вроде время есть, но бежит оно слишком быстро. А я еще ни доклад не подготовила, ни план поиска документов не продумала.

Дальше. Производственные проблемы. Я так и не довела до ума вопрос с изменением ГОСТа на спецовки с карманами. А ещё я так и не выполнила задание Альбертика по КТУ, но там время ещё есть. Немного, но тем не менее. И с Ивановым, Герих, Щукой, Лактюшкиной я не рассчиталась. Уже не говоря об Альбертике.

Ох!

Когда всё успеть-то⁈

Вот почему судьба одним даёт всё? Они рождаются с золотой ложкой во рту, у них родители — олигархи или около того, им ничего не нужно добиваться или доказывать. Или же второй вариант, они — удачники по жизни: красивые, харизматичные, нравятся всем окружающим, всё у них легко спорится. А есть такие вот, как я, которым до всего нужно не просто добиться, набивая шишки на лбу, но результат в большинстве случаев получается очень далёким от ожиданий.

Эх, если б я знала тогда, в кабинете у Альбертика, как я была права!

Когда совещание у Альбертика закончилось, и я дошла до своего кабинета, Репетун уже там ждала меня. Она оделась, как я и велела, в строгий серый костюм, минимум косметики, волосы стянула в строгий пучок, и сейчас стояла крайне бледная и серьёзная.

— Татьяна Петровна, что с вами? — спросила я, поздоровавшись, — на вас же лица нет. Плохо себя чувствуете?

— Что-то я переживаю, — призналась мне Репетун, тихим безэмоциональным голосом.

— Да с чего это? — удивилась я. — Из-за новой работы что ли? Ну так это просто «смотрины». Не получится — у вас эта работа есть, вы с неё же не увольнялись. Никто даже не узнает, что вы куда-то там ходили. А получится — будете большим человеком в городе. Да и в области. Опыт у вас есть, хватка — есть. Не пойму, чего вы так волнуетесь?

— Не знаю. Интуиция, наверное, — пробормотала Репетун и зябко поёжилась.

Я пожала плечами, всё, конечно же, понимаю, но вот терпеть не могу все эти бабские истерики.

Когда мы на моей машине подъехали к мраморно-колонному зданию и зашли внутрь, Репетун совсем сникла и двигалась, как механическая кукла. Молча, мы поднялись по лестнице. Молча мы вошли в приёмную. И также молча — в кабинет.

— А вот и она. Это и есть та аферистка — Лидия Горшкова! — сказал Барабаш двум невзрачным мужчинам с незапоминающимися лицами и в серых костюмах. — Это она предлагала мне подвинуть Плечевого и стать на его место!

Глава 11

— Гражданка Горшкова, правильно? — подошел ко мне невзрачный мужчина № 1.

— Да, — растерянно кивнула я (вот уж не ожидала от Барабаша такой глупости).

— А вы? — мужчина номер раз обратился к Репетун.

— Р-репетун Татьяна Петровна, — пролепетала та, затравленно озираясь по сторонам.

— Проходим, гражданки. Присаживаемся, — махнул рукой тот в угол кабинета.

Мы примостились на неудобные стульчики, что стояли вокруг стола для совещаний. Мужчина номер раз по-хозяйски сел напротив, в упор уставившись на меня, мужчина номер два встал за моей спиной. Это немного нервировало, но виду я не подала. Репетун усадили чуть сбоку возле меня.

— Сергей Петрович, вы тоже присаживайтесь поближе, — велел невзрачный мужчина номер раз. Барабаш суетливо переместился к нам за стол, и сел тоже чуть сбоку, но с другой стороны, на правах хозяина кабинета.

— Итак, гражданка Горшкова, — обратился первый ко мне, — расскажите, как вы пытались склонить товарища Барабаша к мошенничеству и морально неправомочному действию с целью причинить товарищу Плечевому репутационный и моральный ущерб, из-за которого он должен был потерять свою должность?

— Это разве уже доказано? — поморщилась я.

— Но товарищ Барабаш сказал…

— Вот именно, — перебила невзрачного я, решив не церемониться, раз на кону сейчас стоит всё (о советских спецдознавателях и о чёрных воронках я что-то такое помнила), — вы делаете выводы на основании слов товарища Барабаша. То есть бездоказательно. А я вот, наоборот, утверждаю, что ничего подобного не было. И сейчас моё слово стоит против слова товарища Барабаша.

— Хм… Вот, значит, как. А с какой целью вы сейчас пришли сюда? — вкрадчиво поинтересовался невзрачный мужчина номер два, и от неожиданности я аж вздрогнула.

— Так товарищ Барабаш это время сам назначил, — ответила я, — поинтересуйтесь у секретаря, я там в графике должна стоять, ведь товарищ Барабаш у нас человек занятой, поэтому у него жесткий график посещений.

— Поинтересуемся, — недовольно дёрнул щекой первый, — вы не ответили на вопрос.

— Я ответила, — упёрлась я, — мне назначил Барабаш, а уж зачем — спрашивайте у него. Я — человек маленький, высшее руководство велело — я выполняю.

— Да что вы такое лжете⁈ — возмущенно взревел потрясенный моим лицемерием Барабаш, но первый его перебил:

— Подождите, товарищ Барабаш, до вас мы ещё дойдём.

Барабаш побледнел и сник.

— Так в чём же таки заключался ваш план по саботажу и смене руководства областного профсоюза? — лениво растягивая слова, повторил вопрос первый. Если бы не его цепкий, пристальный взгляд, могло бы сложиться впечатление, что ему всё это вообще не интересно.

— Не понимаю о чём вы, — не поддалась я на его обманчиво-добродушный вид. — Конкретизируйте, пожалуйста и предъявите доказательства.

— Здесь вопросы задаю я, — голос первого похолодел и взгляд недовольно сверкнул. Куда и подевалась обманчивая доброжелательность. Передо мной сидел крайне опасный противник. И этот противник сейчас был готов напасть на меня и уничтожить мою жизнь.

Поэтому я благоразумно промолчала.

— Так с какой целью вы пожаловали к Барабашу?

— Он пригласил.

— Зачем?

— Да откуда ж я знаю? — пожала плечами я. — Могу только предполагать. Вы лучше у него самого спросите.

— То есть вы пришли сюда, даже не зная о цели визита? — вкрадчиво переспросил первый, — разве так к принято ходить на прием к высшему руководству? А эта гражданка зачем с вами?

— Ну, я примерно представляю зачем я понадобилась товарищу Барабашу и зачем он попросил меня взять подругу.

— И зачем же?

— Примерно месяц назад товарищ Барабаш уже предлагал поделиться со мной опытом работы. Это было после окончания совещания облпрофсоюза, где я делала доклад от имени профсоюза депо «Монорельс». Вы можете уточнить дату и список делегатов.

— Мы владеем этой информацией, — кивнул невзрачный.

— Ну вот видите, — облегченно вздохнула я, — с ним тогда были товарищ Плечевой, и они предложили поделиться опытом в банном комплексе. Я тогда не поехала, и вот, очевидно, сейчас товарищ Барабаш решил повторить своё предложение, иначе зачем он велел мне взять красивую подружку?

Каримова я решила не сдавать. Он, вроде, как человеком был среди этих двух моральных уродов.

— Что⁈ — взревел Барабаш. Лицо его покраснело и стало багровым. — Ложь! Это всё наглая ложь!

— Был такой разговор, — вдруг сзади тихо подал голос второй мужчина, и лицо Барабаша стало аж фиолетовым.

— Та-а-к, понятно, — задумчиво протянул первый и повернулся к сидевшей как мумия Репетун, — а вы зачем здесь?

— Точно не знаю, — подхватила мою версию та, — Лидия Степановна вчера сказала красиво одеться и что мы пойдём на приём к Барабашу.

— А она не сообщила, с какой целью? — вкрадчиво поинтересовался первый мужчина.

— Ну, зная репутацию товарища Барабаша, мне незачем было уточнять, — показательно смутилась Репетун.

— Эммм… вы ведь ранее работали секретарем у Бабанина? — с явным подтекстом задал вопрос первый, не спуская язвительно-оценивающего взгляда с Репетун.

— Да. Личным помощником, — блеснула глазами Репетун, — самым-самым личным.

— А сейчас?

— А сейчас я сижу в кабинете, где кроме меня ещё шесть постоянно орущих баб и, как вы сами понимаете, не воспользоваться такой возможностью было бы глупо. Ну, а вдруг товарищу Барабашу, или даже самому товарищу Плечевому, нужен личный помощник? Поэтому у нас планировалось небольшое собеседование, и я надеялась, что смогу пройти его благополучно, так, чтобы товарищи отметили бы мой профессионализм, и я бы перешла в разряд личных помощников. Опыт у меня есть. А ещё я умею варить изумительный кофе, между прочим. Если хотите, могу сейчас сварить…

— Воздержимся, — насмешливо поджал губы первый и повернулся к Барабашу, — прокомментируйте заявления гражданок, товарищ Барабаш.

Барабаш начал сбивчиво и многословно рассказывать о том, что это всё грязные наветы и инсинуации, о том, как коварная я ворвалась в его кабинет и начала склонять его к тому, что я могу сделать так, что Плечевого снимут, а на его место станет сам Барабаш лично.

Он говорил долго, взахлёб, часто повторялся и сам себя перебивал. Видно было, что человек волнуется и ему есть что сказать.

— А скажите, Сергей Петрович, — опять подал голос второй, — вы хотели бы поработать председателем облпрофсоюза?

— Да как вы могли такое подумать⁈ — вскричал Барабаш, правда прозвучало это уж очень неубедительно, — я же сделал вид, что согласился с этой аферисткой, назначил ей встречу, а сам быстренько позвонил вам и всё честно рассказал.

— Но доказать вы это конкретно не можете, правильно?

Барабаш сник.

— Ну что же, гражданки, — внезапно заявил первый, — пока всё ясно, можете быть пока свободны. Не буду напоминать, что этот разговор не должен выйти из этих стен, да?

Мы с Репетун закивали, как китайские болванчики.

— Вот и замечательно, — сказал первый, — всего доброго.

Я подавила облегчённый вздох и поднялась из-за стола.

— Одну минуту, — вдруг опять влез второй, — а покажите-ка мне свою сумочку, гражданка Горшкова.

У меня похолодели руки. С ужасом я наблюдала, как второй, сука, вытряхнул из сумки всё содержимое, как роется в бумагах и квитанциях, и как, наконец, извлекает два листка с планом продвижения и пиара Барабаша. У меня зашумело в ушах и накатила волна тошноты

— Как любопытно, — прокомментировал второй, вчитываясь в рукописные строчки, — а что вы на это скажете, гражданка Горшкова?

В кабинете повисла очень нехорошая пауза.

— Вот видите! — вскричал Барабаш, — Видите⁈ Я говорю правду! Это они сговорились и всё врут! Я прошу вас разобраться и восстановить моё доброе имя!

— Помолчите, — непререкаемым тоном произнёс первый и Барабаш оборвался на полуслове.

— Ого! Слушайте: «…выделение и изучение собственных „слепых зон“, повышение заметности среди остального руководства, устранение препятствий…» — зачитал второй и поднял глаза на меня, — так не было, говорите, с вашей стороны попытки устранить товарища Плечевого с должности и заменить его товарищем Барабашом?

— Не было, — изобразила изумление я, — я же вам всё уже рассказала. Но могу повторить.

— А это что, а⁈ — выхватил первый у второго листы и почти сунул мне их в лицо.

— Это? — пожала плечами я, — а это текст. Я же учусь на филологическом в пединституте, мне скоро сдавать экстерном две сессии, так я примеры эссе и очерков сочиняю.

— Это не эссе, а план продвижения Барабаша! — рявкнул первый, и ткнул указательным пальцем в мои листы.

— Простите, товарищ, а где там написано, что это план продвижения Барабаша? — сухо поинтересовалась я.

— Ну вот же: «…необходимо начать еженедельно публиковать в городской газете материалы по результатам работы, взаимодействовать с рабочими на открытых мероприятиях, где подробно отвечать на все вопросы и оказывать помощь…» — начал зачитывать первый.

— Ну и что? Это общие слова. О Барабаше и о его продвижении там нет ни слова.

В кабинете воцарилась звенящая тишина. Мужчины переглянулись и первый опять спросил:

— Гражданка Горшкова. А как это так могло так совпасть, что товарищ Барабаш вызвал нас в связи с вашей аферой и вдруг мы находим у вас в сумке текст плана по устранению Плечевого?

— Понятия не имею, — изобразила дурочку я, — возможно, товарищ Барабаш видел текст этого эссе, когда вызывал меня в прошлый раз?

— Но секретарь товарища Барабаша утверждает, что вы сами позвонили ей с просьбой назначить вам встречу.

— Было такое, — кивнула я, — просто в тот, ещё самый прошлый раз, я растерялась и отказалась ехать с товарищами в баню. Причём отказалась, не очень подбирая выражения. А потом я подумала, посмотрела, как у меня на работе всё сложно стало, и решила, что я таки была неправа и очень нуждаюсь в опыте руководящих товарищей. Поэтому я позвонила и попросила о встрече. Чтобы извиниться. А товарищ Барабаш предложил взять красивую подругу и…

— Понятно, — хмыкнул первый, прервав мои излияния. — Можете быть свободны… пока свободны.

— А это можно? — я протянула руку к лежащим на столе листам.

— А это останется у нас, — отодвинул от меня мятые бумаги второй. — Всего доброго.

Я не сильно была солидарна с невзрачными мужчинами, но оставаться в кабинете тоже не стала, и сразу вышла в приёмную, не прощаясь.

Репетун тенью выскользнула за мной.

В приёмной сидела перепуганная секретарша и мелко тряслась.

— Ну что там? — сделала большие глаза она.

— Ой, — страшным голосом ответила ей я и вышла из приёмной.

Ласковый ветерок дул в лицо, принося запахи города: травы, деревьев, отработанного машинного масла, чьих-то духов и гречневого супа из соседней столовой. По сравнению с ужасами кабинета, здесь было, как на другой планете. Беззаботно смеялись дети, обстоятельно беседовали две чинные старушки, продавщица кваса, в белом халате и колпаке, что-то сердито отвечала тощему дедку с бидончиком.

Все как обычно. Но я пережила такой стресс, что мне эти простые звуки и запахи сейчас были как целебный бальзам. Сейчас они меня отпустили, но я кожей ощущала, как всё шито белыми нитками и это далеко ещё не конец.

— На работу можете не идти сегодня, Татьяна Петровна, — тихо сказала я Репетун.

— Угу, — кивнула задумчиво та.

— Я хочу извиниться перед вами, — вздохнула я, — никто же не знал, что так выйдет. Втянула вас во всё это.

— Хорошо, что все пока обошлось, — прошелестела Репетун.

Она была всё ещё бледная, но держалась молодцом.

— Я бы сейчас выпила коньяка, — вдруг сказала она, — руки до сих пор дрожат.

— А вы знаете, я тоже, — прислушалась к своим ощущениям я, — а давайте так и сделаем? Возьмем бутылочку чего-то покрепче и посидим? Только мне коньяка не хочется, а вот от бокала красного сухого вина я бы не отказалась.

— Замечательно, — поддержала мою инициативу Репетун. — А давайте! Мы такое пережили, что нужно сейчас маленечко расслабиться. Только где мы посидим? У меня нельзя, мама дома, а в ресторанах сейчас проверяют.

Я задумалась. Вспомнила, что в эти времена по злачным местам и магазинам ходил народный контроль и проверял, чтобы трудящиеся работали, а не развлекались.

— Можно у меня, — после секундного раздумья сказала я, — Дома у меня Римма Марковна, так что туда не пойдем, а вот в ее комнату, в коммуналке, сходить можно. Там конечно не бог весть какие апартаменты, но посидеть тихо вполне получится. Если, конечно же, вас не будут смущать беспокойные соседи.

— Меня не будут, — усмехнулась Репетун, — я в заводской женской общаге пятнадцать лет прожила, причем у нас в комнате аж четверо жило, так что отдельная комната в коммуналке — это почти курорт.

— Вот и ладненько, — удовлетворённо усмехнулась я, — только давайте на закуску что-то такое возьмём, чтобы не готовить. А то у меня соседи такие, что врагу не пожелаешь. Как пристанут, то всё настроение испортят.

— Тогда предлагаю заскочить на рынок, — предложила Репетун, — там ещё не все разошлись.

Хорошо, что городской рынок был недалеко, да и я была за рулём машины, поэтому мы туда доехали быстро. В это время рынок еще не был сердцем торговли каждого населённого пункта, здесь продавцов гоняли, но крестьяне из окружающих деревень понемногу продавали плоды своей сельскохозяйственной деятельности, причём по довольно умеренным ценам. В основном здесь всё оккупировали бабушки. Поэтому очень быстро мы накупили хрустящих малосольных, в укропе и смородиновом листе, огурчиков, свежих помидор и зелени, взяли небольшой кусочек копченного сала и кольцо домашней колбасы, которая издавала умопомрачительно-чесночный аромат, прихватили ноздреватого домашнего хлеба и четвертинку от круга козьего сыра.

— Вот и замечательно, — радовалась Репутун, — накладывая продукты в сумку.

Мы зашли в вино-водочной магазин, здесь у Репетун была знакомая, которая без очереди продала нам из-под прилавка бутылку «Букета Молдавии».

— Зайду в среду, — многозначительно кивнула ей Репетун.

— Мне блёстки нужны или перламутровые тени, — сообщила плотненькая толстопопая продавщица.

— Хорошо, — пообещала Репетун, цапнула бутылку, и мы поехали в переулок Механизаторов.

Коммуналка встретила нас неожиданной тишиной, что было столь нехарактерно для этой квартиры, что я аж удивилась.

— Здесь осторожнее, — посоветовала я Репетун, лавируя между рухлядью в прихожей.

— Ага, вижу, — хихикнула та, — у нас в общаге точно такая же история была.

— Сюда, — я вставила ключ в замок и открыла дверь, — проходи давай.

Мы, в четыре руки быстренько накрыли стол, порезали колбасу, сало, сыр и овощи, (я сбегала помыть на кухню, и никто меня не засёк, это было хорошо, не пришлось ничего никому объяснять).

— Ну, за то, что всё хорошо закончилось, — я разлила вино по чайным чашкам (бокалов у Риммы Марковны не было) и мы чокнулись.

— За свободу! — усмехнулась Репетун, — хотя я не думаю, что нас окончательно отпустили.

— Будем надеяться, — сказала я и разлила по новой.

— А что у тебя за записи были, я и не поняла? — спросила Репетун, макнув пучок укропа в соль. — Это то, что я думаю?

— Ну… — протянула я, не зная, как реагировать: общее застолье и пережитое приключение располагало к откровенности, но мой опыт претил доверять людям.

— Да не отвечай, я поняла, — махнула рукой Репетун, — и я вот что скажу — какой же дурак этот Барабаш. Нет бы ему ухватиться за это и выжать максимум. А так мало того, что будет продолжать на вторых ролях у Плечевого быть, так теперь тот его подозревать станет.

— А как он узнает?

— Поверь, этот — всё узнает.

Мы выпили, и я вздохнула. Похоже стараниями Барабаша у меня появился ещё один могущественный враг. Как же они достали все! Еще и Иван Аркадьевич укатил в Москву. Бросил меня наедине с ними. А эти стервятники налетели, рвут на части. Внезапно мне себя стало так жалко.

—… и потом он мне говорит,… — продолжала рассказ чуть осоловевшая Репетун, подперев щеку рукой.

Похоже часть истории я задумалась и пропустила.

— Да уж, — сказала я, чтобы поддержать разговор, и снова разлила вино по чашкам.

— Ну, я и подумала — или мне возвращаться обратно в общагу и идти на стройку маляром-штукатуром, или спать с ним, — нервно хохотнула Репетун и залпом хлопнула всё вино, — и я решила, что не такой уж он и мерзкий, а сидеть на выделенном мне койкоместе еще десять лет и ждать свою очередь на квартиру — не хочу! Да и какую квартиру мне дадут? Детей нет, мужа — нет, я одиночка. В лучшем случае — это будет комната в коммуналке. Так чем она от общаги отличается? Только тем, что в отдельной комнате я могу трусы переодевать не под взглядами соседок? А так-то один черт, ерунда получается…

Я вздохнула. Прекрасно знаю это чувство.

Мы опять чокнулись и выпили. В голове зашумело. И тут меня понесло, и я спросила у Репетун, когда она сделала паузу в своём монологе:

— Слушай, Тань, я вот никак не могу найти того, кто же меня так сильно на работе не любит и на меня стучит постоянно? — я подцепила вилкой кусочек колбаски и откусила, затем взяла пучок укропа и щедро обмакнула его в соль.

— Так Антонина же, — меланхолично ответила Репетун, рассматривая через содержимое бутылки свет в окне.

— Тоня? — аж вытаращилась я. — Но она же моя подруга…

— Это ты её подруга, а она тебя всегда ненавидела, — покачала головой она и разлила нам еще вина, — слышала бы ты, что она про тебя в курилке рассказывает. Все животы надрывали от смеха.

— И что же она рассказывает?

— Ну, к примеру, как ты перед свекровью на задних лапках ходишь, за то, что та тебя за Горшкова замуж выдала и на работу устроила. Или вообще, что ты собираешься спасти СССР.

— Бля! — пучок укропа выпал из моих рук.

Глава 12

Пока я откашливалась и оплёвывалась от попавшего не в то горло укропа с солью, в дверь вдруг постучали.

— Тихо! — сделала большие глаза Репетун.

Я кивнула, сдерживая мучительно рвущийся наружу кашель. В горле словно ёршиком для мытья бутылок поскребли, воздуха не хватало.

Стук повторился.

Я зажала рот руками и изо всех сил пыталась сдержать жгучий, до слёз, кашель.

Через пару мгновений, показавшихся мне вечностью, за дверью раздались шаркающие шаги, которые удалялись в сторону кухни.

Выждав еще пару секунд, я, наконец, зашлась в надсадном кашле.

— Когда поперхнулась, нужно поднять руки вверх, — вполголоса посоветовала мне Репутун.

Я послушно подняла руки, но кашель всё равно не прекращался.

— На, быстро воды выпей! — Репетун торопливо сунула чашку мне в руки. Я отхлебнула — и слёзы брызнули из глаз: там было вино, и я отхлебнула залпом почти полную чашку.

— Там вино, — возмутилась я, кивая на пустую чашку.

— Ну и что, что вино, — пожала плечами Репетун, — зато ты хоть кашлять перестала.

Кашлять, кстати, я действительно перестала.

И тут в дверь раздался такой громкий стук, что я аж подпрыгнула от неожиданности и икнула.

— Открывайте!

— Тихо! — прошептала Репетун и схватила меня за руку. Но я продолжала икать.Да что ж это такое! Не понос, так золотуха, как говориться! Я икнула еще раз.

Стук повторился.

— Нормально, ик, — прислушавшись, успокоила я её, — это Петров, сосед. Он так-то мужик нормальный, ик, но я лучше открою, а то сейчас на шум все остальные сбегутся.

Я повернула ключ в замке и приоткрыла дверь до половины. В коридоре стоял Петров, как обычно — в линялых трениках с пузырями на коленках и в застиранной майке.

— О! Лидуха! Привет! — увидев меня разулыбался он щербатой улыбкой, — а я сижу такой у себя, слышу — базарят где-то вроде. Бля, думаю, Марковна ж у тебя живёт, Горшков в дурке сидит, Грубякины ушли куда-то. Вот, решил проверить. Проявил, так сказать, бдительность. По-соседски…

Он заглянул через моё плечо, но я дверь держала прикрытой, так что ему не видно было, что там у нас происходит.

— Всё нормально, Федя, я это. Спасибо за бдительность.

Я хотела уже закрыть дверь, но профессиональный нос Петрова учуял винные пары.

— А чё за праздник тут у вас? — поднырнул под мою руку Петров и оказался за моей спиной, в комнате.

Я вздохнула.

— Здрасти вам, мадам, — увидев Репетун, изобразил реверанс Петров, — Лидуха, познакомь-ка нас!

— Обойдешься! — нахмурилась я, — вот что за привычка к людям в комнату врываться?

— Ой, Лидуха, не злобствуй! — хмыкнул Петров, усаживаясь за стол. — Не хочешь знакомить — не надо. Мы, люди не гордые, можем и сами познакомиться. Правда ж, красавица?

Он залихватски подмигнул Репетун и молодцевато крякнул:

— Фёдор Нельсонович Петров, — галантно представился он и, не выдержав витавших над столом ароматов, торопливо схватил кусочек сала и сунул себе в рот, — советский бенеф-ф-фециар.

Я снова икнула. Да ещё и выпитое вино ощутимо дало в голову.

— Петров, — не выдержала я, — хорош заливать! Какой ты, к чёрту, Нельсонович? Я сама слышала, как тебе пенсию приносили и Ивановичем называли.

— Увы, — деланно взгрустнул Петров, — мои предки не отличались особой смекалкой. Крестьянские корни, так сказать. Кухаркины дети. Но мы, их потомки, народ по-советски ушлый и ничто не мешает нам эволюционировать дальше! В связи с чем я планирую скоро сходить в паспортный стол и поменять отчество. А может даже фамилию.

— Угу, будешь Фёдор Нельсонович Петров-Мандела, — пьяненько хихикнула я и аж икать перестала.

— Дэвис. Моя фамилия будет Дэвис, — хладнокровно возразил Петров и щедро обмакнул в соль кусочек спелой помидорки, оставив там немного сока, отчего кристалики соли сразу покраснели и слиплись комочками.

— Эй, Федя Нельсонович Дэвис, — возмутилась я, рассматривая это свинство в солонке, — ты чего это сюда пришел угощаться⁈ Райка не кормит?

— Нету больше Райки, — со слезой в голосе ответил Петров и сграбастал сразу три куска колбасы.

— Что случилось?

— Сбежала она, бросила меня! — дрожащими губами прошептал Петров, налил себе вина полную чашку и хлопнул одним махом (чашка, между прочим, была моя). Чуть подумал, долил остаток из бутылки, и хлопнул опять. — И теперь остался я один-одинёшинек. Вот плачу-тоскую… И жизнь не мила мне…

Внезапно в коридоре послышался шум и грубый женский голос заорал:

— Федька, ты где?

— Иду, Раечка! Иду! — Петров, нагло подмигнув нам, быстренько допил остатки вина из чашки Репетун, сгрёб все кусочки сала, что были на тарелке, и, торопливо жуя, потрусил к выходу.

— Вот гад, — восхищённо прокомментировала я, запирая за прожорливым соседом дверь.

После того, как Петров обслюнявил обе наши чашки, допил всё вино и сожрал колбасу с салом, продолжать посиделки было не вариант. Поэтому мы с Репетун принялись убирать со стола.

— Ставь чашку сюда, я схожу помою, — сказала я, и тут громкий стук в дверь не дал договорить.

Если первый раз Петров стучал деликатно, то сейчас грюкал так, что казалось, вынесет дверь. Вроде и выпил немного. Хотя сколько ему там уже надо.

Вздохнув, я пошла опять открывать.

— Ты чего это к чужому мужу руки простираешь⁈ — заорала Райка, злобно дохнув мне в лицо луком. Металлические зубы тускло блеснули в провале ощеренного рта.

Я невольно отпрянула.

— Эй! — спокойно сказала Репетун и встала рядом со мной, — а ну отвалила.

Удивительно, но Райка послушалась и отвалила. Что-то недовольно бурча, она утопала к себе в комнату. Через пару секунд оттуда донеслась яростная ругань.

Этот случай меня изрядно напряг. По дороге домой я всё думала, как Вера-Лида сможет ужиться в такой обстановке. Если раньше все проблемы были от Грубякиных и Элеоноры Феликсовны, и ограничивались язвительными подколками и руганью, то похоже сейчас Райка заняла лидирующую позицию в квартире и сдавать её категорически не собирается. А она, судя по всему такая, что и ударить может и что похуже.

Что же делать?

Поселять Веру-Лиду в квартире Валеева не вариант. Там ещё куча заморочек с оформлением, да и непонятно как отреагируют соседи. Насколько я понимала ситуацию — им было выгодно, что квартира сейчас надолго пустует и там тихо, чем появятся какие-нибудь шумные соседи. Поэтому они молчали. Пока молчали. И я понимала, что всё это до поры до времени. А появление там жильцов, тем более без прописки, тем более — бывший пациент психбольницы — это стопроцентная гарантия, что они начнут стучать и квартиру у меня в результате отберут. Дом-то элитарный и живут там, в основном, всякие шишки и их родственники.

Вот же урод Барабаш! Если бы мне удалось провернуть это дельце — стал бы он на место Плечевого и я бы вопрос с этой квартирой решила очень быстро и хорошо. А теперь даже не знаю. Иван Аркадьевич укатил в Москву и надолго, Лев Юрьевич («опиюс») ясно дал понять, что делает что-то лишь в своих интересах. А больше у меня защиты и нету. Иван Тимофеевич, сосед, не та фигура, чтобы решать такие вопросы, тем более сейчас мы только соседи.

Поэтому у меня на повестке стоит самая главная проблема — найти себе «покровителя». Нет, не такого покровителя, как был у Репетун. Мне нужен такой, как был Иван Аркадьевич, но уровнем повыше. Это для конторщицы Лидочки он был прекрасной защитой, а я нынче — замдиректора депо «Монорельс» и буду переть дальше вверх. Поэтому и покровитель у меня должен быть как минимум уровня Плечевого.

Чёрт, надо было с Плечевым попробовать провернуть. Но вот не лежала у меня душа к нему и всё. А своей интуиции я верю. И это не бабские заморочки. Женская интуиция — это, как правило, 99% жизненного опыта и немножко эмпатии, что бы там все эти новоявленные астрологи и оракулы не говорили.

Я вздохнула.

Так что же делать с Верой-Лидой? Вопрос оставался открытым, время неумолимо летело, а я ехала по проспекту и не знала, что делать.

Я подрулила к дому и припарковала автомобиль так, чтобы было видно из окна нашей кухни (Римма Марковна периодически выглядывала, сторожила). Хлопнула дверка и я вдохнула свежий воздух, напоенный ароматами лета.

Как хорошо!

А ещё хорошо, что в эти времена ГАИшники так не свирепствуют. Вот заловили бы меня, что я выпившая за руль села, и был бы мне большой барабум.

Внезапно от наших гаражей (у меня своего еще не было) выглянул человек, покрутил головой и исчез.

Маньяк что ли? Не успела я испугаться, как человек торопливо пошел по направлению ко мне, и я узнала в нём Велимира Шнайдера. Точнее Офелия Велимирова (чего мне стоило взять себя в руки и не заржать вслух).

— Добрый вечер, Лидия, — поздоровался он, смешно скривившись, словно большой кролик-переросток.

— Добрый день, — ответила я и, не удержавшись, добавила, — вот уж не ожидала увидеть вас у наших гаражей. Репетируете?

— Почему? — не понял мой тонкий сарказм он.

— Когда-то у нас жил один юноша, он был оперный певец. И своими бесконечными репетициями он так задолбал соседей, что они поставили ему жесткое условие — или он молчит, или они его выселяют. А репетировать же ему всё равно надо. Тогда он сделал очень хитро — арендовал у одного из старых соседей-водителей гараж и там пел свои серенады и арии сколько угодно.

— Да? — как-то вяло отреагировал Вилимир и спросил, без интереса, — и чем закончилась эта история?

— Спился он, — пожала плечами я, — в гаражах же сами понимаете, что обычно происходит. Клуб по интересам. Ну он и попал…

— Лидия, — внезапно решившись, перебил меня Велимир таким напряженным голосом, что я поняла, что у человека явно какая-то беда.

— У вас что-то случилось, Велимир?

— Нет. То есть да, — замялся он и его бледно-розовые уши предательски заалели. — Лидия, мы вчера с вами немного пообщались, и я понял, что вы не преследуете цель о замужестве как все остальные. Ведь правильно?

— Ну, д-да… — недоумённо кивнула я, не понимая, к чему он клонит.

— И ещё я понял, что вы нормальный и вменяемый человек, — сбивчиво продолжил он. — И порядочный…

— Эмм… — я не знала, как на это реагировать, поэтому ограничилась нейтральным междометием.

— Лидия, я хочу вас просить… Нет, я вас умоляю! — Велимир молитвенно сложил руки с красиво отполированными ногтями и умоляюще вперил на меня свои красноватые вампирские глазки.

— О чем? — совсем перепугалась я (надеюсь, он не гей и замуж фиктивно звать меня не будет).

Велимир замялся. Он ломал руки, кусал губы. Я молча стояла и ждала, пока эта пантомима в стиле «бедного Йорика» закончится, и он примет хоть какое-то решение. Я понимала, что у человека явно какая-то беда и он не знает, как её сформулировать, но, к моей досаде, мне ужасно захотелось в туалет, выпитое вино серьёзно так давило на живот, а этот чёртов Йорик (или Офелий, один фиг), всё мнется и мнётся. Когда я его уже хотела убить, наконец, он решился.

— Мне нужно алиби, — выдохнул он и его лицо стало совсем пунцовым.

— Вы кого-то убили? — неудачно пошутила я, и Велимир дёрнулся, словно от пощёчины.

— Почему? — удивлённым фальцетом протянул он.

— Не знаю, — я уже начала терять терпение и мой тон стал нелюбезным, — говорите, что там у вас. Я спешу.

— Извините, — пролепетал Велимир и робко добавил, — Я, наверное, пойду. Да. Так будет лучше.

— Говорите, — примирительно сказала я.

— Понимаете, тут такое дело, — доверительно сказал он мне, — я встречаюсь с женщиной. И мне нужно сохранить её инкогнито. Особенно от родителей.

— Она что, замужняя? — спросила я (разврат с СССР, мягко говоря, не поощрялся).

— Нет, всё гораздо хуже, — совсем загрустил Велимир.

— Несовершеннолетняя?

— Да нет! Что вы! — замахал руками Велимир, — здесь как раз всё наоборот. Она старше меня.

— И что, это разве запрещено? — не поняла я.

— Значительно старше, — прошептал Велимир. — На девятнадцать лет.

«Ох ты ж йо-майо», — удивилась я. Кто бы подумал. А с виду такой паинька.

— Она — мой учитель сольфеджио, еще со школы, — мечтательным голосом произнёс Велимир, на его лице появилась счастливая улыбка, а глаза затуманились.

— И чем я могу помочь? — поторопила Ромео я (чёрт, как же хочется в туалет).

— Я своим родителям буду говорить, что мы с вами гуляем в парке или пошли в кино, а сам буду… ну, вы понимаете. И нужно бы, чтобы на это время вы тоже где-то проводили время…

— Видимо, именно мне придётся арендовать гараж, — пробормотала я.

— Что? Гараж? — не понял Велимир. — Я могу с этим вопросом помочь. Здесь, в этом доме, живёт мой друг Ванька, его отец как раз старший по гаражам. Я могу у него узнать, кто сдает…

— Или продает, — подсказала я.

— Да, или продаёт, — кивнул Велимир. — Так вы согласны?

— В принципе, я не против, — согласилась я, — только давайте как-то составим график, что ли…

И мы принялись составлять график.

В квартиру я влетела, словно на пожар. Не разуваясь, пробежала по помытому полу и залетела в туалет.

О! Какое блаженство!

Когда я помыла руки и вышла на кухню, Римма Марковна строго поджала губы, но не сказала ничего. Только потянула носом воздух и удивлённо приподняла бровь, учуяв, что я пила спиртное.

Помня о договоре с Велимиром, я примирительно пробормотала:

— Мы с Велимиром гуляли. В ресторан зашли. Посидели, поболтали. Немного вина выпили…

Лицо Риммы Марковны вспыхнуло радостью:

— Вот! Я же говорила! Он — прекрасный мальчик. И очень перспективный…

Римма Марковна оседлала своего любимого конька и начала разглагольствовать, как же будет хорошо, если я выйду замуж за Велимира и как она, Римма Марковна, сможет заткнуть за пояс Эмму Моисеевну Якобсон, соседку из дома напротив, у которой внучка очень удачно вышла замуж и теперь они с мужем живут в Ливии.

Меня аж передёрнуло:

— Римма Марковна, ну что здесь хорошего? В Ливии этой? Жара, пыль, солнце, мухи, пустыня.

— Эх, не понимаешь ты ещё жизни, Лидия, — покачала головой Римма Марковна. — Это же заграница! Понимаешь? За-гра-ница!

Я не понимала.

В той, прошлой жизни, я много путешествовала, в том числе по заграницам. И мне, больше всего нравилось на Мальдивах. Ну, все эти Тунисы-Египты-Турции — вроде, как и неплохо, только устаешь от общей неухоженности и толп капризных туристов.

— А теперь, если ты выйдешь замуж за Велимира, — продолжила мечтать Римма Марковна, — да что значит «если»⁈ ты точно выйдешь за него замуж, я даже не сомневаюсь! И тогда мы будем ездить в Баден-Баден!

Вот дался им всем этот Баден-Баден. Если на то пошло, то наш Ки словодск не хуже (если не лучше).

На кухню прошлёпала Светка. Она была явно не в духе.

— Светочка, будешь кисельчик? — моментально засюсюкала над ней Римма Марковна. — Я такой вкусный кисельчик сварила, с сахарной плёночкой, как ты любишь. Из вишен и яблочек.

— Не хочу кисельчик, — надулась Светка.

— А что ты хочешь?

— У меня животик болит. И я кефирчика хочу!

— У нас нет в доме кефира, — хмуро посмотрела на меня Римма Марковна, — и магазин работает ещё полчаса. Ты как раз успеешь.

Мне ничего не оставалось, как схватить авоську и отправиться в магазин за кефиром для Светки.

И у меня всего полчаса!

Я выскочила из квартиры и легко сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Сейчас быстренько сгоняю в магазин, а потом, вечером, нужно не забыть заскочить к Ивану Тимофеевичу, позвонить в ОБХСС, уточнить время, когда они завтра подъедут. И место встречи. Вряд ли есть смысл, чтобы они заявились прямо ко мне на работу, на глазах Альбертика, Щуки, Герих, и прочего монорельсовского сброда.

Открыв дверь подъезда, я охнула, и от неожиданности авоська выпала из моих рук. На лавочке, под кустами сирени, меня дожидался Мунтяну.

Глава 13

— Горшкова, — процедил Мунтяну непонятным голосом и мотнул щетинистым подбородком. Он изрядно похудел, черты лица так заострились, что он стал походить на оголодавшего волка. От былого дерзкого лоска не осталось и следа.

Ветер вдруг торопливо и сильно зашумел в ветках пахучего жасмина и сирени, несколько оборванных листов, рвано кружась, упало на тротуар. Где-то далеко, за горизонтом, грянул гром. Потянуло озоном.

— Что? — настороженно спросила я, готовая, если что, заорать на весь двор.

Но тут из подъезда на вышел сосед, Иван Тимофеевич, с супругой. Оба были нарядные, с букетом гладиолусов и большой, перевязанной атласной лентой, коробкой. Поздоровавшись с нами, сосед тревожно глянул на небо, всё в тугих жгутах тёмных туч, готовых лопнуть от малейшего порыва ветра.

— Кажется дождь скоро будет, — вздохнула его супруга и посмотрела на Ивана Тимофеевича. — Промокнем же.

— Так может и не будет, — возразил Иван Тимофеевич, но голос его при этом звучал неубедительно даже для самого себя. — Может, как раз вернуться успеем?

— Я лучше схожу, возьму зонт, — заявила соседка и зашла обратно в подъезд.

— А это мы в гости к Пересветовым собрались. У них внучка недавно родилась. — Зачем-то принялся рассказывать Иван Тимофеевич, посматривая на часы. — Вы, Лидия, Пересветова должны помнить, он тоже в издательстве нашем работает. В бухгалтерии.

Тут из окна высунулась Римма Марковна и закричала:

— Лида, лови зонтик! И сметаны! Сметаны не забудь!

Не успела я поднять с клумбы зонтик, как к подъезду на мотоцикле с рёвом подъехал Вадик, сосед-студент из мединститута. Сзади него сидела Ленка и звонко смеялась.

— Здравствуйте! — хором поздоровались они, когда Вадик заглушил мотор.

— Здорово, до дождя успели, — счастливо улыбнулась Ленка, поправляя ремешок на босоножке. Тем временем Вадик что-то отвечал Ивану Тимофеевичу.

Я облегченно вздохнула — у подъезда стало слишком людно. Зато Мунтяну нахмурился и недобро покосился на соседей:

— Разговор не окончен, — медленно произнёс он, глядя на меня в упор. — Не думай, что на этом всё.

Он встал с лавочки и не спеша пошел по улице, шаркая ногами, а я стояла и смотрела вслед.

Вот что это было? Зачем он приходил? И что-то я сильно сомневаюсь, что он оставит меня в покое. Думаю, это начало чего-то опять не очень хорошего…

Из распахнутого по случаю предгрозовой духоты окна квартиры Натальи грянули торжественные звуки литавр — по первому каналу начиналась первая серия художественного фильма о Шерлоке Холмсе и собаке Баскервилей. Эти, любимые с детства, звуки привели меня в чувство — через пятнадцать минут магазин же закрывается!

Я подхватила авоську и, отбросив бессмысленную рефлексию, метнулась в гастроном.

Потрясения потрясениями, но кефир для Светки я купить успела! И сметану, кстати, тоже.

Утром не распогодилось. Всю ночь бушевала гроза, и новый день начался тускло и сыро. Настроение моё тоже было не ахти. Я задумалась, глядя в окно на беззаботно болтающую во дворе с другими женщинами Тоню. После вчерашнего разговора с Репетун, идея «заложить» махинации Альбертика ОБХСС казалась мне не такой уж и здравой. Что у меня есть? Только слова Тони о том, что якобы Альбертик планирует пустить под снос базу отдыха в Орехово. Акта списания я не видела. О том, что он существует, узнала со слов Тони. Допрашивать Иванова, Герих и Щуку о том, подписывали ли они липовый акт, более чем глупо. Они ничего не скажут. Есть у меня, правда, ещё информация по липовым путёвкам, но опять же — совсем нету очевидных доказательств, что это Альбертик.

Блин, и с ОБХСС я уже договорилась, что дам им наводку. Нет, однозначно с путёвками дело не чисто, но я более чем уверена, что там Эдичка Иванов порезвился. А вот принимал ли участие Альбертик — теперь непонятно. А мне нужен именно он. Ещё вчера я была вполне уверена, что Альбертик у меня в руках, а сейчас — не знаю, как быть и правильно ли я делаю. Ситуация с Барабашом изрядно пошатнула мою веру в себя. Поскорей бы уехать в Москву! Там хоть денег, если получится с заданием «опиюса», подзаработаю, и с Иваном Аркадьевичем нормально пообщаюсь (куда он денется).

Нужно было бы поговорить с Тоней, но я уже не верила, что получу честный ответ. Лучше буду приглядывать за ней.

Чтобы отвлечься от снулых мыслей, я заторопилась к цехам. По привычке, выработанной у меня в последнее время, переобулась из импортных лодочек в растоптанные туфли фабрики «Скороход» — если и вляпаюсь в мазут, будет не жалко.

Промзона встретила меня грохотом и лязгом стрекочущей знакомой музыки агрегатов, запахами мазута, солярки и гари, сосредоточенными лицами рабочих.

Мне нужно было удостовериться, как идёт работа в бригадах. Но сперва я решила найти Иваныча или Севку, чтобы узнать последние «новости» промзоны, как говорится «кто чем дышит».

— Лидия Степановна! — окликнул меня высокий, чуть сутулый мужчина в изрядно замызганной спецовке, с длинными руками и нервными узловатыми пальцами.

Он торопливо приближался, и я остановилась.

— Лидия Степановна! — чуть не плача воскликнул он, поравнявшись. — Ну как же так! Где справедливость⁈

— Что случилось?

— Я из пятой бригады. В общем, я разработал улучшенный состав для промывки системы охлаждения дизелей от коррозионных отложений, оформил рацуху как надо, а мне завернули!

— Почему завернули?

— Сказали, неудобно и дорого. А оно не дорого! Да, химические компоненты получаются дороже на пятнадцать процентов, и секции нужно промывать дважды. Но после такой промывки внеплановые ремонты вообще снижаются! И экономия горюче-смазочных материалов выходит знатная! А они завернули.

— А может ошибки в технической документации были?

— Да какие там ошибки, я баб наших конторских попросил оформить, они всё, как надо сделали! — чуть не плача, возмущался рабочий.

— Нужно выяснить, где ошибки были, — неуверенно протянула я, размышляя, чем ему помочь.

— Да не было там ошибок! Ещё раз говорю! — вспылил рабочий. — Это не первый раз они рецухи заворачивают. В прошлом месяце я диагностику диодов предлагал оптимизировать. Методом тепловых сопротивлений. Это же можно очень просто отбраковывать диоды с коротким замыканием, обрывом и сопротивлением более 0,32°С/Вт! А они сказали — неэффективно!

— А не может такого быть, что у вас с комиссией личная неприязнь?

— Да разве же только мне? Вон Лёнька с третьего цеха контроль ресурса понижающих трансформаторов улучшил. И что? Даже слушать его не стали!

Пока мы разговаривали, нас обступили другие рабочие. И все они жаловались, на отказы «рецухам», на несправедливом распределении путёвок, на понижении возможности подзаработать…

Наш спонтанный диспут прервала взмыленная Людмила:

— Лидия Степановна! — запыхавшись, воскликнула она, а я вас по всему депо ищу, — там совещание у Альберта Давыдовича перенесли…

— На какое время? — спросила я, досадуя, что она не дает договорить с рабочими.

— Уже двадцать минут, как идёт.

Твою ж мать! И мне, как обычно, опять не сообщили. С приходом Альбертика к власти, депо «Монорельс» всё больше и больше начинает напоминать какой-то гадюшник.

Я заторопилась в контору.

Совещание шло уже давно. Я тихо прошла вглубь кабинета. Как раз обсуждали материальное стимулирование разных групп работников.

— У нас из полторы тысяч человек всего тридцать пять ударников, — хмуро докладывала Герих и злорадно зыркнула в мою сторону, — это меньше, чем два с половиной процента!

— Эк ты загнула! — возмущенно крякнул Марлен Иванович, — и приплела в одну кучу и бухгалтерию, и конторских. А какие из нас ударники? Бумажки перекладывать? Проценты считай только из цеховых! Тогда нормально всё у нас получается. Не хуже, чем у других.

— Товарищи! Товарищи, — постучал линейкой по графину с водой Альбертик, — давайте ближе к делу. Продолжайте, Тамара Викторовна.

— Если рассмотреть качество и причины работы ударников, то там всё из-за уплотнённого рабочего дня и передачи части работ подсобным рабочим. То есть…

— К чему ты клонишь? — опять влез Марлен Иванович. — Так постановили на коллективном собрании. Ты тоже была и всё прекрасно знаешь!

— А к тому, что повышение производительности труда у нас получается из-за чего угодно, но только не из-за общей сознательности рабочих! — выдала Герих и с победным видом посмотрела на меня и на Марлена Ивановича.

Тот вспыхнул:

— Пропаганда у нас на достойном уровне!

— Была! — парировала Герих, забросив камушек в мой огород. — А начиная с весны показатели рухнули вниз.

— Лидия Степановна, как вы можете прокомментировать эту ситуацию? — поддал жару Альбертик, — понимаю, что это ваши недоработки, но скоро отчёт в Москву сдавать. Что мы им объяснять будем?

Моё опоздание он оставил без комментариев, поэтому я тоже не стала заострять на этом внимание, хоть внутри всё клокотало от ярости.

— Объяснение такое, — максимально спокойно сказала я, — за последние полгода у нас на заслуженную пенсию ушли сразу тридцать два человека. На их место пришли молодые кадры, только из ПТУ. Какие из них могут быть ударники, если они всего пару месяцев на производстве поработали?

— Так что… — влезла Герих, но была перебита мной.

— Подождите, Тамара Викторовна, я ещё не закончила, — жёстко ответила я и, дождавшись, когда Герих плюхнется обратно на своё место, продолжила, — но и это не снизит наши показатели. Вы почему-то считаете только ударников, но в эту группу относятся ещё рационализаторы и изобретатели…

— Да какие у нас рационализаторы! — опять взорвалась Герих.

— То, что их предложения вы всегда отклоняете — другой вопрос. И я думаю, мы его рассмотрим на ближайшем коллективном собрании. Но тем не менее все их идеи и рацпредложения фиксируются у нас в журнале. И таких людей довольно много. Внесем их в общий процент и у нас как минимум не будет просадки по показателям. Это первая часть ответа на ваш вопрос, Альберт Давидович. Чтобы быстренько закрыть проблемный участок, как говорится, и отчитаться в Москву. Но если думать на дальнюю перспективу, то, конечно, таких людей нужно поощрять не только талончиками на трамвай и бесплатным обедом в рабочей столовой.

— А чем же их ещё поощрять? — фыркнула Герих.

— Если мы хотим высоких результатов, если хотим, чтобы депо «Монорельс» было в лидерах в данном вопросе, — ответила я, — то и поощрять нужно соответственно: путёвками в лучшие здравницы и санатории, продвижением в очереди на автомобили и квартиры, дополнительными разовыми премиями. А то у нас пашут одни, а на курорты катаются — другие.

Я посмотрела на Альбертика. Он был хмур и не весел. Герих что-то торопливо писала, уткнувшись в протокол почти носом.

Вот так вот, ребятишки!

Я заторопилась к себе в полуподвальчик — нужно ковать железо, пока горячо, и срочно внести все предложения в служебку, чтобы подать от себя, а то знаю я эти приколы, не зря Герих так торопилась всё записать. Не удивлюсь, если Альбертик подаст наверх эту инициативу, как собственную и получит все плюшки.

Но уйти мне не дали.

— Лидия Степановна, задержитесь, пожалуйста, — велел Альбертик и я со сдерживаемым вздохом осталась. Сейчас начнутся разборки, а я за эти последние дни так морально вымоталась, что ой.

— Лидия Степановна, — хмуро сказал мне Альбертик, — почему вы регулярно опаздываете на совещания?

— А почему вы, Альберт Давидович переносите сроки этих совещаний и не уведомляете сотрудников?

— Все сотрудники приходят вовремя. Опаздываете только вы.

— Ну значит, вы предупреждаете всех, кроме меня, — парировала я.

— Знаете, Лидия Степановна, видимо, мне придётся каждый раз сообщать вам об изменениях в графике лично, — деланно вздохнул Альбертик.

— Замечательно. Тогда я и опаздывать не буду.

Повисла нехорошая пауза. Наконец, Альбертик не выдержал первым:

— Но я вас попросил остаться не для того. С понедельника к работе приступает новый сотрудник — Урсынович Виктор Алексеевич. Ваш заместитель. Так что я надеюсь, что вы введёте его в курс дел и поможете влиться в работу.

От неожиданности я чуть не ахнула:

— В каком смысле мой заместитель? Но по штатному…

— Я прекрасно знаю, что там по штатному, — зло фыркнул Альбертик. — Сверху сказали, что надо, значит, будете нянчить этого Урсыновича. Вам всё ясно?

— Да.

— Можете быть свободны. И подготовьте ему рабочее место.

— Где?

— У вас в кабинете! — рявкнул Альбертик, — Всё! Разговор окончен.

Я молча вышла в приёмную, а внутри все клокотало от ярости. Это же мне замену нашли. Причём так нагло — я его сейчас обучу, введу в курс дела, а меня потом под зад ногой, а его поставят на моё место. Сколько раз я это видела. Одна моя знакомая, очень сильный специалист, ещё в том мире, всё время отказывалась переходить на руководящую должность. Когда я её спросила, а почему, ведь это и высокая зарплата, и большие возможности, она ответила, что, если будет работать плохо — её уволят, а если будет работать хорошо, на её место поставят своего человечка (брата, сына, племянника и т. д.), а её всё равно уволят. Поэтому она не видит смысла вкладывать силы и время в заранее провальный проект. А другую знакомую поставили директором школы, причём школу дали очень слабую (там какая-то ступенчатая система образования в городе была), в ту школу, в основном, всяких второгодников и детей из неблагополучных семей собирали. И эта знакомая сделала там кадетские классы, выстроила уникальную систему воспитания, собрала своих хулиганов и создала из них лучшие команды в городе по разным видам спорта. И вот когда у неё пошли шикарные результаты, о ней и о её школе заговорили даже в Москве, казалось, живи и радуйся, её моментально перевели в какую-то захудалую гимназию на окраине города, а в эту школу-конфетку поставили двадцатипятилетнего зятя городской шишки. И этот золотой мальчик благополучно развалил всё то, что она создавала не один год. Так более того, когда он полностью развалил все, в своих неудачах обвинили кого бы вы думали? Правильно — эту женщину.

В общем, я себя так накрутили, что готова была взорваться от любого косого взгляда. Но, к счастью, на пути мне не повстречался никто.

Я сидела в кабинете за своим столом, и зло барабанила по клавишам машинки, как в дверь поскреблись.

— Да, заходите! — крикнула я.

В кабинет заглянула Репетун:

— Можно? Я на секундочку буквально.

— Заходи, — повторила я.

— Я это… хотела сказать, — смутилась Репетун и понизила голос, — в общем, я не знаю, важно ли это, но ты, наверное, должна знать…

— Говори, — устало сказала я, уже не ожидая от судьбы ничего хорошего.

— К Лактюшкиной приходила Герих и они шушукались, но я услышала, что про тебя говорили…

— И что говорили?

— Герих сказала о тебе так: «эта дура Горшкова сама вырыла себе яму и очень скоро она отсюда вылетит с громким треском».

Я поблагодарила Репетун и задумалась. Что ж, мои враги активизировались. В принципе, этого и следовало ожидать. Но вот что же они имели в виду? Я где-то допустила ошибку и меня подловили? Или они опять что-то подделали от моего имени?

Что же делать? Как узнать?

И тут одна неплохая идея пришла мне в голову.

Я быстро встала и пошла в кабинет к Эдичке Иванову.

После того, последнего памятного конфликта, мы с ним как-то почти и не пересекались, старательно избегая друг друга.

Товарищ Иванов сидел, развалившись в мягком кресле, и смотрел по телевизору какую-то весёлую музыкальную передачу (хм, у него в кабинете и телевизор появился!).

— Здравствуйте, товарищ Иванов, — громко сказала я, и Эдичка чуть не подпрыгнул. — Развлекаетесь? Не помешаю?

— Ну что вы, Лидия Степановна, такое подумали! — напустил на себя возмущённый вид Эдичка и при этом торопливо выдернул шнур из розетки.

Музыка смолкла и Эдичка добавил:

— Это мне для работы нужно, для пропаганды…

Я не стала комментировать и придираться, потому что мне нужен был результат. Потом отыграюсь. Позже.

— Я вот что хотела уточнить…

— Я весь во внимании… Лида.

— Ты помнишь, как приглашал меня в ресторан?

— Д-да…

— Приглашение ещё в силе?

Глава 14

— Ч-что? — опешил товарищ Иванов и вытаращился на меня с крайне озадаченным видом.

— А то ты не расслышал? Повторить?

— Нет, то есть да… В смысле всё я расслышал, — чуть вильнул взглядом Эдичка, — я просто не ожидал, что ты…

— То есть, приглашая женщину в ресторан, ты заранее не ожидаешь, что она может вдруг согласится? — хихикнула я, и Эдичка густо-густо покраснел.

— Да нет же, — начал выкручиваться он, — просто ты же сперва не захотела, вот я и…

— Ну и что? — мило улыбаясь, заявила я с видом «блондинки». — Тогда — не хотела, а вот сейчас вот хочу в ресторан.

— Ну, пошли, к-конечно, — выдавил улыбку из себя Эдичка.

Видно было, что ему, как говорится «и хочется, и колется». Но это уже не мои проблемы. Мне-то нужно решать свои задачи. Поэтому я изобразила довольный вид:

— Вот и отлично! Закажи столик в «Нивушке», после работы я могу туда прямо сразу заскочить. Там и встретимся.

Что там лепетал вслед товарищ Иванов, уже значения не имело, главное, чтобы удалось его подпоить и разговорить. А то у меня не хватает нужной информации, и прямо очень.

Следующим пунктом моего спонтанного плана стоял визит к Герих. Я решила вкинуть ей капитальную «дезу». Но, к сожалению, моим планам помешали — пришла Алевтина Никитична. Еще недавно я всё никак не могла вырваться к ней (дела постоянно мешали), чтобы нажаловаться на Ивана Аркадьевича, который повысил меня в замы, сам, гад такой, усвистал учиться в Москву, а разгребаться с Альбертиком и прочими врагами предстояло теперь мне. А вот сейчас она пришла сама. Ко мне. В кабинет. Но я не просто не обрадовалась, меня это выбесило: дверь моего кабинета без стука распахнулась и двое плечистых рабочих, тихо матерясь, начали заносить огромный письменный стол.

— Левее, Колян!

— Да ты на себя потяни!

— Товарищи! — возмутилась я, — это что здесь происходит?

— Стол принесли, — буркнул заросший щетиной мужик, который заносил стол, осторожно двигаясь спиной вперёд.

— Вижу, что стол. Но у меня есть стол, — я бросила недовольный взгляд на старый кондовый стол, который достался мне в наследство от Ивана Аркадьевича вместе со всем остальным барахлом в этом кабинете. — И он меня вполне устраивает. Зачем мне ещё один стол?

— Это новому сотруднику, твоему заместителю, — пояснила Алевтина Никитична, которая вошла вслед за рабочими.

— А я причём?

— Альберт сказал сюда нести.

— А со мной согласовать?

— Лида! — засопела носом, словно ёж, Алевтина Никитична, — это разве я должна между вами бегать и выяснять, кто на что согласен? Мне сказали — я выполнила. Иди сама разбирайся.

Я вздохнула, тут она права. Зря я на неё напала.

— Поставьте его здесь, — распорядилась Алевтина Никитична, — а Лидин стол мы подвинем вон туда.

— Ну уж нет! — психанула я, — стол вам велели принести — вы принесли. Молодцы. Вот и ставьте его подальше в угол. А мой стол двигать я не позволю!

— Но в углу темно ему будет.

— А вот это уж пусть вас не волнует, Алевтина Никитична. Альберт Давидович решил, что этот человек должен сидеть в моём кабинете, а о том, как ему здесь будет — темно или светло, он не подумал. А почему я должна об этом беспокоиться?

— Какая же ты противная всё-таки, Лида, — покачала головой Алевтина Никитична и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Понятно, что разговора у нас и не получилось бы.

Ну и чёрт с ним. Обойдусь.

Зато я сделала звонок «опиюсу». Положив трубку на рычаг, я откинулась на спинку кресла я хмуро сказала «Уф!».

В общем, в ресторан «Нивушка» я приехала в самом что ни на есть мрачном расположении духа. Эдичка уже ждал за столиком у бокового выхода, по всей видимости на кухню.

— Привет, — натянула улыбку на лицо я и уселась напротив.

Из кухни отчётливо тянуло жареным луком, слышался звон посуды и голоса работников. Я поёжилась и окинула взглядом небольшой зал, битком набитый народом. Все столики были заняты.

— Что будешь? — немного нервно протянул мне меню товарищ Иванов. Комплементов он мне, кстати, тоже не сделал.

— Жасминовых устриц в крыжовнике, морского ежа под укропно-огуречным соусом и свиную ногу с черной смородиной, — машинально ответила я и Эдичка расхохотался, словно я удачно пошутила.

Зато витавшее над столом напряжение спало, и он явно расслабился.

Я раскрыла меню и, незаметно поморщившись, скользнула глазами по небрежно отпечатанным на машинке строчкам: «осетрина г. к. с помидором» была жирно зачёркнута и сверху, и от руки, круглыми буквами пятиклассница-отличницы вписано: «салат карт. с белк. паст. океан».

«Салат карт.» я не хотела, а таинственный «салат рыбный деликатесный» оптимизма с таким названием почему-то не внушал. Наконец, мы выбрали. Взяли «солянку на сковороде из палтуса», «салат из свежих помидоров» и «севрюгу-фри». Я заказала бокал «вина Янтарь» (других вариантов в меню не было), а Эдичка взял себе «водку Экстра», сразу графинчик.

Вот и чудненько.

Пока несли заказ, товарищ Иванов начал развлекать меня, рассказывая бородатые несмешные анекдоты (почему-то многие мужчины убеждены, что женщинам это нравится). Так как портить настроение Эдичке я не планировала, нужно же было у него всё выяснить, поэтому я вежливо посмеивалась в нужных местах, хотя внутренне кипела от негодования.

Наконец, принесли помидоры (порезанные на тоненькие лепесточки с зубчиками и закрученные в пучки в виде хризантем, на которые даже смотреть без слёз нельзя было), сырно-мясную нарезку и спиртные напитки, и мои мучения закончились.

Так мне хотелось думать.

— Ну, давай за то, чтобы в глазах наших любимых была только радость и любовь, — многозначительно-пылко взглянув на меня, произнёс тост Эдичка.

Мы чокнулись и Эдичка лихо хлопнул рюмашку. Крякнув, он потянулся вилкой к хризантемоподобному помидору. Я обозначила, что пригубила бокал и отставила его в сторонку. Помидор есть не стала.

— Говорят, тебе зама дают, — жуя спросил Эдичка и в его голосе явственно послышались завистливые нотки.

— Да, — неопределённо ответила я и, чтобы не развивать эту тему дальше, мудро заявила, — между первой и второй перерывчик небольшой.

— Тогда давай, за любовь без памяти и за память без любви! — произнёс очередную банальность Эдичка и хлопнул ещё рюмашку.

Лицо его раскраснелось, он распустил галстук и расстегнул пуговичку на воротничке рубашки.

Как раз принесли горячие блюда.

— А давай под рыбку повторим! — проявил инициативу уже Эдичка, наливая себе водочки (на мой бокал он даже не посмотрел, и я поняла, что надо побыстрее его допрашивать, а то еще пару рюмок и будет всё).

— Эдичка, я так рада, что мы, наконец, можем пообщаться наедине, — сказала я томно и товарищ Иванов приосанился. — Кстати, давно хотела тебя спросить…

— Извините, товарищи! — в этот момент администратор подвёл к нашему столику какую-то немолодую парочку. — Прошу вас, присаживайтесь.

Я вытаращилась, но судя по спокойной реакции остальных — здесь это было вполне нормально. Женщина, с виду сельская бухгалтерша или завмагазином, в вышитой зелёной люрексовой гладью оранжевой блузке с рукавами-фонариками, которые полнили и без того полные руки, с ярко подведёнными глазами и начёсом на голове, обвешанная золотыми украшениями, словно новогодняя ёлка (кажется, она надела на себя всё золото, что было) спокойно уселась рядом со мной, и я еле сдержалась, чтобы не поморщиться от густого шлейфа её сладких духов. Кажется, «Опиум», причём она вылила на себя примерно полфлакона.

Мужчина, что умостился напротив, был под стать своей спутнице, правда в заурядном классическом костюме, поэтому на фрика был практически не похож, если не считать того, что у него была лысина, на которую он начёсывал волосёнки снизу вверх. При движениях головой волосёнки немного оттопыривались от лысины в виде пучков и пёрышек и в эти моменты он начинал напоминать Публия Корнелия Сципиона в лавровом венке при триумфальном въезде в Карфаген.

— Что посоветуете, товарищи? — обратился к нам мужчина, рассматривая меню.

Я промолчала, а вот Эдичка принялся консультировать. Уже через пару минут между ними завязался оживлённый разговор.

— А вы где такую блузку шили? — заинтересованно спросила меня женщина, явно намереваясь поболтать.

— Брат из тюрьмы прислал, — мрачно пошутила я и у женщины вытянулось лицо. Не знаю, что она подумала, но от меня отстала.

Так и сидели где-то около часа, эти трое болтали между собой, а я молча ковырялась в тарелке, хорошо хоть рыбные блюда были выше всяких похвал.

Когда изображавшие джаз-трио лабухи на сцене (они гордо именовались ВИА «Синее пламя») заиграли что-то разухабисто-весёлое, разгорячённый спиртным народ ещё сильнее взбодрился и повалил на середину зала танцевать.

Наши соседи — тоже.

— Пошли и мы, что ли? — предложил мне Эдичка, постукивая в такт пальцами по столу и не отрывая возбуждённый взгляд от танцующих.

— Ой, не люблю эту песню, — соврала я, так как слышала её впервые. — Давай лучше на следующий танец пойдём.

— Ну давай, — вздохнул Эдичка и вылил остатки водки из графинчика (уже второго) себе в рюмку. Хитро посмотрев через рюмку на меня, он заплетающимся языком сообщил:

— Вздрогнем, братишка?

— Секунду, — остановила его я. — Сейчас мой тост, он очень важный, ведь ты мой тост ещё не слышал.

— М-мда? — искренне изумился Эдичка и возмущённо вознегодовал, потрясая зажатой в руке рюмкой и щедро расплёскивая водку в блюда с остатками помидор. — Как так можно⁈

— Но прежде, чем я скажу этот тост, ответь мне на один вопрос, — заглянула в его пьяные глаза я, в надежде найти проблеск разума, — только он очень секретный. Ты же секреты хранить умеешь?

— Я — могила! — закивал головой Эдичка и стал похож на китайский болванчик. Очень пьяный китайский болванчик.

— Это правда, что руководство собирается сносить базу отдыха в Орехово?

— Тебе честно сказать? — наклонившись через столик ко мне, громким напряженным шепотом спросил Эдичка, тяжело дыша на меня водочными парами.

— Да. Очень честно, — ответила я, стараясь не морщиться.

— А вот и скажу! — патетически воскликнул он, — да! Я скажу! Всё, как есть, скажу!

— Скажи, — подбодрила Эдичку я.

— У тебя красивая грудь, Лида! — сказал Иванов, — Поехали сейчас ко мне?

— Так, а что там с базой в Орехово? — попыталась вернуть его мысли в конструктивное русло я.

— Какое Орехово? — не понял он. — Пошли танцевать!

Я чуть не застонала. Кажется, мой прекрасный план так глупо провалился.

Только время тут потеряла.

Из ресторана я ушла по-английски. Когда Эдичка, допив водку, пошел-таки танцевать, я тихонько скользнула к выходу, села в машину и уехала. Может быть и не слишком красиво, что я бросила пьяного там одного, но и везти его домой в таком виде — чревато неприятностями. Тем более, я не знаю, где он живет.

Ах, да, перед уходом, я подозвала официанта и заплатила за наш заказ. А то, кто его знает, не потеряет ли он деньги. Или забудет заплатить. А так я хоть спокойной буду.

А выходные мы провели в Малинках: рано утром я загрузила семью в машину и отвезла в деревню. Наш двор был наполнен шелестом листьев, грибным воздухом и солнечными зайчиками на влажной от росы траве. От озера тянуло сладким запахом копытня, багульника и дикой малины.

— Смотри, Лида, — Римма Марковна подняла из травы упавшую с дерева большую спелую грушу. От падения один бок её лопнул и оттуда брызнул медовый сок. — Пора делать варенье.

Светка весело прыгала на скакалке, а высоко в небе прокричали птицы. Я подняла голову — они сбились в ключ и летели, очевидно, уже в тёплые края. Кажется, скоро осень, Светка пойдёт в первый класс, а я буду сдавать сразу две сессии. А ещё у меня большая педпрактика. В той школе, где учится Жорка…

— Доброе утро! — прервали мои мысли мужские голоса — от озера по меже нашего огорода медленно шли Рогов с Будяком.

Нет, я понимаю, что сюдой оно значительно ближе, ладно Рогов, он сосед, да и подвозил меня часто, но вот почему Будяк ходит через наш двор, как у себя дома⁈

В груди начало подниматься глухое раздражение.

— Утречко доброе, соседушки! — защебетала Римма Марковна. — А чего это вы так рано гуляете? Никак на рыбалку ходили? Так удочек что-то я не вижу.

— Да нет, по грибы, — ответил Рогов.

Будяк промолчал.

— А мы только что приехали, — продолжала разливаться соловьем Римма Марковна. — Рано встали, торопились, только чаю на скорую руку попить успели. А вот сейчас и нормально позавтракать можно. Вы же будете с нами чай пить? С ватрушками.

— Не откажусь, — разулыбался Рогов, поставил корзину с подберёзовиками и лисичками под деревом и уселся за стол в беседке. — Ваши ватрушки, Римма Марковна, выше всяких похвал.

Будяк пить чай не остался. Глянул на меня пристально, сухо отговорился, что работы много и ушел.

Не знаю почему, но раздражение в груди усилилось.

Выходные пролетели как один миг. И на работу я пришла хоть и отдохнувшая, но какая-то вся напряжённая внутри.

Под звуки гудка я вошла в контору и решила сперва заглянуть к Людмиле, дать указания. Нужно было срочно позвонить в городской архив и договориться о сроках сдачи документации. Ну и еще там по мелочи.

В общем, в свой кабинет в полуподвальчике я пришла примерно минут через двадцать после гудка.

Вставила ключ в замочную скважину, провернула — безрезультатно.

— Открыто! — послышался из моего кабинета мужской голос.

Недоумевая, я толкнула дверь и вошла.

В кабинете, за моим столом сидел мужчина. Весь какой-то дородный, лоснящийся, лет сорока на вид, в костюме и галстуке. Лысоватый. С внушительным брюшком.

— Здравствуйте, — сказала я и вопросительно посмотрела на странного визитёра.

— Виктор Алексеевич Урсынович, — представился он, не поздоровавшись. — А вы, как я полагаю, Лидия Степановна Горшкова?

Я кивнула. Кто это, я поняла сразу. А вот его поведение меня напрягло.

— Что же вы опаздываете, Лидия Степановна? — весело попенял мне Урсынович.

Вроде пошутил, а стало неприятно.

— Это мой стол, — сказала в ответ я, проигнорировав его вопрос.

— Я вижу, — пожал плечами он, — нужно перестановку в кабинете делать, — меня не устраивает, где стоит мой стол.

— Поэтому вы решили занять мой? — также с напускным весельем спросила я.

— Кто первым встает — тому бог подаёт, — парировал Урсынович, но из-за стола так и не встал.

— Верите в бога? — задала провокационный вопрос я, подошла к шкафу и повесила ветровку.

— Народный фольклор, — хмыкнул Урсынович, — еще Владимир Даль собирал. Или вам претит народное творчество, Лидия Степановна?

Сейчас мне нужно было пройти к столу и сесть. Но за столом сидел Урсынович. По сути дурацкая ситуация. Я же его за ногу не выброшу. А добровольно вставать он явно не собирается. Изучает, что я буду делать, как себя поведу.

— Виктор Алексеевич, вы в журнале по технике безопасности расписались? Инструктаж прошли? — поинтересовалась я, взяла графин с водой и подошла к окну полить фикус. Он был у меня единственным, периодически я боролась с желанием отдать его в кабинет к Тоне, но вот сейчас он очень пригодился.

— Н-нет, — замялся Урсынович.

— А как же вы к работе приступили? — покачала головой я. — Нарушаем в первый же день?

— А где журнал этот? — недовольно протянул Урсынович. — Давайте.

— Второй этаж, шестой кабинет слева, — мило улыбнулась я, — ответственный Егоров Василий.

— Так проводите меня, — сказал Урсынович.

— Боитесь заблудиться? Или что украдут? — опять мило пошутила я.

Лицо Урсыновича пошло пятнами.

— К сожалению, у меня срочная работа, — со вздохом сказала я, — да не переживайте, там людей много, спросите, где шестой кабинет.

Урсынович посмотрел на меня долгим взглядом, встал и вышел.

Я уселась на своё кресло за свой стол и задумалась: мужчинка явно нарывается.

Приняв решение, я ухмыльнулась и нажала на кнопку коммутатора:

— Людмила, а зайди-ка сейчас ко мне. Только очень быстро.

Глава 15

Положив трубку на рычаг, я нахмурилась и озадаченно откинулась на спинку кресла. Мда…дела. Мало мне врагов типа Альбертика или Герих, так теперь этот Урсинович вдобавок нарисовался. В том, что этот типок будет гадить, причём мелко и пакостно, я даже не сомневалась. Судя по тому, как началось наше знакомство, Герих, Щука и Лактюшкина должны напроситься к нему на курсы повышения квалификации.

И ведь как хитрожопенько Альбертик всё замутил (в том, что это с его подачи, я даже ни разу не сомневаюсь). Подсунул мне зама, который прёт на моё место буром.

И вот когда уже у меня начнётся всё хорошо?

Примерно минут через двадцать вернулся Урсинович. Мельком взглянул на меня (что я сижу на своём месте), но ничего не сказал — поджал тонкие губы и с видом понурого верблюда, прошел за свой стол в угол. До обеда мы работали в полном молчании. Тишина была столь уныло-звеняща, что (если не считать треск моей машинки и его укоряющих вздохов), слышно было, как во дворе смеются и переговариваются кочегары, которые грузили уголь.

Что интересно, он не спрашивал меня, что делать, не просил ввести в курс дела. Ну, а я принципиально не лезла с рекомендациями. Пару раз только незаметно глянула — он вытащил из охристо-тугого, явно импортного, портфеля какие-то бумаги и сидел, что-то усиленно записывал.

Ну и пусть пишет, лишь бы ко мне не лез.

Но надо-таки будет задать вопрос Альбертику о разграничении полномочий. Если не забуду. Я допечатала последний лист и устало потянулась, аж позвонки хрустнули. Да уж, что-то в последнее время со всей этой суетой физическими нагрузками я себя утруждаю маловато, так и в сталактит превратиться можно.

На обед я решила не ходить — на выходных обожралась стряпнёй Риммы Марковны так, что на неделю жирового запаса хватит. А время не резиновое — нужно докупить для Веры-Лиды одежду. Завтра же забираю её и везу в коммуналку на Механизаторов…

Я вышла из проходной депо «Монорельс» и очутилась на шумном проспекте, среди снующего туда-сюда народа. Рабочий люд спешил пообедать и ещё успеть порешать кое-какие свои личные дела.

Я устремилась к небольшому магазинчику на углу, где продавали одежду. Причём нормальной одежды (типа как на меня) застать там было почти невозможно, а вот большие размеры — сколько угодно.

Внутри было практически безлюдно, если не считать дородной тётки, которая придирчиво выбирала панталоны с начёсом, размером с небольшой парашют. Крутила их в руках и так и сяк. А что тут крутить? Эти панталоны, длиной до колена, как обычно, бывали двух расцветок — нежно-голубые и светло-розовые. После Олимпиады они почти исчезли с прилавков в Москве, а следом — и в таких городках, как наш. Всё дело в том, что приехавшие на Олимпиаду негритянки почему-то страстно влюбились в эти панталоны и скупали их тюками (очевидно, для всех угнетённых народов Африки сразу). Причём они носили их как бриджи, вызывая усмешки и недоумение у наших. Но сейчас бум уже потихоньку пошел на спад и вожделенные панталоны снова появились на советских прилавках. Во всяком случае большие размеры у нас были.

У Риммы Марковны тоже были такие. Она как-то пыталась убедить меня в пользе панталон с начёсом для здоровья и о необходимости заиметь и себе. Умом я понимала, что где-то в чём-то она вполне может быть и права, но заставить себя носить это — было выше моих сил.

Я остановилась возле тётки и схватила так легкомысленно отброшенные нею розовые панталоны.

— Куда? Это моё! — вызверилась тётка и торопливо вырвала панталоны из моих рук.

Спорить я не стала, взяла голубые и пошла дальше.

Выбрала пёстренький халат из набивного ситца и ночную рубашку, в рубчик. Возле полки с трикотажем задержалась — не знала, что лучше выбрать, шерстяную кофту (вроде удобно, но цвет землисто-коричневый), или же свитер — цвет получше, нежно-зелёный, но отделка воротника некрасивая. Пока я мысленно пыталась разрешить дилемму, за спиной раздался голос:

— А я-то думаю, куда вы убежали.

Я оглянулась — Урсинович. Стоит, насмешливо рассматривает зажатые в моих руках голубые панталоны.

— Принарядиться решили? — хмыкнул он и, не дожидаясь ответа, вышел из магазина.

И вот что это было? Зачем он следит за мной?

Веру-Лиду я забрала из дурки во вторник и привезла в коммуналку. Невзирая на мои опасения, устроила я её хорошо. Соседей дома не было, кроме Клавдии Брониславовны, но та из комнаты не выходила. Практически бросив Веру-Лиду, я оставила ей вещи и продукты, кратко объяснила, что к чему и побежала собираться в Москву. Ещё нужно было успеть получить главные инструкции от «опиюса».

Москва встретила меня шумом вокзала и тускло-пепельным небом. Толпы встречающих и провожающих, пассажиров, обслуживающих работников, и просто мимопроходящих граждан, сновали туда-сюда, создавая ничем не передаваемую атмосферу привокзально-дорожной суеты.

В делегации нас было пятеро: две невыразительных тётки из тракторного, курпулентная, пышущая здоровьем дама от исполкома, крепко сбитая девица, лет двадцати пяти, от целлюлозно-бумажной фабрики, и я. Бабы ошеломлённо вертели головой по сторонам провинциальным с видом и лупали глазами.

Минут через десять удалось привести их в чувства и, с горем пополам, мы загрузились в расхлябанный трамвай, который, дребезжа, громыхая и подпрыгивая на булыжной мостовой, покатил нас вперёд, к светлому будущему.

Съезд должен был состояться завтра, а сегодня у нас было еще целых полдня. Ответственные товарищи, снаряжая нашу делегацию, продумали о том, чтобы нам не было скучно, и всё свободное время мы могли бы приобщаться к культурной программе столицы. «Опиюс», выдавая задание, отмазал меня от необходимости культурно просвещаться. Поэтому, заселившись в гостиницу «Волна», мы разделились — тётки с недовольным видом отправились посещать Третьяковскую галерею, а я — знакомиться с «объектом» и выполнять по возможности задание.

Помещение, где находилась приёмная Терешковой, располагалось в типично-сталинском монументальном здании цвета мокрого асфальта. «Опиюс» выдал мне небольшой пакет документов, который я должна была официально передать секретарю Терешковой и попытаться наладить с нею контакт. Если не получится, у меня была ещё одна попытка, но после съезда. Но это было на крайний случай, там до отъезда времени было совсем мало. Поэтому на эту встречу я ставила очень многое, если не всё.

К моему удивлению, приёмная Терешковой была довольно аскетичной. Минимум неудобной мебели, узкая, словно катафалк, комната, стол-конторка, рядом — небольшой шкаф для документов. И всё. За столом сидела женщина средних лет, сутулая и в очках на длинном носу. Так-то в принципе, она была ничего, но всё портило выражение вселенской скорби на её лице.

— Вам разве назначено? Валентины Владимировны сегодня не будет, — секретарша соизволила оторваться от пишущей машинки и уставилась на меня свозь стёкла очков. Глаза её за толстыми выпуклыми стёклами были, как у стрекозы.

— Нет. Я к вам, — ответила я и представилась. — Я от товарища Быкова. Горшкова. Лидия Степановна. Мне нужно передать вам пакет с документами.

— Положите документы на тот столик, — кивнула узким подбородком секретарша, не отрываясь от машинки.

Мой план по «наведению мостов» рушился прямо на глазах.

Я послушно подошла к «тому» столику и положила пакет. В голове лихорадочно роились заготовки для общения, но, по всей видимости, эта дамочка относится к категории таких, к которым «на хромой козе не подъедешь».

И что же мне делать?

Мысленно распрощавшись с результатом, я уже приготовилась уходить, как взгляд наткнулся на фотографию, вырезанную из какого-то журнала и любовно вставленную самодельную рамочку из открыток. Но фото улыбался с видом кролика-переростка…. Велимир!

Барышня изволит вздыхать по Офелию Велимирову?

Бинго!

— О! Вам тоже нравится творчество Офелия Велимирова? — хищно раздувая ноздри спросила я, разворачиваясь к секретарше.

— А что? — подозрительно уставилась на меня «стрекоза».

— Друг нашей семьи, почти как родственник, — поделилась я и сразу нарисовала себе железное «алиби», чтобы не восприниматься, как конкурентка, — мой муж ведь тоже пианист. Кстати, Офелий Велимиров — это же псевдоним у него. А звать его просто Велимир. Так вот Велимир и мой Валерий учились вместе, ходили на занятия по сольфеджио к одной учительнице.

— Да вы что! — затрепетала секретарша. — он такой талантливый! Он — гений!

— Да, гений, — со сдержанным достоинством улыбнулась я и прибавила, — а хотите я вас познакомлю?

— Да вы что! — затрепетала секретарша.

— Одну минуту! — воскликнула я, лихорадочно соображая, где можно позвонить, — Ждите меня здесь, я уточню, когда он свободен.

— Можно позвонить? — спросила я вахтёра, упитанного старичка-боровичка, сидевшего за стойкой с таким самодовольным видом, словно он генерал.

— Не положено! — высокомерно поджал губы тот и демонстративно отвернулся.

— Мне очень надо! — взмолилась я, а в моих пальцах магическим образом появилась пятёрка. — Я быстро!

— Ну если быстро, — деланно вздохнул румяненький старичок и пять рублей исчезли в его лапах со скоростью падения рубля в лихие годы.

«Хоть бы он был дома», — взмолилась про себя я, набирая заветный номер:

— Аллё! Велимир?

— Слушаю, — донёсся знакомый баритон и я возликовала.

— Это Лида! Лида Горшкова!

— Что случилось Лида?

— Я в Москве.

— О! Ну это же замечательно! Если хочешь, мы можем сходить в ресторан или в кино. Или на ВДНХ завтра. Но на ВДНХ я могу только до обеда. Потом у меня репетиция.

— Нет, Велимир, мне очень нужна твоя помощь, — взмолилась я, — если я приглашу тебя на квартиру к подруге, ты сможешь прийти? Сегодня? Очень надо! Вся надежда на тебя, Велимир!

— Всё так серьёзно? — переспросил он.

— Дело жизни и смерти! — воскликнула я, и старичок-вахтёр вздрогнул и укоризненно взглянул на меня.

— Куда идти и во сколько? — тон Велимира стал деловым.

— Я перезвоню тебе в течение часа и уточню, — сообщила я и положила трубку.

Многословно поблагодарив хитрого старичка, я бросилась обратно в приёмную.

— А знаете! — сказала я, — у меня для вас сюрприз.

Секретарша заволновалась и оторвалась от машинки.

— Представляете⁈ Офелий Велимиров сегодня вечером абсолютно свободен, — сообщила я с радостно-заговорщицким видом. — Я рассказала ему про вас. И он согласился встретиться. Так что я могу вас познакомить. Если хотите, конечно же.

Лицо секретарши пошло пятнами. Глаза мечтательно вспыхнули.

— Вот только я не москвичка, поселили меня в гостиницу «Волна», а она ведомственная. И я не уверена, что стоит приглашать человека такого уровня туда.Да и могут не пустить. А к нему домой напрашиваться неудобно. Он холостяк, живёт один. Нет женской руки. В доме может быть не убрано. Ну, вы же понимаете…

— Да-да, вы правы, — занервничала секретарша, хлопая глазами. — Но мы можем сходить в ресторан.

— Увы, — загрустила я, — Офелий Велимиров — человек публичный и ему нельзя появляться в таких местах без согласования со своим руководством. Вряд ли он пойдёт в ресторан. Даже не знаю, что и делать. Он только сегодня вечером свободен, а потом у него премьера.

— Премьера у него уже была! — всплеснула руками секретарша, — позавчера.

— Тем более, — поддакнула я (ну, а что я сделаю, если я плаваю во всём этом, как дохлый крокодил в Амазонке).

Секретарша задумалась, не замечая, как в волнении мнёт и комкает свежеотпечатанные листы.

«Ну же! Думай правильно! Думай!» — послала мысленную команду ей я.

— О! А ведь мы же можем посидеть у меня, — немного подумав, сказала секретарша.

— Отлично! — просияла я, — диктуйте адрес. Во сколько подъехать?

В девять вечера мы с Велимиром стояли у подъезда типичной двухэтажной «хрущёвки» желтого кирпича в одном из спальных районов.

— Второй этаж, пятая квартира, — сказала я, заглянув в листочек, когда Велимир рассчитался и отпустил такси.

— Во что ты меня втягиваешь, — вздохнул Вилимир и стал похож на большого свирепого кролика.

— Мне нужно, чтобы ты весь вечер отвлекал её, — в тысячный раз повторила я, — уболтай её, целуйся там, что хочешь делай. Да хоть трахни, без разницы. Но вы не должны выходить из кухни.

— Это так отвратительно, — опять начал ныть Велимир.

— Ну, я же тебе помогала, — привела убойный аргумент я, — представляешь, если бы Лилиана Михайловна проведала, с кем действительно ты проводишь время?

— Спасибо тебе, — надулся Вилимир и не удержался от подколки, — ты очень великодушна, Лидия.

— Спасибо будет, когда ты мне поможешь, — безапелляционным тоном сообщила Велимиру я, и потянула его в подъезд, проигнорировав шпильку, — пошли уже. Время.

Инна Станиславовна (а именно так звали секретаршу) подготовилась к нашему визиту с размахом. Очевидно поэтому она назначила его в столь позднее время. Хотела блеснуть и пустить пыль в глаза (а нам с Велимиром, блин, пришлось больше часа сидеть в парке на лавочке и ждать).

Ужин протекал уныло и шаблонно. Пока я, тихо позвякивая столовыми приборами, с аппетитом поглощала греческий салат и котлеты, Инна Станиславовна, приодетая в ядовито-лиловое платье с большим, вязанным крючком, кружевным жабо, приговаривала, поминутно заглядывая в глаза Велимиру:

— Как прекрасно вы исполняете прелюдию ми минор номер четыре! Я в восхищении! Готова слушать её и слушать!

Я скосила глаза и заметила, как Велимир подавил страдальческий вздох и укоризненно посмотрел на меня.

— А канон ре мажор! Это божественно!

Ужин был накрыт в большой комнате, которую Инна Станиславовна называла «зал». На зал эта комнатушка была мало похожа, но москвичам виднее.

Документ, который мне нужно было заменить, находился, по сведениям «опиюса», в кабинете. Как понять где у неё кабинет, если в квартире всего две комнаты? Одна из которых — зал. Логично, что вторая — спальня. Но, может быть, Инна Станиславовна спит в кабинете?

Как бы там ни было, нужно было действовать.

— Такое чудесное вино, — вклинилась я, протягивая свой бокал Велимиру, — долейте нам с Инной Станиславовной вина, пожалуйста. У меня есть тост.

Инна Станиславовна, которую я перебила на описании её восхищения от фуги Франка с вариацией си минор, недовольно нахмурилась. Велимир так вообще готов был заплакать. Мне их обоих было по-человечески жаль. Но задание есть задание и его надо было выполнять. Иначе не видать мне таких денег, как нарисовал на салфетке «опиюс».

Поэтому я протянула бокал и провозгласила:

— Предлагаю выпить за то, чтобы в глазах наших любимых была только радость и любовь! — признаюсь, текст тоста я сплагиатила у бедного Эдички, но других тостов, подходящих к событию, я не знала. — За любовь положено пить до дна!

Я внимательно проследила, чтобы голубки выпили вино до дна, а сама, незаметно отставив полный бокал в сторону, сказала:

— А давайте потанцуем?

Инна Станиславовна и Велимир уставились на меня с таким осуждением, что мне аж стало больно. А я что? Я — ничего:

— Вы потанцуйте. А я схожу, носик припудрю.

И проявила благородство, оставив два любящих сердца вместе. А сама вышла искать документ.

Всё оказалось не так уж и страшно — Инна Станиславовна действительно спала в некоем подобии спальни-кабинета. Все стены были заняты стеллажами с книгами и бумагами. Книг было не просто много, а очень много. Книги стояли на полках и стеллажах в два ряда, громоздились стопками на полу и подоконнике, пылились под креслом и на кушетке. А посередине комнаты сиротливо красовалось узкое монашеское ложе, достойное Фомы Аквинского (после того, как он нагулялся и заявил, что бабы — зло, если только я опять не путаю).

Капец! И как я в этом бедламе найду нужный документ⁈

Могучим усилием воли подавив зарождающуюся истерику, я принялась судорожно осматривать чёртовы полки!

Здесь?

Вроде нет, только книги?

А здесь?

Здесь?

Или здесь⁈

Мои руки затряслись от напряжения. На лбу выступили капли пота.

Наконец, я выделила один стеллаж, на полке которого стояли папки.

Может быть здесь!

«Опиюс» говорил, что папка тоненькая, белая.

Я бросилась к стеллажу, торопливо перебирая папки. Одним ухом я прислушивалась к звукам музыки из «зала», пока пальцы стремительно листали бумаги, не хуже, чем Велимир долбил клавиши фортепиано.

Эта?

Нет!

Или эта?

Я перебирала и перебирала.

Наконец, когда осталось всего три папки, я вытащила нужную.

Отлично!

И тут же похолодела от звука голоса:

— Что вы здесь делаете⁈

Глава 16

Я где-то читала, что в случае смертельной опасности мелкозубый опоссум, которого от страха парализует, падает набок словно замертво, язык у него при этом синеет и вываливается, а еще он выпускает особо зловонную струю.

Я набок падать не стала, язык и струю тоже удержать как-то смогла, но зато окаменела, словно статуя роденовского мыслителя.

— Что вы тут рыщете⁈ — с прорезавшимися истерическими нотками повторила Инна Станиславовна внезапно тонким от негодования голосом.

Это меня привело в себя и развернулась я к ней уже вполне спокойно:

— Как это что? Книгу ищу.

— Что?

— Ну, чтобы вам с Велимиром не мешать, я решила тихонечко почитать здесь, — заговорщицки подмигнула я ей и указала глазами на дверь.

Инна Станиславовна благодарно зарделась и я, ободрённая, нагло продолжила, не давая ей опомниться:

— Кстати, у вас «Гарри Поттер и философский камень» есть же? — обвела руками необъятные стеллажи я, — давно почитать хотела.

— Я не очень люблю философию, — растерялась та, — это какой век? У меня только Спиноза есть и Кант. И Фейербах еще… вроде.

— Жаль. Очень жаль, — искренне расстроилась я, и, уже даже не надеясь на положительный ответ, продолжила, — а что-нибудь из боярки или хотя бы реалРПГ?

— Ну… — не очень уверенно отозвалась Инна Станиславовна и покраснела. — «Борис Годунов» только есть, Пушкина… там о Смутном времени как раз.

— Увы, я читала, — вздохнула я, — а что-нибудь поновее? Кого-нибудь из топов АТ?

Инна Станиславовна отрицательно замотала головой, с явно озадаченным видом.

— Ясно, — вздохнула я, — тогда идите к Велимиру. Не бросайте его надолго одного, а я сама тут поищу что-нибудь интересненькое.

— Хорошо, — пискнула Инна Станиславовна.

— И вот еще что, — зловещим шепотом послала «контрольный» я, вспомнив «смотр невест» в доме у Шнайдеров, — только не вздумайте с ним обсуждать фугу Шнитке для фортепиано! Даже если он первый начнёт. Только не это!

— Почему? — побледнела Инна Станиславовна (видимо, как раз именно это она и собиралась с ним обсуждать весь вечер).

Убедительную причину я вот так на ходу придумать не смогла, поэтому напустила таинственный вид и трагическим шепотом сообщила:

— Это ужасная семейная тайна, понимаете?

Инна Станиславовна понимала.

— Вот когда станете членом семьи, сами всё узнаете!

Эта простая и желанная, словно Рио-де-Жанейро, мысль так ошеломила Инну Станиславовну, что она тотчас же радостным мотыльком выпорхнула из комнаты, а я осталась одна и уже спокойнее продолжила поиск заветной папки.

Задумываемся ли мы о том, как обычно чувствует себя старый архивный работник, часами тщетно роясь средь заваленных горами документов стеллажей и утопающих в папках полок в поисках заветной бумажки? Или замотанный вечными поисками делопроизводитель? Или бухгалтер накануне годового отчёта?

Вот так и я. Тихо матерясь сквозь зубы и поминая «опиюса» незлым тихим словом, но при этом чутко прислушиваясь к шагам в коридоре, я торопливо механически просматривала все папки. Пока результата не было.

Прошло минут сорок. И когда мне остались последние две полки на крайнем стеллаже, чутким ухом я услышала в коридоре шаги. И они приближались.

Я кабанчиком метнулась к заранее освобожденной от книжных завалов кушетке, уселась на нее и с внимательным видом уткнулась в первую попавшуюся книгу, которую я схватила из крайней стопки.

Дверь скрипнула, и я подняла глаза от книги — в комнату тихо скользнул Велимир.

— Когда мы уже пойдем домой? — трагическим шепотом спросил он и жалобно скривился.

— Я еще не закончила, — нахмурилась я, — а где она?

— Пошла «припудрить носик», — передёрнул плечами Велимир и добавил капризным голосом. — Я хочу домой!

— Попозже — цыкнула на него я.

— Ну я не могу больше! — сморщил лицо Велимир, и мне показалось, что он вот-вот разрыдается, — меня сейчас стошнит от нее…

— Тихо ты! — испугалась я, что Инна Станиславовна услышит.

— А что это ты читаешь? — присмотрелся к книге в моих руках Велимир, — Ого! «Основы радиолокации и накопители импульсных сигналов». Вот уж не знал, что ты любишь такое.

Я и сама не знала, просто схватила первую попавшуюся книгу, но что-то отвечать было надо же:

— Да, такая вот я разносторонняя личность, — заявила я важно, и, чтобы он не стал дальше докапываться, торопливо добавила. — Слушай, Велимир, постарайся обсудить с нею фугу Шнитке для фортепиано.

Вилимир пожал плечами и кивнул с видом мученика.

— А теперь иди давай к ней и постарайся занять ее еще хотя бы полчаса, — требовательно бросила напоследок я, — Давай-давай!

Велимир скорбно удалился, а я вернулась к оставшимся полкам.

Искомую папку я, как ни странно, нашла сразу же. Аккуратно заменила страничку и вернула все на место.

Ура!

Сделано!

А вот теперь можно и домой.

Потянувшись до хруста, и массируя затёкшую шею, я сложила стопки книг обратно на кушетку и пошла в «зал» безжалостно разгонять влюблённых голубков.

В звенящей тишине витало напряжение. Ромео и Джульетта сидели по обе стороны от стола, Велимир вяло ковырял мельхиоровой ложечкой торт, а Инна Станиславовна потерянно зависла над чашечкой с остывшим чаем.

— Что случилось? — решила взбодрить ребятишек я. — О! Тортик!

Моё появление явно оживило вечеринку, и Велимир сразу наябедничал:

— Инна Станиславовна категорически отказывается обсуждать фугу Шнитке для фортепиано. Я уже не знаю, что и делать!

Я перевела взгляд на Инну Станиславовну. Та сидела с непреклонным видом, скорбно поджав тонкие губы.

— Так, — сказала я, щедро зачерпнув крем ложечкой, — дайте мне три минуты, сейчас я доем свой кусочек, и мы идём домой: время позднее, а у Велимира завтра репетиция.

Над столом прошелестел общий вздох: явно облегчённый — Велимира и расстроенный — Инны Станиславовны.

Домой я добралась только в полвторого ночи. И это был полный капец. Сперва под косыми струями дождя я долго-долго ковыляла вслед за Велимиром, который тщетно пытался поймать такси. В тех местах, куда уличные фонари не доставали, было так темно, хоть глаз выколи. А когда ветер ненадолго разгонял тяжелые тучи, узкий месяц отражался в пенящейся от тяжёлых дождевых капель лужах. После нескольких неудачных попыток мы набрели на телефонную будку, откуда Велимир позвонил кому-то и некоторое время ругался в трубку. Наконец, за нами приехал белый «Москвич», за рулём которого сидел хмурый заспанный дядька, который и развёз нас по домам.

Но на этом мои ночные приключения не закончились — попасть в мой номер оказалось сложнее, чем подменить документы в квартире секретаря Терешковой или покорить Эверест.

Сперва дежурная администратор, толстая женщина с неубедительным пергидрольным пучком и мясистыми щеками отказывалась открывать дверь и пускать меня. Только-только я её уговорила (прощай червонец!), как почти та же история произошла у меня в номере. Гостиница-то была ведомственная, где вдобавок к незамысловатому сервису полагалось жить в комнатах по несколько человек. В моём номере нас было двое: я и упитанная дама из горисполкома. Звали ее Валентина Гаврильевна.

Сперва она долго не хотела открывать дверь. Затем ещё дольше возмущалась, что её разбудили и она теперь не уснёт.

Я молча вытерпела её претензии, переодела ночнушку, торопливо умылась, почистила зубы и с облегчением нырнула под одеяло. Чуть скрипнула кровать, и я вытащила из-под подушки подменённый листок и принялась читать. Пробежала глазами первые абзацы, но дочитать не успела — Валентина Гаврильевна опять зашипела:

— Тушите уже свет! Совсем совести нету! Два часа ночи!

Пришлось подчиниться.

Когда Валентина Гаврильевна захрапела, я не вытерпела, достала опять листок, на цыпочках подкралась к двери, отперла и в полоске света принялась дочитывать.

Утро, как и моё настроение, было угрюмым, наполненным тусклым сероватым светом. Я открыла форточку и внутрь ворвался сырой, насыщенный дождевой влагой, воздух и сдержанный перестук бьющихся об стекло капель дождя.

— Форточку закройте, Лидия Степановна! — недовольно рявкнула Валентина Гаврильевна, нервно снимая бигуди перед зеркалом. — Холодно же!

Я была с ней не согласна, но подчинилась. Не хотела нарываться на конфликт. Знаю я таких баб — всё ищут малейший повод придраться хоть к чему-то. И если найдут — то уже с темы не слезут долго.

Пока я красила ресницы, Валентина Гаврильевна успела сходить на этаж ниже и принесла из общего холодильника варенную курицу и яйца. Заварив в стакане чай с помощью маленького кипятильничка, она принялась чистить яйца. Морщась от заполнившей номер вони, я торопливо оделась и выскочила из номера — съезд должен был состояться во второй половине дня, речь я выучила хорошо, так что решила посвятить утро своим личным делам.

А дел у меня было много. Целых три пункта. Но очень важных.

Первый — поговорить с Иваном Аркадьевичем. Мне нужно решить вопрос с Альбертиком и его выкрутасами. Или же как-то прояснить мою ситуацию. Провести остаток рабочих дней в битвах с Альбертиком мне отнюдь не улыбалось. И раз Иван Аркадьевич подписал меня на работу своим замом, а сам свалил в Москву — значит пусть и помогает разрулить всё это.

Второй — найти Василия Попова, неудавшегося мужа Лидочкиной тётки Зинаиды. Адрес своей московской квартиры он мне оставил. Зачем? Да всё просто. Во-первых, родственников у него не было. Зато огромная трёхкомнатная квартира в центре Москвы была в наличии. Кроме того, если нарисовался Мунтяну и сразу припёрся к моему подъезду, значит всё это неспроста и чревато большими проблемами.

И третий — шоппинг. Глупо пробыть в Москве несколько дней и не затариться дефицитными продуктами и одеждой.

Так что я отправилась к Ивану Аркадьевичу, решив по дороге заглянуть в пару магазинов. С одеждой пришлось обломиться — в универмаге была такая очередь, что пришлось бы провести там весь день. И то не факт, что успела бы.

— Что выбросили? — схватила я за рукав взволнованную дефицитом потную тётку, которая стояла последней в очереди.

— Так кожаные куртки. Венгерские, — с придыханием многозначительно сообщила так и опять вперила тревожный взгляд куда-то вглубь магазина.

Вздохнув, что с такой очередью венгерская куртка мне не светит, я решила больше не испытывать судьбу и не тратить время, и направилась прямиком к Ивану Аркадьевичу. Правда по дороге не удержалась — заскочила в какой-то «Гастроном» и купила конфеты «подушечки», аж три килограмма (хоть в одни руки давали по два). Вот Светка обрадуется!

Высшая Партийная школа при ЦК КПСС находилась в то время на Миусской площади, дом шесть. Туда я и направилась. Беломраморное двухэтажное здание с узкими окнами в два ряда на каждом из этажей и шестью огромными колоннами при входе встретило меня несуетливой торжественной атмосферой. Ивана Аркадьевича удалось отыскать всего за каких-то полчаса и червонца, вручённого мною бдительной методистке кафедры научного коммунизма.

— Лида? — удивился мой бывший шеф при виде меня. — Ты что здесь делаешь?

Иван Аркадьевич похудел, но при этом стал выглядеть как-то моложе, что ли. Город людей меняет, но не настолько же. Одетый в новый, с иголочки, костюм-тройку, в белоснежной рубашке и при галстуке, он сейчас мало напоминал того, знакомого мне простоватого Ивана Аркадьевича, который курил дешевые сигареты и ругался на подчинённых. Да и взгляд у него как-то неуловимо изменился.

Рядом с ним стоял высокий брюнет с серьёзными светло-серыми глазами.

— Здравствуйте, — улыбнулась я, — да вот приехала на Съезд и решила вас увидеть. Поговорить надо. Да и соскучилась.

— А что за съезд такой? — удивился Иван Аркадьевич, оставив мой эмоциональный комплемент без внимания.

— Всесоюзный Съезд делегатских собраний «Женщины — на производстве!», — пояснила я, немного разочарованно.

— А с какой стати ты в нем учувствуешь? — недоверчиво покосился на меня он.

— Не просто участвую, — деланно засмеялась я, — но и буду речь говорить от делегации нашего городского женсовета.

— Чёрте-что там происходит, — раздраженно пожаловался Иван Аркадьевич брюнету, — они там что, совсем с ума все посходили? Нельзя оставить работу ни на минуту.

— Поэтому именно мы должны сохранить и приумножить дело наших отцов, — веско подтвердил брюнет и воздел ладони вверх, — так и будет, ала!

— Это Лидия Степановна Горшкова, мой заместитель, — представил меня Карягин и кивнул на брюнета, — а это — Вахир Шамсутдинович Замиров, мой коллега из Чечено-Ингушской АССР.

— Очень приятно, — сказали мы с Зимировым в один голос и рассмеялись.

— Так что ты говоришь, Альберт там устроил? — переспросил меня Иван Аркадьевич.

Я начала сбивчиво рассказывать, перебивая сама себя, как вдруг прозвенел звонок. Я так удивилась, что в Высшей партийной школе обычный школьный звонок.

— Нам пора идти, — вздохнул Иван Аркадьевич и взглянул на часы.

— Но как…

— Давай вечером встретимся? — на миг задумался Иван Аркадьевич, — тогда и поговорим.

— А где?

— Вахир, ты не помнишь, Ленинская библиотека до скольки работает? — спросил Иван Аркадьевич Замирова.

— Ай, дарагой, зачем тэбе библиотэка? — Покачал головой Вахир и плотоядно раздел меня взглядом, — такой дэвушка хочет разговор говорить, пригласи в ресторан. Шашлык, зелень, вино, лёгкий музык. Всё что надо для хороший разговор с дэвушка.

— Ну, не знаю даже… — задумался Иван Аркадьевич.

— Да что там думать? — удивился Захиров.

— А давай ты с нами пойдешь? — вдруг надумал умную мысль Иван Аркадьевич. — Действительно, покушаем шашлыка. Заодно всё и обсудим.

— Прэкрасно! — обрадовался тот и еще раз окинул меня взглядом, задержав его на моей груди, — конэчно давай. У меня знакомый повар, Гафур, в рэсторане «Узбэкистан» работает. Такой хороший повар. Из Ташкента приехал. Лучше всэх в Москве плов делает.

— Вряд ли удастся получить столик в «Узбекистане», — скептически пожал плечами Иван Аркадьевич. — тут хоть бы в обычную столовку попасть. Сам знаешь, как у нас.

— Не перэживай, брат! — Ваха все устроит! В лучшем виде! Будэт тебе столик в «Узбекистане», мамой клянусь. И твой дэвушка тоже.

— Это мой заместитель, — поправил чересчур темпераментного коллегу Иван Аркадьевич.

— Конэчно! Твой дэвушка — заместитель, — исправился Замиров и восторженно добавил. — И красивый дэвушка — заместитель.

В общем, мы договорились встретиться в «Узбекистане» в восемь. И я, досадуя, что к деду капитально не успеваю, тоже заторопилась.

По дороге, правда успела прикупить шоколадного масла и сервелата и отнести всё в гостиницу. Затем, под недовольно-завистливыми взглядами Валентины Гаврильевны, я принялась сгружать продукты. Она только что вернулась с очередной производственной выставки и была крайне раздражена.

— А вам культурно просвещаться не надо разве, Лидия Степановна? — желчно спросила она меня.

— Я и так достаточно культурная, — беспечно ответила я и обстановка в комнате ощутимо накалилась.

— То есть вы хотите сказать, что я некультурная? — голос Валентины Гаврильевны зазвенел и я поняла, что нужно что-то срочно делать, если я не хочу иметь очередного врага.

Пока Валентина Гаврильевна что-то там сердито вещала, меня осенило вдруг:

— Валентина Гаврильевна, — сказала я, — вы плов любите? Настоящий, узбекский, с барбарисом и зирой?

— Люблю, — громко сглотнула Валентина Гаврильевна.

— А что у вас за мероприятие сегодня вечером?

— Мы идем на спектакль «Горе от ума», — вздохнула та и осуждающе взглянула на меня.

— А давайте сходим со мной в ресторан «Узбекистан»? — великодушно предложила я, посмеиваясь в душе, — у меня встреча с моим начальником. Заодно и покушаем вкусно. Согласны?

Конечно же, возражений от Валентины Гаврильевны не было.

Всесоюзный Съезд делегатских собраний «Женщины — на производстве!», который в этом году проходил совместно с пленумом Комитета советских женщин, был устроен с размахом. Когда наша делегация городского женсовета чинно и слегка робко вошла в набитый народом огромный зал и, под присмотром распорядителя, проследовала на свои места, рядом с моим ухом раздался вкрадчивый голос:

— А вот и вы, Лидия Степановна!

Глава 17

И вновь дежавю какое-то. Мало мне вчерашнего было.

Разворачиваюсь — на меня смотрит незнакомый мужчина, примерно лет сорока-сорока пяти, чисто выбритый массивный подбородок с ямочкой свидетельствует об упрямстве, высокий лоб — об недюжинном уме, а вот в жёлто-зеленоватых, как у боевого кота, глазах — пляшут чёртики.

— Извините, я напугал вас, — мягко повинился мужчина и для убедительности чуть улыбнулся, одними глазами.

Я продолжала молча рассматривать его: тёмно-серый, очень качественный, явно шитый на заказ костюм, золотые запонки с ониксами, стрижка от хорошего парикмахера.

— Мы знакомы? — прервала затянувшуюся паузу я.

— Отчасти, — усмехнулся мужчина и развёл руками — на мизинце левой руки сверкнул массивный золотой перстень с крупным камнем.

— Простите, я не припомню, — мои мысли заметались: может быть это какой-то Лидочкин знакомый до моего попадания в неё? Или вообще — дальний родственник? И вот что я сейчас должна делать?

— У вас такой изумлённый вид, — блеснул глазами мужчина, — что мне хотелось ещё подержать МХАТовскую паузу, но не буду испытывать ваше терпение. Я — Алексей Назарович.

Я продолжала недоумённо взирать на Алексея Назаровича. Мне это имя ничего не говорило. Вот вообще.

— Бурдыгин я. Алексей Назарович, — опять повторил мужчина, уже без улыбки и, видя моё непонимание, добавил, — я заместитель директора «Днепровагонмаша». Вы мне звонили по отчету в прошлом квартале.

— Ах, да! Теперь вспомнила! — обрадовалась я и подарила замечательному Алексею Назаровичу одну из своих самых фирменных улыбок. — Извините, что не признала вас, Алексей Назарович, но по телефону голос же по-другому звучит.

— Ничего страшного, Лидия Степановна, — вернул мне улыбку Бурдыгин, — мы же друг друга никогда не видели. А как там Фёдор Кузьмич поживает?

Ответить о судьбе Кузнецова мне помешала похожая на стаю сорок, многочисленная делегация женщин откуда-то из Средней Азии, они явно нервничали и гомонили все одновременно и столь торопливо и многословно, что продолжить разговор с Бурдыгиным не представлялось возможности.

Он тоже был не рад этому и, как только трескучая делегация прошествовала дальше, на свои места, сразу же предложил:

— Лидия Степановна, а давайте, может, в перерыве поговорим? Будет потише. Мне с вами обсудить кое-что важное надо.

— Хорошо, — кивнула я с несколько озадаченным видом.

— Тогда сразу по окончанию спускайтесь на первый этаж, я вас буду ждать возле информационного стенда. Там ещё зеленый уголок рядышком. Не перепутаете?

Я уверила Алексея Назаровича, что не перепутаю, и мы разошлись по своим местам.

Ну что я могу сказать? Сам съезд не произвёл на меня никакого впечатления. От слова вообще. Да, убранство зала заседаний поражало монументальностью и внушительным размахом. Начиная от огромных хрустальных люстр, размерами со средний айсберг у берегов Антарктиды и до тяжелого бархатного занавеса на сцене. Народу из разных делегаций было столь много, что аж рябило в глазах и от монотонного гула голосов начинал дёргаться левый глаз.

Здесь были представительницы от делегатских собраний «Женщины — на производстве!» и от пленума Комитета советских женщин. Кроме того, были и другие причастные и заинтересованные дамы. И каждая из них нарядилась на такое торжественное событие как смогла, вылив при этом на себя полфлакона духов. Все эти густые насыщенные ароматы сладких духов, типа «Опиум» или «Красная Москва», смешивались с ядрёными запахами пота, ароматами из буфета и запахами паркетной мастики. Всё это амбре витало в зале и от удушающих ароматов начинала болеть голова.

Мой доклад был во второй части. После того, как строгая, застёгнутая на все пуговицы, ответственная женщина передала мне текст моего доклада, изрядно сокращённый и одобренный высокой комиссией, и строгим голосом сообщила, что у меня будет всего пять минут, я сперва растерялась. После усекновения, мой текст потерял все свои «изюминки» и мне пришлось зубрить его заново. Впрочем, первые докладчики, как я убедилась, читали текст с листочков, и все воспринимали это нормально. Здесь главное было — похлопать в нужном месте.

Терешкову я рассмотреть так и не смогла — слишком уж далеко находились наши ряды от сцены. «Ну и ладно, не больно то и хотелось», — расстроенно подумала я и углубилась в изучение новой версии отцензуренного доклада.

Когда объявили перерыв, я вздохнула с облегчением, заседание тянулось невыносимо скучно. Хотя другие женщины были вполне довольны. Мои соседки по делегации потянулись в буфет. Я же, сославшись на необходимость порепетировать доклад, удалилась на первый этаж.

Там меня уже ждал Бурдыгин.

— Лидия Степановна, — сходу предложил он, — в буфете всё равно сейчас не протолкнуться. Так что предлагаю сходить на улицу. Тут совсем рядом обычно продают преотличнейшие беляши. Не пожалеете.

Я согласилась. Беляшей я особо не хотела, но вот от мороженного не отказалась бы — уж больно душно стало в зале буквально через полчаса, так, что даже раскрытые настежь окна не помогали.

Мы вышли на улицу. Широкие московские улицы сияли, и после забитого народом зала, когда кажется, что случайная молекула кислорода попадает тебе, пройдя как минимум через лёгкие четверых людей, дышалось легко и свободно. В небольшом скверике рядом с Дворцом съездов, на центральной площадке действительно продавали вкусняшки: миловидная женщина в белом накрахмаленном переднике с улыбкой протянула нам по беляшу, снизу завёрнутому в нарезанную сероватую бумагу. Моя жизнь в том, прошлом мире, научила относиться к беляшам, шаурме и прочей подобной «еде» с изрядной долей здравого скептицизма и подозрительности. Тем не менее эти беляши оказались вкусными, сочными, с настоящим мясом, немного жирноватыми, как по мне, но зато горячими и ароматными.

Когда мы, присев на скамейку рядом, умяли по беляшу и утолили первый голод, Бурдыгин сказал:

— Лидия Степановна, не буду ходить вокруг да около, мне вы показались человеком разумным и проницательным. Да и Кузьмин о вас говорил только хорошее.

Я изобразила польщённый вид, а сама мысленно вздохнула — оказывается меня тут обсуждают за спиной, а я ни сном, ни духом.

Ну ладно, не впервой.

Между тем Бурдыгин продолжил говорить:

—… и в сентябре, ориентировочно числа двадцать пятого, у нас будут выборы.

Я кивнула, хотя не могла въехать, что за выборы и причем тут я.

— И мы, вся наша коалиция, планируем выдвинуть товарища Бобровского. И мы очень надеемся, что вы, Лидия Степановна, тоже поддержите эту кандидатуру.

Он принялся рассказывать мне биографию товарища Бобровского, с подробностями. Заслуги этого человека мне были по-барабану, поэтому я слушала краем уха, а сама обдумывала предстоящий разговор с Иваном Аркадьевичем сегодня вечером. Альбертика пора убирать из депо «Монорельс», и чем раньше — тем лучше.

— Так вы согласны? — внезапно спросил Бурдыгин. — Нам не хватает всего два голоса.

С чем я должна быть согласна, я благополучно прослушала, но отвечать что-то было надо, и я послушно кивнула, отделавшись нейтральным междометием.

Бурдыгин, ободрённый моим ответом, принялся теперь рассказывать про какого-то Свиридова, который тот ещё гад и негодяй. Судя по цветастым эпитетам, которыми щедро награждал его Бурдыгин, этот Свиридов был плохим и являлся конкурентом «нашему» хорошему Бобровскому.

Поговорив еще немного о выборах (как я таки поняла, речь шла о выборах в ЦК профсоюза железнодорожников), мы с Бурдыгиным подошли к автомату с газировкой. Я бросила пять копеек и взяла себе лимонада с грушевым сиропом, а он — просто воды с газом. Легендарных гранёных стаканов в автомате было всего два, полагалось после себя сполоснуть их холодной водой. О гепатите, столбняке, СПИДе или газовой гангрене, которые могут передаваться через грязную посуду, здесь пока ещё не задумывались.

В парке шумели клёны и старые липы, детвора бегала туда-сюда, хохотали три юных пионерки, поочередно прыгая через натянутую портняжную резинку.

— Алексей Назарович, — внезапно даже для самой себя спросила я, — а вот что бы вы сделали, если бы старший коллега, ну или ваш начальник, начал бы вам мелко гадить? Прятать инструкции, пытаться отобрать кабинет, не сообщать заранее о датах и времени совещаний?

— Хм… — ненадолго задумался Бурдыгин и со смешком ответил. — Вломил бы ему.

Мда. Вломил бы он. Я бы, может быть, тоже с удовольствием вломила бы и Альбертику, и Эдичке Иванову, и Герих, и Щуке, да и рыбёшке помельче — типа Лактюшкиной с подтанцовкой подзатыльников надавала бы. Но кто же мне позволит бить советского человека. Я вздохнула и оглянулась — ветер туда-сюда носил первые упавшие листья по усыпанным песком дорожкам. Где-то высоко в небе тоскливо и прощально прокричала какая-то птица. У меня заныло сердце — скоро первое сентября, Светка пойдет в первый класс. Как же быстро летит время!

На удивление мой доклад прошел вполне гладенько. Когда меня вызвали, я просто зачитала текст по бумажке, мне также, как и остальным, вежливо похлопали, и я, с чувством исполненного долга, вернулась на своё место.

А вечером мы с Валентиной Гаврильевной отправились в ресторан «Узбекистан». Причем он был на Неглинной улице, то есть довольно-таки далеко от нашей ведомственной гостиницы, поэтому пришлось ловить такси.

Что показательно, Валентина Гаврильевна была категорически против такси, предлагала ехать на метро или же автобусами с двумя пересадками. Я взглянула на неё — к вечеру в ресторане она подготовилась очень основательно: высокая сложная причёска, длинное люрексовое платье, массивные клипсы «с висюльками» и туфли на высоких каблуках, — мда, это именно тот идеальный прикид, чтобы кататься на рейсовых автобусах с пересадками (шутка). Можно было плюнуть на неё, но я сама была одета в легкое бежевое платье из шифона и босоножки на каблуке.

В общем, пришлось мне платить самой.

Ну ничего, на обратной дороге я знаю, чья будет очередь платить. Или кое-кто пойдёт пешком.

Ресторан «Узбекистан» выглядел шикарно даже на те времена, и сражал пёстрым восточным колоритом. Цветные расписные узоры на стенах, замысловатая лепнина и сине-зелёная глазурь на ганче — буквально ослепляли, словно в пещере Алладина. Фойе поражало резными вручную колоннами и шикарными ориентальными люстрами. Полы покрывали вытканные узбекскими мастерами ковры. Из бокового алькова тонко лилась мягкая восточная мелодия.

Нас уже ждали.

Когда нас провели к заказанному столику в задрапированной шелковыми занавесками нише, там уже были Иван Аркадьевич и Вахир Шамсутдинович.

— Мы заказали на всех шашлык с овощами и плов, — сообщил Иван Аркадьевич и кивнул на меню. — Остальное — на ваш выбор.

Я прекрасно знала, какие огромные порции в узбекских ресторанах были в моём времени, поэтому ограничилась пиалкой овощного салатика «Бахор» (свежие огурцы, помидоры, кинза и немного телятины) и бокалом сухого вина. Валентина Гаврильевна, сражённая восточным великолепием, умопомрачительными запахами и волшебным словом «халява» повела себя примерно также, как ведут туристы, впервые выехавшие в турецкий отель с «олинклюзив», то есть начала грести всё подряд и побольше.

Я только посмеивалась про себя, искоса поглядывая на ее заказ. Валентина Гаврильевна, очевидно после жёсткой экономии командировочных средств на обеды и ужины, отрывалась сейчас по полной. Она заказала и лагман, и манты, и ребрышки ягненка, и долму и еще чего-то.

И вот зачем столько?

Никогда не понимала такую человеческую жадность.

Выпив первый за тост, мы накинулись на еду и активно зазвенели вилками. Я взяла соседку с собой, чтобы она отвлекала чеченца, пока я поговорю с Иваном Аркадьевичем. Но судя по взглядам, которые Валентина Гаврильевна бросала на моего шефа, отвлекать чеченца, по её мнению, предстоит именно мне.

Пока я размышляла, как лучше всё обустроить, прямой как танк Иван Аркадьевич спросил, как обычно, прямо:

— Так что у тебя стряслось, Лида?

— На работе проблемы… — начала я, обдумывая, как бы преподнести это всё шефу так, чтобы и он проникся и по городу не пошли слухи.

— Отчёты вовремя не сдала? — нахмурился шеф.

— Да нет, — замялась я.

— А что тогда? — недовольно нахмурился Иван Аркадьевич. Он терпеть не мог всякие интриги, так как был в них совершенно не силён. Я иногда поражалась, как он с таким подходом пробился аж до начальника такого уровня.

— Враги достали уже! — фыркнула я, не выдержав.

— У нас на Кавказе говорят: «Лучше иметь врагов, которые говорят правду в глаза, чем друзей, которые льстят». Так давайте выпьем за то, чтобы наши друзья были с нами искренними! — выдал очередной тост Замиров, и я поняла, что поговорить с Иваном Аркадьевичем в такой вот обстановке мне явно не светит.

И тут заиграла новая мелодия и немного захмелевший чеченец пошел на абордаж:

— Потанцуем, красавица? — не ответив, я бросила умоляющий взгляд на Ивана Аркадьевича, которого как раз оккупировала Валентина Гаврильевна.

Очевидно в моём взгляде была вся мировая скорбь, или же Валентина Гаврильевна не пришлась ему по душе, потому что Карягин вдруг сказал:

— Лидия Степановна, а пошли мы с тобой потанцуем, что ли? Столько проработали, а потанцевать всё никак…

— С удовольствием. — облегчённо выдохнула я.

— Надеюсь товарищи не будут в обиде, — миролюбиво заявил Иван Аркадьевич, потушив начавший разгораться пожар в глазах моей соседки.

Подхватив меня под руку, он увлёк нас подальше, в другой конец зала.

— Рассказывай! — велел он.

И я начала рассказывать. Припомнила всё подставы Альбертика, его хамство и угрозы уволить, появление Урсиновича, и даже то, как он мой кабинет Герих чуть не отдал.

Я говорила и говорила. Музыка уже давно закончилась и лабухи на сцене заиграли что-то развесёло-разухабистое, а я все еще не закончила ябедничать. Мы отошли в сторону, и стояли почти в фойе. Так, что бедный швейцар (ну или как он там правильно назывался в это время), в общем, дежурный дедок в национальном костюме и тюбетейке неодобрительно поглядывал на нас, мол, нарушаем.

— И что мне делать? — этими словами я закончила свой спич и воззрилась на шефа.

— Через две недели я приеду, — мрачно сообщил он.

— Но как же? Альбертик говорил, что вы не вернетесь уже!

— Мало ли что он говорил, — нахмурился шеф. — А порядок навести давно пора.

— А как же учеба?

— Сдам наперёд и договорюсь. У меня тут приятель работает, так что пойдут навстречу.

Я просияла и в порыве откровения рассказала ему о путёвках. Иван Аркадьевич вспыхнул и мрачно буркнул:

— Нужно срочно поднять списки по путёвкам. А потом идти к секретарю Парткома МПС за полномочиями на ревизию контрольно-ревизионного управления МПС и Парткома МПС в депо «Монорельс».

— А кто секретарь парткома? — спросила я, переваривая информацию.

— Сам схожу, — скривился как от лимона Карягин. — Точнее вместе сходим. Всему тебя учить приходится, Лида. Ты, главное, хоть с путёвками этими разберись.

— А с комплексом в Орехово?

— А это будем отдельно решать. Поняла?

Не успела я ответить, как сзади раздался пьяный голос Замирова:

— Ааа! Вот вы где! А я вас ищу, ищу… и вот — нашел! — он пьяненько засмеялся собственной шутке, — пошли к столу. Там шашлык принесли. Остынет же.

Когда вечеринка почти закончилась и мужчины вышли покурить, я обалдела — Валентина Гаврильевна достала из своей необъятной сумки какие-то кулёчки и баночки и принялась собирать еду со стола.

— А зачем? — спросила я с недоумением.

— Да нам этих продуктов на три дня хватит! И на дорогу обратно, — глубокомысленно сказала она, и я поняла, что ничего еще об этом времени я не знаю.

Интерлюдия 1

Овраг так густо порос одуванчиками и лопухами, что идти приходилось, буквально продираясь сквозь дремучие заросли.

— Свинство! — проворчала Светка и с досадой вытащила из волос колючий репейник, впрочем, вместе с клочком собственных волос.

Но на этом неприятные казусы не окончились.

— Ой! — большая лупоглазая стрекоза с треском пронеслась мимо и от неожиданности Светка чуть не свалилась в весело булькающий ручей. Здесь пахло тиной и болотной мятой. Из-за того, что трава в этом месте была особенно густой и высокой, а крапива так вообще — даже повыше Светкиного роста, ручей летом не пересыхал и даже наоборот, разливаясь, образовал небольшое, но довольно противное и вонючее болотце, заросшее осокой, кашкой и жёлтыми вороньими глазками.

Светка осторожно обошла место, где ручей особенно сильно разливался. Всё дело в том, что Светка лягушек вовсе и не боялась. Да! Могла даже поймать руками и потом сунуть Тольке Куликову за воротник. А вот он их очень боится и всегда так забавно орёт.

Вспомнив Куликова, Светка хмыкнула и поискала глазами, куда бы поставить ногу, чтобы не набрать в сандалеты воды.

Но недавно в этом болотце поселилась жаба. Даже не так — Жаба. Большая такая, пупырчатая. Она всегда так неодобрительно смотрела на Светку, вращая огромными глазами навыкате и гневно раздуваясь, словно перед прыжком. Поэтому Светка всегда старалась обойти это гадкое болотце стороной, но сегодня пришлось вот прятаться от третьедомовцев и, чтобы сократить путь, добираться сюдой.

— Я тебя не трогаю, и ты не трогай меня! — прошептала волшебную фразу Светка, храбро всматриваясь в заросли крапивы, вдруг Жаба таки не появится. Ну а что, может же быть у нее тихий час? Вот раньше у них в детском саду всегда был тихий час. Но теперь ходить в детский сад больше не надо — скоро Светка пойдет в школу. А пока школа еще не началась, Светка вовсю пользовалась предоставленной ей свободой, особенно радуясь, что мама Лида всё время на работе, а баба Римма делает варенья и закатывает помидоры, и ей тоже некогда.

Светка уже почти перебралась на другую сторону, когда Жаба появилась. Раздуваясь от гнева, она яростно вытаращилась на Светку и внезапно громко и зло квакнула. Он испуга Светка дёрнулась, нога соскользнула в липкой грязи, и Светка рухнула в чёрно-рыжую болотную жижу. Но не разревелась. Светка вообще никогда не плакала. Как стойкий оловянный солдатик из сказки, которую она недавно прочитала в библиотечной книге. Вроде бы и ничего страшного не произошло — здесь было мелко, и она испачкала только сандалеты да подол выгоревшего за лето сарафана, но всё равно стало тоскливо и обидно — сейчас баба Римма начнёт ругать, а мама Лида, конечно же ничего не скажет, но так вздохнёт, что уж лучше бы она тоже ругалась.

Потосковав немного, Светка успокоилась и заторопилась домой — всё равно сарафан безнадёжно испорчен, и баба Римма в любом случае даст нагоняй, так чего тянуть? Нужно идти сдаваться.

Тяжко вздохнув, Светка как смогла счистила налипшую грязюку с подола, отёрла сандалеты о траву и поплелась домой. Мокрый подол противно комом лип к ногам, но надо было идти.

Если чёрная полоса началась — то это надолго. Эту известную всем во дворе мудрость Светка из-за расстройства совершенно позабыла и конечно же потеряла бдительность. За что и поплатилась.

Во дворе, в их личном дворе, словно у себя дома разместились третьедомовцы! Причём расселись такие на детской площадке, на самой верхней перекладине, которая называлась «насест» и была их личным штабом.

Третьедомовцев было четверо, двоих Светка не знала, они только на днях переехали в третий дом, а вот Руслика Смирнова и Валерку с пятой квартиры отметила сразу. Руслик был хулиганистый и злой тип, он него и Светке, и остальным не раз доставалось. Валерка сам по себе особой опасности не представлял, но во всем слушался Руслика.

Фыркнув от возмущения, Светка язвительно произнесла, сурово глядя на восседающую на «насесте» четвёрку захватчиков:

— Что, шакалы, дождались, когда все наши на соревнования уедут и решили двор захватить?

— Но ты же не уехала! — хохотнул Руслик, с насмешкой рассматривая мокрую, перемазанную в тине, Светку. — Баб туда не берут, вот и ходишь тут, как мокрая курица!

— Ха! Курица!

— Мокрая курица! — захохотали остальные. — Курица-дурица!

Светка вспыхнула, обида и ярость застлали ей глаза:

— Стадо баранов! — воскликнула она, воинственно уперев руки в бока. — Трусливые жалкие бараны, которые всё что могу — это лазить в чужом дворе, пока все уехали на соревнования!

— Что ты сказала? — взревел Руслик, оскорблённый до глубины души. Светка уязвила его в самое сердце, ведь и во дворе, и в детском саду на него раньше дразнились — «Руслан-баран», пока он кулаками не доказал, что не надо так на него говорить.

Он скосил глаза на своих друзей, не смеются ли они. Валерка сделал вид, что не понял, а вот Борька и Витька, новенькие, аж зашлись от хохота. И тогда в слепой ярости Руслик сделал то, о чем шептались взрослые на кухне и о чём нельзя было никогда никому говорить:

— Заткнись, незаконнорожденная! Раньше таких называли ублюдками и им запрещалось с нормальными людьми разговаривать!

На площадку рухнула тишина. Пацаны вытаращились на Руслика, ошалев от удивления от такой новости, а Светка — потому что ей не хватало слов. Глядя, как ненавистная Светка, которую никогда невозможно было заставить заплакать и умолять о пощаде, вдруг покраснела, как рак, как у неё задрожали губы, Руслик не удержался:

— Все знают, что твоя мать тебя нагуляла, принесла в подоле и бросила, а сама сбежала к буржуям!

— Неправда! — воскликнула Светка, сжимая кулаки от бессильной злобы. — Это неправда! Ты врун, Смирнов! Врун! Гадкий, подлый врун! У меня есть мама Лида и баба Римма!

— Ага! Есть у нее! — издевательски показал скрученный кукиш ей Руслик, — они тебе не родные, из жалости тебя, приживалку, подобрали.

И ненавистные третьедомовцы, хохоча и посмеиваясь, соскочили из «насеста» и вразвалочку пошли в свой двор.

А Светка осталась стоять в одиночестве и злые слёзы бежали по её замурзанным щекам.

Глава 18

Только-только мы вошли в приятную прохладу магазина, как домовитая Римма Марковна сразу же потащила нас всех в отдел с одеждой.

— Самое главное — форма для Светочки, — безапелляционным тоном сообщила она.— –Мне Тамара Афанасьевна шепнула, что с утра будут гэ-дэ-эровские платья, там же шерсть с лавсаном, и они тёмно-коричневые, с плиссировкой и совершенно не мнутся.

С этими словами она неотвратимым цунами устремилась куда-то влево. Мы со Светкой безропотно последовали за ней, стараясь не потеряться в такой толкотне.

Народу сегодня в магазине было уйма — родители, бабушки и дедушки озабоченно сновали от отдела к отделу, скупались детям в школу. В связи с этим на полки и прилавки были выброшены центнеры разномастной школьной формы и школьных же принадлежностей.

— Ой, Лида, смотри! — Римма Марковна извернулась в прыжке и успела выхватить прямо перед носом у высокой женщины кипенно-белый кружевной фартук.

Я посмотрела. Ну фартук, как фартук.

— Лида! Ты не понимаешь! — возмутилась моим равнодушием к такому триумфу Римма Марковна, — я нашью на него еще кружева и наша Светочка будет самая красивая в школе! Тебе теперь нужно договориться, чтобы на первом звонке звонила наша Света!

Я сильно сомневалась, что это нужно нам или Свете. Особенно глядя на Светкину серьёзную мордашку. Не знаю, в последнее время с ней что-то происходит. Влюбляться еще рано, а других поводов для волнений вроде нету у нее. К школе мы её подготовили. Более того, Римма Марковна сделала всё возможное, чтобы Светка была на две головы выше одноклассников в знаниях. Может быть, подралась с Куликовым этом? Скорей всего. Ну ничего, помирятся еще.

Успокоенная такими выводами я поплелась в следующий отдел.

— Лида, смотри! — Римма Марковна крутила перед моим носом чем-то остро воняющим и с виду напоминающим небольшого пластмассового лебедя.

— Что это? — отшатнулась я.

— Стирательная резинка! Ароматизированная! — гордо ответила Римма Марковна. — Я целых две успела ухватить, пока вы там плелись сзади. Мятного лебедя и малинового дельфина.

— А зачем? — не поняла я.

— Как это зачем? — возмутилась Римма Марковна. — у всех детей будет, а наша Светочка что, хуже всех?

Я не нашла аргументов, чтобы достойно ответить и промолчала. Хотя я считаю, что обычный ластик намного лучше всех этих гусей-лебедей с химической отдушкой. Но у Риммы Марковны и у Светки на лице был такой незамутнённый восторг, что я лишь вздохнула и молча поплелась к кассе пробивать чек.

Затем последовали тетради, дневник, пенал, линейки и прочие, крайне необходимые в школе вещи. Список был внушительным, так как, кроме всего необходимого для основной школы, нужно было купить еще принадлежности для музыкальной школы.

И вожделенное гэ-дэ-эровское платье Римма Марковна таки Светке купила.

Я спустилась в полуподвальчик минут за десять до гудка и удивилась. От двери моего кабинета слышался шум. Я невольно замедлила шаг и прислушалась. Голоса что-то обсуждали, вроде как спорили, причём на повышенных тонах.

Я толкнула дверь и вошла. Представившаяся картина повергла меня если не в шок, то в немалое изумление: пока меня не было, в кабинете произошла перестановка, вместо грубо сколоченных самодельных стеллажей с папками, теперь у левой стены красовалась симпатичная югославская стенка. Даже платяной шкаф присутствовал. Иван Аркадьевич, был аскетом еще со времён своего детдомовского детства и вполне обходился простой колченогой вешалкой на одной ножке. Когда я попала в его кабинет, то ничего не меняла, кроме одной полуразвалившейся тумбы, которую пришлось заменить из-за общей ветхости. А теперь в кабинете платяной шкаф даже. С антресолями.

И сейчас мой (или теперь уже не мой?) кабинет напоминал какой-то утончённый будуар: кроме так поразившей меня югославской стенки (интересно, как это её удалось достать за столь короткие сроки, меня же всего пару дней не было?), в кабинете появился строгий торшер под ажурным абажуром, вместо дореволюционного еще стола под зелёным сукном теперь был легкий письменный стол (мой стол, кстати, остался тот же, просто был сдвинут в сторону). Справа стоял мягкий диван и три мягких кресла вокруг легкомысленного журнального столика. Даже люстру поменяли — вместо простого белого плафона теперь была люстра с висюльками.

И вот в креслах и на диване сидели люди и горячо спорили. При моём появлении они не только спор не прекратили, но и не обратили на меня вовсе никакого внимания. Рядом примостилась Людмила, которая стенографировала.

— Добрый день, товарищи! — громко сказала я, прерывая балаган. — А что тут у нас происходит?

— У нас совещание, Лидия Степановна, — недовольно поджал губы Урсинович. — Не могли бы вы пока поработать в другом месте, мы уже скоро заканчиваем.

Сказать, что я обалдела от такой наглости — этого будет явно недостаточно.

Но быстро взяла себя в руки.

— Виктор Алексеевич, вы разве не знаете, что через пять минут у нас селекторное совещание? И как вы его прикажете проводить, если здесь такой шум?

О селекторном совещании Урсинович точно не знал, потому что он даже побледнел, покраснел и не знал, что ответить.

Я решила сделать «контрольный».

— Впрочем я понимаю, что вам важно завершить работу. Поэтому предлагаю переместиться с товарищами да хоть бы в тот же Красный уголок. Людмила, возьми ключи у товарища Иванова и открой им комнату. А я пока проведу селекторное.

— Но мы…

— Виктор Алексеевич, — покачала головой я, глядя на моего «зама» словно мамка на провинившегося второклассника, — ну не перенесу же я отсюда все эти коммутаторы, вы же понимаете, что это невозможно. А за срыв совещания с отделениями нас по головке не погладят. Тем более сам Гриновский будет.

Урсинович побледнел еще сильнее. Он понимал, что пропускать селекторное никак нельзя, но и что делать теперь с этими — банально не знал.

Я решила не приходить ему на помощь. Хотел меня выбесить, зайчик — получай ответку.

Но от шпильки таки не удержалась:

— Смотрю, у меня в кабинете обновки появились. Очень миленько. Спасибо, Виктор Алексеевич. А то у меня столько работы всегда, что руки совершенно не доходят.

Урсинович набычился и не ответил ничего.

Когда запыхавшаяся Людмила вернулась обратно, я уже заканчивала набрасывать тезисы на селекторное:

— Ну что, они разместились в Красном уголке?

— Да, Лидия Степановна, я открыла кабинет. Правда там опять не убрано…

— А кто эти люди? — эстетическая сторона вопроса меня сейчас интересовала мало.

— От профсоюза из тракторного, — Людмила ловко расставила кресла в нужном порядке, взяла блокнот и пристроилась рядышком, приготовившись записывать.

— Кстати, Людмила, напомни мне после обеда переделать форму Б-5 из отчёта и отправить весь пакет Гриновскому.

— Но Лидия Степановна, он же еще вчера был отправлен…

— Как отправлен? — ахнула я. — Как же ты посмела без моего разрешения…?

— Так Виктор Алексеевич сам всё отправил, — пролепетала Людмила, вжав голову в плечи. — Я ему говорила дождаться вас, но он все равно отправил, а потом пошел к Альберту Давидовичу и доложил о выполнении.

— Погоди, так форму Б-5 переделывали?

— Н-н-нет…

Вот сучонок! Таки подставил.

— Людмила! Быстро! Копию отчета сюда мне! — взревела я.

Людмилу сдуло.

А селекторное уже началось.

В общем, Гриновский, который получил и посмотрел неправильную форму, на селекторном рвал и метал. За эти сорок минут я поседела и постарела лет на пять, уж это точно.

Еле-еле удалось доказать ему, что, пока меня не было, девочки из канцелярии перепутали и отправили не тот вариант.

— Григорий Григорьевич! Завтра утром пакет с правильной формой будет у вас на столе!

— Какого хрена вы мне голову морочите⁈ Мне нехрен чем заняться, только ваши высеры смотреть, мать вашу⁈ Куда Альберт Давидович смотрит⁈

— Альберт Давидович тоже не знал.

— Ну так разберитесь уже там! Что за бардак у вас творится⁈ Или хотите, чтобы я сам лично разобрался⁈

— Да, Григорий Григорьевич! Мы сами разберемся, — твердо пообещала я.

Когда селекторное закончилось я прижала трясущиеся руки к бухающим вискам:

— Людмила, накапай мне пятнадцать капель… хотя нет, двадцать — валерьянки.

— Сейчас, Лидия Степановна! — захлопотала Людмила, отсчитывая капли.

И тут прозвенел звонок — внутренний телефон. Холодными руками я сняла трубку.

— Добрый день, Лидия Степановна, — прозвучал сухой голос секретарши Альбертика, — Альберт Давидович ждет вас у себя через десять минут. И отчет захватите.

В трубке послышались гудки отбоя.

Ну вот, уронила трясущиеся руки на стол я.

В кабинет Альбертика я входила уже вполне спокойная. Ничего не выдавало то, что творилось у меня сейчас на душе. В кабинете уже сидели Герих, Щука, Лактюшкина, Акимовна из бухгалтерии. Урсинович пристроился на моем месте рядом с Альбертиком за столом совещаний и поедал его преданным взглядом.

Урод!

Я окинула взглядом кабинет. Мне места сесть не было.

Ну ладно, не впервой. И я пристроилась у стены. Стоя.

Альбертик начал совещание. Когда дошло до происшествия на селекторном он вперил в меня тяжелый взгляд:

— Лидия Степановна, что у вас там за бардак происходит? Вы почему непроверенные данные отправляете «наверх»?

— Я не отправляла, Альберт Давидович. Я только сегодня вернулась из командировки, и весь этот день у меня еще командировочный. Я и на работу пришла только из-за селекторного.

— А кто же тогда отправлял? Собака Баскервилей? — зло хохотнул Альбертик и в кабинете послышались смешки подпевал.

Я посмотрела на Урсиновича. Но тот сидел с таким видом, что он вообще не при делах. Ну и я выгораживать его не стала:

— Ну вам же Виктор Алексеевич вроде как отчитался? Еще вчера, говорят.

— Вы, Лидия Степановна, свои недоработки на нового сотрудника не сбрасывайте! — взъярился Альбертик, — за спиной отсидеться не выйдет!

— Тогда давайте сейчас пригласим секретаря из канцелярии, Альберт Давидович. Пусть покажет журнал регистрации корреспонденции с датой отправки. Сверим с моей командировкой. У меня как раз билеты на поезд с собой. И посмотрим, виновата я или нет!

— Лидия Степановна! — раненым бизоном взревел Альбертик, — вы мне казуистикой тут не занимайтесь! Форма Б-5 была сделана неправильно! У вас сделана неправильно! И отчет с ошибками ушел Гриновскому! Вы хоть своей тупой головой соображаете, что теперь будет?

— Альберт Давидович! Срок подачи отчета — до завтра! Я специально в Москве зашла в Главк, проконсультировалась об этой форме, чтобы правильно переделать! Откуда же я знала, что ваш человек, которого вы лично посадили в мой кабинет и дали полный доступ ко всем секретным документам, начнет так чудить? Нет, я конечно понимаю, что Урсинович хотел выслужиться, схватил сделанный не им отчет и быстро отправил, даже не проверил! А потом побежал вам докладывать, что он молодец справился! Но вы-то чем думали? Как позволили? И что он еще натворил, пока меня не было?!!!

Альбертик молчал. Его лоб покрывала обильная испарина.

— Мало того, что всю мебель в кабинете поменять успел, пока меня не было, так еще и в отчеты Гриновскому влез.

— Виктор! — усталым голосом сказал Альбертик, обращаясь к Урсиновичу.

— Что Виктор? — капризно надулся Урсинович, — ты же сам сказал, делай что хочешь. Вот я и делал.

В кабинете повисла ошеломлённая тишина, а я захохотала. Громко.

— Вам так смешно, Лидия Степановна? — зло вылупился на меня Альбертик, — может и с нами поделитесь причиной веселья.

— Поделюсь, — фыркнула я, — отчего же не поделиться? Умеете вы кадры подбирать, Альберт Давидович. Обхохочешься. То Герих меня из кабинета выгоняла, то Урсинович теперь этот…

— Что с отчётом делать? — спросил Альбертик не поднимая глаз от стола.

— С отчётом нормально всё будет, — сказала я, — Гриновский разрешил сдать правильный отчет завтра. По новой.

— Так сдайте!

— А как? — пожала плечами я, — пока меня не было, Урсинович мне всю мебель поменял, у меня документы на стеллажах в правильном порядке были, теперь где они и когда я с ними разберусь? Как мне работать?

— Вам уже и мебель мешает, Лидия Степановна?

— Мне Урсинович мешает, Альберт Давидович. Вы зачем мне его в кабинет посадили? Чтобы он кресла поменял?

— Что вы несете, Лидия Степановна⁈

— Что несу? Я утром прихожу на работу, а в моем кабинете, где хранится главная секретная документация депо «Монорельс», находятся посторонние люди! Вы можете себе это представить? На стратегическом объекте — чужие люди!

— Что за люди? — нахмурился Альбертик и зло посмотрел на Урсиновича.

— Не чужие! — взвизгнул Урсинович, — Это коллеги от профсоюза из тракторного!

— Слышали? — кивнул на Урсиновича мне Альбертик.

— Слышала, Альберт Давидович. Но только скажите, а зачем приглашать представителей организации, с которой мы не первый год соревнуемся за звание лучшего предприятия города, накануне селекторного совещания? Это чтобы все карты в руки им отдать? Вы меня извините, но налицо какая-то подстава и даже производственный саботаж.

— Я не знал, что селекторное будет! — взвился Урсинович, — вы мне не сказали!

— Альберт Давидович, — обратилась я к шефу, проигнорировав гнев Урсиновича, — давайте определимся. Если вы хотите результат — вы не мешаете мне работать. Не садите мне в кабинет всех этих Урсиновичей, Герих и прочих. Если же хотите повоевать — вон пусть Виктор Алексеевич формой Б-5 занимается и с Гриновским пусть сам всё решает, а меня переведите обратно в конторщицы, я буду сидеть где-нибудь у Лактюшкиной и спокойно печатать акты на машинке.

— Не начинайте, Лидия Степановна, — нахмурился Альбертик, почувствовав, что дело пахнет керосином.

— Как это не начинайте? Вы садите в мой кабинет постороннего некомпетентного человека…

— Я компетентный! — взвился Урсинович.

— Помолчите! — рявкнули мы с Альбертиком одновременно.

— Этот человек начинает вести себя нагло и вызывающе — от того, что делает всё, что взбредет ему в голову, до того, что не согласовывает действия со мной, как со своим непосредственным руководителем. И первые результаты вы уже сегодня увидели!

— Вы передёргиваете, Лидия Степановна, — скривился Альбертик, понимая, что крыть тут нечем.

— Неужели? — изумилась я. — Передёргиваю? То есть вы мне не верите? А ведь даже то, что Урсинович занял вон моё кресло и вы не сделали ему замечание. А я теперь вынуждена стоять у стены, ведь даже завалящего стула мне во всём депо не нашлось — это ли не иллюстрация?

— Виктор Алексеевич, это место Лидии Степановны, — вынужден был признать Альбертик.

— Я не могу стоять, — заявил Урсинович, даже не подумав уступить мне моё кресло, — у меня колено больное.

Я пожала плечами и демонстративно отвернулась.

— Лидия Степановна! — сказал Альбертик, — так, когда вы переделаете форму Б-5?

— Не знаю, Альберт Давидович, — пожала плечами я, — Урсинович мне мешает работать. Пока он будет находиться в кабинете и лезть во все дела — за результаты я ручаться не могу.

— Лидия Степановна!

— Уберете от меня Урсиновича — будет вам отчет!

— Вы что, шантажируете тут меня?

— Нет, Альберт Давидович, я всего лишь пытаюсь отстаивать свои права!

— Хорошо, Лидия Степановна, — после минутного молчания, тихо и веско сказал Альбертик, — Виктора Алексеевича мы переведем в другой кабинет, но вы сделайте отчет и отправьте Гриновскому!

— Альберт Давидович, — и не подумала сдавать свои позиции я, — другой кабинет Урсиновича проблему не решит — он, как мой заместитель, будет лезть во все дела и дальше. И не всегда получится вовремя разрулить, как сейчас.

— Что вы предлагаете?

— Мне не нужен зам. У нас его и в штатке никогда не было. Я сама вполне справляюсь.

— А куда я его дену? — вспылил Альбертик.

— А мне-то какое дело? Вон отдайте в замы хоть Герих!

— Хорошо, Лидия Степановна, договорились, — процедил Альбертик, — а теперь давайте не будем терять времени, идите и сделайте в конце концов этот чёртовый отчёт!

— Как скажете, Альберт Давидович, — я вышла из кабинета в полной тишине.

Судя по выражению лиц Альбертика, Урсиновича и Герих, хоть этот раунд я и выиграла, но лучше бы я его проиграла.

Судя по всему, последние дни августа в депо «Моноельс» обещали стать особенно жаркими и не забывающимися.

Ну-ну, посмотрим…

Глава 19

Оставив за спиной обозлённых коллег, я вышла в приемную. Секретарша, которая возилась с картотекой, подняла голову, скользнула по мне равнодушным взглядом и опять вернулась к прерванному занятию.

Меня взяла злая досада. Ведь что такое секретарь директора на любом предприятии? По сути это — самый главный по значению человек. Он — как лакмусовая бумажка, по которой всегда можно считать отношение к тебе твоего руководства. Опытный секретарь умеет правильно манипулировать своим боссом, знает, когда к нему можно подходить, а когда лучше вообще не попадаться на глаза. И по отношению секретаря к сотрудникам часто сразу понятно, как относится к нему сам директор. Эта вот проигнорировала меня, словно я не заместитель её шефа, а пустое место. А это более чем тревожный звоночек.

Ладно. Значит, нужно подстраховаться и сыграть на опережение. Даже в мелочах.

Я заторопилась к себе в кабинет и вызвала Людмилу.

— Ты ключ от Красного уголка вернула? — спросила я своего секретаря.

— Не успела, — виновато потупилась Людмила, — товарищ Иванов уехал, и я не смогла ему вернуть.

— Куда уехал? Надолго?

— Не знаю, — пожала плечами Людмила, — Он, как обычно, никому ничего не сказал.

— Ты говорила, что там бардак?

— Ой, ужас что творится, — покраснела Людмила, — людей стыдно.

— А ну-ка пошли заглянем, — велела я.

Мы вышли из полуподвальчика и поднялись на второй этаж в то крыло, где был Красный уголок, если использовать народное название, или же Ленинская комната, если официально.

— Открывай, — кивнула я секретарю.

Когда мы вошли в Красный угол, я поморщилась — похоже мое приснопамятное посещение этого стратегического места с целью инспекции пару месяцев назад ничему Эдичку не научило, и он здесь так и не появлялся — всю мебель покрывал слой пыли, на полу валялись обрывки бумажек, какой-то сор, веточки и прочая дрянь. Воздух был спёртый и неприятный.

— Пошли отсюда, — сказала я Людмиле и мы поскорее вышли.

— Людмила, отнеси тихонько ключи и положи их Иванову в верхний ящик стола. И никому не рассказывай, что мы с тобой туда ходили. Ладно?

Заинтригованная Людмила согласно кивнула, но расспрашивать меня не рискнула.

Ну и правильно.

Нагрузив Людмилу работой, я отправила её к себе, а сама подтянула поближе листочек бумаги. Ну не зря же нас на работе в моем прошлом мире столько времени мучили всевозможными курсами по развитию и личностному росту, среди которых были и курсы копирайтинга. Что-то, а тексты и доклады писать кратко, ёмко и красочно я умела.

Через полтора часа я закончила, пробежалась глазами по исчёрканному черновику и удовлетворённо откинулась на спинку кресла (красавчик Урсинович, и где только такую мебель отхватил?).

В общем, решила я как в той былине «одним махом семерых убивахом». То есть сейчас я сделаю так, как всегда люблю — это когда делаешь что-то одно, а оно приносит несколько разных результатов.

Я вытащила из сумочки потрёпанную записную книжку и пролистав, нашла знакомое имя. «Вот ты где, роднулечка!» — широкая улыбка осветила моё лицо, и я набрала заветный номер:

— Алё! Роберт, это ты?

— Слушаю, — послышался знакомый голос, изрядно искажённый треском в трубке.

Роберт был журналистом, который любил «горячие дела» и которому я год назад «слила» материал по дому престарелых, когда вытаскивала Римму Марковну. И сейчас я решила его подключить опять.

— Это Лида Горшкова…

— Лида! — обрадовался он, — Сколько лет, сколько зим! Ты совсем пропала…

— Дела, Роберт, дела. В общем, чтобы не отнимать время скажу, что есть одно дельце, в стиле как ты любишь.

— Интересненнько! — заинтересовался Роберт. — Рассказывай.

— Не могу сейчас. Давай лучше встретимся. И желательно сегодня…

— Горит?

— Не то слово! — хмыкнула я, — а когда ты опубликуешь заметку — обещаю, что полыхнёт так, что «ой».

— Вот прямо «ой»? — хихикнул в трубку Роберт.

— И даже больше, чем «ой»! — пообещала я. — Записывай адрес…

— Тогда до встречи!

— До встречи, — я положила трубку и показала язык репродукции Алёнушки у омута, которую Урсинович почему-то не стал выбрасывать, а наоборот, заменил ей раму и повесил на почётное место на стене.

В этот момент дверь без стука распахнулась, так, что я аж дёрнулась — привыкла, что без вызова ко мне не ходят. Это был Урсинович. Сердитый, надутый, решительный.

Называется — помяни чёрта.

Он неотвратимым «Титаником» вошел в кабинет и окинул обстановку хозяйским взглядом. Молча.

Я тоже молчала.

Пауза затянулась.

Наконец, Урсинович не выдержал первым:

— Лидия Степановна! Что это было на совещании? Вы зачем это на меня Альберту Давидовичу наговариваете? Сами наделали ошибок, сами некомпетентны, причём по всем вопросам, и сразу на меня всё свалили! Очень удобная позиция! Но я вам скажу! Я скажу! Это недостойный и подлый поступок! Это… — он что-то ещё говорил и говорил, а моё сознание отключилась от его наездов и весь этот сердитый бубнёж проходил мимо, фоном.

А я сидела, рассматривала этого человека и офигевала. Ну ведь бывают же такие люди! Всё его поведение, от наглого появления в моём кабинете и до подставы с отчётом — всё это вызывало во мне дикое омерзение. Словно мерзкая плесень, а не человек.

— Лидия Степановна! — заметив моё выражение лица, возмутился Урсинович. — Вы что, меня не слушаете?

— Нет.

— А зачем я тут уже полчаса распинаюсь⁈

— Интересный вопрос. Действительно — зачем?

— Вы должны извиниться передо мной! А потом пойти к Альберту Давидовичу…

— Виктор Анатольевич! — тихо позвала я и Урсинович умолк.

— А?

— А хотите я сейчас скажу вам, куда должны пойти вы?

— Ч-ч-что? — покраснел Урсинович. Он некоторое время смотрел на меня, хлопая глазами, а когда, наконец, окончательно переварил информацию, глаза его налились злобой, — ты ещё пожалеешь, сука! Сгною!

— Пшел вон! — рявкнула я, схватила пресс-папье и запустила в Урсиновича. Ясное дело — промазала и тяжелая штуковина со всей дури врезалась в многострадальную Алёнушку у омута, принеся ей увечье в районе омута.

— Дура! — взвизгнул Урсинович и выскочил из кабинета, хлопнув дверью.

— Опять искусство оказалось крайним, — грустно констатировала я, обозревая кратер на месте омута.

Скажу честно, я всегда немного завидовала этой Алёнушке. Во-первых, ей на работу ходить не надо, знай, сиди себе у омута с грустным видом. А во-вторых, комары её явно не кусают. А это большой бонус, особенно в наших широтах. А тут крутишься, крутишься, как белка в колесе и конца-краю всему этому не видно.

Я вздохнула и принялась перепечатывать содержание того листочка, что я подменила в квартире Инны Станиславовны. Сегодня вечером придется отдать его «опиюсу», так хоть подстрахуюсь, авось потом пригодится.

После работы я сделала главное дело — пошла в коммуналку в переулке Механизаторов проведать Веру-Лиду. Вчера приехала с поезда, весь день суета, скупались для Светки в школу, затем закрывали черешневое варенье почти до глубокой ночи. Поэтому после работы я двинулась по знакомому адресу.

По дороге зашла в магазин, прикупила хлеба, докторской колбасы, макарон, консервов и даже шоколадных конфет. Думаю, пока хватит, а там гляну, что ей не хватает и докуплю.

Коммуналка встретила меня запахом чего-то сгоревшего и неожиданной тишиной.

«Неужели Райка опять оладьи пекла в воспитательных целях?» — подумала я и прошла внутрь.

На кухне было пусто, лишь витал слабый запах гари.

Ну ладно. Я подошла к двери Риммы Марковны и постучала.

Дверь рывком распахнулась и оттуда послышался крик:

— Я тебя сейчас за ногу в окно выкину, гадость такая!

На пороге стояла Вера-Лида, всклокоченная, растрёпанная, в заляпанном халате (а ведь я ей новый дала).

— Привет, — улыбнулась я, — что тут у вас за боевые действия происходят?

— А, это ты? — равнодушно бросила Вера-Лида при виде меня, — ты ко мне? Ну, заходи, давай, раз пришла.

Я вошла в комнату. Здесь царил бардак и разруха: кровать не застелена, простынь сбита в комок, пододеяльник, некогда кипенно-белый (да, старенький, но всегда чисто выстиранный и даже подкрахмаленный) в каких-то странных пятнах, которые вряд ли отстираются и за несколько стирок. На столе — грязная посуда, от которой жутко несло такой вонью, что меня аж передёрнуло, в тарелках, кажется, бурно зародилась новая жизнь в виде колоний грибов и плесени. На полу мусор, разбитая чашка…

— Что ты мне принесла? — спросила Вера-Лида и плюхнулась на единственный свободный от барахла стул. — Конфет принесла?

— Да.

— Давай сюда! — нетерпеливо потребовала Вера-Лида.

Я выложила на стол продукты, предварительно отодвинув грязные тарелки в сторону. Вера-Лида внимательно следила за моими действиями и, как только кулёк с конфетами оказался на столе — моментально схватила и потянула к себе. Не обращая больше на меня внимания, развернула фантики и сунула в рот сразу две конфеты.

— А что у тебя так грязно? — спросила я.

— Уфирафь некому, — ответила Вера-Лида, с набитым ртом.

— А сама?

— А как? Я плохо владею этим телом, — обличительно сказала она, — мне тяжело нагибаться, двигаться. Вот тебя всё ждала. Ты бросила меня здесь!

— Лида, — терпеливо пояснила я, — я же отсутствовала всего пару дней. Еда у тебя была, крыша над головой — тоже. Одежда — тоже. Ты ни в чем не нуждаешься…

— Я живу в каком-то хлеву! — воскликнула Вера-Лида возмущенным голосом. — Я должна мыть, стирать, варить, убирать! А мне тяжело! Это не моё тело! Отдай мне моё, и я всё буду делать!

— Лида, успокойся, — попыталась прекратить я зарождающуюся истерику, — поешь конфеты, вот еще вафельки «Артек» есть, а я схожу пока тарелки помою…

Я торопливо собрала тарелки в стопку и выскользнула на кухню.

Включив воду, я принялась активно бороться с иномирными формами существования с помощью воды и хозяйственной соды.

— Лидия! — услышала я голос Клавдии Брониславовны. — Явилась наконец-то! А то мы тут уже тебя все заждались.

Удивившись такому её проявлению эмоций, я вежливо сказала:

— Здравствуйте, Клавдия Брониславовна. Я только из Москвы вернулась. В командировке была…

— Ты кого в комнату Миркиной поселила?

— Веру, — озадаченно ответила я. — А что?

— Убирай её отсюда! — безапелляционным тоном потребовала она, иначе я участкового вызову.

— Зачем? — не поняла я.

— Она здесь не прописана! — зашла с козырей Клавдия Брониславовна.

— Вы тоже, — ответила я.

— Это не твоё дело! — вспыхнула Клавдия Брониславовна, — я живу у своей родной дочери, потому что не могу обходить сама себя по старости и слабому здоровью!

Оглядев пышущую энергией фигуру Клавдии Брониславовны, я усомнилась, но ответила по возможности дипломатично (не хотела накалять обстановку, ведь Вере-Лиде здесь еще долго жить):

— Вера является моей дальней родственницей. Сейчас она оформляет инвалидность. И находится под наблюдением врачей. Поэтому пока поживёт здесь. Позже я найду ей другое жильё, более комфортное. Когда она устроится на работу, ей должны дать комнату или квартиру.

— Ты только посмотри, как она засралась, — Клавдия Брониславовна брезгливо ткнула пальцем в белого опарыша, который сыто шевелился в одной из грязных тарелок, — это же ужас! Мерзость!

— Ну извините, Клавдия Брониславовна, — начала закипать я, — Вера только из больницы, у неё слабое здоровье, она не успела помыть.

— Слабое здоровье? — расхохоталась соседка, — да она всех нас переживёт, твоя Вера. Это аферистка, я тебе точно говорю!

— Ну зачем вы наговариваете, — попыталась достучаться до её разума я. — Она спокойно сидит в комнате, никому не мешает. Тарелки я сейчас домою. Еще немного осталось.

— Аферистка она! — подтвердила вышедшая из комнаты Зинка, — клейма на ней ставить негде! Я тебе говорю, Лида! Она даже Райку выжила. Гони её отсюда.

Тут в комнате заревел Лёшка и они обе — и Зинка, И Клавдия Брониславовна бросились наводить порядок.

Я осталась домывать тарелки в одиночестве.

Ну вот что они за люди такие? Сколько я здесь жила — они постоянно со всеми воюют, всё им не так, кругом враги. Отчасти я их понимаю — такая большая семья вынуждена ютится в одной комнате, пусть и очень большой. Но злиться за это на всех людей — перебор. Я считаю, что их одна комнатка — это их только проблемы, и, если они эти проблемы уже много лет не решают — значит им именно так комфортно.

Я вылила из таза грязную воду и приготовила свежей, для полоскания.

На кухню вошел Петров. Увидев меня, он впервые не расплылся в улыбке:

— Лидка! Дарова! — хмуро буркнул он и достал из холодильника бутылку кефира, — Ты пришла эту корову забрать?

— Привет, Федя, — ответила я, погружая очередную тарелку в таз с чистой водой, — ты чего это такой сердитый? Раньше всегда всех защищал и боролся за справедливость, а сейчас обзываешь больную несчастную женщину ни за что…

— Ой, Лидка! — хохотнул Петров, — Вот ты даёшь! Где ты тут больную женщину видела? Ну, кроме Клавдии Брониславовны, и то, у нее мозги в основном…

— Она наябедничала, что Вера твою Райку выгнала, — прищурилась я, — так ты из-за этого на неё злишься?

— Ой, Лида! Райка, если надо, вернется. А вот нам с ней жить не получается. Забирай её отсюда!

— Так, Петров, — сухо сказала я (заколебал меня уже эгоизм соседей), — давай-ка ты нормально рассказывай. Если есть к Вере конкретные претензии — озвучивай и аргументируй. А я уже посмотрю. А если это только обиды и эмоции — то мне всё равно. Меня этим не разжалобишь.

— Да какие эмоции! — возмутился Петров и даже не стал бутылку кефира открывать. Она же чёрт, а не человек.

При этих словах я вздрогнула — ещё только мистики мне не хватало.

— Что за чёрт? — напряженно спросила я, — Почему ты так решил?

— А как ещё назвать бабу, которая прогнала моих товарищей и орала на них? А они ко мне пришли культурно просвещаться, между прочим. Мы международную ситуацию обсуждали в Никарагуа!

— Так, Петров, — облегчённо рассмеялась я (напугал же, гад такой!) — давай с тобой договоримся. Ты найдёшь общий язык с Верой. Я не прошу подружиться, просто нейтральные добрососедские отношения. А я тебе две бутылки твоей любимой «Столичной» завтра принесу. Идёт?

— Нет, — хмуро буркнул Петров.

— Три?

— Нет.

— Пять?

— Ты, Лидка, главного не понимаешь, — вздохнул Петров, — не все люди такие, как тебе кажутся. Поверь мне, гнать её от себя надо, и подальше. Она очень нехорошая. Очень.

С этими словами, он раскупорил бутылку кефира, подхватил стакан и вышел из кухни, шаркая ногами. В дверях он остановился и произнес серьёзным голосом:

— Наплачешься ты ещё с нею, Лида, попомни моё слово!

Я отмахнулась от слов завистливого алкаша и принялась перетирать посуду.

Мысли скакали, словно в пьяном хороводе. Сегодня я впервые наехала на Альбертика, ещё и прилюдно. Да не просто наехала, а поставила его в подчинённую ситуацию. И он мне это ещё припомнит, причём в десятикратном размере. Поэтому нужно садиться и выстраивать новую стратегию, иначе простым увольнением меня из депо «Монорельс» он не обойдётся — может ещё и под статью подставить.

После посещения коммуналки, у меня на сегодня осталось последнее дело — встретиться с «опиюсом» и отдать ему подменённый у Инны Станиславовны листочек. Я специально оставила это напоследок, чтобы на работе перепечатать себе текст.

Он назначил встречу в той же «Нивушке», поэтому, прежде, чем ехать туда, после возни с грязной посудой я хотела переодеться. У меня было такое ощущение, что моё платье всё провонялось этим мерзким запахом разложения.

Подъехав к дому, я припарковалась практически недалеко и пошла в дом, размышляя, какое платье лучше надеть в ресторан, чтобы и не вызывающе, и вместе с тем — стратегически правильно было…

Мои рассуждения прервало появление из-за кустов сирени шерстяного комочка, который заскулил и бросился мне под ноги так, что я чуть не упала. Я глянула вниз — к моим ногам прижималась дрожащая, как осиновый листочек, Лёля, которая тихо стонала.

Глава 20

— Лёля? — ахнув, я склонилась над ней.

Да, это была именно она — соседская собачонка Лёля, деликатный карликовый пудель, который жил в квартире над нами, у Норы Георгиевны.

— Что случилось, Лёля? — я подняла собачку на руки и принялась ощупывать её, нет ли ран. — Кто тебя так напугал, девочка?

Лёля посмотрела на меня умными слезящимися глазами и вдруг начала вырываться, поскуливая.

— Куда ты?

Видя, что она ведёт себя крайне нервно, я отпустила её на землю. Лёля дважды отрывисто тявкнула и вбежала в подъезд. Остановилась в дверях (по случаю летней жары дверь подъезда оставляли открытой, для проветривания), втребовательно взглянула на меня, тявкнула. Видя, что я не реагирую, прибежала обратно ко мне, попрыгала, потявкала и побежала обратно к двери. Я поняла, что она меня зовёт с собой и торопливо последовала за ней.

У двери своей квартиры Лёля хлопнулась на попку и горестно, по-бабьи, завыла. Я дёрнула ручку — дверь распахнулась. Лёля заскочила внутрь и принялась громко лаять.

— Нора Георгиевна? — с тревогой позвала я прежде, чем войти.

В ответ мне была тишина, лишь Лёля продолжала лаять, то забегая, то выбегая из комнаты.

Предчувствуя неладное, я вошла в комнату. На полу лежала Нора Георгиевна и не подавала признаков жизни. Я бросилась к ней и пощупала пульс. Он бился, но еле-еле.

В медицине я совсем не сильна, но прекрасно помню из курса медподготовки у нас на кафедре, что лежащего человека нельзя двигать — вдруг у него что-то сломано. Она лежала на животе, так что делать массаж сердца без того, чтобы не сдвинуть её было невозможно.

Я побежала к Вадику. Он студент медакадемии, уж он точно знает, что надо делать.

К счастью, он был дома.

— Что случилось? — из двери выглянуло его заспанное лицо.

— Вадик! Быстро! Там Нора Георгиевна упала!

— Сейчас, — Вадик, молодец, моментально сориентировался и выскочил как был, — Беги вызывай скорую.

Я побежала к Ивану Тимофеевичу звонить.

Через минут двадцать подъезд заполнился людьми, испуганные соседи собрались на площадке, тихо переговариваясь. Два санитара в белых халатах пронесли мимо нас Нору Георгиевну на носилках.

— Что с ней? — схватила Римма Марковна за рукав халата пожилого врача.

— Инфаркт, — отмахнулся тот, — не беспокойтесь, гражданочка, мы успели, теперь всё будет нормально.

Когда скорая уехала, соседи потихоньку рассосались, мы остались на площадке одни, а я держала на руках Лёлю.

— Поживет пока с нами, — сказала я Римме Марковне.

Та кивнула и украдкой вытерла глаза.

Заклятая подруга, с которой они постоянно воевали то за литературу, то просто так, теперь в больнице в тяжелом состоянии и Римма Марковна затосковала.

Утром, когда я сидела в своём, теперь уже своём кабинете, причём совершенно одна (наконец-то!), в дверь поскреблась Людмила.

— Заходи! — крикнула я (уже научилась различать шаги и манеру стучаться у коллег).

Она вошла с таинственным видом и протянула мне газету:

— Видели?

— Нет. А что там? — сделав отстранённо-удивлённый вид, я сцапала передовицу и развернула на третьей странице. Где красовалась большая разгромная статья, мол, в депо «Монорельс» Красный уголок в ужасном состоянии, что злостно попирает всю идеологию коммунистической партии… бла-бла-бла, в таком вот примерно духе.

Роберт расстарался вовсю, я аж восхитилась. Вчера я дала ему свои наброски, но совсем не ожидала, что он переделает всё это в такую вот разгромную жёсткую статью.

Мда уж, теперь кому-то придётся очень несладко. Теперь полетят головы.

Буквально через полчаса всё депо «Монорельс» гудело, как растревоженный улей.

Я сидела в своём кабинете и лишь тихо, про себя, посмеивалась. Примерно месяц назад, желая досадить мне, Альбертик науськал Герих: и товарища Иванова с его политработой и Марлена Ивановича, с подготовкой кадров — оба эти направления приказом отобрали у меня и закрепили за Герих. Она тогда ох и торжествовала. Бросала на меня взгляды победителя. Я тогда обиду проглотила. Но в свой розовенький блокнотик записала. Да, был у меня такой блокнотик, цвета взбесившейся барби. Очень дефицитный цвет, как на эти времена. Мне его кто-то подарил, я сперва чуть не рассмеялась, а потом решила, что вот оно, именно то, что надо. Я назвала его «Розовый Блокнотик Мести», и записывала своих обидчиков, тех, с кем еще предстоит разобраться. И разобраться максимально больно.

Я тогда лишь проглотила обиду и промолчала. А сейчас представился прекрасный шанс отдать всем сразу.

— Людмила, — я нажала на кнопку коммутатора, — а зайди сейчас ко мне, срочно.

Когда взбудораженная Людмила появилась, блестя глазами, я задала единственный вопрос:

— Ну что там?

— Альберт Давидович так кричал, так кричал! — начала рассказывать Людмила, снизив голос до свистящего шепота, — вызвал Иванова, опять на него кричал. А ещё ему звонят всё утро. Он ругается сильно. Матом. И на Герих кричал. Она вышла с кабинета и плакала. Лактюшкина её валерьянкой у себя отпаивала, наверно полчаса где-то.

— А сейчас что? — стараясь не подавать виду, спросила я.

— Сейчас совещание будет, — сообщила Людмила.

Хм, а меня не позвали.

Ну ничего, если гора не идёт… и так далее. Я отпустила Людмилу обратно на передовую, а сама, взяв газету, направилась к Альбертику.

— У Альберта Давидовича сейчас совещание! — сурово припечатала секретарша.

— Я знаю.

— Вас нет в списке приглашенных!

— А я без приглашения, как заместитель.

— Но Альберт Давидович…

— Займитесь лучше своей работой — сухо отрезала я и вошла в кабинет.

—…и теперь мы должны серьезно разобрать и правильно проанализировать этот вопрос для того, чтобы исключить всякую возможность повторения даже какого-либо подобия того, что имело место… — ударил по ушам спич Альбертика.

Я посмотрела на него — Альбертик был в ярости. Нет, это еще мягко сказано — в Ярости. Заметив меня, он запнулся и прервался на полуслове:

— Лидия Степановна, а вы здесь что забыли? — вызверился он на меня.

— На совещание пришла, Альберт Давидович. — спокойным голосом ответила я ему.

— Вас не приглашали!

— Когда в коллективе беда — приглашений не ждут! Нужно спасать депо «Монорельс»! — пафосно воскликнула я и у Альбертика не было аргументов выставить меня вон.

И я осталась в кабинете.

Я, конечно, понимала, что при мне Альбертик сбавил обороты, но даже этого хватало. Обличали врагов депо «Монорельс» товарища Иванова, Герих и других товарищей виновных в ситуации.

Я выждала немного, чтобы товарищ Иванов и Герих получили по полной, затем кашлянула и подняла руку.

Альбертик чуть не подавился воздухом. Он и так сдерживался при мне, а тут я затребовала выступления.

— Лидия Степановна! Вам разве есть что сказать по существу?

— Да, Альберт Давидович, есть.

— Только кратко. У нас регламент.

И я сказала. И даже регламент нарушать не стала:

— Товарищи! — сказала я. — Вопрос не в том, что товарищ Иванов сделал непоправимую ошибку — суть проблемы совсем другая. Товарищи! На разных предприятиях, в разных организациях, да что там говорить — если я скажу, что практически во всех предприятиях, то не ошибусь. Так вот, ошибки и недочёты случаются везде. Я сейчас не об этом. Главное, что наличие в депо «Монорельс» внутреннего врага значительно ослабляет нас в борьбе против противников коммунистической партии!

— Вы о чём, Лидия Степановна? — напрягся Альбертик. — Какой ещё враг?

— Я об Урсиновиче, — ответила я, пожав плечами, — Уже второй раз товарищ Урсинович наносит нам непоправимый ущерб. Смотрите сами — то он Гриновскому отправил черновик отчёта с ошибками и без согласования со мной, то пригласил товарищей от профкома из тракторного в Красный уголок, не уведомив об этом товарища Иванова и предварительно не проверив помещение. Иначе чем саботажем и вредительством я назвать это не могу!

— Неправда! — заверещал Урсинович, но воспрявшая духом Герих и повеселевший Иванов уже поняли, что есть шанс выкрутиться и перевалить всё на ближнего своего, и ухватились за соломинку.

Песенка товарища Урсиновича была спета.

Я, внешне сохраняя невозмутимое выражение лица, в душе торжествовала.

Вечером, я забежала домой переодеться, взяла с собой Лёлю, которую надо было всё равно выгулять, прихватила у Риммы Марковны котлет и жаренных кабачков в лоточки, я направилась в переулок Механизаторов, проведать Веру-Лиду.

На улице была чудесная погода, лёгкий ветерок раздувал мои волосы, а на душе было спокойно и радостно — враги повержены и получили по шапкам, погода прекрасная, я молода и полна сил. Это ли не чудо!

Лёля бежала впереди меня, на поводке, весело виляя овечьим хвостиком носилась туда-сюда из кустов, в кусты, по дорожкам и обратно. Наконец, мы добрались на Механизаторов, вошли в квартиру.

— Привет, Лида, — сказала я, когда растрёпанная толстушка открыла дверь. — Ка дела у тебя? Я таких вкусных кабачков тебе принесла, с котлетками и…

Договорить мне не дала Лёля. Деликатная, всегда воспитанная, и даже застенчивая собачка, сейчас она словно сошла с ума и принялась с рычанием и лаем бросаться в сторону Веры-Лиды. Хорошо, что она была на поводке и я успела её сдержать:

— Фу! Лёля, фу!

Но она меня не слушала, рыча и хрипя от ярости. Пришлось оставить Вере-Лиде продукты и срочно уходить оттуда. На улице, ка ни странно, Лёля пришла в себя и опять превратилась в милую деликатную собачку.

И вот что это было?

А на следующий день появилась Зоя.

Она вернулась из своего отпуска, наполненного похотливым безумием и южной любовью. После тех дурацких звонков, когда я отказалась покрывать её курортный роман и отвозить детей в село к её маме, она обиделась и больше не звонила.

Насколько мне было известно, она взяла остаток отпуска, а потом больничный. И вот теперь появилась. И первым делом зашла ко мне:

— Привет, — жалко улыбнулась она, выглядела Зоя помято, — ты сердишься на меня, да?

— Ты о чём, Зоя? — не поняла сперва я.

— Ну, как я вела себя, — покаянно опустила голову она.

— Зоя, что стряслось? — предчувствуя неладное, спросила я.

И Зоя, разрыдавшись в три ручья, поведала свою печальную историю.

В общем, всё произошло так, как я и говорила. Сначала встретились два одиночества. Курортный город, нега, жаркая южная ночь, огромные звёзды в чёрном небе, отражающиеся в море, шепот пальм и олеандров, терпкое вино и козий сыр, первый поцелуй на старом маячке на берегу — в общем, Зою закрутило так, что очнулась она и поняла, что жить без своего любовника больше не может. И сиганула она в омут любви с головой, не думая. А потом наступило прозрение. Виталик оказался ленивым, глуповатым и деспотичным. Вдобавок, жил с мамой. От Зои ожидалось, что она станет делать всю работу по хозяйству, особо не перебирая. Поначалу ХЗоя старалась, впахивала за троих, с огромным энтузиазмом. Но в один прекрасный момент наступило закономерное прозрение, и Зоя уехала обратно домой, к мужу.

— И я не знаю, что мне делать? Мой муж не пустит меня, — всхлипывала Зоя, — он меня убьет и будет прав!

— Ты хоть ела сегодня? — спросила я.

— Что? — скривилась Зоя и я поняла, что не ела.

В столовую идти Зоя отказалась, но у меня были бисквиты, испеченные Риммой Марковной, и я заставила Зою их съесть.

— А ночевать ты где будешь? — спросила я, — или к мужу пойдёшь мириться?

— К мужу сейчас боюсь, — хлюпнула носом Зоя, — не знаю, где ночевать.

Я задумалась. А что, если я отправлю её на ночь на Механизаторов? Да, там Вера-Лида засралась по самые уши, но Зоя хоть порядок наведет. Заодно и отвлечётся от своих страхов. А потом что-нибудь придумаем.

— Поночуешь пару ночей у меня в коммуналке, — сказала я, — только в комнате живёт родственница, она инвалидность оформляет, так ты уж как-нибудь.

— Ой, спасибо тебе, Лидочка! — бросилась мне на шею Зоя, — Выручила! А то, что родственница — ничего страшного. Две женщины уж как-то уживутся в одной комнате.

Я обрадовалась и в обеденный перерыв отвела Зою в коммуналку.

А утром Зоя пришла сразу ко мне в кабинет и прямо с порога заявила:

— Лида! Ты хоть понимаешь, кого ты приютила у себя там?

Глава 21

— Зоя! — рассердилась я, — что опять не так? Чем тебе Лида… тьфу, Вера… не угодила?

— Да ты понимаешь… — Зоя сделала большие глаза и торопливо подсела поближе ко мне, — она какая-то…эммм… такая…

— Какая?

— Ненастоящая, что ли, — задумалась Зоя.

«Ну конечно, если её душа сидит в чужом теле, и она это осознает и более того — видит, как её тело используют другие. Так поневоле не то что в себе будешь, а на людей бросаться начнёшь», — подумала я, с неприязнью рассматривая Зою. Как-то в последний месяц разочаровалась я в ней, что ли. Но тем не менее надо было всё выяснить:

— Почему ты так решила?

— Сложно объяснить.

— А ты постарайся.

— Ну в общем, сижу я в комнате, а дверь открыта и всё слышно, что в кухне говорят, — сумрачно протянула Зоя, — и вдруг слышу, как Вера…

Что натворила Вера я так и не узнала, так как договорить Зое не дали — дверь с шумом распахнулась, в кабинет ворвался Урсинович и с порога заявил категорическим голосом:

— Лидия Степановна! Я забираю всю свою мебель!

Из-за его спины вышли трое рабочих и решительно вошли в кабинет.

Я опешила.

В суете последних дней я совсем забыла, что всю мебель в мой кабинет притащил именно Урсинович. И после моего вчерашнего выпада, вполне логично, что он её захочет забрать хотя бы из чувства мести.

У меня теперь есть два варианта развития событий — поругаться с Урсиновичем и побежать на разборку к Альбертику. И если тот поддержит мою сторону — я ему стану обязана за услугу, чем он обязательно воспользуется, и я позиционно влетаю в минус. А если не поддержит — в очередной раз уронит мой и без того довольно шаткий авторитет. Что на данном этапе недопустимо.

Я вздохнула. Правда украдкой, чтобы ни Урсинович, ни Зоя не заметили.

Кому тут доверять — я уже не знала.

Поэтому я выбрала второй вариант.

— Да, конечно, Виктор Алексеевич, — сказала я добрым голосом, — забирайте. Только потише, у меня рабочее совещание, как видите.

Урсинович растерялся. Он ожидал склок, конфликта, криков, но никак не моего благожелательного согласия.

— А как же… — проблеял он.

— Ну это же ваша мебель, вы её нашли, достали и привезли сюда. Вполне логично, что вы её заберёте с собой, — сердечно ответила я, даже руками всплеснула от такой своей сердечности, и обратилась к рабочим, — приступайте, товарищи. Пожалуйста.

Товарищи потоптались, озонируя воздух застарелым перегаром, и вопросительно уставились на Урсиновича. Один, высокий, с испитым лицом и многодневной седой щетиной на подбородке недовольно заявил:

— Мы так не договаривались!

— Да. Ты же сказал, что она поорёт, и мы назад уйдём, — поддержал его другой грузчик, в мятой спецовке. — Таскать всё это мы не договаривались.

— Не будем таскать, — заявили мужики и, шаркая сапогами, вышли из кабинета.

Урсинович напоминал сейчас вытащенного из болотца рака.

— Ох и недисциплинированный нынче народ пошел, — посочувствовала я Урсиновичу, чем вогнала его в краску.

Буркнув что-то нечленораздельное, он выскочил вон из кабинета.

И даже не попрощался.

— Так что там не так с Верой было? — напомнила я Зое.

— Слушай, а чего это он? — по загоревшимся глазам Зои было видно, что сплетня сейчас же пойдёт гулять по депо «Монорельс».

— Да это засланный козачок, — сделала информационный вброс я, — причем действует нагло, не скрываясь. Можешь себе представить, сперва дождался, когда я уеду в Москву и сразу же отправил Гриновскому черновик неправильного отчёта…

— Да ты что⁈ — в Зоиных глазах зажегся такой восторг, что мне аж жалко Урсиновича стало.

— Ага, еле уладила, — вздохнула я, — а потом дождался, как Иванов уйдёт в загул, и пригласил профсоюзников с тракторного в Красный уголок. Ну, а там бардак, как обычно, ты же знаешь. И они всё это увидели. Да ты же газету наверняка читала.

— Погоди… — вычленила главное Зоя, — а Иванов что — в загуле? Точно? А с кем?

— У него спроси, — пожала я плечами, — вряд ли он станет мне рассказывать о своих замужних любовницах.

Зоя сияла словно китайский фонарик во время праздника китайских фонариков:

— Наверно с Лариской из первой бригады, — восхищённо сделала предположение она и я поняла, что Лариске теперь хана.

Но в ответ я пожала плечами.

— Так это они в газету написали? — не унималась Зоя, потирая руки.

— Ну не я же, — хмыкнула я.

— Ну да, — рассмеялась моей «шутке» Зоя. — А зачем им это?

— Как зачем? — покачала головой я, — теперь победа в соцсоревновании у них будет. А это и льготы, и повышенные премии…

— Вот гад! — в сердцах выругалась Зоя, — известия о уплывшей в руки конкурентам премии поразило её в самое сердце.

Я развела руками.

— А Урсиновичу что за это было? — не унималась сердитая Зоя.

— Ничего не было, — сделала большие глаза я, — Альбертик же его покрывает.

Зоя еще немного покрутилась и сбежала делиться новостями. Разговор о Вере-Лиде не заладился. Ну ничего, я еще у нее всё выясню.

А я заторопилась к «опиюсу» (уже почти опаздывала).

Вчера я к нему не попала из-за ситуации с соседкой Норой Георгиевной, сегодня я прямо с утра лично позвонила, извинилась. «Опиюс» выслушал и предложил приехать в пресловутую «Нивушку» на обед.

Для приватного разговора Лев Юрьевич заказал отдельный вип-кабинет.

Я вошла в небольшой закуточек, отделённый от общего зала тонкой фанерной перегородкой, и осмотрелась. Ну что сказать, вполне миленько. Впечетление портили два ковра на стенах. Но я попала в такое время, когда ковры были везде — на полу, на стенах, в квартирах, в кабинетах, ресторанах, везде.

— Лидия Степановна! — расцвёл улыбкой «опиюс», — ну, рассказывайте же скорее! Рассказывайте!

Я улыбнулась в ответ и села на любезно отодвинутый стул.

После того вечера, я сразу же отзвонилась «опиюсу», что всё нормально. Теперь он жаждал подробностей.

Делиться с ним тем, что я привлекала Велимира, пусть и втёмную, я не хотела. Поэтому ограничилась усечённой версией, мол, познакомилась с Инной Станиславовной, попала к ней на вечеринку домой, пока остальные танцевали, я пошла в кабинет «почитать», заодно поискала нужную папку и заменила листок. Всё.

«Опиюс» версию принял, тем более, что в ней не было ни слова неправды.

— Вот, — я передала ему сложенную вчетверо страничку.

Он схватил его и, пробежав глазами, вытер вспотевший лоб и сунул во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, — поблагодарил он меня, — прямо камень с сердца.

— Надеюсь, я теперь вам больше ничего не должна, Лев Юрьевич? — спросила я (с него станется еще многократно требовать выполнять всякие «деликатные» поручения, что мне совершенно не улыбается).

— Да-да, конечно, — абсолютно искренне заверил меня Лев Юрьевич и я ему не поверила ни капельки.

Как раз официант принёс заказ. Дождавшись, пока тот выгрузит на столик тарелки и уйдёт, «опиюс» сказал:

— А вот ваша премия, Лидия Степановна. Как и обещал.

Довольно увесистый свёрток перекочевал из его портфеля ко мне в сумочку.

— Пересчитывать будете? — чуть нервно хохотнул Лев Юрьевич.

— Нет, не буду, — ласково улыбнулась я, — я же понимаю, что не в ваших интересах переводить меня во враги.

Лев Юрьевич на мгновение глянул на меня очень серьёзно, потом его лицо опять осветила улыбка.

Некоторое время мы ели молча, иногда перекидываясь банальными фразами, типа «передайте, пожалуйста соль» или «погода нынче жаркая».

Когда официант принёс десерт, забрал грязные тарелки и вышел, «опиюс» улыбнулся улыбкой доброго китайского дедушки и сказал:

— Лидия Степановна, как вы смотрите на то, чтобы в будущем мы иногда с вами опять поработали?

Я чуть не подавилась мороженным.

Отъехав от «Нивушки», я припарковалась в каком-то тупичке и торопливо развернула свёрток. Пересчитала деньги и довольно засмеялась — «опиюс» не обманул. Зря я боялась.

Ну что же! Теперь я богата! Не так чтобы сильно, но машину легко куплю. Причём хорошую машину. Другое дело, что она мне не надо. У меня уже одна есть. Хватит.

И я задумалась. А что мне надо? Квартира у меня есть. Точнее две квартиры и комната в коммуналке. А если таки встречусь с тёти Зининым несостоявшимся мужем, то еще одна квартира, в Москве, у меня будет.

Одежда у меня есть. Конечно же, одежда лишней никогда не бывает, но в это время её делают из настолько качественных натуральных материалов, что она носится годами, если не десятилетиями. А детскую одежду, так вообще передают между семьями и одну и ту же одежду друг за другом могут носить хоть пять ребятишек.

И я задумалась. Ну понятно, на бытовые расходы деньги разойдутся, но лишь малая часть, а остальные куда? На сберкнижку не положишь. Дома хранить долго тоже опасно. Недолго думая я подрулила к магазину с золотыми изделиями. ну а что — куплю себе украшений.

В магазине, где продавали золотые изделия было пусто. Ассортимент не радовал. Я минут десять топталась возле витрины, ловя на себе косые взгляды продавщицы. Мой выбор метался между тонким колечком с белым блестящим камушком (явно не бриллиант, а какие-нибудь фианиты) и дутым кольцом из золота без каких-либо украшений. Честно говоря, и то, и то кольцо выглядело очень посредственно. Видимо, дизайнер, создававший этот шедевр, был в то время в дичайшем запое.

Наконец, я решилась и подозвала продавщицу:

— Мне вот это кольцо, — мой палец указал на дутое безобразие в виде кольца. Я справедливо рассудила, что золото на лом пойдёт лучше, да и веса в нём побольше, а то, с камушком, еще попробуй попытайся если что продать. Нет, однозначно пусть будет пузатый уродец.

— Не продаётся, — равнодушно скользнула по кольцу взглядом тётка.

— Как не продаётся? — удивилась я, — оно же на витрине.

— Это образец для витрины, — кивнула тётка и потеряла ко мне интерес.

— Обалдеть, — тихо изумилась я, стараясь, чтобы тётка не услышала, а то, кто его знает.

— А это? — я показала на кольцо с камешком.

— тоже, — зевнула тётка.

— Извините, а что продаётся?

— Ничего.

— А как…

— Женщина, ну что вы как маленькая⁈ — вспылила тетка, махнув рукой. На пальцах блеснули кольца с фальшивыми рубинами. — У нас всё по записи. Давайте я вас в очередь запишу.

— А большая очередь?

— Обычно два-три месяца, — уже раздражённо ответила тётка и вытащила откуда-то увесистую потрёпанную тетрадь, — так будете записываться или нет?

— Пожалуй нет, — растерянно сказала я. Так-то неохота ждать два месяца.

— Ну и чего ходить туда-сюда, — сердито проворчала тётка, пряча заветную тетрадь обратно, а я предпочла поскорее убраться оттуда.

Аналогичная картина ожидала меня и в магазине, где продавали часы. Часов тоже не было, а те, что были, имели такой некуртуазный вид, что я их и забесплатно не хочу.

Расстроенная, я пришла домой. Ну что за непруха — деньги есть, и много, а купить ничего не могу⁈

Дома дверь открыла расстроенная Римма Марковна:

— Лида, Светочка пропала!

Глава 22

У меня опустились руки:

— Как пропала? — деревянными губами спросила я.

— Ушла после обеда гулять и не вернулась, — всхлипнула Римма Марковна и схватилась за сердце.

— Так, может, забегалась?

— Она сольфеджио пропустила, — губы у Риммы Марковны задрожали, — и Лёлю не выгуляла.

Я метнулась на кухню, схватила стакан воды и начала капать туда валокордин.

— Я всех детей спрашивала, никто её после обеда не видел, — всхлипнула она.

— Держите, — я протянула стакан Римме Марковне. — Пойду поищу.

— Куда ты пойдешь? — стуча зубами о край стакана, спросила Римма Марковна.— –Милицию вызывать надо.

— Римма Марковна! — строго сказала я. — Прекратите истерику! Она могла забегаться и забыть. Вы что, Светку не знаете?

Она пролепетала что-то горестное под нос, я не расслышала, да и не надо.

— И вообще, хватит ныть, — отрезала я (нужно было взбодрить старушку, и я решила переключить её внимание), — сейчас Светку приведу, и в больницу к Норе Георгиевне поедем с вами. Я звонила — её уже в палату общей терапии перевели. Вы ей хоть что-то поесть приготовили? Сами знаете, как в больнице кормят. Но диетическое надо. А то не пропустят.

— Да я… — охнула Римма Марковна.

— Ну, так у вас есть примерно час. Поторопитесь, — сообщила я ей и вышла из квартиры.

Нужно было найти Светку.

В поисках Светки я оббегала почти полгорода: в овраге её не было, в «штабе» за домом — тоже не было. Толя Куликов предположил, что она могла пойти в новый скверик. И я устремилась туда. И да, Светка сидела на обильно заросшей гусиной лапчаткой лужайке, поджав под себя ноги, и, сердито шмыгая носом, читала изрядно потрёпанную книгу. Она вымахала за лето и теперь казалась очень тонкой, несмотря на большое сомбреро и ситцевый сарафан с обильными рюшами, как у героини из кинофильма «Всадник без головы». Этот фильм недели три назад показывали в летнем кинотеатре, и вся малышня из нашего двора бегала посмотреть. Светка тоже бегала.

После просмотра во дворе началась форменная лихорадка: все пацаны срочно смастерили себе ковбойские шляпы из газет, прицепили к сандалиям шпоры, сделанные из консервных банок и кусков жести, и целыми днями носились, забрасывая лассо на всевозможные мишени, олицетворяющие ненавистных классовых врагов. Когда пострадало свежевыстиранное бельё соседки Натальи, которое мирно сохло во дворе на верёвке ровно до тех пор, пока не было сорвано прямо в лужу неудачным броском лассо Тольки Куликова, Иван Тимофеевич не выдержал. Заручившись силовой поддержкой в виде бабы Варвары и бабы Клавы, он нанёс карательные визиты родителям всех ковбоев, чтобы те приняли срочные меры. Замелькали ремни с воспитательной целью, и ковбойская тема с лассо в срочном порядке заменилась на мустангерскую. Отревев, теперь все уже бегали культурно, с игрушечными пистолетами. Однако, стрелять из них было не так весело, как бросать лассо, поэтому в срочном порядке был изобретён кнут мустангера, которым пацаны научились ловко сбивать головки репейника на пустыре и бутоны роз на общественной клумбе, которую любовно лелеяла баба Клава. Иван Тимофеевич опять предпринял антитеррористический рейд по родителям отважных мустангеров, но остановить эпидемию пока не мог. Наша Светка и тут решила отличиться и выпросила у Риммы Марковны наряд «как у Исидоры», который по последней дворовой моде та ей перешила из моей старой юбки.

Я подошла поближе:

— Привет, Светка, — сказала я. — А что ты читаешь?

— «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», — нехотя ответила Светка, не глядя мне в глаза.

— Хороший выбор, — похвалила я, и, чтобы поддержать разговор, спросила, — И как, нравится?

— Глупая детская сказочка, — скептически пожала плечами Светка. — Для дошколят.

— А зачем же ты тогда читаешь? — удивилась я.

— Готовлюсь я.

— К чему готовишься? — продолжала допытываться я.

— Хочу захватить мир, — нахмурилась Светка и с досадой отмахнулась от зеленоватой стрекозы, пролетавшей мимо. — Там это хорошо описано. Способ такой. Бери и пользуйся.

— А зачем тебе захватывать мир? — осторожно поинтересовалась я, стараясь не показать удивления.

— Захвачу мир, стану правителем и введу смертную казнь, — недобро скривилась Светка и вызывающе зыркнула на меня из-под нахмуренных выгоревших за лето бровей.

— Зачем смертную казнь? — у меня чуть глаза на лоб не полезли от такой светкиной кровожадности (в бабушку, видать, Элеонору Рудольфовну пошла нравом).

— Всех третьедомовцев казнить велю.

— А что они тебе сделали? — не унималась я, допрашивая это свирепое дитя.

— Я не буду с тобой обсуждать это, — сообщила Светка, захлопнула книгу и с вызовом произнесла, — ты чего сюда пришла?

— Тебя ищу, — решила не накалять ситуацию я. — ты же из дому сбежала.

— Я не сбегала! — вспыхнула Светка.

— Ну, не знаю, я вернулась с работы, а дома Римма Марковна валокордин пьет, Лёля невыгулянная осталась. Скулит в уголке. Мало ей, что Нора Георгиевна в больнице, так еще и ты её бросила.

— Вернусь и выгуляю, — буркнула Светка.

— И как долго ей терпеть?

— Ой, сейчас вернусь! — фыркнула Светка.

— Тогда пошли, я тоже домой иду, — сказала я.

Светка вскочила с травы, расправила складки сарафана, отряхнула его от налипших травинок и пошла рядом со мной.

— Так зачем ты решила третьедомовцев казнить? — напомнила я, убедившись, что долг и обязательства перед Лёлей превысил Светкину кровожадность.

Светка засопела носом, но мой вопрос проигнорировала. Вот до чего несгибаемый и упёртый ребёнок, вся в семейку Горшковых прямо.

— Я потому спрашиваю, что жизненного опыта у меня побольше твоего будет, — примирительно пояснила я, — вдруг советом помогу каким.

— Ничем ты мне уже не поможешь! — в голосе Светки явно послышались слёзы, и я поняла, что дело нешуточное.

— А всё-таки расскажи, — потребовала я, резко остановившись.

Светка с размаху уткнулась мне в подол и вдруг разревелась. Я опешила. Светка не плакала никогда. Почти никогда. Во всяком случае я рыдающей её видела всего пару раз. И каждый раз дело было серьёзное, к примеру, вывихнутая лодыжка на футболе или случайно оторванная голова выкрашенного зелёнкой зайца по имени Йорик.

И вот сейчас она ревела, хрупкие плечики вздрагивали, а я гладила её по голове и утешительно что-то шептала. Наконец, поток слёз иссяк и Светка, высморкавшись в мой носовой платок, хмуро заявила:

— Домой пошли.

— Сейчас пойдем, — согласилась я и сказала, — знаешь, Светка, ты, конечно можешь ничего не рассказывать и постараться решить проблему сама…

— Нет у меня никакой проблемы! — вскинулась Светка.

Я дипломатично не стала напоминать ей о минутной слабости, зато сказала так:

— Если бы не было проблемы — тебе не нужно было искать пути, чтобы захватить мир и отомстить третьедомовцам. Кстати, что же такого ужасного они натворили? Недостаточно восхищались твоим новым нарядом или что?

— Да ты! Ты! — глаза Светки опять налились слезами, — ты не понимаешь!

— Не понимаю, — согласилась я, — Значит, ты объясни мне, и я пойму.

— Не буду, — надулась Светка.

— Ну как хочешь, — показательно-равнодушно согласилась я и добавила, — тогда идём домой, там Лёля ждёт. И Римма Марковна уже весь валокордин небось выпила. Не напасешься на неё.

Мы прошли немного по дорожке. Я молчала. Светка тоже, но поминутно поглядывала на меня, буду спрашивать дальше или нет. Я делала вид, что увлечена рассматриванием окружающего пейзажа (он, конечно, особо не радовал, так, тщедушные берёзки и рябинки, посаженные на прошлом субботнике нашими комсомольцами, причём даже ямы вокруг саженцев ещё не заросли травой. Но Светке знать об этом незачем, поэтому я шла и восторженно крутила головой на каждую берёзку и рябинку).

И Светка не выдержала:

— Маам, — тихо сказала она.

— Что?

— Как бы ты решила такую проблему?

— Какую именно?

— С третьедомовцами…

— Не знаю.

— Ну ты же сама говорила, что опыта у тебя много и ты знаешь! — возмутилась Светка.

— Для того чтобы решить проблему, нужно знать, что это за проблема, — изрекла мудрость я, — а как я могу знать, что там у тебя с третьедомовцами, если ты молчишь, как партизан!

Светка засопела носом. Я не торопила — пусть учится сама принимать решение.

Наконец, она тихо сказала:

— Они обзывались…

— За обзывание не карают смертной казнью, — покачала головой я.

— Они плохо обзывались.

— Матерились?

— Нет.

— А как?

Светка опять помолчала и, собравшись с духом, выпалила:

— Что я незаконнорожденная, байстрючка! И приживалака! Что вы меня из жалости приютили!

От неожиданности я аж остолбенела и стояла с совершенно глупым видом, хлопая глазами.

Мда. Ситуация.

Я ожидала всего, но как-то совершенно выпустила, что дети очень жестокие, а взрослые — завистливые, и история с Олечкой и Светкой будет обсуждаться и сопровождать Светку всю жизнь. А сейчас Светке предстоит идти в школу. Она — девочка одарённая, прирождённый лидер, плюс воспитание, что мы сейчас ей даём, и успехи у неё будут выше, чем у одноклассников, поэтому её могут (и однозначно будут) вот этим дразнить и даже издеваться.

Но нужно было что-то отвечать.

— Какая ерунда! — деланно рассмеялась я.

— Но ты же не моя родная мама, — сказала Светка с дрожью в голосе. — Моя мама меня бросила.

— Ничего она тебя не бросила! — невозмутимо сказала я, — С чего ты взяла? Твоя мама — артистка, работала здесь у нас в городском театре. Сейчас уехала в Чехословакию. Надолго. На несколько лет. А я — твоя родная тётя. И папа у тебя есть. Был. Он умер в прошлом году. Ты же помнешь.

Светка медленно кивнула.

— Надо будет сходить с тобой к нему на кладбище. Проведать, — вздохнула я. — Твой папа был очень уважаемым человеком в городе. Но у него было больное сердце.

— А почему мама уехала? — спросила Светка, вся в раздумьях.

— Ну она же актриса. Ты разве забыла? Ей нужно на гастроли, на выступления. Туда не берут маленьких детей. Там же нету школы.

— А когда я увижу маму?

— Вот пойдёшь в школу, будешь учиться на одни «пятёрки», выучишь иностранный язык, чтобы свободно разговаривать, научишься играть на фортепиано — и сразу встретишься с ней.

— Хорошо, — серьёзно сказала Светка, — я буду учиться лучше всех! И увижу мою маму.

— Вот и молодец, — похвалила я её, — а теперь вытри слёзы и пошли уже домой. Тебе ещё Лёлю выгуливать, а нам с Риммой Марковной пора в больницу — Нору Георгиевну проведать.

И мы пошли домой.

Урсинович страдал. Он слонялся туда-сюда по конторе депо «Монорельс» и искал сочувствия. Найдя любые свободные уши, он жаловался и вещал, как его несправедливо и мерзко оболгали и подставили, и что он совсем не это имел в виду. И вообще — во всём виновата я — Лидия Степановна Горшкова, мещанка, карьеристка и просто плохой человек.

Народ слушал. Кто-то действительно сочувствовал, кто-то посмеивался, кто-то — даже злорадно.

По депо «Монрельс» поползли слухи. Альбертик вызвал меня и сказал:

— Лидия Степановна! Прошу прекратить всё это!

— Альберт Давидович, — удивилась я, — слухи распускает Урсинович, — как прикажете его заставить молчать? Это же ваш протеже! Вот сами и воздействуйте на него. Сейчас он на меня бочку катит, завтра — на вас начнёт. И хорошо, если у нас в конторе, а если — за пределами нашего депо? Если наверх пойдёт?

Альбертик задумался, а я мысленно усмехнулась — вот и отдаю долги потихоньку.

Но это только начало. Работы по возвращению долгов предстояло ещё много.

А тут и Щука учудила.

Приносит мне свою часть отчёта. Смотрю. Обалдеваю.

— Капитолина Сидоровна, а почему у вас между плановым и фактическим сроком исполнения такой большой разброс получается?

— Ничего не большой! Я что, подделывать должна? — возмутилась она.

— А цифры по отгрузке и по готовым единицам на складах — почему одинаковые? Вы точно проверяли?

— У меня всегда всё точно!

— Я такой отчёт не приму, — упёрлась я, — пойдите к Герих и перепроверьте ещё раз. Сравните с целевыми параметрами.

— Мстишь? — сузив глаза, зашипела Щука, — тысячу раз уже прокляла тот день, когда послушалась Элеонору.

От неожиданности я аж рот открыла.

— «Она такая затюканная дурочка, Капочка, возьми её хоть на какую-то черновую работу, засунь куда-то в угол, лишь бы за тунеядство не дёрнули. Мешать она не будет», — коверкая слова, передразнила Щука мою бывшую свекровь, — и вот кто бы мог подумать, что ты по трупам пойдешь! И где теперь твой муж, где сама Элеонора? Зато ты себе всё что могла, оттяпала — и квартиру, и мужа дочери, и ребёнка! А теперь мне мстишь! Но знай, придёт такое время, что ты сильно пожалеешь о том, что творишь!

С этими словами, она вышла из кабинета, со всей дури так хлопнув дверью, что многострадальная Алёнушка по привычке грохнулась на пол вместе с омутом.

Пытаясь повесить обратно злополучную картину, я задумалась. А ведь в чём-то Щука и права. Если смотреть с моей точки зрения, то я всё делала верно — боролась с обстоятельствами, воевала с мужем и свекровью за свободу, выгнала Олечку из моей квартиры и жизни. Но если смотреть с точки зрения той же семейки Горшковых — совсем другой коленкор получается. Та же Элеонора Рудольфовна взяла забитую дурочку из дурдома, выдала замуж за сыночка, чтобы дурочка ему борщи варила и обстирывала. Пристроила её на работу. А закончилось всё тем, что сыночек оказался в дурдоме, дочь — сбежала непонятно куда, и в старости стакан воды ей придется подавать себе самой.

Я вздохнула.

Так-то нехорошо получается. Надо будет сходить к ней, проведать. Она человек хоть и говно, но всё-таки для той же Лиды сделала много. И не её вина, что в тело Лиды вселилась я.

А вечером Римма Марковна сказала:

— Лида, надо чтобы ты завтра съездила в Малинки, собрала яблоки и привезла мне. Я буду делать «пятиминутку». Для пирожков самое то.

— А вы сами со мной разве не поедите? — удивилась я.

— У нас на стояке канализацию прочищать будут, — вздохнула Римма Марковна, — нужно следить, вдруг опять не в ту сторону качнут. Сама понимаешь.

Я понимала. Сервис по обслуживанию жилых помещений в это время был не на высоте.

Поэтому в субботу с утра я заехала на Механизаторов. Дверь открыла заспанная Вера-Лида.

— Доброе утро, — улыбнулась я ей. — Собирайся. Поедем в деревню. Ненадолго. Я яблоки соберу. А ты хоть развеешься. Там красиво, природа.

— Я не завтракала ещё, — буркнула Вера-Лида.

— Ничего страшного, мне Римма Марковна целый кулёк пирожков дала. Доедем быстро, а там я самовар поставлю. Знаешь, как вкусно в беседке чай с травами пить⁈ И мёд есть. И варенья. Поехали!

По лицу Веры-Лиды было видно, что ехать ей не хочется и лучше бы она поспала ещё. Но я решила вытащить её на природу. Пора ей начинать социализироваться. А то так и жизнь пройдёт.

Мы домчались очень даже быстро. Пробок в это время ещё не придумали, и дорога была практически пустая.

Сад был наполнен шелестом кое-где начинающей желтеть листвы, запахами сухой травы и яблок. Я застелила стол скатертью, расставила посуду, вскипятила пузатый самовар. Он смешно запыхтел и над столом поплыл запах мятного чая.

— Ты какое варенье будешь? Есть крыжовниковое, смородиновое и сливовое, — спросила я Веру-Лиду, наливая ей чай в чашку. — Сахар вон бери.

— Всё буду, — чавкнула Вера-Лида, впиваясь зубами в пирожок с капустой.

— А вот на этой тарелке сладкие пирожки, — кивнула я на горку выпечки, — Римма Марковна с грушами и яблоками испекла.

— С грушами я люблю…

— Доброе утро, — перебил наш разговор мужской голос.

Я подняла голову — Будяк.

И принесла же его нелёгкая! Да еще и так не вовремя!

— Доброе утро, — нелюбезно поздоровалась я, давая понять, что ему здесь не рады. — Если вы к Римме Марковне, то она не приехала.

— Нет, я к вам, Лидия Степановна, — ответил он, рассматривая Веру-Лиду. — Увидел вашу машину из окна и решил зайти поздороваться.

— Поздоровались? — я начала закипать. — Больше не задерживаю!

— Я бы не отказался выпить с вами чаю, соседушка, — с этими словами Будяк умостился за столом, не отрывая взгляд от Веры-Лиды.

Глава 23

— Чего вылупился на меня? — огрызнулась Вера-Лида на Будяка и тут же вгрызлась в пирожок так, что аж капуста полезла.

— Ничего. Просто смотрю, — неопределённо ответил он и повернулся ко мне. — Лида, познакомишь нас?

— Обойдешься, — недовольно буркнула я. Настроение и так было ни к чёрту. Ещё и этот приперся.

— Нальешь мне чаю? — с лёгкой полуулыбкой попросил Будяк, пристально глядя на меня.

Отказывать и грубо посылать было некрасиво, поэтому я молча открутила краник и, пока ароматный, пахнувший мятой и чабрецом чай тоненькой струйкой лился в чашку, украдкой косилась на Будяка и Веру-Лиду.

О том, что они либо виделись ранее, либо где-то пересекались, либо было еще что-то, говорило густое, практически осязаемое, напряжение, повисшее над столом. Даже летающие туда-сюда гудящие шмели не могли нарушить его. Нашу садовую беседку, обвитую плющом и диким виноградом, где мы пили чай, преградой они явно не воспринимали, и постоянно залетали внутрь, с размаху налетая на нас, с треском ударялись в лицо, падали в плошки с мёдом и вареньем. Хорошо, что мёд чуть засахарился, а варенья Римма Марковна варила густые. Хоть не тонули почти.

Я аккуратно вытаскивала увязших шмелей и выбрасывала на землю, под стол. Там тихо копошился ёжик, который жил у нас всё лето и привык, что мы постоянно подкармливаем его. Он с тихим пыхтением целеустремлённо поедал бедных шмелей. И присутствие людей его совершенно не смущало.

Странно всё это. А, может, Вера была его любовницей, а потом Будяк бросил её? С него станется. Тот ещё ходок. Ну, ладно. Разберусь.

— Пожалуйста, — я пододвинула чашку Будяку и добавила будничным голосом, — там сахар и мёд есть. И пирожки бери.

— Спасибо, красавица, — послал мне улыбку Будяк, но без огонька, дежурно.

Вера-Лида пила чай молча, не поднимая глаз от чашки.

Не нравится это всё.

В тягостном молчании мы допили чай, и я вопросительно уставилась на Будяка. Он продолжал сидеть.

Вот гад.

Я демонстративно начала собирать чашки и обратилась к Вере-Лида:

— Сейчас посуду помою, яблоки соберём и домой поедем. Тебе с огорода ничего не надо? Можешь посмотреть, там поздняя малина поспела, огурцы ещё есть и помидоры. Набери себе, сколько надо.

Вера-Лида покачала головой:

— Не надо.

— Ну тогда, если хочешь, можешь пойти в дом отдохнуть, мне не долго осталось. Закончу — позову.

Она кивнула мне и всё также, не поднимая глаз, мгновенно юркнула в дом, что для её слоноподобной комплекции было удивительно.

Мы с Будяком остались в садовой беседке одни.

Я аккуратно собрала и вытряхнула скатерть, вытащила из летней кухни эмалированный таз, водрузила его на стол и налила туда воды из большой кадушки. За неделю, что нас здесь не было, вода чуть застоялась, но для мытья посуды сойдёт. Добавив немного хозяйственной соды, принялась намывать тарелки и чашки. Будяк молча наблюдал за мной, не делая попыток заговорить. Когда посуда была перемыта, я взяла таз, чтобы вылить воду.

— Дай сюда, — на мои руки легли руки Будяка, и я чуть не уронила таз на себя.

— Осторожно! — воскликнула я.

— Зачем тяжелое сама таскаешь? — попенял Будяк, легко подхватил и отнёс таз к меже, и выплеснул грязную воду в небольшой ров за межой, где были заросли одичавшего топинамбура.

Я молча наблюдала.

— Держи вот, — на стол опустился пустой таз.

Также молча я налила туда чистой воды и принялась полоскать посуду.

Будяк садиться обратно не стал. Просто стоял рядом и смотрел, как я ополаскиваю чашки-плошки.

— Ты Веру знаешь, что ли? — наконец, не выдержала я, пристраивая чашку к остальным на столе, чтобы подсохли пока.

— Нет, — ответил он. Судя по голосу, вроде не врёт, но вот какой-то червячок сомнения скребёт на душе и скребёт.

— Мне показалось, вы знакомы. — сказала я и так нервно дёрнула чашку, что хрупкая ручка отбилась, зацепившись о край таза.

— Осторожнее, Лида, порежешься, — усмехнулся Будяк. — Уверяю тебя, что Веру я не знаю лично. Ничего у нас не было и не будет. А подробности у своей подруги сама и спроси.

Я молча сжала зубы и принялась домывать остатки посуды.

— А вообще, позволю дать тебе дружеский совет — гони её от себя подальше. Пока не поздно.

— Прибереги свои советы для своих баб. — скривилась я, — А меня поучать тут не надо.

— А знаешь, что я подумала, — сказала я, когда мы вернулись в комнату на Механизаторов. Вера-Лида шла впереди, с ключами, а я сзади тащила сумку с яблоками, помидорами и двухлитровой банкой малины. Решила-таки оставить ей. Сейчас не хочет, потом захочет. А в этом времени «Пятёрочек» еще не придумали, чтобы можно было в любое время суток сбегать и купить любой овощ или фрукт.

Вера-Лида отперла дверь. В лицо пахнуло несвежим бельём. Ну и вонища. Нужно будет сегодня же привезти свежий комплект.

Мы вошли в комнату. Меня аж передёрнуло. Уж насколько я привычная ко всему, но просто бесит, когда кровать мало того, что не застеленная весь день, так еще и постельное перекрученное, одеяло сбито в ком, в пятнах от еды. Помнится, Олечка тоже так любила спать.

И как в таком свинарнике можно спать? Неужели люди не любят комфорт и себя?

— Давай-ка лучше решим, что с тобой дальше делать, — продолжила я, пристроив тяжёлые сумки на столе промеж грязной посуды.

— А что со мной делать? — испугалась она и плюхнулась на разобранную постель прямо в уличной одежде.

— Ну смотри, ты уже почти вторую неделю, как из больницы, уже должна была привыкнуть, социализироваться. Ведь так?

— Ну… — протянула Вера-Лида, не отвечая ни «да», ни «нет».

— А теперь давай подумаем, как из того, что у тебя есть. Я имею в виду твоё нынешнее тело, сделать «конфетку».

— Не надо из меня делать конфетку! — моментально вскинулась Вера-Лида, — верни мне моё тело, и я буду жить нормальной жизнью!

— Не начинай. В любом случае я не представляю, как отдать его тебе! Ты вот сама можешь забрать?

Вера-Лида промолчала, опустив голову и внимательно рассматривая обгрызенные ногти (вот никогда не понимала привычку грызть ногти, особенно у взрослых женщин).

— Вот и я не могу. — продолжила я, — Даже если ты убьешь меня, то где гарантия, что сможешь занять мёртвое тело? И даже если (к примеру) мы одновременно убьем себя — то опять же нет никакой гарантии, что поменяемся телами, а не исчезнем вообще. Понимаешь?

— Понимаю, — ещё ниже склонила голову Вера-Лида.

— А раз понимаешь, то чего ты на меня всё время крысишься? Я и так делаю для тебя всё, что могу. По сути, любой другой человек в такой ситуации постарался бы от тебя избавиться, как от свидетеля.

— Ты не сделаешь этого! — испугалась Вера-Лида.

— Я не сделаю, — согласно кивнула я, — но и ты веди себя, пожалуйста, нормально. Не надо мне постоянно высказывать все эти твои упрёки и недовольства. Моей вины во всём этом нет. Я — такая же жертва обстоятельств, как и ты.

— Расскажи о своем мире, — вдруг попросила Вера-Лида.

И я внезапно остро вспомнила тот последний разговор с Валеевым. Он тоже также просил.

— Нет, Лида, — покачала головой я, — не могу. Пока не могу.

И, чтобы сменить неприятную тему, добавила:

— Давай начнём с твоей формы…

— Что не так с формой? — вскинулась Вера-Лида.

— Ну, сама посмотри, — мягко, стараясь не обидеть, ответила я, — этому телу, что тебе досталось, нужно немного похудеть.

— На диету садиться не буду! — категорически заявила она, — я люблю вкусно покушать. Это единственная теперь радость, доступная мне в жизни.

— Ну, никто же тебя не заставляет голодать, — продолжила настаивать я, — мы просто можем немного снизить количество калорий, а ещё заменить свинину на курицу, убрать хлеб, картошку и макароны.

— Макароны по-флотски и свиные котлеты я очень люблю! И сало люблю! И картошку со шкварками тоже люблю! Я не люблю только морскую капусту и кабачковую икру. Их можно заменить. Я согласна.

— Лида, но так ты точно никогда не похудеешь…

— Придумай ещё что-то, — буркнула она. — Только не такое дурацкое.

— Ещё… ну, пожалуй, тебе нужны физические нагрузки. Давай ты начнешь бегать по утрам?

— И как ты себе это представляешь? Я, как дура, буду носиться по улицам!

— Зачем по улицам? У нас рядом хороший стадион. Новый. По утрам он вообще пустой. Вполне можно там бегать.

— Это глупо! Люди смеяться будут — на старости лет тётка по городу бегает. Так меня быстро обратно в дурку вернут.

— Ну хочешь, я тоже с тобой буду бегать? — примирительно предложила я, — мне тоже не мешает скинуть пару-тройку килограмм.

— Нет, — категорически замахала головой Вера-Лида, — я терпеть не могу всю эту физкультуру. Давай ещё что-то другое придумай.

Я задумалась. Кроме этих двух основных мероприятий, все остальное даёт лишь временный эффект. Но нужно начинать хоть с чего-нибудь. Когда Вера-Лида увидит первые результаты, она сразу начнет уже сама и бегать, и соблюдать диету. Красивое тело — это так приятно.

— Тогда будешь ходить в баню. С парилкой. Через каждые три дня. Можно попробовать медовые обёртывания.

— Там жарко! — закрутила носом она, — Нет, не хочу!

— Ну, остается лишь травяные чаи пить. Детоксикацию организма провести.

— О! Чаи! — обрадовалась Вера-Лида, — чаи я люблю. Особенно с мёдом и вареньем. И пирожки твоя Римма Марковна хорошие печёт. Скажи ей, пусть со сливовым вареньем завтра напечёт. Я такие очень люблю. Чаи с пирожками хорошо пойдут.

Я вздохнула. Мда… а никто и не говорил, что будет легко. И вот как её мотивировать?

И вдруг одна светлая мысль пришла мне в голову:

— Лида! — воскликнула я, — ты же помнишь своего жениха бывшего? Витю?

— Витю? — лицо Веры-Лиды неуловимо дёрнулось, но я списала это на волнение.

— Да! Твой жених, который женился на Лариске, твоей сестре.

— А. Витя. Конечно. Витю помню. Да. Витя — мой жених.

— Хочешь, я привезу его к тебе?

— Ну… — без особого энтузиазма ответила Вера-Лида, но я списала это на то, что она смущается этого жуткого слоноподобного тела.

— Прямо завтра же поеду в Красный Маяк и привезу, — радостно сказала я, — вдруг у вас всё наладится? Во всяком случае, можно попробовать.

— Угу, — буркнула Вера-Лида флегматично.

— Ты что, как-то не рада? — напряглась я.

Вера-Лида на мгновение задумалась и потом с легкой монолизовской улыбкой произнесла:

— Ну почему не рада? Мужик — это всегда хорошо. Давно у меня мужика не было!

— Вот и прекрасно! — успокоилась я.

Не откладывая в долгий ящик, я в воскресенье прямо с утра заскочила на Механизаторов, забросила чистую постель и одежду для Веры-Лиды и отправилась в Красный Маяк, бывшее село Графское. Доехала на удивление быстро. Широкая заасфальтированная дорога устремлялась мимо поросшего плакучими ивами озеру, по обе стороны которой жались домики, домишки и избушки разной величины и степени новизны. Огороды с одной стороны, сбегали прямо к озеру, с другой стороны — к лесу. Далее свернула на знакомую вымощенную булыжниками дорогу. На пригорке виднелась капитальная двухэтажная постройка — сельсовет.

В деревне было тихо. Утренняя суета уже закончилась, обеденная дойка ещё не началась, и жители были заняты своими делами.

Наконец, мой модный автомобиль небесно-голубого цвета поравнялся с добротным кирпичным домом за новым глухим забором, выкрашенным ярко-зеленой краской, остановился. Здесь жили Лариска и Витька.

Сонную тишину деревни разорвала громко хлопнувшая дверца автомобиля.

Я вышла и мстительно улыбнулась. Мой шикарный ясно-синий брючный костюм из венгерского вельвета смотрелся еще более синим на фоне небесно-голубого автомобиля.

Из распахнутого по случаю жары окна показалась заросшее щетиной мужское лицо:

— Вы к кому? — прохрипело оно.

— Ну здравствуй, Витя, — улыбнулась я, — а я, собственно говоря, к тебе.

Витя удивлённо-восхищённо вытаращился.

Я сняла зеркальные солнцезащитные очки и улыбнулась:

— Неужели я так сильно изменилась, Витя?

— Лида? — изумлённо прохрипел Витя, — аааа… ээээ…. но Лариска пошла к твоим…

— Мне не нужна Лариска, — передёрнула плечами я, — я к тебе приехала.

— Ко мне? Зачем ко мне?

— Одевайся, — сказала я, — сейчас мы с тобой кое-куда съездим. У меня для тебя сюрприз…

В понедельник утром я устало сидела на рабочем месте и вспоминала подробности выходных. Да уж, заполошные они выдались. То с Будяком какие-то непонятки, то еле-еле этого дурака Витю убедила, что лучше ему будет пожить в Верой. Автомобиль потребовал, скотина! Причем мой автомобиль! Гад!

Нет, сперва он попытался клеиться ко мне, но потом, когда я выложила ему задачу, что он должен пожить с Верой-Лидой, алчность взяла верх и он затребовал деньги. Цену заломил такую, что я бы в моём времени весь эскорт из элитного борделя могла бы для неё снять.

Я смотрела на обрюзгшее лицо этого Вити, с мешками под глазами, на красноватый, в прожилках нос, на пивное брюшко и неухоженный общий вид, и меня аж передёрнуло. Нет, всё-таки хорошо, что у Лидочки не сложилось с этим ничтожеством. Даже не представляю, что бы я делала, если бы попала в неё, а она была бы замужем за этим Витей и жила бы в селе.

Вот это был бы настоящий кошмар.

В общем, сошлись мы с ним на деньгах. И Витя согласился пожить в Верой-Лидой целый месяц, даже не видя её. Ну, а когда увидел, когда я их познакомила — он выскочил в коридор, вытащил следом меня и возобновил торг. Теперь цена возросла — он захотел мой автомобиль.

— Или машину, или сама спи с этим уёбищем! — заявил он злым голосом.

Ну ничего себе! За месяц проживания на всём готовом, когда от тебя требуется только периодически спать с женщиной и делать ей комплементы восхищённым голосом — автомобиль!

Мда, как нынче дорого в СССР проститутки обходятся. Обоего пола.

Пришлось соглашаться. Нет, это не означает, что я отдам ему свой автомобиль, был у меня план «Б», но на данный момент пришлось делать вид, что я согласна.

— И бутылку водки! — добавил он непреклонным голосом, — Каждый день!

И вот я сейчас сидела в своём кабинете и думы, грустные думы, бродили у меня в голове. Нет, мне нисколько не было жаль Лариску. И хоть по сути, я сейчас, скорей всего, разрушаю её семью, но это плата за то, что она сделала с судьбой Лидочки. Да и того же Вити. Может же быть такое, что в браке с Лидой он пить бы не стал? Детей бы завели. Жили бы спокойно и счастливо.

И вот почему такие люди, как Лариска, стервы, мерзкие разлучницы, лживые наглые бабы, разрушают чужие жизни и судьбы, а сами потом живут припеваючи? А те, чьи жизни были разрушены, вот как у Лиды, не живут, а существуют? Где тут Вселенская справедливость? Все эти законы кармы?

Я сидела и злилась: на несправедливость, на подлую Лариску, на алчного Витю, на себя, как вдруг раздался звонок.

— Аллё? — подняла трубку я,

— Лида! Лидия! — послышался взволнованный голос. Мужской баритон. Хорошо поставленный. Красивый такой.

— Кто это? — сперва не поняла я.

— Велимир! Не узнала, что ли? — явно обиделся голос.

— Здесь треск в трубке, — отмазалась я (подумаешь, не узнала. Я что, все должна помнить по голосу?) — Что случилось, Велимир?

— Лида! Спаси меня от этой дуры заполошной!

— От какой дуры?

— Инны Станиславовны, — возмутилась трубка, — ты её на меня навела, а теперь я отделаться никак не могу. Она преследует меня везде. Я уже и телефонную трубку сам не беру, и дверь не открываю. Да что говорить, я сейчас вынужден временно жить у друзей, так как она откуда-то узнала мой домашний адрес и не дает проходу. Лида! Сделай что-нибудь!

— А что я могу сделать?

— Скажи ей, чтобы отстала!

— Как я ей скажу?

— Как навела на меня, так и скажи! — разозлился Велимир. — Иначе расскажу ей, что ты у неё в папках рылась.

В трубке раздались гудки.

Глава 24

Я разозлилась и швырнула трубку на телефон. Она с грохотом упала мимо телефона на стол, противные длинные гудки просто бесили. Как же они все задолбали! Все! У меня такое ощущение, что еще одна капля неприятностей и я взорвусь к чертям!

Пришлось вставать, поднимать трубку и класть на место.

И тут в дверь постучали и сразу вошла Зоя.

Твою ж!

Только ее здесь не хватало мне для полного счастья. После того неудавшегося разговора, Зоя съехала к подруге. Причём мне она не сказала ни слова. Тихонечко съехала и всё. Я узнала об этом, когда в пятницу вечером забежала к Вере-Лиде. Тогда я не стала зацикливаться на этом, но в душе шевельнулась обида — можно было бы ко мне проявить вежливость, а не вот так вот.

Но виду сейчас не подала. Правда на улыбку меня не хватило, поэтому я просто сказала, сухо:

— Что случилось, Зоя?

Зоя подошла к моему столу и плюхнулась напротив в кресло. Судя по её решительному лицу разговор предстоял долгий.

Мысленно я вздохнула. И уже взвешивала — окончательно послать её на рабочее место или дать последний шанс извиниться, как она заговорила:

— Лида, — сказала Зоя с покаянными интонациями в голосе. — Я тут подумала. Я была не права.

— Неужели? — спросила я равнодушно, лишь бы поддержать разговор. Раз извинений нет, значит обсуждать нам нечего.

— Да, Лида, — покаянно опустила голову Зоя. — Мне надо было прислушаться к твоим словам.

— Каким именно? — не смогла удержаться чтобы не съязвить я.

— Ко всем, — буднично ответила Зоя, — Не надо было рвать с мужем, устраивать все эти любовные истории с продолжением, чтобы дети узнали. Да и с тобой я поступила нехорошо.

— Ты о чём?

— Переехала и тебе ничего не сказала.

— Согласна, — безжалостно сказала я, — нехорошо получилось.

Зоя опустила голову.

Я тоже молчала.

Видя, что я не собираюсь отпускать ей грехи, Зоя со вздохом сказала:

— Я уехала, потому что мне Вера условие поставила.

— Вера? — у меня глаза на лоб полезли. Вечно сонная и отстраненная Вера-Лида ну никак не могла ставить условий.

— Да, — кивнула Зоя.

— И что же она тебе такого сказала?

— Чтобы я уматывала и не мешала ей.

— Этого не может быть, — покачала я головой. — Она не могла так сказать! Не знаю зачем ты мне сейчас врёшь, но меня бесит, что ты наговариваешь на невиновного, больного человека.

— Лида, она не тот человек, кем кажется, — загорячилась Зоя, — я понимаю, что ты не веришь мне, раз я оступилась. Но твоя эта Вера, она нечестная. Она меня всё о тебе выспрашивала. О твоей зарплате, сколько комнат в твоей квартире. Адрес. И вот скажи, зачем ей знать твою зарплату, если она — несчастная больная женщина?

— Ну… — неуверенно протянула я, не зная, что ответить.

— И бухает она, как слон, — безжалостно добила меня Зоя. — У неё под кроватью стоит бутылка коньяка и она его помалу пьет…

Вне себя я тихо открыла входную дверь и вошла в коммуналку. Там было так тихо, что было слышно, как прокапывает на кухне вода из неисправного крана и тикают старые ходики в коридоре. В комнате Риммы Марковны слышны были приглушенные голоса. Я сегодня была в джинсах (после обеда планировала бегать по промзоне и посетить четвёртый цех, а там грязно), поэтому на ноги обула мягкие лоферы. Не те, оранжевые, что в мазуте уиграла, а другие, попроще, коричневые, купила в Москве случайно. Невзирая на неказистый вид, их преимуществом было удобство и комфорт, а ходить в них можно было практически бесшумно.

Движимая любопытством и какой-то иррациональной тревогой, я подкралась к двери и прислушалась — один голос был женский, явно Вера-Лида, другой — Витька, а вот третий, хриплый, резкий, был незнаком мне.

— Да тупая корова она, я тебе говорю, — по голосу было понятно, что Вера-Лида пьяна. — Я ей по ушам ездяю, а эта идиотка во всё верит.

— И что?

— Я после того случая в дурке отсидеться решила, а как раз её привезли. Она малость не в себе была, рыдала постоянно, нюни нюняла. А потом я её разговорила, и она мне какой-то бред рассказала, я запомнила. А потом она буйной стала и её колоть начали, и она как овощ потом была, только слюни пускала.

— И чё?

— Да там баба одна работала, кастеляншей, и эта дура ей понравилась, вот баба эта её замуж за своего сына-дибила пристроила. Там сын такой же, говорят. А потом смотрю — опять она в дурке появилась, медосмотр на водительские права проходить.

— А чего в дурке медосмотр?

— Да я почём знаю? Может, потому что она была там, нужно проверить, не осталось ли дури в мозгах. Машину же водить.

— Баба и машину водит!

— Ты слушай дальше. Я как поняла, что она меня не помнит, после уколов-то тех, сразу ей предъяву кинула. Она испугалась, затряслась, а потом забрала меня сюда.

— И что ты дальше будешь делать?

— Сперва мне нормально было — поит, кормит, одевает. Мужика вон даже нашла. Можно так хоть всю жизнь жить. Но скучно мне стало. И эта дура меня раздражает, сюскается со мной. Воспитывать, бля, меня решила, хочет на диету посадить и на стадионе бегать, представляешь? Видно, сильно её совесть за что-то мучит. А я туда все время давлю и давлю.

— Ну так дави дальше, раз кормит.

— Надоело. Хочу в тёплые края, в Одессу, в Херсон, в Крым, потом в Сочи, Гагры. Мы когда-то с моим бывшим, Алёшкой, ой как славно там покуролесили. Золотые деньки были.

— На Гагры деньги нужны, — проворчал скрипучий голос.

— У этой дуры денег куры не клюют, — дробным визгливым смехом рассмеялась Вера-Лида. — Там не только на Гагры хватит.

— Да где у неё там деньги, — насмешливо хмыкнул, судя по голосу, Витька, — родители ей не помогали, моя стерва Лариска так их нашпыняла, что они всё нам только давали. Лариска, зараза, умеет. А зарплата в депо «Монорельс» какая там. Копейки одни.

— Ой, не говори, — возразила Вера-Лида, — она там то ли директором уже, то ли замом. В общем, нормальная у неё зарплата.

— Да всё равно на Гагры не хватит. Особенно если с размахом. Даже на Одессу не хватит. Разве что под Херсоном, если в Железный Порт куда-то, то может и хватит.

— Я в Железный Порт не хочу, — возмутился Витька, — у Лариски тётка там в прошлом году отдыхала. По путёвке от профсоюза. Говорит, грязно там, мухи и медузы. А так — село селом.

— Вы машину её видели? — хохотнула Вера-Лида, — она же замуж за какого-то начальника вышла. А потом он за месяц сразу и помер. И оставил ей всё. За то, что она его ребятёнка вырастит. А там и машина, и квартира, и дача, и брильянты, говорят, полный сейф. И денег куча.

— Ага, так она с тобой и поделится, — не поддержал оптимизма голос.

— Да я ж тебе говорю — дура она, отмороженная, — хихикнула Вера-Лида, — верит, что её душа из другого мира прилетела и в тело этой бабы вселилась. И что душа самой Лиды в меня вселилась. Так я ей сказала. Ох, видели б вы как она перепугалась, когда я типа своё тело обратно потребовала! Умора!

За стеной грохнули хохотом.

Мои уши алели. Всё это время я стояла, затаив дыхание, не в силах поверить.

— А от меня ты что хочешь? — спросил незнакомец, отсмеявшись.

— Нужно, чтобы ты хорошенечко пугнул её, — сказала Вера-Лида.

У меня потемнело в глазах и от гнева аж затряслись руки. И я еле-еле удержалась от того, чтобы не заскочить внутрь и не начать разгонять их оттуда. Но так нельзя. Я одна против двух мужиков ничего не сделаю. Да и Вера — такой слон, что одной рукой легонько прихлопнет и мне капец будет.

— Да как я её пугну? — не согласился мужик, — ножиком попугать что ли? Так она в милицию потом пойдёт. Я опять в Воркуту не хочу, холодно там.

— Да нет, её не надо, — фыркнула Вера, — нужно её ребятёнка выкрасть и в каком-то сарае подержать маленько. А деньги она в обмен на дочку отдаст.

У меня потемнело в глазах. Кровь так бухала в ушах, что часть разговора я не расслышала. С трудом, взяв себя в руки, я продолжила слушать.

— А я тоже с вами хочу, — говорил Витька, — не буду к Лариске возвращаться. Задолбала меня эта корова. И село, и работа. Я тоже хочу в Гагры. И в Одессу.

— Тогда ты ребятёнка и украдёшь, — решительно выдала Вера, — ты ж ей родич как-никак…

— Ну да, зять, — хохотнул Витька.

— Ну вот в квартиру она тебя пустит. А дальше…

— Из квартиры красть не надо, — резко возразил незнакомец. — Его сразу вычислят. А следом и нас.

— А как тогда?

— Ребятёнок скоро в школу же пойдёт, да?

— Ну да…

— Так после школы будет домой идти, там и возьмём.

— И то правда! — восхитилась Вера, — голова ты, Пузырь.

— Пойду отолью, — прокряхтел Витька.

Заскрипела половица в комнате.

Я торопливо метнулась из квартиры. Не хватало, чтобы меня засекли.

Не помню, как я добежала до машины, как трясущимися руками завела её. Это же что получается — из-за моей глупости пострадает Светка! И как же я могла так повестись⁈ Я же реально поверила, что это душа бывшей хозяйки тела. А это оказалась аферистка. Которая жировала за мой счет, а теперь сколотила банду и планирует меня ограбить, а моего ребёнка украсть!

Я бессильно ударила руками по рулю.

Чёрт!

И в милицию не пойти. Вот как я им буду объяснять, почему я забрала эту тварь Веру к себе. Чужого человека. Как я им скажу, что думала, что душа тела, которое я занимаю, переместилась в тело Веры? Да меня же обратно в дурку отправят, Светку заберут в детдом, а Римму Марковну — в Дворище. На мою квартиру наложит лапу Лариска, на комнату в коммуналке — Грубякины, а на квартиру, что досталась от Валеева — или Юлия, или Олечка, или ещё кто-то. А машину заберёт Витя. И всем будет хорошо. Кроме меня.

И что же мне делать?

Я застонала от бессилия.

Не знаю, сколько я просидела в машине, бездумно глядя перед собой. Мыслей не было. Вообще никаких. В голове — пустота.

Когда в лобовое стекло ударился шмель, я очнулась.

Вытерла слёзы.

И поехала к Будяку.

Он оказался дома. Когда я, содрогаясь от рыданий, рассказала ему все, он не удивился. Только сказал:

— Точно, я понял, где её видел — в Крыму она гастролировала. Лет пять тому назад. В подпольном казино.

Я не стала спрашивать, что он делал в подпольном казино в Крыму.

— Поехали, — сказал Будяк.

— Куда?

— В твою коммуналку. Будем разбираться.

— Но…

— Лида, — жёстко сказал Будяк. — я разберусь. Пока они все в сборе. Раз милицию ты не хочешь.

И мы поехали.

Когда мы вошли в комнату — пьянка набирала обороты. Вера (я уже не буду называть её Вера-Лида) сидела на коленях у Вити, растрёпанная, обняв его за шею, и пьяненько хихикала, когда он мял её за грудь. Второй мужчина, немолодой, сутулый, заросший щетиной с острыми глазами, развалился на кресле, курил и наяривал какую-то блатную мелодию на расхлябанной гитаре.

Стол был уставлен едой и бутылками, большая часть из них была пустая.

— Веселитесь? — зло спросил Будяк.

У меня же аж в горле сдавило, и я не могла вымолвить ни слова.

— Ой, Лидочка, — пьяненько захихикала Вера, — а мы тут день рождения Вити празднуем. Присоединяйся.

— У меня в марте… — проболтался Витёк, но получил удар под ребро от Веры, сдулся и не закончил фразу.

— А ты подарок принесла? — засюсюкала Вера, — а это же тот мужчинка с тобой, что в селе был. Приходил чай пить. Я помню.

Она опять мерзко захихикала, складки жира при этом дробно затряслись.

Мне стало противно. И как я раньше всего этого не видела?

— Так, — сказал Будяк, — даю пять минут и оба вымелись отсюда.

Он кивнул на Витю и мужика.

— Ты кто такой? — начал быковать Пузырь, отбросив гитару, — ты что, хозяин тут? Ты чего приперся сюда и командуешь?

Ни слова не говоря, Будяк схватил его за шкирку и потащил к выходу. Открыв дверь, он вытолкнул его наружу, в коридор, еще и поджопник с ноги дал. Пузырь заверещал что-то матерное.

— Минуту! — крикнул ему Будяк, — если ты сейчас не умотаешь, я вызываю милицию.

В коридоре послышались торопливые шаги к выходу.

Первый ретировался.

— Теперь ты, — обернулся к Витьку Будяк, — пошел вон отсюда.

— Ты что тут командуешь⁈ — жалобно завизжал Витёк, — я что? Я — ничего! Она сама меня сюда привезла! Сказала трахать Веру. Машину мне пообещала за это.

— Ты меня слышал? — Будяк сказал так спокойно, что Витька аж подбросило и он начал торопливо собираться.

— У меня денег нет, — заканючил он. — Я даже в Маяк не доеду.

Будяк пошарил по карманам и посмотрел на меня:

— Лида, у тебя троячка есть? А то я выскочил из дома, у меня все деньги в других штанах.

Я достала кошелек и отсчитала три рубля и отдала Вите.

— Я всё Лариске расскажу! — пригрозил мне Витк на прощание, но я не отреагировала.

Осталась одна Вера, которая спокойно сидела за столом и с насмешкой наблюдала за нами.

— Теперь ты, — сказал ей Будяк.

— Лида, — игнорируя его слова, обратилась ко мне Вера, — верни моих друзей и сходи за вином, а не то я всем расскажу, как ты вселилась в моё тело.

— А ты расскажи, — ухмыльнулся Будяк, — и будешь в дурке еще пять лет сидеть.

Вера вздрогнула и скривилась.

— Собирай-ка манатки и уматывай отсюда и из Лидиной жизни навсегда! — рявкнул Будяк, и Вера вжала голову в плечи.

— Я тебя вспомнил. Как и ты меня. Так что вон отсюда!

Вера заканючила, зарыдала, давя на жалость, затем упала на колени, принялась умолять позволить остаться. В общем, безобразная сцена, не хочется даже вспоминать.

Наконец, подгоняемая Будяком, она ушла, собрав в узел все купленные мною вещи и забрав их с собой. На дорогу выпросила у меня червонец.

Червонец я дала, лишь бы она больше никогда не возвращалась.

— Спасибо, — хрипло сказала я, когда мы остались вдвоём.

— Вот видишь, судьба опять показала, что мы должны быть вместе, — произнёс Будяк, пристально глядя мне в глаза.

От необходимости отвечать меня спасли старые ходики в коридоре, которые громко пробили три часа дня.

— У меня же совещание! — перепугалась я, — уже час как идёт!

Я торопливо вбежала в приёмную, после пережитого меня всё ещё ощутимо потряхивало. Секретарша подняла на меня насмешливые глаза:

— Совещание идёт уже почти час, — поджав губы, сказала она. — За вами дважды посылали. Но вас не было на рабочем месте.

— Спасибо, — сухо сказала я и толкнула дверь в кабинет Альбертика.

В кабинете было людно. Кроме начальников всех цехов и отделений, были Герих, Щука, Акимовна, Лактюшкина, Жердий, товарищ Иванов, Марлен Иванович, Васька Егоров, Урсинович, ну и сам Альбертик.

Я тихонько вошла и проскользнула в уголок.

— Лидия Степановна! — громко отметил моё появление Альбертик, — совещание идёт уже час. Вас почему на рабочем месте нету?

— Я была на рабочем месте, — ответила я.

— На территории депо «Монорельс» вас не было, — начал злиться Альбертик, — за вами несколько раз посылали, искали вас везде. Где вы были?

— Товарищ Быков вызывал, — свалила я всё на «опиюса», если что, алиби подтвердит, раз у нас с ним общие делишки.

— А с какой целью товарищ Быков вызывает вас в рабочее время? — вытаращился на меня Альбертик, — он не является вашим непосредственным руководителем!

В кабинете одобрительно зашумели.

— У меня общественная нагрузка! — вскипела я, — Партия возложила на меня обязанности представлять интересы рабочих женщин. Лев Юрьевич вызывал меня на рабочее совещание. По итогам поездки в Москву…

— У вас рабочее место здесь! — заорал Альбертик и так грохнул кулаком по столу, что графин с водой упал и перевернулся, вода разлилась по столу. Лактюшкина и Герих бросились вытирать.

— Скажите это сами Быкову! — заорала в ответ я, — Скажите, что отстраняете меня от участия в собрании «Женщины — на производстве!» и не надо на меня кричать!

— Я вас не отстраняю, не выдумывайте! — психанул Альбертик.

— А почему вы мне тогда это вычитываете? — возмутилась я.

— Я не вычитываю, я спросил, — пошел на попятную Альбертик.

— Ясно, наверное, мы не так поняли друг друга, — прищурилась я.

— Но хорошо, что разобрались, — кивнул Альбертик. — С этим вопросом. Но есть еще один. Именно он послужил основанием того, что мы сейчас здесь собрались малым советом.

Я молчала и смотрела на него, ничего хорошего не ожидая. И предчувствие не обмануло меня.

— Вот заявление от товарища Урсиновича, где он обвиняет вас, Лидия Степановна, в превышении должностных полномочий, саботаже, неисполнении должностных обязанностей…

— А можно ознакомиться с текстом заявления? — спросила я.

— Да, конечно, — кивнул Альбертик, — товарищи, передайте Лидии Степановне заявление. Пусть ознакомится. А затем мы желаем услышать ваши пояснения по каждому пункту.

Мне передали лист бумаги. Я поднесла его к глазам. И тут дверь кабинета распахнулась и вошел Иван Аркадьевич.

Глава 25

— Здравствуйте, товарищи! — Иван Аркадьевич неторопливо обвёл всех пристальным, чуть насмешливым (или мне так показалось), взглядом.

В ответ раздались нестройные приветственные голоса. В основном все пребывали в смущении и замешательстве. Явно обрадовались только Васька Егоров и Марлен Иванович. И, как ни странно, Щука. Хотя эта конформистка вполне могла изобразить на лице радость.

— А в связи с чем собрание проводим? — наморщил лоб Карягин, — Я так понимаю, какое-то внеочередное заседание, да?

— Возникла производственная необходимость… — полным неимоверной усталости голосом начал объяснять Альбертик, который и не подумал встать с кресла и уступить место Ивану Аркадьевичу.

Увидев это Васька Егоров встал и сделал шаг в сторону, намереваясь уступить место, но Иван Аркадьевич не обратил на это внимания, и Ваське уже неудобно было садиться обратно, так что он остался тоже стоять рядом со стулом.

— Альберт Давидович, а разве согласно встречному плану сейчас не должна идти проверка перепробега от нормативного срока службы погрузочно-разгрузочной техники и тягловых агрегатов? Или сверхплановые соцобязательства на эту пятилетку мы уже перевыполнили?

— Но мы… — промямлил Альбертик.

— Как раз вы и должны быть в цехах! Именно сейчас! — отрезал Иван Аркадьевич и так зыркнул на всех, что впечатлительный Марлен Иванович тоже аж подхватился на ноги.

— Иван Аркадьевич! — вскочила Щука, но тот не стал её слушать:

— Так, давайте-ка по порядку, — сказал он и обвёл всех внимательным взглядом. — Первый вопрос…

Все втянули головы в плечи. Я еле удержалась, чтобы не хмыкнуть: сейчас ситуация напоминала класс, где все двоечники и второгодники с замиранием ждут, кого же вызовут к доске.

— Первый вопрос будет к вам, товарищ Иванов.

Эдичка заёрзал на стуле.

— Товарищ Иванов, а расскажите-ка нам, как же это так получилось, что Ленинская комната мало того, что была в ненадлежащем состоянии, так вы туда делегацию из тракторного потащили⁈

В кабинете наступила тишина, а Эдичка взбледнул и попытался провалиться на месте.

— Я жду ответ, — на лице Ивана Аркадьевича заходили желваки.

Эдичка что-то промямлил невразумительное.

— А в газету кто информацию слил?

Товарищ Иванов подскочил и вытянулся в струнку:

— Н-н-не знаю…

— То есть, вы хотите сейчас сказать, что до сих пор так и не выяснили, кто направил информацию в газету? — свистящим шепотом гневно спросил Иван Аркадьевич.

Вряд ли Эдичка хоть что-то хотел сказать, сейчас он напоминал крайне изумлённого суслика. Грустного и изумлённого.

— Лидия Степановна! — внезапно развернулся Карягин ко мне, — объясните теперь вы мне ситуацию. Почему на вверенном вам участке такой бардак происходит⁈ Куда вы, как начальник, смотрите⁈

— На моём участке все нормально, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло злорадство, и сразу наябедничала. — Направление, которое возглавляет товарищ Иванов, перевели под руководство товарища Герих.

Все взгляды скрестились на Герих.

Ну а что! Не надо было мой кабинет захватывать. Получай фашист гранату, как говорится.

— Тамара Викторовна? — тон Ивана Аркадьевича не предвещал ничего хорошего.

Герих позеленела и тяжело поднялась:

— Товарища Иванова только перевели от Горшковой и я не успела…

— При мне в газетах ничего такого не писали, — перебила я Герих.

— Но это ваш результат, который… — вскричала Герих.

— Тихо! — рявкнул Карягин и Герих заткнулась на полуслове, подавившись фразой.

— Напишите объяснительную, — он кивнул на Герих и перевёл взгляд на Эдичку. — Оба. Сегодня же.

Те усиленно закивали, словно китайские болванчики.

— Дальше, — тяжелый взгляд Ивана Аркадьевича прошелся по собравшихся и остановился на Акимовне. Та торопливо подхватилась, расправляя складки юбки.

— Валентина Акимовна, — сказал он, — теперь вы объясните мне, а что у нас по базе отдыха в Орехово?

— Всё хорошо у нас там, — замямлила та.

— А почему тогда её под снос определили, раз так хорошо там всё?

Акимовна вскочила и прижала руку к сердцу.

— Вы мне тут, Валентина Акимовна, умирающего лебедя не изображайте! — вызверился Карягин, — если сердце болит — уходите на пенсию, здоровье беречь надо! Мы тут насильно никого не держим!

Акимовна попыталась что-то возразить, но Ивана Аркадьевича уже понесло:

— Как вы пропустили нормальную базу отдыха под снос по документам⁈ Как⁈ Я вас спрашиваю⁈ Если там всё нормально! Вы что, документы подписываете и вообще их не проверяете⁈ Под наркозом подписываете, да?

— Это не я подписывала! — пискнула Акимовна.

— А кто⁈ Пушкин подписывал⁈ Лермонтов⁈

— Н-н-нет…

— А кто⁈

— Антонина, из отдела кадров, — пролепетала Акимовна, — Её в комиссию привлекли.

— Так! — Карягин развернулся и вонзил взгляд в Щуку:

— Капитолина Сидоровна! Ваш человек подписал акты⁈

— Иван Аркадьевич, я руковожу отделом кадров, и учётом материальных ценностей не занимаюсь, — с достоинством изрекла Щука и бросила торжествующий взгляд на Акимовну.

Ту аж подбросило на месте:

— Но это ваша сотрудница! Ваша!

— Ну и что?

— Тонька акт подписывала!

— Ну и что?

— Тихо! — опять рявкнул Карягин, — базар тут не надо устраивать! Кто кого перекричит. Почему мне звонят с ОБХСС и вопросы задают? Хорошо, что у меня там знакомый, придержали пока материалы. Вы чем думаете⁈ Обе чем думаете⁈

Щука и Акимовна молчали и бледнели всё больше и больше.

— Объяснительные. Обе, — внезапно успокоившись, велел Иван Аркадьевич.

Пока они орали друг на друга, Лактюшкина переглянулась с Жердий, и они тихонечко встали и застыли, стараясь не отсвечивать.

— Еще вопрос, — скрипнул зубами Карягин в сторону Щуки, — что у нас с путёвками в санатории? В объяснительной не забудьте написать.

У Щуки заалели уши, но она промолчала.

— Дальше, — Карягин обвёл оставшихся глазами и остановил взгляд на Урсиновиче:

— А вы, насколько я понимаю, новый работник, Урсинович?

— Да. Я — Виктор Алексеевич, — с достоинством представился тот.

— И вы у нас заместителем работаете, да?

— Да, вникаю, так сказать в дела, — несколько натужно хохотнул он.

— А скажите мне, Виктор Алексеевич, как вас угораздило непроверенный отчёт с ошибками самому Гриновскому отправить?

— Отчёт составляла Горшкова! — с оскорблённым достоинством ответил Урсинович и изобразил вселенскую обиду. — И если она непрофессионал, то почему вы мне вопросы задаете? С неё и спрашивайте!

— Спрошу! И с неё спрошу, — согласился Иван Аркадьевич, и я почувствовала, как холодок прошел по позвоночнику. — Но сейчас я разговариваю с вами. Извольте встать!

В конце он рявкнул так, что перепуганный Урсинович аж подорвался с кресла (с моего вообще-то кресла, которое он заимел привычку занимать).

— Отчёт не Горшкова отправила, а вы! Так зачем вы наши ошибки Гриновскому показали⁈ Зачем трактористов в Красный уголок завели? Зачем распускаете слухи по всему предприятию⁈

— Да я не… — промямлил Урсинович.

— Молчать! — рявкнул взбешенный Иван Аркадьевич, — Много на себя берете! Нужно еще проверить, кто информацию в газету и ОБХСС слил! Не затем ли вы в депо «Монорельс» пришли⁈

— Да я не…

— Разберемся! Назначим проверку и разберемся! А сейчас — тоже объяснительную мне на стол!

Иван Аркадьевич резко развернулся к Альбертику.

Так получилось, что все стояли сейчас на ногах, и лишь Альбертик сидел. Один.

И выглядело это, мягко говоря, странно. Нелепо и странно.

— А что же ты Альберт Давидович, такой срач устроил? — уставшим голосом спросил Иван Аркадьевич, нависая над ним, — Бардак. Хаос какой-то. Меня всего ничего не было, а ты чуть депо «Монорельс» не угробил. С тремя бабами, ипиегомать, разобраться не смог? Где ты это чудо взял, Урсиновича этого? Зачем он тебе нужен? Почему непроверенного человека до таких дел сразу допустил? Я же тебе всё в хорошем состоянии оставил. Бери. Рули. Так нет же! Чуть всё не просрал…

— Да я…

— Рано, — перебил он Альбертика, — Рано тебе еще руководителем такого ранга быть, Альберт. Здесь, конечно, моя вина. Дал маху. Поверил в тебя…

— Иван Аркадьевич, — голос Альбертика зазвенел от сдерживаемых эмоций, — я старался и не моя вина…

— А чья? Чья вина⁈ — рассердился Иван Аркадьевич, — если ты директор предприятия, то вся вина — твоя и только твоя! И не надо искать крайних и виноватых! Если ты не смог организовать людей, не создал условия, не предвидел неприятности, то тебе, как руководителю — грош цена!

— Иван Аркадьевич, — тихо проговорил Альбертик, — я готов написать заявление об увольнении…

— А вот тут ты, дружочек, просто так не выкрутишься, — покачал головой Иван Аркадьевич, — раз накрутил, намутил — умей ответ держать. Будь мужиком.

— Что со мной будет? — упавшим голосом спросил Альбертик.

— Пока будет расследование. И молись, чтобы всё обошлось и тебя не посадили.

— Иван Аркадьевич! — голос Альбертика ощутимо дрогнул.

— И тоже пиши объяснительную. Лучше чистосердечное признание, Альберт. Поверь, это лучше…

Когда Иван Аркадьевич разогнал всех по рабочим местам писать объяснительные и мы остались в кабинете одни, Иван Аркадьевич спросил:

— Ну рассказывай, Лида. Как тут и что тут…

— Иван Аркадьевич. Я же вам ещё в Москве всё рассказала, — удивилась я. — А больше ничего такого и не было.

— Я не о работе, — Иван Аркадьевич вытащил из кармана пачку сигарет и выбил оттуда одну сигарету. Покрутил головой в поисках пепельницы, поморщился, затем взял вазочку, вытащил оттуда цветы и поставил её на столе перед собой.

— О себе расскажи. Почему у тебя тёмные круги под глазами? — он смачно затянулся. — Тяжко тебе пришлось тут с ними?

Мне захотелось расплакаться и рассказать всё, что случилось у меня. Могучим усилием воли я сдержалась и улыбнулась ему:

— Да всё хорошо, Иван Аркадьевич. У меня дома всё хорошо — Светка растёт, в школу вот собирается. Римма Марковна варит варенья на зиму. Вышивкой увлеклась. А больше и нет никаких новостей.

— Плохо, — стряхнул пепел из сигареты в вазочку Иван Аркадьевич.

— Почему плохо? — удивилась я.

— Потому что мужика тебе надо, Лида, — Иван Аркадьевич выпустил дым и пристально посмотрел на меня сквозь сигаретный фимиам. Молодая баба, всего тридцатник, а кроме работы и чужого дитяти и нет в жизни больше ничего…

— Но вы же сами говорили… — вскинулась я.

— Я помню, что я говорил, — сердито погрозил мне пальцем Иван Аркадьевич, — что сироту от детдома сберегла — это ты молодец, хвалю. Но не надо это поводом делать и себя раньше времени хоронить.

— Я не хороню…

— Так! Слушай мою команду! — деланно насупился Иван Аркадьевич, — чтобы за этот год ты у нас замуж вышла, и своё дитя родила. Хоть и старовата ты, но жопа большая, родить ещё сможешь.

— Иван Аркадьевич! — возмутилась я, не зная, сердиться или смеяться.

— Выполнять! — рыкнул он, но не выдержал, усмехнулся, — иди работай, Горшкова. А не выполнишь — будешь объяснительную писать. На общих основаниях!

Посмеиваясь, я вышла из кабинета.

Как же хорошо, что он вернулся!

Вечером мы заехали навестить Нору Георгиевну. Ей уже стало значительно лучше, и в общем отделении она всем давала чёсу, командным голосом строя персонал и остальных пациентов в шахматном порядке.

— Как вы себя чувствуете, Нора Георгиевна? — спросила я, пока Римма Марковна выгружала на тумбочку выпечку и прочие вкусняшки, что мы привезли с собой.

— Это я просто так выгляжу, Лидия, — возмутилась соседка хорошо поставленным голосом.

— Да я не это имела в виду, — смутилась я, — как ваше сердце?

— Иногда я думаю, хорошо, что у меня прихватило сердце, а не геморрой, — поджала губы она, — не знаю, что бы я в таком случае всем отвечала.

— Смотрите, Нора Георгиевна, здесь я сложила пряники и вафли, — сообщила Римма Марковна. — Пирожки ещё горячие, вы сегодня вечером и завтра утром их покушайте, а пряники можно и позже съесть.

— Пока я выйду из этой больницы, моя жопа вырастет в три раза, — грустно усмехнулась Нора Георгиевна, — все приходят, жалеют меня и приносят пирожки.

— Нора Георгиевна, — сказала Светка, — не расстраивайтесь. Когда моему Йорику оторвали голову, мама потом обратно пришила. И вам пришьют.

— Какой милый ребёнок, — умилилась соседка, — вся в «демоническую» семейку. А ты какие стихи знаешь, Света?

— Много знаю! — воодушевлённо выпалила та.

— Ну так расскажи.

Другие больные тоже начали поворачивать в нашу сторону головы, с улыбками.

Светка послала всем милую улыбку и начала громко, на всю палату, декламировать:

— Над вывеской лечебницы синий пар.

Щупает корову ветеринар.

Марганцем окрашенная рука

Обхаживает вымя и репицы плеть,

Нынче корове из-под быка

Мычать и, вытягиваясь, млеть.

Расчищен лопатами брачный круг,

Венчальную песню поет скворец…

— Света! — зашипела я, дёрнув её за руку, — ты где этого нахваталась? Прекрати сейчас же! Людей стыдно! Дома поговорим!

— Лидия! — сделала замечание Нора Георгиевна, — Это стихи Эдуарда Багрицкого. Был такой поэт. Серебряного века. Хотя да. Рановато такие стихи еще Свете.

— Я разберусь, — твёрдо пообещала я и с подозрением взглянула на Римму Марковну.

— Это не я, — испугалась Римма Марковна. — Мы с ней такие стихи не учили.

— Я найду кто, — нахмурилась я ещё сильнее.

В машине, на обратном пути домой, я устроила Светке допрос:

— Кто тебя стихам этим научил?

— Пётр Иванович, — бесхитростно сдала Будяка Светка.

— Так, постой, — я чуть на тормоза не жахнула, — а где это вы с ним стихи успели разучить? В Малинках ты их не знала.

— Так он сюда приходит.

— Как сюда? — Я таки вжала на тормоза, и машина резко затормозила. Хорошо, что движения на этой дороге вообще не было.

— Осторожнее! — возмутилась Римма Марковна, у которой слетели очки, и она теперь, подслеповато щурясь, пыталась нашарить их на заднем сидении.

— Почему ты мне не рассказывала⁈ Как это он сюда приходит? Когда он приходит? — меня аж затрясло.

— Через день приходит, — рассказала Светка, протягивая очки Римме Марковне, — учит нас в футбол против третьедомовцев выигрывать. И третьедомовцев тоже учит, но нас больше.

— Ты же не ходишь на секцию больше.

— А это не секция. Он же просто на соседней улице живет. Вот и учит нас.

— А стихи эти он с тобой когда выучил?

— Ну, просто все уже обратно с каникул вернулись и у нас теперь во дворе много мальчишек в команде. И меня больше не берут. А Пётр Иванович же судит игру. А я рядом сижу и смотрю. А еще мы разговариваем. Ну, вот и выучили стихи.

— Вот как, — скрипнула зубами я.

— Ага, — улыбнулась Светка. — Он сказал, что маме Лиде сюрприз будет. Тебе же понравилось? Правда?

— Очень понравилось, — завела машину я, по дороге раздумывая каким именно способом я буду убивать Будяка.

Будяка я подкараулила у его этим же вечером дома, когда он возвращался из вечерней секции.

— Добрый вечер, Пётр Иванович, — сказала я, нахмурившись и пылая гневом.

— Лида, здравствуй, — разулыбался он, — соскучилась за мной или так свербит?

Мне захотелось убить его.

— Ты во всесоюзном розыске за умышленное убийство? — хмыкнул он.

— С чего ты взял? — опешила я (отвыкла уже от его подколок).

— Вид у тебя сильно озабоченный, — пояснил он и тут же добавил, — или ты огорчена, что мы до сих пор не переспали с тобой?

— Пётр Иванович, — я начала уже терять терпение, — ответь мне на один вопрос, и я уйду.

— Проходи в дом, и я всё отвечу, — гостеприимно распахнул дверь он. — На все вопросы всё расскажу и даже покажу. И даже потрогать дам.

Он подмигнул мне.

— Нет уж, — скрипнула зубами я. — Тут поговорим.

— Да что ты стесняешься, как семиклассница? Проходи давай.

— Зачем ты Свету стихам этим научил?

— Каким стихам?

— Как ветеринар мнет вымя корове!

— Ты о творчестве Эдуарда Багрицкого? Не любишь поэзию? А ещё филолог называется!

— Пётр Иванович, — прошипела я, — хватит дурака валять! А то ты не знаешь, что эти стихи для ребенка неподходящие. Вот зачем её было этому учить?

— А это было моё послание тебе, — вдруг тихо сказал он, — я очень хотел, чтобы ты пришла. И ты пришла. Заходи в дом, Лида. Я же знаю, что тебе хочется. Давай, не ломайся. Пошли ко мне…

И я задумалась.

Глава 26

Я впала в задумчивость. Минуты на две. А Будяк стоял рядом и терпеливо ждал. Наконец, я приняла решение и сказала:

— Ты знаешь, Пётр, а ведь ты прав.

Он явно удивился, но сдержал эмоции, правда деланно-иронично прищурился в ожидании продолжения.

— Ты полностью прав, — не стала разочаровывать его я. — Я — молодая здоровая женщина и без мужика мне нелегко. Причем иногда настолько нелегко, хоть на стенку лезь, если ты понимаешь, о чём я.

Будяк кивнул, в глазах скользнула усмешка. Он понимал.

— И я не только физиологию имею в виду, когда «свербит», — я процитировала его фразу и он чуть поморщился.

— Иногда мне настолько не хватает крепкого плеча, совета, что ой, — вздохнула я. — И, если ты заметил, первое, что я делаю — бегу за советом и помощью к тебе.

Будяк кивнул. По лицу видно было, что ему это приятно.

— И не стану скрывать, что ты — классный мужик, с которым можно очень даже хорошо решать все вопросы. И когда «свербит», и остальные проблемы. Ты меня уже несколько раз практически спасал. В разных ситуациях. Но тут есть один момент….

Я замялась, подбирая правильную формулировку, но Будяк перебил меня:

— То, что я с тем леваком залетел?

— Пётр, это был лишь повод, понимаешь? — сказала я, — Внешний повод. Тот крючок, который послужил формальной причиной сбежать от тебя. Но реальная причина же была не в этом. Совершенно не в этом!

— А в чём тогда? — удивился он, — ты ищешь генерала, да?

— Уже Римма Марковна наябедничала? — грустно усмехнулась я и сказала, — И когда только успела?

— У нас с ней целый заговор, — хмыкнул он.

— Ох, уж эта Римма Марковна, — покачала головой я.

— Она очень привязана к тебе, — сказал Будяк, — и переживает, что ты одна. У нее установка, что женщина должна быть замужем, и только тогда она будет счастлива.

— Я знаю, — кивнула я, — дня не проходит, чтобы она мне эту установку не озвучила.

— Зато не скучно, — подколол меня Будяк.

— Да не скучно, — согласилась я и продолжила, — Понимаешь, Пётр, в своей прошлой жизни… ну, то есть, в моём прошлом, я и сама была далеко не ангел. У меня был любовник.

Глядя на его удивлённое лицо, я пояснила:

— Не хотела семью рушить, мужа бросать, но вот любила того, другого, сильно, до безумия. Поэтому иногда позволяла себе редкие встречи с любимым человеком. Зато семью сохранила. Брак.

— Но ведь это предательство, — нахмурился Будяк.

— Всё сложно, — кивнула я. — Кто-то посчитает, что это предательство, кто — что компенсация. Жизнь даётся нам один раз в этом мире. Ну, в смысле…

— Я понимаю, — кивнул Будяк.

— Ну, и можно принести себя в жертву, свою любовь, свои чувства, эмоции, зато сохранить семью, не беспокоиться, что люди скажут. Можно поступить честно — разрушить семью, уйти к другому человеку, а дальше — хоть трава не расти. Жить долго и счастливо с любимым человеком, а как себя будет ощущать брошенный муж — без разницы, главное, что себе хорошо. А можно взять третий вариант — наполовинку. Сохранить семью и изредка позволить себе какие-то крохи, фрагменты счастья. Но только, чтобы муж не узнал, чтобы не травмировать его, не обидеть. Я не знаю, какой из этих вариантов самый лучший. Они все одинаково плохие. Это очевидно. Но для себя я тогда выбрала вот эту серединку, третий вариант. Поэтому не мне тебя судить, Пётр.

— Ну вот видишь, — обрадовался Будяк, — пошли ко мне, там продолжим. Что мы всё на улице.

— Погоди, — хмуро покачала головой я, — не сбивай меня.

— Ладно… — вздохнул Будяк.

— Я это тебе рассказываю не для того, чтобы ты считал меня плохой, или чтобы оправдать тебя. Нет. Суть проблемы не в этом…

— Я знаю, в чём суть проблемы, — грустно улыбнулся Будяк, — я — не генерал, а простой учитель на полставки в Доме пионеров.

— И это всё ерунда! — отмахнулась я. — Дело в другом. Меня постоянно ставят перед выбором. Заставляют соответствовать чьим-то ожиданиям. Сейчас ты от меня ожидаешь, что я поднимусь к тебе, мы переспим, а потом будем встречаться. Возможно даже поженимся, но скорей всего — через какое-то время осточертеем друг другу и разбежимся.

— Ну и хороший план, — расцвёл Будяк, — чем он тебе не нравится?

— Римма Марковна ожидает, что я выйду замуж за успешного человека, и её старость будет обеспечена. Мои родители ждут внуков и что с мужем мы каждые выходные и каждый отпуск будем приезжать к ним на огород и работать.

— Ну это уже чересчур, — поморщился Будяк.

— На работе ожидают, что я буду вкалывать, как папа Карло, перевыполнять производственный план, поднимать показатели по социалистических обязательствах и желательно без дополнительных премиальных.

Будяк хохотнул.

— А вот никто, ни одна душа, не поинтересовалась, а что же хочу я? Как хочется жить мне⁈

— Лида, а как хочется жить тебе? — на полном серьёзе спросил Будяк.

— Мне хочется спокойной счастливой жизни. Чтобы не воевать, никому ничего не доказывать, не заставлять себя соответствовать чьим-то ожиданиям и надеждам.

— Это невозможно, — вздохнул Будяк, — во всяком случае в нашей стране.

— Это ни в какой стране невозможно, — сказала я, — ни в каком времени и ни в каком мире. Но так хочется! Знаешь, какой мой идеальный день, Петь? Это когда я выспалась, проснулась утром, прошлёпала босиком на кухню, сварила себе кофе с горошинкой чёрного перчика и корицей, и сижу такая, забравшись с ногами в кресле, медленно пью этот кофе из любимой чашки, смотрю в тишине в окно, за которым падает снег, или идёт дождь, или светит солнце, и знаю, что скоро проснутся мои родные и любимые люди, мы позавтракаем, посекретничаем, посмеемся и пойдём все вместе гулять по городу…

— Ты просто устала, Лида, — грустно усмехнулся Будяк. — Чертовски устала от жизни. И ко мне ты не поднимешься. Никогда.

— Да, я устала, — кивнула я, — ты даже не представляешь насколько. Как мне всё это осточертело! Не хочу ничего.

— Иди ко мне, моя маленькая девочка, — Будяк обнял меня, и мы так стояли какое-то время. Я уткнулась в его плечо, и мне давно уже не было так хорошо и спокойно.

— Пошли, я провожу тебя домой, — сказал Будяк, заглянув в моё лицо, — вытри слёзы и пойдем, Лида. Время уже позднее, вдруг хулиганы какие привяжутся.

Мы пошли по улице, молча. Он держал меня за руку. «Как первоклассники», — мысленно улыбнулась я. Но руку не забрала.

— Лида, — серьёзно сказал Будяк, когда мы подошли к моему подъезду, — я тебя услышал и понял. Извини, что давил на тебя. Отдохни. Я буду всегда рядом. И знай, что, если ты захочешь — тебе стоит только кивнуть мне. Я буду ждать, сколько надо. Если надо — хоть и всю жизнь.

— Спасибо, — серьёзно кивнула я.

— Уже поздно, — вздохнул Будяк, взглянув на свет в нашем кухонном окне, — иди спать. Ты устала. А завтра с новыми силами начнешь всё заново…

Он нагнулся ко мне и мельком коснулся сухими губами моей щеки.

— Спокойной ночи, Лида, — тихо сказал он и пошел обратно.

А я стояла у подъезда и смотрела ему вслед. И на моих губах блуждала легкая улыбка, а вот щеки были мокрыми…

Утро началось с того, что Иван Аркадьевич вызвал меня в кабинет. Прибежала Людмила с огромными глазами и выдохнула:

— Лидия Степановна! Вас Иван Аркадьевич вызывает. Срочно. И он очень злой!

— На меня? — я оторвалась от подписывания поточных документов и посмотрела на своего секретаря.

— Вообще злой. В принципе. От него Акимовна вышла, глаза и нос красные, трясется, — на лице Людмилы мелькнуло злорадное удовлетворение. — Плакала. А Щука так вообще заперлась в своём кабинете, валерьянку пила. На весь этаж теперь воняет.

Я взяла свою записную книжку, чуть подумала и прихватила ещё мой Розовый Блокнотик Мести. Был у меня такой, куда я всех обидчиков выписывала. Вдруг пригодится.

В кабинете Ивана Аркадьевича было накурено, хоть гирлянды вешай. Что свидетельствовало о крайней степени его сердитости.

Ну и ладно.

После того, вчерашнего разговора с Будяком, меня словно отпустило. И сейчас я шла к шефу без внутреннего трепета, мне было как-то пофиг, выгонит, значит, так и будет.

— Иван Аркадьевич, вы меня вызывали?

— Садись, — сердито буркнул он, не отрывая взгляда от вороха бумажек.

Я села и приготовилась ждать. Иван Аркадьевич читал эти бумажки, перекладывал их туда-сюда, наконец, пробормотав себе под нос что-то явно экспрессивное, он схватил верхний лист, порвал его на мелкие-мелкие кусочки и швырнул в корзину для мусора. Клочки бумаги, кружась, медленно опускались в корзину, а я, как завороженная следила за ними.

— Что скажешь? — спросил Иван Аркадьевич, затянувшись сигаретой.

— Красиво как падают, — сказала я, не отрываясь от листочков, — словно осенние листья.

— Я тебя не о поэзии спрашиваю! — сердито сделал мне замечание Иван Аркадьевич, — я о работе.

— Всё идёт как положено, показатели выдерживаем, план выполняем, сроки не срываем, — отрапортовала я.

— В ОБХСС ты стукнула? — спросил вдруг Иван Аркадьевич.

— Я, — равнодушно пожала плечами я, — и в газету информацию, если что, тоже я слила.

— Да ты! Да как! — задохнувшись, Иван Аркадьевич рванул узел галстука. Он побагровел, на него было страшно смотреть.

Наконец, он справился с собой и начал кричать. Минут двадцать он метал громы и молнии. Я сидела в кресле, смотрела на него, воспринимая это всё как-то отстранённо и думала, что нужно успеть ещё заскочить в институт. Методист на кафедре вроде до шести работает. Неохота, конечно, но никуда не денешься. В любом случае, диплом о высшем образовании мне нужен. Если он сейчас меня уволит, в школу я идти не хочу, это будет не честно, там ведь зов души и призвание нужны, а вот в газету перейти на основную работу было бы неплохо. А еще лучше в какой-то специализированный журнал устроиться. Можно попросить Ивана Тимофеевича рекомендацию…

— Лидия, ты меня слушаешь? — гневно рявкнул Иван Аркадьевич, видя моё отрешенное лицо.

— Ага, — кивнула я.

— Я перед кем тут распинаюсь⁈

Я пожала плечами.

— Ты что, совсем страх потеряла? — Иван Аркадьевич так удивился моей реакции, что перешел на нормальный тон.

— Думаю да, — кивнула я и добавила, — Иван Аркадьевич, а давайте вы меня сейчас прям уволите, а то мне еще в институт заскочить нужно — сессия на носу.

— Прекрати! — от негодования он стукнул кулаком по столу так, что чашка аж подпрыгнула, — паясничать она тут вздумала! Шута горохового изображать! Ты зачем это сделала⁈

— А как мне было с ними бороться? Как⁈ Вы поставили меня замом, в курс дела почти не ввели, сами через две недели уехали. А я тут сама должна выкручиваться!

— А как меня поставили замом, думаешь, мне легче было⁈ — возмутился Иван Аркадьевич.

— А у вас тоже все эти Альбертики с Герих были, да? — вызверилась я на него в ответ. — Вас тоже подставляли на каждом шагу и подсиживали⁈

— Нет, при мне такого не было, — успокоившись, покачал головой Карягин. — Работы, конечно, было очень много, завал по всем направлениям. Но коллектив был хороший, дружный…

— А при вас стало болото, да? — съязвила я, не удержавшись.

— Не забывайся! — осадил меня Иван Аркадьевич, — старые кадры уходили, а потом пришел Семёнов, ты его не застала, он перед Бабаниным был, и вот он их начал стягивать. А когда стал Бабанин, ему было чихать и никого он менять не стал. А я — не успел.

— Тогда почему вы на меня кричите?

— Потому что ты поступила неправильно и глупо!

— Иван Аркадьевич, а как мне надо было поступить? Альберт мне открытым текстом грозил увольнением. Вы — в Москве. Мой кабинет то Герих захватывала, то Урсинович. А подставляли сколько раз, вы даже не представляете… финт с отчётом Гриновскому — это по сравнению с тем, что они творили, так, детский лепет.

— А почему ты молчала, Лида?

— Я пыталась. Пыталась сообщить вам, пыталась достучаться до них. Не получалось. Ну вот и решила защищать, как смогла…

— Мда, — почесал затылок Иван Аркадьевич, — наворотили мы с тобой дел, что и делать теперь?

Я пожала плечами.

— Не все ты сделала правильно, Лида. Не всё, — вздохнул он и подкурил сигарету, — но винить тебя не буду. Это я должен был лично всё контролировать…

Он выпустил дым и молча смотрел, как тот тает в воздухе.

— И что теперь будет? — прервала молчание я.

— Ничего не будет, — Иван Аркадьевич стряхнул пепел в пепельницу и снова затянулся, — у меня друг Юрка, мы с ним в детдоме вместе были, он в ОБХСС работает. Замнёт, куда он денется.

— А с газетой?

— А вот раз заварила кашу — думай теперь, какое мероприятие провести, чтобы пригласить журналистов из этой газеты, пусть хвалебное интервью теперь пишут!

— Но Иван Аркадьевич, у меня сессия на носу…

— А вот не надо было выпендриваться. Теперь делай, что хочешь, но статья в газете должна выйти на следующей неделе. Большая статья. И хвалебная!

— Хорошо, — вздохнула я.

— Что-то ты без огонька, Лида, — заметил Иван Аркадьевич.

— Да надоело всё, — пожаловалась я, — пашешь, пашешь, а оно всё на одном месте стоит.

— А ты что думала? — хмыкнул Иван Аркадьевич, — что оно как в сказках должно быть? Махнула одним рукавом — сделалось озеро, махнула вторым — и поплыли по озеру хрустальные лебеди…

— Да нет, не думаю, — нахмурилась я, — но меня злит, что бьешься, бьешься с обстоятельствами, а всё на одном месте.

— В Москву надо, — вдруг сказал Иван Аркадьевич.

— В Москву? — я думала, что ослышалась.

— Да, — кивнул Карягин. — Я вот сейчас был в Москве. И не просто так же. Ты, небось, думаешь, что я как школяр там на уроки ходил и задачки решал? А вот и нет! Я, между прочим, продвинул проект, что депо «Монорельс» в Москву переедет. Главное управление. А здесь отделение останется. Нам же расти надобно, расширяться. «Наверху» инициативу одобрили. Надо нам с тобой, Лида, смотреть вперёд.

— И когда на Москву? — я была в шоке от новостей, всё как-то свалилось неожиданно.

— Ну ты же сама канючишь, что засиделась, — хмыкнул Иван Аркадьевич. — Вот и будет теперь чем заняться.

— Я не канючу!

— Канючишь, — не согласился он, — сплошное нытьё и дамские нервы у тебя, Лидия. Так что готовься.

— Но Иван Аркадьевич, — попыталась посопротивляться я, — это как-то совершенно неожиданно. У меня Светка в первый класс через три дня идёт. Уже группа составлена, у нее тут друзья. Музыкальная школа. Учитель сольфеджио такой хороший, не хотелось менять. У Риммы Марковны подруги тут…

— А у тебя? — насмешливо прищурился Иван Аркадьевич.

Я промолчала, говорить было нечего.

— Вот то-то же! — удовлетворённо констатировал он, но, видя, моё смущение, добавил, — да ладно, не переживай так. Это дело не быстрое. Не один год пройдёт, пока мы все до ума доведем.

И я вздохнула.

— Так что иди работай спокойно, Лида, — велел Иван Аркадьевич, и в спину мне уже крикнул, — и про мероприятие не забудь!

Я вышла из Института и столкнулась с нашей почтальоншей, тётей Валей.

— Ой, Лида! — обрадовалась она, — а у меня тебе письмо. Хорошо, что я тебя здесь встретила. Теперь не придется тащиться на Ворошилова.

— Что за письмо? — спросила я.

— Заказное, — важно ответила тётя Валя, — отдаю лично в руки и распишись.

Я черканула загогулину и взглянула на адрес. Незнакомый, из Москвы. Неужели Велимир или, что еще хуже, Инна Станиславовна? Хотя откуда бы ей знать мой домашний адрес. Мимолётно отметив мысль, что вопрос с Велимиром не решен, я торопливо разорвала конверт, стараясь не повредить его.

Внутри оказался еще один конверт, с иностранными марками. Сердце моё нехорошо ёкнуло. Я разорвала конверт и вытащила письмо от «демонической» Олечки.

— «Лидия», — писала она, — «сообщаю, что семейная жизнь у меня не сложилась. Оставаться в Чехословакии сейчас тоже не могу — из-за незнания языка меня не взяли в театр. Поэтому в октябре я планирую вернуться обратно. Насколько я помню, квартира от Валеева осталась за Светланой. Так что мы с дочерью будем там жить. Приготовь, пожалуйста, документы на квартиру. Мне будет некогда, я уверена, что меня с радостью возьмут в наш драматический театр и у меня будет плотный график гастролей».

Ольга.

Эпилог

Солнце щедро заливало землю светом. Ещё бы! Такой день!

Радостные, улыбчивые родители, бабушки и дедушки, ведут нарядную детвору в первый класс. Малыши серьёзные, девочки — в огромных белоснежных бантах, белых красивых фартучках, мальчишки — в коричневых костюмах, чинно шагают возле родителей, старясь не сорваться на бег. И везде цветы — гладиолусы, гладиолусы, хризантемы и опять гладиолусы. Кажется, вся улица в них утопает.

Из динамиков весело льется задорный пионерский марш.

Школа приветливо раскрыла двери для ребят. По традиции начало учебного года начнётся с торжественной линейки на школьном дворе.

— Лида! — озабоченно говорит Римма Марковна, — а где первый «Б» будет стоять? Ты точно помнишь?

Я веду Светку за руку. Веду её в первый класс. Светка в плиссированном платье, белом фартуке и два огромных белых банта чудом удерживаются на её голове (мне кажется Римма Марковна гвоздиками их прибила, потому что уже полчаса как они не сваливаются с непослушных светкиных волос).

— Римма Марковна, не беспокойтесь, найдём, — весело отвечаю я. На душе так хорошо, празднично.

На мне нежно-зелёное новое платье и я чувствую себя в нем если не королевой, то герцогиней уж точно.

Мы подходим к выстроившимся рядами школьникам, и Римма Марковна озабоченно начинает выяснять, где же первый «Б». Мы же со Светкой просто наслаждаемся праздничной атмосферой.

— Лида! — Римма Марковна торопливо восклицает, — нам вон туда нужно!

— Успеем, Римма Марковна, — улыбаюсь я, — еще целых пятнадцать минут до начала.

— Лида! — слышу я сзади голос и оборачиваюсь.

Мне улыбается Будяк:

— Это тебе, — он дарит мне букет хризантем. Римме Марковне достаются гладиолусы.

Я зарываюсь лицом в цветы. Обожаю желтые хризантемы!

— Давай я отведу Свету к её классу, а то тут толкотня, — кивает он мне и уводит Светку за руку.

Мы остаемся с Риммой Марковной среди остальных взволнованных родителей.

Начинается торжественная линейка. Выносят красное знамя, звучит гимн. Я опять зарываюсь в цветы и вдыхаю нежный цветочный аромат.

Сразу после гимна раздается треньканье колокольчика — долговязый десятиклассник несёт на плече первоклашку с огромными-огромными белыми бантами, которая старательно звонит в колокольчик, слишком большой для её маленькой ручонки.

— Лида, смотри! — хватает меня за руку Римма Марковна, — это же наша Светочка!

Вот Будяк! Его работа!

Я вглядываюсь в этих двух школьников и букет выпадает у меня из рук.

Светку несёт на плече Жорка.

От автора

Вот и подошел к концу четвёртый том о жизни простой конторщицы из депо «Монорельс» Лиды Горшковой.

Но история на этом не заканчивается. Продолжение планируется 4 сентября, когда закончатся мои экспедиции. Чтобы не потерять срок старта и следующую книгу — подписывайтесь на мой профиль.

А чтобы вам не было скучно — можете пока почитать другие мои книги:

«Шикша»

«Два агронома и дед Митрофан»

«Крест Марии».

Я буду стараться их дописать в свободное время между экспедициями.

Приятного чтения и спасибо, что вы были со мной всё это время!

Content

Конторщица-4

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Интерлюдия 1

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

От автора