П.Д. Сахаров

Пасха Страстей и Воскресения в христианском богослужении Востока и Запада

Церковно-богословский консультант: о. Николай Дубинин OFM Conv.

Редактор: Игорь Баранов

Дизайн: Иван Сердюков

Верстка: Гражина Шишова

На обложке: Воскресение Христово. Мастер Оссерванца, XV в.

Предисловие

Во всех литургических традициях христианского мира основные церковные службы Страстной недели (в православной терминологии – Страстной седмицы), особенно трех последних ее дней, совершенно уникальны. Каждая из них не похожа ни на одно другое богослужение литургического года, а вся их череда позволяет куда глубже духовно пережить праздник Пасхи, нежели участие в одном лишь богослужении Пасхальной ночи. Многие верующие, даже будучи сильно обременены, казалось бы, неотложными повседневными заботами, стараются найти возможность побывать, если не на всех службах Страстной недели, то хотя бы на некоторых из них.

Но удивительно, что как среди католиков, так и среди православных немало и таких, кто, имея достаточно свободного времени и сил, почему-то пренебрегает богослужениями последних дней Страстной недели. Притом это вполне сознательные верующие, довольно основательно воцерковленные и в общем-то не страдающие отсутствием литургического благочестия. Они охотно посещают службы воскресных и праздничных дней, но когда речь заходит о богослужениях Великого четверга или Страстной пятницы, говорят: «А зачем? Я на Пасху приду». Похоже, привыкнув ходить в храм по воскресеньям и не ходить туда по будням, они воспринимают и эти дни Страстной недели как более или менее обычные будни, и нередко причиной тому просто незнание. Остается лишь сожалеть о том, сколь многого они себя лишают.

Конечно, богослужение Светлого Христова Воскресения, даже если пропустить все предшествующие службы Страстной недели, не теряет своей колоссальной ценности. Но многие на собственном опыте сумели убедиться, насколько глубже удается пережить «Праздник праздников», если этих служб не пропускать. Хотелось бы надеяться, что эта небольшая книга кому-то из верующих поможет по-новому взглянуть на дни, предваряющие Пасху, и, прежде всего, перестать относиться к ним как к простым будням. Тем же, кто любит и ценит службы Страстной недели, быть может, она поможет открыть в них что-то новое для себя, чтобы в дальнейшем участвовать в них с еще большей духовной пользой.

Предлагая на страницах этой книги последовательное рассмотрение Страстной недели день за днем, а затем и Светлого Христова Воскресения, я постараюсь продемонстрировать две важнейшие христианские литургические традиции: византийскую, представленную, в частности, богослужением Православной Церкви (но также и Греко-Католической Церкви), и римскую, которая является преобладающей в Католической Церкви и отдельные изводы которой сохраняются в некоторых Церковных общинах, возникших в результате Реформации. А понять нынешнее богослужение этих традиций едва ли возможно, не обращая взора в глубь их истории, поэтому рассмотрение служб Страстной недели и Пасхи время от времени сопровождается историческими экскурсами.

Мои читатели могут принадлежать к разным христианским вероисповеданиям, но, какими бы существенными ни были различия между конфессиями, понимание в них страстей, смерти и воскресения Христа по сути не обнаруживает противоречий. Более того, хотя рассматриваемые нами службы окончательно оформились на исходе Средневековья (а в Католической Церкви приняли свой нынешний вид и вовсе в конце XX в.), основное их содержание складывалось в еще не разделившейся Церкви. Вобрав в себя осмысление Пасхальной тайны богословским и художественным гением разных христианских народов, эти традиции способны удивительным образом обогащать друг друга[1].

I. Великий пост, Страстная неделя, Пасха: разберемся в терминах

На вопрос о том, что такое Великий пост, подавляющее большинство христиан (и даже многие нехристиане), полагаю, без колебаний ответят, что это большой период, предшествующий Пасхе, в который верующие готовятся встретить этот праздник. И, наверное, любой мало-мальски воцерковленный православный или католик без труда объяснит, что Страстная неделя (седмица) – это последняя неделя Великого поста, которая непосредственно предваряет Пасху. И уж наверняка не только все христиане, но и многие совсем далекие от христианства люди на вопрос о том, что такое Пасха, уверенно ответят, что это празднование воскресения Христова. Конечно, всё это так, однако смысл понятий «Великий пост» и «Пасха» далеко не всегда был настолько однозначен. Поэтому для начала нам нелишне было бы разобраться с терминологией.

Начнем с последнего термина. Прежде всего, хотелось бы напомнить, что Пасха существует не только у христиан; более того, она существовала задолго до возникновения христианства. Пасха – это важнейший праздник народа Израилева, название которого было унаследовано христианами. Притом вначале они заимствовали это слово не как название своего праздника, но как обозначение спасительной для мира тайны страданий, смерти и воскресения Иисуса Христа.

У евреев само название их праздника – Пасха – представляет собой арамейское видоизменение древнееврейского слова «Песах». Его этимология оставляет у специалистов немало вопросов, тем не менее, иудейская традиция была склонна толковать слово «песах» как «прохождение»: Бог проходил над домами израильтян, тогда как поражал египтян (Исх 12, 13.23.27).

В религии Ветхого Завета, как и в позднейшем иудаизме, праздник Пасхи – это память об избавлении Израиля от рабства как о важнейшем событии его истории, в свете которого рассматривается спасающее действие Бога во все последующие времена. Как нам известно из Евангелий, страдания, смерть и воскресение Иисуса по времени совпали с иудейским праздником Пасхи, а Сам Христос в Своей искупительной жертве уподобился непорочному агнцу, закалываемому по случаю этого праздника (ср. 1 Кор 5, 7–8). Подобно тому как избранный Богом народ был избавлен от рабства, теперь уже всё человечество освобождено Христом от власти греха и смерти. Поэтому ежегодное воспоминание искупительной жертвы и воскресения Иисуса тоже приобретает название Пасхи. Но воспоминание именно и того, и другого в совокупности, а не только воскресения. Воспоминание того, что на заре святоотеческой письменности св. Мелитон Сардийский (ум. ок. 180) назвал «Пасхальной тайной». По меньшей мере до V в. евангельские события от Тайной вечери до явлений воскресшего Христа вспоминались в богослужении как единое целое, без какой-либо явной прямой последовательности, и обозначались словом «Пасха», которое подразумевало весь искупительный подвиг Иисуса. Так, у св. Августина Гиппонского (354–430), в православной традиции более известного как Блаженный Августин, в одном из трактатов обнаруживается весьма примечательное выражение: «истинная Пасха страстей и воскресения Господа Христа» (Против иудеев, 7, 9). Чуть раньше св. Афанасий Александрийский (328–373) называет предшествующую пасхальному воскресенью неделю «святой седмицей великого праздника Пасхи» (впоследствии в разных христианских традициях она будет называться Святой, или Великой, или Страстной седмицей). Но уже с V в. слово Пасха всё больше используется только в значении праздника воскресения Христова и к Средневековью прочно закрепляется в этом качестве. О первоначальном смысле этого слова по большому счету вспомнят лишь во 2-й половине XX в., когда в Католической Церкви будет возрождено и упомянутое августиновское словосочетание.

Но вернемся в первые века. По-видимому, довольно долгое время Пасха была единственным христианским праздником. По свидетельству св. Иринея Лионского (130–202) ее празднование подготавливалось 40-часовым постом (предполагавшим полное воздержанием от пищи) и длилось 50 дней, таким образом, включая в себя и воспоминание события Пятидесятницы. Кстати, примерно в тот же период Тертуллиан (ок. 155 – ок. 240) не только пишет о предваряющем Пасху коротком посте, но и неоднократно вообще отождествляет Пасху с пощением. Из разных письменных текстов II–III вв. явствует, что пасхальный пост длился тогда всего 2–3 дня, однако к IV в. в разных регионах христианского мира он постепенно увеличивается и, в конце концов, достигает 40-дневной продолжительности. Но происходит это далеко не сразу, и хорошо известно, что тот же Афанасий Александрийский в одном из Праздничных посланий призывал ввести у себя в Египте, где пост перед Пасхой оставался еще довольно непродолжительным, 40-дневное пощение, по примеру других поместных Церквей.

Почему же именно 40 дней? Совершенно очевидно, что, постясь, христиане подражали 40-дневному посту Иисуса Христа в пустыне (Мф 4, 1–2). Отсюда и древнее греческое наименование Великого поста – Τεσσαρακοστή, которое впоследствии успешно было калькировано во многих христианских языках, например, в латыни или в старославянском: Quadragesima, Четыредесятница.

Следует, однако, иметь в виду, что исчисление сорока дней в различных поместных Церквах носило в древности достаточно условный характер. Прежде всего, не будем забывать, что в ранней Церкви пощение и праздник были несовместимы. Первоначально, когда еще отсутствовали понятия «постных» и «скоромных» продуктов, пощение у христиан, как и в иудаизме, предполагало полный отказ от пищи на протяжении либо полных суток «от вечера до вечера», либо только светлого времени суток (как это впоследствии было воспринято и мусульманами). Поститься в праздник было немыслимо. Во всем христианском мире все без исключения воскресные дни считались праздниками, а значит, по воскресеньям поста не могло быть по определению. На Востоке, отличавшемся в целом бóльшим, чем Запад, вниманием к предписаниям Ветхого Завета, наряду с воскресеньями, праздничными днями считались и субботы (правда, особое место принадлежало Святой субботе, в которую до наступления вечера обязательно постились). Поэтому на Востоке Великий пост продолжался 7 недель: реально это составляло 36 постных дней. На Западе, где пощение не допускалось только по воскресеньям, Великий пост длился 6 недель, и это тоже составляло 36 постных дней. Только в Иерусалиме в конце IV в. существовала практика 8-недельного поста; за вычетом суббот и воскресений насчитывалось 40 постных дней, хотя реально был 41 день из-за поста в Великую субботу. Как можно видеть, довольно долгое время слово Четыредесятница не понималось как точный отрезок времени ровно в 40 дней, а воспринималось условно и символически. Замечено, что даже в тех местах, где предпасхальный пост отличался значительно меньшей продолжительностью (например, всего 2 недели), его всё равно называли Четыредесятницей.

Однако в Раннее Средневековье в некоторых поместных Церквах наметилась тенденция сделать Великий пост в точности сорокадневным. Так, в VII в. в Риме были введены дополнительные 4 дня, и Великий пост стал отсчитываться от дня, который получил название Пепельной среды ввиду обычая символически посыпать голову пеплом во время богослужения. Практика такого отсчета Великого поста вскоре распространилась почти на всем Западе: исключение составили амвросианский обряд на севере Италии и мозарабский обряд в Испании, в которых Великий пост и до сих пор насчитывает 6 недель.

Что касается византийской традиции, то в ней со временем (когда пощение, пусть и менее строгое, стало без проблем распространяться и на праздничные дни) от прежних семи недель была отделена Страстная седмица с предваряющей ее Лазаревой субботой, которые стали считаться самостоятельным литургическим периодом. Оставшийся же период от понедельника 1-й недели до пятницы 6‑й недели (уже включая субботы и воскресенья) составил ровно 40 дней. В результате слово «Четыредесятница» стало использоваться на православном Востоке только применительно к этим 40 дням. Что касается словосочетания «Великий пост», то в православном мире имеют место две параллельные тенденции его употребления: наряду со стремлением использовать его только как синоним Четыредесятницы, значительно более распространенным оказывается расширительное его употребление, предполагающее, что Великий пост включает в себя и Четыредесятницу, и Страстную седмицу вместе с Лазаревой субботой. В связи с этим заслуживает внимания одно весьма примечательное обстоятельство: если первоначально богослужебные тексты Страстной седмицы включались в Цветную триодь – то есть ту богослужебную книгу, в которую входили и все тексты от Светлого Христова Воскресения до Пятидесятницы, – то в последние века они переместились в Постную триодь, содержащую тексты служб Четыредесятницы, наряду с предваряющими ее подготовительными неделями. И в этом можно видеть яркое свидетельство того, что Страстная седмица, с одной стороны, неотделима от Пасхи, а с другой – от Великого поста; неотделима настолько, что трудно определиться, к чему ее уместнее отнести – к Великому посту или к Пасхе.

В римском обряде Католической Церкви на протяжении веков Четыредесятницей считался период, который начинается в Пепельную среду и заканчивается Великой субботой, включая в себя, таким образом, всю Святую, или Великую, неделю, предваряющую праздник Христова Воскресения. Однако во 2-й половине XX в. в ходе начатой Пием XII (казалось бы, очень консервативным Папой) литургической реформы было решено, что Четыредесятница завершается к вечеру Великого четверга, когда с воспоминания Тайной вечери начинается совершенно особый период, представляющий собой вершину литургического года: Священное Пасхальное Триденствие страстей и воскресения Господа, продолжающееся до дня Христова Воскресения включительно и открывающее собою Пасхальное время.

Подробнее об этом я расскажу в следующей главе, где также более обстоятельно рассмотрю связь Четыредесятницы с воспоминанием страстей Христовых.

II. Воспоминания страстей Христовых, предваряющие Страстную неделю

В первые века христианства, когда был постоянным приток в Церковь новообращенных, их Крещение совершалось, вероятно, только в один определенный момент года: на Пасху. Ведь уже первое поколение христиан связывало таинство Крещения с Пасхой Христовой, чему красноречивое свидетельство мы находим у св. апостола Павла, который говорит, что крестившиеся во Христа, будучи «соединены с Ним подобием смерти Его, должны быть соединены и подобием воскресения» (Рим 6, 3–11). Именно по этой причине ежегодное празднование Пасхи с самых ранних времен стало предпочтительным временем для Крещения новообращенных.

По-видимому, обычай длительного поста перед Пасхой сложился параллельно древней практике катехумената (оглашения): предшествующий Пасхе период оказывался временем наиболее интенсивной подготовки оглашаемых к таинству Крещения, когда им надлежало глубоко раскаяться во всех грехах их предшествующей жизни. Помочь этому должны были аскетические упражнения (в том числе, пост) и усиленная молитва самих кандидатов, а также вся церковная община, от которой они получили первые семена веры и полноценными членами которой готовились стать. И она активно поддерживала их в этом собственной молитвой, постом и благим примером, так что для каждого отдельного члена общины это время становилось тоже периодом покаяния.

С той поры основные темы, на которых Церковь особо заостряет внимание веры Великим постом, – это, прежде всего, покаяние и обращение. Кроме того – те таинства, которыми эти действия знаменуются: Крещение и Покаяние. И наконец, те средства, которые этому служат и сопутствуют: милосердие, молитва и аскеза (в частности, пощение).

Но при этом Великий пост готовит верующих к литургическому воспоминанию искупительного подвига Христа. В полную силу это воспоминание будет иметь место в последние дни Страстной недели и в праздник Светлого Христова Воскресения. Воспоминанию собственно страстей Христовых посвящается (по крайней мере, в последние полтора тысячелетия) Страстная пятница.

Тем не менее в эпоху Зрелого и особенно Позднего Средневековья в западном благочестии наметилось стремление распространять воспоминание страстей Христовых фактически на всё время Великого поста. В результате у католиков римского обряда весь Великий пост приобрел тенденцию к тому, чтобы стать как бы одной большой Страстной пятницей. Более того, это нашло свое отражение даже на строго литургическом уровне, хотя и в редуцированном виде: предпоследнее воскресенье Великого поста получило в римской традиции название «Страстнóго воскресенья» (сейчас так официально называется следующее за ним Вербное воскресенье, а до реформы было не так). Чтобы окончательно не запутаться, ненадолго остановимся для некоторых дополнительных терминологических пояснений.

Наиболее распространенное у христиан с древности название недели, предваряющей праздник Христова Воскресения, – Святая и великая седмица (по-гречески Ἡ Ἁγία καὶ Μεγάλη Ἑβδομάς; по-латыни Hebdomada / Hebdomas Sancta, Maior Hebdomas). Вместе с тем появление в русской традиции наименования Страстная седмица не лишено оснований, так как полное греческое название этой недели: Ἡ Ἁγία καὶ Μεγάλη Ἑβδομάς τῶν Παθῶν τοῦ Κυρίου ἡμῶν Ἰησοῦ Χριστοῦ (Святая и великая седмица страстей Господа нашего Иисуса Христа). Что касается традиции римского обряда, то, поскольку в Средние века постепенно сложилась практика посвящать особому воспоминанию страстей Христовых не только последние дни и даже не одну последнюю неделю, а целых две недели перед Пасхой, 5‑е (предпоследнее) воскресенье Четыредесятницы стало называться Dominica de Passione, или Dominica Passionis (т. е. Воскресенье о Страстях, Воскресенье Страстей), а открывающаяся им неделя – Hebdomada in Passione (т. е. Седмица на Страсти): именно такая традиция закрепилась в богослужебных книгах, официально утвержденных в конце XVI – начале XVII вв., после Тридентского собора. Наряду с этим применительно ко всему двухнедельному периоду, предваряющему Пасху, зачастую использовался термин Tempus Passionis (Страстное время). Даже на начальном этапе реформы 2-й половины XX в. 5-е воскресенье Четыредесятницы называлось 1-м воскресеньем Страстей, а Вербное воскресенье (которое прежде не содержало в своем названии никакой связи со страстями Христовыми) – 2‑м воскресеньем Страстей, или Пальмовым. И только после окончательного утверждения в 1969 г. реформированного Римского календаря предпоследняя неделя Великого поста утратила наименования, связанные со Страстями, а Вербное воскресенье стало называться Dominica in Palmis de Passione Domini (Пальмовое воскресенье о страстях Господних). Тем не менее богослужение будней предпоследней недели Великого поста по-прежнему содержит некоторые страстные коннотации.

Это то, что происходило на строго литургическом уровне. Но на уровне народного благочестия страстная тематика сделалась доминирующей на всем протяжении Великого поста, практически вытеснив все другие темы, заслуживающие внимания в этот период.

Законным будет вопрос: а что же, христианам нельзя вспоминать о спасительных Страстях в другие дни года, кроме Страстной пятницы? Конечно, можно и нужно. В каждом совершении Евхаристии мы «смерть Господню возвещаем». Кроме того, по древней традиции Церкви все пятницы года (за исключением некоторых периодов) посвящаются воспоминанию Страстей, а потому являются днями постными. Проблема не в том, чтобы не вспоминать страстей Христовых, а в том, чтобы Страстная неделя – и особенно Страстная пятница – не потеряла своего уникального значения в круге литургического года. А, к сожалению, именно к этому наметилась со временем тенденция на Западе, отчасти проникнув и на Восток. Обозначилась и другая проблема: в западном благочестии размышления о Страстях вытесняли на задний план, а то и полностью, воскресение Христово. Поэтому неудивительно, что предпринятая Католической Церковью в XX в. литургическая реформа попыталась эти диспропорции преодолеть, и, поскольку народному благочестию по определению свойственен стойкий консерватизм, преодолевать их оказалось не так уж легко. Не случайно эта проблема основательно рассматривается в таком серьезном официальном документе, как выпущенное римской Конгрегацией богослужения и дисциплины таинств 9 апреля 2002 г. «Руководство по народному благочестию и богослужению». Там прямым текстом констатируется, что «в сфере народного благочестия мистический смысл Четыредесятницы не находит легкого постижения, и им не охватываются какие-либо из основных его значений и тем, таких как взаимосвязь между “тайной сорока дней” и таинствами христианского посвящения, равно как и тайна “исхода”, присутствующая на протяжении всего сорокадневного великопостного странствия. В соответствии с неизменной чертой народного благочестия, имеющего тенденцию сосредоточиваться на тайнах человечества Христа, в период Четыредесятницы верующие концентрируют свое внимание на страстях и смерти Господа» (n. 124).

И далее говорится, что, хотя днем литургического воспоминания страстей Христовых и поклонения святому Кресту является по преимуществу Страстная пятница, «народное благочестие любит предвосхищать культовое почитание Креста. В действительности на протяжении всего времени Четыредесятницы по пятницам, которая согласно древнейшей христианской традиции есть день воспоминания страстей Христовых, верующие охотно устремляют свое благочестие к тайне Креста. Созерцая распятого Спасителя, они легче постигают тайну безмерных и несправедливых мучений Иисуса, Святого и Невинного, пострадавшего ради спасения человека, и лучше понимают цену Его любви к каждому человеку и действенности Его искупительной жертвы» (n. 127).

Правда, в этом документе никак не указывается на совершенную недопустимость (и абсурдность!) проведения паралитургических обрядов, посвященных Страстям, по воскресным дням, что, к сожалению, по-прежнему имеет широкое распространение в католических приходах некоторых стран Восточной Европы. Справедливости ради следует отметить, что в прошлом, когда страстные практики благочестия только входили в обиход, их проведение в воскресные дни Великого поста было более или менее оправданным. По крайней мере, этому можно найти вполне разумные объяснения. Дело в том, что у простых тружеников воскресенье было единственным праздным днем. Поскольку Месса служилась только утром, вечер оказывался ничем не занят. Чтобы народ не скучал (а последнее было чревато пьянством), пастыри пытались занять его чем-нибудь благочестивым в остававшееся время великопостного воскресного дня. Этому служили либо мистериальные представления о страстях Христовых, либо (что было проще и дешевле) паралитургические обряды на ту же тему. Отсюда и пошел обычай – особенно популярно это было в Польше – совершать по воскресеньям вечером (или чуть раньше) благочестивые упражнения, посвященные Христовым страстям.

Между прочим, именно польской традиции, судя по всему, обязаны своим происхождением такие великопостные службы в позднейшей русской православной традиции, как Пассии (у них даже и название латинское, от passio – «страсть»). Пассии не предписываются уставом, и даже нет канонически утвержденного их чинопоследования (т. е. по сути они тоже граничат с паралитургическими обрядами): как правило, они включают в себя, наряду с пением некоторых страстных песнопений, чтение Страстей по одному из Евангелистов и Акафиста страстям Христовым. Кстати, этот замечательный текст, который нередко приписывают св. Иннокентию, архиепископу Херсонскому (1800–1857), на самом деле греко-католического происхождения; святитель просто сделал свою редакцию униатского акафиста, изданного в Почаевской лавре в конце XVIII в.

Пассии обычно служатся по вечерам в великопостные воскресенья, но местами – в другие дни недели (заметим, что в практике проведения Пассий даже по воскресеньям всё же неуместно было бы видеть умаление воскресного дня, потому что вечер воскресенья в византийской традиции литургически относится уже к понедельнику, т. е. фактически Пассия инкорпорируется в Вечерню понедельника). Поскольку службы это неуставные, далеко не везде их совершают. Есть православные приходы и обители, где очень любят Пассии, но другие, напротив, полностью отвергают их, аргументируя это как раз тем, что не следует распространять Страстную пятницу на весь Великий пост. Да, действительно, опасно затмить уникальность этого исключительного дня литургического года. Но и ограничивать погружение в тайну страстей и смерти Спасителя одним днем в году было бы тоже неправильно. Поэтому требуется пастырское благоразумие, необходима пастырская чуткость и глубокий литургический такт, чтобы, вспоминая эту тайну и в другие дни, соблюсти подобающее равновесие.

Не станем, однако, упускать из внимания, что и на уровне уставного богослужения православной традиции известно, по меньшей мере, одно заметное вкрапление почитания спасительных Страстей в Четыредесятницу: в самой середине поста имеет место Неделя крестопоклонная, напоминающая о крестной жертве Искупителя особо зримым образом – выставлением святого Креста, поклонение которому по обычаю продолжается на протяжении семи дней.

У католиков самым популярным из страстных паралитургических обрядов остается Крестный путь. Это последовательные молитвенные размышления верующих о различных этапах страстей Иисуса Христа, известных из Евангелия и церковного предания. Обычно в процессе Крестного пути верующие совершают шествие, останавливаясь для каждого очередного размышления: такие остановки называются стояниями. Традиционно Крестный путь включает в себя 14 стояний, каждому из которых соответствует тот или иной эпизод истории страстей Христа – от осуждения Его на смерть до Его погребения. В большинстве католических храмов для стояний Крестного пути предназначены 14 картин или рельефов с изображением этих эпизодов, последовательно расположенных по внутреннему периметру. Верующие обходят храм, останавливаясь у каждого из этих изображений для медитации и молитвы. Единого официально установленного чинопоследования Крестного пути не существует. В большинстве католических молитвенников можно найти предлагаемую форму (или различные формы) его совершения, с текстами размышлений и молитв для каждого из стояний; число их вариантов, официально одобренных церковными властями на местном уровне, весьма велико. Тексты размышлений и молитв для Крестного пути писали многие авторы (интересно, что в их числе не только католики: известен, например, Крестный путь, сочиненный Константинопольским Патриархом Варфоломеем).

Нельзя не отдать должного огромному катехетическому значению Крестного пути и других паралитургических обрядов в пору их становления. Не будем забывать, что на Западе Евангелие и собственно литургические тексты, звучавшие исключительно на латыни, были доступны лишь очень небольшому числу образованных людей. Остальные получали свои знания об истории спасения только из проповеди (если таковая была) и из иконографии (скульптур, росписей, витражей, рельефов, картин и картинок), которая толковалась той же проповедью, а также устной народной традицией. Поэтому не следует недооценивать роли паралитургических обрядов, которые большей частью состояли из текстов на живых языках – хотя роль изображений (особенно в Крестном пути) и в них сохраняла свою значимость.

Хотелось бы обратить внимание и на то, сколь важное место в богослужении и практиках благочестия, связанных с воспоминанием страстей Христовых, уделяется Богородице. В дореформенном календаре римского обряда два раза в году предписывалось литургическое воспоминание Семи скорбей Пресвятой Девы Марии: в пятницу предпоследней недели Великого поста и в 3-е воскресенье сентября (в первом случае оно введено в контекст воспоминания Страстей, во втором – Воздвижения Креста; по нынешнему календарю Богоматерь скорбящая празднуется 15 сентября). Семь скорбей – это пророчество Симеона, бегство в Египет, потеря отрока Иисуса в храме, шествие Иисуса на Голгофу, Его распятие, Его снятие с креста и Его погребение. Символически эти скорби изображались в виде семи мечей, пронзающих сердце Девы Марии (кстати, эта иконография была воспринята с Запада и русским православием, где стали почитаться иконы Богородицы «Семистрельная» и «Умягчение злых сердец»). Особой сопричастности Божией Матери искупительному подвигу Сына посвящено немало размышлений богословов, художников и поэтов. В числе наиболее ярких примеров – написанная в XIII в. латинская стихотворная молитва Stabat Mater, которая со временем была включена в число текстов Мессы Семи скорбей Девы Марии. Наиболее вероятным автором этой молитвы принято считать итальянского монаха-францисканца и известного поэта Якопоне да Тоди (ок. 1236–1306), славившегося своим талантом. А вот один из лучших ее стихотворных переводов на русский язык, принадлежащий перу незаслуженно забытого поэта Серебряного века и христианского философа Эллиса[2]:

STABAT MATER DOLOROSA

Предстояла Матерь Божья,

горько плача, у подножья

пригвожденного Христа,

и была пред Ней, смятенной

и мечом насквозь пройденной,

кровь святая пролита.

Как печалилась, рыдая,

Матерь Божья Пресвятая,

видя Сына Своего,

как томилась, горевала,

в скорби слезы проливала

перед муками Его!

Смертный, кто не возрыдает,

зря смятенный, как страдает

Матерь Божья у Креста,

кто, едва на Матерь взглянет,

сопечальником не станет

Сопечальницы Христа?

Перед Ней за род греховный

безглагольный, безвиновный

сладкий Сын Ее и Бог,

под бичом язвим жестоко,

умирая одиноко,

испустил последний вздох.

Матерь Божья, ток любови!

дай мне стать причастным крови

и печали Твоея,

чтоб к Христу любовью смело

сердце вечно пламенело,

чтобы с Ним страдал и я!

Дай мне силы, Пресвятая,

чтоб и я, как Он, страдая,

был с Распятым сораспят,

чтоб все язвы в умиленье,

как святое искупленье,

разделить я был бы рад!

Пресвятая, дай мне силы

быть с рожденья до могилы

сопечальником Твоим,

у Креста святого стоя,

сопечалуясь с Тобою,

преклоняясь перед Ним!

О, Святая Матерь-Дева,

на меня воззри без гнева,

близ Тебя рыдать позволь,

и мою страстям Христовым,

язвам Господа суровым

сопричастной сделай боль!

Пусть я буду изъязвленный,

крестной мукой упоенный,

кровью Сына опьянен,

да не буду, Матерь-Дева,

в страшный день Суда и гнева

каре вечной обречен!

Да чрез Матерь Пресвятую

пальму славы обрету я,

о Христе, мне силы дай,

чтоб в тот час, как гибнет тело,

пред душой моею смело

мне открылся славы Рай!

Многие европейские композиторы полагали на музыку латинский текст Stabat Mater, и некоторые их творения оказались в числе шедевров классической музыки, как, например, кантаты Stabat Mater Джованни Баттисты Перголези, Джоаккино Россини и Антонина Дворжака.

Но и византийские гимнографы неоднократно обращались к теме сопричастности Богородицы страстям Христовым, и в православном богослужении Страстной седмицы мы встречаем удивительные по богословской глубине и поэтическому мастерству тексты об этом, к которым мы еще вернемся на страницах этой книги.

III. Предпразднование Пасхи: Вход Господень в Иерусалим

Первым днем Страстной недели, открывающим этот особенный промежуток литургического года, является праздник Входа Господня в Иерусалим. Помимо указанного наименования, он имеет в различных поместных Церквах и другие названия. В византийской традиции его принято называть Неделей ваий («ваии» – заимствованное старославянским языком из греческого слово, означающее ветви финиковых пальм), ввиду древнего обычая держать в этот день в руках во время богослужения пальмовые ветви, уподобляясь тем, кто встречал Иисуса Его мессианского входа в Иерусалим: «… Множество народа, пришедшего на праздник, услышав, что Иисус идет в Иерусалим, взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: осанна! благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!» (Ин 12, 12–13; ср. Мф 21, 8; Мк 11, 8). На многих языках этот праздник называется «Пальмовым воскресеньем» (лат. Dominica in palmis). В тех землях, где пальмы не растут, издавна принято использовать ветви маслин или других растений, притом предпочтение отдавалось вечнозеленым, вроде лавра, мирта или тиса (отсюда французское название Dimanche des rameaux – «Воскресенье ветвей», а также старое английское Yew-Sunday – «Тисовое воскресенье»). В некоторых странах к ветвям добавлялись и первые весенние цветы, что тоже нашло отражение в названиях праздника Входа Господня в Иерусалим: в славяно-византийской традиции он стал называться Цветоносной, или Цветной неделей (именно поэтому богослужебная книга, первоначально начинавшаяся Страстной седмицей, получила название Цветной триоди), в армянской – Ծաղկազարդ [цахказард] (буквально «украшение цветами»; в Армении верующие не только держат в руках цветы, но и украшают свои головы венками из цветов и трав); «Цветочным воскресеньем» он именуется и у многих народов Запада (английское Flower-Sunday, немецкое Blumensonntag, венгерское Virágvasárnap и др.). Поскольку в северных странах первыми среди растений расцветают ивы, у части славян принято использовать на богослужении Входа Господня в Иерусалим вербы и называть этот праздник Вербным воскресеньем.

Красота богослужения, присутствие таких необычных для других дней литургического календаря атрибутов, как упомянутые ветви и цветы, их торжественное освящение, а кое-где и процессии с ними вне храма, сделали этот праздник у большинства христианских народов одним из самых любимых и популярных во всем круге литургического года. Впрочем, перечисленными особенностями не исчерпывается его уникальность. И, прежде всего, следует обратить внимание на то, что именно с этого дня верующие начинают при посредстве богослужения созерцать важнейшие события евангельской истории, прослеживая их день за днем, в соответствии с теми днями недели, в которые эти события происходили.

Следует добавить, что в византийской традиции празднику Входа Господня в Иерусалим предшествует еще и Лазарева суббота, представляющая в некотором роде единое с ним литургическое празднование. В Евангелии от Иоанна нет прямых указаний на то, что воскрешение Христом Лазаря произошло непосредственно накануне: ясно только, что оно имело место совсем незадолго до входа Иисуса в Иерусалим. Но, так или иначе, евангелист сознательно связывает воскрешение Лазаря с предстоящими страстями Христа и Его воскресением. В свою очередь, православное богослужение высвечивает эту связь.

Примечательно, что подобное литургическое предварение Пасхи основывается на очень древней традиции Иерусалима, засвидетельствованной в ценнейшем письменном памятнике, который известен под названием «Паломничество Эгерии». Дошедший до нас текст представляет собой путевые заметки некой знатной образованной паломницы, прибывшей в начале 380-х гг. в Святую Землю с западных окраин Римской империи (не исключено, что она была монахиней или даже аббатисой из Испании) и подробно описавшей многие из бытовавших там обычаев и богослужебных практик, которые, как показали научные исследования, в дальнейшем получили развитие в различных литургических традициях христианского мира. Посмотрим, что там говорится о субботе перед празднованием Входа Господня в Иерусалим:

И когда наступает утро, в рассвет субботы, служит епископ и совершает литургию так, чтобы отпуст был в субботу утром. Потом архидиакон возглашает, говоря: «будем все сегодня в седьмом часу готовы у гроба Лазаря». И затем, при наступлении седьмого часа, все сходятся ко гробу Лазаря. А гроб Лазаря, то есть Вифания, находится приблизительно на второй миле от города. По пути из Иерусалима ко гробу Лазаря, приблизительно в пятистах шагах от этого места, есть на дороге церковь в том месте, где Мария, сестра Лазаря, встретила Господа. И когда приходит туда епископ, выходят там к нему навстречу все отшельники, и входит туда народ: поется там одна песнь и один антифон, и читается соответствующее место из Евангелия, где сестра Лазаря встретила Господа. Затем, по произнесении молитвы и благословения всех, идут оттуда ко гробу Лазаря с песнопениями. Когда же придут ко гробу Лазаря, собирается там такое множество, что не только это место, но и окрестные поля наполняются народом. Поются песнопения, также и антифоны, приспособленные ко дню и месту; читаются также и чтения, приличествующие дню. И затем, когда бывает отпуст, возвещается пасха: то есть пресвитер восходит на возвышенное место и читает то место, где написано в Евангелии: «Иисус же прежде шести дней пасхи прииде в Вифанию» и прочее. И так, по прочтении этого места и возвещении пасхи, бывает отпуст. А это совершается в этот день потому, что, как писано в Евангелии, это произошло в Вифании прежде шести дней пасхи: а от субботы до четверга, когда после вечери ночью был взят Господь, считается шесть дней. И так все возвращаются в город, прямо в Воскресение[3], и там бывает вечерня по обычаю[4].

Обратим внимание, в частности, на интересную особенность: чтение евангельского фрагмента о событии, от которого пошел отсчет последних дней земной жизни Спасителя, названо не больше не меньше «возвещением пасхи».

А что происходило на следующий день? Об этом в «Паломничестве Эгерии» обнаруживаются тоже подробнейшие сведения:

На другой же день, то есть в воскресенье, которое составляет вступление в пасхальную неделю, называемую здесь великою неделею, по совершении после пения петухов того, что совершается обычно, проводят время до утра в Воскресении или у Креста. И так утром в день воскресный служба совершается по обычаю в большой церкви, которая зовется Мартириум. Зовется же она Мартириум потому, что находится на Голгофе, то есть за Крестом, где пострадал Господь, оттого и Мартирион. И так, когда исполнят все по обычаю в большой церкви, до отпуста, архидиакон возглашает, говоря вначале: «Во всю неделю, то есть, начиная с завтрашнего дня, в девятый час будем собираться все в Мартириум, то есть в большую церковь». Затем возглашает во второй раз, говоря: «Сегодня в седьмой час будем все готовы на Елеоне». И так, по отпусте в большой церкви, то есть в Мартириуме, епископ провожается с песнопениями в Воскресение, и по совершении всего, что обыкновенно по воскресным дням совершается в Воскресении после отпуста в Мартириуме, каждый, придя в свой дом, спешит поесть, для того, чтобы в начале седьмого часа всем быть готовым в церкви, находящейся на Елеоне, то есть на горе Масличной, где находится та пещера, в которой учил Господь. Итак, в седьмом часу весь народ восходит на гору Масличную, то есть на Елеон, в церковь, вместе с епископом; поются песни и антифоны, приличные этому дню и месту, также чтутся чтения. И когда наступает девятый час, идут с песнопениями на Имвомон[5], то есть на то место, с которого Господь вознесся на небо, и где все садятся; ибо весь народ, в присутствии епископа, получает приглашение воссесть, стоят всегда только диаконы. Поются и там песни и антифоны, приличные месту и дню, также вставляются и чтения и молитвы. И когда наступает одиннадцатый час, читается то место из Евангелия, где дети с ветвями и пальмами встретили Господа, говоря: «Благословен грядый во имя Господне». И тотчас встает епископ и весь народ, и затем с вершины горы Масличной все идут пешком. И весь народ идет перед ним с песнопениями и антифонами, припевая постоянно: «Благословен грядый во имя Господне». И все дети, сколько их есть в этих местах, даже те, которые не могут ходить, потому что очень слабы, и которых держат родители на руках, все держат ветви – одни пальм, другие – маслин; и так сопровождают епископа в том образе, в котором некогда сопровождали Господа. И идут с вершины горы до города, и затем по всему городу до Воскресения, все пешком, даже и знатные женщины и знатные лица; так сопровождают епископа, припевая, и идут медленно, чтобы не утомился народ; поэтому уже вечером приходят в Воскресение. Когда же придут туда, хотя бы и было совершенно поздно, правится вечерня; затем произносится молитва у Креста, и отпускается народ.

Как можно видеть из этих и других описаний «Паломничества Эгерии», богослужение в Иерусалиме IV в. не ограничивалось каким-то одним храмом, а постоянно перемещалось с одного святого места, связанного с евангельской историей, на другое. Вероятно, именно по этой причине впоследствии службы Страстной недели в большинстве литургических традиций христианского мира имеют тенденцию к процессионности: в разные их моменты духовенство и верные совершают процессии в храме или вне его. Процессионность характерна и для Вербного воскресенья. В Средние века в западных странах существовали обычаи возить во время процессии деревянное изваяние осла, на котором устанавливалась скульптура Христа, или Евангелие, или крест, или дароносица. В наши дни в некоторых католических приходах после предваряющего Мессу обряда освящения ветвей, совершаемого вне храма, можно наблюдать процессии, в которых верхом на живом осле или коне едет предстоятель этого богослужения. Уместно вспомнить и то, что в Московской Руси на Вербное воскресенье совершался красочный обряд «Шествия на осляти», когда Патриарх или епископ ехал в собор верхом на лошади.

Из «Паломничества Эгерии» явствует и то, что уже тогда в этот день на богослужении использовались ветви. В древнем мире пальмовая ветвь символически понимались как знак победы, о чем прямым текстом говорится в византийском тропаре праздника Входа Господня в Иерусалим:

В общем воскресении

прежде Твоего страдания удостоверяя,

из мертвых воздвиг Ты Лазаря, Христе Боже.

Потому и мы, как дети, держа символы победы,

Тебе – Победителю смерти воззовем:

«Осанна в вышних,

благословен Грядущий во имя Господне!»[6].

Следом звучит и другой тропарь этого праздника:

Погребенные с Тобой в крещении, Христе Боже наш,

мы бессмертной жизни удостоились

воскресением Твоим

и в песнях восклицаем:

«Осанна в вышних,

благословен Грядущий во имя Господне!»

Парадоксально, но Вход Господень в Иерусалим, будучи в византийской традиции единственным в году (помимо Светлого Христова Воскресения) воскресеньем, когда не читается ни один из евангельских фрагментов о явлениях воскресшего Спасителя и когда отсутствует ряд других особенностей воскресных богослужений, оказывается тоже празднованием воскресения Христова, хотя и совершенно по-особому. Вербное воскресенье становится своего рода предпразднованием Пасхи (хотя формально и не имеет литургического статуса предпразднства). Неудивительно, что в некоторых романских языках в числе его названий было «Цветочная пасха»: латинское Pascha floridum, французское Pâques fleuries, испанское Pasqua florida (хотя последнее к настоящему времени стало использоваться как обозначение Светлой недели).

В византийской литургической традиции обряд освящения ветвей совершается на Утрене праздника Входа Господня в Иерусалим сразу после чтения евангельского фрагмента об этом событии. В римской традиции ветви освящаются в самом начале Мессы. Обычно это происходит во дворе храма. Евангельский рассказ о Входе Господнем в Иерусалим читается сразу же после этого обряда, а затем верующие, держа в руках освященные ветви, с торжественной процессией входят в храм. Среди песнопений, рекомендуемых «Римским миссалом» для этой процессии, процессионный гимн Gloria, laus et honor, написанный гекзаметром. Его сочинил соотечественник и современник Карла Великого Теодульф, епископ Орлеанский (ок. 750–821):

Честь, и хвала, и слава Тебе, наш Царь, Искупитель!

В веках звучит непрестанно: Осанна в вышних, осанна!

Ты – Царь Израиля, славный потомок Давида.

Ты во имя Господне грядешь, Царь благословенный.

Все Тебя восхваляют: лики небесные – в вышних,

cмертные – на земле и всё творение с ними.

С пальмами люд еврейский вышел Тебе навстречу.

С ними и мы моленье Тебе, песнь и хвалу возносим.

Тебе, идущему на страсть, приносили дары хвалений.

Царственное величье Твое ныне и мы воспеваем…[7]

Этот праздник предзнаменует Пасху воскресения. Но он же вводит нас и в Пасху Страстей.

Вернемся еще раз к «знамениям победы». Стихира, открывающая Вечерню в Неделю ваий, Днесь благодать Святаго Духа нас собра, говорит буквально вот что:

В сей день благодать Святого Духа нас собрала;

и все мы, взяв Крест Твой, возглашаем:

«Благословен Грядущий во имя Господне!

Осанна в вышних!»

Зримые знамения победы – пальмовые ветви. Но за ними вырисовывается и нечто большее, чем просто знамение: Крест Христов – непобедимая победа.

К этой теме вновь и вновь возвращает нас гимнографическое богатство служб Вербного воскресенья. Например, в икосе написанного св. Космой Маюмским (VIII в.) канона праздника мы слышим такие дивные слова:

Так как Ты, Бессмертный, ад связал,

и смерть умертвил,

и мир воскресил,

дети с ветвями пальм восхваляли

Тебя, Христе, как победителя,

взывая в сей день Тебе:

«Осанна Сыну Давидову!

Ведь более не будут, говорят они,

избиты младенцы за Младенца, Сына Мариам,

но за всех, детей и старцев,

Ты Один принимаешь распятие.

Не будет больше угрожать нам меч:

ибо Твои ребра пронзит копье.

Потому мы, радуясь, возглашаем:

Благословен Ты, Идущий призвать к Себе Адама!».

Парадокс праздника Входа Господня в Иерусалим – в постоянном соседстве радости и креста. Притом это радость не тогда, когда страдания уже позади, но когда они только предстоят: таким образом, даже из предшествующего им времени они видятся через воскресение.

И всё же торжественный вход Христа в Иерусалим – это еще и выход Его на добровольные страдания, и весь их ужас не заглушается радостным содержанием праздника. Это с особой разительностью проявляется в богослужении римской традиции, где – наряду с читаемым во время обряда освящения ветвей фрагментом о мессианском входе в Иерусалим – собственно на Мессе звучит не что иное, как евангельская история страданий и смерти Иисуса. Но о литургическом чтении Страстей мы поговорим уже в следующей главе, где рассмотрим также некоторые особенности первых будних дней Страстной недели.

IV. Между Входом Господним в Иерусалим и Тайной вечерей

Напомню, что современное название праздника Входа Господня в Иерусалим в Римско-Католической Церкви – Пальмовое воскресенье о страстях Господних. По давней традиции западных христиан именно в этот день впервые читаются Страсти – то есть евангельский рассказ о Христовых страданиях, начиная с предательства Иуды и Тайной вечери и завершая крестной смертью Иисуса и Его погребением. Дореформенный Римский миссал (служебник) предписывал в Вербное воскресенье чтение Страстей по Матфею, в понедельник Великой недели – по Марку, во вторник – по Луке и в Страстную пятницу – по Иоанну. После литургической реформы 2-й половины XX в. Страсти из синоптических Евангелий стали читаться в Вербное воскресение в соответствии с вошедшим в употребление трехгодичным циклом воскресных чтений (в 1-й год цикла читаются Страсти по Матфею, во 2-й – по Марку, в 3‑й – по Луке); что касается Страстей по Иоанну, то они по-прежнему звучат в Страстную пятницу. В свою очередь, в византийской традиции чтение Страстей ограничивается Страстной пятницей (и отчасти ее кануном), и это имеет свои особенности, которые мы рассмотрим уже тогда, когда будем говорить об этом дне (тогда же уместно будет вернуться и к своеобразию чтения и пения Страстей, характерному для христианского Запада).

В отличие от Вербного воскресенья и последних трех дней Страстной недели, когда будут вспоминаться Тайная вечеря, Гефсиманское борение, взятие Иисуса под стражу, суд над Ним, Его крестный путь, распятие, смерть и погребение, а также Его сошествие во ад – то есть те события, которые можно датировать с точностью до дней недели, если не до времени суток, – первые три будних дня Страстной (Великий понедельник, Великий вторник и Великая среда) не оставляют возможности для столь же точной привязки к конкретным евангельским событиям, происходившим между входом Господа в Иерусалим и Тайной вечерей. Тем не менее в некоторых восточных литургических традициях каждый из этих дней сфокусирован на воспоминании какого-нибудь эпизода из соответствующих глав Евангелия. Так, в византийской традиции в Великий понедельник вспоминается проклятие Иисусом бесплодной смоковницы (Мф 21, 18–43), во вторник – обличение Им книжников и фарисеев, а также звучат Его притчи, произнесенные в Иерусалимском храме (Мф 22, 15–23, 39; наряду с этим в оба дня читаются пророческие беседы Иисуса: Мф 24, 3 – 26, 2), в среду вспоминаются предательство Иуды, помазание ног Иисуса грешницей и предсказание Им Своей смерти (Мф 26, 6–16; Ин 12, 17–50).

Песнопения этих дней, в которые в Православной Церкви не совершается полная Божественная Литургия, но служится Литургия Преждеосвященных Даров (наряду с богослужениями суточного круга), содержат яркие образцы ранневизантийской гимнографии, среди авторов которых – такие замечательные поэты, как свв. Андрей Критский, Косма Маюмский и Кассия. Ввиду эсхатологической тематики бесед Иисуса в преддверии Его Страстей некоторые из гимнов сосредоточены на теме второго пришествия Господа и Страшного суда. Среди них выделяется неоднократно поющийся в эти дни тропарь Се Жених грядет в полунощи. Вот его текст в современном русском переводе:

Вот, Жених приходит в полночь,

и блажен тот раб, кого найдет Он бодрствующим,

но, напротив, недостоин тот, кого Он найдет

беспечным.

Смотри же, душа моя,

не будь побеждена сном,

да не будешь смерти предана

и заключена вне Царствия,

но воспрянь, взывая:

Свят, Свят, Свят Ты, Боже,

по молитвам Богородицы помилуй нас!

Та же тема присутствует и в ексапостиларии Чертог Твой вижду, повторяющемся в первые три будних дня Страстной седмицы:

Чертог Твой вижу я, Спаситель мой, украшенным,

но одежды не имею, чтобы войти в него.

Сделай светлым одеяние души моей,

Податель света, и спаси меня.

Помимо этого в понедельник особое место в библейских чтениях и литургических песнопениях принадлежит ветхозаветному патриарху Иосифу, чьи страдания в Египте рассматриваются как прообраз Страстей Христовых.

Римской традиции, в отличие от византийской, не свойственно стремление скрупулезно прослеживать в эти дни евангельские события, но важно другое: присутствие в богослужении самой темы Христовых страстей. После литургической реформы на этом отрезке времени стала акцентироваться подготовка к воспоминанию страданий и смерти Христа, поэтому в понедельник читается фрагмент о помазании ног Иисуса как Его предуготовлении к погребению (Ин 12, 1–11), во вторник – о предательстве Иуды и начале «прославления» Сына Человеческого (Ин 13, 21–33.36–38), в среду – о подготовке Иисуса к празднованию Пасхи и снова о предательстве Иуды (Мф 26, 14–25); кроме того, во все три дня читаются пророчества о Страждущем слуге из Книги пророка Исайи.

Вернемся, однако, к евангельскому сюжету, которому в эти дни как на Востоке, так и на Западе уделяется существенное внимание: помазание Иисуса грешницей. В православной Утрене и Вечерне Великой среды звучит стихира «Господи, яже во многия грехи впадшая жена», написанная гениальной византийской поэтессой IX в., монахиней по имени Кассия. В этом большом стихотворении, удивительном по красоте в греческом оригинале, проводится параллель между грешницей, помазавшей ноги Спасителя, и праматерью Евой, услышавшей после грехопадения шум ног – шагов Бога в раю (ср. Быт 3, 8). Вот буквальный русский перевод этой стихиры:

Господи, во многие грехи впавшая жена,

Твое ощутившая Божество,

мироносицы служение взяв на себя,

с рыданием миро Тебе прежде погребения приносит, —

«Увы мне», возглашая, —

«ибо ночью для меня является страсть

невоздержания,

мрачной и безлунной – любовь ко греху!

Прими мои источники слез,

из облаков изводящий воду моря.

Приклонись к моим стенаниям сердечным,

приклонивший небеса неизреченным Твоим

самоумалением.

Буду лобызать пречистые Твои ноги,

и еще отру их головы моей кудрями, —

те, шум от которых Ева в раю после полудня,

услышав ушами своими, в страхе скрылась.

Грехов моих множество и судов Твоих бездну

кто исследует?

Спасающий души, Спаситель мой,

меня, рабу Твою, не презри,

имеющий безмерную милость!»

Отчасти (но только отчасти, см. ниже) с тем, что этот евангельский эпизод помазания миром имел место в преддверии Тайной вечери, связан обычай, известный и на христианском Востоке, и на Западе, совершать освящение мира в Великий четверг. В Православных Церквах миро освящает первоиерарх поместной Церкви на Божественной Литургии Великого четверга (правда, не обязательно каждый год, а по мере необходимости). Более того, мироварение занимает довольно долгое время: на Востоке для приготовления мира используются десятки компонентов, и его технология весьма сложна, а сам процесс, начинаясь утром Великого понедельника, когда сам первосвятитель зажигает огонь под котлом, непрерывно сопровождается различными обрядами. А вот в латинской традиции, где состав мира, как и процесс его приготовления, совсем прост, каждый правящий епископ ежегодно освящает миро для своей епархии, и оно непосредственно перед освящением готовится епископом, который всего лишь добавляет в сосуд с елеем один-единственный ароматический компонент и размешивает его. Раньше это происходило на Мессе воспоминания Тайной вечери в Великий четверг наряду с освящением еще двух елеев: елея катехуменов, которым помазываются крещаемые, и елея, который используется для таинства Елеопомазания больных. После реформы эти обряды были отделены от Мессы воспоминания Тайной вечери, которая в соответствии с раннехристианской традицией стала служиться в Великий четверг вечером (а не утром, как прежде) и вошла в состав особой службы, получившей название Мессы освящения елеев. Эта Месса служится в кафедральном соборе каждой епархии либо утром Великого четверга, либо в один из трех предшествующих дней. В ней участвуют по возможности все клирики епархии, и на нее приглашаются все верные, в присутствии которых священники перед лицом своего епископа торжественно обновляют обеты священства, данные ими при рукоположении.

На самом деле, древний обычай освящать миро (а на Западе – и елей) в преддверии Пасхи имеет очень простое объяснение. Как уже говорилось, в первые века таинство Крещения совершалось почти исключительно на Пасху; за ним – будь то сразу или с небольшим перерывом во времени – следовало таинство Миропомазания. Отсюда и необходимость располагать этими двумя освященными мастями. В большинстве традиций их освящение закрепилось за Великим четвергом. И именно в Великий четверг, с воспоминания Тайной вечери, христиане вступают в самый важный, последний этап Страстной недели, а лучше сказать – вступают в Пасху страстей и воскресения Господа.

V. Великий четверг: от ветхозаветной Пасхи к Пасхе Нового Завета

Рассмотрев в контексте Страстной недели и ее начало, мы приблизились, наконец, к Великому четвергу, которым открывается непосредственное воспоминание Пасхальной тайны Христа. Наступает тот короткий период, когда богослужение литургическими средствами воссоздает соответствующие этим дням главные спасительные события евангельской истории: в четверг это Тайная вечеря, прощальная беседа Иисуса с апостолами, Гефсиманское борение; в пятницу – взятие Христа под стражу, суд над Ним, поругание, крестный путь, Голгофа, смерть Иисуса и Его погребение; в субботу – пребывание тела Христа во гробе и незримое для людей сошествие Его души во ад; и в воскресенье – отверстый гроб и первые явления Воскресшего.

Обобщая смысл трех последних дней Страстной недели, можно повторить слова выдающегося французского богослова и литургиста XX в. Луи Буйе (1913–2004): «В Великий четверг мы увидим в Евхаристической Трапезе добровольное принесение воплощенным Словом Себя в дар: приношение Богу воспринятого Словом человечества – в предварении той кровавой жертвы, которая последовала за этим жертвоприношением. В Страстную пятницу мы будем лицезреть само жертвоприношение Богочеловека на кресте. После Святой субботы сошествия во ад – во время Пасхальной ночи – мы станем, наконец, свидетелями восставления Нового человека; славы, рожденной из уничижения; жизни, воскресающей из гроба. И во всем этом мы будем лишь созерцать Бога, примирившего Себе всё в Иисусе Христе (ср. Кол 1, 20)»[8].

Следует заметить, что к последовательному воспоминанию евангельских событий этих дней, какое мы видим сейчас во всех литургических традициях, христиане пришли далеко не сразу. Если взять упоминавшиеся уже заметки анонимной паломницы о богослужениях в Иерусалиме в конце IV в., известные под названием «Паломничество Эгерии», то из них явствует, что в ту пору христиане в течение нескольких дней почти непрестанным бдением вспоминали Христовы страсти и воскресение как единое целое. Впрочем, уже тогда обнаруживается стремление к некоторой, пусть и нечеткой, последовательности воссоздания событий. Так, по свидетельству современницы, в четверг пополудни народ собирается в Мартириуме, где совершается Евхаристия; затем следует еще одна Евхаристия на месте, именуемом «за Крестом», и вся эта серия служб завершается в храме Воскресения. После короткого ужина все направляются на гору Елеон для пения гимнов и псалмов, а также чтений и молитв вплоть до глубокой ночи, когда совершается процессия в Имвомон, где пение гимнов продолжается до первых криков петухов, а затем процессия спускается вниз в церковь на месте Гефсиманского борения Иисуса. Там совершается короткая служба воспоминания, и процессия движется дальше к месту взятия Иисуса под стражу для еще одной короткой службы. Наконец процессия возвращается в атриум «у Креста», где читается Евангелие о суде Пилата. Хотя весь этот круг богослужений (с перерывом на короткий ужин) длился примерно с двух часов дня до рассвета следующего дня, некоторые неутомимые верующие отправлялись еще в Сион для службы у Колонны бичевания. Следующий круг богослужений начинался в 3-м часу (т. е. поздним утром) в пятницу с поклонения древу Креста и другим реликвиям, длившегося до полудня. У Креста совершалась служба с чтением Страстей, перемежавшихся молитвами и псалмами, затем молитвенное богослужение совершалось в Мартириуме, после чего следовала короткая служба в храме Воскресения, завершавшаяся в 9-м часу. Наконец в субботу вечером начиналось Пасхальное бдение, длившееся до утра.

Однако в так называемом «Армянском лекционарии», отражающем практику Иерусалимской Церкви 1-й половины V в., мы обнаружим значительно более заметную привязку богослужений Страстной недели к конкретным событиям евангельской истории и местам, где они происходили. С этого времени наметилась тенденция к тому, что современные литургисты назвали «историзацией» литургического времени (т. е. к последовательной передаче событий священной истории в соответствующие им временные промежутки), а с другой стороны – к экономии времени и пространства, ввиду чего процессии укорачивались, одни службы включались в другие и т. п. Этот процесс в Иерусалиме в основном завершился в VIII в., и сложившийся там круг богослужений Страстной недели был в том или ином виде заимствован большинством других поместных Церквей, где он приобрел собственные отличия, породив то многообразие литургических и паралитургических традиций, которое представлено на сей день в христианском мире.

Как уже отмечалось, в современной Римско-Католической Церкви промежуток с вечера Великого четверга до дня Христова Воскресения включительно называется Священным Пасхальным Триденствием (Sacrum triduum paschale). Этот термин, в основе которого определенно лежит аллюзия слов Христа о Его трехдневном пребывании «в сердце земли» и о воскресении в третий день (ср. Мф 12, 40; 17, 23 и др.), не является неологизмом, а восходит как раз к той эпохе, когда литургическое воспоминание событий священной истории происходило еще без стремления воссоздать их прямую последовательность. Впервые он засвидетельствован у Амвросия Медиоланского, который относит его к тем дням, когда вспоминаются страсти и воскресение Христа (Послание 23, 12–13). У Августина упоминается «триденствие, в которое Господь умер и воскрес», «священнейшее триденствие Господа распятого, погребенного и воскресшего».

Триденствие начиналось с вечера Великого четверга, и первоначально основные службы этих дней приходились на вечернее время. В Раннее Средневековье произошло постепенное смещение главных служб четверга и субботы (а на Западе также пятницы) Страстной недели с вечера на утро (в основном это происходило ввиду требований соблюдения евхаристического поста – полного воздержания от пищи и питья с полуночи перед Причащением). К эпохе Зрелого Средневековья это закрепилось в большинстве литургических традиций Востока и Запада. Самым печальным последствием такого перемещения стало падение популярности этих богослужений, с особой силой проявившееся на латинском Западе. Возвращение службам Пасхального Триденствия их первоначального значения произошло благодаря мощному Литургическому движению в Западной Европе XIX–XX вв. Постепенное сокращение и смягчение евхаристического поста позволило Римско-Католической Церкви вернуться к вечернему совершению основных служб последних дней Страстной недели и некоторому пересмотру их чинопоследований в 1955 г.

Уместно подчеркнуть, что воспоминание Пасхальной тайны начинается именно с вечера Великого четверга, когда Христос совершил последнюю вечерю с учениками, на которой Он установил таинство Евхаристии и которую поэтому мы называем Тайной вечерей. В византийской традиции это тот редкий случай, когда полная Божественная Литургия инкорпорирована в Вечерню (точно так же она встроена в Вечерню при наступлении таких великих праздников, как Рождество Христово, Богоявление и, наконец, Христово Воскресение – ведь исходно оно начиналось Вечерней Великой субботы, к чему мы еще вернемся в 7‑й главе). Хотя в Православной Церкви известны отдельные попытки совершать эти службы в вечернее время, пока это лишь единичные пастырские инициативы. Но, так или иначе, даже будучи совершаема утром, «номинально» Божественная Литургия Великого четверга относится к вечеру этого дня.

Именно Тайная вечеря, с которой начинается воспоминание важнейших спасительных событий, является главным связующим звеном между Пасхой ветхозаветной и новозаветной. Не будем сейчас вдаваться в выяснение спорного для экзегетов вопроса о Тайной вечере: была ли она ритуальным иудейским пасхальным ужином (седером) или какой-то иной религиозной трапезой (хавурой). Ведь даже те исследователи, которые не склонны считать Тайную вечерю седером, не отрицают того, что она была совершена в контексте иудейской Пасхи и содержала подчеркнутые пасхальные коннотации.

Предание Церкви обращает особое внимание на слова Иисуса о Новом Завете (т. е. Союзе) в Его крови (ср. Лк 22, 20), сказанные Им, когда Он преподал апостолам чашу: Иисус, пришедший не нарушить Закон, но исполнить (ср. Мф 5, 17), совершив законную вечерю, тем самым окончательно исполнил Ветхий Завет, а сразу же после этого установил Новый Завет – союз с верующими в Него, – скрепив его уже не кровью жертвенных животных, а собственной кровью. Об этом говорит, в частности, св. Иоанн Дамаскин (2-я половина VII в. – 749) в «Точном изложении православной веры»: «В горнице святого и славного Сиона, вкусивши со Своими учениками ветхозаветную пасху и исполнив Ветхий Завет, Он умыл ноги ученикам, показывая (этим) символ святого крещения, и потом, преломив хлеб, дал им, говоря: приимите, ядите, cue есть Тело Мое…» (гл. XIII).

В службе воспоминания Тайной вечери в римской традиции об этом же говорится в гимне, звучащем уже после завершения Мессы (Pange, lingua, gloriosi Corporis mysterium), текст которого приписывается столь высоко ценившему наследие Иоанна Дамаскина Фоме Аквинскому (1225–1274):

… В ночь, когда возлег меж братьев

на последней вечере,

Он, сперва Закон исполнив

по уставам древности,

дал затем иную пищу

собранным Двенадцати.

Слово-Плоть, Он словом сделал

хлеб Своею Плотию

и вино соделал в чаше

Кровию Христовою:

то, что недоступно чувствам,

сердце видит верою[9].

Очень существенно, что для установления Евхаристии Иисус избрал время ветхозаветной Пасхи, ведь, совершая последнюю вечерю с апостолами во время Пасхальной трапезы, Он наделил иудейскую Пасху конкретным смыслом: Его переход к Отцу через смерть и воскресение – новая Пасха – предвозвещен в Тайной вечере и совершается в Евхаристии, которая довершает иудейскую Пасху и предвозвещает окончательную Пасху Церкви во славе Царства Божия.

Как трапеза любви Тайная вечеря началась с того, что Иисус омыл ноги ученикам. Евангельское чтение об этом событии (Ин 13) присутствует в Литургии Великого четверга как в византийской, так и в римской традиции. Обряд омовения ног в начале этой службы известен с древности во многих поместных Церквах. В Римско-Католической Церкви, где долгое время он сохранялся только в папском богослужении, в последние десятилетия он восстановлен и в приходской литургической практике: священник символически омывает ноги двенадцати (а кое-где и всем) прихожанам. Тема общения в любви звучит этот день и в известном гимне Congregavit nos in unum Christi amor, датирующемся VIII в.:

Где любовь есть истинная, там и есть Господь.

Собрала любовь Христа нас воедино.

Будем радоваться в Нем и веселиться.

В страхе Божьем и любви к живому Богу

от души возлюбим искренне друг друга.

И, собравшись в единении сердечном,

будем бодрствовать, разладов избегая.

Пусть исчезнут злые свары и раздоры.

Да пребудет среди нас Христос Владыка.

И с блаженными представ перед Тобою,

да увидим лик Твой, Господи, во славе

и безмерного святого ликованья

нескончаемо сподобимся навеки[10].

С Тайной вечерей настает «Час Иисуса»: «Отче! пришел час, прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя…» (Ин 17, 1). Но за «Часом Иисуса» неизбежно наступает и «час князя тьмы»: «Идет князь мира сего, и во мне не имеет ничего» (Ин 14, 30). В римской литургической традиции воспоминание временного торжества сил тьмы сопровождается погружением храма во мрак и своего рода десакрализацией важнейшей части храмового пространства. В Великий четверг по окончании Мессы совершается весьма необычный обряд. Алтарные покровы снимаются с престола, то есть обнажается то место, где ежедневно перед глазами верующих является живой Христос под видом хлеба и вина: ведь сейчас Иисус взят под стражу, над Ним будут глумиться, воины сорвут с Него одежды. Именно это символически изображается обнажением алтаря. А дарохранительница – место постоянного присутствия Христа в храме – предстает взорам присутствующих опустошенной: Святые Дары переносятся в одну из боковых часовен храма, где верующие могут еще долго совершать безмолвное поклонение, во исполнение гефсиманского призыва Христа бодрствовать с Ним.

Незадолго до этого смолкают до пасхальной ночи храмовые колокола и колокольчики: их заменяют глухие деревянные колотушки. Перестает звучать орган, уступая место лишь пению без сопровождения. Из кропильниц при входах в храмы исчезает освященная вода. Неисповедимое Божественное истощание (кенозис) символически сопровождается истощением всех природных стихий.

VI. Страстная пятница: парадокс Креста

Итак, богослужение Великого четверга подводит нас вплотную к непостижимой тайне того умаления Богом Самого Себя, о котором пелось в одном из самых древних христианских гимнов, запечатленном апостолом Павлом (Флп 2, 6–10). Для того чтобы обновить падшее человеческое естество, чтобы избавить его от порабощения диаволом, от власти зла и смерти, Самому Богу – в лице предвечно рожденного Слова Божия, равного Отцу и могуществом, и величием, – надлежало умалиться, истощить Себя, приняв образ раба. Воплотиться, восприняв нашу плоть. Родиться среди людей, став одним из нас, во всем подобным нам, людям, кроме греха. И принять на Себя все, кроме греха, последствия человеческого грехопадения – вплоть до самых мучительных душевных и телесных страданий, вплоть до ужаса богооставленности и даже вплоть до самого тяжкого следствия грехопадения – телесной смерти. И именно Страстная пятница во всех существующих литургических традициях особым образом посвящена воспоминанию этих страданий Богочеловека Иисуса.

Тема кенозиса, присутствующая во всех богослужениях последних дней Страстной недели, достигает в пятницу наиболее выразительного звучания. Вот, к примеру, текст одной из стихир византийской Вечерни этого дня, которая по-церковнославянски начинается словами Страшное и преславное таинство:

Страшное и необычайное таинство

в сей день пред нашими глазами совершается:

Неосязаемый удерживается,

связывается Освобождающий Адама от проклятия;

Испытывающий сердца и внутренности

неправедно допрашивается;

в темницу заключается Замкнувший бездну;

стоит перед Пилатом

Тот, Кому с трепетом предстоят Силы Небесные;

рукою создания ударяется Создатель;

на Древо осуждается Судия живых и мертвых;

гробу предается Разрушитель ада.

Все переносящий по состраданию

и всех спасший от проклятия,

беззлобный Господи, слава Тебе!

В греческом оригинале первая строка звучит даже сильнее: «Страшная и неимоверная (παράδοξον) тайна». Человеческий разум недоумевает перед парадоксом происходящего в этот день, и подобным недоумением полнятся многие другие гимнографические тексты пятницы (как, впрочем, и субботы) Страстной седмицы.

В разных литургических традициях богослужение помогает верующим ощутить тайну кенозиса не только при помощи текстов, но и иными средствами. В конце предшествующего очерка я говорил о том, как в богослужении римского обряда знаменуется истощение природных стихий. Наиболее же впечатляющим это было в дореформенной римской традиции трех последних дней Страстной недели, в которые – либо поздним вечером накануне, либо ночью, либо совсем ранним утром – совершались особые службы, именовавшиеся Темными утренями (по-латыни Tenebrae). Хотя литургическая реформа заменила эти службы на другие, всё же модификации Темной утрени по-прежнему служатся в католических приходах и монастырях многих стран мира. Название Темная утреня обусловлено тем, что по ходу службы внутреннее пространство храма постепенно погружается во тьму, так что заключительная ее часть происходит в полной темноте. Мрак, в который погружается храм, символизирует тот мрак, который охватывает весь мир и готов поглотить не только творение, но и Самого Творца. Наступает час «власти тьмы», которая на какое-то время как бы торжествует зримую победу – ведь с приближением смерти Иисуса Христа меркнет и тварный свет (ср. Мф 27, 45).

Во время Темной утрени читался нараспев ветхозаветный Плач Иеремии – один из самых трагичных, душераздирающих образцов древнееврейской поэзии (музыку к текстам из Плача Иеремии для этих богослужений сочиняли многие западные композиторы). В Плаче изливается скорбь праведника о разрушении Иерусалима и главной святыни народа Божия – храма, являвшегося местом присутствия Бога. Христианское сознание спроецировало эту скорбь на события Страстной недели. Рефрен «Иерусалим, Иерусалим, обратись ко Господу Богу Твоему» напоминает о словах Спасителя: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!» (Мф 23, 37).

И всё-таки важнейшими библейскими чтениями богослужений Страстной пятницы являются Страсти – евангельские повествования о страданиях и смерти Христа. В византийской традиции наиболее полно они прочитываются на Утрене Страстной пятницы, которая так и называется: Последование святых и спасительных страстей Господа нашего Иисуса Христа. Обычно в русских православных приходах она служится в четверг вечером, но в некоторых – в пятницу ранним утром или даже в ночь с четверга на пятницу. На этой службе история Страстей, предваряемая долгой прощальной беседой Иисуса из Евангелия от Иоанна (той самой, которую чеховский Архиерей «читал сам» и «знал наизусть»), прочитывается на Утрене Страстной пятницы в виде двенадцати фрагментов. Помимо этого, ее читают на Великих царских часах (службе, которая, несмотря на столь величественное название, в русской православной богослужебной практике совершается, как правило, совсем скромно и, в отличие от остальных служб этого дня, не особо посещается верующими), объединяющих канонические малые Часы (1-й, 3-й, 6-й и 9-й), на каждом из которых прочитывается история Страстей по одному из Евангелистов. Кроме того, история Страстей в виде компиляции из разных Евангелий начинает читаться еще на Вечерне Великого четверга, а завершается на Вечерне Страстной пятницы.

В римской литургической традиции на основном богослужении Страстной пятницы – службе Воспоминания страстей Христовых, которая со времени литургической реформы стала совершаться вечером (а в тех странах, где Страстная пятница является выходным днем, – в послеполуденные часы, наиболее соответствующие времени голгофских страданий Спасителя), читаются Страсти по Иоанну. В Средние века на Западе сложилась практика чтения Страстей не просто нараспев, но еще и по ролям. Это тот редкий случай, когда Евангелие на богослужении не обязательно должны читать рукоположенные служители. Как правило, один из чтецов или певчих произносит слова повествователя, а другие делят между собой реплики персонажей. Что касается священника, то ему принадлежат только слова Христа. После слов о кончине Иисуса все участники богослужения опускаются на колени и некоторое время пребывают в молитвенном молчании. В последние десятилетия в некоторых католических приходах Страсти читаются не нараспев, а декламационно, при этом слова, принадлежащие в евангельском рассказе народу, произносит всё собрание: так появляется возможность в большей степени ощутить «распни, распни Его» не только как слова тех, кто выкрикивал их где-то далеко двадцать веков назад.

Но вернемся к многовековому обычаю чтения Страстей по ролям нараспев. Именно на его основе в Новое время в лютеранском богослужении развился особый музыкальный жанр страстей, или пассионов. Сухой речитатив повествования Евангелиста (теперь уже не по-латыни, а на живом национальном языке) перемежается молитвенными размышлениями над прочитанным в виде хоралов, арий и других вокальных номеров. Именно таковы знаменитые страсти Г.Ф. Телемана и И.С. Баха, как и многих менее известных композиторов Северной Европы.

Стоит заметить, что упомянутая выше византийская служба Страстей построена в сущности по тому же принципу: гимнографические вставки представляют собой молитвенные размышления над прочитанными фрагментами. Таков, в частности, ексапостиларий, поющийся трижды (его полагали на музыку многие русские композиторы – А.Д. Кастальский, П.Г. Чесноков и другие) после чтения из Евангелия от Луки о благоразумном разбойнике:

Разбойника благоразумного

в тот же день Ты рая удостоил, Господи.

И меня древом Крестным просвети

и спаси меня.

Но зачастую это и размышления обо всей тайне спасительных страстей Христовых, как, например, звучащий в самом завершении Последования Страстей тропарь Страстной пятницы Искупил ны еси от клятвы законныя:

Искупил Ты нас от проклятия закона

драгоценною Своею Кровию:

ко Кресту пригвожденный и копьем пронзенный,

Ты людям источил бессмертие.

Спаситель наш, слава Тебе!

В римской традиции за чтением Страстей по Иоанну следует Всеобщая молитва. Литургия слова на любой Мессе обычно завершается так называемой Молитвой верных, или Всеобщей молитвой, когда народ обращается к Богу с различными прошениями о нуждах Церкви и мира, в том числе о людях, испытывающих различные нужды. Для таких прошений нет строго предписанных текстов, и их можно выбирать из различных изданий или даже импровизировать. Но Всеобщая молитва на Литургии слова богослужения Страстной пятницы представляет собой исключение: это конкретный текст, который не должен меняться. Здесь Всеобщая молитва имеет определенную последовательность. Она начинается с прошения обо всей Церкви, за которым следуют прошения о Папе Римском, о правящем епископе и обо всех чинах и ступенях верующих, о катехуменах и о единстве всех христиан. Но мы не ограничиваемся молитвами только о христианах. Далее мы молимся и об иудеях – «о первых, к кому обращены были слова Господа Бога нашего, – чтобы возрастала в них любовь к имени Его и верность Его Завету» и чтобы Господь удостоил народ, который Он «первым взял Себе в удел, прийти к полноте спасения». Следом за молитвой об иудеях идет прошение о представителях других религий, которые, веруя в Бога, не веруют во Христа, «чтобы и они, просвещенные Святым Духом, могли вступить на путь спасения». А затем произносится прошение и «о тех, кто не знает Бога, чтобы они, с искренним сердцем следуя правде, удостоились прийти к Богу». Мы молимся также о правящих государствами, чтобы по благости Бога «утвердились на земле процветание народов, мир и религиозная свобода». Наконец, в завершение Всеобщей молитвы мы просим Бога о бедствующих, «чтобы Он очистил мир от заблуждений, изгнал болезни, утолил голод, отворил темницы, разрешил узы, сохранил путников, возвратил странников, немощным даровал здоровье, а умирающим – спасение». Так через свои молитвы Церковь включает весь мир во всеобъемлющую молитву единого Первосвященника Иисуса Христа. Его ходатайство, ставшее всесильным через жертву, принесенную Им на Кресте, объемлет собою всех людей и все их нужды.

По окончании Литургии слова следует обряд выставления Креста и поклонения ему верующих. Среди звучащих в это время песнопений особое место принадлежит латинскому гимну Pange, lingua, gloriosi proelium certaminis, текст которого написан в VI–VII вв. Венанцием Фортунатом. В нем прославляется победа над злом и смертью – победа Креста, одержанная распятым на Нем:

Возвеличим велегласно

cлавное сражение!

Возвестим Креста победу —

торжество предивное:

одержал ее Спаситель,

претерпев заклание.

Сожалея о паденье

наших прародителей,

когда смерти приобщились

от плода вкусившие,

Древом Бог спасти замыслил

ради древа проклятых.

Таково предначертанье

нашего спасения,

чтоб губителя искусность

погубить искусностью

и целительным соделать

средство порчи вражие.

Посему, когда настало

исполненье времени,

послан был Зиждитель мира

Сам из недра Отчего;

ставший плотью, Он родился

в роде человеческом. […]

Он, прожив с людьми во плоти

три десятилетия,

принимает добровольно

горькие страдания,

ради нас, подобно агнцу,

на Кресте заколотый.

Там приемлет желчь и уксус

к древу пригвождаемый

и, копьем пронзенный в сердце,

истекает кровию,

омывая землю, море,

звезды, мироздание…[11]

Гимнограф возвращает мысленный взор верующего к тому моменту, когда искупление только еще должно свершиться. Древо Креста, как мы уже видели в предшествующих строфах, отождествляемое здесь с райским деревом жизни, и к нему обращается призыв:

Преклони тугие ветви,

древо преблаженное!

Размягчи оцепененье,

весь твой ствол сковавшее,

и прими Царя вселенной

в жертву принесенного.

Только ты принять достойно

дивное Сокровище,

миру – тонущему судну —

предложить пристанище,

где ворота кровью Агнца

жертвенной помазаны.

При поклонении Кресту также поются так называемые Укоры (Improperia). Это написанная на латыни неизвестным автором (предположительно в X в. на территории нынешней Франции) серия реплик, произносимых как бы от лица Самого Бога, Который укоряет избранный Им народ за жестокую неблагодарность. В основе этого текста лежат несколько изречений из книг ветхозаветных пророков. Вот какими словами начинается это песнопение[12]:

«Народ Мой, что сделал Я тебе? Или чем огорчил тебя? Ответь Мне![13]

За то, что сорок лет Я вел тебя безопасно по пустыне, и питал тебя манной, и ввел тебя в землю, исполненную благ, ты повел на Крест Спасителя твоего…»

Перечисляются наиболее достопамятные благодеяния Бога по отношению к народу Израилеву, и каждому из них противопоставляется то или иное зло, причиненное Иисусу во время Его страданий:

«Что еще Я должен был сделать тебе и не сделал? Я насадил тебя, как наилучший избранный виноград[14], ты же Мне соделал много всего горького: когда Я жаждал, ты напоил Меня уксусом и копьем пронзил ребра Спасителя Твоего…»

В Новое время в разных европейских странах слагались стихотворные парафразы Укоров, которые, будучи положены на довольно простые мелодии, обрели большую популярность и поются не только в Страстную пятницу, но и на других богослужениях, посвященных страстям Христовых. К числу таких парафразов принадлежит и польская песня неизвестных авторов начала XIX в. Ludu, Mój ludu, которую поют и католики России:

Слышишь ли, Мой народ, что тебе Я сделал?

Горем, обидой ли Я тебя прогневал?

Я из Египта вел Свой народ со славой,

Ныне Мое лицо пот покрыл кровавый. […]

Скалы родник воды для тебя открыли,

Уксусом Мне уста на кресте смочили. […]

Был Я тебе броней в дни борьбы суровой,

Ты на главу Мою сплел венок терновый. […]

Ты, искупивший нас драгоценной кровью,

Всех привлеки к Себе светлою любовью.

Дай на земле Тебе послужить сердечно,

Дай в небесах Тебя славить бесконечно.[15]

Между прочим, похожие тексты обнаруживаются и в византийской гимнографии. Вот, к примеру, одна из стихир Вечерни Страстной пятницы

О, как преступное сборище

Царя всего творения осудило на смерть,

не устыдившись благодеяний,

напоминая о которых, Он им в предостережение

возглашал:

«Народ Мой, что сделал Я вам?

Не наполнил ли Я чудесами Иудею?

Не воскресил ли мертвых одним словом?

Не исцелил ли всякую немощь и болезнь?

Чем же вы воздаете Мне?

Для чего вы не помните Меня,

за исцеления нанеся Мне раны,

за жизнь умерщвляя,

вешая на Древе Благодетеля, как злодея,

Законодателя как преступника,

Царя всего, как осужденного?»

Долготерпеливый Господи, слава Тебе!

Предел кенозиса, умаления Спасителя – Его крестная смерть. Но в богослужении Страстной пятницы совершается также воспоминание Его снятия с Креста и погребения. Именно с памятью о положении тела Иисуса во гроб связано в византийской традиции почитание плащаницы – большого плата с изображением погребения Христа, напоминающего о той плащанице, в которой Он был погребен. В последние века в русском православии утвердился обычай торжественного выноса плащаницы на Вечерне Страстной пятницы на середину храма для благоговейного поклонения.

Описанные обряды Страстной пятницы в западном и восточном богослужении свидетельствуют о том, что службы этого дня становятся подлинными действами, в которые активно вовлечены все их участники. Впрочем, это свойственно всей Страстной неделе – и не только уставным службам, но и практикам народного благочестия, притом у различных народов они приобретают великое многообразие проявлений.

Завершая рассмотрение богослужений этого совершенно исключительного дня, я хотел бы вернуться к парадоксу Креста. События Страстной пятницы видятся верующими уже через событие Воскресения. К примеру, на той же Вечерне мы слышим такие слова:

Прославляю страдания Твои,

воспеваю и Твое погребение,

с воскресением взывая:

«Господи, слава Тебе!»[16]

В римском обряде одно из главных песнопений при поклонении Кресту в Страстную пятницу таково:

Кресту Твоему поклоняемся, Владыка,

и святое воскресение Твое поем и славим:

ибо Крестом пришла радость всему миру.

Но ведь именно этот же текст (почти дословно) в византийском богослужении фигурирует в известном пасхальном песнопении Воскресение Христово видевше: «Се бо прииде Крестом радость всему миру». Поэтому даже в пасхальное время в христианских храмах распятия по-прежнему находятся на самых видных местах. И, быть может, поэтому на кресте в наваррском замке Хавьер неизвестный испанский скульптор XV в. изобразил Распятого улыбающимся.

VII. «Царствует ад, но не вечно»

Святая суббота, казалось бы, должна была образовать зияние в богослужебном круге: ведь она не отмечена никакими евангельскими событиями, поскольку этот день был и субботой, и иудейской Пасхой одновременно – именно поэтому он знаменовался сугубым покоем, отсутствием каких бы то ни было дел (не случайно погребавшие Иисуса, не успев закончить в пятницу помазание Его тела, отложили завершение погребальных обрядов до утра по прошествии субботы). Тем не менее Святая суббота в большинстве христианских традиций имеет собственное богослужение, которое по своей насыщенности, по глубине наполняющего его смысла не имеет себе равных. Суббота, составлявшая средоточие ветхозаветного культа, – ибо это день покоя, в память о том, как Господь, сотворив вселенную, почил от дел, – становится Великой субботой, когда Воплотившийся Господь покоится во гробе.

Утреня Великой субботы византийской традиции в Русской Православной Церкви совершается обычно вечером в пятницу, но где-то и ночью или ранним утром, так что она становится подлинным бдением, а это столь важно для общего литургического духа Страстной седмицы и Пасхи. С одной стороны, эта служба по-прежнему сосредоточивает внимание на последних событиях Страстной пятницы – погребении Иисуса: увенчивает эту Утреню крестный ход с плащаницей вокруг храма; а перед самым ее завершением звучит фрагмент Евангелия от Матфея об установлении стражи у гроба. Но, с другой стороны, она является нарочитым предвкушением Христова Воскресения, каковым полнятся многие ее тексты. Особенно ярким моментом этой службы оказывается чтение видения пророка Иезекииля о сухих костях, вновь обретающих жизнь по слову Господа (Иез 37, 1–14).

Утреня Великой субботы в Православной Церкви соединяет в себе лучшие образцы литургического богословия, принадлежащие перу различных византийских поэтов. Звучат короткие стихи, которые следуют один за другим, перемежаясь стихами Псалма 118 (117). Некоторые из них описывают те или иные моменты положения Иисуса во гроб. Другие передают переживания верующего, который созерцает:

Иисус, сладкий мой и спасительный свет,

как Ты во мрачном гробе скрылся?

О, невыразимое и несказанное терпение!

[…]

О, необычайные чудеса! О, дела небывалые!

Дарующий мне дыхание бездыханным относится,

погребаемый руками Иосифа.

Или совсем короткие восклицания, как это:

О, безрассудство

и Христоубийство

убийц пророков!

Есть здесь и такие стихи, которые произносятся от лица Богоматери, оплакивающей Сына:

О, сладкая Весна Моя,

сладчайшее Мое Дитя,

куда зашла Твоя красота?

Но главное событие, воспоминаемое в Великую субботу – это сошествие Христа во ад. Пока тело Его бездыханно лежит во гробе, Его душа, соединенная с Его Божественным естеством, нисходит во ад, чтобы проповедать спасения томящимся там душам и вывести их оттуда в рай, вратам которого еще только надлежит открыться по воскресении Иисуса. Древние христианские авторы любили сравнивать Христа с рыболовной наживкой, на которую клюнул ад, заглотил ее, но подавился ею и вместе с ней отрыгнул и всех, кого поглотил прежде. В стихах, произносимых на Утрене, возникает подобный же образ – Христос становится «Камнем Жизни», который проглочен адом, пожирающим всё на своем пути:

Приняв во чрево Камень Жизни,

всепожирающий ад извергнул мертвых,

которых поглотил от века.

Следом звучит канон «Волною морскою», составленный из творений нескольких византийских авторов VIII–IX вв., в том числе упоминавшейся уже Кассии (ей, в частности, принадлежит и первый ирмос, давший этому канону название). Эта компиляция представляет собой бесспорные вершины христианской гимнографии и литургического богословия:

Волною морскою

покрывшего в древности

преследователя-тирана

сокрыли под землею

дети Им спасенных;

но мы, как юные девы,

Господу воспоем:

ибо славно Он прославился.

Происходит неимоверное: Того, Кто спас израильтян от рабства, покрыв войско фараона волнами, теперь скрывают под землей потомки спасенных; но мы, зная о другой, еще большей Пасхе, воспеваем Господу, подобно еврейским девушкам (ведь Кассия сочинила свой канон для женской монашеской обители), ликовавшим вместе с Мариам после перехода через море, радостную песнь Исхода.

И тотчас же тема Исхода развивается в тропаре, созданном Марком, епископом Отрантским (или Идрунтским), где песнь Исхода («исходное пение», как в церковнославянском переводе) может пониматься и как «отходное песнопение»:

Господи Боже мой!

Отходное песнопение

и надгробную песнь воспою Тебе,

погребением Своим входы жизни мне отворившему

и смертию смерть и ад умертвившему.

Богослужение Великой субботы содержит одновременно скорбь о смерти Иисуса и радость о Его воскресении. Церковь в этот день совершает в равной мере память обоих событий истории спасения, ибо смерть Христа только тогда и наполняется для нас смыслом, когда мы веруем в последовавшее за ней воскресение Господа.

В Своем воплощении Сын Божий принял всю полноту нашего человеческого естества, став во всем подобным нам, кроме греха. Именно человеческое – а не Божественное – естество претерпело спасительные страдания и смерть. Именно ему надлежало воскреснуть, прославиться и наполнить Божественной славой наше плотское естество, которым каждый из нас через прародителя всечеловека Адама соединен с Новым Адамом – Христом. В сошествии во ад начинается обновление падшего творения:

Дабы Своею славою

все наполнить,

Ты нисшел в глубочайшие места земли;

ибо не скрылось от Тебя

естество мое, то, что у Адама,

и, погребенный, Ты обновляешь

меня, истлевшего, Человеколюбец.

Грех прародителей разъединил человека с Богом. Страдания, смерть и воскресение Христа соединяют их вновь:

Ты распростер длани

и соединил прежде разделенное…

В Своей земной жизни Иисус принял на Себя все последствия первородного греха, за исключением греховности: это и страдания, и самое тяжкое последствие – смерть. Смерть до времени властна над человеком, но не властна над Богом, Который способен в конце концов преодолеть смерть и облечь творение в бессмертие. Об этом с дивным красноречием говорится в тропарях, сочиненных Космой Маюмским:

Смертоносно для людей, но не для Бога,

было падение Адама,

ибо, хотя и пострадало естество плоти Твоей,

созданной из праха,

но бесстрастным осталось Божество,

а тленное Ты в Себе претворил в нетленное

и явил источник нетленной жизни воскресением.

Царствует ад, но не вечно[17],

над родом человеческим;

ибо Ты, Могущественный, положенный во гробе,

живоначальной дланию расторг засовы смерти

и возвестил сидевшим там от века истинное избавление,

став, Спаситель, первенцем из мертвых.

Завершается канон Великой субботы удивительными строфами творения того же Космы Маюмского. Это воображаемый, мысленный диалог между умершим Христом и Богоматерью, плачущей над погребаемым Сыном:

– Не рыдай надо Мною, Матерь,

видя во гробе Сына,

Которого Ты во чреве без семени зачала,

ибо Я воскресну и буду прославлен,

и во славе вознесу как Бог

непрестанно с верою и любовию

Тебя величающих.

– При дивном Твоем рождестве

сверхъестественно избежав мучений,

Я была прославлена, Сын безначальный;

ныне же, видя Тебя, Боже Мой, бездыханным, мертвым,

Я мечом скорби терзаюсь страшно;

но воскресни, чтобы Мне возвеличиться.

– Земля покрывает Меня по Моей воле,

но трепещут привратники ада,

видя Меня, Матерь,

облеченного в окровавленную одежду мщения,

ибо, поразив врагов на Кресте как Бог,

Я опять воскресну и возвеличу Тебя.

Да радуется творение,

да веселятся все, на земле рожденные,

ибо у ада ненавистного отнята добыча;

пусть жены с ароматами Меня встречают;

Я избавляю Адама и Еву со всем их родом

и в третий день воскресну.

Богослужение Великой субботы само по себе переходит в пасхальное. Ведь именно с Вечерни этого дня в древности начиналось празднование Пасхи. Следует оговориться, что ввиду некоторых исторических смещений в богослужебном уставе, в которые мы не станем сейчас вдаваться, в этот период меняются обычные нормы отсчета литургических суток: так, Вечерня четверга должна относиться уже к Страстной пятнице; подобным же образом Вечерня пятницы должна была бы принадлежать Великой субботе, а Вечерня субботы – Светлому Христову Воскресению. И такое смещение границ уставных обозначений служит очередным подтверждением того, насколько условны любые попытки «расчленить» Пасху страстей и воскресения Господа – воспоминание единой Пасхальной тайны.

С течением веков Вечерня Великой субботы в византийской традиции переместилась на субботнее утро. В Католической Церкви латинского обряда, где произошли аналогичные исторические изменения, Месса Навечерия Пасхи только в середине XX в. вернулась на свое изначальное место и служится в субботу вечером или даже глубокой ночью.

Однако вернемся к византийской Вечерне Великой субботы, которая, будучи соединена с Божественной Литургией, сохранила все черты литургического перехода от Страстной седмицы к Пасхальному времени, вхождения в праздник Воскресения Христова: именно на этой Литургии звучит первое евангельское чтение о воскресении Христа, перед чем происходит торжественная смена черных облачений на белые при пении стихов из псалма[18]:

Воскресни, Боже, суди земли,

яко Ты наследиши во всех языцех.

Но эта служба оказывается также очередным связующим звеном между Пасхой ветхозаветной и новозаветной. Мы уже говорили, что именно при праздновании иудейской Пасхи, во время традиционной пасхальной вечери Иисус заключил Новый Союз (Новый Завет) со Своими учениками, а через них – со всеми, кто уверует в Него: «Сия чаша есть Новый Завет в Моей крови, которая за вас проливается» (Лк 22, 20).

Каждый отдельный христианин вступает в этот союз в момент Крещения, мистически сопутствуя Христу в Его смерти и совоскресая вместе с Ним. В ранней Церкви крещение новообращенных совершалось в Пасхальную ночь. В нынешнем православном богослужении в Вечерне и Божественной Литургии Великой субботы, которая первоначально открывала собой празднование Пасхи, можно разглядеть многие следы этого обычая. В частности, чтение пятнадцати ветхозаветных паремий было не просто напоминанием о прообразах воскресения Христа и таинства Крещения: столь необычно продолжительные чтения призваны были заполнить то время, когда епископ оставлял литургическое собрание, чтобы в баптистерии крестить оглашенных. После этого неофиты в белых одеждах входили в храм под песнопение, сохранившееся в службе Великой субботы по сей день: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся» (ср. слова апостола Павла: «Вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись» – Гал 3, 27).

Таким образом, ежегодное воспоминание спасительных тайн страстей, смерти и воскресения Спасителя становится для нас, Его учеников, обновлением Союза с Ним. Не случайно в последние десятилетия в Католической Церкви возрожден обычай крестить новообращенных именно в Пасхальную ночь, и во время того же богослужения все верные вновь произносят обеты, данные ими при крещении, публично исповедуя свою веру.

Итак, как можно видеть, Святая суббота оказывается днем, необыкновенно насыщенным литургически, а не просто кануном Светлого Христова Воскресенья, в который освящают пасхальные яства. Кстати, вовсе не одобряя тех, кто ставит бытовую подготовку к Пасхе выше подготовки литургической и ради этого пропускает уникальные богослужения Страстной недели, я хотел бы предостеречь и от другой крайности, когда традиции пасхальной трапезы рассматриваются как что-то недостойное сознательных верующих (с некоторыми соображениями на этот счет читатели могут ознакомиться в отдельном экскурсе в самом конце этой книги).

В исторически сложившейся богослужебной практике православных христиан Пасха наступает в полночь с субботы на воскресенье. Богослужение Святой ночи начинается, однако, не в полночь, а чуть раньше. В полночь начинается пасхальная Утреня, а примерно за полчаса до нее совершается пасхальная Полунощница. Эта служба по сути оказывается завершением Страстной седмицы. На ней еще раз звучит восхитительный канон Великой субботы «Волною морскою». И, несмотря на нетерпеливую суету, обычно царящую в храме в эти минуты, верующие имеют счастливую возможность еще раз вслушаться в дивные слова этого канона и в преддверии вести о воскресении услышать предвестие о нем от лица умершего Спасителя, лежащего во гробе[19]:

Да радуется тварь,

да веселятся вси земнороднии,

враг бо пленися ад:

с миры жены да сретают,

Адама со Евою избавляю всеродна,

и в третий день воскресну.

VIII. Светлое Христово Воскресение

Как уже говорилось в предыдущей главе, в древности и на Востоке, и на Западе наступление праздника Пасхи происходило в ночь на воскресенье или даже вечером Святой субботы. Это четко запечатлелось в богослужебных последованиях Навечерия Пасхи и в византийской, и в римской литургической традиции. В византийском богослужении Вечерни, соединенной с Божественной Литургией (и первоначально – с таинством Крещения), происходит переоблачение из темных риз в белые и звучит евангельское чтение о воскресении Христа: это уже наступление Пасхи. Но в ходе истории эта служба постепенно переместилась с вечера на утро субботы и перестала восприниматься верующими как пасхальная, а Пасха начинается в полночь. На Западе произошло по сути то же самое. Вечернее богослужение Святой субботы – первое пасхальное богослужение – с течением веков медленно «сползало» на всё более и более ранние часы и в конечном счете стало совершаться в субботнее утро, перестав быть пасхальным. Служба, во время которой впервые звучит «Аллилуйя», не звучавшее на протяжении всего Великого поста, и во время которой впервые читается Евангелие о Христовом воскресении, в сознании верующих на Западе стала не первым богослужением Пасхи, а последним Великого поста. Но помимо него – как и на Востоке – было утреннее богослужение воскресенья, и оно не сместилось на полночь, а осталось на своем месте. Ночь Пасхи оказалась в Средние века вообще забыта западными христианами. Пасха стала для них утренним праздником. Она начинала праздноваться ранним воскресным утром.

Только в Новейшее время Пасхальная ночь была возвращена в богослужение Католической Церкви латинского обряда. В 1930-х годах некоторые французские литургисты обратили внимание на разительное несоответствие, о котором шла речь выше: служба Навечерия Пасхи, когда-то самая главная в году, служится почему-то в субботу ранним утром, посещается только самыми благочестивыми прихожанками, да и клирики не воспринимают ее как сколь-нибудь значимую. В порядке эксперимента (с одобрения местного священноначалия) в Лионе решили попробовать совершать ее для узкого круга студентов-богословов в изначально предназначенное ей время – в ночь с субботы на воскресенье. В таком варианте те весьма необычные обряды, которые составляли эту службу, вновь обрели свой исконный смысл. С годами эксперимент стал приобретать более широкую популярность, и в 1951 г. Папа Римский Пий XII разрешил распространить его во всей Церкви латинского обряда, а с 1956 г. ввел пересмотренный чина Навечерия Пасхи в качестве нормы. Чуть позже, при пересмотре в 1969 г. церковного календаря по рекомендации II Ватиканского собора, в соответствии с древней традицией, которая была засвидетельствована еще Августином, назвавшим бдение в ночь на Пасху «матерью всех бдений»[20], Пасхальная ночь была признана вершиной литургического года.

В предыдущих главах я говорил о том, что в римской традиции во время Страстной недели верующие посредством богослужения могли живее ощутить посредством богослужения, что на какое-то время князь тьмы как будто торжествует зримую победу. В Великий четверг алтарные покровы были сняты с алтаря, и на нем перестала совершаться Евхаристия. Смолкли колокола и музыкальные инструменты. Не осталось освященной воды в кропильницах. И сам храм оказывался погружен в полутьму. Неисповедимое Божественное истощание словно сопровождалось опустошением святынь и истощанием природных стихий. Но Пасха – это новое творение во Христе. Сотворение мира Богом, как оно описывается в Книге Бытия, начинается с того, что Бог создает свет. Не случайно уже с древности характерной особенностью Пасхальной ночи был нарочитый избыток света. По свидетельству Евсевия Кесарийского (ок. 260–340) император Константин Великий, его современник, «проводимую в бодрствовании священную ночь превращал в дневной свет, ибо назначенные к тому люди по всему городу зажигали высокие восковые столбы, как бы огненные лампады, озарявшие всякое место, так что эта таинственная ночь становилась светлее самого светлого дня»[21]. В свою очередь, св. Григорий Нисский (ок. 335–394) рассказывает о том, как в Пасхальную ночь «свет, лившийся от свечей, носился подобно облаку во мраке ночном» и «блеск от лампад соединялся с ранними лучами солнца так, что производил впечатление одного непрерывного дня, не разделенного промежутком ночи»[22].

Первая часть богослужения Навечерия Пасхи в римском обряде называется Литургией света. В начале службы весь храм погружен во тьму. Но вот перед входом храма зажигается и освящается новый огонь, от которого возжигается и большая пасхальная свеча (ее высота иногда превосходит человеческий рост). В момент ее благословения священник делает на ней из больших красных крупиц ладана изображение креста, а также закрепляет на ней цифры, знаменующие текущий год, и греческие буквы Альфа и Омега, символизирующие Христа – «Первого и Последнего». От пасхальной свечи огонь передается на свечи верующих, и их мерцание озаряет тьму. Со словами «Свет Христа» пасхальная свеча вносится в храм, и звучит величественный напев Провозглашения Пасхи (известного также по первому слову своего латинского текста как Exsultet):

Да ликуют сонмы ангелов в небе,

да ликуют силы небесные,

и да возвестит труба спасения

победу столь славного Царя!

Да радуется земля, озаряемая столь дивным светом,

и, наполняемый сиянием вечного Царя,

весь мир да познает свое избавление от мрака!

Да веселится и Матерь Церковь, украшенная

блистанием света!..[23]

Этот удивительный памятник латинской поэзии, написанный неизвестным автором на заре Средневековья, вновь напоминает нам о ветхозаветной Пасхе, которая только в новозаветной и обретает свой подлинный смысл. Пасхальная свеча уподобляется огненному столпу из Книги Исхода – путеводному присутствию Бога в среде Его народа:

Ибо ныне – пасхальные торжества,

когда совершается заклание истинного Агнца,

и Его кровь освящает двери верных.

Это ночь,

в которую некогда отцов наших, сынов Израиля,

Ты вывел из Египта

и перевел через Красное море сухими стопами.

Это ночь,

когда тьму греховную рассеял столп света.

Это ночь,

когда, разрушив узы смерти,

Христос от ада взошел победителем[24].

Но избавление, дарованное Христом, безусловно превосходит все свои древние прообразы:

Ибо тщетным было бы наше рождение,

если бы Он не искупил нас!

О, сколь чудесно Твоей милости о нас благоволение!

О, сколь неизреченно богатство любви:

ради искупления раба Ты предал Сына!

С благоговейным трепетом средневековый гимнограф изумляется парадоксальностью Пасхальной тайны:

О воистину необходимый грех Адама,

который изглажен смертью Христа!

О счастливая вина,

заслужившая столь славного Искупителя!

И снова поэт прославляет саму эту ночь как единственную во всем тварном мире свидетельницу воскресения Христова:

О воистину блаженная ночь —

та единственная, что удостоилась знать время и час,

когда Христос воскрес от ада!

Это ночь, о которой написано:

и ночь будет светла как день;

и ночь – свет мой в ликование мне[25].

… Пусть эта свеча, освященная во славу имени

Твоего,

продолжает гореть, не угасая,

чтобы рассеять мрак этой ночи.

И пусть она, принятая, как приятное благоухание,

соединится с небесными светилами.

Пусть ее пламя сияет до той поры,

когда его встретит Утренний Свет,

Солнце незакатное – Христос, Сын Твой,

Который, взойдя от ада, озарил Своим мирным

светом

человеческий род

и живет и царствует во веки веков.

Такова Литургия света, за которой следует Литургия слова. Один за другим читаются фрагменты из Ветхого Завета. Поскольку воскресением Иисуса Христа из мертвых было начато обновление всего творения, первым читается самое начало Ветхого Завета – повествование Книги Бытия о создании Богом мира, еще не поврежденного грехопадением: именно продолжением этого первого творения станет новое творение, возрождение падшего мира во Христе. Затем идет череда других ветхозаветных текстов, являющих духовному взору верующих серию прообразов искупительной жертвы Иисуса и пророчеств о новой жизни в Нем. Особое место среди этих библейских фрагментов принадлежит рассказу об исходе народа Израилева из Египта (Исх 14). Когда завершается цепочка ветхозаветных чтений, при пении Великого славословия вновь начинают звучать смолкнувшие в Великий четверг колокола и музыкальные инструменты. А после чтения слов апостола о том, что в крещении мы умерли со Христом и воскресли с Ним, поется ликующая песнь хвалы «Аллилуйя» (Рим 6, 3–11). Напомню, что в римской традиции с начала Великого поста это возглашение полностью исчезает из богослужения, а начиная с Навечерия Пасхи и на протяжении всего Пасхального времени оно используется в литургии значительно более интенсивно, нежели в остальное время года, и потому оно является для западных христиан своего рода словесным маркером праздника Пасхи (у восточных христиан эту же роль играет возглашение «Христос воскресе»). В завершение череды фрагментов из Писания читается евангельский рассказ о том, как пришедшие ко гробу женщины обнаружили, что он пуст.

Затем следует Литургия Крещения. В последнее время Католическая Церковь настоятельно рекомендует крестить взрослых катехуменов именно в Пасхальную ночь, как это было в ранней Церкви. Но вне зависимости от того, есть ли новокрещаемые, совершается освящение воды (еще одной стихии, наряду с огнем и светом). И если даже в данной общине крестить некого, все присутствующие вспоминают о своем крещении и торжественно обновляют свои крещальные обеты, после чего священник окропляет их освященной водой.

Завершается богослужение Пасхальной ночи Литургией Евхаристии, ибо ничто не может быть лучшим прославлением Пасхальной тайны и воспоминанием искупительного подвига Иисуса Христа, нежели заповеданное Им Самим Таинство.

А в сам день праздника она совершаться снова, и на Мессе опять звучит Евангелие о Воскресении, предваряемое написанной в XI в. Випоном Бургундским пасхальной секвенцией Victimae paschali laudes с ее удивительно светлым напевом, где опять же Пасхальная тайна преподается нам во всей ее парадоксальности:

Да приносят христиане

хвалы Пасхальной жертве.

Агнец стадо избавил

Сам Христос непорочный

с Отцом примирил наш род греховный.

Смерть и жизнь в поединке

несравненном сразились;

Царь жизни распятый

жив и правит.

Скажи нам, Мария:

что ты в саду узрела?

Христа живого гробницу

и славу Воскресшего из мертвых,

и ангелов Божиих,

и саван погребальный.

Воскрес Христос, моя надежда!

Своих встречает Он в Галилее.

Верно знаем, что воскрес Он,

Христос-Победитель.

Ты, Царь и Боже наш,

нас помилуй[26].

Участники богослужения, преодолевая время и пространство, становятся в известной мере участниками и тех событий Священной истории, которые они вспоминают. Это характерная особенность христианской литургической ментальности в целом, но в службах Страстной недели и Пасхи это проявляется с особой силой – как здесь, когда мы как бы вступаем в диалог с Марией Магдалиной. Подобных текстов немало и в богослужениях византийской традиции. Вот лишь один из примеров:

Идите после видения, жены-благовестницы,

и Сиону возгласите:

«Прими от нас радость благовестия

о воскресении Христовом!»

Веселись, ликуй и радуйся, Иерусалим,

Царя-Христа узрев, как жениха,

из гроба выходящим.

Это одна из стихир Пасхи, впервые поющихся на пасхальной Утрене – службе, которой в современных Церквах византийской традиции открывается празднование Светлого Христова Воскресения.

В полночь звонят колокола, отверзаются царские врата, и духовенство вместе с народом совершает с зажженными свечами крестный ход вокруг храма. По возвращении в храм начинается собственно Утреня, включающая в себя пение знаменитого Пасхального канона, авторство которого (как и ряда других литургических текстов Пасхи) традиционно приписывается св. Иоанну Дамаскину и который, в свою очередь, основывается на Проповеди на Пасху св. Григория Назианзина (ок. 325–389).

Как всякий византийский гимнографический канон, Пасхальный канон начинается с аллюзий на событие Исхода из Египта и победную песнь, воспетую евреями после успешного перехода через море:

Воскресения день! Просияем, люди!

Пасха! Господня Пасха!

Ибо от смерти к жизни и с земли к небесам

Христос Бог нас перевел,

песнь победную поющих.

Очистим чувства и увидим

неприступным светом воскресения

сияющего Христа,

и говорящего: «Радуйтесь!»

ясно услышим,

воспевая песнь победную.

Небеса достойно да веселятся,

земля же да радуется,

да празднует и весь мир,

как видимый, так и невидимый:

ибо Христос восстал, веселье вечное.

Как можно заметить, теме света принадлежит здесь, как и в западной традиции, весьма важное значение:

Ныне всё исполнилось света,

и небо, и земля, и преисподняя:

пусть же празднует всё творение восстание Христа,

на котором утверждается.

[…]

Поистине священна

и достойна всякого торжества эта ночь,

спасительная и светозарная,

светоносного дня воскресения предвестница,

в которую вечный Свет

из гроба во плоти для всех воссиял.

[…]

Подними очи твои, Сион,

и вокруг посмотри:

ибо вот, сошлись к тебе,

как божественно сияющие светила,

от запада, и севера,

и моря, и востока дети твои,

благословляющие в тебе Христа вовеки.

Пасхальную Утреню, как и другие богослужения Пасхи, отличает от большинства других богослужений византийской традиции то, что в ней пение преобладает над чтением. И это пение само по себе очень динамично. Кроме того, на каждой из восьми песен этого Пасхального канона священник совершает обход храма с каждением. В России в некоторых храмах существует обычай надевать при каждом из таких обходов облачения другого цвета. Так или иначе, начатая в белых облачениях пасхальная Утреня завершается в красных (за исключением некоторых мест, где следуют уставу Успенского собора Московского Кремля, используя красные облачения с самого ее начала). Красный цвет облачений будет сохраняться вплоть до отдания Пасхи, то есть 39-го ее дня – кануна праздника Вознесения Господня.

Важнейшей особенностью Утрени, как и других пасхальных служб, которая обусловливает ее своеобразный ритм, является постоянное повторение тропаря Пасхи[27]:

Христос воскресе из мертвых,

смертию смерть поправ

и сущим во гробех живот даровав.

За Утреней следуют пасхальные Часы, а завершается богослужение Пасхальной ночи в византийской традиции, как и в римской, таинством Евхаристии – совершением Божественной Литургии. В крупных приходах эти службы повторяются еще и в утреннее время для тех, у кого нет возможности пойти в храм ночью.

Царские врата уже не закрываются, как на обычных богослужениях, но остаются открытыми, символизируя отверстый гроб. Они не будут закрываться на протяжении первых семи дней Пасхи, именуемых Светлой седмицей, – наиболее торжественного ее празднования, когда богослужения каждого дня в основном сходны со службами Светлого Христова Воскресения.

Всё в богослужениях Пасхи – и убранство храма, и свет, и цвет, и движение, и музыка, и, конечно, слово – вселяет ни с чем не сравнимое ощущение радости о Воскресении Христа, ставшем залогом нашего общего воскресения в конце времен, когда, по слову апостола, «последний враг истребится – смерть» (1 Кор 15, 26). И поэтическая речь гимнографических текстов помогает ближе подойти к тайне Пасхе, которую невозможно постичь усилиями разума. Зачастую литургическая поэзия прибегает к парадоксам, как в одном из тропарей пасхальных Часов, традиционно приписываемом также св. Иоанну Дамаскину:

Во гробе плотью, а во аде с душою как Бог,

в раю же с разбойником

и на престоле был Ты, Христе, со Отцом и Духом,

всё наполняя, беспредельный.

Страдания и смерть Христа немыслимы без Его воскресения. Воскресение Христово неотделимо от Креста, от Его страданий, смерти, погребения и сошествия во ад. Об этом постоянно напоминают пасхальные службы, чему мы уже видели свидетельства в богослужении римской традиции. Напомню разительный парадокс, появляющийся в тексте пасхальной секвенции:

Смерть и жизнь в поединке

несравненном сразились;

Царь жизни распятый

жив и правит.

Да, в Пасху мы продолжаем поклоняться Кресту, ибо он стал источником радости всему миру, как поется о том в одном из важнейших пасхальных песнопений византийской традиции:

Воскресение Христа увидев,

поклонимся Святому Господу Иисусу,

единому безгрешному.

Кресту Твоему поклоняемся, Христе,

и Святое воскресение Твое поем и славим,

ибо Ты – Бог наш,

кроме Тебя иного не знаем,

имя Твое призываем.

Придите, все верные,

поклонимся святому Христову воскресению,

ибо вот, пришла через Крест

радость всему миру.

Всегда благословляя Господа,

воспеваем воскресение Его,

ибо Он, распятие претерпев,

смертию смерть сокрушил.

Экскурс. «Все насладитесь пира веры»[28]

Когда храмов в России было совсем мало, думаю, что самым «трудоемким» днем для православных священников была Святая суббота. В течение всего дня, в промежутке между субботней Божественной Литургией и ночным пасхальным богослужением, к храмам шел нескончаемый поток народа для освящения пасхальной пищи: куличей, творожных пасох и крашеных яиц. В последние годы этот поток не уменьшился, а попросту рассредоточился по множеству открывшихся вновь церквей.

Ни тогда, ни сейчас данные о количестве людей, приходящих святить куличи, не следовало бы использовать как показатель числа практикующих верующих. Для значительной части идущих в Святую субботу с сумками и узелками к храму связь с Церковью этим и ограничивается: они уже не пойдут ночью к пасхальной заутрене; тем более, не посещают они богослужения в другие дни, а о церковном вероучении имеют весьма смутное представление.

«Чистой воды язычество!» – скажет кто-нибудь из тех, кому с Божией помощью посчастливилось обрести сознательную, осмысленную христианскую веру. И будет по-своему прав: тем более, не секрет, что сами кулинарные изделия, составляющие основу пасхальной трапезы, заимствованы из дохристианских весенних празднеств. «А Церковь не должна потакать невежеству», – угрюмо добавит другой религиозный интеллектуал. И оба решат, что они выше всего этого «бытового традиционализма».

Не буду останавливаться на этой полемике. Сегодня мне хотелось бы предложить читателю некоторые размышления о значении трапезы для христиан, притом трапезы именно вокруг Пасхи и в контексте Пасхи.

Две пасхальные трапезы

Празднику Пасхи в Православной Церкви, как и в большинстве других христианских традиций, сопутствуют две трапезы. Об одной – разговении после поста – уже было сказано. Но не она главная. Куда важнее другая, Евхаристическая трапеза. И хотя Евхаристия совершается в течение всего года, в преддверии Пасхи и в сам праздник она имеет особое значение, ибо Господь установил это Таинство в ночь накануне Своих спасительных страданий и крестной смерти, за которой последовало Его славное воскресение. Не случайно даже после ослабления евхаристического энтузиазма христиан и утверждения практики редкого причащения (в наши дни, слава Богу, успешно преодолеваемой почти во всем христианском мире) сохранялся обычай причащаться хотя бы раз в год на Пасху или незадолго до нее. И не случайно, что в России именно Великий четверг – как день установления Христом Евхаристии – для многих стал таким единственным днем приобщения Святых Таин. (Тем более странными – с учетом длительности и напряженности богослужений этого дня, столь важных для духовного приобщения тайнам нашего искупления, – представляются разговоры о том, что якобы по традиции пасхальную пищу следует готовить именно в Великий четверг.)

Однако у современных христиан Евхаристия в наименьшей мере ассоциируется с приемом пищи. Несмотря на то что такие ее названия, как «Трапеза Господня», «Вечеря Господня», говорят сами за себя, к настоящему времени их первичное смысловое наполнение отчасти забыто. В новое время переводу этих понятий в умах сознательных верующих на более метафорический уровень, возможно, способствовало сопротивление позитивистской критике христианства: что же это за варварство, унаследованное из самых примитивных верований, – есть своего Бога, да еще и пить Его кровь?

Тем не менее такой видный православный богослов, как протопресвитер Александр Шмеман (1921–1983), начинает одну из своих книг, посвященную таинствам[29], словами материалиста Людвига Фейербаха: «Человек есть то, что он ест». А внимательный взгляд на отношение людей разных стран и эпох к пище и ее приему позволяет увидеть, что не всё материальное низменно.

Прием пищи в мистическом измерении

Хорошо известно, что в ранней Церкви Евхаристическое богослужение непосредственно соединялось с братскими трапезами – вечерями любви (агапами). Со временем агапы отодвинулись на время непосредственно после Божественной Литургии. В Средние века они вовсе исчезли из обихода христиан; сохранились лишь некоторые их рудименты, не осмысляемые адекватно (просфоры, антидор, теплота, пасхальный артос и т. п.). Однако первоначально собственно трапеза как прием пищи была неотделима от Евхаристической трапезы. Самое раннее свидетельство об этом мы обнаруживаем у святого апостола Павла (1 Кор 11, 17–34), когда в контексте своих замечаний по поводу недостойного поведения христиан на таких вечерях он повествует об установлении Христом Евхаристии.

Рассуждая об этом Таинстве, современный католический духовный мыслитель священник-иезуит Уильям Джонстон (1925–2010) в своей книге «Христианская мистика сегодня» пишет:

Мистицизм приема пищи вообще не чужд Востоку. Вспомните эстетическое и духовное измерение китайской кухни. Вспомните о японской чайной церемонии. Европейцы XVII в. были поражены и удивлены тем, что японцы могли развить искусство и духовное значение чаепития.

В еврейской традиции мы тоже обнаруживаем мистическое понимание трапезы. Я сам испытал это, когда был приглашен разделить пасхальную трапезу с несколькими моими друзьями в Иерусалиме. Отец благословил детей; он прочел из Книги Исхода и толковал им ее, тем временем как они весело задавали вопросы. Мы выпили четыре бокала вина и вкусили семейную трапезу. Именно тогда я по-настоящему понял, что трапеза может быть религиозным опытом. Я смог погрузиться в ту пасхальную вечерю, на которой Иисус установил Таинство Евхаристии.

Кроме того, в Кумране я посетил развалины ессейской трапезной с кафедрой, откуда монах читал Писание собравшейся общине. Тогда я вспомнил, что и в христианской монашеской традиции трапезная – также священное место, место тишины, где, пока монахи едят, читается Писание…

Еда, обычная еда, священна по двум причинам. Во-первых, это празднование смерти и жизни. Плоды земли умирают, чтобы стать жизнью в нас – как часть нас. Во‑вторых, еда священна как знак и залог дружбы и любви между теми, кто ест вместе. Неудивительно поэтому, что значительная часть общественного служения Иисуса совершается Им во время еды…[30]

Действительно, читая Евангелие, мы постоянно видим Христа именно во время вкушения пищи – от Каны Галилейской до встреч после воскресения, когда Иисус ест с учениками хлеб, и печеную рыбу, и сотовый мед… Великое Таинство нашего спасения установлено Им не только тоже во время ужина, но и в виде приема пищи и питья. Более того, этот ужин к тому времени уже более тысячи лет ежегодно совершался каждой еврейской семьей или общиной как воспоминание и празднование спасения, которое Бог даровал и продолжает даровать.

Для нас, христиан, совместная трапеза не утрачивает своего мистического смысла. Поэтому заслуживает всякой похвалы то, что в различных частях христианского мира мало-помалу начинает возрождаться практика агап. (Многие верующие справедливо отмечают то, что как-то неестественно сразу же после Божественной Литургии всем расходиться восвояси.)

Пасхальное разговение по сути дела может рассматриваться как одно из проявлений агап. И если нет возможности разговеться всей общиной, то пусть эти агапы пройдут хотя бы в семьях. Благословение же пасхальной пищи в храме становится одним из знаков того освящения всей нашей жизни, которое призвана осуществлять Церковь.

В одной из средневековых латинских молитв освящения пасхальных яств говорится: «И да будут брашном спасительным для верных Твоих, которые, принося Тебе благодарение, будут вкушать их по дару воскресения Господа нашего Иисуса Христа…» Конечно, хорошо, если кулич будет «свячёным». Но церковный обряд освящения окажется лишен всякого смысла, если праздничная трапеза не будет посвящена Христу. Последнее не означает, что, сидя за столом, мы должны обсуждать богословские вопросы или то, как сегодня прошло богослужение. Важно другое: радость о Христе, Который умер за нас и воскрес.

Брачный пир

О Евхаристии Священное Предание говорит не только как о трапезе, но и как о пире; к тому же – о брачном пире; или, чтобы быть точнее, – о начале того брачного пира Агнца в Царствии Божием, участвовать в котором мы призваны.

В 5-й главе Послания святого апостола Павла к Ефесянам союз мужа и жены в браке рассматривается по аналогии с союзом Христа и Церкви, в котором Христос – Жених, а Церковь – Невеста. Жених и Невеста (а не муж и жена), потому что окончательное осуществление этого брачного союза произойдет лишь в Царстве Небесном. «Сия тайна велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви», – говорит апостол (Еф 5, 32).

Союз (Завет) между Христом и Его Народом, Церковью, – Новый Завет – установлен на Тайной вечере. «Сия есть Кровь Моя Нового Завета», – говорит Иисус над чашей. Не случайно в Мессе латинского обряда тайноустановительные слова сопровождаются возгласом священника «Тайна веры» (либо «Велика тайна нашей веры»), напоминающим нам о словах Послания к Ефесянам.

В дни, непосредственно предшествовавшие Страстям, Христос постоянно говорил о Царстве Божием притчами о брачном пире и о Женихе. Эти притчи звучат в православном богослужении первых дней Страстной седмицы, предваряя Великий четверг.

Брачный символизм притч и других речений Христа продолжает образность Ветхого Завета, где союз между Богом и Его народом тоже рассматривался в категориях супружества или отношений между возлюбленным и возлюбленной.

Конечно, тайну Евхаристии невозможно понять умом. Тем не менее столь объемные и многогранные образы для того и существуют, чтобы помочь нам глубже ее осмыслить или просто ощутить. В свете всего сказанного о Евхаристии интересны размышления замечательного французского католического богослова, также иезуита, Франсуа Варийона (1905–1978):

Евхаристия – Таинство Христа, дающего Себя в пищу людям, чтобы преобразить их в Себя и таким образом создать Свое Мистическое Тело, которое есть Церковь («мистическое» не противопоставляется «реальному»). Для того, чтобы это понять, надо помнить, что основной замысел Божий состоит в том, чтобы соединить всех людей в любви и сделать их общниками Своей жизни. […] Бог приобщился нашему человечеству, для того чтобы мы приобщились Его Божеству. Иными словами, наше человеческое естество предполагает наше обожение, творение существует ради союза.

Союз занимает поистине исключительно важное место в Библии – со всеми своими различными этапами от Ноя до Иисуса Христа, Который освящает «чашу Нового и Вечного Завета». Это не юридический союз, но союз любви. Вот почему на всем протяжении Библии фигурирует символизм брака. А Предание всегда тесно связывало таинство брака с таинством Евхаристии.

Бог создал человечество, чтобы сочетаться с ним браком; и сочетается с ним, воплощаясь. Сочетаться браком в самом прямом смысле, то есть ни больше ни меньше как стать с ним одною плотью. […] Известно, что глубокое любовное стремление в браке не останавливается на физическом соединении двух тел, которые остаются внешними, чужими по отношению друг к другу. Любовное стремление – это сплав без смешения, сплав, в котором каждый желает существовать только для того, чтобы быть поглощенным другим, стать в некотором смысле его пищей, плотью от плоти его[31].

Кого-то из читателей может удивить, что монах не стесняется обращаться к языку плотских отношений. Но не будем забывать, что и Божественное Откровение не стыдится подобной образности.

Варийон продолжает:

Символизм поцелуя очень красноречив. Это жест начала вкушения… Хочется вкушать другого и дать ему вкушать себя, чтобы быть плотью от плоти его. Я тебя люблю, и само собой напрашивается: я хочу дать тебе вкусить и поглотить себя, именно ты – мой смысл жизни. Мужчина и женщина не в состоянии осуществить своего любовного стремления, поскольку их тела, являющиеся орудиями их союза, являются, в то же время, препятствием к всецелому единению. Их любовное стремление не может осуществиться, ибо это предполагало бы смерть и в природном, и в историческом измерении. Нужно умереть в этом естестве, которое заставляет нас оставаться чужими друг другу, так что даже моменты наиболее интимного единения не приводят к подлинному всецелому сплаву и длятся только мгновение. Стать действительно плотью от плоти другого, любимого, предполагает смерть[32].

Франсуа Варийон умеет находить удивительно яркие иллюстрации в светской художественной культуре:

Тристан и Изольда в опере Вагнера поют, что они могут познать полноту любви только в смерти. […] Это очень красиво, но в конце концов оборачивается абсурдом, потому что смерть не может быть исполнением любви. Скорее даже, она обнаруживает в любви страшное препятствие. Вот почему здесь глубокое любовное стремление никогда не может осуществиться в полноте. Войти в любовь – значит войти в радость, но также и войти в страдания. Это – неизбежное страдание незавершимости любви. Высочайшее любовное стремление не может быть удовлетворено в плоскости человеческого бытия; там ему противостоит природа человека.

Христос – потому что Он Бог и без греха – способен отказаться непосредственно от Своего природного и исторического бытия. Он способен умереть в мире телесных границ, не переставая быть для человечества Женихом, отдающим Себя. Вот почему по ту сторону смерти (но только по ту сторону смерти) Христос исполняет высочайшее стремление любви. Христос, Который умирает и воскресает, становится Сам пищей, чтобы истинным образом стать плотью от плоти человечества – куда более радикально, чем близость, способная соединить два тела лишь на мгновение. Бог в Евхаристии истинным образом сочетается браком с человеком. В основе Евхаристической Тайны – идея вкушения…

Евхаристия – это ведь не только трапеза, которая собирает и соединяет. Конечно, этот аспект важен, но не существенен. Единение – прежде чем стать единением между людьми посредством вкушаемой пищи – является единением каждого с Христом, Который дает Себя в пищу. И только как следствие Христос объединяет тех, кто Ему приобщается. […] Боговоплощение не ограничивается Христом, но распространяется на всё человечество. […] Вся суть в том, что Бог соединяется или сочетается браком со всем человечеством через Христа. В Евхаристии это дело Христа становится всеобщим[33].

«Блаженны званные на вечерю Агнца»

В конце своего эссе о Евхаристии, фрагменты которого цитировались выше, Франсуа Варийон приводит очередную яркую параллель из области искусства:

Евхаристия, – говорит он, – это Христос, принесенный в жертву, Который как человек всецело устремлен к Богу и как Бог всецело устремлен к человеку. Дерзну сказать, Христос является сопряжением, кристаллизацией этих двух порывов. «Поцелуй» Родена представляет собой одну глыбу мрамора: женщина – это только движение к мужчине, а мужчина – только движение к женщине. Это не более, чем образ, но он может помочь нам понять реальность любви между Богом и человеком. Освященный Евхаристический Хлеб – одновременно и дар человека Богу (т. е. Жертва), и дар Бога человеку (т. е. Таинство). Пределом всего этого оказывается то, что я с уверенность называю нашим обожением, – то есть предмет нашей надежды: наша полная и всецелая свобода в радости. «Хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною» (Ин 17, 24). «Увидим Его, как Он есть» (1 Ин 3, 2)[34].

Евхаристия – всегда эсхатологический прорыв. Оставаясь в том или ином конкретном историческом времени, каждая Евхаристическая Жертва не только устремлена в Царство Божие, но и уже незримо являет Царство Христово среди нас. Пасхальное богослужение, празднующее начало вступления в тайну Восьмого дня, настойчиво подчеркивает это обстоятельство.

Христианами первых веков Евхаристия осознавалась не иначе как начало пира будущего Царства. Слова боговидца «Блаженны званные на брачную вечерю Агнца» (Откр 19, 9) не ограничивались для них эсхатологической перспективой, а посему немыслим был и добровольный отказ от участия в Божественной Литургии, которая как Трапеза Господня предполагала именно участие посредством причащения, а не просто присутствие.

Тем не менее текст пасхальной Утрени указывает на исключительную евхаристическую значимость богослужения Пасхи. Притом не только дня Светлого Христова Воскресения, но и всех дней Пасхальной недели (известно, между прочим, одно древнее каноническое правило, предписывающее всем верным причащение во все ее дни).

Канон православной пасхальной Утрени пестрит образами трапезы, призывающими верующих к участию в пире Царства – и евхаристическом, и эсхатологическом[35]: «Приидите, пиво (= питие) пием новое, не от камене неплодна чудодеемое, но нетления источник…»; «Приидите, новаго винограда рождения, Божественнаго веселия в нарочитом дни воскресения Царствия Христова приобщимся…» (т. е. вкусим в этот особенный день воскресения плод нового виноградника, принадлежащего Божественной радости Царствия Христова).

С наибольшей же настойчивостью призывает к участию в брачном пире читаемое в конце пасхальной Утрени Огласительное слово, традиционно приписываемое св. Иоанну Златоусту (ок. 347–407): «Кто благочестив и боголюбив – да насладится этого доброго и светлого торжества! […] Трапеза исполнена – насладитесь все! Телец упитанный: пусть никто не уйдет голодным. Все насладитесь пира веры, все воспримите богатство благости…»[36] («Телец упитанный» – это тот самый, которого велит приготовить для пира отец, радующийся о возвращении блудного сына: ср. Лк 15, 23).

Христос, «Агнец закланный», «Приносящий и Приносимый, Приемлющий и Раздаваемый», превосходя всякое разумение, зовет нас уже здесь и сейчас приобщиться пиру Царства.

О пасха велия и священнейшая, Христе!

О мудросте, и Слове Божий, и сило!

Подавай нам истее Тебе причащатися

в невечернем дни Царствия Твоего![37]

Примечания

1

В основу книги положена серия моих статей, впервые опубликованная в 2011 г. в интернет-журнале «Татьянин день», а также несколько других моих газетных и сетевых публикаций.

2

Эллис – псевдоним Льва Львовича Кобылинского (1879–1947). Этот перевод был впервые опубликован в его поэтическом сборнике «Stigmata» в 1911 г.

3

Храм Воскресения Христова на месте Гроба Господня.

4

«Паломничество Эгерии» здесь и далее цитируется по русскому переводу И.В. Помяловского (Паломничество по Святым местам конца IV века // Православный палестинский сборник. Вып. 20. СПб., 1889).

5

Храм Вознесения на Елеонской горе (буквально в переводе с греческого «Имвомон» означает «на холме»).

6

Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, православные богослужебные тексты приводятся на русском языке в переводах иеромонаха Амвросия (Тимрота). Они опубликованы в Интернете на сайте «Азбука веры» в разделе «Богослужение». Это дословные переводы, но в них сохраняется деление греческого оригинала на стихотворные строки, что позволяет читателю лучше почувствовать поэтический характер византийской гимнографии.

7

Перевод собственный (введен в официальные русские издания ряда богослужебных книг Католической Церкви, в том числе «Римского миссала»).

8

Из предисловия к книге «Пасхальная тайна» (Louis Bouyer, Le mystère pascal. Paris: Cerf, 1947). Перевод собственный.

9

Перевод собственный (введен в официальные русские издания ряда богослужебных книг Католической Церкви, в том числе «Римского миссала»)

10

Перевод собственный (введен в официальные русские издания ряда богослужебных книг Католической Церкви, в том числе «Римского миссала»).

11

Перевод собственный (введен в официальные русские издания ряда богослужебных книг Католической Церкви, в том числе «Римского миссала»)

12

Цитируется по официальному русскому переводу «Римского миссала».

13

Ср. Мих 6, 4.

14

Ср. Ис 5, 4.

15

Перевод Е.С. Перегудовой.

16

Перевод собственный.

17

Примечательно, что по-гречески здесь не наречие, а глагол, который был передан и в церковнославянском переводе: не «не вечно», а «не вечнует».

18

Цитируется на церковнославянском языке.

19

Цитируется на церковнославянском языке.

20

Проповедь 219 (Слово на Пасхальном бдении I).

21

Жизнь Константина, кн. IV, гл. 22

22

Слово на святую и спасительную Пасху.

23

Цитируется по официальному русскому переводу «Римского миссала».

24

Примечательно, что в XIII в. на юге Италии возник обычай изготавливать большие свитки: на одной стороне свитка крупными буквами был написан текст Провозглашения Пасхи, а на другой рисовались миниатюры, иллюстрирующие те события Ветхого и Нового Заветов, о которых шла речь. Свиток медленно разворачивался, диакон пел Провозглашение Пасхи, а народ с противоположной стороны видел высвечиваемые пасхальной свечой картины Священной истории.

25

Ср. Пс 139 (138), 12.

26

Перевод В. Ковальджи и П. Сахарова (введен в официальные русские издания ряда богослужебных книг Католической Церкви).

27

Цитируется на церковнославянском языке.

28

Впервые эта статья была опубликована мною в апреле 1996 г. в парижском еженедельнике «Русская мысль». Здесь ее текст воспроизводится с незначительными изменениями и дополнениями.

29

За жизнь мира. Нью-Йорк, 1983.

30

William Johnston, Christian Mysticism Today. San Francisco: Harper & Row, 1984, с. 98–99. Перевод собственный.

31

François Varillon, Joie de croire, joie de vivre. Paris, Le Centurion, 1981, с. 279–280. Перевод здесь и далее собственный.

32

Там же, с. 280.

33

Там же, с. 280–281.

34

Там же, с. 294.

35

Цитируется по-церковнославянски.

36

Перевод собственный.

37

Завершающий тропарь Пасхального канона. Цитируется по-церковнославянски.

Content

П.Д. Сахаров
Пасха Страстей и Воскресения в христианском богослужении Востока и Запада

Предисловие

I. Великий пост, Страстная неделя, Пасха: разберемся в терминах

II. Воспоминания страстей Христовых, предваряющие Страстную неделю

III. Предпразднование Пасхи: Вход Господень в Иерусалим

IV. Между Входом Господним в Иерусалим и Тайной вечерей

V. Великий четверг: от ветхозаветной Пасхи к Пасхе Нового Завета

VI. Страстная пятница: парадокс Креста

VII. «Царствует ад, но не вечно»

VIII. Светлое Христово Воскресение

Экскурс. «Все насладитесь пира веры»

Примечания