Эдди де Винд

Последняя остановка Освенцим

Реальная история о силе духа и о том, что помогает выжить, когда надежды совсем нет

Eddy de Wind

Last Stop Auschwitz: The Story of My Survival

Copyright © Eddy de Wind 2020

Published by arrangement with Sebes & Bisseling Literary Agency and Banke,

Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Гривнина И., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Эдди и Фридель в день своей свадьбы в Вестерборке, май 1943 года. Их окружают коллеги, друзья и известные узники лагеря.

В 1943 году еврейский врач Эдди де Винд последовал на работу в Вестерборк, транзитный лагерь для евреев на востоке Нидерландов. Из Вестерборка заключенных отправляли в концентрационные лагеря – Освенцим [1] и Берген-Бельзен.

Эдди сказали, что его мать будет освобождена в обмен на его работу. Но на самом деле ее уже отправили в Освенцим. В Вестерборке Эдди познакомился с молодой еврейской медсестрой по имени Фридель. Они полюбили друг друга и поженились в лагере.

В 1943 году их тоже отправили в Освенцим и разделили: Эдди оказался в девятом бараке, как часть медицинского персонала, Фридель в десятом бараке, где проводили стерилизацию и другие варварские медицинские эксперименты печально известные Йозеф Менгеле и гинеколог Карл Клауберг.

ИЭдди, и Фридель удалось выжить. Когда русские подошли к Освенциму осенью 1944 года, нацисты попытались замести свои следы – уничтожить все свидетельства зверств концентрационного лагеря. Они бежали, уводя своих многочисленных пленных в Германию. Фридель оказалась в их числе.

Эдди спрятался и остался в лагере. Пройдут месяцы, прежде чем война закончится. Он присоединился к русским освободителям. Днем Эдди лечил выживших, которых оставляли нацисты, а также русских солдат. По ночам с бешеной энергией писал свои дневники о пребывании в лагере смерти – в Освенциме.

В своем травмированном состоянии Эдди создал персонажа – Ханса, который рассказал историю его жизни. Пережитый ужас все еще был настолько острым, что он не мог найти слов, чтобы описать его от первого лица.

Это история Эдди.

Пояснения к плану лагеря Освенцим-I (Шталаг[2])

Глава 1

Далеко ли от нас до подернутых туманной дымкой синих гор? A до той равнины слева, озаренной лучами весеннего солнца? Если идти пешком, то добраться до них можно было бы примерно за день. А вот доскакать на лошади можно и за час. Но все, что я вижу сейчас из окна, от нас намного дальше, невообразимо далеко. И эти горы, и та равнина находятся в другом, недоступном нам мире, потому что нас отделяет от них колючая проволока.

Страстные желания и мечты, заставляющие наши сердца биться все сильнее и все быстрее гнать кровь по жилам, лишены всякого смысла. Между нами и равниной натянута колючая проволока. Целых два ряда колючей проволоки, над которыми светятся развешанные вдоль нее красные лампочки – словно печать смерти, ожидающей нас, всех нас, запертых здесь, на огромной квадратной площадке, окруженной высокой белой стеной и двумя рядами колючей проволоки, к которой подведен ток высокого напряжения.

Все время, день и ночь, один и тот же вид, все время – одни и те же ощущения. Мы стояли перед окнами бараков, мы смотрели на далекие, недоступные горы и задыхались от бессилия.

Расстояние между нами – десять метров. Я высовываюсь из окна, перегнувшись через подоконник, словно хочу полюбоваться недоступной свободой. А бедняжка Фридель не может сделать даже этого: в ее бараке царит самый строгий лагерный режим. И если я все-таки могу свободно ходить хотя бы по территории нашего лагеря, то Фридель даже это «удовольствие» недоступно.

Я живу в Девятом бараке, где находится одно из отделений госпиталя для арестантов. А Фридель – в Десятом бараке. У них, в Десятом бараке, тоже лежат больные, но совсем не такие, как в нашем. У нас лежат те, кто заболел из-за жестокого обращения, голода и непосильной работы. Собственно, их болезни вызваны естественными причинами и соответствуют установленному диагнозу.

А Десятый барак называется экспериментальным. Там находятся женщины, над которыми врачи издеваются так, как никто и никогда не издевался над главным и самым прекрасным предназначением женщин: их женской сущностью, их возможностью стать матерью.

На долю этих женщин выпали такие жуткие мучения, что, попав в подобную ситуацию, даже одержимая страстью к мазохизму девушка покончила бы с собой, не вынеся подобных издевательств. Однако в Десятом бараке нет места необузданным желаниям. Здесь сосредоточено то, что составляет высшее проявление мании величия Übermensch[3], основанное вдобавок на некотором материальном интересе.

Мы помнили обо всем этом, когда смотрели на равнины Южной Польши, и как же нам хотелось вырваться из-за ограды, убежать в луга и леса, затаиться там и никогда больше не смотреть поверх забора на отроги Северных Карпат.

Но мы знали и еще кое-что. Мы знали, что всем нам уготована одна судьба и единственный способ выйти отсюда на свободу – смерть.

Мы знали: смерть в лагере может выглядеть по-разному. Иногда она является как честный боец, с которым могут сразиться доктора. И хотя у такой смерти есть могущественные союзники – голод, холод и вши, – она все-таки остается естественной и ее можно считать почти нормальной.

Но с нами этого не случится. К нам придет другая смерть, та, которой уже умерли миллионы прошедших прежде нас через этот лагерь.

Эта смерть придет к нам тихо и незаметно, почти без запаха.

Мы всегда помнили: смерть постоянно присутствует среди нас, только скрытая, словно под шапкой-невидимкой, и потому незримая. Мы знали даже, что она носит военную форму, потому что у газового крана сидит человек… то есть нет, не человек, конечно, а – эсэсовец.

Вот почему мы так жадно глядели на голубые, недоступные для нас горы, всего в тридцати пяти километрах отсюда.

Вот почему я высовывался из окна и смотрел на Десятый барак, где у окна стояла она.

Вот почему она изо всех сил сжимала пальцами занавески, закрывающие окно.

Вот почему она прижималась лбом к оконному стеклу, ведь ее желание увидеть меня было так же неисполнимо, как и наше общее желание добраться однажды до далеких голубых гор.

Глава 2

Молодая травка уже пробивалась сквозь землю, коричневые почки лопались, выпуская клейкие листочки, и ласковые лучи весеннего солнца становились все жарче с каждым днем, пробуждая природу к новой жизни. Но ледяное дыхание смерти чувствовалось по всей земле. Шла весна 1943 года.

Немцы глубоко завязли в снегах России, но чем все это может кончиться, было пока что непонятно.

Да и союзники, похоже, тоже не собирались высаживаться на наши берега. А насилие, терзавшее Европу, становилось все свирепее и непереносимее.

Завоеватели забавлялись, играя с евреями, словно сытая кошка с мышью. Ночь за ночью по улицам Амстердама проносились грузовики и мотоциклы, грохот тяжелых подкованных сапог разносился над водой, нарушая покой еще недавно мирных каналов.

Всех свозили в Westerbork [4], где пойманных мышей оставляли на время в покое. Им позволялось свободно передвигаться по территории лагеря, получать посылки от семьи и друзей. И все они посылали в Амстердам бодрые письма, в которых писали: «Знаете ли, со мной все в порядке», и этим, сами того не понимая, стимулировали тех, кто еще оставался в городе, пойти и сдаться силам Grüne Polizei [5].

Пребывание в Вестерборке давало евреям иллюзию, что, должно быть, все еще наладится, и хотя они пока что не являются частью общества, но со временем, когда закончится война, их изоляция тоже должна закончиться, и они вернутся домой.

Обитатели Вестерборка даже песенку сочинили:

Вот война закончится,

И мы домой вернемся…

Самым ужасным было не то, что они даже представить себе не могли свою дальнейшую судьбу. Самым ужасным было то, что находились смельчаки, а может быть, просто слепцы, которые пытались начать здесь новую жизнь, более того – создать новую семью. Каждый день в лагерь являлся доктор Молхаузен, представитель бургомистра Вестерборка, и в одно прекрасное утро (то был один из девяти погожих апрельских дней) Ханс и Фридель предстали перед ним. Оба были юными идеалистами; ему было двадцать семь, и он служил в лагере врачом, а ей было восемнадцать. Они познакомились в отведенном под госпиталь помещении, где он практиковал, а она работала медсестрой.

Каждый, кто один, – ничто,

только вместе мы – одно —

продекламировал он ей стишок, который в точности выразил их общие чувства. Они готовились пройти свой путь вместе. Может быть, удача будет сопутствовать влюбленным и им удастся задержаться в Вестерборке до конца войны. А если не удастся, то они запросто смогут по дороге соскочить с поезда и присоединиться к Польской освободительной армии. Потому что, хотя до конца войны было все еще далеко, в победу немцев не верил никто.

Они прожили вместе целых полгода в комнате, а вернее – выгородке, полагавшейся доктору и отделенной от остального барака, населенного сотней с лишним женщин, фанерной стенкой с дверью. Впрочем, и здесь они были не совсем одни, потому что в том же помещении квартировал еще один доктор; а позже им пришлось делить помещение еще с двумя супружескими парами. На самом деле, не вполне годное для начала совместной жизни жилище. Но все эти проблемы казались мелочами, их вообще можно было бы не замечать, если бы каждую неделю не отправлялись поезда: каждый вторник, с утра, поезд увозил очередную тысячу человек.

Мужчины и женщины, старые и молодые, включая младенцев и тяжелобольных. Совсем немногих больных Хансу и другим докторам удавалось отстоять, указывая на то, что они находятся в таком состоянии, что не перенесут трехдневного путешествия в поезде. В конце концов очередь дошла и до привилегированных: крещеных; тех, у кого имелись голландские мужья или жены; тех, кто сидел давно, то есть жил в этом лагере еще с 1938 года, и тех, кто принадлежал к обслуге лагеря, таких как Ханс и Фридель. Наконец настал день, вернее – ночь с 12 на 13 сентября 1943 года, когда кто-то из служащих Joodsche Raad [6] явился к Хансу и Фридель и сообщил, что им пора собираться: они отправляются завтрашним поездом. Ханс быстро оделся и пробежался по всем чиновникам, которые накануне целую ночь старательно формировали списки на еженедельную депортацию. Доктор Спаниер, начальник госпиталя, был безумно зол. Ханс находился в лагере целый год. Он работал старательно, в то время как многие из врачей, которые прибыли после него, относились к своим обязанностям спустя рукава. Но когда Еврейский Совет занес имя Ханса в свои списки, он фигурировал там как врач, то есть принадлежал к персоналу лагеря, и уж если Совет его не отмазал, то госпиталь и подавно ничего не сможет сделать.

Вот почему в восемь утра они стояли со всем своим барахлом, ожидая поезда, который подходил к лагерному перрону. Он был переполнен. Служба порядка и Летучий отряд заносили багаж в поезд, два вагона которого были полностью загружены запасами продуктов. Больничные санитары притащили на носилках пациентов, в основном стариков, которые не могли сами ходить. Но их нельзя было оставить в больнице, как прежде, потому что неизвестно, сколько на будущей неделе останется в больнице тех, кто сможет за ними ухаживать. Те, кто оставался, стояли на некотором расстоянии от поезда и рыдали громче, чем те, кто уезжал. В начале и в конце поезда было прицеплено по вагону с эсэсовской охраной, которая пока что вела себя весьма прилично, они даже подбадривали людей, потому что голландцам вовсе не обязательно было понимать, как на самом деле будут обращаться с «их» [7] евреями там, куда их везут.

В половине одиннадцатого поезд тронулся. Двери вагонов с вещами были заперты на замки снаружи. Последнее «прости», последний взмах руки, просунутой сквозь решетку окошка в стене вагона, и они двинулись в сторону Польши, навстречу неизвестности.

Ханс и Фридель были несколько возбуждены. Они попали в один вагон с совсем молодыми людьми. Здесь оказались даже друзья Фридель по сионистскому кружку, который она посещала. Веселые, дружелюбные и вежливые ребята. Их было тридцать восемь человек на целый вагон, то есть сравнительно немного, так что, повесив багаж на стены, они легко разместились на полу.

Жизнь налаживалась. Но на первой же остановке эсэсовцы прошли по вагонам. Сперва они отобрали у всех сигареты и часы. Потом настала очередь авторучек и драгоценностей. Мальчишки, хохоча, отдавали им по несколько сигарет и клялись, что больше у них нет. Многие из них оказались недавними беженцами из Германии, им уже приходилось иметь дело с эсэсовцами. И если однажды им удалось сбежать от этих затянутых в черное балбесов без потерь, то теперь они и вовсе не собирались позволять им над собой издеваться.

За трое суток путешествия они не только не получили ни крошки еды, но и не видели больше никого из обслуги поезда. Вот как раз это волновало их меньше всего: они насмотрелись на эти рожи еще в Вестерборке. Иногда кого-то из них выпускали, чтобы вынести и опорожнить переполненные бочки, служившие им сортирами. Они радовались, когда, проезжая по Германии, видели разбомбленные города. Но, кроме этого, ничего нового по дороге им не попадалось. На третий день они добрались до цели своего путешествия – городка Освенцим. Это название было для них просто словом, лишенным какого-либо содержания: ничего хорошего и ничего плохого.

Ночью поезд затормозил, чуть-чуть не доехав до ворот лагеря.

Глава 3

Поезд стоял без движения очень долго, и они места себе не находили от нетерпения. Им хотелось, чтобы бесконечное ожидание кончилось, неважно чем; им хотелось наконец увидеть, что же из себя представляет этот самый Освенцим.

И вот – свершилось.

С рассветом поезд в последний раз тронулся с места, чтобы остановиться всего через несколько минут среди равнины у длинной насыпи. Вдоль насыпи стояли группы по десять-двенадцать человек, все они были одеты в странные сине-белые полосатые костюмы и такие же чудные шапочки. Множество эсэсовцев с озабоченным видом прогуливались вдоль насыпи. Едва поезд остановился, люди в чудных костюмах ринулись к вагонам, открыли двери и заорали:

– Выбросить багаж наружу, всем выйти и встать у вагона!

Это напугало их, только теперь они осознали, что потеряли абсолютно все. Все стали лихорадочно копаться в вещах, пытаясь найти то, что совершенно необходимо сохранить. Однако полосатые уже влетели в вагоны и принялись выбрасывать людей и багаж наружу. В один миг они оказались перед вагонами, совершенно ошалевшие. Но длилось это состояние недолго. Эсэсовцы, налетевшие со всех сторон, теснили их к дороге, шедшей параллельно путям. Замешкавшихся они подталкивали или хлестали своими стеками, так что всякий старался как можно скорее встать в строй, который они формировали.

Теперь Ханс понял: они разводят в разные стороны мужчин и женщин, их отделяют друг от друга; он торопливо поцеловал Фридель – «увидимся», – и ее оттолкнули в сторону. Перед рядами остановился офицер со стеком, и они медленно двинулись мимо него. Офицер быстро оглядывал каждого и указывал стеком: «Налево… направо…» Налево он отправлял стариков, инвалидов и тех, кто был моложе восемнадцати. Направо – тех, которые выглядели молодыми и здоровыми.

Подошла очередь Ханса, но он не заметил, что стоит против офицера. Он смотрел на Фридель, которая стояла совсем близко, ожидая с другими женщинами, когда наступит их очередь. Она улыбнулась ему, словно желая сказать: успокойся, все будет хорошо.

Поэтому он не услышал, когда офицер – это был доктор – спросил, сколько ему лет. И, не получив ответа, разозлился и так сильно ударил Ханса стеком, что он разом отлетел налево.

Теперь Ханс оказался среди ни к чему не пригодной публики: стариков, слепых (один из которых стоял слева от него) и дефективных. Ханс закусил губу, чтобы не заорать от страха. Он не собирался разделять судьбу с детьми и стариками, потому что понимал: только молодые и сильные имеют шанс выжить в этом лагере. Но перейти в другой ряд было невозможно, потому что везде дежурили эсэсовцы с оружием на изготовку.

Фридель попала к молодым женщинам. Старух и женщин с детьми отправили в другой ряд. Так они сформировали четыре ряда: сотни полторы молодых женщин и примерно столько же молодых мужчин, а остальные семьсот человек – тоже в два ряда, но в стороне от дороги.

Вдруг к ним подошел доктор в форме СС и спросил стариков, есть ли среди них врачи. Четверо шагнули вперед. Офицер ткнул пальцем в одного старика, ван дер Кауса, врача из Амстердама:

– Чем болели ваши пациенты в лагере, из которого вас привезли?

Ван дер Каус, запинаясь, стал бормотать что-то о глазных болезнях. Офицер раздраженно отвернулся от него.

И тут Ханс понял, что нельзя терять ни секунды:

– Вы, вероятно, имели в виду наличие заразных болезней; у нас было несколько случаев скарлатины, но они не имели серьезных последствий.

– Были ли случаи тифа?

– Нет, ни разу.

– Хорошо, все возвращайтесь в строй, – сказал офицер и, повернувшись к адъютанту, добавил: – Этого мы, пожалуй, заберем себе.

Адъютант кивнул Хансу, отвел его в ряд молодых мужчин, и Ханс почувствовал, что избежал смертельной опасности. И в самом деле: почти сразу подъехали грузовики, и в них стали грузить стариков и женщин.

Вот тут, наконец, он впервые увидел, как на самом деле выглядят эсэсовцы «за работой». Они толкали, пинали и били людей. Многим было трудно забираться в высокие кузова грузовиков. Но эсэсовцы работали своими стеками старательно, без устали.

Одну пожилую женщину ударили палкой по голове, и кровь потекла ручьем. Несколько человек не могли сами забраться в кузов и оставались на земле, но тех, кто пытался подойти к ним, чтобы помочь, отгоняли тычками и угрозами.

Один из грузовиков сдал назад, два эсэсовца подхватили последнего из несчастных, который не смог забраться в кузов, и просто забросили его туда. После чего двинулась вперед шеренга женщин. Он не мог больше видеть Фридель, но знал, что и она находится в этой шеренге. Женщины прошли метров на двести вперед, и тогда мужчинам наконец позволили тронуться в путь.

Шеренги охранялись особенно строго. С обеих сторон их сопровождали штурмовики, державшие оружие на изготовку. На десяток арестантов приходился один охранник. Ханс шел последним. Он видел, как охранники слева и справа от него подавали друг другу сигналы. Один из них, озираясь, подошел слева и потребовал, чтобы Ханс отдал ему часы. Это были хорошие часы с секундомером. Хансу подарила их мама, когда он сдал экзамены в университете.

– Часы нужны мне для работы, я врач, – сказал Ханс.

Охранник осклабился:

– Какой ты врач, засранец! Ты – хуже собаки! Давай сюда часы!

Он схватил Ханса за руку и попытался снять часы. Секунду Ханс пробовал защищаться.

– Ага, попытка к бегству, – радостно констатировал охранник, передергивая затвор.

Только теперь Ханс понял, насколько он бесправен. Чего ему вовсе не хотелось, так это в свой первый день в Освенциме оказаться застреленным «при попытке к бегству». И он отдал часы охраннику.

Они пересекли железнодорожные пути, и тут на повороте Ханс увидел Фридель. Она помахала ему рукой, и он вздохнул с облегчением. Сразу за железной дорогой они миновали шлагбаум, возле которого стояла охрана. Похоже, они наконец вступили на территорию лагеря. Там оказались склады, полные стройматериалов; за ними – навесы, под которыми лежали толстые бревна и кирпичи. Между складами по рельсам сновали дрезины, приводимые в движение ручной тягой. Огромные rollwagen [8] тащили мужчины, впряженные в специальные шлеи. Там и сям вдоль дороги стояли высокие здания; очевидно, это были фабрики, потому что из них доносился шум моторов. И снова – дерево, камни и навесы. Кругом кипела стройка. В стороне от дороги кран поднимал огромные емкости с цементом. Но кранов и дрезин было немного. Везде суетились люди в отвратительных полосатых робах. Здесь почти не было механизмов, в это строительство был вложен труд многих тысяч, нет, многих десятков тысяч рук.

Использовать паровые машины удобно, хотя электричество более эффективно, ведь его можно вырабатывать за сотни километров от места применения и передавать по проводам; бензиновый двигатель позволяет развивать более высокую скорость, чем паровоз, и перевозить более тяжелые грузы. Но бесправные люди, рабы, – дешевле. Вот эти полуобнаженные тени с голодными глазами, с ребрами, торчащими, словно канаты, как бы связывавшие их тела, не давая им развалиться на части. Длинные шеренги людей в деревянных башмаках на босу ногу шли куда-то и несли камни. Они брели, бессмысленно уставясь перед собой, не глядя ни на что вокруг, похожие, словно ужасные близнецы. Никто даже не повернул головы, чтобы взглянуть на вновь прибывших. Время от времени позади них медленно проезжал трактор с тарахтевшим дизельным мотором. И звук этого мотора напомнил Хансу о вечерах, которые он проводил на воде, лежа на дне своей яхты, когда мимо нее проплывали суда, тарахтя дизельными моторами.

Невозможно поверить, что когда-то он жил по-другому! Он постарался собраться. Он чувствовал, что не должен волноваться, что надо приготовиться к сражению. Может статься, ему удастся когда-нибудь вернуться в свою прежнюю жизнь.

Они стояли перед воротами и в первый раз оглядывали лагерь. Перед ними выстроились ряды больших каменных зданий, напоминающих казармы. Двадцать пять двухэтажных зданий со слуховыми окнами на крышах. Между зданиями располагались ухоженные Lagerstrassen [9]. С тротуарами, аккуратно выложенными плиткой, и небольшими газонами. Все было свежевыкрашенным и сверкало чистотой в лучах осеннего солнца.

Это была центральная усадьба; лагерь для тысяч арестантов, занятых большой, полезной работой. Над воротами красовался отлитый из чугуна девиз лагеря:

«ARBEIT MACHT FREI» [10].

Намек, который должен был успокаивать многих и многих, вступавших в эти ворота. И в эти, и в похожие ворота, расположенные в разных областях Германии.

На самом же деле надпись была всего лишь иллюзией, поскольку ворота были не чем иным, как воротами в ад, и вместо «Arbeit macht frei» правильнее было бы написать над ними:

«Оставь надежду всяк сюда входящий».

Потому что лагерь окружала проволочная изгородь, по которой был пропущен ток высокого напряжения. Два ряда белоснежных бетонных мачт высотой в три метра каждая. К ним на изоляторах крепилась колючая проволока. Очень крепкая проволока, ее не оборвешь и не перекусишь. А вдобавок – то, чего мы не видим и что страшнее всего: по проволоке пропущен ток высокого напряжения, 3000 вольт! Тут и там над проволокой горят маленькие красные лампочки, показывающие, что напряжение включено. И через каждые десять метров висят дощечки с черепом и надписями по-немецки и по-польски: Halt, Stój[11].

Но заборов недостаточно, если они не подкреплены силой оружия. Вот почему через каждые сто метров находились вышки, на которых дежурили эсэсовцы с пулеметами.

Нет, сбежать отсюда невозможно, разве что – чудом. И люди, которые привели их в лагерь, сразу же стали рассказывать о том, что, едва арестанты окажутся за проволокой, охрана сразу станет слабее, потому что обычно эсэсовцы сваливали эту обязанность на таких же арестантов. Конечно, эти арестанты были не совсем такими же, как остальные, по крайней мере, выглядели они совсем не так, как те тысячи, что были заняты непосильным трудом. К примеру, они носили те же полосатые робы, но только чистые и хорошо подогнанные. Некоторые из них одевались почти элегантно, у них были черные шапочки и высокие сапоги. А на левой руке у каждого красовалась красная повязка с номером. Это были Blockältesten [12], которые заправляли всеми делами в своем бараке и с помощью писаря ведали снабжением и распределением еды. Сами они, конечно, от нехватки еды не страдали, и в этом можно было легко убедиться, стоило только взглянуть на их сытые рожи. Их обычно набирали из поляков либо Reichsdeutsche. Хотя было среди них и несколько голландцев, которых старосты бараков и эсэсовцы старались держать на расстоянии от вновь прибывших, ведь у тех могли еще оставаться какие-то ценные вещи. Тем не менее некоторым удалось подойти поближе. Они спрашивали о часах и сигаретах, напирая на то, что сейчас их все равно обыщут и отберут все.

Но большинство пока что не верили этому и предпочитали держать свои вещички при себе. Ханс дал голландцу пачку сигарет, но эсэсовец заметил это и отвесил Хансу оплеуху. Впрочем, голландец, заметивший эсэсовца вовремя, успел смыться. Был среди голландцев и еще один парень, невысокий, но мускулистый, чистый Геркулес. Окружающие опасались его гнева.

– Что, ребята, когда из Вестерборка откинулись?

– Три дня назад.

– И какие там новости?

– Вы-то слыхали насчет высадки в Италии?

– А как же, газеты читаем. Как там в Голландии без нас?

Но им хотелось бы сперва узнать, что происходит тут, в Освенциме, и чем грозит им это перемещение, а не отвечать на дурацкие вопросы.

– Кто ты такой? – спросил один из новичков.

– Лейн Сандерс, боксер. Я здесь уже целый год.

Его ответ, казалось, успокоил новичков. Здесь, значит, можно жить.

– А многие из твоего эшелона уцелели? – спросил Ханс, который начал проникаться все большим скептицизмом.

– Здесь не стоит задавать вопросы, здесь надо смотреть и видеть, – отвечал боксер. – Слушать, смотреть и молчать.

– Но ты-то прекрасно выглядишь.

Лейн широко улыбнулся:

– Так я же боксер, ты не забыл?

– Что нас заставят здесь делать?

– Вас назначат в одну из команд, которые работают за оградой лагеря.

Ханс снова поглядел на машины, на людей, бредущих друг за другом, волоча камни и цемент, на их отрешенные лица, мертвые глаза, иссохшие тела.

– А куда отвезли стариков, которых сажали в грузовики?

– Но ты ведь слушал английское радио? – спросил Лейн.

– Конечно.

– Тогда ты и сам понимаешь.

Да, Ханс понимал. Он потерял шеренгу Фридель из виду и забеспокоился. И сразу же вспомнил о своей матери и брате, обо всех, кто был отправлен в Освенцим раньше него. О своем кабинете в Вестерборке, где он принимал больных, о том, как он изо всех сил старался им помочь. И снова подумал о Фридель и об их планах на будущее. Обычно такие мысли посещают людей, осознавших, что они стоят на пороге смерти. И все-таки пока все было неопределенно; вдруг ему повезет, всякое может случиться. Как-никак он доктор… конечно, он не смеет надеяться, но ведь без надежды нет жизни. Кроме того, не хотелось верить, что он приехал сюда умирать, хотя поверить в то, что он выживет, еще труднее.

Кто-то рявкнул в мегафон:

– Aufgehen! [13]

И они двинулись вперед по Лагерштрассе, между бараков, стоявших по обеим ее сторонам. Здесь ходило множество людей.

Над дверью одного из бараков были прикреплены стеклянные таблички:

Häftlingskrankenbau

Interne Abteilung

Eintritt verboten [14]

Перед дверью сидели мужчины в белых костюмах. Они выглядели очень хорошо. На спинах курток у них были нашиты красные полосы, на брюках – такие же лампасы. Это, конечно, были доктора. Они едва взглянули на проходивших мимо новичков, и тут Ханс понял, что у разных слоев «населения» лагеря отсутствие интереса к ним вызвано различными причинами. У рабочих-невольников причиной была многодневная, тяжкая усталость и глубокий упадок духа, возродить который им уже не сможет помочь даже самый лучший священник. А у этих прилично одетых людей причиной было что-то вроде высокомерия. Они были как-никак лагерной аристократией. А кто такие эти новички? Любой может оскорблять их и насмехаться над ними.

Наконец их подвели к Двадцать шестому бараку. Вывеска на нем гласила: Effektenkammer[15]. Лейн объяснил, что значит это слово: здесь хранится все необходимое, одежда и другие важные для всякого Häftling[16] вещи. Они поднялись по лестнице. Там напротив окон стояли длинные ряды бумажных пакетов. В каждом пакете лежали вещи, принадлежавшие кому-то из арестантов и хранящиеся на складе в ожидании того гипотетического дня, когда хозяина вещей освободят из лагеря. В этом случае хозяин вещей должен был получить их назад взамен лагерного тряпья.

Впрочем, их-то вещи никто не собирался сохранять: ведь евреев никогда не освобождали. Их даже не судили, не приговорили к какому-либо сроку наказания, так что невозможно было понять ни когда окончится их срок, ни по какой причине их можно будет освободить.

В проходе между Двадцать шестым и Двадцать седьмым бараками они должны были раздеться. Всю одежду, которая была на них, сложили в тележку. Себе нельзя было оставить ничего, включая ремни и даже носовые платки. Ханс попытался припрятать несколько необходимых ему медицинских инструментов, но тотчас же был разоблачен. Худой мужчина с повязкой Lagerfriseur[17] на левом рукаве проверял всех. Те, кто пытался что-то спрятать, должны были немедленно отдать это парикмахеру и вдобавок получали подзатыльник. Ханс попросил позволить ему оставить себе инструменты. Парикмахер засмеялся и положил инструменты себе в карман.

Теперь они потеряли все и остались нагими. На самом деле этот процесс шел уже почти десять лет, то есть довольно медленно, но теперь подошла их очередь. Разве Шмидт [18], куратор Раутера [19] среди прочего и по еврейским делам, не сказал однажды: «Евреи должны вернуться туда, откуда они к нам пришли, такими же голодранцами, какими они пришли к нам».

Шмидту, очевидно, никто не рассказал, или он забыл о времени, когда евреи «пришли к ним»: в шестнадцатом и семнадцатом веках. И вполне возможно, он даже не знал о том, что пришли евреи вовсе не «голодранцами». Весьма часто, приезжая из тех стран, откуда их просто выжили, евреи привозили с собой крупные капиталы. Вдобавок было бы интересно узнать, не имел ли он в виду, находясь на территории Голландии, конкретно голландских евреев? Похоже на то, что он забыл о принятых в шестнадцатом веке законах Вильгельма Оранского, под охраной которых находились голландские евреи.

Впрочем, – как могли наци обращать внимание на законы, принятые человеком, само имя которого стало символом свободы Нидерландов! Никто и не ожидал уважения к чужой свободе от этих апологетов притеснения, которые не только не собирались положить свою жизнь за родину, но в большинстве своем, когда настал час расплаты, без малейшего стыда сбежали от возмездия.

Раздумывая об этом, Ханс пытался успокоиться. Конечно, у него плохо получалось, потому что будущее его, по всей видимости, не сулило ничего хорошего; вряд ли его судьба и судьба его спутников могли сильно отличаться от судеб других евреев. Разумеется, им суждено погибнуть, и, несмотря на все их попытки отсрочить предначертанный нацистами конец, общая судьба всех евреев настигнет и их. Медленно, но верно шли евреи Голландии к своему концу…

В 1940 году: запрет для евреев работать в государственных организациях.

В 1941 году: запрет на деятельность в сфере свободных профессий, запрет на пользование общественным транспортом, запрет пользоваться магазинами, ходить в театры, парки, заниматься спортом и всем остальным, что доставляет удовольствие; ограничение владения капиталом – не более 10 000 гульденов (позднее – не более 250 гульденов).

В 1942 году: начало депортации, запрет на саму жизнь.

Процесс шел очень медленно, потому что голландцы не желали мириться с тем, что «их» евреев истребляют в то время, когда террор в стране все еще не достиг своей высшей точки.

Глава 4

Они простояли в проходе между бараками несколько часов, их обнаженные тела обжигало полуденное солнце. А тем временем с ними проводили все ритуалы, положенные для вновь поступивших в лагерь арестантов.

Позади длинной скамьи поставили шестерых лагерных парикмахеров, которые обрили им не только головы, но и все волосы на теле. Ханс, пытаясь развеселить самого себя, подумал: «Вот это да! Мне даже не задали обычного парикмахерского вопроса: не желаете ли освежиться одеколоном?»

Лагерные парикмахеры вели себя довольно грубо, раздраженные тем, что им пришлось так долго работать на жаре.

Собственно, невозможно было назвать то, что они делали своими тупыми инструментами, словом «брили»: они не сбривали, а скорее выдирали волосы и вдобавок дергали, толкали, а иногда и били тех, кто недостаточно резво поворачивался, чтобы подставить им разные части своего тела. Обритые тотчас же получали бумажку с номером, который следующий за парикмахером профессионал-татуировщик набивал каждому на руке. Ханс получил номер 150822.

Он только саркастически улыбался, пока татуировщик трудился над его рукой. С доктором ван Дамом покончено, теперь он – арестант номер 150822. Интересно, сумеет ли он преодолеть, забыть такое унижение, когда снова превратится в доктора ван Дама… если, конечно, удастся дожить до этого.

Если удастся дожить… Эта мысль, словно тяжелый шар, принялась беспорядочно кататься в его мозгу. Она скрипела, словно испорченный граммофон, который уже никак не починить. Удар по спине заставил его очнуться.

Они вернулись на вещевой склад, все пятьдесят человек: оказывается, там же находилась и душевая. В огромном бетонном помещении из потолка торчало множество леек. Он оказался с тремя другими под одной из них. Вода текла медленно и была слишком холодной, чтобы смыть пот и пыль, скопившиеся за трое суток путешествия, и все-таки чересчур теплой для того, чтобы освежиться в такую жару. После душа явился некто в резиновых перчатках и облил всем вонючей дезинфицирующей дрянью подмышки и половые органы.

Они сразу почувствовали боль в тех местах, где бритвы парикмахеров, сорвавшись, ободрали кожу, но, по крайней мере, теперь можно было не бояться вшей и блох.

Гораздо сложнее оказался следующий этап: надо было отыскать в высоких стопках такую одежду, которая более или менее подходила по размеру. Они вошли с яркого солнца в Bekleidungskammer[20] (так назывался Двадцать седьмой барак, где держали одежду для арестантов), и им показалось, что там слишком темно и невозможно понять, что же надо выбрать. Их со всех сторон подталкивали, на них орали, и если кто-то недостаточно быстро шевелился, его колотили до тех пор, пока он не выхватывал из кучи первую попавшуюся одежду. В набор входили рубашка, полотняные штаны с курткой, шапочка и пара деревянных башмаков или сандалий. Найти одежду подходящего размера в такой ситуации было, конечно, невозможно, так что в конце концов все они оказались похожи на клоунов в дурацких костюмах.

У одного брюки доходили до колен, другой вообще не мог ходить, потому что наступал на собственные штанины, третьему были коротки рукава куртки, а четвертому пришлось их подворачивать. Но вся эта одежда обладала одним общим свойством: она была грязной и оборванной. И сшита из ткани в синюю и белую полоску.

Глава 5

Одевшись, все выстроились перед бараком. День клонился к вечеру, но жара позднего лета все еще тяжким облаком висела над лагерем. Они были голодны и хотели пить, но ни у кого не хватало мужества спросить, когда их накормят.

Они проторчали целый час в ожидании на Березовой аллее, той Лагерштрассе, которая проходила позади всего ряда бараков. Некоторые сидели на тротуарах и на стоявших вдоль газонов скамейках, другие просто лежали посреди улицы, сраженные не столько усталостью, сколько жуткими несчастьями, которые на них свалились.

Наконец на улицу выставили столы, чтобы зарегистрировать вновь прибывших. Им пришлось сообщить все сведения о себе: профессию, возраст и другие подробности, а также уведомить о наличии заразных заболеваний: венерических или туберкулеза. Затем подошла очередь самого главного вопроса, касавшегося подробных сведений о национальной принадлежности и числе еврейских дедов и бабушек.

После чего Ханс уселся рядом с коллегой, Эли Полаком, и они разговорились. Эли был абсолютно сломлен. В последний раз он видел свою жену, когда к поезду подъехали грузовики. Она потеряла сознание, и ее вместе с ребенком просто забросили в кузов.

– Я больше никогда, никогда ее не увижу.

Ханс не мог ничем облегчить его боль, потому что он не умел притворяться.

– Откуда нам знать, – ответил он без особой уверенности.

– Ты не слыхал, какие у них правила в Биркенау?

– А что такое Биркенау? – в свою очередь спросил Ханс.

– Биркенау – это колоссальный лагерь, – отвечал Эли. – То место, куда мы попали, – только малая часть комплекса Освенцим. Так вот, в Биркенау всех стариков и детей в момент приезда приводят в одно огромное помещение и объявляют, что их сейчас поведут в душ. На самом же деле их ведут в газовую камеру и убивают, а тела сжигают в крематории.

– Такого не может быть, во всяком случае, не со всеми, – через силу попытался возразить Ханс.

Но тут принесли баланду. Три огромных котла. Каждому положено было по целому литру. Все встали в длинную очередь. Пара крепких мужиков во главе очереди помогали раздавать еду. Они ели из металлических мисок, щербатых, с обколотой эмалью. Мисок не хватало, так что в каждую наливали сразу по два литра, которые приходилось делить с кем-нибудь на двоих. Им выдали и ложки, но ложек было всего двадцать. Те, кому не хватило ложек, принуждены были пить баланду прямо из мисок, но это было нетрудно. Потому что баланда состояла из одной воды. Какие-то листочки, впрочем, иногда попадались, вызывая оживленные споры: с какого дерева упали эти листики в котел, с вяза или с бука?

Впрочем, и это тоже не имело никакого значения. Большинство из них до сих пор питались неплохо, так что им было все равно, чем наполнить желудки: литром горячей воды или таким же количеством горячей еды. Вдруг процесс остановился:

– Скорее, скорее, сейчас будет Appel! [21]

Они с утроенной скоростью дохлебали баланду и построились. Их привели в просторный деревянный сарай, расположенный между бараками. Это оказалась прачечная. В одной половине барака можно было в больших котлах постирать вещи, другая половина отводилась для желающих принять душ. Ханс посчитал душевые лейки, их оказалось сто двадцать четыре. В стороне стояли скамьи, на которых, по-видимому, можно было раздеться. Они расселись по скамьям и стали ждать.

Им сказали, что после переклички, которая будет происходить на этот раз снаружи, их отправят дальше, в Buna[22]. Представителя администрации, который говорил с ними, забросали вопросами:

– Что такое Буна?

– А там хорошо?

– И там тоже кормят такой баландой?

На что представитель администрации ответил, что там все нормально. Работать придется на фабрике искусственной резины. Еды достаточно, потому что все они будут приписаны к заводскому производству. И широко улыбнулся.

Но тут Ханс обнаружил, что рядом с ним на скамье оказался бельгиец.

– Ты давно тут? – спросил Ханс.

– Целый год.

– И как? Выжить можно?

– Как когда. Только если повезет и попадешь в хорошую команду.

– А что это значит – «попасть в хорошую команду»?

– Ну, к примеру – на работу в прачечную или в госпиталь. Команды, которые в течение дня остаются в лагере, почти все хорошие. Еще хорошими считаются те команды, которые поближе к еде. Но ты же еврей, так что ты там вряд ли окажешься.

– Я – доктор. Могу я попасть в госпиталь?

– А ты сообщил им, что ты доктор?

– Да, но они, кажется, не обратили на меня внимания. А ты не знаешь, куда повели женщин из нашего эшелона? – Женщин из вашего эшелона привели в этот лагерь. Здесь есть женский барак, там они проходят разные тесты.

Сердце Ханса забилось так сильно, что едва не выскочило из груди. Фридель здесь, в лагере! Тесты… Эксперименты! Что бы это могло значить?

Он рассказал бельгийцу о Фридель и спросил, не передаст ли он ей весточку. В конце концов ведь его, Ханса, могут отправить в Буну… Но бельгиец сказал, что передать весточку будет сложно, потому что приближаться к женскому бараку категорически запрещено.

И в этот миг в сарай вошел какой-то эсэсовец. Все мигом вскочили: они начинали понимать местные правила. Эсэсовец спросил:

– Есть среди вас врачи?

Трое шагнули вперед: Ханс, Эли Полак и какой-то незнакомый им юноша.

Эсэсовец спросил, как долго они работали. Юноша оказался фельдшером. Эли был «семейным» врачом в течение десяти лет. Но эсэсовец им не заинтересовался:

– Ты пойдешь с остальными, в Буну.

И забрал с собой только Ханса и юношу.

Глава 6

Эсэсовец провел их по Лагерштрассе через весь лагерь; они шли довольно долго, пока не остановились у Двадцать восьмого барака. В коридоре на нижнем этаже им пришлось подождать. Коридор был бетонный, с белеными стенами. По обе его стороны шли двери, на которых были таблички с надписями по-немецки: Ambulanz [23], Schreibstube [24], Operationssaal [25], Hals-Nasen-Ohrenarzt [26], Röntgenraum [27] – и так далее, на всех дверях – разные надписи. Бетонная лестница посередине коридора вела на второй этаж.

Через несколько минут появился человек в белом костюме. Он повел их в противоположную от входа сторону, к двери, на матовом стекле которой было написано: Aufnahme [28]. За дверью оказалось просторное помещение с высоким потолком, почти наполовину заполненное нарами. На другой половине этого помещения стояло в ряд несколько скамеек, весы и большой стол, заваленный книгами и бумагами. Здесь регистрировали всякого, кто поступал в этот госпиталь: как больных, так и будущий госпитальный персонал.

Их принимал низенький, толстый поляк. Он упрекнул их за то, что на них такая грязная одежда, заставил раздеться догола и улечься в постель. Нары были построены в три этажа, друг над другом. Ханс, догола раздетый, лежал под двумя тонкими одеялами на самом верхнем этаже. Он все время пытался как-нибудь завернуться в одеяло, потому что тюфяк был набит соломой и она кололась сквозь тонкий чехол.

Пока он лежал, какой-то человек вошел в дверь, вскарабкался на верхний этаж нар и улегся рядом с Хансом. Ему было около тридцати, круглое лицо и очки, самодовольно поблескивающие на носу.

– Как тебя зовут? – спросил он. – Ты и правда доктор?

– Конечно. Меня зовут ван Дам, а тебя?

– Меня зовут де Хонд, я здесь уже три недели. На прошлой неделе меня экзаменовал Lagerarzt [29], он принял меня, и теперь я Pfleger[30] – но пока в резервном списке.

– Где ты учился? – спросил Ханс.

– В Утрехтском университете, а потом работал в детской больнице.

– А что тебе здесь приходится делать?

– Да все, что велят. Целый день занимаюсь всякой фигней, ну скоро ты и сам увидишь. Грязная работа, то трупы таскать, то еще что-то в этом роде. У тебя что, никакой одежды нет?

Вот как раз с одеждой у Ханса были проблемы. Решить вопрос обещали на следующий день. Де Хонд сказал, что постарается помочь ему.

– Ты что-нибудь знаешь про женский барак? – спросил его Ханс.

– Да, кое-что, – отвечал де Хонд, нервно озираясь. – Это Десятый барак, там у меня жена. Она тоже врач. Она попала туда три недели назад.

Ханс обрадовался, что хотя бы один голландский врач оказался здесь. Он рассказал де Хонду про Фридель и что она тоже должна находиться в Десятом бараке.

– М-да, – заметил де Хонд, – мы должны попробовать что-то для нее сделать.

– Что ты имеешь в виду?

– Знаешь ли, Самюэль, профессор, который там работает, пообещал мне, что над моей женой он не будет проводить эксперименты, потому что она жена врача. Может быть, он и для твоей жены сможет сделать такое же исключение.

– А что они там делают с этими женщинами?

– Лучше будет, если ты сам спросишь об этом профессора Самюэля, он сюда каждый день заходит.

– А могу я повидаться с женой?

– Вот это очень трудно. Если тебя поймают, то посадят в бункер, в Одиннадцатый барак, там у нас – лагерная тюрьма. И тогда считай за счастье, если выйдешь оттуда с двадцатью пятью.

– Что ты хочешь этим сказать – «с двадцатью пятью»?

– Это обычное наказание, двадцать пять ударов ремнем по заднице.

Ханс улыбнулся. Надо сказать честно, он не слишком боялся наказания. И, кроме того, он готов был все отдать ради того, чтобы увидеть Фридель.

Де Хонд пообещал Хансу, что захватит его с собой завтра вечером. Тут время как раз подошло к девяти, и свет погасили.

Но в зале, как ни странно, темнее не стало. Двадцать восьмой барак был последним в ряду, а приемное отделение и вовсе находилось совсем рядом с лагерным забором. Лампочки, присоединенные к проволоке, горели постоянно. Да еще к каждому второму бетонному столбу было прикреплено по мощной лампе. И все, что находилось вблизи от колючей проволоки, было ярко освещено. Фантастическое, впечатляющее зрелище: длинные ряды ярких ламп и красные контрольные лампочки между ними. Их свет озарял огромное помещение приемного отделения и больных, которые лежали на трехэтажных нарах, ожидая завтрашнего дня, когда их наконец покажут лагерному врачу.

Ханс испытывал страх перед этим мертвенным светом, видеть его было мучительно, поэтому он закрыл глаза – но только для того, чтобы через несколько минут снова открыть их и уставиться на яркие лампы.

Свет одновременно пугал и словно бы притягивал его, возвращая к чудовищной реальности. Ханс нервничал, вертелся на постели, стараясь лечь так, чтобы не видеть ламп, но свет преследовал его. Даже укрывшись с головой одеялом, он не мог избавиться от света; казалось, что он проникает сквозь одеяло. Секрет был прост: он находился в Konzentrationslager[31] и только теперь начал осознавать это. Можно, конечно, отвернуться от окна или накрыться с головой одеялом, но осознание того, где он сейчас находится, не могло исчезнуть. О чем бы он ни пытался думать, мысль о лагере доминировала над всем, как свет ламп на ограде, и преследовала его неотступно.

И тут Ханс расплакался. Но это не был тот горький плач, каким плачут потерявшиеся дети, когда не могут найти дорогу домой. Это был беззвучный плач человека, осознавшего необратимость положения, в котором он оказался, плач, вырвавшийся у него от отчаяния, от невозможности ничего изменить. И после этого он совершенно успокоился, хотя и был переполнен печалью.

К счастью, он устал, смертельно устал. Он больше не сдерживал слез, он даже перестал чувствовать, что плачет, и постепенно сознание покинуло его.

В концентрационных лагерях иногда встречаются люди, которые переживают ежедневно много счастливых часов. Таким даже лампы, светящие прямо в глаза, не мешают радоваться жизни, словно ток выключился, а проволока проржавела и рассыпалась. Дух таких людей настолько силен, что способен, высвободившись из усталого, измученного тела, воспарить в небеса.

Но для всех без исключения, вернее – для каждого арестанта по отдельности, существует свое королевство, куда он вступает по вечерам. Там нет ни эсэсовцев, ни старост бараков, ни капо [32]. Единственный правитель этого королевства – великое стремление арестанта к счастью, и единственный закон – свобода.

Жизнь идет по кругу, состоящему из двух половинок: от рассветного гонга до вечернего и от вечернего гонга до рассветного. И когда звучит рассветный гонг, рай заканчивается: реальность оживает и заключает свободный дух в темницу.

Глава 7

Примерно через полчаса после утреннего гонга появились первые пациенты. Со своего места на верхотуре Хансу удобно было наблюдать за кишащей внизу жизнью.

Мужчины раздевались за дверью, сворачивали одежду в узел так, чтобы был виден номер, и входили в барак обнаженными. Потом их отправляли мыться в душевую, потом писали на груди номер, – чтобы лагерный врач сразу видел, с кем он имеет дело.

Из душевой пациенты возвращались в приемное отделение, где писарь записывал каждого и ставил в очередь. Таких пациентов набралось уже человек шестьдесят. К семи часам все они были помыты и зарегистрированы, но лагерный врач должен был появиться не раньше десяти. Впрочем, на длительное ожидание никто не жаловался – большинство арестантов считало счастьем, когда им удавалось пропустить хотя бы один рабочий день: многих довели до такого ужасного состояния, что у них уже не хватало сил даже на то, чтобы жаловаться. Кроме того, здесь они могли спокойно сидеть на нескольких находившихся в зале скамейках, и никто из присутствующих не обращал на них никакого внимания. У кого-то, наверное, была температура, а кто-то страдал от боли, но ни один фельдшер или врач даже не пытался им помочь, потому что только лагерный врач после осмотра мог решить, что с ними делать.

В половине десятого Ханс и ван Лиир, фельдшер, решили, что пора вставать. Потому что лагерному врачу предстояло решить и их судьбу. Было несколько странно оказаться перед своим будущим начальством в обнаженном виде, но, с другой стороны, отсутствие одежды выглядело ничем не хуже, чем вонючие лохмотья, которые им выдали на лагерном складе. И тут они услыхали, как в коридоре объявили: Arztvormelder antreten![33]

Первыми шли Reichsdeutsche [34]. Они, конечно, тоже были арестантами, но в этом лагере, полном поляков и евреев, оказались, несомненно, на особом положении. После немцев шли поляки и прочие Ariers[35]. И самыми последними, разумеется, евреи. Они по очереди пробегали по коридору и влетали друг за другом в помещение, где врачи Ambulanz вели амбулаторный прием.

Вся эта процедура была прекрасно организована. Ровно посередине приемную перегораживал металлический барьер высотой примерно в полметра, за которым положено было находиться пациентам. Фельдшеры стояли по другую сторону барьера, а за спиной у них выстроились в ряд длинные столы с необходимыми перевязочными материалами.

А за стеклянной стеной находилась регистратура, там сидели писари с картотеками, в которые были занесены все, кто когда-либо обращался в приемное отделение.

И вот теперь, без всякого различия между пациентами и фельдшерами, все, кто находился в помещении, вытянулись во фрунт перед лагерным врачом, еще одним эсэсовцем (у того был чин Unterscharführer [36]) и двумя арестантами-поляками – один из них был польским Lagerälteste [37], командовавшим среди прочего врачами, лечившими арестантов, а другой – врачом приемного отделения. А фельдшеры-поляки еще с вечера успели осмотреть всех арестантов, которые пришли узнать, что решит по поводу их лечения лагерный врач.

Процедура оказалась достаточно короткой, ничто не объяснялось и не обсуждалось, никаких исследований не проводилось. Скорее, скорее… Obersturmführer [38] слишком занят, у него нет времени, никогда нет времени. Прочесть диагноз, нацарапанный на карточке, бросить короткий взгляд на пациента, – и ответ готов: отвести в барак на Blockschonung[39]. В таком случае больной в течение нескольких дней мог не ходить на работу, но оставаться в бараке. Это подходило для тех, кого не забирали в госпиталь, потому что случай был недостаточно серьезным, но кто все-таки не мог нормально работать, к примеру, если арестант сильно порезал или сломал палец, или натер ногу так, что не мог ходить. Но заболевшим евреям почти всегда требовалась госпитализация, потому что их общее состояние было очень тяжелым. Этих людей использовали на самых тяжелых работах, они не получали посылок, а при раздаче дневного рациона их обворовывали старосты бараков.

В госпиталь, в госпиталь, отдых в бараке, в госпиталь… За несколько минут была решена судьба всех, кто ожидал врача. И наконец очередь дошла до наших голландцев.

– Врачи, они прибыли со вчерашним эшелоном, – сообщил польский доктор.

Лагерный врач кивнул:

– Располагайтесь!

И все было закончено. Они вернулись к своим нарам и снова забрались на верхний уровень. Ханс был, можно сказать, счастлив: по крайней мере, положение врача давало шанс уцелеть. Да и жизнь в госпитале сильно отличается от той, которая ждала бы его на нескончаемой лагерной стройке. Пациентов, признанных больными, фельдшеры развели по специальным отделениям госпиталя: хирургическому, отделению внутренних болезней, инфекционному. Остальные вышли на улицу, чтобы одеться. Те, кому разрешили не выходить на работу, получили специальные записочки, которые они должны были отдать писарю своего барака.

Наконец появился де Хонд, чтобы забрать с собой голландцев. Они вышли на улицу.

Там все еще лежали вещи тех, кого поместили в госпиталь. Фельдшеры занимались тем, что брали пакеты, открывали их и вытаскивали из карманов все, что представляло хоть какую-то ценность. Ту одежду, которая выглядела поприличнее и не была рваной, они откладывали в сторону. Остальное скидывали в тележку.

Нашим голландцам позволили выбрать для себя что-нибудь из этой тележки.

Таким образом они смогли одеться немного получше. Отыскалась даже пара кожаных башмаков, слегка порванных, но все-таки более удобных, чем деревянные сандалии.

Но теперь, обретя одежду, они обрели и способность трудиться. И разумеется, им немедленно дали задание: пусть-ка отвезут тележку с одеждой на дезинфекцию.

Kaпo, заведовавший дезинфекцией, поджидал их в дверях. Он был поставлен абсолютным монархом над дюжиной мужчин, работавших в его деревянном сарае. Увидев двоих новичков, он отвесил им саркастический поклон.

– Двое здоровых мужчин. Откуда прибыли, господа?

Ван Лиир, желая быть вежливым, ответил:

– Мы прибыли из Голландии, минеер [40].

Капо расхохотался:

– Тогда вам скоро конец, парни. Ваши голландцы у нас долго не выдерживают, максимум несколько недель. Все вы – слабаки, не приученные к настоящей тяжелой работе.

Ханс пожал плечами, словно собираясь сказать: а вот это мы еще посмотрим. Но тут огромный автоклав распахнулся и из него выехала тележка с продезинфицированными вещами.

– Вперед, разгружайте.

Они принялись за работу. Одежда была горячая, просто ужасно горячая, от нее валил густой пар. Пар был повсюду, он обжигал руки и наполнял собой горячий воздух. Они немедленно покрылись потом. Но капо подгонял их, и, едва они пытались остановиться на миг, чтобы перевести дух и глотнуть воздуха, как получали тычок в спину и указание:

– Быстрее, шевелитесь, идиоты!

Когда вся одежда была выгружена из автоклава и Ханс на подгибающихся ногах, покачиваясь от безумного головокружения, вывалился из сарая, чтобы хоть немного отдышаться, кто-то легонько похлопал его по плечу. Это оказался польский еврей, один из тех, кто работал в дезинфекции.

– Как тебе наш капо? Правда же, славный парень?

Ханс изумленно поглядел на него.

– Он ведь просто подшутил над вами. Вы-то еще не вполне понимаете, что такое лагерь на самом деле.

– А ты давно здесь?

Поляк показал свой номер – немного больше шестидесяти двух тысяч:

– Я здесь уже полтора года и прошел через страшные времена. Сейчас тут просто санаторий по сравнению с тем, что было тогда. Теперь они почти совсем не бьют нас, и если тебе не взбредет в голову сделаться «мусульманином», опасность тебе не угрожает.

– Что ты хочешь этим сказать и кто такие мусульмане?

– Ах да, ты же у нас новичок. Ты когда-нибудь слыхал о людях, которые верят в Аллаха, отправляются пешком на паломничество в Мекку и добираются до места смертельно усталыми и отощавшими, просто кожа да кости, похожие на известного Ганди? Так вот, когда лагерники доходят до такого состояния, их здесь называют «мусульманами».

Ханс не понял:

– Что же эсэсовцы с такими делают?

– Они не могут работать в таком состоянии, правда? Поэтому их сразу отправляют в крематорий. А раньше все было совсем по-другому. Я тогда работал в Биркенау. Когда с утра собирали команду для работы за территорией лагеря и капо, к примеру, рапортовал: «Команда дорожных рабочих в количестве двухсот семидесяти человек к выходу готова», то эсэсовец, который вел команду на работу, мог заметить: «По-моему, их на сорок человек больше, чем нам нужно». И вдвоем с капо они следили за тем, чтобы рабочих к концу дня стало на сорок человек меньше. То есть просто убивали «лишних». А когда мы возвращались в лагерь, то могли почуять запах наших горящих товарищей, которые попали в число «лишних» сорока. Тогда они даже не интересовались, есть ли среди нас «мусульмане». Так они погубили ни за понюх табаку тысячи здоровых людей, а те, кому удавалось как-то через это пройти, погибали по-другому.

Представь себе, что ты должен пройти с утра восемь километров до места работы, а вечером снова пройти те же восемь километров, возвращаясь с работы в лагерь. И это после того, как ты целый день простоял в воде, вычерпывая из реки гравий, иногда – по щиколотку, а иногда – и по пояс. Зимой мы часто возвращались в одежде, которая замерзала прямо на нас и становилась твердой, как фанера. А этот гравий! Не думай, что кто-то мог хоть на секунду остановиться, чтобы перевести дух: за нами следил эсэсовец, который тотчас же оказывался рядом и знал, что с тобой делать. Вот, погляди!

Он показал Хансу свою левую ногу, украшенную длинным шрамом, и левую руку, на которой не хватало двух пальцев:

– Пальцы он превратил в кашу… Видишь ли, как у нас вышло: мой приятель курил во время работы, и я попросил у него затянуться. И он как раз собрался протянуть мне сигарету, когда они нагрянули. Один попытался ударить меня прикладом винтовки; сам-то я отскочил, но рука попала между его прикладом и стенкой. А вторым ударом он свалил моего друга. Когда вечером мы принесли его в лагерь, он был в беспамятстве. Я думаю, что его еще можно было спасти, но перекличка в тот вечер длилась очень долго, целых три часа, и все эти три часа он лежал без всякой помощи.

– Почему же его не взяли в госпиталь?

– Ты что же, не понимаешь? Шла перекличка, и количество людей, ушедших на работу, должно было точно совпадать с количеством вернувшихся. Ты можешь лежать без сознания, но лежать ты должен на Appèlplatz [41], чтобы тебя могли посчитать.

Жак, польский еврей, замолк и посмотрел на обрубки пальцев на своей левой руке. Ханс огляделся и вздрогнул от неожиданности. Прямо напротив дезинфекционного сарая, оказывается, стоял барак с высокими застекленными окнами. А за окнами он увидел женщин. Конечно же, это должен быть тот самый Десятый женский барак!

Жак заметил его потрясенный вид.

– На что это ты там уставился?

Ханс, помолчав, ответил:

– Я думаю, что в том бараке должна быть моя жена.

Жак, в свою очередь, был поражен:

– Ты хочешь сказать, что твоя жена прибыла со вчерашним эшелоном? Тогда она точно там, ну ты и везунчик, парень!

– А когда, как ты думаешь, я смогу с ней увидеться?

– Вечером. Дело вообще-то рисковое, но если ты все как следует организуешь…

Но тут появился фельдшер, с которым Ханс привозил одежду на дезинфекцию:

– Возвращаемся в госпиталь.

День прошел в бессмысленной суете. В дурацких придирках мелких начальников к недостаточно чисто вымытым окнам, которые надо было немедленно протереть смятой газетой, и в объяснениях по поводу высыпавшейся из тюфяков соломы. Это было довольно неприятно, но Ханс не жаловался. Он помнил о гигантской стройплощадке, заполненной людьми и машинами, и о том, что каждый день, проведенный здесь, в безопасности, приближает его к свободе.

Так считал Калкер, врач из Гааги. Как-то раз Ханс встретил его у своих родственников, живших на его врачебном участке. Теперь он работал в Двадцать первом бараке, в хирургии, и на минутку забежал к ним узнать, не прибыли ли с очередным эшелоном новички из Голландии.

– Да, ребята, – сказал он Хансу и ван Лииру. – Мы, конечно, проснулись в другой реальности, когда попали сюда. Ничего подобного никто из нас и представить себе не мог. – А ты когда попал в лагерь?

– Три недели назад. Первые две недели провел здесь, в приемном отделении, а после этого меня перевели в Двадцать первый барак.

– Ты ассистируешь хирургу во время операций?

Калкер расхохотался:

– Не совсем: после изучения анатомических особенностей и топографии сортиров я был допущен к занятиям уборкой. Вы себе даже не представляете, насколько это интересная и необычная работа. Четыре раза в день ты моешь пол и драишь унитазы с песочком. Мои унитазы просто-таки радуют глаз. Под моим началом два сортира: один – для пациентов, на дюжину унитазов, выстроенных в два ряда, и один – для персонала, на шесть унитазов в один ряд. В меньшем сортире одна из кабинок предназначена для людей привилегированных, вроде старост барака или Lagerältester; ходят слухи, что ее иногда использует даже лагерный врач. Правда, этого последнего я еще ни разу у нас не видел. Он, в сущности, появляется в лагере на полчасика в день и, очевидно, не собирается изменять своим привычкам. Опять же представить себе не могу, что он настолько сойдет с ума, чтобы усесться на тот самый унитаз, на который до него садились арестанты.

Хансу очень понравился шутливый тон Калкера.

– Кормят-то тебя прилично?

– Деликатесов нам не полагается, но нельзя сказать, что я голодаю. Баланды мы получаем всегда вволю, я, к примеру, съедаю литра по полтора. А если тебя однажды официально причислили к определенному рангу, то два раза в неделю будешь получать дополнительную пайку хлеба.

– И сколько же в точности еды ты теперь получаешь? – спросил ван Лиир.

– По норме нам полагается в день один литр баланды и порция хлеба, а вдобавок два раза в неделю по сорок грамм маргарина, еще два раза в неделю – по ложечке джема, и еще два раза в неделю – по сорокаграммовому кусочку колбасы. Но не слишком на это рассчитывай. В маргарине всего 15 % жира, остальное – синтетический пищевой наполнитель, а колбаса – наполовину из конского мяса.

– А какова пищевая ценность этой еды? Я хочу сказать, сколько всего калорий ты получаешь?

– Это мне удалось приблизительно подсчитать, – кивнул Калкер. – Баланда не слишком-то калорийна, от 150 до 200 калорий на литр. Но если сложить весь недельный паек вместе, а потом поделить на количество дней в неделе, получается в среднем 1500 калорий в день. Этого, конечно, недостаточно. Человеку в состоянии покоя требуется не менее 1600 калорий в день. Так что нетрудно догадаться, что те, кому приходится здесь тяжело работать, очень быстро превращаются в «мусульман».

– Но если поглядеть на здешних фельдшеров, то они выглядят очень прилично, так что можно сделать вывод, что работа у них не слишком тяжелая, – подал реплику Ханс.

– Верно, но, во-первых, почти все они – поляки и вдобавок к лагерному рациону получают посылки, а во-вторых – они первостатейные «организаторы», или, если выражаться точнее, плуты. Вот так, с налету, в первый день тебе не удастся это понять, надо покрутиться здесь хотя бы несколько недель, присмотреться. Ну вот, смотри: к примеру, фельдшеры раздают баланду. Больные получают почти одну воду, им зачерпывают жижу сверху. А то небольшое количество картошки и костей, которые осели на дно котла, остается фельдшерам…

Но тут разговор прервался, потому что в дверь вошел очень высокий человек. Он был уже немолод, определенно старше шестидесяти, и немного горбился при ходьбе. На носу у гостя сидело старомодное пенсне.

Де Хонд вскочил со стула:

– Добрый день, профессор!

И Ханс понял, что этот высоченный дядька и есть профессор Самюэль. Он представился профессору и стал ожидать, как пойдет разговор. Сперва задавались обычные вопросы: когда прибыли, есть ли политические новости и так далее. В ответ Ханс рассказал, как они добирались до Освенцима и как ему удалось уцелеть при селекции. Он не преминул подчеркнуть, что его жена Фридель находится в Десятом бараке.

Профессор позволил себе говорить с ним довольно свободно:

– Конечно, я как раз сегодня разговаривал со многими девушками, очевидно, прибывшими вчера вместе с вами на поезде из Голландии. Вот только не помню, чтобы кого-нибудь из них звали ван Дам. Вам надо бы попробовать поговорить со своей женой через окно, но, пожалуйста, будьте очень осторожны. И конечно, я передам вашей жене привет от вас.

Хансу очень хотелось попросить профессора принести ему письмо от Фридель, но он сумел сдержаться. Он ожидал от профессора помощи в гораздо более важном деле. – А вы часто бываете в женском бараке?

– Я там бываю каждый день, это моя работа.

Ханс притворился наивным:

– Вы – практикующий врач? Вы лечите этих женщин?

– Кое-кого лечу, но не всех и не всегда; я выполняю только определенные функции. Я отбираю женщин, которые, по моему мнению, могут служить материалом для изучения.

– А для женщин эти ваши эксперименты не слишком опасны?

Профессор попытался защититься:

– Конечно, существуют очень опасные эксперименты, быть может, даже наносящие женщинам вред, но то, что я делаю, – это совсем другое. Мне повезло, потому что эсэсовцы заинтересовались проблемами, связанными с раком матки. Так что я могу заниматься исследованиями множества женщин, и тогда их не разрешают использовать для других, по-настоящему жутких экспериментов.

Ханс кивнул с понимающим видом. Он, конечно, не был вполне уверен в том, что профессор преследовал исключительно благородные цели, но не хотел позволить тому заметить его скептицизм. Профессор все-таки мог ему еще пригодиться.

– Посудите сами, – продолжал Самюэль. – Я беру у моих женщин крошечный кусочек слизистой оболочки с края шейки матки. Этот образчик исследуется под микроскопом. У некоторой части женщин мы находим определенные аномалии в ткани. Мы видим клетки, которые сильно отличаются от нормальных в своем развитии. Я полагаю, что из этих клеток впоследствии может развиться рак. Так я надеюсь отследить начало формирования раковых опухолей.

Судя по словам профессора, его занятия вряд ли могли нанести женщинам серьезный вред. Но Ханс не мог понять: в чем заключалась важность таких исследований? Когда японские ученые натирали кожу белых мышей смолой, они могли наблюдать изменения, происходившие вследствие их действий, и получали важные результаты. Оказывается, рак можно вызвать искусственным путем, поскольку деготь содержит канцерогенные вещества. На самом деле медикам уже встречалось нечто подобное – рак губ и языка у заядлых курильщиков трубки. Раньше врачи полагали, что рак развивается от наличия в составе табака никотина, а оказалось, что можно заболеть от того, что в ваш организм попадают частицы дегтя – смолы, образующейся в процессе курения.

На самом деле Ханс считал противозаконным использование людей для вивисекции против их воли независимо от того, насколько полезны такие исследования для развития медицины. Впрочем, пока что у него не было возможности судить об этом из-за недостатка фактов; кроме того, его гораздо сильнее волновали другие проблемы.

– А вновь прибывшие женщины из Голландии тоже будут использоваться для экспериментов?

– Вне всяких сомнений, – кивнул Самюэль. – Но я могу помочь вашей жене. Я занесу ее в свой список, и она не попадет в руки других «экспериментаторов». Таким образом я смогу как можно дольше оберегать ее от опасности.

Ханс сердечно поблагодарил Самюэля. Он почувствовал некоторое облегчение. Конечно, он понятия не имел, удастся ли профессору выполнить свои обещания, но, во всяком случае, на сердце у него стало спокойнее. Кажется, на какое-то время Фридель оказалась в безопасности.

Глава 8

Между тем наступил вечер, и снова зажглись лампы над колючей проволокой. Появился староста приемного отделения, толстый фельдшер. Ткнув пальцем в обоих новичков, он проорал:

– Похоронная команда!

Де Хонд улыбнулся:

– Прекрасная работенка, только засучи рукава, чтоб не измазаться.

Они вышли из барака. Перед дверями стоял грузовик с просторным цинковым кузовом. Из погреба переносчики трупов выносили тела. Они работали парами и вполне могли бы брать сразу два трупа, потому что эти выброшенные из жизни, доработавшиеся до смерти люди превратились в скелеты, обтянутые кожей, еще не успев умереть.

Они брали тела за руки и за ноги, одного за другим, и складывали на платформу, откуда они сразу соскальзывали к борту грузовика, потому что цинк сделался влажным от жидкости, сочившейся из трупов. После того как тело останавливалось, его подбирали и укладывали аккуратно на кучу таких же. Затем Ханс и ван Лиир резво отскакивали, потому что следующий покойник уже скользил в их сторону. Когда носильщики особенно удачно бомбардировали голландцев трупами, тем приходилось постоянно «танцевать» у стенки грузовика. Отвратительная работа.

Становилось все темнее, и если бы не лампы, зажженные над проволокой, они бы ничего не видели: ни непрестанно съезжающих к бортику трупов, ни скачущих по ним людей. Их руки стали такими скользкими и грязными, что им с трудом удавалось удерживать очередные тела. В результате трупы, выскальзывая из рук, пачкали их одежду.

Когда Ханс возвратился в приемное отделение, он чувствовал себя чудовищно грязным и вонючим. Руки он помыл холодной водой, потому что мыла у него не было и никто не одолжил ему ни кусочка. Про стирку одежды не могло идти даже речи.

На стене душевой висели прекрасные лозунги:

«Reinlichkeit ist der Weg zur Gesundheit» [42]

«Halte dich sauber»[43]

И еще несколько подобных. Эти слоганы развесили немцы; они были призваны заменить собой реальность, ведь если ты достаточно часто повторяешь какой-то девиз, да к тому же плакатики, на которых он написан, наклеены на все стены, то в конце концов все поверят в истинность надписей:

«Wir fahren gegen England»[44]

«V = Victorie» [45]

«Die Juden sind unser Unglück»[46]

У тибетских монахов были специальные бумажные вертушки с текстами молитв; вертушки крутились на ветру, и слова молитв регулярно повторялись. Похоже, немцы считали, что когда вам приходится мыться в душевой холодной водой, потому что теплой нет, достаточно прочесть трижды «Halte dich sauber» – и этого будет достаточно, чтобы оставаться здоровым. Ханс предпочел бы молиться, сидя под тибетской вертушкой. Потому что, в отличие от тибетских монахов, немцы в области цивилизации сумели достичь совершенства лишь в одном: в технике уничтожения людей.

В приемном покое его уже разыскивал де Хонд:

– Пошли, ван Дам, уже почти стемнело. Нам надо успеть в Десятый барак.

Они вышли на Березовую аллею. По ней без видимой цели бродило довольно много людей. Неподалеку от Десятого барака кто-то стоял. Де Хонд направился в ту сторону и обратился к одному из стоявших:

– Коллега Адрианс.

Адрианс обернулся и тут же забросал Ханса вопросами о Вестерборке и о родителях своей жены, но Ханс слушал его вполуха. Стоя почти рядом с бараком, он смотрел не отрываясь на зарешеченные окна, в которых то и дело появлялись лица женщин.

Адрианс тем временем продолжал болтать. Он был в лагере всего несколько месяцев, и пока все у него складывалось весьма удачно. Има, его жена, оказалась в Десятом бараке, но она работала там медсестрой, а он пристроился в Отделение гигиены – если быть точным, название выглядело так: Serologischen Labor des Hygiënisch-Bakteriologische Untersuchungsstelle der Waffen-SS und Polizei Südost [47]. Там проводились подробные и многосторонние лабораторные исследования для лагерей и армейских эсэсовских частей. Это была просто замечательная работа, но лаборанты-эсэсовцы, конечно, следили за ним в оба глаза. Вдруг, даже не повернув головы в сторону барака, он сказал:

– Привет, Има, привет, малышка, как прошел день?

В крайнем окне, выходящем на Березовую аллею, появилась девушка. На ней был красный платок и белая рубашка. Она что-то еле слышно ответила.

Ханс не мог утерпеть и спросил, не знает ли Има, где Фридель, и не поищет ли она ее. Но ребята пихнули его в бок и жестами показали, чтобы он заткнулся: совсем рядом, метрах в пятидесяти от них, на угловой башне лагеря, между двумя рядами колючей проволоки торчал на своей вышке Sturmmann[48]. Одно громкое слово, обращенное к женщине, могло завершиться выстрелом и прекратить идиллию навсегда.

Терпение никогда не было сильной стороной характера Ханса. Но теперь он чувствовал себя так, словно прождал свидания с любимой несколько лет, и никак не мог сдержать жгучего нетерпения. Атмосфера была накалена, сумерки сгущались, а за окнами, словно в старинном театре теней, проплывали силуэты женщин. Это был странный вечер: душная атмосфера бабьего лета и ожидание чуда, разлитое в воздухе. Словно сцена из сказок «Тысячи и одной ночи»: юноши стоят на пороге огромного гарема и каждый из них гадает, которая из женщин принадлежит ему.

И тут наконец раздался ее голос, словно призыв муллы с отдаленного минарета, несущийся сквозь душную восточную ночь. Словно грустное, но полное страсти сновидение. Такое тихое, как шепот влюбленных, прячущихся в тайном месте, и грустное, как песня муэдзина, обращенная к пророку.

– Ханс, любимый, слава богу, ты тоже здесь…

– Фридель, малышка, теперь мы вместе и все будет хорошо.

Он искал ее фигурку в окнах, но тьма становилась все плотнее, надежно скрывая силуэты женщин. Они прижимались к окнам и казались совершенно одинаковыми из-за красных платков, которые были на каждой из них. Он сказал ей об этом.

– Я сниму платок, и ты сразу увидишь, какая я красотка.

Там, за вторым от угла окном, была она, его девочка. Он улыбнулся. Конечно, она самая красивая на свете. Он всегда считал ее красивой, не важно, есть у нее волосы или их сбрили, она всегда будет для него самой красивой. – Как дела у тебя в бараке? Все нормально?

Тут ребята дали понять Хансу, что с вышки его, похоже, не видно, и теперь он может говорить спокойно.

– Знаешь, здесь неплохо. Работать не заставляют, и тут чисто.

– Фридель, я говорил с профессором. Ничего не бойся, он сказал, что тебе, как жене доктора, ничего не грозит.

– Это хорошо, потому что здесь, кажется, делают странные вещи с людьми.

Ханс увидел, как женщина, стоявшая рядом с Фридель, толкнула ее: им нельзя было говорить об этом.

– Фридель, малышка, я работаю в госпитале, так что со мной тоже все будет в порядке…

И вдруг все оборвалось. Раздался резкий свист, парни подхватили Ханса и отправились по Березовой аллее, удаляясь от женского барака.

К ним подошел молодой парень.

– Это я свистел. В лагере Клауссен.

Клауссен был Rapportführer [49]. Он появлялся в лагере всегда внезапно, чаще всего – чтобы провести ежевечернее собрание, где Lagerführer[50] каждого из лагерей отчитывается обо всем, что случилось в его лагере за день. Это был очень высокий, словно сошедший с «арийских» плакатов, светловолосый немец. По утрам он бывал вполне благодушен, но к вечеру обычно напивался и становился опасен.

В любом цивилизованном обществе склонность к насилию старательно подавляется в детях, начиная с самого раннего возраста – как примерами поведения взрослых, так и воспитанием. В германском обществе, однако, страсть эта приветствовалась и поощрялась. Национал-социалистическая мораль плюс определенное количество алкоголя делали из людей совершенных дьяволов.

Хотя, пожалуй, дьявола могло бы оскорбить сравнение с этими людьми, ведь дьявол – справедливый мститель. Он появляется на арене либо если кто-то должен понести заслуженное наказание, либо когда какой-нибудь безумный ученый вроде Фауста сам вызовет его и подпишет соответствующий контракт о продаже собственной души.

А нацисты жестоко расправлялись с беззащитными жертвами без какого-либо намека на закон или справедливость.

Итак, где-то впереди уходил в глубь лагеря раппортфюрер Клауссен, с которым им не очень хотелось встречаться. Они двигались в том же направлении, что и он, но старались держаться на безопасном расстоянии. Всякий, кто попадался ему на пути, удостаивался его внимания – тычка или затрещины, а того, кто не успел вовремя отскочить в сторону, Клауссен сбивал наземь, чтобы неловкий арестант мог без помех свести знакомство с его ногами, обутыми в высокие, начищенные сапоги.

Но тут откуда-то вынырнул Вилли, староста лагеря. Он был не только по должности, но и по возрасту самый старший среди арестантов и их единственный представитель, с которым лагерным властям приходилось считаться. Вилли, улыбаясь, сжал свою шапчонку в кулаке и вразвалку направился к Клауссену. Последовала напряженная пауза, пока Клауссен, щурясь, пытался понять, кто же это столь непринужденно приближается к нему, приветливо кивая… и наконец, разглядев Вилли, сразу успокоился. Дружески приобняв старосту лагеря за плечи, он, улыбаясь, повел Вилли с собой, очевидно, чтобы вместе пропустить по стаканчику.

Весь лагерь вздохнул с облегчением: Вилли удалось разрядить обстановку. Он вообще был правильный парень, этот Вилли. Он понимал, что его долг состоит в том, чтобы защищать арестантов перед начальством, и он делал это, пренебрегая опасностью. Вилли был немцем, но вдобавок еще и упертым коммунистом, так что в лагере он сидел уже целых восемь лет.

Вообще-то старост из числа арестантов выбирали эсэсовцы, и не все они были такими, как Вилли. Вот Деринг, к примеру. Этот был старостой госпиталя. И как раз на следующее утро Ханс свел с ним знакомство.

– Что вы за врач? – спросил Деринг.

Ханс ответил одном словом: назвал свою врачебную специальность. Он испытывал отвращение к этому человеку, небрежно развалившемуся в кресле и разговаривавшему с коллегой так, словно тот был нашкодившим мальчишкой.

– Достаточно, подождите в коридоре.

В коридоре, в ожидании своей очереди, стояло несколько арестантов. В большинстве своем – молодые поляки, кандидаты на работу в качестве санитаров, которых должны были представить старосте. Кроме них, было трое евреев: сам Ханс, фельдшер ван Лиир и еще один человек постарше. Последний представился: доктор Бенджамин, детский врач из Берлина. Он прибыл в том же эшелоне, что и Ханс, но сразу после дезинфекции профессор Самюэль забрал его к себе в госпиталь. Они были знакомы еще со студенческой скамьи.

Когда последний молодой поляк вышел от старосты, появился писарь со списком: он велел еврейским докторам подождать и забрал поляков с собой. Через несколько минут он вернулся.

– Вы должны сперва пройти карантин. Только после этого вы можете быть направлены в госпиталь.

Ханс был изумлен: получив накануне «добро» от лагерного врача, он считал, что вопрос с его назначением на врачебную должность уже решен. Но де Хонд уже предупреждал его:

– Это с точки зрения немцев с тобой все в порядке, но с поляками еще будут проблемы.

К сожалению, де Хонд оказался прав.

Хотя лагерный врач принял Ханса на работу, польский староста госпиталя отправил его на карантин. Допустят ли их все-таки к работе в госпитале или это просто предлог, чтобы не брать туда евреев?

Ханса это сильно напугало. Почему на карантин не отправили поляков? Почему только их, троих евреев?

Пока Ханс находился на карантине, он успел гораздо лучше разобраться в лагерной жизни. Они лежали на самом верхнем этаже нар: Ханс, старый доктор Бенджамин и какой-то русский. По утрам, в половине пятого, кто-то ударял в большой гонг, стоявший на крыше кухни, и за десять секунд обитатели карантина успевали соскользнуть с кроватей вниз; затем появлялся староста барака, чтобы проконтролировать, не остался ли кто-то в постели. Они строились в проходе между кроватей, ожидая своей очереди помыться и воспользоваться сортиром. Этот час ожидания оказался для Ханса тяжелейшим испытанием. Потому что ему необходимо было, едва проснувшись, тотчас же бежать в сортир – так уж он был устроен. А тут ему приходилось час томиться в очереди в одной рубашке, не имея возможности сразу облегчиться. И бесполезно было пытаться разжалобить старосту Stube [51] или Stubendienst [52], сторожившего дверь, все равно они ничего не могли бы сделать.

Но и этот час ожидания рано или поздно кончался. Каждому выдавали у двери пару деревянных сандалий и разрешали спуститься по лестнице вниз. Там находились умывальники и сортир. Возле сортира специальный человек – Scheissmeister[53] – следил за тем, чтобы никто не оставил после себя грязи. В руке у него была палка, и он весьма ловко ею пользовался. В умывальной дежурил Bademeister[54], тоже вооруженный палкой. На стене висели изречения вроде: «Sauberkeit ist der halbe Weg zur Gesundheit» [55] и еще несколько в том же духе. Ага, чистота: тонюсенькая струйка холодной воды, мыла арестантам не полагается, а вытираться вместо полотенца приходится собственной ладонью. К тому же после умывания специальный человек проверял, чисто ли они вымылись.

Потом все шли застилать постели. Похоже, что в Германии этому процессу придавалось особенное значение. Словно кровати были предназначены не для сна, а лишь для того, чтобы на них любоваться. И даже здесь, в лагере, где жутко грязными одеялами застилали тюфяки, из которых давно высыпалась почти вся солома, а на нарах могли лежать тяжелобольные или даже умершие – все эти детали не играли совершенно никакой роли, главное – чтобы постель была «аккуратно заправлена», без единой складочки на одеяле, без единой выбившейся из подушки соломинки.

После того, как постели были заправлены, Ханс снова стоял в очереди в том же проходе между кроватями, в колоссальной очереди вместе с двумя сотнями поляков и русских, чтобы получить глоточек кофе. Хочешь пить или не хочешь – ты должен стоять в очереди. Кружек было слишком мало, так что приходилось пить из одной кружки вдвоем, и пить очень быстро, потому что следующая пара ждет своей очереди, чтобы тоже получить кружку. «Halte dich sauber» [56] – гласила надпись на стене, и под этим лозунгом все пьют из одной кружки! Отхлебывай кофе из одной кружки, ешь свою баланду черенком от ложки.

Ханс вспомнил историю пастора, который сел за стол в доме одного из своих прихожан-фермеров и ел своей ложкой суп из общего котла. Когда ему попался кусочек мяса, хозяин сказал: «Сплюньте его обратно в котел, святой отец, я уже его раньше сплюнул обратно». А здесь даже нечего было сплевывать.

Ханс воспринимал все это с юмором. А вот доктор Бенджамин относился к ситуации по-другому. Старик был совершенно сломлен. Он не мог перенести того, что его постоянно преследуют и избивают; собственно, именно беспомощность была причиной большинства его проблем. Получив кофе, он не смог выпить его достаточно быстро. И получил удар палкой. После кофе последовала команда:

– Всем по кроватям!

Он не пошел сразу и получил очередной пинок.

После этого они просидели несколько часов на кроватях, пока «привилегированные» арестанты мыли пол. Их особое положение заключалось в том, что за свой труд они получали лишний черпак баланды. Ханса раздражало безделье просто потому, что он был от природы очень активным человеком. Но он помнил о том, что сказал ему в самый первый день Лейн Сандерс:

– Каждый день, который ты проведешь в карантине, считай выигранным. Есть дают столько же, сколько в рабочей команде, а работать не заставляют.

В чем-то он был прав: ты экономишь силы. Но при этом находишься в постоянном напряжении. Ожидание кофе, ожидание баланды, ожидание побоев и брани.

Иногда среди дня удавалось выйти на улицу. Прогуливаться между бараками было приятно, хотя после полудня сентябрьское солнце нагревало воздух до безумной жары. Но Ханс все равно предпочитал выходить на улицу; дело в том, что его поместили в штюбе среди русских и поляков, он не понимал ни слова из их разговоров и был лишен возможности общаться с соседями. Доктор Бенджамин и он были здесь единственными евреями – в том числе и по этой причине соузники вели себя неприязненно по отношению к ним. Но на улице он мог встретить людей, сидевших на карантине в других бараках. Там попадались то чехи, то австрийцы, и всегда – что было приятнее всего – среди них находились индивидуумы, готовые доказывать тебе с пеной у рта, что война продлится не дольше трех месяцев.

Прошло три дня, и у Ханса случился праздник: он получил посылочку от Фридель – несколько кусочков хлеба с маргарином и джемом. На карантине они получали хлеб крупными кусками. А эти бутерброды были аккуратно нарезаны и сложены намазанными сторонами внутрь. А главное – они были приготовлены руками любимой женщины, его жены.

Она была так близко от него, метрах в трехстах, не больше, но у дверей ее барака стояла стража, и если стражники его поймают, то изобьют до полусмерти. Все равно можно было рискнуть, но ведь стражники непременно сообщат об инциденте эсэсовцам, и какое дополнительное наказание те ему придумают, – никто не мог сказать.

Так он прожил целую неделю в постоянном напряжении от безделья, в ожидании хлеба и наказаний, в тоске и скуке.

Но через неделю наступили перемены.

Глава 9

На улице между бараками стояла жара. Только вдоль Тринадцатого барака тянулась узенькая полоска тени, которая медленно расширялась, и так же медленно тянулся непереносимо жаркий воскресный день. В этой узенькой полоске, прижавшись друг к другу, коротала время половина арестантов из Центральной и Восточной Европы. Остальные, не найдя вообще никакой тени, сидели на корточках вдоль залитой солнцем стены Двенадцатого барака или просто валялись на земле, растянувшись в пыли. Их полуобнаженные тела покрывала грязь, образовавшаяся от смеси песка и собственного пота. Они дремали, прикрыв шапочками лица.

Ханс предпочел жаркую солнечную сторону, чтобы не тесниться в тени, среди плотно прижатых друг к другу потных тел. Он прогуливался вдоль бараков с Оппенхаймом, непрестанно рассуждавшим о скором конце войны в связи с тем, что у немцев кончится бензин и дизельное топливо.

И тут раздался громкий голос:

– Все, кто обут в башмаки, – шаг вперед!

Ханс заколебался. Он был одним из немногих, на ком были башмаки. Остальные попали на карантин прямо из дезинфекции и были все еще обуты в сандалии. Его колебания оказались для него роковыми, потому что выкликал обутых в башмаки староста барака. Он выхватил Ханса за шиворот из толпы, заметив краем глаза, что тот пытается улизнуть. Носивших башмаки оказалось пятнадцать человек. В основном это были поляки – мрачные, дюжие молодые парни, еще не успевшие отощать после сытной домашней пищи. Их построили в два ряда и повели к Первому бараку. Там стояли рольвагены с прикрученными проволокой к передку широкими лямками, в которые их заставили впрячься, по двое в каждую подводу, и тащить к воротам лагеря. Староста барака, сопровождавший их, отрапортовал:

– Häftling 27903 mit 15 Häftlingen zur Straßenbau [57].

Так вот что это было – строительство дороги. Эсэсовец записал их команду в свою книгу, лежавшую за окошком караульного помещения коменданта, и они двинулись вперед. Ханс улыбнулся, вспомнив день своего прибытия в лагерь, всего неделю назад. Всех этих людей с остановившимися взглядами, тащивших подводы. Теперь и его впрягли в подводу, и он стал колесиком в этой пятнадцатисильной машине, и если он будет тянуть свою лямку недостаточно усердно, его подтолкнут вперед идущие вслед за ним поляки.

– Dalej, dalej![58] – орали поляки.

– Davai, bistro! – вторили им русские.

– Los, Schweinehunde! [59] – понукал свою команду староста барака, и когда они проходили мимо какого-нибудь эсэсовца, он вдвое усиливал свой голос и лупил палкой по спине или по голове того арестанта, который в тот момент подворачивался под руку. Неважно кого, потому что самым главным для старосты было продемонстрировать свой энтузиазм. Так происходило везде при нацистах. Эсэсовцы орали на всех, включая старост бараков. Старосты бараков орали на всех и лупили их одинаково, включая поляков, а поляки отводили душу, выбирая для этого слабейших из тех, кто попадался им под руку. В данном случае таковыми оказались Ханс и польский еврей, которого звали Лейба.

Они и не собирались отвечать. Ханс чувствовал, что поляки орут, чтобы «спустить пар», потому что на них самих уже наорали. Фюрер орал на своих генералов. Эти легко переносили его крик, потому что они, в свою очередь, могли наорать на подчиненных им офицеров. А уж офицеры отводили душу на рядовых. Как шар на бильярдном столе, который останавливается, ударившись о другой шар, так и каждый человек в лагере успокаивался, наорав на кого-то из арестантов или избив его. Староста барака наорал на поляков, поляки наорали на Ханса.

Так что, если считать от фюрера, наоравшего на генералов, этот ор докатился по цепочке до Ханса, а он оказался последним, потому что ему было не на кого наорать.

Он ощутил свое полное бессилие, когда они добрались до горы гравия. Его необходимо были нагружать на подводы в две смены, но Ханс всегда оставался со своей лопатой, потому что передать ее было некому. Все просто: 15 = 7+8, восемь человек работают, семеро отдыхают. Поэтому восьмой не мог расстаться со своей лопатой, и этим восьмым все время оказывался Ханс. Он пожаловался Лейбе, который болтал во время отдыха с поляками – по-польски, и они весело посмеялись, но при этом ничего не поменялось.

Подводы курсировали между горой гравия и лагерем, туда и назад, а в лагере остальные арестанты, находящиеся на карантине, были заняты тем, что распределяли привезенный гравий по проложенным между бараками улочкам.

Ханс основательно взмок. На ладонях у него вздулись пузыри от лопаты, а ноги он натер краями деревянных башмаков, ерзавших по ничем не защищенной коже. Из-за того что поляки то и дело подталкивали его в спину, чтобы он шагал быстрее, он решил обратиться к эсэсовцу, дежурившему возле горы гравия. Но ему не удалось привлечь к себе внимание. Его величество штурмовик не пожелал отвлекаться на такую мелочь, как жалобы арестанта. Ханса к нему просто не подпустили, он сумел лишь схлопотать пощечину, и все продолжилось по-прежнему: те же крики и удары палкой старосты барака, те же насмешки поляков.

Когда после шестой по счету экспедиции они вернулись в лагерь с полными повозками гравия, все участники работ были совершенно обессилены. Арестантов уже построили перед бараками для переклички. Им криками велели поторапливаться, и они, напрягшись, подтащили свои подводы вперед еще на полшага; со всех сторон им грозили кулаками, и каждый эсэсовец, мимо которого они проходили, не поленился угостить их несколькими ударами.

Задыхаясь, они добрались до карантинного барака. И, бросив подводы, побежали наверх. В коридорах всех давным-давно уже выстроили на перекличку. Отовсюду неслись проклятия в их адрес, и особенно старались те, кто трудился на фронте уборки помещений – словно они были виноваты в том, что их впрягли вместо лошадей в повозки и заставили трудиться дольше, чем положено!

Перекличка шла очень медленно. Эсэсовец давно пришел и уже успел уйти, а они все стояли и ждали. У Ханса кружилась голова, на сердце было неспокойно. Горло у него пересохло, ноги опухли и болели так, что на глазах выступали слезы. Но стоило ему попытаться присесть на корточки или хотя бы прислониться к стоящим позади кроватям, немедленно появлялся «товарищ», который, подтолкнув Ханса локтем, указывал на неприемлемость такого поведения.

Наконец перекличка закончилась, но теперь нужно было снова выстраиваться в очередь, казавшуюся бесконечной, чтобы получить хлеб и кофе. И капельку джема на хлеб. Ханс слизнул его языком. Кофе он выпил, но хлеб проглотить не смог. Он съел его позже, когда смог прилечь и почувствовал, что проголодался. После чего он быстренько разделся, залез под одеяло и улегся. Сон навалился на него как спасение, как освобождение от лямки, которая привязывала его к подводе. Теперь в его руках больше не было лопаты, боль утихла, и стремление к покою наконец погрузило его в глубокий бассейн беспамятства.

Внезапный крик вызвал шок:

– Alle aufstehen! [60]

Что могло произойти? Что за переполох, зачем его вытащили из глубочайшего забытья, в которое он провалился? Это мама будит его поутру? Может быть, случился пожар? Или он заболел опасной болезнью? У него высокая температура? Некоторое время он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Наконец ситуация прояснилась. Русский, с которым он делил постель, встряхнул его как следует и растолковал:

– Контроль ног!

Что теперь делать? Вечером, страдая от ран и смертельной усталости, он свалился в глубокий сон. И совершенно забыл помыться. Сейчас, среди глубокой ночи, у него оказались грязные ноги. Однако на этот раз ему безумно повезло. Эсэсовец был настолько пьян, что не смог разглядеть ничего, как ни старался. Он прошел мимо Ханса, и всего через полчаса наш герой оказался снова в постели и немедленно погрузился в сон.

Но в четыре часа утра, когда всех разбудили, он совершенно не чувствовал себя отдохнувшим.

Все его мышцы и кожа болели нестерпимо. Он надеялся, что уж сегодня-то его к работе не припрягут. Но эти надежды оказались вполне идеалистическими. Когда они выстроились в ряд перед своими кроватями, явился карантинный служащий со списком в руках. В нем оказались номера в точности тех же арестантов, что накануне таскали подводы с гравием, и Хансу пришлось идти вместе со всеми. Вот только сегодня это развлечение предстояло им на весь день. Одиннадцать часов: загрузка подвод гравием; перевозка гравия к месту назначения; разгрузка… Иногда – небольшие изменения маршрута: гравий привозили на то место, где начинали приводить в порядок новую дорогу, а иногда – на подсыпку старого покрытия. И снова тащили подводы за пределы лагеря, к холму гравия. Ханс справлялся неплохо. Он продолжал работать, хотя спина его, казалось, разваливается на части, а боль в ладонях, сжимавших черенок лопаты, словно обжигала. Как выяснилось, это было единственно верной линией поведения, потому что когда поляки увидели, что он не сдается, они постепенно прониклись к нему сочувствием. То один, то другой оказывался готов помочь, забирал у него лопату и подменял его. Но эта помощь имела, к сожалению, оборотную сторону: после нескольких минут отдыха Хансу приходилось снова браться за работу, но израненные руки переставали его слушаться, и каждое движение давалось ему с огромным трудом.

Но этот день в конце концов прошел; прошел без особенных приключений и следующий, и еще один день, и еще… Так шли дни один за другим, без особенных происшествий. Время от времени – удар палки, или рычание конвоира, или его же грязная ругань. Но кому интересны проблемы арестанта? И еще страшная усталость и боль, с каждым днем становящаяся все непереносимее, но какое это имеет значение? Раны на ногах Ханса, натертых в первый же день, загноились. Sanitäter [61] выдал ему немного антисептика, а на самом деле – суррогатного йода, чтобы смазывать раны, но это совсем не помогало. Глаза воспалились и болели от яркого солнца и оттого, что в них попадал песок.

На следующий день с утра он попытался записаться на прием к врачу, но санитар поднял его на смех:

– Тебе нужен врач из-за нескольких пустяковых царапинок?

Да еще вдобавок этот голод! Постоянный, день и ночь, голод! Что за рацион – кусочек хлеба и литр баланды в день? И видели бы вы ту баланду! Вода с несколькими кусочками свеклы или турнепса. Иногда попадаются полторы картошки на литр баланды, и чтобы их заполучить, нужно зачерпнуть гущи со дна котла. Но вряд ли вам повезет, потому что старосты карантинной службы черпают со дна только для себя и своих друзей. Иногда, если улыбнется удача, можно получить при помощи друзей лишний черпак баланды, но делать этого не стоит. Теперь, когда прошло уже почти две недели со дня прибытия в лагерь, Ханс, которого вполне можно было считать здешним «стариком», уже познакомился с результатами переизбытка баланды: отеками ног. И что же с ним будет, если вдобавок к ранам на ногах они будут еще и отекать? Да тогда его раны вообще никогда не заживут!

На пятый день – они как раз въехали в лагерь со своими подводами, наполненными гравием, – произошел инцидент!

Слева, по поперечной дороге, им наперерез вышли женщины. За пятьдесят метров до перекрестка их заставили остановиться, потому что мужчинам не было позволено иметь никаких контактов с женщинами.

Ханс затаил дыхание, пристально вглядываясь в толпу женщин. Потом, окончательно потеряв голову, заорал:

– Фридель! – и, сбросив с себя лямку, побежал по направлению к женщинам.

Впрочем, далеко убежать ему не дали; он успел сделать всего несколько шагов и тотчас же был схвачен Лейбом, польским евреем, который сильно встряхнул его и привел в чувство:

– Du Idiot [62], тебя же изобьют до полусмерти и кости переломают!

Ханс отвечал, что ему уже все равно.

– Но они и ее изобьют.

Этот аргумент заставил Ханса подчиниться. Он обеспокоенно поглядел на старосту барака, который следил за работами, но тот ничего не заметил, потому что и сам сделал несколько шагов в сторону женщин, чтобы посмотреть на них.

И все-таки Фридель тоже заметила его и издали помахала, очень осторожно, чуть-чуть повернув ладошку. Это выглядело так, словно она хотела cказать ему: я все еще здесь, думаешь ли ты обо мне хотя бы изредка? И он отвечал: ох, я так ужасно устал, слишком устал даже для того, чтобы думать о тебе. Но ты должна думать обо мне, потому что только так ты можешь меня поддержать. Так оно и было на самом деле, и он осторожно помахал ей в ответ, словно хотел сказать: он все понимает, она права, и он будет продолжать бороться, храня ее образ в своей памяти.

Наступили еще более тяжелые дни. Погода поменялась, сильно похолодало.

Сперва все обрадовались сменившей жару свежести. Кожа перестала болеть так сильно, мускулы стали подвижнее, и люди перестали задыхаться через каждые несколько шагов. Но тут пошли дожди. Одежда – легкие холщовые куртки и рубашки – совершенно не защищала от дождя и промокала насквозь.

Но не это было самым ужасным. После трехдневного дождя все дороги смыло напрочь. Дорога к горе гравия, к примеру, превратилась в цепочку глубоких луж, перемежающихся холмиками грязи. Вода доходила до щиколоток. Башмаки увязали в липкой грязи, а колеса тонули в ней по ступицу.

Но все равно надо было тащить подводу вперед. Когда они застревали в грязи с тяжело груженной подводой, на помощь приходила палка старосты барака. И если его палке не удавалось добиться того, чтобы подвода сдвинулась с места, в дело вступал более искушенный в таких ситуациях эсэсовец. В своих высоких сапогах он легко продвигался по грязи и с такой силой лупил первого попавшегося арестанта, что грязь веером разлеталась во все стороны.

Тогда они хватались за спицы колес и пытались повернуть их, чтобы столкнуть подводу с места, а штурмовик орал и бил всех кого ни попадя палкой, и староста барака весело хохотал, словно хотел показать, каким крутым в его глазах выглядел штурмовик. В конце концов подвода так или иначе сдвигалась с места. И хотя продрогшие до костей арестанты смертельно уставали, все-таки по прошествии одной или двух недель такого труда они все еще не выбились из сил окончательно, и необходимый объем работ выполнялся. Тела всех арестантов покрылись шрамами и синяками в результате постоянных ударов палками, но никто из них не получил опасных ран.

Однако они знали, что все могло быть намного, намного хуже. Разве они не видели, как эсэсовец, комендант барака, который наблюдал за порядком, так ударил вчера на Аппельплац мальчишку-цыгана, что разорвал ему щеку. И только за то, что ему не понравилось, как паренек стоял. После переклички им пришлось тащить мальчишку в госпиталь.

Такова жизнь, частью которой тебя сделали: почти ежедневные избиения, раны и страдания. Поэтому они объединились, чтобы выжить в безумных обстоятельствах. Так что теперь бешеному эсэсовцу противостояло организованное сообщество, где всякому доставалась равная часть опасности. Поляки подбадривали Ханса, а Ханс старался помогать полякам. Они больше не чувствовали боли от ударов, они знали: подводу надо вытащить любой ценой!

– Взя-лись! Рраа-зом!

Пятнадцать пар слаженно действующих мужских рук справлялись с задачей, которая оказалась бы не по силам даже паре лошадей. Но теперь они стали еще сильнее, теперь у них был резерв. «Что будет с нами через неделю или через месяц?» – размышлял Ханс, забравшись вечером в постель. Он чувствовал себя больным. Он снимал мокрую насквозь рубаху, но температура заставляла его дрожать под тоненьким одеяльцем, которое он делил с двумя соседями по койке. Несмотря на то, что на верхних койках было тепло, а людей в помещении было много, он дрожал от холода. Что же с ним было?

Поляки, которые попали сюда на несколько недель раньше, часто получали посылки из дома. А русские то и дело получали еду через друзей, давно живших в лагере. Никто не сравнится с русскими по части умения «организовать» свою жизнь наилучшим образом. Даже если возле кухни будет толочься с десяток эсэсовцев, ни один русский не побоится утащить оттуда полные карманы картошки. И всегда отыщется место, где он сможет тайком развести огонь и сварить эту самую картошку. Но и нигде вы не встретите такой великой дружбы, как между этими русскими, потому что у каждого найдется дружок на карантине, с которым он честно поделится добычей.

Но кто поможет Хансу? И тем немногим голландцам, которые оказались вместе с ним на карантине? Он давно уже заметил, что голландцы в лагере не слишком торопились позаботиться друг о друге.

А голландских евреев, так же как и прочих голландцев, считали в лагере слабыми и ленивыми. Возможно, те, кто так думал, были правы. Голландцы по природе своей люди спокойные и деловитые, которым несвойственно усердно стремиться к достижению цели или идти к ней окольными, кружными путями. Так зачем ему, голландцу, усердствовать в этой почти бесполезной работе? Ведь для голландцев военное производство – это бессмысленный и безумный труд. Так что они в такой ситуации имели право быть ленивыми.

Но из-за этого почти никто из голландцев в лагере не смог найти такое место, где все было бы организовано так, чтобы его это устраивало. Ни один из них не работал на кухне или на складе, и – возможно, за исключением Леена Сандерса – мало кто заботился о духе коллективизма.

Еще несколько раз Ханс получал от Фридель пакеты с бутербродами, переданные тайными путями. Для него это было счастьем, невероятным, огромным, никогда раньше не испытанным. Но как преодолеть голод, подхлестываемый тяжелой работой? Как долго он сможет продержаться?

И вдруг, через три недели, случилось нечто неожиданное. Было еще совсем рано, и Ханс, не торопясь, в третий раз откусил и стал пережевывать остатки сбереженного со вчерашнего дня куска хлеба, когда в помещение вошел писарь барака. Он выкликнул несколько номеров, среди которых был и номер Ханса. Они стояли вчетвером в проходе между кроватями и, едва им скомандовали «на выход», повернулись и пошли в сторону госпиталя.

В Двадцать первом бараке собралась целая толпа. Ханс разговорился с каким-то небольшого роста старичком. Он показался Хансу толстым, но, если присмотреться, можно было заметить, что он страдает водянкой. Весь его «жир» оказался всего-навсего водой, а на лбу красовался здоровенный фурункул. Звали его доктор Кон, он был врач-дерматолог и целый месяц проработал в команде по строительству дорог. Это был его третий визит к лагерному врачу, и он был уверен, что его положение никак не изменится.

Ханс, напротив, был исполнен оптимизма и оказался прав. Несколько коротких вопросов об образовании и опыте работы – и он почувствовал, что теперь уже все будет в порядке.

Наконец-то он снова попал в госпиталь, наконец-то у него появился шанс.

Его эпопея с подводами и строительством дорог, с чрезмерно тяжелой работой целыми днями под дождем наконец-то закончилась. И, несмотря на свои огрубевшие руки (он не смог бы написать сейчас ни строки), несмотря на свои израненные ноги, на свою спину, не дававшую ему ни нагнуться, ни выпрямиться до конца, он вошел в приемное отделение Двадцать восьмого барака полный мужества и боевого духа.

Глава 10

Способны ли вы представить, что даже в концентрационном лагере можно умирать от скуки? Хансу было смертельно скучно. В Двадцать восьмом бараке для него не было никакой работы. Да и остальным фельдшерам приходилось ждать, пока их поделят между разными больничными бараками, где есть нужда во вспомогательном персонале. Ханс с удовольствием насладился бы выпавшим ему отдыхом, если бы мог по утрам не торопиться вылезать из постели, а днем имел возможность выходить на улицу и греться в лучах скудного осеннего солнышка. Но нет, такой радости ему не пришлось испытать. Принцип концентрационного лагеря состоит в беспрерывном Bewegung[63]. Вот почему даже в те дни, когда арестанту нечего делать, он должен постоянно находиться в движении.

С утра необходимо вставать по гонгу, потом – умываться и одеваться; а когда через четверть часа гонг призывает всех на работу – надо работать. Уборщикам хорошо – они моют швабрами пол. Но помогать им нельзя, потому что тогда уборщикам нечего будет делать, и никто не знает, на какую еще работу их могут послать.

Потом – мытье окон. Куском газеты или другой ненужной бумаги фельдшеры начинают с шести часов утра протирать окна. К двенадцати часам, когда принесут баланду, два окна уже вымыты. Если удалось закончить работу раньше – лучше всего запачкать окна, а после снова их вымыть.

Ой вэй… Совсем плохо, если вдруг староста барака или эсэсовец решили, что окна были помыты недостаточно тщательно. Рычание или удар палкой – самое меньшее, что ожидает «провинившегося»; хуже всего, если староста заявит, что ему совершенно не нужен ленивый фельдшер. И что завтра провинившемуся придется встать «на часы» – это означало, что с утра, когда прозвучит второй гонг и все выйдут из своих бараков на улицу, ему придется встать под гонгом и принять участие в работе той команды, для которой его выберут.

Вот потому все чистили свои окна невероятно старательно.

И все-таки Ханс радовался. Это была скучная работа; проводить целый день на ногах оказывалось довольно утомительно, но не отнимало много сил. Вдобавок и баланда в госпитале была несколько лучшего качества, чем в карантине, и часто удавалось получить на пол-литра больше положенного, потому что множеству польских фельдшеров регулярно приходили огромные посылки из дома, вот они и брезговали лагерной баландой – не ели ее совсем.

В «большом» лагере, вне госпиталя, переклички продолжались бесконечно долго. Иногда арестантам приходилось стоять под дождем по два часа и дольше. А в госпитале эта процедура занимала всего несколько минут. После вечерней переклички наступало свободное время: можно было ложиться спать, а можно – пойти прогуляться или заняться чем-нибудь еще. Никакого «контроля ног», конечно, как и других издевательств подобного рода: предполагалось, что фельдшеры в состоянии содержать себя в чистоте.

Так что жизнь в Двадцать восьмом бараке была очень похожа на нормальную. И, что особенно важно для Ханса, теперь он имел постоянный контакт с Фридель. Вечера становились короче; едва спускались сумерки, почти всегда находился кто-нибудь, с кем можно было прогуляться по лагерю. Поэтому по вечерам он довольно часто получал возможность поговорить с Фридель хотя бы несколько минут, пока она стояла у окна.

– Фридель, меня больше не надо подкармливать, я каждый день получаю добавку баланды.

– А что они кладут в эту твою баланду?

– И еще сегодня я заработал лишнюю пайку хлеба. Я постирал белье одного толстого поляка.

Но Фридель почему-то молчала, нервно ероша рукой короткий ежик своих волос. И тут Ханс услышал, что в штюбе, позади Фридель, кто-то вскрикнул. Через некоторое время она наконец заговорила:

– Староста барака, кажется, что-то заметила, но не поняла, что я разговаривала с тобой.

– Как у тебя дела?

– Ах, милый мой, мы ведь не работаем. Мы получаем рацион наравне с теми, кто трудится на самых тяжелых работах. Вроде бы прекрасная возможность выжить, но… – Что – «но»? – перебил ее Ханс.

– Ох, милый, здесь очень страшно, здесь происходит настоящий кошмар. Вот сейчас – снова с этими греческими девушками… Я не знаю, что точно с ними сделали. Только у них внутри все горит. Их пятнадцать человек. У них были жуткие боли после того, что с ними сделали. А одна из них просто умерла.

– А с тобой они ничего такого не сделают?

– Кажется, эти эксперименты закончились. Несколько недель назад здесь появился профессор Шуман, жирный бош [64], и постоянно у нас толокся, но в последнее время я его не видела. Мне кажется, они начинают новую серию экспериментов, что-то связанное с инъекциями, где-то внизу.

– А тебя они не включат в эти опыты?

– Скорее всего нет, я теперь работаю медсестрой в штюбе, где лежат голландские женщины, а персонал они стараются не использовать как подопытных кроликов…

Но тут им пришлось прервать беседу: по всему лагерю разнесся хорошо им знакомый заливистый свист.

Раппортфюрер Клауссен (его чин в войсках СС был Oberscharführer[65]) появлялся в лагере каждый вечер и был известен как весьма опасный тип. Он никогда не расставался с плетью для верховой езды. Если арестант, попавшийся ему на пути, получал всего лишь один удар его знаменитой плети – он мог считать, что легко отделался. Едва эсэсовец входил в ворота лагеря, как звучал высокий, пронзительный свист, предупреждающий арестантов о появлении монстра. Ой вэй, если он вдруг что-то заметил, – например, у арестанта волосы были чуть длиннее, или арестант приветствовал его недостаточно глубоким поклоном, если арестант рассмеялся или раппортфюрер почувствовал, что он не нравится арестанту… Короче, не проходило вечера, чтобы хоть одного человека не забили до полусмерти.

Правда, потом Клауссен смирял свое бешенство. Но даже тут положение считалось еще очень сносным, если сравнить, к примеру, с Биркенау или Буной, так называемым Освенцимом-I I. Дело в том, что лагерь Освенцим-I считался показательным; бараки здесь были каменными, и каждый арестант имел собственную кровать. Здесь находились огромные склады, с которых всегда можно было стащить что-нибудь жизненно необходимое; тут же располагался образцово-показательный госпиталь. Нет-нет, ситуацию в Освенциме-I никак нельзя было сравнивать с положением во всем остальном комплексе, носящем то же название – Освенцим.

Много интересного рассказал Хансу парень, с которым он разговорился как-то вечером. Он прибыл в лагерь в прошлом месяце, одновременно с Хансом, и был послан вместе с двумястами двадцатью восемью арестантами в Буну. Буна находилась в двух часах пешего хода от Освенцима-I, там выстроили колоссальный фабричный комплекс, который продолжал расширяться.

– Большинство ребят прокладывали в Буне кабели; некоторые работали на заливке бетона. Вот у кого была тяжелая работа: целый день им приходилось перетаскивать в руках мешки с цементом по семьдесят пять килограммов каждый. (Ханс попытался представить, как он мог бы чувствовать себя вечером после того, как целый день таскал тяжеленные мешки с цементом – от вагонов узкоколейки до бетономешалки, находившейся в ста метрах от железной дороги, а на пути, примерно через каждые десять метров, его поторапливали бы ударами палок капо или эсэсовец.)

– Одного из таскавших цемент к концу первого дня забили насмерть, – продолжал парень. – А знаешь ли ты о судьбе своего родственника Плаута, дипломированного фельдшера из Вестерборка? Так вот, с ним охранники проделали старый как мир трюк. Охранники стояли в четырех углах квадрата, внутри работали арестанты, которым было запрещено выходить за его границы. Эсэсовец, дежуривший у бетономешалки, распорядился, чтобы Плаут притащил ящик, стоявший за границей охраняемого стражей квадрата. Плаут не решался выйти за границу, и тогда эсэсовец ударил его по голове. И ему ничего не оставалось, как направиться к ящику, чтобы взять его, но когда он пересек линию между постами охраны, они застрелили его… Только не рассказывай этого его жене. Она здесь, в Десятом бараке. На другой день пришла очередь Якобсона, ему было сорок пять лет, для арестанта он считался очень старым. В слишком жаркий день он тащил свой тяжеленный мешок и вдруг упал и уже не смог подняться. Тех, кто пытался ему помочь, отгоняли палками. Через полчаса кому-то разрешили подойти к нему. Он был уже мертв.

Мы хотели унести тело, но нам не позволили. Потому что на утренней перекличке его посчитали, а на вечерней общее число арестантов должно было совпадать. И нам пришлось нести его тело с собой на Аппельплац, чтобы там его посчитали. С тех пор прошло пять недель, и из наших ребят погибло уже двадцать человек. И это число будет быстро расти, потому что все они переутомлены и изранены.

Только вчера один из наших парней, Йоп ван Дайк, всего-навсего на секунду замер после того, как поднял груз. Так стражник стал ему хамить, потом ударил прикладом винтовки, а после двинул его ногой по голове, когда тот упал на землю. И остался лежать без движения. Видимо, он неудачно упал, потому что, когда мы забирали его с собой вечером, он все еще находился без сознания.

Из ушей у него текла кровь. И никто не мог ему помочь: сперва надо было пройти перекличку. И пока она шла, он, кажется, стал приходить в себя: застонал и попросил воды. Перекличка продолжалась два часа. Когда объявили, что она окончена, его отнесли в госпиталь. Сегодня утром он умер.

– А ты как сюда попал? – спросил Ханс.

– Вчера вечером я обратился в госпиталь, пожаловался на боль в горле и высокую температуру. И они решили, что у меня дифтерит, это заразно, а заразные больные должны быть изолированы. Поэтому меня привезли сюда, в Центральный госпиталь. Я так обрадовался! Потому что госпиталь в Буне просто ужасный. Койки в три этажа, как здесь, но они кладут на верхний ярус самых тяжелых больных, чтобы им было легче дышать. И над моей головой прошлой ночью лежал дизентерийный больной с тяжелой диареей. Он всю ночь промаялся и все время звал фельдшера, но, конечно, никто не пришел к нему на помощь. Так что ему пришлось ходить под себя, и всю ночь он пролежал в собственном дерьме. А к утру все это начало протекать. Я сдвинулся как можно ближе к краю постели, чтобы его дерьмо не текло на меня. Когда пришел фельдшер и все увидел, то избил парня. Бил по лицу, ударил раз пять, не меньше. Этот жирный фельдшер обычно раздавал баланду и доедал то, что осталось на дне, то есть всю гущу. Если кто-то умирал в течение дня, а таких каждый день бывало по несколько человек, их порции хлеба фельдшер оставлял себе. Если кого-то переводили в другое отделение госпиталя или в другой госпиталь – их хлеб тоже оставался в отделении. Так что мой хлеб сегодня вечером сожрал тот же самый фельдшер. Но у меня так болит горло, что я все равно не смог бы его проглотить.

– Так ты считаешь, что тебе повезло заразиться дифтеритом?

– Не уверен; мне кажется, что всякий, кто попадает в госпиталь в Освенциме, – кандидат на скорое завершение своей жизни в газовой камере.

Но Ханс не мог в это поверить. Это правда, время от времени приходил лагерный врач, но до сих пор крепких молодых ребят он не забирал с собой.

– Можешь передать весточку моей жене?

– У вас есть дети?

– Нет.

– Тогда она, должно быть, оказалась там же, где все остальные женщины из нашего эшелона, – в Десятом бараке. Днем это слишком опасно, а завтра вечером я могу попробовать. Как ее зовут, кстати?

– Ты что, забыл меня? Букбиндер, глава сионистского движения!

Только теперь Ханс вспомнил его, и они поболтали еще – о сионизме и разных других вещах. Никому не хочется дойти до животного состояния, даже когда он сидит по уши в дерьме.

Сам Ханс, собственно, сионистом не был.

– Не существует никаких специальных качеств, из-за которых евреев ненавидят, – заметил он, – но существует общепринятый социальный запрос, всеобщее противостояние социума, которое направлено на изгнание евреев. И если однажды удастся победить это самое противостояние, «еврейский вопрос» исчезнет сам собой.

– Но евреи, которые продолжают оставаться в лоне своей собственной религии и блюсти завещанные предками традиции, все-таки навсегда останутся чуждым элементом, выпадающим из общества, – парировал Букбиндер.

– Даже если и так, что это означает? В России, к примеру, живут десятки различных народов, маленьких и больших, каждый из них существует в рамках своей культуры, тем не менее между ними не возникает никаких конфликтов, – заключил Ханс, но ему не понравилось, куда завел их разговор о сионизме, и он был рад услышать гонг: девять часов, пора ложиться спать.

Больных дифтеритом разместили среди запасных фельдшеров в приемном отделении. Там они никому не мешали. Все равно всех их ожидал один конец. Разве что в лагере высадится парашютный десант Альянса. Впрочем, возможно, выжившие все-таки дождутся его.

Все это длилось уже так долго, что в последнее время Хансу стало казаться, что в голове у него образовалось глиняное чудовище, что-то вроде средневекового Голема, который время от времени отбивался от рук и заводил с ним нескончаемый спор о жизни и смерти. Но у Ханса было теперь магическое заклинание, которое помогало справляться с Големом: «Фридель». Благодаря тому, что она существовала, Голем утихал. Ханс вызывал в памяти ее образ, и глиняное чудовище лишалось своей жизненной силы и съеживалось.

Внутри у Ханса наступало ощущение покоя, и на том месте, где были страх и сомнения, появлялась тихая грусть, и он погружался в нее.

Глава 11

Он прожил уже две недели в Двадцать восьмом бараке, когда в один прекрасный день во время переклички им объявили:

– Все резервные фельдшеры, шаг вперед.

Что бы это могло быть? Староста барака вышел в приемное отделение в сопровождении арестанта, выглядевшего весьма солидно. Чего стоила одна его черная куртка из хорошей ткани, из нее же – черный берет, полосатые штаны сидели как влитые и оказались пошитыми из шерсти. Короче, одет он был как значительное лицо.

Они поговорили негромко между собой, и пришелец заявил, что ему потребуются пять человек для работы.

– Можешь взять шестерых, – предложил староста барака, – мне так будет удобнее.

Они выбрали шестерых, самых молодых. Четверо оказались голландцами: Ханс, молодой психолог Герард ван Вейк, Тони Хаакстеен, еще один бакалавр медицины, и ван Лиир, фельдшер. Им велели собираться, и человек увел их с собой. Он оказался новым старостой Девятого барака. И пока они шли, разговаривал вполне дружелюбно. Оказалось, что он сидит в лагере почти десять лет. Он был коммунистом, и арестовали его в самом начале правления национал-социалистов, почти сразу после того, как Гитлер занял свой пост. Теперь ему исполнилось пятьдесят.

– Знаете, жизнь в лагере может оказаться вполне сносной, когда к ней немного привыкаешь. Ведь девяносто процентов умирают в первый год, но если вы смогли пережить этот год, то скорее всего переживете и все остальные. Вы привыкаете к еде, вы обзаводитесь лучшей одеждой, а когда вы оказываетесь в статусе «старого арестанта», – даже эсэсовцы начинают относиться к вам с некоторым уважением.

– Вам что, не хочется выйти на волю? – спросил Ханс.

– Что значит – хочется? На свободе придется начинать жизнь заново, а там сейчас тоже не сахар. По профессии я – плотник, и мне, в моем возрасте, пришлось бы начинать все сначала и работать на хозяина, что же тут хорошего? А в лагере я сам себе хозяин.

– Я думал, что хозяева в лагере – эсэсовцы…

– Ну да, так рассуждают мальчишки, которые пачкали пеленки, когда я уже мотал срок в Заксенхаузене. Тот лагерь давно уже не лагерь, теперь это санаторий. Вы ведь голландцы, верно? Знаете ли, я однажды имел дело с голландцами. Было это, чтобы не соврать, в 1941 году, в Бухенвальде. Четыреста голландских евреев. А я был старостой карантинного барака. Они сидели у меня три месяца и понемногу привыкали к ситуации. А я старался поставить дело так, чтобы им не приходилось слишком много работать. Они были на самом деле намного лучше, чем поляки или те же евреи из других стран. А после их вдруг взяли да и перевели в Маутхаузен. Потом я узнал, что их отправили на работы с гравием. Весь день таскать корзины, полные гравия, причем бегом, из шахты наверх. Там больше пяти недель не выживешь.

Понятно, что не выживешь, подумал Ханс, вспоминая историю, случившуюся в Амстердаме. В феврале 1941 года активист нацистской партии Нидерландов Хендрик Коот был убит в еврейском квартале. Тогда Grüne Polizei арестовала прямо на улице четыре сотни молодых людей, которых отправили в лагерь. А через несколько месяцев их семьям начали приходить «похоронки». Разразился чудовищный скандал, и после этого работа «Полиции порядка» в Голландии больше не возобновлялась.

За разговором они не заметили, как добрались до Девятого барака. Их оставили в коридоре и сразу стали по очереди вызывать в кабинет номер один. За столом в кабинете сидел невысокий толстенький человечек.

На груди у него был знак: красный треугольник с буквой «П» посредине. «П» означало поляк, а красный треугольник – политический. Человечек был круглолиц и толстощек, и на его мягком лице странно выглядел жесткий тонкогубый рот, зато в глазах его светились рассеянность и доброта. Он нервно постукивал карандашом по столу. Конечно, он навидался всякого за свою жизнь в лагере, потому что сидел уже давно, и здесь, в Девятом бараке, был заместителем старосты, по возрасту – самым старым из докторов, и его обязанностью было правильно организовывать работу.

Они входили в его кабинет по одному, первым в очереди оказался Тони Хаакстеен. Его спросили: правда ли, что он врач? Вопрос звучал несколько странно, похоже, они не поверили ему, потому что заместитель старосты спросил Тони, сколько же ему лет. Оказалось, что двадцать два года. Присутствующие захихикали, и послышались комментарии о blöde Holländer[66] и прочие в том же духе. Следующим оказался Герард ван Вейк, человек, изучавший медицину дольше всех и в конце концов ставший психологом. Этой специализации заместитель старосты понять не смог. Он что, психиатр? Герард не посмел возразить.

– Тогда идите в штюбе номер три, там главным теперь ваш соотечественник Полак, мы его забрали из Буны, там такие спецы не требуются, а у нас тут лежат как раз сумасшедшие.

Ханс почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Ведь он успел проработать два года ассистентом психиатра и разбирался в практической психиатрии намного лучше, чем теоретик Герард. Но он не мог позволить себе составить конкуренцию коллеге. Может быть, для Герарда это был единственный шанс остаться в госпитале. Так что у Ханса оказался единственный выход: назваться терапевтом.

– Прекрасно, – отозвался заместитель старосты. – Пока что оставайтесь в этом кабинете. Здесь у нас работает врач приемного отделения, доктор Оходский. Вы сможете ему чем-нибудь помочь.

Ван Лиир не появился в кабинете. Оказывается, староста Двадцать восьмого барака сообщил их новым коллегам из Девятого барака, что ван Лиир страдает от раны на ноге и должен сперва получить врачебную помощь, так что его отправили для дальнейших процедур в одну из больничных штюбе. Ханс очень обрадовался. Перспектива стать «помощником врача в приемном отделении», должно быть, совсем неплохая.

Он все еще недостаточно хорошо понимал лагерные порядки. Кто, собственно, здесь занимается медициной? Мальчишки 18–20 лет, которые завладели властью в лагерной амбулатории и меняли лекарства на сигареты и маргарин. И продавали их не тем, кто в этих лекарствах нуждался, а тем, кто мог заплатить за них максимальную цену.

И кто же был самым главным в Девятом бараке? Вот точно не староста барака и не врач барака, но главный снабженец и его прихлебатели: грубоватые поляки и случайно затесавшийся русский.

Медицинская помощь? Доктор Оходский, очень симпатичный парень, не делал ровным счетом ничего. Каждый день приходили новые больные, не меньше десяти человек, а доктор только определял, в какую штюбе им идти. Работы примерно на пять минут. После этого можно было завалиться в постель. А когда охранник ударял в колокол, доктор Оходский понимал, что к ним идет очередной эсэсовец, тотчас же вскакивал и начинал обследовать кого-то из пациентов. Нет, медициной здесь не занимались, зато другой работы было в изобилии. Вдобавок Девятый блок имел другие бесценные преимущества. В конце концов, в соответствии с законами математики, десять идет сразу после девяти!

Глава 12

Была половина пятого утра. – Всем встать, гонг! – прокричал ночной дежурный, зажигая свет в спальне для персонала. Все разом засуетились и вскочили. Вчера Пауль так громко орал на нескольких человек, оказавшихся в постели через пять минут после гонга, что сегодня ни у кого не хватило храбрости вызвать его гнев. Только Герард остался лежать.

– Вставай, дорогой мой! Тебе что, хочется еще одну неделю таскать кессели с баландой? – обратился к нему Ханс. – Ах, Ханс, я совершенно не могу подняться, я почти совсем не спал. Вся солома из моего тюфяка высыпалась, и я целую ночь прокашлял.

– То, что ты кашлял, – это очень плохо, но то, что у тебя весь тюфяк высыпался, только твоя вина. Вчера у Двадцать первого барака лежало целых пять тюков свежей соломы.

Бедняга Герард, конечно, вовсе не был практичен в таких вопросах. Он не умел толком постоять за себя. Да и чего можно ожидать от таких людей? Паренек из приличной буржуазной семьи. Такие ребята никогда не имели достаточной воли к сопротивлению, и борьба за существование была проиграна ими еще до начала.

Как, собственно, могли противостоять такие ребята сообществу ушлых, ловких арестантов? Те-то давно нашли друг друга и объединились; среди них попадались и воры-карманники и другие асоциальные элементы, контролирующие черный рынок барахла и еды. Занятно, что между ними встречались даже поляки, сидевшие по политическим статьям; но они пробыли в лагере так долго, что, похоже, их обычное поведение очень сильно изменилось.

Новички же осваивали этот опыт теперь, торопливо выбираясь из постелей, кое-как напяливая на себя что-то из одежды и выскакивая на построение в коридор, где их ждал староста барака:

– И где вас только черти носили, паршивые, никчемные голландцы!

Кушчемба, завхоз госпиталя, отвесил каждому по тумаку в качестве задатка: так выглядело его утреннее приветствие. После чего – пробежка на кухню, а там – поиски самого большого кесселя с чаем. Если вернуться с маленьким кесселем, тебя изобьют до полусмерти или заставят бежать на кухню во второй раз. А вот если принесешь самый большой – тогда, считай, день удался. Кипяченая колодезная вода всегда выдавалась им на кухне в гораздо большем количестве, чем надо было для нужд пациентов.

На кухне шла жуткая перебранка. Unterscharführer поймал на горячем какого-то русского, пытавшегося подтибрить немного картошки. Но он не удовлетворился тем, что избил русского до крови, ему понадобилось зачем-то приплести к делу нескольких поваров и сторожа, утверждая, что и они несут ответственность за произошедшее. Плохо следили за картошкой, вот что! Итак, нынешним утром атмосфера на кухне была накалена до предела, и потому им пришлось дожидаться своих кесселей с чаем не внутри помещения, а снаружи.

На улице было холодно, мокрый снег кружил над двором, и ноги у них промокли. Без всякого сомнения, совсем скоро промокнет и остальная одежда. Рубашка и полотняная куртка никак не могли служить достаточной защитой от мокрого снега. Они прислонились к оштукатуренной стене под выступающим краем крыши, хоть немного защищающим их от падающих хлопьев. Но тут из кухни вынырнул тот же унтершарфюрер:

– Как стоите, грязные свиньи?! А ну-ка, построиться!

Герарду, который не встал в строй достаточно быстро, достался сильный удар по ноге. Кость не задета, вот только как они теперь понесут свой кессель? Но кого, кроме них, это могло интересовать? Доктор ван Дам и молодой психолог ван Вейк, к примеру, промерзли до костей в это сырое ноябрьское утро – и это тоже никого не волновало. – А почему, собственно, нам приходится так долго ждать? – спросил Герард.

– Лучше спроси, для чего нужно было с такой скоростью бежать сюда из барака. Теперь ты понимаешь лагерный принцип: «В движенье мельник жизнь ведет, в движенье!» На самом деле тебя гоняют и все время будут гонять только для того, чтобы ты потерял как можно больше энергии.

Наконец через полчаса они попали в кухню. Кессели дымились. Теплый влажный пар проникал сквозь одежду и возвращал промерзших арестантов к жизни. У кесселей застыли одетые во все белое повара. Здоровенные, мускулистые грубияны-поляки. К ним лучше было не подходить близко, они целыми днями дежурили у кесселей и ждали только повода, чтобы спровоцировать неосторожного арестанта и таким образом поразвлечься.

Конечно, здесь был и капо, как же без него.

– Du Drecksau [67], даже не приближайся к этому кесселю, не то схлопочешь по морде.

Поляк пожал плечами. Этот капо был немцем и в лагерь попал, как следовало из зеленого цвета треугольника, нашитого на его одежду, по уголовке. Очень может быть, что на его счету не меньше пяти трупов, но раз здесь его повысили до Aufseher[68], поставленного эсэсовцами, арестантам разумнее всего было не связываться с ним.

Ханс и Герард нашли себе кессель побольше и прикрепили к нему железные рукоятки, чтобы удобнее было тащить. Тут Ханс заметил бочонок с солью и вспомнил, что Фридель попросила его поискать где-нибудь соли. Но как только он зачерпнул горсть соли и высыпал ее в карман, кто-то плеснул холодной водой прямо ему в лицо. Это оказался один из поваров, мывший под струей воды кессель и пожелавший указать арестанту его место. Теперь-то он промок уже насквозь. Однако подобную неприятность можно было пережить. Он посмотрел на повара и расхохотался прямо ему в лицо. А чем еще он мог ответить на неожиданное купание? Полезть в драку? Ничего глупее невозможно было придумать: во-первых, повар был намного сильнее его, поскольку ел досыта, а во-вторых, он все-таки был в своем праве. Ему удалось заметить, что кто-то пытается стащить принадлежащую кухне собственность, и он немедленно наказал вора.

Они подняли кессель и потащили его вон из кухни. Метров через двадцать пять Герард попросил его остановиться. Он был не слишком силен, сложение имел деликатное, никогда не занимался спортом, а котел весил не меньше ста килограммов. Так что им пришлось тащить нелегкую ношу с перерывами, и до своего барака они добрались примерно к шести утра. На весь барак часы были только одни – у старосты барака, но в таких условиях каждый начинает чувствовать, сколько времени прошло. Примерно через час откроется Десятый барак, а ему надо еще много чего сделать.

Янус, староста его штюбе, как раз начал мыть пол, когда в помещение вошел Ханс. Штюбе была небольшая. В ней лежало пятьдесят восемь человек, все они были либо поляками, либо русскими – «арийцами».

Больные лежали на нарах, поставленных в три этажа. Лежащим на верхнем ярусе было теплее, чем остальным. Тем же, кто оказался в самом низу, доставалось гораздо больше блох. Потому что блохи, конечно, умеют очень хорошо прыгать, но сила тяжести не позволяет им забираться слишком высоко. Вот почему на верхнем ярусе лежали видные деятели: к примеру, знаменитые поляки, часто – люди, носившие шляхетские титулы и ордена. Многие были политиками, к которым их товарищи-арестанты относились с особым уважением. Внизу же собрались люди попроще, фермеры и работяги, которые совершили мелкие нарушения оккупационных правил, к примеру – нелегально резали свиней по ночам, или от души обматерили германского солдата, или вообще были арестованы по ошибке.

Хансу было нелегко находиться среди этих людей. Выдающиеся граждане бывали весьма требовательны, часто отказывались соблюдать принятый в лагере порядок, не желали вставать в половине пятого утра и умываться, зато держали в своих постелях еду и страшно возмущались, если им делали замечания, когда луковую шелуху и другой мусор они бросали прямо на пол.

Арестанты попроще, те, что спали на среднем и нижнем ярусах кроватей, не делали даже попыток скрыть свой антисемитизм. И Ханс был рад, что не знает их языка и не может понять, что именно они о нем говорят. Конечно, он догадывался об их чувствах, но предпочитал не обращать на них внимания. Разве все это имело какое-то значение?

Стоя у окна, Ханс увидел, как какие-то арестанты тащат чай из Девятнадцатого барака в Десятый. К счастью, Янус оказался не вредным и позволил Хансу отлучиться. Он выскользнул наружу. Только бы его не увидел староста барака. Но нет, кажется, все было тихо. Грек из Девятнадцатого барака, один из двоих, несших кессель с чаем, с радостью передал свою ношу Хансу; Ханс тоже был счастлив. Пыхтя от напряжения, стараясь не показать своего беспокойства, Ханс с трудом вскарабкался по ступенькам, ведущим в Десятый барак.

Он отворил дверь; в коридоре ни души. Ах нет, одна женщина там была, совсем молоденькая. Она украдкой взглянула на мужчин и тотчас же умчалась прочь, заметив приближающуюся дежурную по бараку, которая указала им дорогу. Наконец они подошли к ведущей наверх лестнице. На ней было полным-полно женщин, которые столпились там в ожидании чая. Толстая словачка, дежурная по бараку, загораживала им дорогу и кричала:

– Никого не пущу вниз! Назад, blöde Sauen [69].

Она била женщин и толкала их наверх, и Ханс беспокоился все сильнее. Как же ему теперь добраться до Фридель? Но тут он увидел Бетти, она тоже увидела его и побежала наверх. Время шло, а дежурная продолжала орать:

– Пошли вон, мужики! Давайте, давайте! Вон отсюда!

Не увидеть ему Фридель, нет… Ой! Да вот же она!

Фридель пробилась сквозь толпу, остановилась возле словачки, и Ханс взлетел по лестнице.

– Это моя жена, – пробормотал он, задыхаясь, – позвольте ей… одну минуточку…

Словачка сняла руку с перил, и Фридель подбежала к нему, перескакивая через несколько ступенек.

Он взял ее за руку. Она хотела его поцеловать, но он испугался. Они не сказали друг другу ни слова. Она пришла в себя первой:

– Ханс, есть новости?

– Нет, Фридель, ничего.

– Тебе хватает еды, Ханс?

– Да, я могу передать хлеба и тебе, если надо. Один поляк поделился со мной своей посылкой.

– Нет, милый, ешь сам. У тебя тяжелая работа, а я целыми днями ничего не делаю. Жду и жду. В конце концов, я счастливее других…

Она замолчала.

– Что такое? – спросил он.

Она нервно огляделась:

– Лулу и Анс вчера сделали уколы…

Ханс закусил губу. Он понимал ее нервозность. Что это были за уколы, они в точности не знали, но подозревали, что ничего хорошего ждать не приходится. Фридель уже рассказывала ему, что у Анс после такого укола жутко болел живот. И всю ночь шла кровь, у нее были спазмы и крови вылилось раз в десять больше, чем при нормальных месячных. А теперь она лежит в постели, усталая и несчастная, а на следующей неделе ей придется снова идти к профессору.

Они замолчали. Но в глазах друг у друга они прочли ужас перед тем, что и с ней может случиться что-то подобное.

Тут подошла дежурная по бараку. Она совершенно разучилась разговаривать за то время, что пробыла в лагере, и могла только орать. И поэтому была очень хорошей дежурной.

– Пошли вон, мужики! Совсем ошалели? Все мужчины должны убраться отсюда. Прямо сейчас! Скорее, скорее! Вот придет надзирательница, она мне голову оторвет.

Она так громко орала, что ауфзеерин вполне могла услышать ее с улицы и действительно войти в барак, так что лучше уж было убраться подобру-поздорову.

Фридель не могла больше сдерживаться. Она прижалась к нему и целовала, целовала его – и он целовал ее в ответ. Дежурная по бараку перешла к угрозам: обещала обратиться к старосте барака. Поэтому Ханс ласково отстранился от девушки и постарался успокоить ее:

– Фридель, помни, мы должны быть сильными.

– Я стараюсь, но то, что здесь делают с девочками, так ужасно…

– Я понимаю, но ты ведь знаешь, что все это не будет длиться вечно.

– Но насколько долго?

– Не знаю, любимая, но я уверен, что все пройдет.

Что еще мог он ей сказать, какими предсказаниями обнадежить Фридель? Она всегда казалась ему сделанной из чистого золота, но золото – металл мягкий; будь она сделана из стали – все эти ужасы не оставляли бы на ней никакого следа.

Он вышел из барака. Вернее, выбежал, потому что чувствовал, что не в силах успокоить ее. Как могли его слова помочь, как мог он облегчить тот ужас, в котором она пребывала? Ханс не понимал и половины того, что и с какой целью происходило в Десятом бараке. Неужели стерилизация была основным пунктом в медицинской программе нацистов? Неужели они собираются стерилизовать всех евреев, поляков, русских, а может быть, и остальных?

Глава 13

В Девятом бараке его встретили неприветливо. Староста барака Пауль поджидал его в коридоре и, едва Ханс появился в дверях, принялся его поносить.

Собственно, он исполнял свой обычный репертуар:

– Himmel, Arsch und Zwirn, Herrgott Sakrament, du verfluchter Idiot [70], который в рабочее время усвистывает куда-то по своим делам. Небось сидел в том бардаке по соседству. Просто не понимаю, как они могли устроить такое безобразие в приличном концлагере. Когда я был в Бухенвальде, за пять лет ни разу даже юбки не увидел, пока они не открыли бордель.

Зилина, главный врач, который стоял рядом с ним, подтолкнул его:

– Но ты бываешь там каждый день, я полагаю.

– Что ты имеешь в виду?! Я там ни разу не был. Да, я коммунист, паршивая красная свинья, но среди этих проституток вы меня не найдете. Кстати, в Бухенвальде у чистой публики не было принято шляться к проституткам. Не надо думать, что там такие, как я, с красными треугольниками, постоянно пребывали в бардаках.

Я не понимаю, почему здесь, в Освенциме, все мужики такие озабоченные. Целыми вечерами стоят в очередях, в ожидании.

– Кормят слишком хорошо, – кивнул Зилина.

– Ладно, вернемся к этому куску дерьма, – продолжал Пауль, снова поворачиваясь к Хансу, – я хорошо посмеюсь, когда раппортфюрер снова явится в лагерь и застукает тебя там. Ты, наверное, не знаешь, что случилось с Флореком, нашим парикмахером?

– Нет.

– Флорек стоял у окна Десятого блока и разговаривал со своей девушкой. Знаешь, как это бывает с Флореком, разговор с намеками и соответствующими жестами. И надо ж такому случиться, что в это время на него наткнулся Кадук, наш второй раппортфюрер. Он схватил его за горло, скрутил и отволок в контору коменданта барака. И там он сказал, чтобы комендант лагеря Хесслер назначил Флореку наказание: двадцать пять горячих по заднице. И Флорек эту порцию тут же получил с помощью бычьего хвоста.

– А что это такое?

– Как я и сказал: высушенный бычий хвост, первоклассный германский кнут для исполнения наказаний. Флорек трое суток пролежал на животе; сидеть нормально он до сих пор не может, а было это больше двух недель назад.

– Ты никогда не слыхал о «Стране двадцати пяти»? – прервал рассказ Пауля Зилина. – Так называли немецкую Юго-Восточную Африку. Тамошних негров обычно наказывали двадцатью пятью ударами хлыста. Представляешь, что это было такое, если дало имя целой стране?..

Но Пауль не дал ему продолжать.

– Мы, немцы, превратились в совершенно бешеный народ, – сказал он. Потом, едва сдерживая прорывающуюся злобу, поглядел на Ханса, выругался еще раз сквозь зубы и послал его в Двадцать первый барак. Потому что сердился он, собственно, из-за того, что сегодня там набирали команду для доставки грузов.

У Двадцать первого барака стояло пятнадцать человек. Дежурный по бараку занимался их сортировкой, расставляя людей в ряды по пять человек и бормоча ругательства в адрес начальства других бараков, до сих пор не приславших своих рабочих.

Тем не менее новые люди подходили, и слышалось: «быстрее… встаньте свободнее… скорее, скорее», но когда, наконец, все тридцать человек были построены, им пришлось ждать еще полчаса, пока не подошел Rottenführer[71] – эсэсовец, который должен был их сопровождать. Но после того как они ровными рядами вышли за ворота и дошли до того места, где стояли дома лагерного персонала, там не нашлось транспорта, чтобы погрузить то, что они должны были отвезти в лагерь. Роттенфюрер вступил с кем-то в переговоры, и они простояли еще целый час, ожидая результатов. Было холодно, нестерпимо холодно, и их, одетых в полосатое полотно, пробирала дрожь. Они стояли посреди улицы, лицом к тротуару, с которого другие арестанты сгребали снег, а тепло одетые эсэсовцы входили в дома, а потом выходили из домов на улицу.

Перед ними было три больших дома с вывесками:

SS-Revier[72]

SS-Standortverwaltung

Süd-Ost[73]

Kommandantur[74].

Дома эти напоминали пчелиные ульи; мужчины роились вокруг них, влетали в двери и вылетали из дверей, между ними попадались и молодые, хорошо одетые женщины, причем можно было побиться об заклад, что их одежда раньше принадлежала юным еврейским девушкам, убитым давным-давно – очевидно, ради того, чтобы приодеть «арийских» дам.

Иногда проходили арестанты из так называемой Kommando SS-Revier[75], которые в основном работали там уборщиками, за исключением нескольких избранных, исполнявших роли аптекарей или зубных врачей. С этими все было в порядке. Питались они так же, как эсэсовцы, и получали те же туалетные принадлежности и лекарства, что и их хозяева. Кроме того, команда, обслуживающая эсэсовский госпиталь, служила главным источником поступления в лагерь лекарств.

Арестанты, которые здесь работали, понемногу их воровали и обменивали в лагере на маргарин, колбасу и одежду, которую другие арестанты воровали с других складов и тем поддерживали натуральный товарообмен. Именно сюда, в громадную аптеку и на просторные склады, стекались все медикаменты, которые отбирались у сотен тысяч жертв, сходивших с регулярно прибывавших в лагерь поездов. Вдобавок к ним Sanitätslager der Waffen-SS[76] привозил из берлинского пригорода Лихтенберг только что изготовленные лекарства; таким образом сформировались гигантские запасы последних на любые случаи жизни. Именно из этого центра поступали лекарства и перевязочные материалы во все эсэсовские части, воевавшие на Юго-Восточном фронте. Кроме того, вокзал Освенцима был центром, из которого по тем же войскам распределялись стройматериалы. А еще всем войскам СС на Юго-Восточном фронте поставлялось с фабрик Освенцима все, что было необходимо им для сражений. Deutsche Ausrüstungswerkstatte[77] превращала все деревянное в ящики для снарядов и патронов. А сами боеприпасы производились на Auto Union[78] и на фабриках Буны в Освенциме. Там же, на фабриках Буны, создавали и синтетическую резину.

В этих же зданиях располагался, так сказать, мозговой центр колоссального комплекса Освенцим, состоявшего из тридцати с лишним отдельных лагерей: Освенцим I – лагерь, в котором содержали Ханса; Биркенау – центральный лагерь смерти; Моновиц – лагерь, где располагались фабрики Буны; а вдобавок – еще и множество мелких лагерей, где заключенные занимались сельскохозяйственными работами; во всех них содержалось в общей сложности больше 250 000 арестантов. А в главной комендатуре и местной эсэсовской администрации было сосредоточено управление, которое распоряжалось всеми рабочими и всеми материалами на территории лагеря.

Так что Освенцим был гораздо более сложным организмом, а не просто огромной фабрикой издевательств, как могло показаться арестантам. Он являлся важнейшей частью Верхнесилезского индустриального района, причем рабочая сила здесь была дешевле, чем где-либо в мире. Людям, работавшим здесь, не полагалась плата за труд, и они почти ничего не ели. А когда они уже не могли работать и отправлялись завершать свой жизненный путь в газовую камеру, приходила смена: новые поезда везли евреев и политических оппонентов нацистского режима со всех концов Европы, и их все еще было более чем достаточно, чтобы обеспечить рабочей силой освободившиеся места.

Берлин управлял всеми процессами. На Вильгельмштрассе [79] существовало специальное Управление концентрационными лагерями, которым руководил Гиммлер. Там планировалась и оттуда контролировалась транспортировка арестантов в лагеря через всю Европу. Оттуда поступали распоряжения в Вестерборк: сколько тысяч арестантов должно быть погружено в эшелон для доставки их, скажем, в Освенцим. Там подсчитывали процент тех, которых следовало уничтожить сразу по прибытии эшелона, и тех, кто сперва мог быть использован для работы.

Все это рассказывал Хансу Грюн, зубной врач, проведший в лагере полтора года и прекрасно разобравшийся во всем. Сейчас, пока они ждали появления роттенфюрера, умчавшегося добывать транспорт, он делился своими знаниями с Хансом. Грюн служил примером поляка, который никого и ничего не боялся и никогда не принимал во внимание интересы других людей. Он был известен всему лагерю и всегда получал самую лучшую работу. У него имелось множество друзей, некогда подвизавшихся в политической сфере, которые по секрету сообщали ему о решениях комендатуры и телеграммах из Берлина. У него были особые отношения с девушками, работавшими в госпитале для эсэсовцев, и если бы его поймали, он не сложил бы голову в газовой камере, потому что и на этот случай имелся друг, работавший на эсэсовской кухне и способный притащить тому эсэсовцу, который слишком много знал о Грюне, литр шнапса, чтобы помочь ему забыть обо всем. Однако теперь, непонятно отчего, он выглядел несколько растерянным. Впрочем, он тотчас же поделился с Хансом:

– Ты знаешь, что такое Faulgas? [80]

– Нет.

– Это метан, болотный газ… А еще – команда из шестисот человек, они живут в Первом и во Втором бараках. Они ходят на работу каждый день за пять километров, а там, возле болот, строят огромную фабрику, которая будет добывать из болота метан, чтобы использовать его как источник энергии. На этой стройке работают даже Zivilarbeiter[81]. Метановая команда – самая крупная контрабандная команда Освенцима. Ребята, которые здесь работают, надевают под свою одежду рубашки и штаны и обменивают их потом на еду у «вольных» рабочих. Также часы или драгоценности. Все это они получают от тех, кто работает в Canada [82]. Туда попадают вещи арестантов, которые прибыли сюда на поезде; а те, кто работает в Канаде, делятся потом выручкой.

Два месяца назад я пытался провернуть выгодное дельце, но все пошло наперекосяк. Канада – такое место… Один паренек оттуда случайно нашел в кармане чьего-то пальто пару бриллиантов чистой воды. Он пришел с ними ко мне, потому что знал, что я связан с метановыми ребятами. За свои камни он хотел одного: свободы.

Сперва я занес в отдел распределения работ литр шнапса, чтобы его перевели к нам, на добычу метана. Потом мы попросили шофера-поляка пристроить под кузовом своего грузовика – то есть между коленчатым валом и днищем кузова – пару досок, чтобы мы могли на них поместиться. И вот тут-то я совершил непростительную ошибку, потому что именно этот поляк, как оказалось, был каким-то образом связан с одним из лагерных охранников. Мне-то повезло: я совершенно случайно увидел, как он стоит рядом с тем охранником и о чем-то с ним договаривается. И я тут же побежал к Kommandoführer[83] и сказался больным. Конечно, это стоило мне недешево, но он согласился немедленно отправить меня с сопровождающим назад в лагерь. Вот только дружка своего я не успел предупредить. Они убили его в тот же день. Но бриллиантов, как ни искали, так и не нашли, потому что я загодя их надежно спрятал.

Ты же понимаешь, что теперь я должен быть очень осторожен и держаться в тени, потому что слухи о бриллиантах уже дошли до некоторых эсэсовцев и они их вовсю ищут.

Ханс понимал и еще кое-что: Грюн, когда дела пошли плохо, бросил своего дружка на произвол судьбы, чтобы получить бриллианты в свое распоряжение.

– Если хочешь освободиться от тяжелой работы, – продолжал Грюн, – то госпиталь – самое надежное место. За пол-литра шнапса ты без труда станешь фельдшером.

Да уж, этот Грюн знал, как втереться в доверие к начальству.

Наконец явился роттенфюрер. Вместо машины он нашел повозку, и они должны были забрать мешки с поезда, погрузить в нее и привезти их сюда. Грюн тотчас же о чем-то поговорил с роттенфюрером и получил от него блокнот и карандаш: ему было поручено записывать, сколько в точности мешков они привезли.

Они отправились в путь по дороге, таща за собой повозку. Вокруг было тихо. Все спутники Ханса оказались в некотором роде медиками, это было видно по тому, что на левом рукаве у каждого красовалась черная нашивка с вышитыми на ней буквами HKB: Häftlins-Krankbau [84]. Синими буквами обозначали фельдшеров, красными – тех, кто принадлежал к техническому персоналу, а врачей – буквами белого цвета. Однако такое разделение было скорее теоретическим, потому что сейчас, к примеру, все они волокли одну и ту же повозку.

Буквы HKB оказались в каком-то смысле волшебными. При всем отвращении эсэсовцев к интеллектуалам они почему-то побаивались образованных людей. Невозможно поверить, что высокий процент выживаемости интеллектуалов в Вестерборке и то, что их в основном посылали в привилегированный Терезиенштадт, – всего лишь случайность. А случайность ли то, что врачи, особенно те, кто был ответственен за жизнь и смерть, во всех лагерях, включая Освенцим, имели весьма высокие шансы на выживание?

Конечно, нет. Человек примитивный живет в постоянном страхе перед духовным миром, ведь, по его понятиям, подобный мир частично состоит из душ умерших. Если ты убил человека, его душа становится твоим врагом, и такой враг тем опаснее, чем более умным и образованным был человек, которому принадлежал этот «великий дух».

И особенно опасными малообразованные эсэсовцы считали докторов, способных управлять возможностями, перенятыми ими от своих древних предшественников, весьма сильных в управлении духовной сферой, относящейся к жизни и смерти. Вот почему «идеальные», но примитивные германские Зигфриды до смерти боялись всяких врачей.

Они понимали, что с врачами надо обращаться с большой осторожностью. Даже самый жестокий эсэсовец никогда не забывает: «В один прекрасный день именно этот врач может тебе понадобиться». Потому-то докторов, фельдшеров и других медицинских работников очень редко преследуют и почти никогда не бьют.

Но работу необходимо было сделать, и то была неприятная работа. Они дошли до вагона, полного бумажных мешков, на которых было написано: «Токсично. Средство против малярийных комаров» и сложная химическая формула, в которой фигурировал какой-то сульфат. Многие мешки были надорваны, так что все вокруг было посыпано легкой зеленоватой пылью. Стояло взяться за мешок, как пыль эта облепляла вспотевшую шею и голову, поросшую коротенькими волосами. Она попадала в нос, из которого немедленно начинали течь сопли, и в глаза, откуда лились слезы.

Сперва они пытались, насколько возможно, пристраивать мешки на середину спины, чтобы не обсыпаться этой отравой, но мешки весили по пятьдесят кило, и по мере усталости приходилось сдвигать мешок на плечо, каждый раз сгибаясь под его весом. В конце концов их с ног до головы покрыла пыль: одежда и лица позеленели.

Хуже всего дело обстояло с глазами: они воспалились и чесались, а когда Ханс машинально попробовал вытереть их пыльной рукой, то из глаз потекли слезы и он почувствовал жуткое жжение. Он был ослеплен, но не мог даже поставить мешок: работа должна быть закончена вовремя, а роттенфюрер отвечал за то, что она будет выполнена, и готов был сделать для этого все возможное. Поэтому, когда кто-то из них жаловался на ужасную пыль, из-за которой болят глаза и чешется кожа, роттенфюрер только заговорщицки посмеивался. Он, очевидно, знал об этой пыли больше, чем мог рассказать.

Когда они вечером, предельно уставшие, вернулись в свои бараки, то чувствовали себя отвратительно: глаза были красными и болели, и у многих на коже появились волдыри, как от ожогов. Ханс ощущал себя больным; сразу после переклички он отправился в постель, а на следующий день не смог встать. У него поднялась температура, кожа по всему телу – там, куда попала пыль, а особенно на плечах и на спине – покраснела и горела, словно обожженная.

И он был не одинок. Четверым фельдшерам пришлось остаться в постели. Пауль повел себя просто идеально. В тот день он послал вместо заболевших других фельдшеров – ведь работа должна быть сделана.

Новенькие попросили роттенфюрера обеспечить их резиновыми ковриками, чтобы накрыть плечи и спины, и противопыльными очками для защиты глаз. Но тот в ответ лишь пожал плечами. Он не видел здесь никакой проблемы – что такого, если пара арестантов заболела? Одному из фельдшеров пришло в голову захватить с собой кусок прорезиненной ткани из процедурного кабинета. Но тут как из-под земли появился SDG, Sanitäter des Gesundheitsamtes [85], который ежедневно контролировал госпиталь. Он подошел к фельдшеру, наорал на него, надавал тумаков и забрал прорезиненную ткань, процедив сквозь зубы:

– Это – саботаж.

Забавно, что саботажем он назвал попытку фельдшера сохранить свое здоровье и работоспособность, то есть попытку уберечься от яда там, куда его поставили работать. Получается, что молоко, которое на голландских лакокрасочных фабриках дают рабочим, чтобы защитить их от ядовитых веществ, – не иначе как саботаж управляющих.

Разумеется, к вечеру этого дня слегли еще несколько фельдшеров.

Пауль был явно недоволен.

То же самое случилось и на следующий день. Теперь целых семь из тридцати пяти фельдшеров Девятого барака валялись в постели, отравленные антималярийной пылью. Зато работа была окончена.

Нельзя сказать, чтобы Хансу не нравилось валяться в постели. Температура у него вскоре упала, организм неплохо справился с выводом яда, и экзема, которой покрылась его кожа, тоже начала понемногу сходить. А те несколько дней покоя, которые ему посчастливилось получить, благотворно сказались на самочувствии. Единственное, что его печалило, – это временное отсутствие контактов с Фридель. Он послал ей письмецо, в котором рассказал, что нездоров, но не получил ответа. Парни, которые таскали кессели с едой в Десятый барак, не решились попросить ее написать ответ. Нескольких из них избили эсэсовцы, а одного, при котором нашли записочки, сослали в Биркенау, в штрафную команду.

Глава 14

И вдруг, на пятый день, – словно сигнал трубы! Пауль ворвался в Pflegerstube [86]:

– Eile![87] Лагерный врач уже в Девятнадцатом бараке, он может появиться здесь в любую минуту!

Сперва они не очень-то хорошо поняли, что происходит, но тут в коридоре появился Грюн. Он выглядел весьма озабоченным.

– Слишком долго все у нас было в порядке. Он ведь целых три недели здесь не появлялся…

Но тут дверь распахнулась.

– Achtung![88] – заорал дежурный.

Грюн схватил Ханса за руку и втолкнул его в сортир. Они услышали, как лагерный врач поднимается по лестнице на второй этаж. Несколько больных тоже нырнули вслед за ними в отхожее место. Тони Хаакстеен, ответственный за чистоту сортиров, едва раскрыл рот, чтобы начать ругаться, но Грюн жестом приказал ему замолчать.

– Они здесь прячутся, позволь им остаться, – прошептал он.

Грюн не мог скрыть охватившее его любопытство. Он взял Ханса за руку и повел его наверх; двигаясь очень осторожно, они пересекли зал и остановились среди других фельдшеров.

Больные мгновенно покинули свои постели и выстроились рядами по сторонам центрального прохода.

Sanitäter des Gesundheitsamts записывал номера тех пациентов, которые, в связи с тяжестью заболевания, имели право не покидать свои постели. Когда он закончил, начался парад.

Это было отвратительное зрелище, особенно для тех, кто понимал, что на самом деле происходит. Несчастные живые скелеты с израненными телами, еле держащиеся на ногах, стояли голые, окоченев, в длинной очереди, поддерживая друг друга или цепляясь за кровати. Задерживаясь возле каждого, лагерный врач окидывал его быстрым взглядом, а надзиратель медицинского персонала записывал номера всех, на кого тот указывал, – их оказалось около половины больных.

– А для чего этот осмотр? – отважился спросить лагерного врача один из несчастных.

– Halt’s Maul! [89]

Но санитар по делам здравоохранения проявил большую доброту и ответил:

– Тех, кто слишком слаб, переведут в другой лагерь, там есть специальный госпиталь.

Фельдшеры, что стояли поближе, слушая его слова, пожимали плечами и саркастически усмехались:

– Специальный госпиталь, ага. Тот, в котором излечиваются все болезни.

Лагерный врач закончил обход и спустился по лестнице. Ханс был в ужасе: ван Лиир, фельдшер, оказался в третьей штюбе среди сумасшедших. Он не только остался в постели из-за своих загноившихся ран, но вдобавок ко всему перебрался в штюбе к сумасшедшим ради приятной компании: там работали двое голландцев, ван Вейк и Эли Полак. Если бы только они догадались его спрятать… Когда лагерный врач ушел, Ханс столкнулся с Эли в коридоре. Лицо у того было непроницаемым:

– Только троим рейхсдойчам позволили остаться, все остальные номера списаны в расход.

– И ван Лиир тоже?

– И ван Лиир с сумасшедшими.

Они пошли к Паулю, старосте барака, чтобы спросить, может ли он что-нибудь сделать для ван Лиира. Пауль был странным парнем. Он не поступал несправедливо, никогда не использовал в разговоре непристойностей. Он орал и угрожал, но на этом все и кончалось. Однако он слишком долго просидел в лагере, чтобы ощущать сострадание к кому-либо.

– Ван Лиир сам, своими руками, все это организовал. Очевидно, он сам хотел попасть в такое положение, и теперь ему придется принять как должное то, что произошло. Почему ни с кем из вас этого не случилось? Вы работали здесь с самого начала, и именно поэтому я поместил в фельдшерскую штюбе вас, но не этого говнюка!

Конечно, это не было серьезным аргументом. В конце концов, лагерный врач принял ван Лиира как фельдшера. А если у Пауля были к нему какие-то претензии, он мог вытащить ван Лиира из постели или даже – он имел такое право как староста барака – выгнать его из госпиталя. Но ничего подобного он не сделал, наоборот – позволил тому торчать в штюбе вместе с психами. Впрочем, даже самые порядочные люди после нескольких лет, проведенных в лагере, обретают свое собственное «чувство справедливости». По-голландски их называют «оседлавшими игрушечную лошадку» – в том смысле, что они начинают относиться к своим дурацким обязанностям с небывалым энтузиазмом. Скользкий как уж этот Пауль, из любого положения вывернется.

Так что ван Лиир остался в списке и отправился вместе с остальными на следующий день.

В одиннадцать часов утра за ними пришли грузовики, сопровождаемые толпой эсэсовцев такого ранга, какого Ханс за все время, проведенное в госпитале, ни разу не видел. Там были и начальник лагеря в сопровождении раппортфюрера, и лагерный врач с санитаром по делам здравоохранения, и множество других эсэсовских чинов, да и шоферы грузовиков были штурмовиками, одетыми в ту же черную форму. Они энергично жестикулировали и выглядели чрезвычайно нервными и возбужденными.

«Нет, – подумал Ханс, – это нисколько не похоже на нормальный перевод больных в специальный госпиталь, как сказал им вчера санитар!»

Староста барака взял в руки список с именами и номерами жертв. Они должны были как можно быстрее выстроиться в очередь, получить по паре штанов и сандалии и погрузиться в грузовики.

Тяжелых больных, которые не могли ходить, приносили на носилках фельдшеры. Когда они недостаточно быстро тащили носилки, то эсэсовцы отпихивали их, а после сами хватали несчастных и забрасывали их в кузовы грузовиков, как дрова. Собственно, они не были слишком тяжелыми. Здоровый, крепкий мужчина, который в момент ареста мог весить, скажем, восемьдесят килограммов, после голодного времени, проведенного в лагере, весил не больше пятидесяти, а люди с обычным телосложением оказывались не тяжелее тридцати восьми килограммов.

Существует закон природы, согласно которому, когда человек худеет, его сердце и мозг сохраняют свой вес дольше, чем остальные части тела. Поэтому большинство больных прекрасно понимали, что с ними собираются сделать. И они все еще очень хотели жить. Многие кричали и жаловались фельдшерам. Один мальчишка лет шестнадцати бросился на охрану. К нему подошел эсэсовец и ударил его плеткой. Но мальчишка продолжал кричать и вырываться, и тогда эсэсовец ударил его сильнее. Однако германская педагогика на этот раз все-таки не сработала.

Видели ли вы когда-нибудь пьяного в хлам мужика, пытающегося побоями унять скулящую собаку? Но собака только воет все громче и громче. Хотя человек пьян, он чувствует, что вой собаки оправдан и в нем слышится обвинение в жестокости. Такой человек не способен почувствовать раскаяние, но вой собаки вызывает дискомфорт, который ему приходится маскировать все возрастающей жестокостью. Удары все сильнее и вой все сильнее, пока он не забьет ее до смерти. И тогда пес, по крайней мере, лишится возможности обвинить человека в жестокости.

Вот так и эсэсовец бил мальчишку все сильнее, а мальчишка орал все громче. Пока эсэсовец наконец не схватил его, как мяч, и не швырнул в кузов. И только тогда наконец стало тихо.

Ханс стоял в коридоре первого этажа перед дверью Первой штюбе и размышлял. Нет, от эсэсовцев, которых и людьми-то назвать язык не поворачивается, не удастся добиться истинного раскаяния, даже если их когда-нибудь призовут к ответу. «Справедливое наказание» только увеличит градус их ненависти, и, хотя они могут притвориться, что изменились в лучшую сторону, ничто не может помешать им сговориться снова, как только их из соображений гуманизма выпустят на волю. Для них подходит только одно наказание: смертная казнь, потому что новое, здоровое общество надо будет непременно оградить от подобных типов.

Ханс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, чтобы сдержаться. Любое сопротивление, даже простое проявление сострадания, означает самоубийство, причем бессмысленное. Во время одной из предыдущих «селекций» нашелся фельдшер, который попытался помочь одному из несчастных. Эсэсовцу, который занимался селекцией, не понравилось, что весь процесс застопорился из-за одного человека. Но фельдшер запротестовал. И тут подошел лагерный врач, внес в список его номер, и фельдшер отправился в грузовик вместе с остальными.

Тем временем в коридоре появился ван Лиир. Он медленно прошел мимо Ханса, опустив голову. На нем была какая-то вонючая рубашка и хлюпающие при каждом шаге сандалии; вся его высокая, тонкая фигура с безвольно болтающимися руками производила жуткое впечатление. Казалось, смерть, которую он готовился встретить, уже поселилась внутри его. Он хотел что-то сказать Хансу.

Но у Ханса не хватало мужества, он чувствовал собственное бессилие. Он знал, о чем ван Лиир хочет спросить, но не знал, что ему ответить. Поэтому он отвернулся и шагнул в Первую штюбе.

Это было бегство, трусливое бегство. Попав в Первую штюбе, он спрятался за большой, сложенной из кирпича печью, но все-таки не смог унять свое болезненное любопытство и подошел к окну.

Погрузка уже закончилась, борта грузовиков были подняты и заперты, эсэсовец забрался на заднюю скамью, и грузовики были готовы отправиться в Биркенау. Ханс вцепился руками в подоконник. Он слышал, как поляки громко спорили, лежа в постелях. Ему очень хотелось закричать; им овладело странное чувство, будто кто-то сможет услышать его крик и явиться на выручку. Но ни звука не сорвалось с его губ. Слезы стояли в его глазах. И тут кто-то положил ему руку на плечо. Это оказался Циммер, толстый поляк из Познани.

– Ах, малыш, им больше не на что жаловаться. Они спели свою песню, свой Плач Иеремии.

Ханса трясло, и Циммер почувствовал это.

– Пошли, ты ведь должен быть сильным. У тебя есть цель, помни об этом. С тобой все будет в порядке, пока ты здесь, с нами. Ты молод и силен, и ты знаешь, что главный врач барака к тебе хорошо относится.

– Ты прав, Циммер. Я не из-за себя расстроился, а из-за этих людей, которые, как полные дураки, сами пошли на смерть.

Циммер грустно улыбнулся.

– Тысячи… да что там тысячи – миллионы пошли на смерть, и это выглядело точно так же. Ты их всех оплакивал? Просто теперь подобное случилось прямо у тебя на глазах, вот ты и расстроился. Но я все понимаю, знаешь ли. Ты пока что совсем мало видел по-настоящему страшных вещей. А я… Когда немцы вперлись к нам в Польшу, в 1939 году, они врывались в дома евреев. Мужчин сгоняли всех вместе и отправляли в концентрационные лагеря, а женщин – насиловали. И расовая теория совершенно не мешала им совокупляться с «нечистыми» еврейками. Я сам видел, как они хватали маленьких детей за ножки и убивали, ударяя головой о дерево или о косяк двери. Осенью 1939-го такое было в моде. У эсэсовцев, похоже, каждый год появляется новая мода. В 1940-м они брали каждого ребенка вдвоем и разрывали пополам. В 1941-м засовывали ребенка лицом в миску с водой и держали до тех пор, пока бедняга не захлебнется в десятисантиметровом слое воды. Но в последнее время они немного успокоились – привыкли, очевидно. Теперь они просто посылают всех евреев в газовые камеры, а лагеря – если, скажем, сравнить с тем, как здесь было пару лет назад, – превратились в настоящие санатории. Видишь ли, малыш, они все равно истребляют людей, но теперь делают это гораздо более спокойно и методично.

– В ваших краях, получается, много всего случилось?

– И не говори, малыш. Мы, поляки, давно знаем, кто они такие, эти немцы. Вечно они к нам лезли, вечно им было от нас что-то нужно. Они постоянно делили наши земли с кем-то еще и отгрызали себе самые лучшие куски. Древний польский город Poznań (Познань) они переименовали в Posen (Позен), Gdansk (Гданьск) у них стал Danzig (Данциг), Szczeczin (Щецин), самый красивый город в Польше, они тоже заглотили, и теперь он – Stettin (Штеттин). Но нам совершенно все равно, где они сейчас нарисовали свои границы. Если бы им вдруг повезло победить в войне, они обратили бы всех поляков в рабов. Вот только им не повезет, ничего у них не выйдет, войну они проиграют, а когда они ее проиграют, тогда наше право на наши земли будут восстановлено.

Циммер говорил и говорил, речь его звучала ровно и неспешно, постепенно переводя мысли Ханса в новое русло, убаюкивая и сглаживая весь ужас сегодняшнего утра.

Глава 15

Между тем шло формирование Kesselkommando [90]. Это было связано с тем, что фельдшеры каждого из пяти бараков, принадлежащих к госпиталю, должны были по очереди в течение целой недели таскать кессели с чаем и баландой в Десятый барак. И как раз на текущей неделе наступила очередь Девятого барака.

Хансу достался в напарники для переноски кесселя Майзель, тихий, незлобивый бельгийский врач, у которого жена тоже содержалась в Десятом бараке.

Каждый фельдшер мечтал заглянуть в Десятый барак хоть одним глазком. У многих там были подружки, но даже те, кто никого там не знал, хотели просто постоять хотя бы несколько секунд рядом с женщинами из Десятого барака. Так что переноска кесселей с чаем или баландой от кухни к баракам напоминала соревнования по бегу с препятствиями, потому что только те четыре пары, которые придут в забеге первыми, имели право отнести свои кессели в Десятый барак; остальным приходилось сворачивать на тропку, ведущую к родному Девятому бараку. Поэтому Ханс и Майзель всегда старались найти для своих женщин самый большой кессель. Они считали чем-то вроде предательства прийти к женщинам, чтобы получить удовольствие от встречи с ними, и принести с собой всего лишь маленький кессель с небольшой порцией баланды. Но другие об этом не задумывались, ведь у них были иные цели: просто постоять возле девушек, которых они даже не знали, и поглядеть на них. И поэтому у Ханса и Майзеля уходило гораздо больше сил на перетаскивание кесселей, чем у остальных. А так как Майзель был на десять лет старше Ханса и часто не имел сил тащить слишком тяжелый кессель, они старались взять его так, чтобы больший вес приходился на долю Ханса, который был сильнее и гораздо более стоек. И конечно, в большинстве случаев они приходили первыми со своей поклажей.

Фридель всегда встречала их в коридоре. Сварливая дежурная теперь узнавала их и потому возмущалась не так громко, как раньше. Фридель смеялась и клала руку ему на грудь.

– Бедняжка, ты весь дрожишь от напряжения. Как сердце-то у тебя бьется, смотри, как бы чего с ним не случилось. – Лучше порадуйся тому, что оно все еще бьется.

Но тут его пронзила боль от того, что ему довелось видеть нынешним утром.

Он попробовал заговорить о чем-то другом, но Фридель понимала, что с ним случилось, и разделяла его чувства. Ведь и она наблюдала в окно, что происходило возле их барака.

– Ты не знаешь, как дела у мужчин, жены которых сидят со мной?

– Мил Букбиндер в полном порядке, Хейни и Гюнтер тоже. Только какого-то Гейтенмана из Девятнадцатого барака увезли со всеми.

– Боже мой, как я скажу об этом его жене?! То-то она все утро бродила как безумная по коридору. Она страшно боялась, ведь он был очень болен. И все-таки не могла поверить, что такое случится. Видишь ли, она просила передать ему пакет с хлебом.

Ханс подумал немного и решил: лучше всего будет сделать вид, будто все в полном порядке. А через несколько дней можно просто сказать ей, что ее мужа неожиданно перевели из Освенцима в какой-то другой лагерь. Но в любом случае нельзя говорить ей, что он попал в сегодняшнюю селекцию.

– Бедная девочка, вдобавок ее на этой неделе взяли в отделение доктора Самюэля. У нее потом были жуткие боли, и кровь из нее текла, как из крана. Кстати, не знаешь ли ты, где можно достать ваты или чего-то еще в таком роде, например, бумажных салфеток? Я вряд ли смогу добыть их в нужном количестве, если они будут продолжать делать так же много экспериментов, как на прошлой неделе.

И тут появилась Бетти, жена Мила. У нее в руках было два пакета: один – для самого Мила, а другой – для Хенри Спиттела от его жены.

– Там никакой записочки не вложено? – спросил Ханс. Не страшно, если у вас найдут пакет с хлебом, особенно если вы сможете доказать, что чья-то жена передала еду своему мужу. Но из-за записки могут быть проблемы…

– В том пакете спрятана записочка, – негромко сказала Бетти.

– Вытащи, я лучше спрячу ее под одеждой.

Ханс начал нервничать, потому что дежурная внезапно стала всех торопить и гнать мужчин вон из барака. Проблемы с передачками всегда занимают слишком много времени, а ведь ему еще надо было кое-что обсудить с Фридель. И Фридель заметила, что Ханс проявляет нетерпение.

– Оставь их. Ведь ты – их единственная возможность связаться с мужьями.

Но ответить ей Ханс не успел, потому что дежурная увидела его и решила, что он прячется среди женщин.

– Ты совсем рехнулся, парень, – начала она свою обычную канонаду ругательств. Но Ханс не хотел тратить время на выслушивание очередного залпа проклятий и потому быстро поцеловал Фридель в щеку. Однако Фридель это не устроило, она крепко обняла его, чтобы попрощаться.

Но тут неожиданно открылась входная дверь и появилась крупная, толстая тетка. Она показалась Хансу похожей на торговку из рыбного ряда на рынке в Амстердаме. Вот только, в отличие от приветливой голландской торговки, эту бабу явно отучили улыбаться еще в детстве. Ее светлые волосы были очень грязными и слипшимися, а накрашенные яркой помадой губы на бледном, жирном лице казались жуткой открытой раной. Похоже, она находилась на последних месяцах беременности и потому выглядела комично и нелепо в своей криво сидевшей форменной одежде.

– Was ist hier los, ihr Dreckhuren?! [91]

Эта гордая своим «арийским» происхождением уродливая баба, посмевшая назвать шлюхами его Фридель и других женщин, которые отдавали ему свой хлеб, чтобы подкормить мужей, показалась Хансу какой-то нереальной. Но в ее руке была вполне реальная палка, которой она небрежно помахивала…

Вот почему Ханс, пройдя мимо дежурной под прикрытием женщин, выскользнул из барака. Пакеты с хлебом он спрятал под одеждой. И с облегчением перевел дыхание только после того, как оказался в Девятом бараке. Что ж, похоже, и теперь опасность миновала.

Глава 16

В Девятом бараке кессели с баландой к тому времени уже были поделены между штюбе и более обширными помещениями. В небольших штюбе нижнего этажа («небольшие» означало по пятьдесят больных на комнату) пациенты могли оставаться в постелях, а фельдшер разливал баланду в подставленные миски.

Янус, стоя у кесселя, уплетал баланду. Один литр на человека. Ханс раздавал красные оловянные миски. Некоторые от баланды отказывались. Они в основном питались содержимым посылок, которые получали из дома. Так что баланда всегда оставалась, Ханс смог набрать себе целых два литра и отправился с миской на второй этаж, чтобы разделить трапезу с соотечественниками.

На втором этаже была совсем другая ситуация: больные стояли в длинных очередях с мисками в руках, чтобы получить хоть сколько-нибудь баланды. Только тяжелобольные имели право оставаться в постелях, и они получали еду от дежурного по штюбе.

Но ни один из ленивых фельдшеров не желал ни убирать в штюбе, ни разносить больным еду. Они нанимали для этой работы нескольких не слишком тяжелых больных. Последние работали на них с удовольствием, потому что ежедневно каждый из них получал в качестве поощрения лишний литр баланды. Была и еще одна причина, по которой арестанты соглашались на такую работу: никто не выгонит такого помощника из госпиталя и не отправит в команду, работающую за оградой лагеря. Это, конечно, было сопряжено с некоторой опасностью. Поэтому, когда приходил лагерный врач, чтобы отобрать «мусульман» на уничтожение, всех штюбендинстов прятали в сортирах или на чердаке.

Едва Ханс вошел в штюбе со своей миской баланды, как со всех сторон ему начали кричать:

– Эй, фельдшер, подай-ка мне баланды!

Они вытаскивали из-под тюфяков и предлагали Хансу свой вчерашний хлеб и прибереженный маргарин, чтобы купить у него миску баланды.

Как выяснилось, не один фельдшер, но многие из них были вовлечены в этот натуральный товарообмен. В лагере работал самый настоящий черный рынок. Существовали даже более или менее твердые цены. Литр баланды стоил полпорции хлеба или целую порцию маргарина. Так что фельдшеры и штюбендинсты, имеющие ежедневно по пяти литров баланды, а иногда и больше, могли обменять ее излишки на лучшую еду. Встречались даже врачи, которые тайно проносили в госпиталь лишнюю миску баланды, чтобы поменять ее на маргарин. Если бы их поймали на этом, то выгнали бы из госпиталя, но ни один из них ни разу не попался.

Ханс в подобном товарообмене участия не принимал. Дело было не в какой-то особенной добродетели – просто он не очень в этом нуждался.

Когда он спустился вниз, к нему подошел Циммер, отозвал в сторону и сунул ему в руку пакет.

– Сегодня мне пришла недельная посылка.

Ханс быстро спрятал пакет. Главное, чтобы другие поляки не увидели, иначе они стали бы высмеивать Циммера за его доброту. Он забился в уголок штюбе для фельдшеров и вскрыл пакет. Там было два яблока, кусок пирога и кусочек ветчины. Одно яблоко и кусок пирога он съел сразу, остальное отложил для Фридель. И спрятал под тюфяком. А потом занялся своими обычными делами: вымыть все миски, подмести пол…

Тут Кушчемба позвал его. Надо было получать хлеб, и ему требовались крепкие ребята: 120 буханок хлеба общим весом 170 кило унести на одних носилках не шутка! Потом поход на кухню за кесселем с вечерним чаем и – вишенка на торте – разговор с Паулем:

– Ты, Dreckhund [92], не видел, что ли, что всю внешнюю лестницу залили чаем?

Следить за чистотой внешней лестницы входило в число обязанностей Ханса.

– Это – самая почетная работа! Внешняя лестница – визитная карточка барака. Ты должен изо всех сил стараться, чтобы наш барак всегда оставался на высоте. Иди, быстро все почисти. И возьми с собой побольше воды, и метлу… Да ты и сам все знаешь.

Да, Ханс все отлично знал. Он бегал по коридору с ведрами воды, производя как можно больше шума, чтобы показать всем, как старательно он работает. Таким образом он стремился предотвратить потребность одного из своих начальников занять его еще какой-нибудь работой.

Наконец, вытерев насухо дорожку перед бараком, он успел незаметно проскользнуть в Третью штюбе.

Здесь помещалось отделение для умалишенных, которым единолично управлял доктор Эли Полак. Эли дремал, сидя в своем уголке за столом. Он всегда выглядел весьма печальным и не производил впечатления сильного человека. А ведь он был еще совсем молод, только что ему исполнилось тридцать пять лет. Да и с виду Эли выглядел вполне крепко сложенным, но непонятно почему казался человеком пожилым и измученным тяготами жизни, для которого почти любое действие было непосильным.

И этому его состоянию легко было найти объяснение. Дело в том, что после прибытия его семьи из Голландии в Освенцим он довольно долго не знал, что случилось с его женой и ребенком. И только через три недели выяснилось, что – как и всех женщин с маленькими детьми – их сразу же после выгрузки из вагонов отправили в Биркенау, откуда они «вышли через трубу».

– Знаешь, – в который уже раз говорил он Хансу, – я стоял в своем ряду, а мою жену погрузили в грузовик и увезли, и, мне кажется, она потеряла сознание. Но я думаю, что она так или иначе поняла, что с ними должно случиться.

– Не говори глупостей, пожалуйста, – проворчал Ханс в ответ. Он чувствовал, что не в состоянии утешить Эли, а в такой ситуации человек склонен скрывать свое бессилие за показной грубостью. – Что, скажи на милость, она могла заметить? И кроме того, ты прекрасно знаешь, что они в любом случае были обречены на крематорий, находились ли они в сознании или в беспамятстве.

Но тут их разговор прервал один из пациентов по имени Вальтер:

– Именем Фюрера я, Вальтер, избран вечным посланцем Тысячелетнего Рейха на Луне. Я поставлен повелителем всех звезд и планет. Моя сестра дала мне три рейхсмарки, и с ними я смогу сохранять экономический контроль над всеми начинаниями Германа Геринга. С нашим новым вооружением я преуспел в том, чтобы положить всю Вселенную к своим стопам; я действую от имени триумвирата – Гитлера, Геббельса и Геринга – как Правитель Великих Провинций. Власть моя безгранична, только сам Фюрер лично отдает мне приказы. Все сумасшедшие этого отделения отныне получают право свободных выборов. Избирайте, избирайте, избирайте. Ты идешь первым, ты, лентяй и вечно спящий, выбирай же спасение нашей Великой Империи Германской Нации. Ты, проклятый демократ, да проснешься ли ты наконец.

Он принялся трясти беднягу-имбецила, с которым они спали в одной постели, потом изо всех сил ударил его по голове. Тот все-таки пробудился и забормотал нечто неразборчивое.

– Миллионы, миллиарды маршируют, – продолжал Вальтер, – под нашими знаменами. Наша кровь оплодотворит Вечную Богиню Правды, и Она понесет от нас, и родит Вождя, который поведет нас, и мы вступим в Величайший и Совершеннейший Рейх. Мои дети – жалкие существа из крови и презренной плоти, они удобрят своими экскрементами землю, которая родит для нас пшеницу, и благодаря ей мы выдержим любую блокаду, какую бы ни устроила нам Англия. Ты, вонючая, ни во что не верящая собака. Вставай. Маршируй в наших рядах. Judenblut spritzt vom Messer[93]. Все у нас будет хорошо. Маршируй!

И он снова и снова пинал и бил бедного безответного дурачка, который в ужасе протягивал руки к Вальтеру и умоляюще мычал. Эли быстро подошел к их койке и попытался утихомирить Вальтера.

– Послушай, Вальтер, ты перепутал. Парад назначен на завтра, а сейчас ты должен как следует выспаться.

– Мне некогда спать, доктор, я – Зигфрид, и мне положено пробудить вечную девственницу Брунгильду. Она дремлет сейчас в таверне с Драконом, отцом Фюрера. А я – Страж коричневой крови. Я – Знамя триумфа. Ура! Ура! Я – сын Германии. Наши колонны маршируют. Маршируйте, маршируйте!

Он соскочил с постели и принялся в экстазе маршировать вдоль нар. Остальные безумцы, возбужденные Вальтером, выступавшим как бы их представителем, подняли шум. Рассевшись на краешках своих постелей, они размахивали руками и ногами. Жалкие идиоты, в другое время совершенно спокойные, невнятно бормотали какие-то песни.

Один из них, гидроцефал, принялся молотить кулаками по тарелке со своим обедом, истерически хохоча и ворочая выпученными глазами на безобразно огромной голове.

Вальтер продолжал маршировать, и Эли следовал за ним.

– Я здесь главный, я – апостол, я – Фюрер всего сумасшедшего дома.

– Да, так оно и есть, – отозвался Ханс.

И вдруг небывалый рев покрыл собою весь этот бедлам. – Herrgott Sakramen verflucht noch einmal [94]… что здесь происходит?

Это был Пауль, который, услыхав небывалый шум, примчался на место действия.

И тотчас же все стихло. Пауль схватил Вальтера за шкирку и усадил его на кровать. Все остальные утихли сами собой.

– Сделай ему укол, Полак. Для чего ты здесь вообще поставлен?

Эли вколол Вальтеру дозу успокоительного, и наступила тишина.

Пауль подошел к столу и уселся.

– Послушайте меня, ребята, нельзя так расслабляться и позволять психам рулить. Я торчу в этой психушке уже десять лет. Так что, я должен сидеть на заднице ровно и наблюдать, как псих, возомнивший себя фюрером, садится мне и всем остальным на голову? Да меня самому фюреру было не уесть, все эти годы…

– Achtung! [95] – пронеслось по бараку. Пауль сорвался с места и вылетел из помещения. Эли принялся приводить в порядок свои шприцы, а Ханс схватил половую щетку и принялся за работу.

– Bewegung![96]

Оказывается, их почтил своим вниманием санитар по делам здравоохранения, проводивший свой ежедневный осмотр. В начале своей службы он старался наводить на всех страх, но потом стал намного мягче. Эта перемена произошла потому, что Зилина обнаружил его слабость к хорошему табаку, и теперь, едва санитар входил в штюбе, занимаемую старостой барака, на столе его всегда ожидала пачка сигарет. Поляки только радовались, по очереди выделяя курево из своих посылок. Так они избавились от утомительного, мелочного контроля. Они держали под тюфяками своих постелей одежду, а иногда даже что-то готовили в своей огромной печке, и на все эти и многие другие мелкие нарушения местные власти смотрели сквозь пальцы. К сожалению, такое положение вещей не могло сохраняться вечно: вскоре этого санитара должны были сместить и поставить на его место другого. Администрация лагеря слишком хорошо знала, что любой «контролер», неважно, будет ли он свиреп или мягок, в конце концов в известной мере объединяется с арестантами. Вот почему люди, занимающие посты, предполагающие плотный контакт с арестантами, вроде санитара по делам здравоохранения, должны были, по мнению администрации лагеря, регулярно сменяться.

Тремя неделями позже новый санитар наконец появился. Он оказался высоким человеком и носил светлые усики. В первый день, когда он обходил лагерь с целью знакомства, он показался всем вполне умеренным. Но через несколько дней, во время очередного обхода, он приказал полякам покинуть свои постели. Что бы это значило?

Если бы такое произошло с штюбе, где содержались евреи, это сразу вызвало бы подозрения: начинается новая «селекция». Ведь они повторялись почти каждую неделю, и отобранных несчастных отправляли на смерть. Но за каким чертом ему понадобились поляки?

Ханса вместе со старостой штюбе заставили снять с постелей тюфяки и вскрыть все посылки. И тогда то, что поляки прятали, явилось на свет: одежда, обувь, какие-то старые тряпки, черствый хлеб и множество других вещей.

Все это собрали и сложили отдельно. Обычные продукты из посылок санитар позволил им оставить себе, а вот табак и всякие деликатесы вроде шоколада и сардин он сгреб в свой мешок.

Между прочим, он лично заглянул под несколько случайно выбранных тюфяков, чтобы проверить, все ли было отобрано, и сам обыскал каждого пациента. Те, на ком оказалось надето больше одной рубашки, должны были сбросить лишнюю в общую кучу и получали несколько ударов по голове.

Циммер выглядел совершенно несчастным. У него был вязаный свитер овечьей шерсти и пара сапог, присланных в посылке с двойным дном. Теперь он остался без всего. А ведь зима уже наступила, и его вполне могли вытащить на улицу для участия в «команде».

Одежду и другие вещи завязали в одеяла, и санитар по делам здравоохранения потребовал, чтобы все это отнесли в комнату, занимаемую старостой барака. Он начал было пересчитывать пакеты, когда на улице прозвучал выстрел. Санитар по делам здравоохранения кинулся на другую сторону штюбе, чтобы поглядеть в окно, и Ханс немедленно использовал подвернувшуюся возможность. Подхватив в каждую руку по самому большому пакету, он выскользнул за дверь.

Когда он вернулся, санитар уже торчал возле пакетов. Ханс сказал:

– Один пакет я успел уже отнести.

– Хорошо, теперь – остальные пять.

Ханс относил каждый раз по одному пакету, и санитар внимательно следил, чтобы ни один не исчез. Когда все вещи водворились в штюбе, занимаемой старостой барака, он запер дверь на замок, а ключ забрал с собой.

Позже он прислал людей, которым велено было забрать всю добычу. Тем временем свитер и башмаки Циммера вместе с некоторыми другими ценными вещами спокойно ждали своих хозяев на чердаке.

Вечером Ханс стал богачом. Циммер, получив назад свои вещи, вручил ему полфунта сала. Происходило это в штюбе, в присутствии всех поляков, и те, чьи вещи Ханс тоже спас, не могли оставаться безучастными. Так что он получил еще больше сала, а вдобавок – сахар, яблоки, белый хлеб и много чего еще. Он просто сиял, когда, стоя перед окнами Десятого барака, рассказывал Фридель о своих недавних подвигах.

– Завтра я тебе принесу что-нибудь вкусненькое.

– Оставь себе побольше.

– Ну, конечно!

Но он знал, что отдаст ей большую часть продуктов, потому что, глядя на нее, стоящую за окном, он слышал, как она кашляет, к тому же она уже просила лекарство от кашля. Он велел ей регулярно мерить температуру, она делала это утром и вечером уже несколько дней, и градусник отмечал субфебрильную температуру под мышкой: 37,3; 37,5…

– Ничего особенного, – сказала она.

Но Хансу было страшно. У него появился новый враг: туберкулез. И он собирался сразиться с ним и позаботиться о Фридель.

Посылать ей еду – единственное, что он мог для нее сделать, но именно этим он и будет заниматься до тех пор, пока сможет что-то доставать. Вечером, лежа в постели и обдумывая все произошедшее, а главное – вспоминая, как ловко он одурачил санитара, Ханс остро ощущал злорадное удовлетворение. Казалось, он немного успокоился; по крайней мере, настолько спокойным он себя давно уже не чувствовал. И он заснул с улыбкой.

Глава 17

Водно прекрасное утро Ханса вызвал к себе староста барака:

– Ты должен отправляться в карантин, ван Дам!

Сперва Ханс вздрогнул от испуга: он-то считал, что карантин ему давно не грозит. Но Зилина, который присутствовал при разговоре, рассмеялся и успокоил его:

– У них там началась скарлатина, так что теперь им понадобился врач. Инфекционных больных никак нельзя переводить в обычный госпиталь. Кроме того, им нельзя, как другим, по вечерам обращаться в общую амбулаторию. Вот почему мы должны послать туда настоящего врача, чтобы он лечил их прямо там, на месте.

Часом позже Ханс уже входил в двери карантинного барака. Его проводили к старосте барака, который встретил его ироническим смехом:

– Ага, к нам прибыл господин доктор! Вы теперь будете у нас самым главным. Что ж, очень хорошо.

Он сам повел Ханса в одну из самых больших штюбе. Там, в уголке, отгороженном одеялами, стояли трехэтажные нары. На нижнем уровне спал староста штюбе; над ним – писарь штюбе, а верхний этаж предназначался для Ханса. Староста штюбе дал ему несколько советов и рассказал о том, как вести себя здесь, в карантинном бараке. Он посоветовал Хансу сохранять спокойствие и не слишком суетиться.

Если бы он внимательнее прислушался к этим советам, то все пошло бы хорошо. Но Ханс с первых минут взялся за дело с невероятным энтузиазмом и потребовал выполнения необходимых мер с максимальной точностью. Он велел, чтобы у двери в каждую штюбе были установлены специальные емкости с дезинфицирующим раствором для мытья рук. Каждое утро все должны были проходить медицинский осмотр с целью обнаружения новых заразившихся скарлатиной. По вечерам необходимо было организовать дополнительный амбулаторный осмотр. С этой целью хорошо бы освободить одну из меньших штюбе для больных, не страдающих скарлатиной, которые в соответствии с инструкцией не могут быть переведены в госпиталь, и для случаев подозрения на скарлатину. Пара врачей-французов, находившихся в карантине, должны были помогать Хансу. Когда он представил старосте барака свои планы, включая пробелы, которые должны были быть заполнены, тот разразился ироническим смехом:

– Все будет в порядке, господин доктор.

Весь день Ханс пытался добиться принятия необходимых мер, однако ничего не было выполнено. Госпитальная аптека отказалась выдавать медикаменты тем, кто не лежал непосредственно в госпитале. У старосты барака не нашлось места для заболевших: в его бараке находилось около тысячи двухсот человек. И они размещались по трое в одной постели.

Однако Ханс чувствовал, что все происходящее не было продиктовано невозможностью осуществить предложенные меры – речь шла о предварительно обдуманном противодействии. Во всяком случае, об этом говорил и Хайнрих, староста штюбе, с которым Ханс делил трехэтажные нары. Он носил фиолетовый треугольник рядом с номером на груди – знак человека, изучавшего Библию. Каждый вечер у его койки происходило небольшое собрание: сюда приходили его коллеги, также арестованные за изучение Библии. Их оказалось не слишком много: на весь Освенцим набралось пять или шесть человек. Хайнрих говорил, что раньше ситуация была другой.

На самом деле в Германии многие внимательно изучали Библию и благодаря этому пришли к выводу, что нацистская система нежизнеспособна. Когда власти узнали об этом, они стали арестовывать таких людей. Первыми «попали под раздачу» Свидетели Иеговы. То же самое происходило с теми, кто верил в другие пророчества – скажем, в божественное послание Великой Пирамиды или в предсказания Нострадамуса.

Однажды всех их, восемьсот человек, свезли в Дахау.

Начальник лагеря выстроил их на Аппельплац и предложил:

– Те, кто все еще верит в то, что события, описанные в Библии, – чистая правда, поднимите руку.

Множество рук взметнулось вверх. И тогда штурмовики отобрали случайным образом десять человек и расстреляли их на месте. И затем снова:

«Те, кто все еще верит в…»

И снова множество рук взметнулось вверх, и снова были отобраны и упали расстрелянными следующие жертвы. Вопрос повторялся и повторялся, но с каждым раундом этой пляски смерти росли нерешительность и колебания оставшихся в живых. Все меньше рук поднималось, пока в конце концов не остались одни «обращенные», но только после того, как были уничтожены лучшие.

Иногда они бывали утомительны, иссследователи Библии, потому что, что бы ты ни говорил и что бы ни происходило, они всегда могли прокомментировать это подходящей библейской цитатой. Но они были честны, хотя и понимали, что следует скрывать свои мысли, и знали, чего ожидать от лагеря.

– Будь осторожен, парень, – предупредил Ханса Хайнрих. – Не надо усложнять им жизнь всеми твоими мерами. Иначе вскорости получишь огромные проблемы.

Через несколько дней появился доктор-эсэсовец. Он пришел в страшную ярость и долго распекал Ханса за то, что тот не принял никаких мер по предотвращению распространения эпидемии. И тут Ханс сделал ошибку, честно ответив, что он предложил все необходимые меры, но староста барака отказался с ним сотрудничать. И теперь староста барака оказался его противником, потому что решил, что Ханс свалил на него все свои ошибки от страха, не желая самостоятельно отвечать перед лагерным врачом.

Единственный, от кого Ханс получил помощь, – молодой коллега-чех. Он попал в лагерь как гомосексуалист, но поскольку он не был евреем и вдобавок, будучи чехом, мог говорить по-польски со старостой барака, то сумел добиться хоть каких-то полезных действий. Этот Ивар стал хорошим другом Ханса. И он рассказал, каким образом ухитрился заработать свой розовый треугольник:

– Один член нацистской партии в Праге был мне с довольно давних времен кое-что должен. И когда я попросил его вернуть долг, он сдал меня с рук на руки гестапо, сообщив им, что поймал меня на гомосексуальных контактах.

Ты, Ханс, и сам знаешь, как работают германские суды. Я вообще-то не очень понял, что происходило, да и доказательств у них не было. Но ты же понимаешь: одно слово свидетеля – члена партии перевешивает любое, самое верное алиби. Я запросто мог доказать, что меня в тот день, когда, по его утверждению, случилось «то самое», вообще не было в Праге. Но, как я уже сказал, мне не оставили ни единого шанса оправдаться.

Убедиться в том, как работают германские суды, Хансу удалось буквально на следующий день. Он был занят в углу чердака, где на грязных, слежавшихся соломенных тюфяках лежало десять несчастных больных, когда прозвучал гонг на перекличку. Между звуком гонга и прибытием эсэсовца для переклички обычно проходило по крайней мере полчаса. Именно поэтому староста штюбе зашел на чердак к Хансу, чтобы предупредить его, что при перекличке его тоже посчитают. Но когда Ханс немного позже спустился вниз, оказалось, что подсчет не сошелся.

Староста тоже появился на месте преступления, и когда Ханс вошел в штюбе, он налетел на него как сумасшедший. – Холера! – орал он и добавлял множество других польских ругательств.

Ханс попробовал как-то разъяснить ситуацию, но староста штюбе возбуждался все более и более и неожиданно ударил его кулаком в лицо. Из носа Ханса хлынула кровь, а его очки упали на пол и разбились. Но хуже, чем разбитые очки и сломанный кровоточащий нос (носовая кость сломалась сразу), было то, что его не посчитали в карантине. Все старосты штюбе, их помощники, писари и поломои хохотали над ним. И никто не слушал его объяснений.

Вечером Ханс разговорился с Крутковым, одним из немногочисленных русских, которые хоть чуть-чуть знали немецкий. Он был до войны председателем колхоза, в котором работали две тысячи пятьсот человек. Когда их край оккупировали немцы, колхозники отказались работать. Многие были расстреляны на месте. А его самого вместе с несколькими сотнями колхозников вывезли сюда, в Освенцим.

На них всех налепили черные треугольники, что означало: «асоциальный тип, уклоняющийся от работы». Только представьте себе: люди, которые всю свою жизнь работали как лошади, которые превратили свою доисторическую деревню, окруженную грязными полями, в прекрасное, огромное, современное хозяйство. Люди, которые знали лучше, чем кто-либо в мире, что означает коллектив, коллектив рабочих и крестьян, и как работает такой коллектив, теперь были названы «асоциальными». Какая разница, что за треугольник ты здесь носишь, как тебя здесь оценили? – Погляди-ка вокруг себя, кто здесь сидит и за что, – продолжал русский. – Вон там сидят поляки с красными треугольниками, на которых написано «П» – арестант-политик. Но я точно тебе могу сказать, что девяносто процентов этих «политиков» – либо спекулянты с черного рынка, либо их политические акции были самыми что ни на есть дурацкими, и они охотно об этом рассказывают, когда напьются. Немцы с красными треугольниками гораздо чаще – настоящие политики. Некоторые сидят по десять лет, но здесь их совсем немного. Они уже по большей части перемерли. А дальше идут русские, которые, как я уже сказал тебе, в основном носят черные треугольники. Вот они-то на самом деле и есть настоящие политики, потому что то, что они отказались работать, было настоящим политическим актом. Но самый настоящий мусор, как правило, – это зеленые треугольники. Если треугольник повернут вверх уголком, это Berufsverbrecher[97], а если уголок обращен книзу – иногда совершающий преступления. В лагерях они изображают из себя важных людей. На совести некоторых из них, если они попадают на должности старосты лагеря, – гибель сотен их товарищей по заключению. Хотя это и не всегда так. Я знал одного немца из Кельна, который в 1936 году разбрасывал с самолета, кружившего над городом, политические памфлеты. Конечно, антинацистские. Его схватили, и он сумел доказать, что деньги на печать этих памфлетов он получил у одной нелегальной организации. И на него навесили зеленый треугольник – то есть его сочли уголовным преступником! А если бы он сказал, что напечатал памфлеты на свои деньги, то без сомнения получил бы красный, политический треугольник.

Между тем наступил вечер, и Хансу надо было сходить наверх, глянуть, как там идут дела. Наверху был громадный чердак, где на голом цементном полу лежали три сотни арестантов. Все они были евреями. Несколько дней назад одного еврея застукали на том, что он опорожнял свой мочевой пузырь в миску для еды. Именно мочевой пузырь был причиной болезни, арестанту требовалось чаще обычного его опорожнять, и он не мог ждать планового выхода в сортир дважды в день. Один его приятель из рабочего барака притащил ему лишнюю миску специально для этой цели, но его объяснения никто слушать не стал. Его просто избили до полусмерти, а далее поступили так, как поступали всегда: если один еврей нарушил порядок, значит, все евреи – свиньи.

И староста барака принял решение, что все евреи переводятся на чердак, благодаря чему освободятся места в штюбе и на них положат поляков, которым приходилось лежать по двое в одной постели.

На чердаке был жуткий кавардак; пол – пыльный цемент, крыша протекала, и два крохотных слуховых окошка не обеспечивали достаточно свежего воздуха для трех сотен человек. Больные лежали прямо на полу, ничего не подстелив под свои полотняные робы, прикрытые одеялами (одним на двоих). В течение дня они сидели на паре балок, тесно прижавшись друг к другу, потому что на чердаке не было ни столов, ни стульев. И они жили так уже пять недель, потому что из-за карантина в связи со скарлатиной не могли покинуть чердак.

Там же был выделен угол, заставленный нарами, на которых теснились заболевшие скарлатиной, переведенные сюда со всего барака. Запах там стоял чудовищный. Зато больные скарлатиной получали некоторое преимущество: их не беспокоили сотни болтавшихся по чердаку соседей. Однако, когда заболевал кто-то из поляков или русских, проблем у этих больных прибавлялось. Потому что пациенту, конечно, не хотелось покидать место в светлой штюбе и отправляться на вонючий чердак, но по правилам их должны были изолировать, чтобы они не разносили инфекцию. Но поначалу почти невозможно со стопроцентной гарантией отличить человека, заболевшего обычной ангиной с температурой сорок градусов, от человека, заболевшего скарлатиной. И тогда после совещания со старостой штюбе, которому пришлось обращаться за разрешением к старосте барака, Ханс смог распорядиться, чтобы больной, вплоть до подтверждения наличия опасной инфекции, оставался на своем месте.

Конечно, с точки зрения гигиены ему бы не следовало находиться в штюбе среди еще не заболевших, но Ханс прекрасно понимал, что никому из больных не хотелось перебираться на чердак, где нет ни покоя, ни свежего воздуха и где уход за больными был гораздо хуже, чем в штюбе.

Карантин оказался почти полностью изолирован от остальных бараков и практически лишен лекарств. За два дня Ханс получил на тысячу двести человек всего тридцать таблеток аспирина. И неизвестно, сколько больных находилось среди этой сплошной, неразделимой массы тел. Ему было трудно, почти невозможно выбрать из нее тех, кто в первую очередь нуждался в лекарствах. Он решил, что придется, вероятно, обратиться к Дерингу, заведовавшему всем госпитальным комплексом.

Итак, больные скарлатиной лежали в своем углу. У некоторых была высокая температура, и они целыми днями не могли проглотить ни кусочка еды из-за жуткой боли в горле. Разумеется, в госпитале имелась диетическая кухня, но для того чтобы получать там еду, требовалось получить на руки письмо от старосты барака, а на этот подвиг у Ханса не было времени. Еще глупее оказалась его идея пойти на следующий день к самому Дерингу и пожаловаться на ситуацию в карантинном бараке и на побои, полученные им от старосты барака.

Во-первых, Деринг впал в ярость от того, что счел позором и даже оскорблением всего госпиталя такое поведение старосты барака, не имевшего права поднять руку на доктора, но тут появился староста барака собственной персоной. И они быстренько перекинулись несколькими словами по-польски, после чего гнев Деринга стал остывать. Он пообещал, правда, разобраться с этим делом.

А часом позже Ханса вызвали к нему, и Деринг сказал:

– Мне кажется, что ты не проявил достаточного такта в этой неприятной ситуации. Возвращайся назад в тот барак, где ты раньше работал.

Глава 18

Он вернулся назад, в Девятый барак, и обнаружил, что здесь уже знают, что с ним случилось в карантине. Зилина, главный врач, высмеял Ханса за то, что он позволил кому-то перевернуть всю ситуацию с ног на голову.

Ханс пошел к Валентину, начальнику амбулатории, и тот сказал ему:

– Тебе еще очень повезло. Деринг мог послать данные о тебе непосредственно в офис лагерного врача, и тогда тебя немедленно отправили бы в угольную шахту. Тебе лучше где-нибудь спрятаться, постараться никому не попадаться на глаза и отсидеться, начиная с сегодняшнего дня, по крайней мере до конца следующей недели.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что ты проспал все самое важное, балда. Ты, конечно, ничего не слыхал про то, что они решили урезать количество фельдшеров, то есть перевести часть фельдшеров в Биркенау, как они это называют?

– В чем тут дело?

– На будущей неделе шестьдесят человек из числа фельдшеров должны быть отправлены в Буну. Они говорят, что там организуется дополнительный госпиталь.

– Это было бы не так уж и плохо, – заметил Ханс.

– Да ты, парень, совсем простак, – расхохотался Валентин. – Они говорят, что в Буне каждый фельдшер будет работать как фельдшер или даже доктор, но вот увидишь: ни один из них не появится в госпитале, разве что дойдет на тяжелой работе до состояния полутрупа и ему потребуется лечение!

Дела выглядели неважно. Ханс пробыл в лагере не так уж много времени. Те, кто просидел здесь намного дольше, имели гораздо больше шансов остаться в госпитале, чем он. Наступил вечер, и он обсудил происходящее с Эли Полаком и Клемпфнером, доктором из Чехии, работавшим в штюбе на втором этаже. Клемпфнер за последние четыре года успел сменить несколько лагерей и прекрасно разбирался в причудах начальства.

– Можешь не беспокоиться, – сказал он. – От нашего барака требуется представить всего десять человек, но вот увидишь, тебя среди них не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Мне известно, что список составляет Зилина, а он считает, что ты и он в нашем бараке – лучшие врачи.

– Мне так не кажется; во всяком случае, он вряд ли остался при своем мнении после того, как я оскандалился в карантинном бараке, – покачал головой Ханс.

– Не надо говорить глупости. Никоим образом ты не оскандалился. Конечно, ты слишком серьезно отнесся к своей работе, вернее, ты старался изо всех сил, а это никому не было нужно. Ты пытался оказать больным помощь, но староста барака не поддержал твоего усердия, в его планы не входило заниматься лечением больных – слишком хлопотное дело. А Зилина правильный парень и прекрасно разбирается в том, что здесь происходит. Нельзя думать обо всех поляках одинаково. Они – разные.

Клемпфнер оказался прав. Несколькими днями позже Зилина объявил начальству, что Ханс вел себя совершенно правильно; он собирался оставить у себя его и Эли, потому что считал голландских докторов аккуратными профессионалами.

Тем не менее среди голландцев тоже оказались жертвы: Тони Хаакстеен и Герард ван Вейк. И то, что Зилина не захотел их оставить, имело свое объяснение. Во-первых, они не были докторами. А во-вторых – находились в лагере совсем недолго. Вдобавок Тони никому не нравился; он был невротиком, жутко орал на пациентов, и ни один фельдшер не избежал с ним конфликта. Что же касается Герарда, то Ханс считал нужным его оставить. Герард был мягким и умным человеком, вдобавок – болезненным, кашлял кровью и нуждался в лечении.

– Что они собираются там с нами делать? – спросил Герард Ханса.

– Я слыхал, что вас отвезут в новый госпиталь, который там открывают.

Сам Ханс, конечно, в это не верил, но какая польза будет от того, что он расстроит беднягу еще сильнее?

Через несколько дней, в среду, фельдшеров должны были переводить в Биркенау. Всех вымыли и выдали им другую одежду. Это было дурным знаком, потому что ни один фельдшер или доктор, которые собирались работать «по специальности», не должны были прибыть на место работы в лохмотьях.

В четверг, в полдень, когда Ханс притащил кессель с баландой в Десятый барак, он застал там всех в легкой панике. Профессора Самюэля забрали с утра, прямо во время работы, по распоряжению Standortarzt [98] Виртса, эсэсовского доктора, руководившего всеми лагерными врачами «большого» Освенцима.

Ходили слухи, что его отправили в Биркенау, чтобы он набрал там больше женщин, которых они могли бы использовать для своих экспериментов в качестве подопытных кроликов. Девушки беспокоились, что те, кто давно живет в Десятом бараке, экспериментаторам больше не интересны и их отправят на тяжелые работы. Они вроде бы притерпелись к своей жизни «подопытных кроликов», к экспериментам и даже к тому, что, возможно, в результате этих экспериментов они однажды умрут…

Но оказалось, что Ханс знал обо всем лучше их, так что он смог успокоить Фридель:

– Тут все дело в том, что уже несколько недель развивается конфликт между Самюэлем и Клаубергом. Самюэль старается изо всех сил защитить персонал и, чтобы закрепить это особое положение, попросил врача эсэсовского гарнизона, чтобы те сорок женщин, которые принадлежат к «обслуживающему персоналу», то есть работают в бараке и находятся в его специальном списке, не участвовали в экспериментах Клауберга.

– Может, все оно и так, – отвечала Фридель, – но здесь, втайне от начальства, происходит некоторая суета. Вчера Бревда страшно разругалась с этой мерзкой бабой Сильвией, ассистенткой Клауберга. Она еще месяц назад предупредила всех, что девушки из «обслуживающего персонала» тоже должны в свою очередь принять участие в экспериментах. Знаешь ли, все эти типы, которые провели в лагере два или три года и сумели добиться «особого» положения, начинают считать себя всесильными и на минутку забывают, что и они всего-навсего арестанты. – А кто такая эта Бревда?

– Сейчас она – староста нашего барака. И она – доктор, но старается изо всех сил саботировать экстремистские приказы и распоряжения.

Когда Ханс вернулся к себе, в Девятый барак, то поднялся наверх, чтобы узнать, что думает обо всем этом Клемпфнер.

– Если они расстреляют Самюэля в Биркенау, Бревда, конечно, больше не сможет оставаться старостой барака, – сказал Клемпфнер.

– И что, тогда они начнут использовать для экспериментов «обслуживающий персонал»?

– Скорее всего, но что здесь такого ужасного? Это, может быть, лучший вариант развития событий, чем наше первое предположение, будто Самюэль поехал набирать новый контингент подопытных кроликов. На самом деле, лучше перетерпеть несколько пустяковых инъекций, чем быть переведенной в Биркенау. Эксперименты, которые проводятся с ними, не такие уж страшные. Ну конечно, тех греческих девочек совершенно искалечили, но вообще-то среди пациенток, с которыми экспериментировал Клауберг, было очень мало смертей и несколько случаев перитонита… Разумеется, мы пока что не знаем, какой процент из них сделался бесплодным.

Ханс согласился с Клемпфнером что Десятый барак, конечно, лучше, чем Биркенау. Но никак не мог принять его позицию по поводу «исследований» Клауберга:

– Даже если в результате его экспериментов упадет хотя бы один лишний волосок с головы наших женщин, вся деятельность этих так называемых врачей остается таким же чудовищным преступлением, как и самая серьезная операция, наносящая большой вред, потому что существо преступления обусловлено не значительностью эксперимента, но только степенью принуждения, под которым происходит данный процесс. В любом случае: если эти исследования не были опасными, зачем им надо было заставлять арестантов принимать в них участие? Если бы я собирался проводить безвредные исследования, я мог бы найти людей, которые на них согласятся, и работал бы в обычной клинике. Один только факт, что они используют для своих экспериментов арестантов, говорит о том, что с ними что-то нечисто. При капитализме научный прогресс часто приводит к страданиям рабочих. Но IG Farbenindustrie [99] желает проводить исследования, калеча тела наших женщин, а такое даже при современном капитализме не позволено ни в одной стране мира, кроме Германии.

– Тут ты, конечно, прав, – отозвался Клемпфнер, – и правда, просто поразительно, что эти наци ради того, чтобы защитить крупных капиталистов, чьим инструментом они являются, частенько прибегают к докапиталистическим приемам.

– Что ты имеешь в виду?

– Посмотри, как устроена власть в их государстве. Чистый феодализм! Здесь, в лагере, это проще всего разглядеть. Лагерь представляет собой аналог герцогского замка, в котором староста лагеря – лендлорд (но не милостью Божией, а милостью СС). Он осуществляет свою власть путем раздачи привилегий. Старосты бараков – что-то вроде графов; по своему положению они напоминают наместников герцога, который позволяет им «управлять» бараком. Их помощники – мелкие дворяне, терроризирующие народ. Взять, к примеру, дежурного нашего барака.

В обычном госпитале дежурный получает жалованье за свою работу. А здесь ему ничего не платят, но он обладает некоторой особой властью. От каждого визитера, которого дежурный по бараку впускает в дверь, он что-то получает: иногда сигарету, иногда – что-то более существенное. Всякая услуга, которую он оказывает пациенту, оплачивается особо. Так он зарабатывает свои деньги. И только общая масса арестантов, не достигших высших позиций в лагерной иерархии, принуждена довольствоваться литром баланды и кусочком хлеба в день.

Вот так – очень приблизительно – обычно выглядит связь между властью и правами личности. Абсолютно недемократические правила, чистый феодализм, как и было сказано.

Когда Ханс пошел к двери, ведущей на лестницу, чтобы вернуться в свою штюбе, кто-то окликнул его:

– Привет, ван Дам, и ты тоже здесь?

Ханс обернулся.

На среднем этаже нар лежал высокий молодой человек, страшно худой, кожа да кости, и слишком слабый даже для того, чтобы приподняться на постели.

– Лекс, бедняга, и давно ты здесь обитаешь?

Это оказался Лекс ван Верен, трубач-джазист, с которым Ханс однажды вместе выступал в концерте.

– А ты знаешь, что Джек де Фриз тоже здесь? – вместо ответа продолжал Лекс. – Он работает в одной из горнодобывающих команд. И Морис ван Клееф тоже, но ему повезло: играет в оркестре, в Биркенау.

– Как это ему удалось?

– В Биркенау евреям разрешается играть в оркестре. Туда попало множество голландских знаменитостей. Там же Джонни и Джонс, и вдобавок Хан Холландер.

Они пустились в воспоминания, и Лекс рассказал Хансу, как его поставили работать на угольной шахте в Явишовице [100] и насколько жуткая, тяжелая там работа:

– Вдвоем мы должны были нарубить сорок вагонеток угля за день. Там вместе с нами работало довольно много вольных рабочих, профессиональных шахтеров. Но их-то смолоду учили, и они знали, как это делается, а если тебя никто не научил, как работать кайлом, ты ни одного кусочка угля не отобьешь. И тогда тебя изобьют. За первый день нам удалось нарубить только пять вагонеток. Это было так мало, что нас посчитали саботажниками. Но, поверь мне, нам не удалось бы отбить ни кусочка больше. В наказание нас посадили в Stehbunker[101] на всю ночь. Это просто погреб, но с таким низким потолком, что в нем невозможно стоять, и лечь на пол тоже невозможно, потому что весь пол залит водой, глубиной примерно на ширину ладони. И так ты проводишь всю ночь, в полной темноте. На следующий день ты обнаруживаешь, что грязен как тысяча чертей и уже совершенно не можешь работать. Тебя снова избивают до полусмерти и назначают новое наказание. Никто не может выдержать такого обращения. Вольных рабочих нормально кормят да еще дают специальные «шахтерские» надбавки. А нам приходилось вкалывать, как зверям, за кусок хлеба и литр баланды. Вольные работяги после смены возвращались домой, где их ждал покой и отдых; они ложились спать после ужина или сперва заглядывали в соседний бар. А у нас была перекличка, нас ставили на колени, потом заставляли падать брюхом в грязь, потом снова ставили на колени, потом снова заставляли падать в грязь: «встать – лечь, встать – лечь» – и так часами. А потом – обратно в барак, на нары, по восемь человек в ряд, холод, не уснуть. Потом – в четыре утра тебя будят, и все начинается сначала.

Ты заболел? Это никому не интересно. Диарея? Иди и работай! Температура? Иди и работай! Пока ты не дойдешь до полумертвого состояния. А представь, какие опасности подстерегают тебя в шахте, ведь в тех штреках, где работают арестанты, нет вообще никаких мер защиты, и там постоянно, едва ли не каждый день, что-то случалось… Глупо, как мне кажется, ведь в результате погибает и их собственная продукция. Мы полгода назад прибыли из Голландии, и они отобрали из тысячи новеньких триста человек. Что сделали с остальными – я не знаю. Может быть, отправили в газовую камеру. А нас, все три сотни, отправили на шахту. Выжили из всего этапа человек пятнадцать, не больше. А вот мне посчастливилось: однажды нас посетил староста лагеря. Он принес с собой старинный французский горн. Кто ему про меня сказал – не знаю, но он спросил именно меня, умею ли я играть на трубе. И я сыграл, перед ним и раппортфюрером, «Тихая ночь, дивная ночь». Как раз к Рождеству, и они весь вечер просили меня играть, они хотели слушать эту музыку снова и снова. А я все думал о том, какая ночь ожидает меня в стоячем бункере. В конце концов к утру они расщедрились: назначили меня штюбендинстом. Мне больше не надо было возвращаться в шахту, теперь я просто мыл пол в бараке, получал хлеб и прочее в таком духе. И время от времени меня звали поиграть для начальства и тогда давали поесть то, что ели сами. Так что да, тебя перемелют в пыль без всякого сожаления, если тебе не улыбнется счастье или если сам ты в нужный момент не схитришь.

И тут раздался хорошо поставленный, манерный голос с кровати третьего яруса:

– Конечно, господа, конечно, вы правы.

– Что там у нас еще за шутник? – спросил Ханс, задирая голову, чтобы взглянуть наверх.

– Меня зовут Менко, и это правда, я – самый настоящий шутник, вот только шучу я над эсэсовцами. А в лагере сижу еще с января 1941 года.

Ханс поглядел на него недоверчиво:

– В январе 1941 года еще никого не отправляли в Польшу.

– Да меня никто и не отправлял в Польшу! Меня схватили, когда расправлялись с «Гезами» [102]. И на суде, в сорок первом году, меня приговорили к расстрелу.

– А что тогда ты делаешь здесь? – неожиданно встрял в разговор другой голландец.

– Вы, по-видимому, тоже шутник, минеер, и, черт побери, у вас довольно-таки дурной вкус. Тем не менее я вам отвечу. Я прошел по крайней мере через дюжину тюрем и минимум через столько же лагерей. Но, как это часто бывает с приговоренными к смерти, ты ждешь и ждешь исполнения приговора, а оно все откладывается. Самым жутким из всех лагерей был Бухенвальд. Там сидели сотни таких, как я, – со смертными приговорами. И время от времени они посылали эшелоны в Nebellager Natzweiler[103].

– А почему он так называется – Nebellager?

– Терпение, господа, я все объясню. Лагерь Нацвейлер славился тем, что казни там совершались «zwischen Nacht und Nebel» [104], то есть перед самым рассветом. Было в этом нечто языческое, с налетом мистики. Ну, вы же понимаете – всякий «ариец» до краев полон этими вот тенденциями доисторического атавизма. Так что в один прекрасный день я должен был отправиться очередным эшелоном в Нацвейлер. Но дело-то было в Бухенвальде, а там политики оказались на всех ключевых позициях – в администрации и так далее. И когда формировался эшелон квалифицированных рабочих в Sachsenhausen (который раньше назывался Oranienburg) [105], они ухитрились набить его под завязку людьми со смертными приговорами, и я, понятно, попал в их число. А дальше, после множества разнообразных перемещений, я оказался в Освенциме, и мне здесь нравится. На прошлой неделе меня из-за жуткой худобы включили в селекцию. Бедных калек забрали на следующий день, а я подсунул вместо себя другого. Я здесь числюсь не евреем, носившим желтую звезду и высланным в лагерь на убой, я числюсь по линии Schutzhäftling[106]. Так что я не безымянная частица многомиллионной армии лагерников, у которых отсюда один выход – через трубу. На меня есть документы; я был участником политического судебного процесса. Меня нельзя убить иначе, чем сказано в приговоре, – расстрелять. Но здесь, в Освенциме, меня, конечно, не расстреляют. Они рассчитывают, что рано или поздно я, будучи евреем, сдохну как-нибудь самостоятельно.

– Таких случаев, как твой, довольно много, – заметил Ханс. – Я знаю одного из Биркенау, его зовут Боас, учитель французского из Амстердама. Он получил работу переводчика на побережье Ла-Манша, использовав поддельные документы. Его с парочкой друзей поймали. Судили за шпионаж. Всех приговорили к смертной казни. Друзей, ни разу не упомянувших в суде о том, что они были евреями, немедленно расстреляли, а Боас сознался, что является евреем.

И офицер-эсэсовец сказал ему: «Так ты еврей, ну что же, мы пошлем тебя в Освенцим. Это ад на земле, и ты будешь еще умолять, чтобы тебя расстреляли». И как вы думаете, что случилось? Наш Боас попал в хорошую команду, и если ему будет по-прежнему так везти, шансы дождаться конца войны и не погибнуть у него весьма высоки, и все это – только благодаря тому, что он оказался евреем!

Глава 19

Теперь, когда количество фельдшеров заметно уменьшилось, Ханс был занят беспрерывно. Дни его проходили в нескончаемой суете, начинаясь утренним гонгом – побудкой и кончаясь сигналом отбоя, отправлявшим его в постель. Ранним утром, сразу после подъема, начиналась возня с раздачей чая: сходить на кухню за кесселями, принести и раздать всем чай, помыть тарелки, застелить постели. Тем временем староста большой штюбе уже начинал мыть полы, потому что все в бараке должно быть вычищено до блеска самое позднее к восьми часам. В восемь санитар по делам здравоохранения являлся со своей инспекцией. После этого оставалось еще множество разнообразных работ внутри барака. В какой-то день необходимо было довести до полного блеска коридор, и они все утро возились в коридоре, скребли его и мыли, вооружившись ведрами с водой, тряпками и всем прочим; назавтра помощи требовал ответственный за чистоту сортиров: надо было как следует отскрести находящиеся под его надзором отхожие места. Однажды привезли уголь, и потребовалось его разгрузить, в другой день главный врач барака затеял выводить вшей в одной из штюбе на верхнем этаже, где они в очередной раз были замечены. Работа оказалась тяжелой, потому что на весь барак, насчитывавший четыре сотни пациентов, приходилось всего тридцать фельдшеров, причем половина из них находилась «на особом положении»: поляки, рейхсдойчи и «короткие номера» [107], чья работа состояла исключительно в том, чтобы «организовать» для себя как можно больше еды. Таким образом, оставалось всего десять-пятнадцать человек, которым доставалась вся тяжелая работа. Затем наступало время полуденной баланды, и тогда снова повторялся утренний ритуал.

В один из дней сразу после раздачи баланды примчался гонец из Двадцать первого барака: им немедленно потребовалась рабочая команда. Все тридцать фельдшеров отправились в путь, но на сей раз, слава богу, без повозки. Их привели к старому крематорию, метрах в двухстах от лагеря.

Этим крематорием давно уже не пользовались. Теперь весь процесс уничтожения людей был перенесен в Биркенау, а в Освенциме если и умирали, то от «обычных» причин, причем достаточно редко, так что по вечерам с наступлением темноты покойников отвозили в крематорий Биркенау.

Так вот, в одном из помещений старого крематория они увидели колоссальные штабеля банок: это оказались урны с прахом поляков, чьи тела были сожжены здесь. В противоположность евреям, которых засовывали в печь всех вместе, без разбора, «арийцев» – поляков сжигали индивидуально. Тела помечали глиняными номерами, и после сожжения тела прах пересыпался в урну, а урну помечали номером. Семьи получали сообщение о смерти и могли потребовать, чтобы им прислали урну с прахом. Но, очевидно, не все семьи захотели (или смогли) получить прах родственника, так что с течением времени сорок тысяч урн остались невостребованными, и теперь их надо было перенести в другое помещение.

И вот фельдшеры выстроились в длинную цепь через весь подвал, где стояли три огромные печи, и стали передавать урны друг другу, как сырные головы или буханки хлеба. Никогда раньше через руки Ханса не проходило столько мертвецов, сколько прошло в эти несколько часов. Урны успели проржаветь, и стоило уронить какую-то из них, как она разбивалась. Тут не было особой трагедии: один из фельдшеров стоял наготове с метлой и собирал пепел в ведро. Да и какая разница – разве через столько лет кто-нибудь будет их разыскивать?

Они вернулись в свой барак как раз перед перекличкой, которая, как всегда, заняла всего несколько минут: они выстроились в ряд, появился санитар по делам здравоохранения, староста барака отрапортовал:

– Девятый барак, фельдшеры в количестве тридцати одного человека выстроены для переклички, больных среди персонала нет.

После чего санитар по делам здравоохранения сделал знак рукой и всех отпустили с миром.

После переклички Хансу нужно было подняться на верхний этаж, чтобы помочь доктору Валентину разобраться с амбулаторными пациентами. На лестнице он застал скандал в самом разгаре. Зилина, нервный, как обычно, в бешенстве орал на человека, пытавшегося войти в сортир, не надев даже сандалий, босиком, что было строго запрещено. Будь Ханс на месте Зилины, он просто дал бы нарушителю в морду. Но Зилина был человеком мягкосердечным, и, когда пациент разрыдался, он расстроился, кажется, сильнее самого нарушителя, побежал вниз, на первый этаж, вернулся с большим куском хлеба – домашнего хлеба, из собственной посылки – и отдал его пациенту. Это было поразительно: годы, проведенные в концентрационных лагерях, конечно, сильно попортили характер Зилины, но не разрушили его душу.

Тем временем, добравшись до Валентина, Ханс обнаружил, что тот читает проповедь амбулаторным больным. Валентин был только наполовину евреем и когда-то служил врачом на германском флоте. Совсем неплохой парень, вот только пруссак до мозга костей. Он мог, рассердившись всего-навсего из-за небрежного отношения к своим обязанностям, наорать на кого-либо; но если провинившийся оглядывался в недоумении, то Валентин разражался хохотом.

– Ага, поглядите-ка, кого к нам ветром принесло. Голландские амбары, должно быть, полны младенцев, если у вас на родине все, вот как ты, не закрывают за собой двери. Это ты, наивный балда, считал, что фельдшеры были переведены в Буну для нового, построенного там госпиталя, правда? Я только что узнал новости. Все они работают во внешней команде. Так что…

И тут же повернулся к другим докторам, пришедшим помочь ему в работе:

– Пойдемте-ка со мной, я хотел бы вам кое-что показать.

Они вошли в одну из штюбе, и Валентин подвел их к постели пациента, который все время икал и никак не мог остановиться.

– Он находится в таком состоянии уже трое суток, – сказал Валентин, – и ничего из того, что я предпринял, ему не помогло. У него, кстати, вот уже неделю держится высокая температура, по вечерам иногда доходило до сорока градусов. Как вы думаете, что с ним?

Все задумались.

Ханс первым высказал предположение:

– Это может быть менингит. Он часто ведет к симптомам нервного расстройства, проявлением которого может являться икота.

– Неверно, – откликнулся Валентин, – это тиф без сыпи, весьма редкий случай. Он прибыл из зараженного лагеря.

– А его не опасно держать здесь, в общей штюбе? – спросил один из французов.

– Совершенно не опасно, потому что у нас сейчас нет вшей, а его мы обработали при поступлении. В любом случае я даже не собираюсь сообщать о нем начальству. Потому что не один раз уже видел, как весь барак отправляли в газовую камеру после обнаружения единственного тифозного больного. Так что будьте любезны не разглашать эту информацию.

Они вернулись в амбулаторию, и начался парад амбулаторных пациентов. Пациенты входили через заднюю дверь с поднятыми рубашками либо раздевались заранее, в зависимости от того, какую часть тела требовалось предъявить врачу. Их раны часто оказывались ужасными – ожоги, фурункулы, абсцессы, – но страшнее всего было то, что повязки, которые накладывались на раны, состояли из бумажных бинтов. Через полчаса запах, исходивший от амбулаторных пациентов, сделался совершенно непереносимым. К тому же все они оказались жирными и липкими из-за митигала, масла, которое использовали против чесотки, едва ли не единственного лекарства, имевшегося в распоряжении медиков.

Но внезапно процесс приема больных прервался. Дверь распахнулась, и в помещение ворвался Эли:

– Вы знаете, что Калкер умер?

Все вокруг остолбенели.

– Что, лекарства не помогли? – спросил Ханс.

– Нет, просто они оказались слишком дорогими. Нам не хватило сульфидина, и ни у кого из голландцев не нашлось достаточно жратвы, чтобы оплатить его приобретение.

Они обсуждали эту жуткую новость, пока не появился Валентин:

– Отложите-ка свою застольную болтовню до тех пор, пока вам не выдадут чай. Расселись, как дома за обедом. А я один должен обо всем заботиться, на меня все свалили, спасибо, сыт по горло!

Вслед за ним появился староста барака. Ему для чего-то понадобились четыре человека, и он выбрал среди прочих Ханса. Сперва они отправились вместе с санитаром по делам здравоохранения в Двадцать первый барак, чтобы забрать там гинекологическое кресло, а после должны были оттащить его в бордель. Когда они доставили свой груз на место, то обнаружили возле барака, где помещался бордель, огромную очередь, состоявшую из рейхсдойчей и поляков. Евреям вход в эту обитель порока был воспрещен.

Заведение пока что не открывали, но на втором этаже столпились девушки, яростно спорившие о чем-то с доктором и медсестрой. Доктор обязан был присутствовать, когда клиент входил в бордель, потому что тому следовало заплатить доктору одну немецкую марку (марки они получали в качестве бонуса за прилежную работу), а доктор делал клиенту инъекцию и ставил штамп на его левое предплечье. Когда же клиент через четверть часа, по окончании визита, выходил от дамы, то получал вторую инъекцию и еще один штамп, но уже на правое предплечье. А у выхода клиента встречал караульный штурмовик, на всякий случай проверявший, имеются ли на его предплечьях оба штампа. Все это было сделано ради профилактики распространения венерических заболеваний.

Одна из девушек дернула Ханса за ухо и спросила:

– А ты что тут делаешь, малыш? Тебе у нас появляться не полагается.

– Занимайся своим делом, малышка, – ехидно парировал Ханс, – а я здесь по своим делам.

– Нам ваши дела известны, – не растерялась девчонка. – Arbeit macht frei… Krematorium drei! [108]

Они вернулись в свой барак довольно поздно, но, как всегда, Ханс должен был, прежде чем лечь спать, как следует подмести пол в своей штюбе. Он не успел еще закончить работу, как появился староста барака и принялся громко возмущаться тем, что свет в штюбе все еще включен, хотя с тех пор, как пробил вечерний гонг, прошло достаточно много времени. И Хансу пришлось, быстро раздевшись, забраться в постель.

Этот день оказался очень длинным – шестнадцать часов без перерыва! Но какой ерундой он был заполнен… И, пока он не заснул, в его ушах все звучала и звучала «шуточная» фраза, которую он услышал от девушки из борделя:

– Arbeit macht frei… Krematorium drei!..

Глава 20

Жизнь протекала без особенных происшествий. У Ханса и Фридель дела шли то чуть лучше, то чуть хуже. Селекции между тем проводились постоянно, с регулярностью часового механизма, и с каждым разом все длиннее становился список друзей, которых приходилось оплакивать. И причиной не всегда становилась смертельная болезнь или тяжелая работа, доводившая до полумертвого состояния.

Даже те арестанты, которые работали внутри лагеря, не могли спать спокойно.

Трудившиеся в Освенциме постоянно оказывались в эшелонах, направлявшихся в другие лагеря. То же самое относилось к заключенным, попадавшим в хорошие команды: даже они не всегда имели шанс избежать селекции. И в большинстве случаев все это кончалось плачевно для них.

Кто, скажите, был в состоянии достаточно долго выдерживать работу в шахте? Кто мог по четырнадцать часов в день работать вместо землечерпалки, выгребая гравий с речного дна и стоя при этом по пояс в воде? Кто мог без всякого вреда для себя переносить избиения и сопротивляться инфекциям?

Наступила весна, и вместе с ней прилетели редкие в здешних краях птицы. Те самые птицы, которые добираются до этого богом забытого холодного уголка Верхней Силезии и имеют достаточно мужества, чтобы гнездиться здесь, сопротивляясь суровому климату Бескид – горных отрогов Северных Карпат. Но весна пришла, неся с собой длинные дни, полные солнечной энергии, распространяющейся вокруг и поддерживающей жизнь. Ни заборы из колючей проволоки под током, ни стена, ни эсэсовские штурмовики не могли остановить солнце. А вместе с солнцем новая жизнь пробуждалась даже в тех, кто собрался было помирать. Потому что новая надежда просыпалась и расцветала в сердцах, как молодая зелень, освобождающаяся из плена крошечных почек на ветвях только для того, чтобы получить побольше солнечного света. Воздух стал мягким, чистым и чуть влажным, прозрачной стала голубая глубина небес. Сердца стали сильнее биться и гнали кровь по жилам скорее, словно чувствуя, что наступила весна.

Кровь как будто становилась не такой густой, какой была зимой, но, словно обновленная, стремительно неслась по венам и артериям. Казалось, души трепещут в их телах от возбуждения, вызванного дрожью воздуха над разогретыми весенним солнцем лугами. И еще они ощущали гнев, древний, как история человеческого общества, но всегда новый для них, особенно сейчас, после того как ушла в прошлое ледяная, проморозившая всех до костей зима. И теперь, когда Ханс и Фридель стояли за окнами своих бараков, глядя друг на друга, но недоступные друг другу, или глядя на близкие, но столь же недоступные для них горы, они чувствовали себя как первые люди на земле, страстно желающие вернуться в рай, но не в тот, из которого их изгнали, а в другой, где они никогда еще не были. Один глубокий вздох – и души покидают прикованные цепями тела и уплывают далеко-далеко, в туманные дали.

И в эту секунду лагерь исчезает, его больше нет, нет ужаса, ненависти и проклятий, нет колючей проволоки и стены. Их души, соединившись друг с другом, растворяются в безграничном космосе, поднимаясь все выше и выше, улетая все дальше от реки и болот, за черту горизонта, в счастливую, прекрасную, заповедную страну. А потом они снова глядят друг на друга, и обоим приходит в голову одно и то же слово, которое никто из них не произносит, и все-таки, несмотря на разделяющее их пространство, каждый слышит, как другой мысленно его произносит:

– Когда?

Когда исполнится их страстная мечта, когда осуществится их стремление стать свободными и любить друг друга? Быть вместе и оказаться на свободе казалось немыслимым, и чувство это растило в их душах пронизывающий страх, когда каждый из них вдруг вспоминал о том, что они – всего лишь арестанты и находятся в лагере смерти. И когда они начинали осознавать это, путешествие в страну возвышенных фантазий прерывалось, и они внезапно возвращались к реальности, в свой барак, и пальцы Фридель, продетые в ячейки проволочной сетки, натянутой на окне, судорожно сжимались, а его руки вцеплялись в оконную раму, словно оба они пытались изо всех сил преодолеть в себе желание разрушить преграду, возведенную между ними и отрезавшую от всего, что составляло смысл их жизни.

И тогда они снова вздыхали, но это был уже совсем другой, горестный вздох, полный сожалений о стране своей мечты, в существовании которой они уже начинали сомневаться и в которую отчаялись когда-нибудь попасть.

В этот вечер Ханс почувствовал себя больным. Он отправился в постель сразу после переклички и попросил одного из своих соседей по штюбе добыть термометр у кого-нибудь из амбулатории. Но температура у него оказалась лишь немного повышенной, и он понял вдруг, что это не болезнь, что он страдает от переутомления, вызванного противоречивым состоянием души: радость наступления весны диссонирует с невозможностью радоваться весне.

И почему бы ему не отдохнуть несколько дней? Пауль не такой человек, чтобы создавать проблемы, да еще вдобавок наш Пауль влюбился. Это случилось несколько недель назад, и с тех пор он не отходит от своего окна и пялится на окна женского барака, то есть на одну из женщин – юную голландскую еврейку, которая весьма доброжелательно приглядывается к этому добродушному пожилому господину. Так что Хансу повезло: с тех пор как Пауль влюбился, он неожиданно сделался довольно мягкосердечен. Он больше не придирается поминутно к фельдшерам и не набрасывается на них с ругательствами. Причем со стороны Пауля это самая настоящая любовь, сострадательная любовь. Они с Хансом заключили что-то вроде союза. Ханс носит записочки от Пауля и пакеты с едой в Десятый барак, а Пауль за это позволяет Хансу посещать Десятый барак настолько часто, насколько возможно. Именно поэтому Ханс смог без каких-либо проблем объявить себя больным и совершенно спокойно оставаться в постели несколько дней, не беспокоясь, что его призовут к ответу. Он послал записочку Фридель с кесселькомандой, где предупреждал о том, что взял несколько свободных дней, просто чтобы передохнуть, и что ей нет нужды волноваться. А на следующий день получил от нее в ответ длиннющее письмо:

Мой дорогой, мой любимый!

Как я рада, что ты получил возможность немного отдохнуть и не работать до полного изнеможения. Конечно, я могу потерпеть несколько дней без того, чтобы видеться с тобой как обычно, и без твоих обычных посылочек с едой.

Вчера у меня был совершенно особенный день. Я уже давно упрашивала старосту барака включить меня в команду по сбору лечебных трав, и вот вчера наконец она на это согласилась. В восемь часов утра мы все вместе вышли из ворот лагеря. Мы шли очень долго, добрались почти до самого Биркенау. И вот там-то я и встретила Лотту Спател и других девочек, их еще в прошлом месяце забрали из нашего барака. Над некоторыми были проведены эксперименты, которые, кажется, прошли успешно, что же до других – опыты над ними закончились неудачей. А некоторые из них, например, Лотта и девушки из компартии Франции, взяли да и отказались от участия в экспериментах. Ну а три недели назад семьдесят девушек из их числа были переведены в Биркенау. Теперь на всех этих женщин просто страшно смотреть. Они ужасно изменились. Головы обриты наголо, на них нет никакой обуви, и вместо платьев они носят мешки с прорезанными дырками для головы и рук, подвязанные веревками. Знаешь ли, Ханс, они уже не женщины, они превратились в полуживые существа. Бесполые существа. А ведь девочки из нашего барака выглядят довольно хорошо, но как долго они позволят нам оставаться такими, как сейчас?

Я смогла перекинуться несколькими словами с Лоттой, и она успела быстро нацарапать на клочке бумаги несколько слов для своего мужа Хейни, но тут подлетела Ауфзеерин и ударила ее, и она должна была вернуться к своей работе: они таскали камни. Ты совершенно прав – если бы меня послали в Биркенау, я бы там долго не выдержала. Я и так уже кашляю сильнее, чем раньше.

А день был совершенно изумительный, мы ходили по лесу и искали разные травы. Ромашку и всякие другие лечебные травы. Они используют их для того, чтобы готовить Heilkräutertee [109]. Это было такое счастье: весна чувствовалась во всем, в каждом стебельке, в каждом цветочке. В то же время здесь, в нашем лагере, нет ни одного живого росточка, а там, в лесу, все возвращается к жизни, на деревьях появляются новые ветви и прорезаются первые листочки.

Мы вернулись в лагерь до наступления вечера. Я устала смертельно. Это, наверное, из-за того, что работа была мне непривычна.

Вечер был просто ужасным, потому что накануне днем проходил военный суд – Standgericht [110]. Приезжали три автомобиля с «судейскими». В одной из деревень в окрестностях арестовали больше трех сотен поляков, то есть все население этой деревни. Но двое из них были оправданы.

А вечером состоялась казнь. И нам все было хорошо слышно. Казнь происходила во внутреннем дворе Одиннадцатого барака, в бункере, который примыкает к нашему бараку. С той стороны наши окна заделаны наглухо, а староста барака делает все для того, чтобы мы не смогли найти даже щелочку, через которую можно что-то увидеть, потому что если нас заметят, то запросто могут начать стрелять по окнам. Настроение в нашем бараке было, как ты понимаешь, хуже некуда. Те, кто обслуживает штюбе, были в бешенстве, а у письмоводительницы руки дрожали так, что она не могла сдержать эту дрожь даже на секунду. Все эти женщины оказались словачками, проведшими много месяцев в Биркенау. Конечно, жизнь у них там была ужасной. И вот теперь они, очевидно, решили, что надо бы сделать и нашу жизнь такой же кошмарной, не лучше той, какой они жили в Биркенау. – Вот если бы вы попали в Биркенау, вас уже давным-давно и на свете бы не было, – любили они повторять и считали, что мы тоже должны испытать все перенесенные ими тяготы. Таким людям всегда нравится система, позволяющая освобождаться от собственных тяжелых воспоминаний, вымещая свою злобу на других.

В семь часов вечера начались расстрелы. Нервы у нас у всех были напряжены до предела, в штюбе стояла духота и тягостная, гнетущая атмосфера, и едва только гремел очередной залп, нам казалось, что он пронизывает нас самих до мозга костей. Казалось, что следующая очередь – твоя, и потому мы все едва не теряли сознание от страха.

Звучала команда «огонь!», сразу за ней – залп, а после – шорох оттаскиваемых тел. И это повторялось снова и снова. И еще – ужасные вопли расстреливаемых жертв. Какая-то девочка громко умоляла помиловать ее, потому что она еще совсем молодая и ей очень хочется жить. Многие мужчины, конечно, выкрикивали всевозможные патриотические лозунги, вроде: «Hitler verrecke!» и «Es lebe Polen!» [111]. Тем не менее их мужественное поведение почему-то не прибавляло мужества нам. Скорее всего, дело было в том, что на дворе стояла весна, а нам приходилось сидеть взаперти в полутемной штюбе, в окружении двух сотен женщин, ожидающих, пока кого-то из них вызовут. И они вызывали очень многих из нас. Наконец-то я могу рассказать тебе все это подробнее, потому что только теперь наконец узнала кое-что о том, что они делают здесь. Ты ведь, должно быть, слыхал кое-что об экспериментах Шумана, правда? Он брал греческих девочек в возрасте примерно лет семнадцати и помещал их в поле ультракоротких радиоволн между двумя пластинами: одна – со стороны живота, другая – со стороны ягодиц. Таким образом он сжигал им яичники, но это еще не все: по причине соединения с электрической цепью образовывались жуткие раны на теле, и девочки страдали от ужасной боли, которой сопровождались опыты. А когда раны хотя бы немного заживали, их забирали на операцию, чтобы посмотреть, насколько оказались повреждены внутренности в брюшной полости, и особенно – яичники.

Слава, моя приятельница-словачка, подробно объяснила мне, что этот метод исследований – абсолютное безумие: на самом деле они пытались отыскать простую технику массовой стерилизации, чтобы они с легкостью могли стерилизовать всех подряд: поляков, русских и вообще кого угодно, да хоть бы даже и голландцев. Но после их экспериментов женщины не просто становились стерильными, эта процедура вела к кастрации.

Когда исследования были закончены, всех девочек отослали в Биркенау, а через месяц их снова привезли к нам для контрольной операции. Шуман извлекал у них яичники для того, чтобы посмотреть, в каком состоянии они находятся. Ты можешь себе это представить? Девять операций в брюшной полости были сделаны за два часа с четвертью! Они не успевали даже простерилизовать инструменты между операциями.

А вслед за экспериментами Шумана начались эксперименты Самюэля, о которых ты, должно быть, знаешь больше, чем я. Он работал почти со всеми имевшимися женщинами, около четырех сотен! И все они страдали от непереносимой боли. Ну да ты, конечно, знаешь об этом. Вранье, что он брал у женщин только крошечный кусочек слизистой оболочки, потому что после его экспериментов женщины ужасно страдали, и приходилось накладывать швы на их внутренние раны.

Но это еще не все. После того как Шуман ничего не смог добиться, просто провалился, начались опыты профессора Клауберга. Этот Клауберг на самом деле был блестящим гинекологом у себя в Катовице, очень знаменитым. Так вот, он вводил какую-то белую, похожую на цемент жидкость в матку женщинам и одновременно смотрел, что там происходит, при помощи рентгеновского аппарата. Клауберг говорил, что это нужно для того, чтобы найти замену липиодолу [112]. Знаешь ли, в Германии, оказывается, не хватает йода, который используют в качестве контрастного вещества для рентгеновских снимков. Я не могу себе представить, что так оно и есть на самом деле. Возможно, и эту технику предполагалось использовать для какого-то вида стерилизации.

Ладно, на сегодня – достаточно. Пожалуйста, не сердись на меня за то, что я пишу о таких ужасных вещах. Но ведь ты всегда хотел знать как можно больше о происходящем в нашем бараке. Пока, мой милый, спокойной тебе ночи, сладких снов…

А дальше шли сотни ласковых словечек и пожеланий, которые снова разбудили в сердце Ханса страстное желание увидеть Фридель. Он вскочил с постели и торопливо оделся. Была уже половина третьего, и время относить котлы с баландой в женский барак давно миновало. Но ему страшно хотелось увидеть ее, хотя бы перекинуться несколькими словами, постараться утешить и вселить в любимую женщину хоть малую толику мужества.

Дверь Десятого барака стояла нараспашку. Дежурной не было на месте. Ханс остановился у дверей, потом, поколебавшись секунду, вошел внутрь, хотя и не нес с собой кессель с баландой. В коридоре он почти сразу наткнулся на голландку, которая тотчас же побежала наверх, чтобы привести к нему Фридель. Но едва они увидели друг друга, как в коридор из ближайшей штюбе вылетела дежурная по бараку и принялась орать:

– Как он посмел вломиться в женский барак средь бела дня!

Если бы она могла контролировать себя хоть немного и не орать так громко, никаких особых проблем не возникло бы. Но она кричала с такой силой, что Ханс почувствовал: эта авантюра может кончиться для него плохо, и занервничал. И, словно вызванный из небытия его страхом, ровно в тот же миг перед ним появился доктор Гебел.

Доктор Гебел оказался тщедушным маленьким человечком в штатских бриджах для верховой езды, надетых словно бы для того, чтобы как можно лучше подчеркнуть поразительную кривизну его тоненьких ножек. Картину дополняла легкая спортивная куртка, а весь наряд в совокупности превращал доктора Гебела в подобие штатского служащего невысокого ранга, купившего себе одежду на дешевой распродаже или, хуже того, на блошином рынке. Но Ханс знал, что женщины, все как одна, ненавидели и боялись его.

Клауберг иногда был не прочь изображать галантное поведение, а кроме того, мягко вел себя с женщинами и не заставлял принимать участие в эксперименте тех, которым удавалось привести ему весомые аргументы своего отказа от очередной инъекции. Но три недели назад прибыл этот самый доктор Гебел, и теперь ситуация выглядела так, словно он появился здесь для того, чтобы контролировать происходящее в Десятом бараке. Он совал свой нос во все дырки и безжалостно заставлял всех женщин принимать участие в своих жутких медицинских экспериментах. Доктор Гебел не был медиком, он получил докторскую степень по химии и работал в IG Farbenindustrie [113], компании, которая финансировала все медицинские эксперименты в лагере и имела свой финансовый интерес в проведении новых опытов. Гебел был груб, саркастичен и имел собственное мнение по любому поводу, что обычно свойственно тем людям, которые никогда не являлись настоящими лидерами и при этом на них совершенно неожиданно, сама собой свалилась фантастическая возможность властвовать над другими.

– Вам не кажется, высокочтимый джентльмен, что вы приняли эту скромную обитель за бордель? – произнес он весьма высокомерным тоном.

Ханс не имел обыкновения терять дар речи в присутствии начальства и готов был извиниться перед ним. Но в тот момент его обуяла слепая ярость. Ему стоило невероятных усилий сдержать себя и не пнуть под зад маленького человечка, так что он сумел только пробормотать что-то неразборчивое.

– Ну что ж, тогда все у нас в порядке, – надменно констатировал могущественный карлик, записывая номер Ханса, который был напечатан на лоскутке, пришитом к его левому карману. Ханс вышел из Десятого барака и никому не рассказал о своем странном приключении. Но на следующее утро к нему в штюбе зашел Пауль.

– Слушай, парень, что у тебя там случилось? Твой номер попал в список штюбе писарей, тебе надо подойти к воротам лагеря.

«К воротам лагеря» означало – к той калитке, возле которой находится контора раппортфюрера. Он подошел и остался ждать в небольшом коридорчике, ведшем к штюбе коменданта барака.

Через некоторое время в дверях штюбе появился раппортфюрер Кадук и обратился к Хансу:

– 150822?

– Zum Befehl [114], – отозвался Ханс.

– Überstellung Strafkommando Birkenau[115].

Так Ханса «сослали» в наказание на работу в штрафной команде, базировавшейся в Биркенау.

Глава 21

Ханс не успел еще прийти в себя от неожиданности, как явился штурмовик, который должен был отвести его в штрафную команду. Собственные ноги казались ему тяжелыми, словно налитыми свинцом, и ему стоило немалого труда следовать за штурмовиком не горбясь. Примерно на половине дороги, ведущей из Освенцима в Биркенау, высился огромный виадук, перекинутый через железнодорожные пути и станцию города Освенцим. С этого места дорога пошла вдоль путей. Им пришлось пройти еще примерно полкилометра, чтобы добраться до Бреслау. И железнодорожные пути, и обычная дорога вели сквозь ворота, встроенные в главное здание лагеря, на центральную Лагерштрассе, разрезавшую надвое колоссальное море бараков.

Восемь или десять поперечных дорог пересекали железную дорогу под прямым углом, и по обе стороны этих дорог выстроились в два ряда штук по сорок бараков. Левая часть лагеря называлась FKL: Frauenkonzentrationslager[116]. C правой стороны располагался Arbeitslager Birkenau. Но название не совсем отражало суть, потому что, хотя он и считался «рабочим лагерем», условия здесь были даже хуже, чем в женском лагере. Именно тут помещались крематории – все четыре штуки.

Ни перекличку, ни инспекцию, ни раздачу еды или распределение по командам невозможно было бы организовать, если бы двести тысяч человек, составлявших население Биркенау, выпустили из бараков одновременно. Вот почему каждая из поперечных улиц с выходящими на нее с обеих сторон бараками представляла собой отдельный лагерь. Каждый из этих лагерей имел свой собственный номер или букву и отделялся от остальных забором из колючей проволоки. В результате могло оказаться так, что муж и жена либо мать с дочерью, находясь в разных отделениях этого лагеря, представления не имели о том, что совсем рядом с ними живут другие члены их семьи. А все потому, что части лагеря были весьма надежно изолированы друг от друга и какие-то связи (достаточно ненадежные) могли существовать только между двумя или тремя расположенными рядом частями лагеря.

Тем не менее контакты между мужчинами и женщинами, полностью запрещенные и ведущие к самым тяжелым последствиям для обеих сторон, было гораздо проще организовать здесь, чем в небольшом, очень хорошо организованном Освенциме-I. Они искали и находили друг друга, к примеру, через команды, занятые доставкой в лагерь продуктов, и, конечно, многими другими способами. Благодаря особенностям своей работы капо и другие мелкие «начальники» имели гораздо больше возможностей установления контактов с женщинами. Немало женских команд даже находились под управлением мужчин-арестантов, и многие женщины считали себя счастливицами, если им удавалось заполучить «богатого» поклонника – к примеру, такого, который работает на доставке хлеба и всегда имеет возможность утолять голод своей подружки всевозможной едой в обмен на то, что она утоляет его любовный голод.

Однажды вечером Ханс познакомился с арестантом, прежде сидевшим в Бухенвальде. Они разговорились об ужасах Освенцима, где моральное падение арестантов, казалось, перешло все границы даже по сравнению с другими лагерями.

– В Бухенвальде, – рассказывал его собеседник, – арестанты-политики после длительной борьбы добились того, что получили полный контроль над управлением внутри лагеря. По ходу дела им удалось даже привлечь на свою сторону нескольких эсэсовцев. И если самый настоящий профессиональный преступник, грабитель или убийца, пытался «подмять» под себя «политиков», он получал распоряжение явиться в госпиталь для эсэсовцев. Одна инъекция – и проблема решена навсегда.

– Значит, условия там были получше, чем здесь? – спросил Ханс.

– Такого слова, как «стащить» или «украсть», в Бухенвальде никто никогда не слыхал, разве что в случаях организованных краж с эсэсовских складов ради того, чтобы все участвовавшие в этом арестанты получили какую-то выгоду. Поваров, воровавших хлеб или другие продукты на кухне, забивали насмерть на месте. Любой, кому вздумалось бы поменять сигареты на еду, подвергался очень серьезному наказанию.

Все это выглядело совсем иначе, чем в Освенциме, где всякий арестант целыми днями занимался изобретением комбинаций, при помощи которых можно было побольше урвать для себя, и очень часто – именно за счет своих товарищей по несчастью.

В Освенциме функционировал самый настоящий черный рынок, действовавший обычно в свободное время, после вечерней переклички.

– В Бухенвальде политики бойкотировали бордель, ни один голландец, к примеру, туда даже не заходил, – продолжал бухенвальдец. – Здесь все совсем по-другому: всякий, кому позволено ходить в бордель, делает это так часто, как может. Конечно, за исключением евреев, которым такое не разрешается. А здесь, в Биркенау, связи между мужчинами и женщинами вообще нелегальны и считаются чистой проституцией.

Ханс никак не мог с ним согласиться:

– По-моему, нельзя так, как ты, применять правила жизни на воле к людям, оказавшимся в лагере. Если девушка и переспит с кем-то за кусок хлеба или за литр баланды, ты не можешь судить ее за такой поступок слишком строго. – Однако иначе, чем проституцией, это ведь нельзя назвать, правда? – парировал бухенвальдец. – Довольно часто бывает так, что женщина влюбляется в кого-то и, не подумав о последствиях, беременеет и даже рожает ребенка, а мужчина ее покидает, и ребенок оказывается незаконным. Приличное общество от нее отворачивается, и у нее не остается иного выхода, как заняться проституцией, чтобы прокормить себя и ребенка.

Они были заняты работой весь день, без перерывов. Ханс попал в строительную команду. Они непрестанно таскали то носилки, груженные кирпичами, то железнодорожные шпалы, то тяжеленные стальные фермы мостов, обдиравшие кожу на плечах. Побоев им доставалось не очень много, потому что настоящих штрафных команд времен первых лет функционирования Освенцима больше не существовало. Время от времени они могли получить удар или пинок, но почти никого не забивали до смерти во время работы.

А ведь всего год назад все здесь было совсем по-другому. Как-то раз во время работы Ханс разговорился с другим арестантом, греком, который поведал ему в порыве раскаяния о том, как однажды он позволил себе несколько раз ударить товарища, которого избили до полусмерти. В те времена в лагере существовало правило, что умерших нельзя было оставлять лежать на земле во время переклички, но надо было заносить их внутрь. На самом деле он ударил его для того, чтобы вместе с приятелем отнести тело обратно в барак и уже не возвращаться на работу. В другой раз этот грек оказался в больнице рядом с кем-то, кто был, по-видимому, тяжело болен и лежал без сознания. И грек украл его хлеб и съел его. Но бедняга очнулся и принялся кричать. Если бы кто-то дознался, что грек украл хлеб у соседа, то его бы точно избили до полусмерти. Поэтому он предпочел зажать соседу рот, но тот продолжал орать. А грек все зажимал и зажимал ему рот до тех пор, пока больной не задохнулся.

Ханс спросил бухенвальдца, что тот, со своими высокими представлениями о лагерной этике, думает об этом случае. Сам-то Ханс считал, что всякая возможность, которая представляется тебе в лагере и позволяет выжить, должна быть использована, кроме тех, которые могут стоить жизни твоим солагерникам.

Но тут один голландский католик, студент-медик, вмешался в их разговор:

– Я учился в школе у иезуитов, и однажды мне рассказали такую притчу. Два человека в море ухватились за кусок дерева, который может выдержать только одного; и тогда один из них отцепил пальцы другого, и тот утонул. Вопрос: совершил ли этот человек непростительный грех? Ответ: нет, потому что, если бы он сделал по-другому, они бы погибли оба, а так – хотя бы один из них все-таки уцелел.

И Ханс, выслушав его, подумал тогда, что в подобном этическом парадоксе есть определенный конформизм, возможный, по его мнению, лишь при крайней необходимости, когда твоей жизни угрожает смертельная опасность. Вот почему этот пример никак не мог служить оправданием греку: тот кусочек хлеба, который он украл, не был ему необходим для спасения жизни. Кроме того, продолжая себя оправдывать таким образом, он мог бы запросто убить назавтра кого-нибудь еще, и тоже за кусок хлеба, и так же на следующий день. Если продолжать в том же духе, ставя вопрос «ты или я», то всякий, разумеется, скажет «я», однако в лагере такая штука не проходит. Вы можете получить временные преимущества для себя за счет других, но вряд ли сумеете в конце концов сохранить свою жизнь. А так как никакая из существующих этических систем, ни христианская, ни гуманистическая, не может одобрить обретение преимуществ ценой страданий других, поведение грека никак не может быть оправдано. Нечасто у них дело доходило до таких разговоров, потому что после того, как работа бывала окончена и команды возвращались в лагерь, их ждала перекличка. Иногда она кончалась за полчаса, но иногда продолжалась два часа, а то и дольше. И неважно, какая погода стояла на дворе – мягкий весенний вечер или дождь с градом. После переклички их выстраивали в длинную очередь за хлебом, а потом производили полную инспекцию: проверку одежды, к примеру, осмотр пуговиц: не обронил ли ты какую-то из них со своего полосатого фрачного наряда и достаточно ли чистая у тебя обувь, то есть не вывозил ли ты ее в грязи во время работы.

Если рассматривать каждый из этих факторов по отдельности, прожить в составе такой команды можно. Работа довольно тяжелая, но в общем терпимая. Побои ранят, но ведь избивают вас не до смерти. Конечно, хлеба и баланды нам достается не слишком много, но это все-таки лучше, чем все время бездельничать. Вот только все в совокупности – очень тяжелая работа плюс регулярные избиения, да к тому же явно недостаточное количество еды – было совершенно непереносимо. Больше всего мучений доставлял, конечно, недостаток отдыха.

Работа – перекличка – проверки – добывание еды. И когда наконец ты укладывался на нары в компании восьми человек, выходцев из разных концов Европы, – начиналась тщетная битва с вшами и блохами. Они набрасывались на арестантов тысячами, будили, и все чесались как бешеные. И снова и снова уговаривали себя не обращать на них внимания. Лежали, замерев. Пусть себе ползают по лицу и телу. Засыпали и снова просыпались. Ругались со своими соседями. Снова чесались, до крови расчесывая ноги, чувствовали кровь кончиками пальцев, понимали, что ничем хорошим это не кончится, прекращали чесаться. И снова возвращались к этому опасному занятию. И все, утомленные до предела, лишенные отдыха, чувствовали себя совершенно несчастными. Ночью приходилось вставать – иногда до трех раз – из-за жидкой баланды и сердечной слабости. Это означало перебраться через троих соседей и пройти несколько сотен метров до будки сортира, в дощатом полу которого было проделано не менее сорока дырок. Снаружи стоял часовой – следил, чтобы никто не вздумал помочиться вне сортира, за подобный проступок арестанту полагалась порка.

Один из соседей Ханса, крестьянин, который принадлежал к какому-то из балканских народов, оказался практичнее всех. Он стащил миску для баланды и спрятал ее в постели; теперь ему нет нужды подниматься и бежать на улицу. Но вот в чем вопрос: кому из арестантов придется с утра есть из этой миски? Никому ведь такое не понравится, правда? Так что лучше уж пройти пару сотен метров.

В четыре часа утра арестантов поднимают. Каждый снимает рубашку и моется. Тонюсенькая струйка воды, мыла не выдают, вытереться можно только собственной рубашкой. Многим не всегда удается даже добраться до крана. Может быть, кому-то повезет найти по дороге лужицу с дождевой водой, чтобы ополоснуться. Потом – ведь еще совсем рано, даже не рассвело – перекличка, и после долгого-долгого стояния команда наконец пускается в путь.

У ворот ведущий вас капо рапортует:

– Строительные работы, шестьсот девяносто три человека!

Вот здесь – внимание! Если оберштурмфюрер посчитает, что вас слишком много и шестисот шестидесяти будет достаточно, он выберет случайным образом «лишних» тридцать три человека, и их отведут в сторону. И больше никто и никогда их не увидит.

А вот что каждый арестант видит постоянно – это пламя, вечный огонь, пылающий над трубой крематория. Неугасимый огонь, горящий день и ночь, постоянно подтверждает, что там, в крематориях, регулярно сжигают людей. Таких же людей, как лежащие на нарах арестанты, у которых тоже совсем недавно были мыслящий мозг и сердце – насос, неустанно гонящий волшебную жидкость – кровь – сквозь бесконечную сеть сосудов. Людей, которые оставались живыми до самой последней, мельчайшей клеточки своих тел, чудесными Божьими созданиями.

Иногда, когда облака висят низко, дым плывет едва ли не над головами арестантов. И тогда они ощущают запах горелого мяса, или, может быть, отбивной, поджариваемой на плохо вымытой сковороде. Для заключенных это замена завтрака, потому что вчерашний хлеб они давно съели. И наконец, наступает время, когда арестанты уже не выдерживают. Они устали, их тошнит, и возникает чувство отвращения к самим себе, потому что они ведь тоже люди; даже эсэсовцы, если смотреть на них с очень большого расстояния, выглядят почти как люди.

Глава 22

Прошло пять недель, и Ханс получил письмо: «Наконец-то я поняла, куда ты делся! Человек, который доставляет дрова на кухню вашего лагеря, нашел тебя. Как только смогу, поговорю с лагерным врачом. Потерпи, пожалуйста, еще немного».

Но на самом деле прошла еще целая неделя, прежде чем к Хансу подошел писарь барака, чтобы забрать его с собой. Ханса привели в административный корпус, проверили и отправили обратно в Освенцим-I.

За время его отсутствия в Девятом бараке произошли существенные изменения. Здесь появился новый староста. Неделей раньше барак посетил лагерный врач с целью в очередной раз отобрать «мусульман». Когда на следующий день прибыли грузовики, чтобы забрать несчастных, одного недосчитались: какого-то итальянского еврея. Поднялся жуткий переполох. Но вечером итальянец сам вернулся в барак. Оказалось, что он весь день работал в составе одной из строительных команд и таскал мешки с цементом. Когда работа закончилась, капо, командовавший работами, даже похвалил его за усердие. На самом деле итальянец просто надеялся убедить всех в том, что он никакой не «мусульманин» и все еще в состоянии выполнять тяжелую работу.

Лагерный врач, вернувшийся в барак назавтра, не принял во внимание его логических доводов. Он приказал немедленно отправить итальянца туда, где ему следовало находиться, потом вызвал к себе Пауля. И объяснил ему, что подобное скандальное происшествие в его бараке совершенно недопустимо. И почему Пауль по крайней мере не избил как следует наглого еврея? Но Пауль заупрямился, а поскольку он был влюблен в еврейскую девушку и по этой причине начал испытывать сочувствие вообще ко всем евреям, находящимся в лагере, то заявил лагерному доктору:

– Я не бью больных людей.

Тут лагерный врач потерял терпение, заорал, что, по его мнению, коммунисты всегда рано или поздно показывают свою красную сущность, обозвал Пауля «другом жидов», подонком и грязной красной свиньей. После чего господин доктор лично врезал Паулю по морде, и не раз, и не два, а пока из его разбитых губ не полилась кровь. Всего через полчаса у них уже был новый староста барака, бывший дежурный по Двадцать первому бараку Злобинский, поляк. Он славился своей хитростью и грубостью, был заносчив, проверял, как застелены постели, устраивал скандал, заметив на полу выпавшую из тюфяка соломинку, и заставлял всех работать до полного изнеможения.

Но через пару недель он в свою очередь влюбился в девушку из Десятого барака. И с этого момента проводил целые дни у окошка. Фельдшеры могли снова заниматься своими делами и даже дремать, сваливая всю работу на выздоравливающих пациентов.

В день своего возвращения Ханс отправился в Десятый барак вместе с кесселькомандой. Они с Фридель были совершенно счастливы, что его приключение так счастливо завершилась.

– Как тебе удалось этого добиться? – спросил он Фридель.

– Очень просто, – отвечала она. – Я пошла к Кляйну, лагерному врачу, и рассказала ему, как было дело и что ты – мой муж, и он оказался так добр, что записал для себя твой номер.

– Мне его поступок совершенно непонятен. Это та самая сволочь, которая на прошлой неделе выгнала Пауля с должности старосты нашего барака из-за ошибки, сделанной во время селекции. В начале месяца он прибыл в Биркенау и за два дня уничтожил целую семью из Чехии по фамилии Лагер. Тысяча арестантов была отправлена на какие-то тяжелые работы. Пять с половиной тысяч ушли в трубу: пожилые мужчины, женщины и дети.

– Мы часто сталкиваемся с этим феноменом. Ты не можешь ни о чем нормально договориться с эсэсовским молодняком, но те, кто постарше, хотя они и совершают грандиозные преступления, способны внезапно проявить гуманность в мелочах, как вот теперь, по отношению к тебе.

– Не думаю, что здесь ты права, – возразил Ханс. – Напротив. Молодняк выращивали в духе «крови и почвы». И им неведомо ничто другое, они не знают никакой иной жизни. Но те, кто принадлежит к старшему поколению, вроде нашего лагерного врача, показывают благодаря таким вот мелким актам милосердия, что в них все еще жива память о прошлом, о прежнем воспитании, полученном дома. Их не обучали бесчеловечности с младых ногтей, и они не нуждаются в демонстрации своей приверженности злу. Но именно поэтому их вина намного больше, чем вина юных нацистов, никогда не слыхавших о том, что с их воспитанием не все в порядке.

Они поговорили еще немного. Фридель рассказала Хансу, как некоторым девушкам делали инъекции крови малярийных больных и они страдали от повышенной температуры, вызванной приступами искусственной малярии.

Теперь стало несравненно проще проникнуть в Десятый барак и почти совсем безопасно оставаться там подолгу.

Все больше и больше поляков отправляли куда-то с очередными эшелонами, что позволяло евреям получать лучшую работу. Теперь евреев допускали к работе на складе арестантской одежды и в фотостудии. А некоторым повезло даже попасть на кухню. Раньше докторов-евреев ограничивали преимущественно подсобной и грязной работой, теперь им разрешалось трудиться по специальности. Так что сейчас евреи могли появляться в Десятом бараке, ссылаясь на необходимость исполнения своих профессиональных обязанностей, – прежде это была прерогатива поляков, вовсю пользовавшихся своим привилегированным положением.

С одной стороны, высылка поляков из лагеря дала евреям возможность более сносной жизни, с другой – они стали очень сильно беспокоиться. Сперва куда-то отправили поляков, потом, опять-таки неизвестно куда, вывезли русских. Рейхсдойчам, которые не были политическими заключенными, срочно предложили вступить в вой ска СС. Все это, несомненно, объяснялось отступлением германских армий и постоянными изменениями положения на фронтах.

Теперь – летом 1944 года – русские дошли уже до Радома, города, находившегося неподалеку от Кракова. И русская армия оказалась всего в двухстах километрах от Освенцима. Еще одна наступательная операция – и они вступят в Освенцим… Что же тогда случится с теми, кто здесь останется?

На этот счет существовали самые разные мнения. Одни говорили: по-видимому, немцам придется эвакуировать лагерь. Но это немыслимо сделать одним махом, потому что, хотя население лагеря заметно уменьшилось, во всем Освенцим-комплексе оставалось еще не менее ста двадцати тысяч арестантов. Но другие возражали им: за каким чертом немцам возиться с эвакуацией, когда гораздо проще уничтожить всех разом, да и дело с концом! Встречались, правда, оптимисты. Но этих безумцев, скажем прямо, было совсем немного – почему-то они верили в то, что немцы готовы передать свидетелей своих чудовищных жестокостей из рук в руки наступающей русской армии живьем. Так они и жили в турбулентной атмосфере исподволь нараставшего напряжения.

В июле слухи достигли кульминации: «Фюрер мертв. Вермахт и эсэсовцы сражаются друг против друга повсюду.

Генералы взяли власть в свои руки». Никогда прежде слухи подобного рода не достигали такой интенсивности, никогда раньше им не доверяли настолько безоговорочно.

Но буквально на следующий день предлагался новый, совершенно сногсшибательный вариант: война вообще давно окончена, и новое германское правительство ведет переговоры со странами коалиции, а эсэсовцы пока остаются на своих местах. Несмотря ни на что, эти слухи, похоже, оказались достаточно близкими к истине. Прошло несколько дней, и они прочли в довольно старой газете, которую неевреям разрешали выписывать, что попытка мятежа во главе с фон Витцлебеном [117] действительно имела место.

И все-таки слухи, которые циркулировали по лагерю, часто выглядели довольно-таки карикатурным преувеличением реальности, хотя их анализ помогал приблизительно понять, что происходит на самом деле. Но чаще всего установить уровень соответствия слухов реальным фактам было все-таки очень трудно.

Такая же ситуация сложилась в отношении Десятого барака. Уже почти полгода по лагерю ползли слухи о том, что Десятый барак собираются куда-то переместить. Метрах в двухстах от лагеря возвели новый комплекс бараков. Пока что там жили эсэсовцы, но одно из строений предназначалось для обитательниц Десятого барака.

И снова – пугающая перспектива предстоящей разлуки. Правда, довольно долго ничего не происходило, пока в августе слухи не приняли более конкретную форму. Пять бараков из числа вновь построенных должны были превратиться в женский лагерь. Десятый барак должен был переместиться туда же и занять место среди лучших женских команд, трудившихся в прачечных для эсэсовцев и в цехах военных заводов.

И вот внезапно наступил день переезда. Несколько часов простояли женщины, построенные в ряд вдоль Лагерштрассе: их считали и пересчитывали и снова считали. Никто не понимал, чего они ждали, но Ханс и Фридель только радовались. Вокруг не было почти никого из эсэсовцев, и они смогли постоять рядом и поговорить друг с другом намного дольше, чем обычно. Это прощальное свидание оказалось самой длинной и самой спокойной беседой за прошедший год. Хансу хотелось знать, что ожидает их на новом месте.

– Я полагаю, они продолжат свои эксперименты, – отвечала Фридель. – Всю последнюю неделю в Десятом бараке они работали как бешеные. Нам было сказано, что на новое место попадут только те, кто значится в списках Клауберга и Гебеля, то есть те, кому сделали по крайней мере один укол. Медицинскому персоналу тоже придется переехать.

– А ты? Как тебе удалось избежать уколов? – спросил Ханс. Он ужасно боялся, что она не смогла избежать инъекций, возможность которых постоянно приводила его в ужас. Все это время их не оставляла надежда на то, что им удастся выйти живыми из всех выпавших на их долю испытаний, но, если Фридель получит свой укол, она может навсегда остаться бесплодной.

И она заметила его тревогу:

– Нас в Десятом бараке тридцать четыре человека «обслуживающего персонала», включая медсестер, кто еще не прошел через их «эксперименты». Каждая из нас должна была зайти к Клаубергу и объяснить, почему ее очередь участвовать в опытах все еще не наступила. И узнать, когда ей предстоит подвергнуться экспериментам. Тех, кто откажется, они собирались отослать в Биркенау. Когда дело дошло до меня, я пришла и сказала, что в данный момент у меня обострение пиелонефрита.

– Раз так, – сказал он, – ничего не поделаешь. В такой ситуации вам нельзя делать инъекцию, это может привести к фатальным последствиям.

По счастью, никто не догадался проверить меня, потому что воспаление почек прошло уже месяц назад.

Просто поразительно, как ей удавалось находить нужные слова. При этом она не была специалистом, но зато обладала удивительно развитой интуицией.

Около полудня женщины наконец отправились в путь. Теперь у Ханса и Фридель не будет возможности видеться, когда они захотят. Но мужчины, которые работают в новых бараках, смогут по-прежнему доставлять записочки и посылки. А Фридель постарается найти способ возвращаться в лагерь под предлогом посещения зубного врача либо рентгенолога так часто, как сможет, и это позволит им видеться хотя бы изредка.

Большинство мужчин вообще ничего не знали о своих женах. Некоторые, как Эли, знали, что их жены погибли, но остальные, которым было известно лишь, что их жены живы и находятся в одном из ближних лагерей, к примеру в Биркенау, никогда не имели возможности связаться с ними. Так что ни Хансу, ни Фридель не было повода жаловаться.

После переклички они с Эли не торопясь прогуливались по Березовой аллее. Было все еще очень жарко. Позже Лагерштрассе заполнится народом, но пока что население лагеря еще сидело по своим баракам в ожидании ежедневной пайки хлеба. Вот почему по Березовой аллее гуляли только некоторые фельдшеры и привилегированные арестанты. На одной из скамеек они увидели доктора Валентина и профессора Мансфельда. Валентин окликнул Ханса:

– Ну как, ты уже наконец пришел в себя?

Ханс удивился: в чем дело? Разве он ведет себя неадекватно? Они с Эли уселись на траву рядом со старшими коллегами, и Ханс заметил:

– Мне не кажется странным, что я выгляжу печальным.

– Я говорю о страдальческом выражении, которое ты носишь на своем лице весь день. На что тебе жаловаться? Ты же понимаешь, что без труда найдешь возможность связаться со своей женой.

– Конечно, но все будет гораздо сложнее, чем было до сих пор, а если у нее возникнут какие-то проблемы, я уже не смогу ей помочь.

– А какие, собственно, у нее могут возникнуть проблемы? – спросил профессор.

– Вы сильно удивитесь, профессор, – отозвался Эли. – Они все еще горят желанием продолжать свои исследования. Во-первых, в этом новом бараке оборудовано целых два рентгеновских кабинета. Так что они могут, так сказать, удвоить усилия и работать еще интенсивнее, чем прежде, в Десятом бараке. А может быть, вы слыхали о новых идеях проверки результатов экспериментов? О целом коридоре небольших комнат в этом новом бараке, которые предназначены для того, чтобы помещать туда женщин вместе с мужчинами. И все это ради проверки результатов эксперимента: можно ли, на самом деле, стерилизовать женщин по их методике.

Ханс не мог поверить своим ушам.

– Да ладно тебе, не надо бездумно повторять все, что ты слышал от других. А как насчет специального борделя для евреев, который якобы собираются открыть к первому сентября?

Но Эли был уверен, что оба слуха базируются на одном и том же факте:

– Откуда нам знать? Вдруг как раз эти экспериментальные комнаты и будут использоваться в качестве борделя.

Но тут в разговор вмешался профессор Мансфельд:

– Что за чушь вы все несете? Если в их головы встряла эта идиотская идея, у вас не будет ни малейшей возможности остановить процесс.

– Его жена не получала никаких уколов. И зачем тогда им контролировать ее способность забеременеть?

– Ах, ведь это ни о чем не говорит, – продолжал профессор. – Разве мы можем ожидать от этих господ хоть чего-то похожего на разумное поведение? Они проводят свои идиотские опыты без всякой системы и даже не думая о логике, они подчиняются только собственным капризам. Едва какая-нибудь блажь встрянет им в голову – они ее тотчас же реализуют. В отделении Освенцима возле Кенигсхютте в прошлом месяце нашелся обершарфюрер, который взял троих мужчин и трех женщин и запер их всех вместе в очень тесном помещении на несколько дней. Он забрал у них всю одежду и постоянно наблюдал за тем, что они будут делать. Он перестал давать еду одному из мужчин, второго кормил нормально, а третьему не давал совсем ничего, даже воды. Таким образом он собирался исследовать, как влияет количество поглощаемой пищи на сексуальность людей! Даже ребенку понятно, что идеи такого рода экспериментов могут родиться только в нездоровой голове.

Ханс согласился с ним:

– Конечно, но это – только его собственный каприз. А возьмите, к примеру, их «исследования» касательно снотворного. На прошлой неделе какой-то эсэсовец явился в Девятнадцатый барак и отобрал там троих мужчин. Каждому из них дали какой-то порошок, растворенный в натуральном кофе. Вскоре после этого все трое уснули. И двое уже никогда не проснулись, а третий проснулся, проспав тридцать шесть часов подряд. Как раз тут я могу себе представить, как эсэсовцу пришла в голову идея «протестировать» снотворное на людях. Этот господин был настолько потрясен заговором фон Витцлебена, что совсем перестал спать по ночам. А в его домашней аптечке обнаружились снотворные порошки, которые он отыскал на складах Канады. Но он боялся полностью доверять этому средству. И в результате проделал «научный эксперимент» над бесправными арестантами…

Но Эли прервал его:

– Довольно-таки дурацкое занятие – пытаться анализировать подобные опыты. Бессмысленная трата времени. Эксперимент, проделанный в Кенингсхютте, – это не более чем удовлетворение извращенных желаний экспериментатора, в данном случае – эсэсовца, наблюдать чужую сексуальную жизнь. В то время как исследования, которые проводятся в Десятом бараке, имеют под собой совершенно другую основу.

– Это не так, минеер, – сердито парировал профессор. – Ни один из экспериментов, проводившихся германскими учеными, а фактически – вся германская наука, начиная с 1933 года, ни на йоту не лучше, если рассматривать ее как с точки зрения гуманизма, так и с научной точки зрения. Главный фактор здесь, конечно, – исключение из научного сообщества всех ученых-евреев. И это притом что в течение столетий германская наука не могла бы существовать без работ множества еврейских и иностранных ученых. Среди «немецких» ученых, к примеру, было особенно много поляков. При этом имена людей вроде поляка Коперника часто использовались пропагандой как раз для того, чтобы продемонстрировать превосходство германской науки!

– А что бы произошло, если бы Гитлер не выгнал отовсюду евреев?

– Вряд ли германская наука стала бы от этого намного более продуктивной. В любом случае наука стоит на двух китах: сперва проводятся исследования, затем из них делаются выводы. Так вот: в Германии после 1933 года выводы делаются еще до начала исследований. Они должны совпадать с государственным «символом веры». До тех пор, пока речь шла о чисто технических исследованиях – в основном для военной промышленности, и частично – в области медицины, результаты с благодарностью принимались, но как только германский ученый вступал на зыбкую историческую или философскую почву, он должен был быть заранее готов к тому, к каким выводам могут привести его исследования. И если он был достаточно глуп, чтобы выступить перед коллегами с результатами, противоречащими национал-социалистической доктрине, то судьба его оказывалась незавидна.

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, профессор. Но давайте вернемся к нашим женщинам. Если эксперименты, проводимые над ними, просто технические, то они не должны причинять им вреда.

– Наука – это то, что развивается в процессе служения нуждам человеческого общества. По этой причине исследования, связанные с возможностью массовой стерилизации, не могут представлять собой никакой ценности для науки. Тем более что нам известно: германская наука не служит интересам всего человечества, а лишь интересам германской нации. В любом случае, поглядите на то, чем они занимаются. Кто играл главные роли в Десятом бараке? Клауберг и Гебель, гестаповцы, и доктор Самюэль, который изо всех сил пытается спасти собственную шкуру. Эксперименты проводятся под руководством какого-то шарфюрера, который вообще не имеет никакого представления ни о чем, а его поставили руководить всеми на том основании, что начальство посчитало, будто до войны он имел отношение к медицине – потому что он торговал зубными щетками! Нет, господа, исследования, которые противоречат всем мыслимым принципам гуманизма, не могут иметь никакого отношения к науке. Если бы кто-то из ассистентов в моей бывшей лаборатории обращался с подопытными животными так, как позволяют себе обращаться с женщинами местные коновалы, я сам лично вышвырнул бы его за дверь.

Пылкая речь Мансфельда произвела на слушателей огромное впечатление, но как только он закончил свой рассказ, появился вестник из Девятого барака и сообщил, что им надо немедленно возвращаться. Дело в том, что их, оказывается, нынешним вечером собираются перевести в Восьмой барак. Так что в течение нескольких часов им пришлось как следует потрудиться: разбирать столы и шкафы и паковать медикаменты. Однако вскоре пришло новое распоряжение: переезд назначен не на сегодня, а на завтра.

Завтрашний день не замедлил наступить, и работа была тяжелой: надо было перетащить в новый барак соломенные тюфяки и нары, а вслед за ними – пациентов на носилках.

Восьмой барак оказался грязным, буквально разваливающимся бывшим карантинным бараком. А Девятый и Десятый бараки, как оказалось, начальство собиралось использовать для заселения туда цыган. Цыгане жили целыми семьями: мужчины, женщины и множество детей. Они были привилегированными заключенными, которые по непонятным соображениям избежали перевода в Биркенау, но были размещены в различных лагерях на территории Германии.

При этом интересно, что немцы, в сущности, не делали особенных различий между цыганами и евреями. Цыган, конечно, было намного меньше, чем евреев, и они почти никогда не занимали общественно значимых позиций ни в одной европейской стране, но Биркенау они покидали, так же, как и евреи, только «через трубу».

Что ж, это было еще одним доказательством того, что преследование евреев вовсе не являлось исключительно «антикапиталистической борьбой против глобальной еврейской плутократии». При этом эсэсовцев специально тренировали, обучая ненависти и превращая СС в орган, терроризировавший народ, живущий в Германии, и особенно – негерманское население.

Методику террора они осваивали, преследуя евреев, русских и цыган под видом «борьбы за расовую чистоту» нации.

Такие лагеря, как Эллеком в Нидерландах, неподалеку от Велюве, и Штутхоф возле Данцига [118], официально считались Schulungslager[119], тренировочными базами эсэсовцев. В этих лагерях солдаты-эсэсовцы получали возможность удовлетворять свои садистские наклонности, любовно взращиваемые в них пропагандой. И поскольку именно Гитлер давал им такие безграничные возможности, эсэсовцы послушно следовали за фюрером до самого его, фюрера, последнего часа.

Чтобы как следует вычистить барак и привести его в порядок, потребовалась целая неделя.

Пациенты укрывались грязными одеялами, даже не постиранными после предыдущих хозяев. На них были рубахи, раз в месяц подвергавшиеся дезинфекции, но тоже никогда не стиравшиеся и несшие на себе коричневые пятна засохшей крови и черные следы от раздавленных блох. Но на первый взгляд все казалось достаточно чистым, полы сверкали белизной, нары были аккуратно выкрашены.

Эта неделя стоила лазарету очень дорого, потому что от лагерного начальства им не перепало совершенно ничего и, чтобы покрасить нары и двери, пришлось, урезав рацион пациентов, расплачиваться едой, хлебом и маргарином.

Однако, к несчастью, на девятый день в лагерь прибыла очередная партия цыган, и лазарету снова пришлось переезжать, на этот раз – в Седьмой барак. И вот теперь, когда количество цыган перевалило за две тысячи, в лагере началось настоящее светопреставление. Собственно, у Освенцима всегда была слава «плохого» лагеря. Теперь же три цыганских барака окружили забором из колючей проволоки, а у входа на их территорию поставили целых два сторожевых поста, но это нисколько не помешало оживленной торговле цыган с остальным лагерем прямо сквозь проволочный забор.

Цыгане получали больше хлеба, чем остальные, и использовали его для покупки колбасы и картошки, доставлявшихся в лагерь обычными арестантами. Это привело к инфляции хлеба. Дело в том, что до появления цыган за пайку хлеба давали двенадцать картофелин, а теперь за ту же пайку можно было получить не больше семи.

Цыгане целыми днями плясали под собственную музыку. А мужчины с внешней стороны забора любовались их танцами, пока охранники не прогоняли их ударами палок либо не подвергали более серьезным наказаниям за бездельничанье в рабочее время. А с наступлением темноты территория цыганского лагеря превращалась в настоящий филиал борделя. Арестанты каким-то образом находили возможность просочиться за проволоку, чтобы добраться до прекрасных цыганок, а некоторые из последних, в свою очередь, выбирались сквозь проволочный забор в лагерь, чтобы наполнить новым смыслом жизнь старост бараков и капо, которые, как правило, имели собственные крошечные штюбе и оплачивали «секс-услуги» тем, что кормили женщин досыта. На самом деле цыганки и без отдельных штюбе неплохо справлялись со своей ролью – главное, чтобы как следует накормили.

Но среди ночи начинались рейды. В поисках цыганок эсэсовцы прочесывали весь лагерь, искали их во всех постелях. И сколько же было жертв!

Теперь каждое утро в лагере начиналось с того, что являлась специальная команда, чтобы заново отремонтировать колючий проволочный забор. Ханса все это безмерно раздражало. Глядя на развлечения цыган, он думал только об одном: о том, чего лишил его лагерь. И все сильнее и сильнее чувствовал себя словно заживо погребенным. Тем более что цыганки его совершенно не интересовали.

Время, которое он прежде проводил под окном Фридель, болтая с нею, теперь приходилось проводить за разговорами с коллегами-докторами на верхнем этаже барака или беседуя с профессором Фрейда, экономистом из Амстердамского университета, который проходил лечение в госпитале уже целую неделю. Старик появился в лагере с последним эшелоном из Голландии. Случаю было угодно, чтобы, сойдя с поезда, он угодил в правильный ряд. Но в Освенциме он попал в дорожную команду. В течение нескольких недель ему приходилось впрягаться в подводы, полные гравия, и таскать их на себе, так что он совершенно выбился из сил и оказался в госпитале. Профессор Фрейда сразу же сделался чрезвычайно популярен среди докторов благодаря своему дружелюбному, скромному поведению. Они находили «le professeur hollandais très charmant» [120]. А Ханс со своей стороны старался помочь профессору чем мог.

По утрам, еще до того, как прозвучит гонг, больные собирались у окон Седьмого барака, находившегося точно напротив Восьмого барака, чтобы поглядеть на моющихся цыганок. Потом появлялся староста барака и разгонял пациентов по своим постелям. Но в фельдшерскую штюбе он не заходил, и фельдшеры получали возможность подольше наслаждаться эротическими беседами на языке жестов с находящимися в различной степени одетости цыганками.

Попади сюда хоть сам святой Антоний – и тот бы не устоял перед искушением, так что Ханс время от времени все-таки поглядывал в сторону соседнего барака, но долго смотреть туда у него не было сил, потому что наблюдение за женщинами только усиливало его тоску по Фридель.

Связаться с ней становилось все труднее и труднее, особенно после того, как Кребса, зубного техника из Голландии, поймали и посадили на несколько дней в бункер как раз за то, что он носил письма к женщинам. При нем оказалось одно из писем Ханса. Но во время расследования Кребс сказал, что это письмо написал своей жене какой-то незнакомый ему мужчина. Собственно, ничего особенного в письме не было. А самого Кребса спасло то, что он был отличным врачом и известным в Голландии человеком. Кроме того, за него ходатайствовал его начальник, оберштурмфюрер зубной клиники, так что дело довольно быстро замяли.

Еженедельные визиты самой Фридель в госпиталь не давали им возможности даже поговорить. Она являлась по средам, когда девушки приходили в госпиталь для консультаций, но там всегда присутствовал санитар по делам здравоохранения. Он был грязный тип, румын, а эсэсовцы из негерманских стран, как правило, вели себя намного хуже уроженцев Германии. Этот санитар издевался над девушками, настаивал на том, чтобы присутствовать при врачебном осмотре, а после частенько уединялся с какой-нибудь из них на верхнем этаже, запираясь со своей избранницей в кабинете глазного врача либо в аптеке.

Зато во время его развлечений многие получали возможность поговорить со своими женами. Второй санитар по делам здравоохранения пропускал Ханса, Майзеля и де Хонда в комнату, где девушки ожидали своей очереди к врачу. Фридель рассказывала ему о новом бараке, в котором они теперь жили. Там над ними не проводили никаких экспериментов. Девушек занимали совершенно другими делами. Их разделили на несколько команд. Фридель работала в ночную смену и шила одежду. Это была нелегкая работа: двенадцатичасовая смена на чердаке, полном пыли, где ей приходилось сшивать друг с другом старые тряпки, и, если она не выполняла дневную норму, ее били. Она задыхалась от пыли и все время кашляла.

В тот раз она больше ничего не успела рассказать до возвращения румына. А тот был пьян и сделал несколько грязных замечаний, прежде чем выгнать мужчин вон.

Когда им с Фридель удастся увидеться снова? Он должен был думать о чем-то приятном. Они виделись в среду.

В четверг всех цыган увезли, и в пятницу можно будет переехать. Они возвратятся назад, в Девятый барак, хотя страшно подумать, во что его могли превратить временные постояльцы.

На следующее утро раздался крик:

– Achtung, der Lagerarzt! [121]

Но лагерный врач не стал заходить в фельдшерскую штюбе, где они еще не успели прибраться, он направился прямо в штюбе старосты барака. Там он провел всего несколько минут, обсуждая что-то с главным врачом барака. Когда он ушел, Зилина позвал всех врачей в амбулаторию.

Им предлагалось составить список всех имеющихся в наличии пациентов. И вслед за именем каждого пациента указать, можно ли его прямо сейчас выписать из госпиталя, а если нет – как долго он должен будет там оставаться: одну, две или три недели, либо – еще дольше. Все врачи просто остолбенели: они-то прекрасно понимали, где находится граница, как долго кто-либо может еще оставаться больным, не рискуя немедленно попасть в газовую камеру. Ханс довольно долго разговаривал с Флешнером, французским коллегой, который лечил профессора Фрейда, о том, какая судьба ожидает его соотечественника. Они никак не могли утверждать, что он совершенно здоров. Если бы они так поступили, его бы немедленно отправили на убой, потому что профессор был не в состоянии пройти сам и сотни метров. Но также они не могли написать и «дольше трех недель», потому что это означало, без сомнения, немедленный конец. Их задачу усложняло и то, что лагерный врач забрал с собой истории болезней пациентов и они не могли ничего в них поправить.

Посоветовавшись с Зилиной, они приняли решение: запросить для профессора три недели. В жизни Ханса не было решения, о котором бы он сожалел сильнее.

Назавтра истории болезней вернули – кроме принадлежавших евреям, которым полагалось лечиться больше двух недель: лагерный врач оставил их у себя. Всех их должны были назавтра отвезти в Биркенау «для очень легкой работы на текстильной фабрике». Текстильная фабрика в Биркенау была, очевидно, крупнейшей в мире. Через ее широко распахнутые ворота прошли уже миллионы людей – по дороге, в конце которой находилась газовая камера.

В воскресное утро Зилина позволил Хансу не выходить на работу. Лиин Сандерс, друживший с капо, командовавшим дорожными рабочими, смог договориться со своим приятелем, что тот возьмет Ханса в команду, работающую неподалеку от женского лагеря. Такая удача стоила Хансу пачки сигарет, пожертвованной специально для этой цели польским пациентом.

В новом женском лагере работало сейчас тридцать человек, и они тайно взяли Ханса с собой. Он не был одинок: по крайней мере половина воскресной команды интересовалась девушками. Эсэсовцы пока ничего не заметили, и они могли гулять по женскому лагерю практически свободно. До тех пор, сказал капо, пока имели в руках лопату или несколько плиток, которыми мостили дорогу, чтобы, если на горизонте появится эсэсовец либо доктор, можно было немедленно включиться в работу.

Несколько парней исчезли на каком-то чердаке вместе со своими девушками. Но Фридель не интересовало то, что она называла «украденной любовью». Они достаточно долго простояли за дверью, ведущей в ее барак, и получили возможность спокойно поговорить. Ханс рассказал ей об ужасной судьбе профессора Фрейда, чтобы облегчить душу.

– Но ведь это не в твоих силах, – утешала его Фридель. – В большинстве случаев, когда ты не можешь дать пациенту лучшего лекарства и тот умрет, никто не будет обвинять тебя в его смерти, хотя принять неверное решение о лекарстве – гораздо более серьезная ошибка, чем ситуация, в которую ты попал: как ты мог сделать верный выбор, столкнувшись с их шулерской игрой, ты ведь ничего не знал заранее.

Она была права, и Ханс попытался убедить себя в том, что не так уж и виноват.

Назавтра прибыли грузовики. Ханс чувствовал себя ужасно. Из барака вышел профессор Фрейда, человек, который у себя на родине был ректором Амстердамского университета, человек, который пожаловал королеве Вильгельмине почетную докторскую степень… Он пожал Хансу руку и попросил, если Ханс доживет до освобождения, передать самые теплые пожелания его родным.

– Что вы, профессор, – возразил Ханс. – Вот увидите, вы еще сами сможете с ними поговорить!

А что он мог сказать?

У него не хватало мужества назвать вещи своими именами, ему приходилось поддерживать ложные сказки о Биркенау.

Тут подошел эсэсовец и подтолкнул профессора к грузовику. И один из наиболее известных и уважаемых ученых Голландии, одетый в грязную рубаху и деревянные сандалии, вскарабкался в кузов грузовика, который должен был отвезти его в газовую камеру.

С эсэсовцами никогда не знаешь, что новенького они придумают. К примеру, вы являетесь свидетелем фантастического парадокса: ранним утром, когда тысячи арестантов, построенных в колонны по пять человек в ряд, маршируют к воротам лагеря, навстречу новому дню, состоящему из голода и смертельно тяжелого труда, их марш сопровождает выстроенный у ворот духовой оркестр, состоящий из пятидесяти музыкантов, отобранных из числа тех же арестантов.

Как-то раз докторам приказали составить списки тех, кто, по их мнению, нуждался в усиленном питании. А на следующий день все, кто был перечислен в этом списке, оказались среди несчастных, которых приготовили к отправке в газовые камеры.

Еврейские женщины – рабыни, которых избивают хуже, чем рабочих лошадей. Но когда эсэсовцу понадобится удовлетворить свою похоть, он выбирает для этого еврейскую девушку.

– Und bist du nicht willig, so brauch ich Gewalt [122].

Если арестанту удается добыть себе лишний кусочек хлеба, его избивают палками. Но вся подпольная торговля золотом и бриллиантами, а также скотом с бойни (однажды им удалось увести четырнадцать свиней разом!) осуществляется под контролем СС.

Осенью 1943 года в Майданеке, концентрационном лагере в окрестностях Люблина, был раскрыт крупный заговор. И эсэсовцы решили тогда расправиться со всеми восемнадцатью тысячами евреев в один день. Выкопали колоссальный четырехугольный котлован. С одной стороны этого четырехугольника люди раздевались, потом заходили за угол, и там их расстреливали. Крики жертв и пулеметные очереди заглушались музыкой, исполнявшейся пятью оркестрами.

Лагерный врач Кляйн считался экспертом по селекции.

В один прекрасный вечер все население лагеря должно было раздеться и продефилировать голыми мимо раппортфюрера. Снаружи, прямо на Березовой аллее, они должны были раздеваться. У входа стояла пара старост бараков, которые давали каждому тычка в спину. Того, кто спотыкался о порог, считали «мусульманином». Те, кто перешагивал порог и двигался дальше, выпятив грудь, были спасены. Так они отобрали примерно тысячу человек, которых посадили в пустой барак. За ночь все неевреи были отпущены. Евреев на следующий день заставили пройти перед лагерным врачом, но уже на улице, между Восьмым и Девятым бараками. Лагерный врач должен был проконтролировать, не найдется ли среди них достаточно крепких людей, которые могут еще работать. Большую часть времени лагерный врач простоял, повернувшись спиной к проходящим людям и разговаривая с Хесслером, комендантом лагеря. Время от времени он оборачивался и тыкал в кого-то из проходивших мимо наугад, и жизнь этого человека была временно спасена.

Глава 23

Тем временем в лагере начали окружать забором из колючей проволоки два барака – Двадцать второй и Двадцать третий. Теперь женщин собрались переселить туда, а в Двадцать третьем бараке для них оборудуют небольшую амбулаторию.

Фридель выглядела все хуже и хуже. Она не могла больше переносить ночную работу в швейном цехе, кашляла все сильнее, и в последнее время у нее снова стала подниматься температура. Поэтому Ханс решил все-таки пойти к лагерному врачу и попросить его поменять Фридель работу: сделать ее фельдшерицей в новой амбулатории. Валентин, главврач верхнего этажа их барака, сказал Хансу, что он сошел с ума. Что Ханс непременно дождется от лагерного врача «in die Fresse hauen» [123], что лагерный врач выгонит Ханса из госпиталя и отправит на какую-нибудь тяжелую работу за такое ужасное нарушение субординации. Да и вообще он, Ханс, не имеет права знать, что его жена содержится в том же лагере, и тем более – просить лагерного врача изменить ее положение. Но Ханс рассчитывал на противоречивость и непоследовательность, демонстрируемые рядом офицеров СС. И он оказался прав: тот самый человек, который отправлял тысячи людей на смерть, нашел возможным переместить Фридель из пошивочного цеха в амбулаторию «в связи с тем, что она кашляет из-за пыли, сыплющейся со старых тряпок».

После большой «селекции», во время которой погиб профессор Фрейда, госпиталь оказался полупустым. И фельдшеры начали беспокоиться о своей судьбе.

– Еще одна селекция вроде этой, и они начнут избавляться от фельдшеров! Нас и так слишком много.

С приближением опасности от всех неожиданно потребовалось героическое поведение. В то время как раньше никто даже не думал о сопротивлении, теперь все они почувствовали, что не могут просто так сдаться на милость победителя. Однажды вечером Клемпфнер, доктор из Чехии, работавший на верхнем этаже, позвал Ханса и Эли Полака в свою штюбе.

– В нашем лагере существует организация Сопротивления. Разумеется, я не могу рассказать вам все детали, но у нас в бараке уже имеется пятнадцать человек, готовых следовать за мной. Хотите ли вы присоединиться?

– Конечно, – отвечал Эли. – Нам в любом случае нечего терять.

– Ну что ж, если я узнаю о том, что должно случиться, то позову к себе одного из вас, чтобы сообщить о наших планах. А дальше все станет ясно.

Но инструкций от него они так никогда и не дождались. Не прошло и недели, как поступило распоряжение: освободить Девятый барак, а пациентов и персонал перевести в Девятнадцатый барак (еще один барак, принадлежавший к госпитальному комплексу и заполненный лишь наполовину). Штюбе, находившаяся в зоне ответственности Ханса, переводилась на новое место целиком; Зилина оставался главным врачом. Старостой Девятнадцатого барака был Зепп Риттнер, крупный, крепкий парень, коммунист, уже проведший в лагерях восемь лет, но не растерявший тем не менее свой солнечный «венский» юмор (так называемый Wiener Blut), что позволяло ему легко справляться с хладнокровной тиранией пруссаков. Ханс свел с ним знакомство, как только попал в лагерь, и за это время они успели стать близкими друзьями. Судьба изменилась, и должна была начаться хорошая жизнь.

В Девятнадцатом бараке Хансу удалось наконец занять особое положение. Один из докторов, Оходский, попал в газовую камеру, а Зилина, который принял на себя лечение нееврейских пациентов, оставил почти все остальные дела на усмотрение Ханса.

Теперь, когда Хансу пришлось вплотную заняться лечением, ему больше не приходилось отвлекаться на грязную работу; более того, теперь его контакты с пациентами стали гораздо более близкими, а в результате они стали чаще делиться с ним своими посылками.

Наконец-то он мог навещать Фридель каждый день, чтобы поделиться с ней вкусной едой. То, что теперь они снова оказались в одном лагере, можно сказать, по соседству, облегчало контакты между ними. Конечно, это было опасно! В первые же недели были расстреляны двое мужчин, которые по вечерам пытались поговорить с женщинами через забор. Одного из них – восемнадцатилетнего юношу – застрелили воскресным вечером за то, что он разговаривал сквозь забор со своей сестрой, о которой ничего не знал целых полгода. Однако необходимо помнить: чем грандиознее обман, тем дольше он остается безнаказанным. Именно на это рассчитывал Ханс, когда приходил в Двадцать третий барак каждый день, распахивая ногой калитку, потому что руки у него были заняты: в одной он держал тонометр [124], а в другой – бутылку с водой. Иногда он даже брал с собой кого-то из коллег, чтобы тот помог ему нести весы. Расчет был прост: чем чаще он будет попадаться кому-то из охранявших барак на глаза, тем лучше. Ведь если какому-то эсэсовцу приходило в голову спросить, что они здесь делают, ему отвечали, честно глядя в глаза, мол, они – врачи, которых долг призывает срочно оказать помощь кому-то в женской амбулатории… Вот так просто, как говорится – на голубом глазу.

Единственная опасность могла исходить только от санитара по делам здравоохранения, того самого румына, который, разумеется, прекрасно знал, что в амбулатории Хансу совершенно нечего делать. Кстати, однажды ему уже удалось застать их на месте преступления, когда Ханс сидел и болтал с Фридель. Он наорал на них и вышвырнул Ханса за дверь, но не стал давать делу ход. А в одно из воскресений, вскоре после Нового года, к Хансу зашел Альфонсо Колет. Колет был новым капо, ответственным за дезинфекцию. Он был испанцем, одним из тех, кто сражался против Франко на стороне «республиканского» правительства. После победы франкистов он бежал из Испании, в попытках проскочить между Сциллой и Харибдой перешел французскую границу, но именно там попал в лапы к немцам и тотчас же загремел в один из концентрационных лагерей. Здесь, в Освенциме, он сразу же сделался центром группы испанцев и «испанских красных» [125]. Дело в том, что Франко после своей победы выдал Гитлеру всех немцев, которые не успели вовремя сбежать, и их, конечно, отправили в лагеря.

– Пойдешь со мной в Двадцать третий барак? – спросил Колет. – Найдется у тебя какой-нибудь предлог, чтобы туда попасть?

– Да меня обычно ни о чем уже и не спрашивают. Кстати, завтра мои парни должны проводить в Двадцать третьем бараке дезинфекцию, так что я все равно должен сегодня пойти туда, чтобы посмотреть, что нужно сделать.

Сам Колет дружил с бельгийской девушкой Сарой, заместительницей старосты Двадцать третьего барака. Так что после дневной порции баланды они отправились в путь, и, добравшись до Двадцать третьего барака, просидели полдня в штюбе старосты, болтая без остановки и веселясь от души. Потом к ним присоединился капо кухонного блока, друживший со старостой барака и по этой причине притащивший с собой бутылку голландского джина.

Писаря барака отрядили «Schmiere stehen»[126], чтобы он мог предупредить остальных, если какому-то эсэсовцу взбредет в голову направить свои стопы в сторону женского барака. Арестантов, приписанных к рабочим командам и желавших в свободный воскресный полдень поглазеть сквозь проволоку на девушек, давно прогнали прочь.

Но стражам порядка даже в голову не приходило, что кто-то может обнаглеть настолько, чтобы средь бела дня усесться выпивать со своими подружками, как Ханс и Колет.

Как говорится – если сопрешь полмиллиона, тебя никто не тронет… Но берегись, если ты стащил пару гульденов!

Колет рассказал о новом старосте лагеря – еврее. С тех пор как всех поляков куда-то вывезли, а большую часть немцев призвали в войска СС, количество евреев в лагере составило почти девяносто процентов. Так что начальству пришлось назначить старостой лагеря еврея. Но с парнем, говорят, случилась большая неприятность: всего через два дня у него началась натуральная мегаломания, он совершенно рехнулся! Этот новенький староста проводил время, валяясь на кровати в своей штюбе, когда туда вошел Кадук, второй раппортфюрер, и приказал ему встать. На что староста лагеря заметил, что он не мальчик на побегушках для Кадука и вряд ли, будучи старостой лагеря, должен подчиняться распоряжениям второго раппортфюрера. Произошла чудовищная ссора, и в результате разжалованный староста теперь сидит в Одиннадцатом бараке, в бункере.

Женщины хохотали до слез, но юмор ситуации мог бы сполна оценить лишь тот, кто сам побывал в лагере. Такому человеку эта история покажется необычайно смешной потому, что жалкий арестант, всего-навсего староста лагеря, посмел поставить на место хамоватого раппортфюрера!

Впрочем, Ханс видел эту ситуацию в другом свете, поскольку был лучше информирован.

– То, что случилось, совсем не так смешно, – заметил он. – Рассказ Альфонсо – официальная версия эсэсовцев. На самом же деле все было немного иначе. Красный Крест прислал в лагерь посылки с возвратными купонами, и немцам нужно было получить подпись на этих купонах от представителя арестантов. После чего, как предполагает Красный Крест, тот самый представитель должен распределить содержимое посылок между теми, кто сидит в лагере. А староста лагеря отказался подписывать возвратные купоны, потому что знал, что ни один арестант ни разу не получал ничего из этих посылок. И вот теперь он сидит в бункере и, очевидно, не выйдет оттуда живым.

Но джин кухонного капо произвел на присутствующих более сильное впечатление, чем печальная судьба старосты лагеря, и они, несмотря ни на что, продолжали веселиться. У них оказалось всего три стула на шестерых, но они старались вести себя в рамках приличий – хотя рамки приличий, конечно, отличались от тех, какими они обычно бывают дома.

Фридель очень любила поговорить, но Сара оказалась еще большей болтушкой. Теперь она рассказывала о большой группе мужчин, появившихся в бараке в канун Нового года. Они подкупили коменданта барака, который получил в начале своего дежурства бутылку джина.

Ханс и сам знал кое-что об этом. А вдобавок еще и о том, что в последнее время евреи не только стали получать лучшую работу, им теперь разрешали даже играть в оркестре. Начальство Освенцима собрало евреев-музыкантов из всех лагерей, находившихся неподалеку. А некоторые из них сформировали внутри сообщества собственный свинг-джаз. Все они были родом из Голландии, потому что Голландия известна как страна высокой музыкальной культуры. И не только классические оркестры, но и голландские джазмены славились на всю Европу. Среди них были Джек де Врис, Морис ван Клееф, Лекс ван Верен и Салли ван дер Клоот. И вдобавок – Эб Франк, капельмейстер оркестра «Баумейстер Ревью». Ханс и сам когда-то играл в этом оркестре на кларнете. В ту новогоднюю ночь он тоже был у них в бараке, только не принимал участия в общем веселье, а сразу отправился в штюбе, где жила Фридель. Сара, конечно, об этом не знала, да ей и ни к чему было знать.

Сильно повеселевшая Сара продолжала болтать. Теперь она рассказывала о «сауне». Эта сауна была огромным помещением на двести душевых леек. Тем, кто здесь работал, завидовали все мужчины лагеря. Они имели возможность ежедневно видеть такое количество обнаженных женщин, какого многим не удавалось и за всю жизнь. Некоторые из работавших здесь мужчин вели себя как настоящие свиньи. Они ходили среди обнаженных женщин, бесстыдно рассматривали и обсуждали между собой их тела. Всякий, кто хотел хоть на время разделить их завидную судьбу, мог получить такую возможность: всего за полпачки маргарина можно было на один день присоединиться к этой команде. Вот только ему следовало знать, что если в тот день придут мыться женщины из Биркенау, то удовольствия он не получит; скорее его ожидает шок от вида их изможденных, истощенных тел, которые даже после мытья кажутся такими же грязными, какими были до… Но если парень вытащил счастливый билет и в баню придут женщины из Освенцима, да еще из лучших команд, тогда можно считать, что полпачки маргарина потрачены не зря! Самыми наглыми и бесстыдными были, конечно, эсэсовцы, которые приходили сюда поразвлечься. Эти заставляли женщин делать гимнастические упражнения перед ними и «инспектировали» их. В результате одна девочка из барака Фридель даже забеременела.

Фридель и Ханс не слишком прислушивались к беседе веселой четверки, с которой они оказались за общим столом. Было, конечно, весело проводить время в компании, но сейчас, когда они оказались так близко друг от друга, внутри каждого росла жажда близости и одновременно желание обрести свободу, войти в собственный дом, завести детей, жить вместе. Они были, несомненно, не простыми, но привилегированными арестантами, особенно если сравнивать их положение с положением тысяч других, содержащихся в том же лагере. Но все же назвать это свободой было совершенно невозможно.

Ханс был мрачен. Собственно, всякая выпивка, даже вполне умеренная, приводила его в мрачное настроение. Фридель пробовала его развеселить, она гладила его по голове и отпускала шуточки насчет его «прически» в виде коротенького ежика. Но Ханс все твердил о будущем, о решениях, которые им надо будет принять, когда они выйдут наконец на свободу. Вчера он впервые прочел в газете упомянутое как бы между прочим «незначительное продвижение» русских войск. Русские пошли в наступление, и немцам приходилось «сокращать фронт, чтобы выиграть время для концентрации сил и необходимых контрмер». Развязка не заставит себя ждать. Фронт приближается к Освенциму, он уже всего в ста пятидесяти километрах. Напряжение нарастает.

Напряжение продолжало нарастать. Во вторник вечером газеты писали об «окрестностях Кракова». А в среду газета Krakauer Zeitung[127] вообще не пришла. Все чаще и чаще выли сирены воздушной тревоги, все чаще по вечерам весь лагерь погружался во тьму – несомненно, в результате деятельности Сопротивления. А по ночам время от времени слышна была далекая канонада.

В среду вечером Ханс и Эли работали в амбулатории Двадцать восьмого барака. Обычно они дежурили там один раз в неделю. Это была ужасно неприятная работа. Им выдавали на всю толпу пациентов несколько рулончиков бумажных бинтов и крошечную баночку мази для перевязок. Чтобы получить аспирин для больного, необходимо было всякий раз пробивать стену бюрократии, заполняя горы бумаг, а в ответ обычно приходили дурацкие отписки, сообщавшие, что «запрошенного лекарства нет в наличии». Впрочем, когда у пациентов находились сигареты или маргарин, которыми они могли порадовать служивших в амбулатории фельдшеров, то и лекарство оказывалось в наличии, и обслуживали их совсем по-другому. Потому как у фельдшеров всегда имелись в наличии и перевязочный материал, и аспирин – ведь они сами покупали «дефицитные товары» у арестантов, работавших в госпитале для эсэсовцев. Там, на чердаках, лежали неистощимые запасы всего, что душе угодно: не только перевязочного материала и медикаментов, но и всевозможных туалетных принадлежностей. И из всего этого умопомрачительного богатства арестанты по официальным каналам не могли получить почти ничего! Но Ханс всегда имел при себе кое-что про запас: рулончик липкого пластыря и немного настоящих бинтов… Он добывал это официально для амбулатории Девятнадцатого барака либо покупал, чтобы иметь возможность помогать хотя бы своим соотечественникам-голландцам. Теперь у него было столько хлеба, что им с Фридель хватало с избытком, поэтому остатки он мог тратить на медикаменты.

Таким образом вокруг него собрался целый кружок голландцев, которым он помогал, и теперь все они сидели в его амбулатории. Внезапно стало ясно: продолжать работу при свечах, без нормального освещения, нельзя. И по всей амбулатории люди сбивались в группки и обсуждали, что происходит. Их волновало ближайшее будущее: эвакуация, уничтожение их всех немцами или сдача на милость наступающим русским войскам. Никто не мог понять, что делать, любой исход казался правдоподобным.

Позже, уже вечером, пришли женщины с пациентом, которого надо было срочно прооперировать. Среди них оказалась доктор Алина Бревда. Целых полгода она была старостой Десятого барака, пока не отказалась принимать участие в некоторых особенно жутких экспериментах. Она стала для Фридель чем-то вроде ангела-хранителя, поэтому Ханс хорошо ее знал.

Кроме нее, с женщинами пришли ауфзеерин и комендант женского барака. Но и эти облеченные властью люди не могли ничего сделать, ничего не знали и просто предоставили женщин их судьбе. Бревда направилась к Хансу и спросила его, что думают обо всем происходящем мужчины.

Но на этот вопрос Ханс ответить не мог, он просто был рад тому, что все происходящее наконец-то приближается к своему концу. Бревда выглядела весьма удрученной. Очевидно, ей пришлось пережить жуткие времена. Ведь она была родом из Варшавы, и там ее вместе с полумиллионом варшавских евреев затолкали в тесное гетто, рассчитанное примерно на сто пятьдесят тысяч человек. Вскоре их вывезли оттуда. И сперва доставили в Треблинку, а там из числа прибывших за один день прикончили двадцать три тысячи, что, несомненно, можно было считать известным рекордом для войск СС. По крайней мере, это намного больше, чем во время известного случая в Майданеке, когда за один день истребили восемнадцать тысяч человек. Так вот, когда евреи Варшавы узнали об этом, они поняли, что надежды на благополучный исход у них нет – и стали готовиться к восстанию. Тому самому, которое и произошло в 1943 году.

Оружие им подогнали ребята из польского Сопротивления, дравшиеся с немцами вблизи Варшавы, а евреи ухитрились превратить свое гетто во что-то вроде крепости и засели на его узких улочках, в старинных домах с толстыми стенами. Даже просто пробиться внутрь гетто, сквозь устроенные евреями заслоны, стоило войскам СС чрезвычайных усилий и колоссальных потерь. Но даже после того, как они наконец пробились внутрь и им показалось, что они «оккупировали», взяли в свои руки эту часть города, вдруг выяснилось, что евреи сидят повсюду: на чердаках и в подвалах, в подземных туннелях и в погребах, а таких укрытий в средневековом городе было более чем достаточно. Проходы в погреба были замаскированы, и если для того, чтобы выйти оттуда, еврею надо было только чуть сдвинуть в сторону шкафчик под умывальником или раздвинуть в шкафу плечики с платьями, то немцам отыскать эти укрытия не удавалось. А евреи по ночам бесшумно покидали свои дневные убежища и устраивали на улицах кровавую баню незваным гостям – эсэсовским оккупантам. И оккупанты никак не могли справиться с подземными укрытиями евреев. Пока не придумали наконец простой выход из положения: они повзрывали все дома и оставили на месте гетто груды развалин.

– Всего несколько тысяч смогли спастись, среди них была и я, – рассказывала Бревда. – И мы, все без исключения, попали прямо в лапы эсэсовцев.

Это восстание в Варшавском гетто служило прекрасным примером народной войны. Впрочем, она была проиграна прежде, чем началась: всего полмиллиона плохо вооруженных евреев, конечно, не могли выиграть войну против Гитлера. Несколько сотен тысяч остались там, похороненные под развалинами. Но им удалось унести с собой в могилу больше двадцати тысяч эсэсовцев.

Глава 24

Когда ребенок начинает плакать, мать пробуждается от глубокого сна. В этом случае действует особый психологический механизм: хотя во сне чувственный контакт с внешним миром обрывается, в некоторых случаях разум остается начеку, тем более если человек чего-то ожидает. И именно потому, что арестанты находились в постоянном напряжении, все мгновенно вскочили с постелей, когда в три часа ночи раздались удары гонга. Через несколько секунд лагерь превратился во встревоженный муравейник.

Ханс быстро оделся. Когда он вышел на улицу, то увидел, что толпа мужчин, покинувших свои бараки, течет по направлению к Аппельплац. Значит, все-таки эвакуация. На улице было очень холодно, мелкий снежок заметал землю. Но никто, казалось, не мерз. Всех невероятно возбудило ощущение приближающегося конца. И что бы ни случилось с лагерем Освенцим, их это уже совершенно не волновало.

В Двадцать третьем и Двадцать четвертом бараках все еще было темно. Ханс вернулся в госпиталь и поднялся наверх, к Зеппу, чтобы спросить его, что он должен теперь делать.

– Ничего, – пожал плечами Зепп. – Для больных пока не дано никакой инструкции. Кроме всего прочего, у нас нет для них одежды. Так что я не могу позволить им никуда идти.

Очевидно, Зепп был прав, и Ханс распорядился, чтобы все больные оставались на своих местах. Тем не менее почти все выбрались из постелей и в нетерпении бродили по лагерю в поисках друзей, с которыми им, возможно, скоро придется расстаться.

Прошло полчаса после гонга, и началась перекличка. Ситуация выглядела чрезвычайно глупо, потому что число явившихся на нее не совпадало со вчерашним, но что они могли поделать? Перекличка наконец завершилась, и арестантам пора было разбиваться на команды, как они делали каждое утро.

В пять часов утра первые команды отправились на работу. Это были дорожные рабочие и команды по добыче речного песка. Те, кто работал на фабриках и на заготовке еды, пока оставались в лагере.

В то время как команды еще двигались к воротам лагеря, начали распространяться слухи, которые, как обычно, были очевидным отражением того, чего хотелось людям:

– Половину увозят на грузовиках, другая половина остается в лагере и просто продолжает свою обычную работу. Машины уезжают, а мы остаемся дожидаться, пока не придут русские.

Длинной вереницей в лагерь въезжали крестьянские телеги. Они были нагружены хлебом и консервами с кухонных складов и следовали за машинами, которые выезжали из лагеря. Между тем включился свет в Двадцать третьем бараке. Ханс обошел его с тыльной стороны. Никто больше не следил за тем, не подошел ли кто-нибудь к ограде, сплетенной из колючей проволоки. Но как привлечь к себе внимание? Он насвистывал одну за другой множество различных песенок. Потом вспомнил бельгийский гимн La Brabançonne [128]. И это сработало. Единственная в бараке бельгийка раскрыла свое окошко. И да, она готова была позвать Фридель.

– Фридель, оставайся на месте! Никуда не уходи как можно дольше.

– Дорогой мой, нет, это слишком опасно.

– Послушай меня.

Но, сколько Ханс ни упрашивал, уговорить ее остаться в лагере ему так и не удалось. А потом Фридель сказала, что срочно должна куда-то идти. Она была очень занята: разбирала одежду. Позже, когда совсем рассветет, решил Ханс, он еще раз попробует зайти в барак. Он шел назад, минуя длинные ряды отъезжающих. Они дрожали от холода, потому что простояли на морозе уже несколько часов полураздетыми. Их полотняные куртки и рубахи не могли служить достаточной защитой от холода. Некоторые, впрочем, ухитрились завернуться в одеяла. Но лишь малая часть арестантов решилась пойти на столь серьезное нарушение правил, хотя следовать им давно уже не имело никакого смысла: ведь заключенные находились в лагере, которого фактически уже не существовало.

В Девятнадцатом бараке выстроились фельдшеры. Зепп, оказывается, уже получил инструкции. Им было приказано явиться с ручными тележками на склад арестантской одежды. Там им выдадут одежду для больных.

К восьми часам сформированная для этой цели команда покинула барак. К тому времени уже совершенно рассвело, и Ханс снова отправился в Двадцать третий барак, но по пути налетел на роттенфюрера, который направлялся к ним в госпиталь, чтобы взять с собой одного из фельдшеров в женский барак. И Хансу все-таки пришлось сыграть в открытую: спросить, может ли он заменить собой этого фельдшера, чтобы забрать из женского барака свою жену. Тот, скабрезно ухмыльнувшись, согласился.

Фридель безумно обрадовалась, увидев Ханса. Оказывается, женщины уже покинули лагерь. Они искали ее повсюду, но не нашли, потому что она забралась на чердак и спряталась там, чтобы не разлучаться с Хансом. Он даже не успел ничего ей сказать, потому что следом уже несся роттенфюрер и требовал, чтобы «голландец» тотчас же поднялся на чердак, взял там коксовую печь и доставил ее в прачечную.

Ханс выругался, но ему ничего не оставалось, как подчиняться его идиотским приказам. Он нашел печку и сволок ее с чердака. Тяжеленная штука, надо сказать, но Ханс был взбешен, а в таком состоянии человек может своротить гору. Он в одиночку оттащил печку в прачечную, бросил ее там и остановился, чтобы перевести дыхание. Но тут же снова увидел приближавшегося к нему роттенфюрера в компании каких-то молодых парней, которые были налегке. Выходило, что этот тип заставил его одного тащить ту здоровенную печку только для того, чтобы разлучить Ханса с Фридель. Какая же сволочь, однако, этот роттенфюрер! Но теперь настала очередь Ханса перехитрить его. Роттенфюрер с парнями отправился в писарскую штюбе, чтобы, как ему было приказано, забрать там все бумаги и спалить их в печке. Тут-то Ханс от него и сбежал. Теперь он смог вернуться к Фридель, но, оказавшись рядом с ней, вновь почувствовал свое полное бессилие уговорить ее:

– Ты действительно не хочешь попробовать остаться в лагере?

– Нет, они именно здесь собираются прикончить всех больных.

– Но уходить с ними – это смертельный номер. Ты все еще считаешь, что мы должны идти?

– Что же делать, Ханс, у нас нет другого выхода. Пообещай мне, что ты тоже пойдешь.

Ему очень не хотелось обещать ей что-либо, но другого выхода не было. Он пообещал, понимая, что впервые в жизни солгал своей любимой, потому что больше всего боялся дурацкого путешествия в неизвестность. И тут дверь отворилась. Это был Колет.

– Я попросил Сару остаться, но она не соглашается, ей страшно оставаться.

Ханс мог сказать ему только одно: мы никогда не научимся понимать этих взбалмошных женщин… К сожалению, они ничего не могли поделать с этим.

И тут по бараку разнесся громкий крик:

– Всем построиться!

Прощание не заняло много времени. Фридель боялась показать свою слабость. Как всегда, у нее не хватало мужества и рассудительности справиться с чувствами, если что-либо случалось внезапно. Ханс еще раз оглянулся, чтобы посмотреть на нее, уже от дверей, но она подняла руки вверх, словно умоляя его уйти и не доводить ее до полного отчаяния.

Больше ничего особенного в тот день не случилось, но Ханс до самого вечера чувствовал себя оглушенным. Все эти два года они более или менее успешно противостояли обстоятельствам, стоя плечом к плечу. А ведь несколько раз судьба едва не разлучила их, и все же им постоянно удавалось оставаться поблизости друг от друга. Сперва во время селекции, когда они только-только сошли с поезда. Потом – в тот жуткий месяц, когда его отправили на работу в Биркенау, и еще раз – когда весь Десятый барак перевели в особую зону. И всегда им удавалось вновь соединиться, но что же будет теперь, когда ее увели в неизвестность?

На следующее утро появился капо, работавший на кухне, и принес Хансу письмо от любимой:

Ханс, они привели нас вчера не куда-нибудь, а в женский лагерь. Теперь я наконец поняла, насколько ты был прав. Конечно, гораздо лучше было послушаться твоих уговоров и остаться. А теперь, конечно, все жалеют о том, что ушли, но что же нам делать. Если бы только эта Сара не оказалась такой поразительной дурочкой! Тот барак, что рядом с нашим, только что совсем опустел, они выгоняли девочек оттуда пинками и палками. Во всяком случае, я сделаю все возможное, чтобы уцелеть. Держись, любимый, настанет день, когда мы снова встретимся. И я верю, что это случится скоро.

Пока, мой дорогой!

Ханс читал и перечитывал письмо. Что она имеет в виду, когда пишет: «Если бы только эта Сара не оказалась такой поразительной дурочкой!»? Он отправился к Колету.

– Да все очень просто, – раздраженно отвечал тот. – Вчера я спер в кладовой мужские костюмы и оттащил их в Двадцать третий барак. Для обеих девчонок, для Сары и Фридель. Но моя Сара до смерти напугалась и не посмела переодеться!

Хансу страшно захотелось стукнуться лбом обо что-нибудь твердое, чтобы прийти в себя. Умница Колет, опытный партизан, нашел выход. У них была возможность вывести девчонок из барака в мужском платье и тогда уж вместе удрать или вместе умереть!

– Что же нам теперь делать, Альфонсо?

– Мы никуда не пойдем, ни под каким видом. Вот увидишь, сегодня из лагеря выведут всех остальных, кроме, может быть, тех, кто болен и не может подняться с постели. Но мы-то спрячемся. Есть ли нам смысл пускаться в дорогу в холод, снег и неизвестность?

– И где же, по-твоему, мы с тобой сможем спрятаться? – спросил Ханс.

– Если ты не станешь болтать об этом направо и налево – я тебе покажу.

Колет отвел его в подвал под сараем, в котором проводилась дезинфекция. Там оказались колоссальные залежи грязной одежды, под которой им удалось устроить для себя уютное тайное убежище. Подвал, на счастье, был из бетона, а сарай над ним оказался выстроенным из обычного дерева. Даже если его снесет снарядом или он просто обвалится, они в любом случае останутся целы. А кроме того, спрятавшись там, они могут рассчитывать на то, что их никто не найдет. Как оказалось, предусмотрительный Альфонсо подготовился ко всему заранее.

Около одиннадцати утра староста лагеря промчался между бараками с совершенно безумным видом, громко крича:

– Всем построиться!

Даже повара высыпали из кухни на улицу. Только в госпитале все еще ничего не происходило. Эсэсовцы фактически исчезли. Они увели на марш огромную толпу арестантов и не вернулись, и их исчезновение послужило сигналом для грабежа, начавшегося по всему лагерю.

Сперва арестанты натаскали одежды со склада, а потом вскрыли пакеты, где хранились вещи, изъятые у людей при поступлении в лагерь, и выбрали для себя все самое лучшее. Двери в склады, находившиеся в кухонных подвалах, были взломаны, и пациенты, которые с трудом могли передвигаться (непонятно, как они вообще добрались сюда), сидели теперь среди вскрытых банок с мясными консервами и бочек с кислой капустой. И вот что хуже всего: они нашли в подвале водку. Ту самую польскую водку, очень крепкую, едва ли не чистый спирт, которая только обжигала гортань пьющего, но никакого удовольствия не доставляла, потому что была совершенно безвкусной.

Позже, уже ближе к вечеру, появились первые жертвы разнузданного обжорства: больные в тяжелом состоянии, страдающие от рвоты и поноса. Другие лежали посреди Лагерштрассе, катаясь из стороны в сторону, или валялись в канавах, находясь в последней степени опьянения. Этот вечер с полным основанием можно было назвать богатым событиями.

В восемь часов снова появился роттенфюрер с несколькими прихлебателями. Все, кто мог ходить, заявил он, должны срочно приготовиться.

Большинство больных почему-то страстно желало покинуть лагерь. Только поляки решили остаться. Все они заявили, что чувствуют себя слишком больными для пешего марша, и было понятно, что они, несомненно, надеются на появление партизан. Начались бесконечные дискуссии на тему: кто чувствует себя хуже всех, а кто – немного получше.

Пара докторов должна была постоянно находиться в каждом бараке. В Девятнадцатом бараке оказались Аккерман – не еврей, а настоящий голландец, и Ханс, предпочитавший опасность лагеря опасности пешего марша в неизвестность. Но Ханс рассчитывал на то, что Колет с его испанцами что-нибудь придумают.

В десять вечера роттенфюрер проорал, что все должны выйти на Лагерштрассе. Когда Зепп услыхал его крики, он проделал следующее: запер двери изнутри, а сам встал перед ними, полностью загородив проход, и прорычал в адрес тех, кто пытался покинуть барак:

– Идиоты, вы куда собрались? С вашими болезнями – на мороз? Вы вообще понимаете, что рискуете жизнью? Если этому идиоту все-таки удастся сюда прорваться, он вас и спрашивать не будет, сам выволочет наружу. Так что некуда торопиться!

Но роттенфюрер даже не собирался никуда прорываться и забирать кого-то с собой. У него было недостаточно людей; и вдобавок, похоже, никто не собирался ему помогать, так что он оказался совершенно не готов к по-настоящему решительным действиям. При полном вооружении, в каске, с автоматом за спиной и фонарем в руке, он тем не менее вовсе не чувствовал себя уверенно, особенно теперь, когда его драгоценная жизнь оказалась в опасности. Похоже, от волнения он даже не заметил, что из Девятнадцатого барака не явился ни один человек. Так проявленное Зеппом мужество сохранило сотни жизней.

Когда население госпиталя было выведено из Освенцима, лагерь опустел. В последних трех госпитальных бараках осталось всего несколько сотен лежачих больных, физически не способных покинуть постель, плюс переполненный Девятнадцатый барак, которым самодержавно руководил Зепп и куда вдобавок к пациентам набилась куча вполне здоровых арестантов, решивших залечь на дно.

Поздним вечером – было уже, наверное, около одиннадцати – случилась настоящая беда. Аккерман отправился на кухню, взяв с собой несколько человек, чтобы принести в барак чего-нибудь поесть. Но на площадке перед кухней они наткнулись на эсэсовца. Похоже, тот принял их за обычных грабителей и открыл огонь без предупреждения. Аккерман получил пулю в живот. Часом позже он скончался. Едва Ханс услыхал о случившемся, до него дошло, что в лагере в любую минуту может вспыхнуть бунт. Пришло время действовать.

И Ханс отправился в облюбованный ими с Колетом подвал под дезинфекционным сараем. Испанцев он застал в процессе весьма горячей дискуссии. Некоторые выступали за то, чтобы засесть в подвале и ждать, а другие – среди них был и Колет – предпочитали побег. На одном из складов им попался автомат; таким образом появился хороший шанс отбиться, даже если им встретится по дороге целая группа эсэсовцев.

В конце концов решили, что Ханс и Колет проведут разведку, чтобы понять, есть ли у них шансы покинуть лагерь.

В Пятнадцатом бараке, из которого были видны ворота лагеря, горел свет. Там располагалась пожарная команда, и им велели оставаться в лагере до самого конца. Они притащили к себе пианино из концертного зала и устроили в самой просторной штюбе настоящий шабаш. Больше всего это напоминало поведение маленького мальчика, который идет по темному лесу, очень боится и пытается заглушить свой страх громким-прегромким пением. Они согласились с тем, что попали в рискованную ситуацию, но никакой новой информации у них тоже не было. Они знали только, что русские еще даже не вошли в Краков, так что пока оставалось неясным, когда они наконец доберутся до Освенцима.

Ханс и Альфонсо вышли из пожарной команды на Лагерштрассе и услыхали доносившиеся от ворот голоса. Говорили по-немецки – но на каком-то неузнаваемом диалекте. Они пробрались мимо кухонного барака, поглядели за угол при помощи маленького зеркала и увидели, что там стоят солдаты Вермахта, пожилые часовые, охранявшие ворота. Они проскользнули назад, к Пятнадцатому бараку, и направились по дороге к воротам.

– Добрый вечер, – сказали солдаты.

– Добрый вечер, вы что, охраняете лагерь?

– Да, наша рота квартирует в доме неподалеку, – сказал один из солдат, а второй попытался выменять часы Альфонсо на кусок ветчины, Альфонсо начал торговаться с ним в надежде выяснить что-то еще, но тут подъехала машина. Они попытались уйти, однако было уже слишком поздно. Человек, сидевший в машине, позвал их. Это оказался штурмбанфюрер Краузе, тот самый, который только что застрелил Аккермана.

– Что вы делаете здесь?

– Мы – фельдшеры, – начал сочинять свою историю Ханс. – Мы патрулируем лагерь, обходим его дозором каждый час, чтобы убедиться, что все в порядке, что нигде не случился пожар или что-нибудь похуже.

– Оставьте охрану на наше попечение и больше ни под каким видом не покидайте бараки. Я распоряжусь, чтобы прислали грузовики для больных, которые до сих пор остались в бараках. Сколько их здесь примерно?

– Две тысячи, – сказал Ханс, преувеличивая число больных, чтобы затруднить Краузе поиск достаточного количества грузовиков.

– Прекрасно, мы приедем завтра на рассвете и заберем вас.

Вернувшись в дезинфекционный сарай, они приняли решение немедленно уходить. Прорываться на свободу.

Было создано три группы. Одна, под командой Клемпфнера, планировала пробраться на строительный склад, где они присмотрели себе уютный бункер. Вторая группа собиралась схорониться в городке, находившемся неподалеку, у дороги, ведущей в лагерь, а Альфонсо предполагал добраться до Райско [129], откуда можно было свернуть на дорогу, ведущую к западу, вдоль берега реки Сола. Все были более или менее вооружены, так что если бы их обнаружили, они смогли бы дать врагам должный отпор.

Испанцы уходили последними, Ханс и ван ден Хевел (его штюбендинст) собирались идти с ними. Был час ночи. Сперва следовало разрезать проволоку позади Двадцать восьмого барака. На вышке торчал арестант, член новой лагерной полиции. По идее они должны были поддерживать порядок в лагере, на самом же деле – просто стояли на вышках, пялясь в пространство, или обходили по периметру территорию лагеря, чтобы вовремя заметить приближение опасных групп эсэсовцев и быть уверенными, что дорога для тех, кто собирается бежать, свободна.

Все выглядело безопасно. И никаких эсэсовцев, кроме Краузе, никто поблизости от лагеря не видел. Дежурившие у ворот солдаты тоже ничего не замечали. А на Лагерштрассе и вовсе было тихо, как на кладбище. Снег покрывал всю территорию лагеря. Спутники Ханса вели себя как могли тихо, они шли цепочкой друг за другом, глядя в спину впереди идущему. Первым шел Руди, один из «испанских красных», который когда-то работал в Райско и хорошо знал дорогу.

Всего через полчаса они добрались до деревни, которая показалась им совершенно нежилой. Руди заранее присмотрел маленький домик, в котором планировал всех спрятать, и сразу привел их туда. Дверь домика оказалась не заперта. Они вошли внутрь и поднялись по лестнице на чердак.

Когда они устроились на чердаке, Алонсо зажег маленькую свечку. Чердак был забит какой-то мебелью: оказывается, ее использовали летом, когда в домике устраивали детский сад.

– Я нарекаю этот дом «No Pasarán», – сказал Альфонсо серьезно, – что по-испански значит: «Они не пройдут».

Ах да, вспомнил Ханс: то был слоган республиканцев времен гражданской войны в Испании. И все они обожают повторять эти слова, к месту и не к месту, как молитву.

Ночью было жутко холодно, а у них с собой оказалось лишь несколько одеял. Развести огонь в печке они не решались, потому что боялись: в деревне могли еще оставаться боши.

Ханс не сумел заснуть из-за холода. Вдобавок он никак не мог успокоиться и перестать думать о Фридель, он представлял себе, как ее гонят куда-то далеко, и она тащится из последних сил, а может быть, лежит в какой-то кладовке на фабрике. И ведь все могло обернуться совсем иначе. Если бы Сара не оказалась такой трусихой, сейчас они были бы вместе. Он-то здесь, он не один и в сравнительной безопасности. А вот Фридель остается в лапах эсэсовцев… выживет ли она… Нет, он не будет больше об этом думать. Он не должен.

Потом он провалился в сон, но всего через несколько минут в ужасе пробудился от того, что кто-то из его товарищей громко вскрикнул во сне.

В ту ночь все страхи Ханса выросли до колоссальных размеров и породили видения, которые в ближайшие полгода уже не отпускали его. Жуткие картины представлялись ему: Фридель, неподвижно лежащая на снегу. Иногда она лежала одна, с пулей, застрявшей в шее, и кровь текла из раны.

Или оказывалась погребена под горой тел. Иногда она лежала со спокойной улыбкой на лице, словно в последний момент, перед самым концом, ее посетило светлое воспоминание о нем. Случалось, что лицо ее искажала гримаса запредельного ужаса. Но всегда это была Фридель, лежащая на снегу.

Он был вне себя от радости, когда наконец наступило утро и его спутники, – которые в большинстве своем прекрасно выспались и были спокойны, потому что уже чувствовали себя в безопасности, помня о приближающейся свободе, – начали наконец просыпаться. Они рассматривали через слуховые оконца маленькие домики, окруженные заснеженными полями.

Вдоль берега реки шла дорога, а возле дороги – гигантские лесопильни. Нигде не было видно никаких признаков жизни. Ни в одном доме не топили печь – дым не поднимался ни из одной трубы. Все дома, несомненно, были пусты, покинуты жителями. Их собственные следы занесло снегом, и они почувствовали себя в полнейшей безопасности.

Внизу, на первом этаже, оказалась столярная мастерская с верстаками, на которых лежали инструменты. Они сдвинули инструменты в сторону и стали понемногу устраиваться. Свой багаж они сложили в шкаф. У Ханса его было немного: жестяная коробка с бинтами и кое-какой едой, которую он добавил к общим запасам.

В подполе оказалось довольно много торфяных брикетов. Они даже поссорились: можно ли развести огонь или это привлечет внимание посторонних? Вдруг кто-нибудь издалека увидит дым, поднимающийся из трубы? Но желание поскорее согреться пересилило осторожность.

Чем больше времени проходило, тем спокойнее они себя чувствовали. Сперва кто-то вышел на улицу, чтобы поискать лед, растопить его и попить воды. Потом они предприняли целую экспедицию: вышли на улицу, ни от кого не прячась, и стали ходить по домам. Оказалось, что здесь был лагерь и в нем жили женщины, работавшие на полях. Теперь лагерь опустел, но удивительно красивые бараки остались: та команда, которая здесь работала, считалась одной из лучших.

Ханс едва не заплакал, когда они вошли в столовую. На столе остались брошенные миски с недоеденной баландой, и повсюду в полном беспорядке валялись милые дамские мелочи, которые женщины вечно таскают с собой: клочки ваты, тушь для ресниц, гребешки, носовые платочки…

Что же могло случиться со всеми этими женщинами? И снова ему привиделась Фридель, лежащая в снегу…

Но времени на сентиментальные воспоминания у них не было. А соломенные тюфяки требовалось перетащить к себе в убежище. Они захватили с собой также посуду и вообще все полезное, что смогли унести.

Огонь разгорался, они сытно поели, и пока один из них дежурил у слухового окна, остальные разместились на мягких тюфяках в теплой комнате.

Одеял у них теперь было предостаточно, усталость и комфортная обстановка приглашали немедленно погрузиться в сон. Даже самые страшные видения, которые рисовало им воображение, смягчались, становились просто грустными. И Ханс провалился в глубокий многочасовой сон без всяких сновидений.

Глава 25

На следующий день не произошло ничего особенного. Ни один человек не появился на заваленной толстенным слоем снега дороге. Но через три дня раздался внезапный стук в дверь, который очень их напугал. Впрочем, это оказался всего лишь солдат Вермахта. Парнишке, дежурившему у окошка на чердаке, не удалось его вовремя заметить, потому что чердачное окно не давало полного обзора, и солдат, по-видимому, пришел со стороны «слепого» угла.

Они наскоро, шепотом посовещались.

– Пусть заходит, – решил Альфонсо.

Они быстро нацепили шапки, чтобы скрыть свои бритые по-арестантски головы, и отворили дверь. Солдат поздоровался; он не выглядел что-то заподозрившим. Впрочем, он поинтересовался, как они попали в это далекое от цивилизации место?

И они сплели вполне правдоподобную историю, будто работали на восточной окраине Кракова, на фабрике. Что они Ausländische Zivilarbeiters [130]. А когда к городу стали подходить русские, они убежали. Они шли три дня и остановились передохнуть в этом домишке, прежде чем продолжать свой путь на запад. Солдат «мобилизовал» троих парней и забрал их с собой. Они должны были помочь ему перетаскать солому в бараки, потому что сюда вот-вот подойдут его товарищи.

Едва солдат удалился со своими помощниками, Альфонсо набросился на Назе, испанского красного, за то, что он не полностью переоделся и остался в полосатых штанах от своей лагерной формы:

– Ты, идиот несчастный, ты едва не заложил всех нас, зараза! Ты не знал, что в лагере было полно нормальной одежды?

Хорошо еще, что у одного из запасливых испанцев случайно нашлась лишняя пара приличных штанов!

Так они прожили несколько дней бок о бок с солдатами. Альфонсо и Руди сами съездили с ними в лагерную столовую для эсэсовцев, чтобы запастись необходимыми продуктами. И солдаты с ними поделились. Там оказались банки со сгущенным молоком, макароны, консервы, мясо и несколько бутылок шампанского. Похоже, эсэсовцы все еще ни в чем не испытывали недостатка! А для Ханса они даже принесли саксофон, который случайно нашелся на складе.

Прошло несколько дней, и к ним в дверь постучал другой солдат. Этот был поумнее остальных. Он затеял разговор о партизанах; оказалось, что они, солдаты, надеялись найти здесь партизан.

Рассказывая, солдат подозрительно оглядывал их компанию. Ханс стал ему отвечать, постепенно пытаясь перевести разговор на другую тему, но солдат, указывая на него, воскликнул:

– Эй, а ты похож на еврея! Ну-ка сними свою шапку на минуточку!

Все застыли от ужаса, в комнате воцарилась гнетущая тишина.

– Да ладно вам, – сказал солдат, решив разрядить напряжение. – Какое мне, к чертовой бабушке, дело до всей этой фигни. Разве я похож на паршивых эсэсовских засранцев?

Тут они наконец вздохнули с облегчением, и Ханс, который напугался до полусмерти, вручил солдату три банки сгущенки. Но уж когда солдат ушел, все набросились на Ханса с обвинениями: какого черта он постоянно торчит в центре событий, почему бы ему не держаться на заднем плане? И зачем была нужна эта идиотская, детская попытка подкупить солдата, отдав ему их общее молоко? Неужели он не понимает, что, если этот солдат захочет навредить им, никакая сгущенка его не остановит?

Ханс признал их правоту:

– Собственно, я попал в ту же ситуацию, что и все те евреи, которые подолгу скрывались в убежищах, но потом по собственной неосторожности были схвачены и помещены в лагеря. В Голландии из-за этого тоже весьма часто возникали конфликты. Там прятались в убежищах от немцев очень разные евреи: от участников голландского Сопротивления и интеллектуалов, которые хорошо понимали, что происходит, до владельцев мелких магазинов или ларьков, далеких от политики и совершенно не владевших ситуацией, но прятавшихся вместе с ними. И именно из-за отсутствия какой-либо политической культуры эти последние часто предавали как самих себя, так и своих товарищей по несчастью и тех, кто их укрывал. В конце концов все они оказывались здесь. Но я обещаю, что теперь буду вдвойне осторожен.

Солдаты покинули деревню в тот же день. А вечером, после наступления темноты, Жак и Руди отправились в лагерь, чтобы узнать, нет ли каких новостей. Нет, ничего особенного не происходило. Оказалось, что лагерь совершенно не охранялся, и по этой причине там все шло прекрасно. Хотя большинство из оставшихся были серьезно больны, фельдшеры в госпитале продолжали за ними ухаживать, да и здоровые арестанты пока не уходили, чтобы помогать страждущим. Самой важной оказалась информация, что в Биркенау по-прежнему находились тысячи женщин.

Эта новость особенно заинтересовала Альфонсо:

– Много тысяч? Да как же такое возможно? В Биркенау почти никого не оставалось еще на прошлой неделе, когда началась эвакуация и больше трех тысяч женщин отправили оттуда пешком. Они как раз прошли мимо нашего женского лагеря. Может быть, женщины возвратились на транспорте. Но вообще-то вполне возможно, что их просто отрезали от нас русские. Я, пожалуй, схожу туда завтра, чтобы посмотреть. Хочу понять, что там происходит на самом деле. Пойдешь со мной, Жак?

– Позволь мне тоже пойти, – попросил Ханс. – А вдруг Фридель все еще там?

– Ты? Да от тебя мы дождемся только сплошных неприятностей.

Ханс ничего не ответил. Он надеялся, что все решится благополучно.

Так оно и вышло: после долгих горячих споров Альфонсо и Жак позволили Хансу идти вместе с ними, но на особых условиях: он должен во всем слушаться Альфонсо и делать только то, что тот разрешит. Кроме того, ему не позволялось отходить в сторону от остальных и разговаривать с незнакомцами, если таковые встретятся на их пути. Ханс молчал, сохраняя на лице надменную улыбку. Они больше не доверяли ни его ловкости, ни способностям конспиратора, однако им пришлось взять его с собой хотя бы из-за того, что они понимали: больше всего на свете ему хотелось найти Фридель.

Они вышли в путь, едва рассвело. Альфонсо шел впереди. Автомат после долгих споров они все-таки решили оставить дома. Они миновали деревенские бараки, в которых когда-то жили женщины, и вышли на дорогу к лагерю, ведущую через поля. Снега навалило много, глубина даже на дороге достигала тридцати сантиметров, но на всех были высокие сапоги и шерстяные носки, так что идти им было легко.

Примерно через час они добрались до железной дороги. Отсюда уже видны были бараки Биркенау. Не доходя до ворот лагеря, они увидели женщину, которая сидела в снегу, прислонясь к столбу. Она медленно подняла руку и помахала им. Ханс подошел к ней поближе.

– Что, уже пора на обед? – спросила женщина еле слышно и снова прикрыла глаза, погружаясь в дрему. Похоже, она сидела здесь довольно давно.

Жак окликнул его и предложил идти дальше:

– Ты что же, собираешься помогать всем тысячам людей, которых найдешь лежащими в снегу?

Жак был совершенно прав.

Они двинулись вперед вдоль железной дороги, пересекавшей этот огромный город, целиком состоящий из бараков. Все вокруг было мертво, занесенное белым снегом. Рядом с путями шла центральная Лагерштрассе, а вдоль нее – в точности как сказал Жак – лежали женщины, на некотором расстоянии друг от друга.

В основном это были старые, слабые женщины. Возможно, в самом начале смертельного марша они поняли, что не смогут идти дальше, а может быть – свалились наземь еще раньше, во время бесконечных перекличек. Но лежали они в весьма причудливых позах. Хансу, как и всякому врачу, приходилось видеть в своей жизни немало трупов, но никогда еще они не выглядели так странно. Некоторые лежали свернувшись, обхватив руками прижатые к животу ноги, у других одна рука была поднята вверх, словно в последнюю минуту они пытались выпрямиться. Но всех объединяло то, что их головы были в засохшей крови, вытекшей из сонной артерии после выстрела в шею. Неужели конвой пожелал помочь им освободиться от страданий? Вряд ли. Скорее всего, эсэсовцы не хотели оставлять в живых свидетелей, которые могли дождаться освобождения русской армией.

Многие женщины лежали почти обнаженными, кто-то сорвал с них одежду. А обуви вообще ни на ком не было.

Когда они прошли с полкилометра по главной дороге, то увидели следы на снегу, ведшие от нее в сторону, к стоявшим там сдвоенным рядам бараков. Они свернули с дороги и пошли по следам.

Метров через двести они обнаружили первое живое существо: девушку, совсем молоденькую, почти ребенка. Увидав мужчин, она живо нырнула в барак. Они пошли следом за ней, Альфонсо открыл дверь, и у них прервалось дыхание. Они замерли на месте, не в силах пошевелиться. Отвращение, которое поднималось в них, было сродни тому, что испытывает больной человек, который чувствует приближение забытья в тошнотворном, сладковатом запахе хлороформа. Ханс стоял в дверях, ухватившись за косяк, потому что от ужасного вида сотен и сотен жалких существ, находящихся между жизнью и смертью, у него закружилась голова.

Совершенно невозможно было отвести глаза от лежавших рядами на нарах полутрупов, в которых едва теплилась жизнь. И зрелище это сопровождалось смешанным хором горестных жалоб, сменившимся, стоило им появиться в дверях, криками страха и мольбами о помощи. Только тогда, сделав над собой невероятное усилие, они вошли в барак.

Они поговорили с наиболее сильными женщинами, которые рассказывали примерно об одном и том же. Шесть дней назад лагерь подняли по тревоге. Всех медсестер и всех больных, которые могли хоть как-то двигаться, они заставили идти с ними. Остальные не могли покинуть постель. Никто не кормил их и вообще никак не помогал, никто не выносил из барака умерших. А у них самих не хватало сил ни на что. Всего несколько человек могли самостоятельно дойти до сортира. Остальные просто ходили под себя. Зловоние от их испражнений смешивалось с запахом немытых тел и газов, руки и ноги у многих были обморожены и уже почернели…

Все эти женщины были из Биркенау. Они поговорили с чешской девушкой. Нет, она ничего не знала о том, что какая-то часть депортированных могла повернуть обратно. Сама она попала сюда из Терезиенштадта вместе с родителями и сестрой-близнецом. Семью немедленно разделили, потому что делать анализы крови близнецов было одним из хобби лагерного врача. Вот почему она не знает, что стало с их отцом, а мама умерла от дизентерии два месяца назад. И теперь они с сестрой остались тут, рядом на нарах. Сестра умерла накануне. Перед смертью она попросила помочь ей повернуться, чтобы посмотреть в глаза сестре в последний раз. Совместными усилиями им удалось это сделать. А сегодня она тоже умрет. Она уже не может подняться и дошла до последней степени истощения.

Ханс выругался сквозь зубы. Он вдруг представил себе, какой была жизнь этой счастливой семьи на родине: папа, мама, две прелестные юные девочки-близняшки. Ему казалось – он видит их в родном городе, в Праге. Теплый летний день, и семья вышла прогуляться по городу. Они идут мимо множества кафе, выбирают одно из них, садятся на открытой веранде и заказывают что-нибудь выпить. Отец рассказывает о своей работе, о бизнесе, который наконец пошел в гору. А мама хвалит его за то, что он так упорно, много лет добивался своей цели и все-таки осуществил свою мечту. А девочки подшучивают друг над другом, когда мальчишка из их школы проходит мимо и смущенно машет им рукой.

– Ну что? – спрашивает папа. – Кто из вас двоих – эта счастливица?

Девочки краснеют, и вся семья смеется.

Вся семья погибла, и ничего подобного не будет. Последняя из них еще жива, она лежит здесь с обмороженными ногами и ждет смерти, и плачет, прижимаясь лицом к телу своей прелестной мертвой сестры.

Они вышли и направились к следующему бараку. В его дверях стоял человек, который оказался венгром.

Жак спросил его:

– Как ты сюда попал?

Венгр заметно нервничал, вдруг он повернулся, поглядел назад, и им показалось, что он боится кого-то, оставшегося в бараке, у него за спиной. Внезапно он схватил Жака за руку. Потом так же внезапно отпустил его. Провел ладонью по отрастающим волосам, снова оглянулся назад, во тьму барака. Создавалось впечатление, что он чем-то обеспокоен и смущен.

И тут он наконец заговорил на очень плохом немецком:

– Прошлой неделе с депортация прибыли. Всего нас был двенадцать сотен мужчин. Очень плохо, шли день и ночь, день и ночь. Я сам хорошо мог, на хороших ногах, была работа в хорошей команде, но много было кто не могли. Первый день, я считаю, тогда было больше сто упавших. Когда они падают в снег, эсэсовец считает раз, два, три, и потом он стреляет. Первый день мы идем, идем, идем сорок километров. Потом дальше, дальше. Три дня идем, и идем, и идем, и это сто километров. Нас осталось меньше и меньше, семь сотен, и мы идем. На все дороги к Верхняя Силезия лежат тела, тела. Третий день, был вечер. Тогда что-то неправильно случилось. Мы стояли. И эсэсовцы спорили и кричали друг другу. И я думал, наша дорога пошла к русским. И мы идем в лес – лесная дорога, под деревьями, вниз лощина, эсэсовцы по сторонам выше нас. Вдруг – стреляют, стреляют, стреляют… Я упал под дерево. И я живу, живу, да? Эсэсовцы уходят, уходят. Я встаю. Другие были живые, стонали. Не могли идти, не могли. Выстрелы были в живот, выстрелы были в ноги. Мы пошли три мужчины. Мы пошли по дорога назад. Мы прятали себя утро-день, потом вечер пришел – идем ночь, ночь. Фермеры дают для нас еду, едим.

– И так эсэсовцы расправлялись со всеми, кого они выводили из лагеря? – спросил Ханс.

– Это не знаю, я не знаю. Мы не видели много возвращаться назад сюда.

Нет, теперь надежды у Ханса оставалось совсем немного. Та картина, которая неотступно стояла перед его глазами, уступила место жуткой реальности. Он не мог поверить, что жизнь все-таки продолжается, что Земля не остановилась, а все еще крутится вокруг своей оси и совершает долгий путь, огибая Солнце. Всем нам в той или иной мере свойственно помещать себя и своих любимых людей в самом центре мироздания. Вот только мирозданию абсолютно безразлично, счастливы ли вы вместе или валяетесь, безжалостно расстрелянные, на краю заснеженной дороги.

Они вошли во второй барак. И там Ханс обнаружил незнакомую ему голландскую девушку. Ее звали Адельхайд. Она умоляла Ханса помочь ей. Он дал ей большой кусок хлеба, который оказался у него в кармане. Она схватила его с такой страстью, словно умирала от голода, а женщины, лежавшие поблизости от нее, стали с трудом приподниматься, опираясь на локти, и просить, чтобы и им дали кусочек.

Ханс обещал вернуться и принести им поесть. А что еще он мог сказать? Но он точно знал, что не сумеет сдержать своих обещаний и никому здесь не сможет помочь. Даже если бы он смог принести все свои запасы в эти бараки, это не помогло бы несчастным, только вызвало бы бешеные драки за еду и новые страдания. Потому что там было еще пять таких же бараков, полных такими же голодными людьми. Две тысячи женщин лежали на нарах среди сотен мертвых тел. Кто смог бы им помочь? Быть может, русские? Но почему тогда они не торопятся? Почему не подошли ближе? Почему грохот артиллерии наступающей армии не приближался, не становился слышнее?

Конечно, эти две тысячи несчастных женщин – всего лишь малая часть тех миллионов, которые уже отягощали совесть Берлина. Но они оставались в живых, уцелев после одной из величайших трагедий этой вой ны. Они были словно случайные буквы, написанные внизу одной из самых черных страниц истории… Имя ей – Биркенау.

К тому времени, когда они вернулись наконец в «No Pasarán», давно наступил вечер. Они сидели у натопленной, докрасна раскаленной печки. Ван ден Хевел готовил кофе. Но неожиданно Альфонсо, стоявший на страже, позвал остальных:

– Посмотрите-ка, к нам идет какая-то женщина с забинтованной головой.

Все помчались на чердак, столпились у окна и принялись живо обсуждать, что делать. Девушка все еще была далеко, метрах в двухстах от «No Pasarán», и двигалась между домами медленно, как бы нащупывая свой путь. В сгущающемся вечернем сумраке они не могли понять, кто она такая, хорошо видна была только белая повязка у нее на голове.

– Пусть Жак и Руди подойдут к ней, – предложил остальным Альфонсо. – Только будьте осторожны.

– Хорошо, тогда мы пойдем сперва за домами, к наблюдательной вышке, в тот конец деревни, а уж оттуда вернемся и пойдем ей навстречу, чтобы она не видела, откуда мы вышли.

Они двинулись в путь. И через несколько минут, сделав крюк, вышли навстречу девушке. Та вздрогнула от испуга. И по-немецки спросила их, кто они такие.

– Мы – рабочие, мы живем неподалеку. Хотели спросить, не нужна ли вам помощь?

Некоторое время девушка нерешительно смотрела на них. Потом, прислонившись к стене дома, возле которого они стояли, неожиданно потеряла контроль над собой и горько расплакалась. Жак ласково обнял ее за плечи и не спеша повел с собой, в «No Pasarán». Едва только девушка увидела у печки парней, головы которых были обриты по-арестантски, она улыбнулась сквозь слезы. Они подвинулись, чтобы дать ей место у огня, ван ден Хевел налил ей в чашку кофе, а Макс немедленно засыпал ее расспросами:

– Откуда ты, как здесь появилась, кто и почему тебя ранил?

Девушка испуганно смотрела на Макса и молчала.

– Черт побери, парень, дай же человеку возможность прийти в себя, потом она сама все нам расскажет, – прорычал Ханс.

Девушка подняла на него глаза.

– Ты – из Голландии? – спросила она его по-голландски.

Ханс был поражен и тотчас же представился девушке своим полным именем.

– Я помню тебя по Вестерборку, – кивнула девушка. – Меня зовут Рошье… я работала там в регистратуре.

Ханс положил руку ей на плечо и сказал, что сейчас ей нужно отдохнуть.

– А что случилось с твоей головой?

– Меня ударили прикладом, но потом какой-то добрый фермер сделал мне перевязку.

Перевязка была сделана при помощи разорванных на полосы простыней. Ханс приготовил свою коробку с инструментами, а тем временем Руди освобождал голову девушки от старых бинтов.

Ее волосы слиплись от вытекшей крови.

– Как же мне очистить твои волосы, ведь у меня нет даже перекиси водорода? – сокрушенно спросил Ханс.

– Лучше просто остриги их совсем, – сказала Рошье. – Тем более что там все равно полно вшей.

С одной стороны, Хансу очень понравилась ее практичность, с другой – ему не хотелось исполнять ее желание, но он все-таки остриг Рошье совсем коротко, почти так же, как были острижены они сами.

Рана оказалась не слишком глубокой, однако тянулась через всю голову. Ей было очень больно, но перевязку она перенесла мужественно. А после перевязки прилегла на сложенные стопкой тюфяки.

Сперва она молчала, прихлебывая кофе. Но внезапно привстала на локте и сказала:

– Я была в трудовом лагере в окрестностях Новой Беруни. Я пробыла там четыре месяца с мамой и сестрой. Мама умерла в прошлом месяце.

– А когда ты приехала из Вестерборка?

– Полгода назад нас привезли в Терезиенштадт. После мы попали в Биркенау и пробыли там неделю, а потом нас отправили дальше, в трудовой лагерь. Мы оказались там вместе с целой тысячей женщин в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет. Официально они не брали на работу женщин моложе шестнадцати и старше пятидесяти лет, но многие старые женщины из страха, что их отправят в газовую камеру, убавляли себе годы, когда их просили назвать свой возраст. Сперва мы жили там в полотняных палатках. Но потом, в ноябре, когда выпал первый снег, нам поставили деревянные бараки. Барак был рассчитан на сорок человек, но нас туда набивалось до сотни в каждый. Именно тогда у нас появились вши и чесотка.

– А как с вами обращались?

– Мы очень тяжело работали. Нас охраняло двадцать человек из Sonderdienst СС [131] в черной форме. У них был специальный командир – обершарфюрер, мы звали его Оша, и политический комиссар. Мы получали триста грамм хлеба и литр баланды в день. Никогда ни грамма больше и никакой возможности добыть что-нибудь еще из еды. За первые четыре месяца двести человек умерли. И моя мама тоже.

– И никакой медицинской помощи?

– Ну почему же, там был госпитальный барак. Венгерские девушки прозвали его «зал ожидания». Мы приходили туда, только когда оказывались уже почти при смерти. Собственно, все мы ждали одного: смерти. Жизнь там была совершенно непереносимой.

– Но доктор хотя бы там был? – спросил Ханс.

– Эй, парень, не надо ее все время перебивать, – сварливо оборвал его Макс.

– Ну так вот, когда моя мама умерла, – продолжала Рошье, – нам с сестрой пришлось позаботиться о том, чтобы похоронить ее, мы сами вырыли могилу. Никогда еще за всю свою жизнь я не чувствовала себя такой одинокой. Но, конечно, я понимала, чем для моей мамы стала смерть – всего лишь избавлением от ужасных мучений. Ведь она была образованной, умной, здравомыслящей женщиной, обладала весьма широкими и разнообразными интересами, и во что же она превратилась в последнее время – она думала и говорила только о еде. У нее началась жуткая диарея и чудовищно распухли ноги. Тем не менее она работала до самых последних дней, за четыре дня до своей смерти она еще работала. Я просто не понимаю, как я после всего этого осталась жива. Мой папа умер, мама тоже умерла, а сестра исчезла, – она вздохнула и на время прекратила свой рассказ.

– Где же теперь твоя сестра? – спросил Альфонсо.

– Я давно потеряла ее след, – отвечала Рошье. – Но на прошлой неделе мы видели, как по дороге эсэсовцы гнали группу арестантов из Освенцима. Бесконечно длинная колона.

– Много ли там было женщин? – спросил Ханс.

– Да, но мы ни с кем из них не смогли поговорить, наши охранники старались держать нас на расстоянии от той колонны. Мы-то думали, что сами сможем вскоре покинуть лагерь, но нам пришлось работать до позавчерашнего дня. Я думаю, нас не отпускали до последнего момента только потому, что мы рыли противотанковые рвы. Вчера рано утром нас подняли неожиданной командой: «Всем построиться». Оставаться в бараке разрешили только больным и тем женщинам, у которых совсем не было обуви. Таких оказалось больше двух сотен, потому что у многих женщин совершенно сносилась обувь, и в последнее время они работали босиком, стоя прямо на снегу. Так что пять сотен женщин покинули лагерь. И я не знаю, что с ними случилось, живы ли они. Нас, оставшихся, очевидно, бросили умирать… – и она замолкла, закусив губу. – Tы не хочешь рассказывать дальше? – спросил Ханс. – Почему?

– Знаете ли, я думаю, что вы мне просто не поверите.

– Почему же не поверим? Мы ведь и сами хорошо знаем, что, к примеру, эсэсовцы способны на все. Знаешь, пока я жил в Голландии, я никак не мог, да и не хотел поверить тому, что нам рассказывало английское радио: о страшной судьбе польских евреев, о газовых камерах, которые их ожидали, и о крематориях. Только теперь, когда мы сами, к сожалению, попали в такое же положение, нам пришлось в это поверить.

Рошье безразлично пожала плечами:

– Если нам удастся вернуться в Голландию и мы начнем рассказывать там о том, что пережили сами и чему были свидетелями, нам даже теперь никто не поверит.

– Мы должны записать наши собственные свидетельства, – сказал Ханс, – мы должны нотариально заверить их и показать миру официальные бумаги, которые станут подтверждением наших рассказов о пережитом. И если даже тогда найдется кто-нибудь, кто не пожелает поверить нам, я задам им очень простой вопрос: куда же подевались тогда мои родные, моя мама, и мой отец, и мой брат, и десятки тысяч других, исчезнувших навсегда…

– Похоже на то, что здесь вы правы, доктор… Но я продолжу свою историю. Когда большинство наших женщин покинуло лагерь, мы, те самые две сотни, остались под охраной обершарфюрера и пары эсэсовцев. Обершарфюрер пошел в другие два барака и сделал всем находившимся там женщинам по уколу. Он сказал им, что этот укол – вакцина против тифа и поэтому она вводится в вену. Но мы-то слишком хорошо понимали, что означают такие инъекции. Многим повезло, что этого эсэсовца никто не обучал вводить лекарство в вену, и поэтому от него погибли только две девочки. Сперва они онемели, не могли сказать ни слова, а через несколько часов потеряли сознание и умерли.

И еще: похоже на то, что обершарфюреру не выдали достаточного количества этой жидкости для инъекций, потому что ему удалось уколоть всего лишь около пятидесяти женщин. Но днем он вернулся в наши бараки с двумя штурмовиками и потребовал, чтобы все, кто хоть как-то мог двигаться, вышли из бараков. Это было жуткое зрелище: сотня иссохших от голода, полуодетых, босых женщин, идущих прямо по снегу. Многие из них завернулись в свои одеяла. У них оставалось одно простое желание: никогда больше не испытывать боль. На их исхудалых лицах с запавшими глазами не было и тени страха, все они понимали, что происходит, понимали, что их ждет, тем более что именно этого они ожидали последние четыре месяца. Зато теперь больше не будет голода, холода, не будет ран, вшей и чесотки.

– Вы что же, ничего не знали? Не понимали, что русские наступают и вот-вот будут здесь? У вас не было никакой возможности спрятаться? Вы просто сидели и ждали, пока эти трое эсэсовцев явятся, чтобы убить вас? – заговорил Альфонсо, неистовый испанец, сражавшийся в Гражданской войне на стороне республиканцев. Он словно бы вновь сражался ради жизни; он швырял слова к ее ногам, как бы протестуя против немыслимой трусости.

Рошье улыбнулась его горячности:

– О, некоторые успели убежать, но большинство из нас смертельно устали, с трудом стояли на ногах и не могли передвигаться. Нет, смерть вовсе не была нам врагом, мы ждали ее как освобождение от мук. Венгерская девочка, ее звали Юдит, остановилась и расплакалась. И эсэсовец ударил ее в грудь:

– Нечего реветь, глупая гусыня!

– Что вы собираетесь с нами сделать, Оша?

– Я собираюсь всех вас убить.

– Но мне так хотелось увидеть своих маму и папу!

– Так не волнуйся, ты их увидишь, но только там, в ином мире.

Солдаты погнали нас вперед. Медленно, шаг за шагом, иногда поддерживая, иногда подталкивая друг друга, мы двинулись в путь. Они вели нас к противотанковому рву, который мы же сами и выкопали всего несколько дней назад. Ров был в трехстах метрах от барака. Дорога туда заняла у нас почти полчаса. Если кто-то из нас пытался сбежать, Оша обычно без труда возвращал беглеца назад, и все-таки некоторым удалось улизнуть. Примерно на половине пути я пихнула локтем свою сестру Аню. «Нам надо попробовать», – сказала я. Но она не хотела, она не чувствовала себя в состоянии действовать хоть каким-то образом. И тут настал подходящий момент: обершарфюрер погнался за пожилой женщиной, а та успела уже отбежать метров на пятьдесят в сторону; охранники стояли с другой стороны, не двигаясь с места, и увлеченно наблюдали за забегом. И тогда я схватила сестру за руку и потащила ее в другую сторону так быстро, как могла. Но эсэсовец слишком быстро вернулся назад и припустил в погоню за нами. Мы были не более чем в ста метрах от него. Аня уже почти совершенно не могла двигаться. Оставался один-единственный шанс. Я крикнула Ане, чтобы она падала. Она скатилась в ров, а я побежала так быстро, как только могла. Обершарфюрер проигнорировал Аню и погнался за мной. Это был самый напряженный момент в моей жизни, я словно бы летела.

Внезапно она замолчала, на глазах у нее выступили слезы.

– Я, собственно, сдалась, и он повел меня назад. Мы подошли к валу, нам приказали ложиться на живот, и штурмовики застрочили из автоматов. Я почему-то осталась жива, но в голове у меня били колокола, и я молилась только об одном: «О Господи, дай же мне наконец умереть!» Это становилось уже совершенно непереносимым. И тут появились трое штурмовиков, они пришли завершить работу; они били своих жертв по головам прикладами автоматов. Я все еще видела брызги крови, разлетающиеся вокруг, и женщин, и троих штурмовиков, и белый снег, который становился красным. А потом меня ударили по голове и все закончилось.

Рошье тяжело вздохнула.

Жак ласково погладил ее по руке. Она улыбнулась ему смущенной улыбкой; она была, очевидно, счастлива оттого, что наконец смогла облегчить душу, рассказывая о случившемся товарищам по несчастью, которые ее понимают. Она продолжала:

– Оказывается, штурмовики сделали свою работу недостаточно хорошо. Совсем скоро – думаю, не больше, чем через час, – я снова пришла в себя. Я лежала на краю рва, среди мертвых женщин. И я все еще была жива. Но чувствовала, что во мне что-то переменилось. Чувствовала, что теперь я должна оставаться живой, что я хочу жить, чтобы всем рассказать о том, чему я была свидетелем, довести до сознания каждого человека, что все это случилось на самом деле… чтобы отомстить за смерть моей мамы и моего любимого отца и за все те миллионы смертей, которые на их совести. Они убивали по-разному: травили нас газом, вешали, топили, морили голодом и много еще чего с нами делали. Но мне удалось выжить, как раз тут у них что-то пошло не так, как они хотели. Я прошла через смерть, я выжила и теперь могу об этом рассказать; более того, я должна об этом рассказать, и я расскажу всем.

Она снова замолчала и оглядела своих слушателей. Они сидели притихнув, с горестными лицами, и прислушивались к отдаленной канонаде.

– Десять километров, – заметил Жак, и они сжали зубы.

Всего-то десять километров, и они будут свободны. Нет, не так. Они не смогут освободиться, пока не выполнят свой долг перед погибшими. Теперь у них появилась цель в жизни, и они собираются делать все, чтобы люди узнали правду. Они должны будут кричать на всех углах о том, чему были свидетелями. Они больше не были жертвами; теперь они почувствовали себя апостолами отмщения, призванными расправиться со злом, и не сомневались в том, что с их помощью варварство на земле будет уничтожено навсегда. Этот реванш, несомненно, полностью очистит мир и откроет ему путь к новому, истинному гуманизму.

– Я промерзла до костей, и у меня жутко болела голова, – снова заговорила Рошье, – но мне удалось выбраться из рва. Оступаясь и падая, я добралась до места, где осталась лежать Аня. Ее там уже не было, но я видела на снегу ее следы и верила, что ей удалось спастись.

Я пошла, прихрамывая, к баракам. Там остались только трупы женщин, которые не смогли пойти вместе с нами к месту расстрела и которых, разумеется, прикончили уже после нас.

Когда я добралась до Восьмого барака, где лежали тифозные, меня охватила бешеная радость. Там были живые! Как и везде, палачи не доделали свою работу и здесь. Обершарфюрер, конечно, имел в виду именно это, когда утром говорил, что тифозные могут выжить, если позаботятся сами о себе. Я легла на соломенный тюфяк и провалилась в сон.

Однако вечером мы пережили новую волну ужаса, когда появился Вермахт! Но солдаты ничего плохого нам не сделали. Ровно наоборот. Они вскрыли лагерный склад, дали нам поесть и кое-какую одежду.

Едва стемнело, как я сбежала из лагеря. Я хотела добраться до Биркенау, потому что подумала: а вдруг Аня тоже пошла по этой дороге в надежде отыскать своего мужа?

Идти по глубокому снегу было очень нелегко, и когда рассвело, я поняла, что безнадежно заблудилась. Какой-то фермер пустил меня в дом, перевязал мне голову и накормил меня. Когда наступил вечер, я снова вышла на дорогу, а что случилось дальше, вы знаете…

Глава 26

У них появилось впечатление, что опасность встретить эсэсовцев миновала и, когда русские доберутся до них – а это может случиться скоро, – полем битвы, скорее всего, станет лагерь, а не заброшенная деревушка. Поэтому Ханс с еще несколькими парнями решили сходить в лагерь на разведку. Когда они вошли в госпитальный барак, все, кто там был, уставились на Ханса, словно он был призраком, явившимся сюда с того света. Штюбендинст Япье, маленький голландец, был совершенно счастлив. Этот парнишка страшно всего боялся.

Ханс подсел к инженеру Гедлу.

– Ты был совершенно прав, парень, – сказал ему Гедл, – что так вовремя смылся отсюда.

– Почему?

– Ты разве не слыхал еще, что здесь случилось вчера? Днем, в три часа, к нам явилась целая толпа эсэсовцев, псов из команды уничтожения. Они заходили в каждый барак и прикладами гнали всех, кого там находили, наружу. Бедному старику Злобинскому пробили голову. Выгнали даже лежачих больных. Последних выводили на улицу с помощью фельдшеров и других больных, которые могли еще двигаться. А после этого сказали, что мы можем пока вернуться в бараки. Они сейчас отправятся за машинами, погрузят нас в них и отвезут к поезду. А когда появятся машины, мы все должны быть готовы по их зову выйти из бараков и построиться. После чего отправились в Биркенау и сыграли с ними в ту же совершенно непонятную игру. В том госпитале немногие смогли подняться со своих кроватей. Они собрали в колонну около тысячи больных и погнали в Освенцим. Но, когда они оказались в паре сотен метров от лагеря, подъехал грузовик. Оттуда им что-то крикнули. Все эсэсовцы попрыгали в грузовик и куда-то укатили. После этого их никто не видел. Большая часть арестантов вернулась в Биркенау, а те немногие, кто чувствовал себя получше, пошли дальше и оказались в Освенциме. – А вы не знаете, что именно им кричали из автомобиля?

– По словам людей, оказавшихся поблизости, кричали «Der Zug ist schon da» [132]. Говорят, в семь вечера должен был прийти поезд, чтобы забрать всех эсэсовцев, которые еще оставались в этом районе, и отвезти их в безопасное место. А поезд пришел на пару часов раньше, и мы от души благодарны тому «скоростному» машинисту, который, собственно, спас всем нам жизнь.

– Значит, вы совершенно уверены в том, что если бы они успели вернуться, то всех вас расстреляли бы?

Гедл кивнул и послал Япье на верхний этаж, чтобы тот привел к ним какого-то доктора. Япье вернулся с низеньким человечком. Человечек выглядел совсем неважно, но старался держаться солидно, как важная персона.

– Доктор Вайль, – отрекомендовался он, – из Зарни Подебсади, Словакия.

Ханс пожал ему руку:

– Вы скоро вернетесь домой, доктор, поверьте мне.

– Дом для меня с некоторых пор понятие относительное. Вся моя семья была уничтожена здесь, в этом лагере. Но я, по крайней мере, вчера ухитрился сделать то, что оказалось недоступно библейскому верблюду: проскользнуть сквозь игольное ушко. Я служил врачом в Тшебине, на шахте, где работали арестанты. Это в тридцати километрах отсюда. Они увели оттуда шесть сотен человек, пешком. А я остался: со мной было девяносто человек, почти все – больные. Вчера после полудня к нам явились эсэсовцы, команда из двенадцати человек. Они потребовали, чтобы все, кто мог ходить, выстроились в ряд перед бараком. А сами вошли в барак и в несколько минут перестреляли всех больных, которые остались в постели, из своих револьверов. Нас, «ходячих», осталось около сорока человек. Нам приказали складывать костер из соломенных тюфяков и на каждый ряд тюфяков укладывать тела: ряд тюфяков – ряд тел. Всякий раз, когда мы выносили из барака очередной груз, они задерживали десятерых из нашей команды и расстреливали их. И трижды офицер-эсэсовец спрашивал меня: «Вы не устали, доктор?» Не знаю почему, но всякий раз я отвечал «нет». Но ведь в этом не было никакого смысла, правда?

И вот ведь – никогда не знаешь, как обернется дело: когда я потащил к дверям барака очередное тело, чтобы положить его в костер, ко мне подошел человек в штатском костюме. Я узнал его, это был гестаповец – инспектор, прикрепленный к нашей шахте, которому я несколько раз помогал доставать необходимые ему лекарства.

– Вы не хотите пролезть через дыру вон в той проволоке за бараком, доктор? – спросил он меня.

Сперва я подумал, что он хочет надо мной подшутить, у них, знаете ли, особое чувство юмора… Но мне было нечего терять. И это оказалось настоящим чудом: он действительно захотел мне помочь. И они позволили мне сбежать. – Я так понимаю, парень, – вмешался Гедл, – что эсэсовские засранцы, которые примчались сюда через час или два, были из той же команды. Так что, скорее всего, с нами должно было случиться ровно то же самое. К счастью, эти герои были больше сосредоточены на том, как уберечь свои драгоценные задницы и успеть на поезд, а не на том, что им надо, выполняя свой «долг», всех нас перестрелять. Конечно, мы остались живы только благодаря панике в их рядах и цепи чудесных совпадений.

– А теперь нам нужно добыть сахару, иначе я не смогу напечь вам блинов! – провозгласил Япье.

Ханс помнил, что где-то видел сахар. Он решил, что это было в Четырнадцатом бараке и, захватив сумку, направился туда. Но в Четырнадцатом бараке было пусто. Поэтому он отправился в Тринадцатый барак и спустился в тамошний подвал, где обнаружил троих арестантов. Они курили по очереди одну сигарету и выглядели такими расслабленно-спокойными, как будто наверху вообще ничего не происходило. Ханс вежливо поздоровался и спросил, не попадался ли им где-нибудь сахар.

Старший из троих улыбнулся:

– Мы пока что здесь вообще ничего не видели, мы только вчера пришли сюда из Биркенау.

Говорил он на очень плохом немецком. Ханс спросил, из какой страны он прибыл сюда и не лучше ли им будет перейти на французский. Говорить стало гораздо проще. Незнакомец представился: его звали Кабели, точнее – профессор Кабели, потому что он был профессором литературного факультета Афинского университета. Ханс присел рядом с остальными. И спросил, в какую команду определили профессора в Биркенау.

– Я работал в зондеркоманде, – отвечал профессор.

Ханс вздрогнул от неожиданности: впервые за все время своего пребывания в лагере он встретил кого-то, кто имел непосредственное отношение к зондеркоманде. Теперь, когда все уже закончилось, ему очень захотелось узнать из первых рук, что происходило совсем недавно в Биркенау.

Профессор улыбнулся:

– Я понимаю, почему вы не решаетесь спросить, но я совершенно не считаю, что об этом нельзя рассказывать. И когда вы вернетесь к себе на родину, в Голландию, будьте добры распространить ту информацию, которой я с вами поделюсь, как можно шире.

– Долго ли вы работали в зондеркоманде?

– Целый год. Вообще-то обычно люди работают там два, в лучшем случае три месяца, но я был под некоторой протекцией, и благодаря ей мне удалось так долго продержаться и выжить.

– Вы могли бы мне рассказать о том, как устроен крематорий?

– Конечно. На самом деле существовало четыре крематория. Первый и второй были подвижными и стояли на поезде. А третий и четвертый находились в еловом лесу и скрывались за лагерем для цыган – это был северный, внешний угол лагеря. Я работал в третьем и четвертом крематориях, там было много греков. Позднее я нарисовал точный план, как выглядел третий крематорий. Этот крематорий мог принять от семи сотен до тысячи человек одновременно. И нам было безразлично, кто входил в ворота: мужчины, женщины, дети, юноши и девушки, старики и старухи, больные и здоровые.

Молодые и сильные мужчины и женщины в большинстве случаев отбирались для рабского труда прямо у поезда, но часто случалось, что весь эшелон целиком направлялся прямо в крематорий. Люди попадали сперва в зал ожидания (Помещение А), а оттуда, по узкому коридору, переходили в другой зал (Помещение Б), в котором стены украшали лозунги вроде тех, что в лагере висят в душевых: «Halte dich sauber», «Vergesse nicht deine Seife» [133]… Люди до самого конца должны были пребывать в святом убеждении, что их привели сюда помыться с дороги. В Помещении Б все должны были раздеться догола. В каждом углу этого помещения стояло по эсэсовцу с автоматом. Но им ни разу за все время не пришлось воспользоваться своими автоматами: все совершенно спокойно раздевались. Интересно, что даже те, кто понимал, что их сейчас убьют, чувствовали, что сопротивляться бессмысленно и сопротивление только продлит их страдания.

Иногда, если приходило сразу несколько эшелонов, необходимо было ускорить процесс. И тогда за дело бралась зондеркоманда, они срезали одежду прямо с людей, снимали с рук часы и кольца с пальцев. Длинные волосы срезали – они считались индустриальным сырьем. Затем вся группа отправлялась в «душевую». Это просторное помещение без окон с искусственным освещением. На потолке – душевые лейки в три ряда. Как только помещение заполнялось, огромные двери автоматически захлопывались. Они имели резиновые края и не пропускали воздух. И тогда наступало время финального акта. Газ привозили в банках, он имел вид гранул величиной с горошину; возможно, так выглядели кристаллы концентрированного газа Zyklon B [134]. А в потолке между фальшивыми душевыми лейками были проделаны отверстия с крышками. Эсэсовец высыпал содержимое банки в отверстие и быстро закрывал его. Газ начинал заполнять помещение, и в течение пяти минут все заканчивалось. Многие из жертв так и не догадывались, что на самом деле с ними происходит; но те, кто уже знал или понимал, что их травят, часто пытались задерживать дыхание – вот почему их находили скорчившимися. А иногда случались удивительные вещи. Я помню, как однажды в газовую камеру привели двести пятьдесят детей, евреев из Польши. После того как их раздели, они встали в ряд и запели «Шма Исраэль», главную еврейскую молитву, славящую Бога, которую евреи произносят каждое утро, каждый вечер и обязательно – в свой смертный час. И с этой молитвой они спокойно и организованно вошли в двери газовой камеры.

Обычно процедура выглядела так: после того как двери камеры закрывали, эсэсовец смотрел на часы и ждал пять минут, пока не наступало время вытаскивать мертвые тела. Затем он нажимал на кнопку, автоматически открывающую люки в потолке газовой камеры. Еще через несколько минут камера проветривалась, и тогда он запускал в нее зондеркоманду. У всех были с собой длинные палки с крючками на конце. Этим крючком жертву цепляли за шею и волокли тело в крематорий, обозначенный на рисунке буквой Д. Там было четыре топки, и в каждую помещалось за один раз четыре тела. Огромные железные двери раскрывались, тележки выезжали наружу. Тела поднимали повыше и сбрасывали вниз. Дверцы топок закрывали, и через пятнадцать минут все было кончено.

Таким образом крематорий со своими четырьмя топками мог справиться с любым количеством тел. Но если скорость работы крематория все-таки оказывалась недостаточной, то и к этому эсэсовцы были готовы заранее. Позади крематория загодя выкопали две гигантские траншеи, их тоже можно увидеть на рисунке: тридцать метров в длину, шесть метров в ширину и три метра в глубину. На дно опускали огромные пни деревьев, политые бензином. Когда их поджигали, возникало гигантское пламя, которое было видно за несколько километров. В такие огненные ямы сбрасывали одновременно тысячу тел. Превращение их в кучу пепла занимало двадцать четыре часа, после чего траншеи могли принять в свои объятья новую порцию жертв. При этом учитывалось абсолютно все.

Существовала, к примеру, дренажная система: специальная канава, ведшая из траншеи к оврагу, располагавшемуся неподалеку от нее, в нескольких десятках метров. Сгоревшая масса спускалась по этой канаве в овраг. И вот что интересно: я видел сам, своими собственными глазами, как человек, работавший неподалеку от погребального костра, спустился в канаву, чтобы обмакнуть свой хлеб в эту массу, содержавшую растопленный жир человеческих тел. Я даже представить себе не могу, насколько голоден должен быть человек, который способен так поступить, понимаете?

5 июня 1944 года из Венгрии прибыл специальный эшелон с детьми. Как это часто бывало при одновременном прибытии крупных эшелонов, у эсэсовцев не хватило терпения даже на то, чтобы подождать пять минут, пока газ подействует. Поэтому нам пришлось бросить детей в огонь еще полуживыми. Один грек, Лоци Мордехай, не мог спокойно смотреть на творящийся ужас и бросился в огонь вслед за детьми. К тому времени многие были уже сыты этой жизнью по горло и желали только, чтобы она хоть как-то закончилась. Александр Херейра, тоже грек, обладавший атлетическим сложением, договорился с тремя поляками и шестью русскими, что они уничтожат крематории 3 и 4. Но через несколько дней после самоубийства Лоци Мордехая Александр до смерти забил лопатой сержанта СС.

Таким образом, договор об уничтожении крематориев не сработал. Херейра был убит, а вечером тело его выставили на всеобщее обозрение на Аппельплац лагеря Д, где жили все арестанты, состоявшие в зондеркоманде. Крематорий № 3, однако, просуществовал недолго. 2 октября 1944 года вспыхнуло восстание.

Его начали готовить греки, которых в зондеркоманде было 243 человека; к ним присоединились представители других национальностей, входивших в состав команды. Восставшим удалось раздобыть на фабрике «Юнион» пулемет с двумя тысячами патронов. А бензина у них было более чем достаточно. Они набросились на эсэсовцев и избили их до полусмерти. Потом подожгли крематорий и снесли к черту столбы ограды.

К сожалению, в последнюю минуту сотни людей испугались и не приняли участия в восстании. Начальство же мгновенно пришло в себя. Все эсэсовцы Биркенау были мобилизованы через десять минут. Немедленно прибыли также эсэсовцы из Освенцима, и наши люди, которые уже успели выбраться за ограду, попали в окружение! Двадцать пять человек расстреляли на месте, остальных сожгли на следующий день. Та же судьба постигла двадцать человек из других команд, работавших в тот день неподалеку от крематориев.

Поляки выдали имена организаторов восстания. Я горжусь тем, что ими оказались греки, и могу сейчас назвать имена этих пяти героев: Барух, Бурдо, Карассо, Ардит и Яхон.

24 октября состоялись последние «селекции». 12 декабря 1944 года начался снос крематориев. Для работы по их уничтожению назначили двадцать пять человек – греков, поляков и венгров из зондеркоманды. Я был одним из них. Мы оставались последними из тех, кто жил в лагере Д. Поэтому о нас забыли во время эвакуации, и я получил возможность рассказать вам обо всем.

Грек замолчал, и все вокруг молчали, потрясенные услышанным.

– А каким образом ты хотел бы отплатить им? – спросил наконец один из тех слушателей.

– Вам никогда не представится возможность отплатить им, – сказал Ханс. – Мы можем сделать только одно – уничтожить всю эсэсовскую сволочь.

– Вы считаете, что только эсэсовцы или, вернее сказать, нацистская партия несет ответственность за все, что здесь произошло? – спросил Кабели. – А остальной народ, значит, состоит из ангелов?

– Нет, конечно, – отозвался Ханс. – Если смотреть с точки зрения справедливости, то весь немецкий народ несет ответственность за происходящее. Сейчас они проиграют войну и отрекутся от своих лидеров. Но если бы они выиграли войну, никто бы никогда не спросил у фюрера, какими средствами была достугнута эта победа и куда, черт побери, он подевал всех коммунистов и евреев.

– Вы что же, предлагаете весь народ Германии взять и отправить в газовые камеры в наказание за то, что они сделали?

– Конечно, нет, минеер, но те, я подчеркиваю – только те, кто был частью СС, гестапо и им подобных организаций, должны быть полностью истреблены, чтобы предотвратить их повторное появление. Остальной немецкий народ, по-видимому, придется держать под пристальным наблюдением, пока не вырастет новое поколение, которое получит уже совершенно другое образование и воспитание, основанное на принципах гуманизма и свободное от милитаризма опьяненных сознанием своей избранности безумцев. И тогда, может быть через много лет, народ Германии сможет справляться с возможными рецидивами собственными силами и жить как все остальные народы Европы.

На следующее утро они услыхали свист пуль, ударявших в стены бараков. Это казалось удивительным, потому что ни одного солдата вблизи не было видно. Ханс помогал медикам в Двадцать первом бараке, расположенном на южной стороне лагеря, ближе к берегу Солы.

Но тут прогремел взрыв, с потолка посыпалась штукатурка и вылетели стекла из нескольких окон. Ханс выглянул наружу. Вода в реке поднялась во время оттепели, и теперь вниз по течению неслись льдины вперемешку с балками и досками – и это было все, что осталось от моста.

– Мост взорван! – крикнул Ханс.

И они поняли, что все ужасы позади. Немецкая армия отступала, они взорвали мост, чтобы замедлить наступление русских, но основные силы Рейха уже ушли далеко к западу.

Лагерь был вне опасности. Сами того не понимая, они уже больше суток находились на ничейной земле. И всего через несколько часов на территорию лагеря вступил авангард русской армии. Солдаты были одеты поверх формы в белые маскировочные куртки и штаны. Они шли по Лагерштрассе так спокойно, словно немцев вообще никогда не существовало. Увидав арестантов в полосатой одежде, они заулыбались. Наверное, вспоминали о своих родителях, которые были убиты бошами; о своих женах, которых насиловали боши; и о своей стране, огромная часть которой была превращена бошами в развалины. А арестанты думали о своих женах и детях и обо всех, кто исчез в печах крематориев и кого они больше никогда не увидят.

Они благодарно жали руки своим освободителям, но так волновались, что не могли произнести ни единого слова.

И все в одночасье переменилось. Многомесячная мечта вдруг стала явью. Вокруг лагеря начали срезать заборы из колючей проволоки и столбы, на которых стояли наблюдательные вышки. Через новые проходы в ограде в лагерь и из лагеря проезжали грузовики и запряженные лошадьми повозки. Погода стояла просто великолепная, солнце светило с новой силой, растапливая снег на крышах бараков, и капель звенела, напоминая о весне. Казалось, природа хотела показать людям, что наступает новая, счастливая жизнь. Но Ханс не в силах был находиться в лагере. Он ощущал в себе нетерпеливое желание вылететь на волю – подобно птице, чью клетку наконец отворили.

И он отправился прогуляться по дороге, ведущей в Райско. Грохот пушек понемногу становился слабее, но откуда-то издалека доносился рев танков и грузовиков: немцы пытались отстроить новую линию фронта. Через некоторое время он добрался до «No Pasarán». Вид деревни поразил его. Дом был наполовину снесен – очевидно, выстрелом из танка; два подбитых немецких танка как раз стояли возле дома, один из них полностью сгорел. Очевидно, именно танки произвели все эти жуткие разрушения.

Ханс вошел в дом. Там никого не было. Комната на первом этаже оказалась в полном порядке, но кухня пострадала изрядно. Там, на полу, валялась искореженная труба его саксофона. Ханс улыбнулся. Какое значение имеет теперь для него эта небольшая потеря?

И все же он чувствовал неясную тревогу. Словно внутри его появилось что-то, заставляющее его идти куда-то, все дальше и дальше, к неизвестной цели. А может быть, просто двигаться вперед, преодолевая усталость, до тех пор, пока не упадешь на обочине дороги и все наконец не закончится.

И он пошел вперед по заснеженным полям. Снега оставалось совсем немного, время от времени на пути попадались проталины, наполненные водой. Ноги у Ханса промокли и, несмотря на тепло солнечных лучей, ему стало холодно и появилось какое-то неприятное ощущение.

Вдруг Ханс обнаружил, что стоит под лагерной вышкой. Он не мог понять, каким образом попал сюда. Он не пытался ее отыскать, он бесцельно бродил по полям, не думая о том, куда направляется. Снег лежал вокруг вышки, деревянная опора ее была сырой. Очень осторожно Ханс стал карабкаться наверх.

У вышки оказалось три платформы. Едва добравшись до первой, Ханс решил поглядеть вниз. И его охватило неловкое чувство: оказалось, он боится высоты. Он ощущал, как внутри, где-то в солнечном сплетении, рождается новая сила, заставляющая его двигаться. Но не вперед и вдаль, до полной потери сил, а – вниз. Один неверный шаг – и он полетел бы вниз и остался бы лежать там с разбитой головой, но зато освобожденный от глубокой, темной печали, занимавшей все его мысли.

Но он сумел перебороть страх и заставил себя идти вперед – вверх. Он чувствовал, что должен сделать это, что он не имеет права проявлять слабость, поддаваться желанию раз и навсегда оборвать цепь мучительных воспоминаний. Не убегайте, идите вперед и сражайтесь. Всегда сражайтесь.

«Когда ты один – ты ничто». Ладно, это – поэзия. Но жизнь должна продолжаться. Кровь, бегущая по его жилам, заставляла Ханса двигаться. И ноги, конечно, не отказывались помочь ему подниматься. Он поднимался все выше и выше; сперва неуверенно, но чем дальше, тем решительнее становились его шаги.

Наконец, он добрался до второй платформы, начал взбираться на третью и обнаружил вверху, над последней ступенькой, люк. Он толкнул его и выбрался наверх. И внезапно почувствовал вкус победы. Сегодня он победил смерть и теперь стоял высоко-высоко, выше всех деревьев, выше домов. Казалось, он ощущает запах весны в легком ветерке, дующем ему в лицо и треплющем его волосы.

Лагерь был совсем недалеко. Отсюда, с высоты, ему было видно, как отлетают куски от белой стены, опоясывавшей лагерь. И он снова ощутил себя победителем, когда глядел с немыслимой высоты на узилище, которое он не надеялся покинуть.

Чуть дальше и левее находился Биркенау. Он был огромен. Даже с этой немыслимой высоты, где весь мир как будто лежал у ног Ханса, с высоты, откуда взгляд его, казалось, мог достигать земель, находящихся бесконечно далеко, Биркенау казался колоссальным. И Ханс видел перед собой его поистине демоническое величие. Там было убито больше людей, чем где-либо в мире. Здесь царила система истребления, не имеющая себе равных по совершенству. И все же она оказалась неидеальной: эсэсовцам не удалось уничтожить всех. Иначе ведь и его не должно было быть, и он не смог бы стоять здесь. Почему он остался жив? Чем, собственно, он лучше других, всех тех бесконечных миллионов погибших?

Непостижимым злодеянием казалось ему то, что он не разделил судьбу всех этих людей. Но тут ему вспомнились слова Рошье, девушки из «No Pasarán»: «Я должна жить, чтобы рассказать о происходившем всем и каждому, убедить людей в том, что это правда…»

Его взгляд устремился на юг. Под чистым, ярким весенним небом лежали поля, все еще покрытые снегом. Но там, на юге, горизонт не простирался в бесконечность. Взгляд Ханса упирался в стену, за которой лежали неведомые дали и куда не мог проникнуть его глаз.

С юга горизонт был загорожен Бескидами [135], и, когда он смотрел туда, снова возникало видение: Фридель. Он изо всех сил вцепился в поручни, опоясывающие площадку. Кажется, он пытался разломить дерево, словно только эти поручни стояли на его пути, словно, не будь их, он смог бы снова увидеть и обнять Фридель. Когда-то она отодвинула марлю, занавешивавшую окна Десятого барака, и они вместе смотрели на далекие горы. Теперь они были разделены навсегда.

Он был здесь – а она где-то там, и ему казалось, что очертания горных вершин на фоне неба повторяют прелестные линии ее тела. Именно теперь, когда весь мир был открыт ему, он никогда не сможет до нее добраться. Когда-то они стояли бок о бок, и их тоскующие души уносились вместе в эти горы. Но ее больше не было рядом, она стала такой же недосягаемой для него, как когда-то для них обоих – далекие горы.

Теперь он стоял и глядел на горы один.

Но он был не совсем один. Ведь он все помнил, он не мог забыть ее прелестный образ, который все еще стоял перед его мысленным взором. И в его мыслях она навсегда останется живой. Она будет давать ему силы и мужество для того, чтобы он смог выполнить поставленную перед собой задачу. Ее жизнь не была напрасной. Потому что душа ее будет жить в нем, даже если ее тело покоится там, в этих далеких голубых горах.

В течение нескольких месяцев после освобождения Эдди не знал, жива ли Фридель. Он был убежден, что она умерла во время марша смерти в Освенциме. По мере того, как появлялась информация о маршах смерти, он слышал, что есть выжившие, и вновь обретал надежду. Благодаря работе Красного Креста в Европе после войны Эдди и Фридель воссоединились в Нидерландах 24 июля 1945 года.

Глоссарий

Alte Kamp-Insassen – «старосидящий», в лагере Westerbork так называли немецких евреев, потому что их интернировали первыми.

Alter Häftling – арестант, который пробыл в лагере дольше других.

Ältester – староста.

Ambulanz – амбулатория (лагерная поликлиника).

Appel – перекличка.

Appellplatz «Аппельплац» – площадь в лагере, где проводится перекличка.

Appel vorbei – Перекличка окончена.

Arbeit macht frei – Труд делает свободным (Труд освобождает).

Arbeit macht frei. . Krematorium drei! – ироническая поговорка, бытовавшая среди узников Освенцима, пародирующая лозунг, висевший над воротами лагеря (см. выше). Полный ее текст: Arbeit macht frei durch Krematorium Nummer drei! – «Труд освобождает через трубу Третьего крематория».

Arbeitslager – рабочий лагерь.

Ariers – арийцы.

Aufgehen! – Вперед, марш! (искаж. нем.)

Aufnahme – приемное отделение (здесь: для заболевших арестантов либо для временного содержания вновь набранных фельдшеров).

Aufseher, Aufseherin «Ауфзеер, Ауфзеерин» – надзиратель, надзирательница.

Auto UnionAG, Chemnitz – созданное в 1932 году объединение автомобильных концернов «Хорьх», «Ауди», «ДКВ» и «Вандерер» в гор. Хемниц (Саксония).

Bademeister – надсмотрщик в умывальной.

Bauhof – склад стройматериалов.

Bekleidungskammer – склад одежды для арестантов.

Berufsverbrecher – вор-рецедивист.

Birkenallee – березовая аллея.

Block – барак.

Blockältester – староста барака из арестантов, следящий за порядком.

Blockführer – комендант барака, эсэсовский чин.

Blockführerstube – караульное помещение офицера-эсэсовца, коменданта барака (stube – штюбе – см. ниже).

Blockschonung – разрешение оставаться в бараке и отдыхать без вывода на работу для тех, кто не так болен, чтобы оставаться в госпитале.

Buna – Буна, название одного из отделений лагеря (Освенцим-III).

Bunker – бункер, лагерная тюрьма в Освенциме, располагавшаяся в подвале Одиннадцатого барака.

Canada – Канада; на лагерном сленге – название той части Освенцима, где располагались склады конфискованных у евреев вещей.

DAW – сокращение для Deutsche Ausrüstungswerkstatte – Всегерманское снабжение мастерских.

Deutsche Ausrüstungswerkstatte DAW – Германский центр распределения тактического оружия.

Distrikt Krakau – в окрестностях Кракова.

Effektenkammer – вещевой склад, где находятся вещи, изъятые у арестантов при поступлении в лагерь.

Ein vogel – (зд.) странность, странные привычки.

Faulgas – болотный газ (метан), а также название команды, работающей на добыче метана.

FKL – сокр. Frauenkonzentrationslager (женский концлагерь).

Flying Column – летучий отряд (Dutch: Vliegende Kolonne в Westerbork) – группа арестантов для специальных поручений, которые должны быть выполнены очень быстро.

Frech – наглый, бесцеремонный.

Gespritzt – сделать инъекцию.

Grüne Polizei (Ordnungpolizei) – полиция, следившая за порядком в Третьем рейхе, ее называли grüne – зеленой – за цвет их формы; они поддерживали порядок на улице, занимались безопасностью дорожного движения, незначительными происшествиями вроде драк и мелких краж; все более серьезное находилось под контролем уголовной полиции и гестапо.

Häftling – арестант.

HKB: Häftlings-krankenbau – госпиталь для арестантов.

Halte dich sauber – Содержите себя в чистоте.

Hals-Nasen-Ohrenarzt – врач ухо-горло-нос.

Hygienisch-bakteriologischen Untersuchungsstelle derWaffen-SS und Polizei Südost – Гигиенически-бактериологический исследовательский центр Ваффен-СС и полиции Юго-Восточного района.

IG Farbenindustrie – концерн «Фабериндустрия».

Interne Abteilung – отделение внутренних болезней.

Joodsche Raad – Еврейский Совет был создан в Голландии (как и в других оккупированных странах), как только немцы вошли в страну. Оккупационные власти собрали всех местных раввинов и каким-то образом уговорили их создать «специальное учреждение», которое посредничало бы между еврейским населением и оккупационными властями. Им предложили составить списки евреев и уверили в том, что немцы хотят просто «изолировать» евреев, а их жизням ничего не угрожает. Прямо в Голландии был создан небольшой и даже уютный лагерь Вестерборк, где евреи жили довольно свободно, в приличных условиях и регулярно получали посылки от родных и знакомых. И долгое время никто из евреев (включая, по-видимому, и членов Еврейского Совета) не понимал, что рано или поздно все это закончится Освенцимом, газовыми камерами и крематорием.

Kapo – капо, привилегированный арестант в лагерях Третьего рейха, надзирающий за другими арестантами.

Kessel – кессель, котел для баланды или чая.

Kesselkommando – команда, разносящая термосы с пищей.

Kommandantur – комендатура.

Kommando – рабочая бригада или группа арестантов, посланных со специальным заданием.

Kommandoführer – то же, что Rottenführer (cм. ниже).

Konzentrationslager – концентрационный лагерь.

Krankenbau – госпиталь (в Освенциме госпиталь занимал несколько бараков).

KZ – сокращение от Konzentrationslager – концентрационный лагерь.

Lager – лагерь; это слово также использовалось для обозначения отделений внутри общей лагерной системы.

Lagerältester – староста лагеря, глава арестантов из числа арестантов, тот же термин использовался для обозначения глав отделений лагеря, в Освенциме было несколько Lagerältester.

Lagerarzt – лагерный врач (медик в чине офицера СС); в каждом из отделений Освенцима был свой Lagerarzt.

Lagerfriseur – лагерный парикмахер.

Lagerführer – начальник лагеря – офицер СС, руководящий лагерем (в каждом отделении был свой).

Lagerstrasse – Лагерштрассе (сленг, название «улиц» в лагере).

Lagersuppe – баланда.

Le professeur hollandais – голландский профессор (фр.).

Los! – Вперед!

Mussulman – мусульманин, на лагерном сленге – арестант, слабый и истощенный до крайности.

Natzweiler – Нацвайлер-Штрутгоф – концлагерь в Вогезах, куда ссылали приговоренных к смерти.

Nebellager Natzweiler – сокращение от Nacht und Nebellager – лагерь (Nebellager), в котором держали арестантов, чтобы казнить их секретно, глубокой ночью.

Natzweiler – Нацвайлер, деревня во Франции, в 50 километрах к юго-западу от Страсбурга.

Oberscharführer – обершарфюрер, в войсках СС – глава службы контроля.

Obersturmführer – оберштурмфюрер, в войсках СС – командир отряда штурмовиков.

Operationssaal – операционная.

Pfleger – фельдшер или медбрат, термин используется для обозначения любого ассистента, работающего в лагерном госпитале для арестантов. Pfleger не обязательно медик, он часто выполняет работы, не связанные с медициной.

Pflegerstube – фельдшерская штюбе.

Prämienschein – премиальные.

Prominent – привилегированный арестант.

Rapportführer – раппортфюрер, эсэсовец в подчинении коменданта лагеря, ответственный за порядок.

Reichsdeutsche – рейхсдойчи, немцы Рейха, так называли немцев, живших на территории Германской империи с 1871 по 1945 год, их отличали от Volksdeutsche – говоривших на языках германской группы и принадлежащих к германской культуре, и Auslanddeutsche – этнических немцев, живших вне Германии.

Rein – чистый.

Reinlichkeit ist der Weg zur Gesundheit – Чистота – залог здоровья.

Reservepfleger – резервный фельдшер: арестант, который уже признан фельдшером, но пока ожидает назначения в барак.

Rollwagen – рольваген, телега, в которую впряжены люди.

Röntgenraum – рентгеновский кабинет.

Rotspanier – испанский красный – так называли немцев, которые сражались в испанской Гражданской войне на стороне республиканцев.

Rottenführer – роттенфюрер, рядовой эсэсовец, обычно сопровождал команду заключенных для проведения работ вне территории лагеря.

Sachsenhausen-Oranienburg – Заксенхаузен, концлагерь, расположенный в городе Ораниенбург.

Sanitäter – санитар.

Sanitäter des Gesundheidsamtes (SDG) – санитар по делам здравоохранения, эсэсовец, надзирающий за медслужбой.

Sanitätslager der Waffien-SS Centre – Центр медицинских складов армии СС.

Scharführer – шарфюрер в войсках СС, соответствует командиру взвода.

Scheissmeister – ответственный за чистоту сортиров.

Schnell! Los! Tempo! – Скорее! Вперед! Быстрее!

Schreibstube – штюбе писаря.

Schulungslager – тренировочный лагерь.

Schutzhäftling – арестант, находящийся на особом положении.

Selection – селекция (лагерный сленг) – отбор арестантов, предназначенных для уничтожения.

Serologischen Labor des Hygiënisch Bakteriologische Untersuchungsstelle der Waffen-SS und Polizei Südost – Серологическая лаборатория по гигиеническим и бактериологическим исследованиям для частей Ваффен-СС и Юго-Восточной полиции.

Sonderkommando – зондеркоманда, спецкоманда арестантов, работающих в газовых камерах и крематориях.

Sonderdienst – Специальная служба СС.

SS-Krankenrevier – госпиталь для эсэсовцев.

SS-Revier – сокращение для SS-Krankenrevier (см. выше).

Kommando SS-Revier – команда, обслуживающая госпиталь СС.

SS Sonderdienst – нацистское квазивоенное формирование в оккупированной Польше.

Standortarzt – врач, лечащий эсэсовцев.

SS-Standortverwaltung Süd-Ost – местная эсэсовская администрация Юго-Востока.

Standgericht – военный суд.

Stehbunker – стоячий бункер.

Strafkommando – штрафная команда.

Straßenbaukommando – команда по строительству дорог.

Stube – штюбе, на лагерном сленге отгороженная часть барака либо административного здания.

Stubenältester – староста штюбе.

Stubendienst – штюбендинст, дежурный по штюбе.

Sturmbannführer – штурмбанфюрер, эсэсовское звание, соответствующее армейскому званию майора, по должности – армейскому командиру батальона.

Sturmmann – штурмовик (SA).

Transport – депортация или перевод куда-либо арестантов.

Übermensch – человек высшего сорта, супермен (теперь используется иронически, отсылая к фантазиям наци о супер-арийцах).

Unterscharführer – унтерофицер, в СС создано вместо звания шарфюрера (см. выше).

Vergesse nicht deine Seife – Не забудьте взять мыло.

Vliegende Kolonne – так называли арестантов в лагере Вестерборк, которые брались за срочную работу.

WA-man – Служащий WA – сокращение от голландского Weerbaarheidsafdeling – так (силами быстрого реагирования) называлось паравоенное крыло NSB, Национал-социалистической партии Нидерландов.

Waffen-SS – армейские части СС.

Westerbork – Вестерборк, транзитный лагерь, созданный голландскими властями для евреев-беженцев из Германии и оккупированных Гитлером стран в 10 км к северу от города Вестерборк. После оккупации Голландии немцами Вестерборк стал транзитным лагерем, где размещались евреи для последующей отправки в дальние концлагеря на востоке.

Zigeunerlager – цыганский лагерь, часть лагеря Биркенау.

Zivilarbeiter, Zivilist – цивильный (вольный) рабочий (то есть не армейский и не из арестантов); в окрестностях Освенцима их обычно набирали из местных поляков.

Zwischen Nacht und Nebel – на грани ночи и рассвета, соответствует русскому «в час между волком и собакой».

Эпилог

Как Эдди и Фридель оказались в Вестерборке? Что случилось с Эдди после того, как Красная Армия освободила Освенцим? И что случилось с Фридель? Здесь, в эпилоге, мы отвечаем на эти и другие вопросы.

– —

О юности Эдди де Винда известно не очень много. Он не любил говорить об этом: с годами тоска по его исчезнувшей в печах Освенцима семье становилась только сильнее и непереносимее. Освенцим постепенно становился центром его жизни, событием, без которого все остальное как бы теряло смысл. Вся его жизнь делилась на три периода: годы до Освенцима, годы, проведенные в Освенциме, и годы после Освенцима.

Элиазар де Винд, которого все звали Эдди, родился 6 февраля 1916 года в Гааге, на улице Пита Хайна, в состоятельной еврейской семье. Мать его звали Генриеттой Сандерс, отца – Луи де Виндом. Эдди был их единственным ребенком. Родители Эдди владели сетью процветающих посудных магазинов. Этот бизнес требовал их постоянного участия, и поэтому они были очень занятыми людьми, а Эдди часто оставался на попечении няни. Воспитывали его не слишком строго. Родители Эдди не были религиозны и не слишком заботились о соблюдении всех правил иудаизма. Можно сказать, что детство Эдди было безоблачным, а перспективы – многообещающими: он родился в обеспеченной, успешно ассимилировавшейся в голландское общество еврейской семье среднего класса.

Но когда Эдди было всего 3 года, его отец Луи умер от опухоли мозга. И примерно тогда же с самим Эдди случилось очень большое несчастье. Неизвестно, как это вышло, но маленький Эдди ухитрился стащить со стола чайник с кипящей водой. Он страшно ошпарился и целых шесть месяцев пролежал в больнице. Даже через полгода, когда его выписали из больницы, у Эдди на лице и на груди все еще оставались шрамы.

Прошло несколько лет, и мама Эдди снова вышла замуж. Но у ее нового мужа Луи ван дер Стама оказалось больное сердце, и в 1936 году он умер от разрыва сердца. Эдди в ту пору было уже 20 лет, он изучал медицину в Лейденском университете. А через некоторое время, когда Генриетта еще раз вышла замуж, ее очередного мужа по странному совпадению снова звали Луи – Луи Зодей. Его сильно раздражал Эдди, который немедленно прозвал отчима Луи Третьим. От предыдущего брака у Луи Зодея был двенадцатилетний сын Роберт Жак, который, конечно, тоже переехал к ним.

Эдди был способным и умным мальчиком, и несчастья, пережитые им в раннем возрасте, не сказались на его характере. Он интересовался всем, что происходило в мире, имел множество друзей и популярность в своем кругу. По вечерам регулярно встречался с друзьями, чтобы обсудить происходящее в мире. Ницше, Фрейд, Маркс и коммунизм были любимыми темами его разговоров. Из-за своего круглого лица он получил прозвище «Яйцо».

После окончания средней школы Эдди поступил в Лейденский университет, где начал изучать медицину. Возможно, на выбор профессии как-то повлияли детские годы, когда он долго лежал в больнице, но сам он утверждал, что всегда хотел стать врачом, поскольку, будучи ребенком, страдал от астмы, и ему нравилось, как мама лечила его. Эдди хорошо учился и наслаждался жизнью. Он встречался с девушкой-христианкой, по вечерам регулярно выступал с джаз-бэндом Rhythm Rascals, в котором играл на кларнете. А в свободные дни любил ходить под парусом на своей небольшой яхте.

Родители Эдди были выходцами из больших еврейских семей. Некоторые из членов семьи по хорошей еврейской традиции занимались ювелирным делом, особенно бриллиантами, другие – обычной торговлей и принадлежали к среднему классу. Учеба в университетах в те времена для людей этого сословия было еще делом непривычным, поэтому родные гордились высшим образованием Эдди.

Хотя угроза нацизма все сильнее ощущалась в Европе с начала 1930-х годов, Эдди ни о чем не задумывался. Жизнь его была веселой и яркой. Так что вторжение германской армии и оккупация Нидерландов, должно быть, глубоко потрясли его.

У Эдди с мамой всегда были особенно близкие отношения – видимо, из-за того, что он рано потерял отца и сам долго болел. Особенно ярко это проявилось именно во время войны, в 1942 году.

Еще в начале 1941 года оккупанты стали заставлять голландские университеты выгонять с работы профессоров-евреев и исключать из университетов еврейских студентов. Но Эдди удалось с помощью своих профессоров пройти курс ускоренным темпом и досрочно сдать все экзамены. Таким образом он оказался последним из еврейских студентов, успевшим получить диплом доктора в Лейденском университете.

Затем Эдди переехал в Амстердам, потому что хотел стать психоаналитиком и собирался получить там специальное образование. Но так как учиться в университете евреям было запрещено, ему пришлось брать частные уроки у своего профессора на дому. Эдди жил на Nieuwe Herengracht [136], красивом, тихом канале неподалеку от еврейского квартала. Здесь, на каналах и узких улочках северной части центра Амстердама, до Второй мировой войны проживало большинство из 80 000 амстердамских евреев.

Оккупационные власти постепенно, шаг за шагом отнимали у еврейской общины все обычные человеческие права. Эдди это беспокоило: он был убежден, что немцы в конце концов воплотят в жизнь теории, которые Гитлер выдвинул задолго до того времени, еще в своей книге «Майн Кампф».

Тем не менее, когда его арестовали в первый раз, он был страшно удивлен.

22 и 23 февраля 1941 года немцы арестовали в Амстердаме 427 молодых мужчин – евреев. Эдди оказался одним из них. Облава, первая за всю войну, проводилась в отместку за убийство активиста NSB Хендрика Коота [137], который способствовал укреплению нацистского режима в Голландии и проводил операции как против евреев, так и против неевреев-участников голландского Сопротивления.

Эдди рассказал об этом в 1981 году, в статье, напечатанной в газете NRC Handelsblad:

«Я шел пешком по одной из улиц еврейского квартала, когда меня остановил немецкий солдат и спросил: «Bist du Jude?»[138]

Почему я ответил: «Да»? Ведь я мог сказать: «Mensch, du bist verrückt! Ich – ein Jude?» [139] Ведь тогда мне удалось бы сохранить жизнь. Теперь же я понимал, что из-за собственной глупости наверняка потеряю свободу и поставлю под серьезную угрозу свою жизнь».

Вместе с другими мужчинами Эдди отвели на площадь между двумя синагогами – теперь она называется площадью Йонаса Даниэля Мейера. Там им пришлось несколько часов просидеть на корточках, при этом их били немецкие солдаты. В конце концов пришли грузовики, и их перевезли в концентрационный лагерь Схоорл. Когда они туда прибыли, картина повторилась, их снова избили, на этот раз сильнее, прикладами, когда гнали бегом сквозь сдвоенный строй солдат.

Хуже побоев для Эдди был страх: как и другие мужчины, он не знал, что с ними будет дальше.

Все четыреста двадцать семь человек были осмотрены врачами, и тех, кого признали больным, не стали отправлять дальше. Пока шел осмотр, Эдди понял, что у него есть шанс – ведь он и сам был врачом! Как и позже в Освенциме, ему помогло то, что он знал симптомы туберкулеза и благодаря своей астме смог имитировать симптомы этой заразной болезни. Вместе с двенадцатью другими парнями, которых также признали «слишком больными» для отправки в отдаленный лагерь, его освободили.

Когда их выпустили на волю, Эдди, испугавшись, что его подстрелят на бегу, побежал от ворот лагеря зигзагами. Но на этот раз беда миновала, он на время оказался свободен. Остальных четыреста пятнадцать человек отправили в лагерь Маутхаузен, находившийся в Австрии. Там их поставили на работу в каменоломни. И только двое пережили войну.

Судьба тех, кто был освобожден, оказалась ненамного счастливее. Из двенадцати человек, которых отпустили, сочтя больными, войну пережил, насколько нам известно, только Эдди.

Эта первая большая облава привела к резкой реакции жителей Амстердама, и в частности – портовых докеров, устроивших «Февральскую стачку» под замечательным лозунгом: «Не трожьте своими грязными лапами наших евреев!»

Многие жители Амстердама присоединились к ним, возмущенные тем, как оккупационные власти разбираются с «их» евреями. Антифашистское подполье руководило чередой последовавших за стачкой докеров забастовок по всему городу – в ответ на ту же облаву. Это, несомненно, являлось актом беспрецедентного мужества.

Стачки, конечно, были жестоко подавлены оккупационными властями. Однако заметим, что, насколько известно, ни в одной из стран оккупированной Европы такой реакции на преследования местных евреев не отмечалось [140].

На ежегодных митингах, посвященных памяти «Февральской облавы», обычно говорят о том, что только двое из захваченных в плен выжили – это были Макс Небиг и Геррит Блом. Имя Эдди почему-то вообще не упоминается. Однако, скорее всего, это связано с тем, что он не попал в группу тех четырехсот пятнадцати евреев, которых отправили в Маутхаузен. Но самого Эдди факт «выпадения» из списка всегда удивлял.

– —

После освобождения из лагеря Схоорл Эдди попытался, несмотря на сложности, связанные с положением в оккупированной немцами стране, как-то наладить свою жизнь. В 1942 году, когда в Амстердаме началась настоящая охота на евреев, он перебрался в Гаагу, к друзьям своей матери. Но ему было тяжело целыми днями сидеть дома, никуда не выходить и даже не подходить к окнам. И тогда хозяин дома, где он жил, нашел приемлемое для Эдди решение:

он предложил ему просто уехать в Швейцарию. И Эдди отправился в путь вместе со своей девушкой (к тому времени они уже были помолвлены). Они легко добрались до Антверпена, но там начались проблемы. Им требовалось явиться в условленное место, где их должен был ждать проводник, но – возможно, из-за чьей-то ошибки – они не сумели найти улицу, указанную в записке с адресом. После нескольких дней напрасных поисков им пришлось возвратиться в Голландию, так и не добравшись до места назначения.

Так рассказывал эту историю сам Эдди уже после войны. Нам же, однако, кажется, что тут могла иметь место намеренная ошибка самого Эдди. У него, как уже отмечалось выше, были слишком глубокие отношения с матерью, так что он, вполне вероятно, просто не хотел бросить ее одну в трудный час. И вскоре после его возвращения произошло событие, которое подтверждает эту нашу теорию.

– —

Едва Эдди возвратился из Антверпена, как его мать попала в облаву и была отправлена в Вестерборк вместе со своим третьим мужем и его сыном Робертом Жаком. И как раз в это время Еврейский Совет объявил, что они ищут врачей-евреев для работы в качестве волонтеров в Вестерборке. Врачам давали гарантию, что они останутся в Вестерборке и их не будут вывозить в другие лагеря за территорию Голландии. Им пообещали даже, что каждые две недели они смогут ездить домой на выходные как «свободные люди».

И Эдди попался на эту удочку. Он сам явился в Еврейский Совет и предложил свои услуги в качестве дипломированного врача, но поставил условие: его матери тоже должны разрешить остаться в Вестерборке вместе с ним, и ему должны обещать, что она не будет депортирована. Обещание было дано, однако, когда Эдди через несколько дней прибыл в Вестерборк, оказалось, что его мать вместе с мужем и пасынком уже депортировали в Освенцим. Скажем сразу: судьба их была трагической, все трое почти сразу погибли.

Вестерборк оказался аккуратной, ухоженной деревушкой с хорошо работающей администрацией, состоящей в основном из евреев. Здесь было достаточно еды и существовали всевозможные учреждения: не только вполне приличная больница, но даже собственный театр. Тем не менее нацисты, конечно же, управляли всем происходящим в Вестерборке. Это по их распоряжению каждую неделю в лагерь прибывали поезда, составленные из товарных вагонов, и отвозили определенное число евреев – обычно около тысячи человек – на восток, в Польшу. А название места, в которое их везли, евреи узнавали уже в дороге. Место это называлось Освенцим.

– —

В Вестерборге Эдди стал одним из ведущих врачей небольшой больницы, и у него было много работы. Одну из своих обязанностей он считал необычайно тяжелой: по должности ему полагалось «осматривать» арестантов и составлять заключение о том, могут ли они перенести транспортировку в другой лагерь без ущерба для здоровья. Те, кто был серьезно болен, могли оставаться в местной больнице, пока не подлечатся. К сожалению, эта обязанность Эдди была связана с тем, что к нему постоянно обращались обитатели Вестерборка, умолявшие признать членов своей семьи или знакомых больными и оставить их «сперва подлечиться» в больнице. Врачам приходились быть чрезвычайно осторожными, потому что вся их работа, все их решения постоянно контролировались немцами. Последствия его причастности к данной работе долго еще сказывались на отношениях Эдди с людьми, которые даже через много лет после войны высказывали ему претензии в связи с тем, что их родственники или знакомые были депортированы в Освенцим, а он их об этом «даже не предупредил».

Странные претензии, потому что вовсе не Эдди принимал решения о депортации, а нацистская администрация. Со своей стороны Эдди изо всех сил старался решить эту невыполнимую задачу, как ему тогда казалось, к всеобщему благу.

– —

В больнице Эдди познакомился с восемнадцатилетней медсестрой Фридель – Фридой Коморник. Она бежала в Голландию из Германии, но не смогла хорошо спрятаться и в конце концов оказалась в лагере Вестерборк. Эдди и Фридель полюбили друг друга. И тогда он написал своей невесте, что разрывает с ней помолвку, потому что они с Фридель, чтобы быть вместе, должны пожениться. В Вестерборке это оказалось возможным, так что они поженились и несколько месяцев прожили вместе в крошечной комнатке, которую отделяла от лазарета тоненькая фанерная стенка.

Нельзя сказать, что это была идеальная ситуация для молодоженов, но они легкомысленно считали, что теперь все будет хорошо. Ведь они есть друг у друга, и, несмотря на обстоятельства, они счастливы. Они и правда были счастливы до тех пор, пока не выяснилось, что договор, который Эдди заключил с Еврейским Советом, выполняться не будет и что 14 сентября 1943 года его и Фридель отправят в Освенцим.

Эдди начал описывать свои приключения в Освенциме сразу после ухода немцев в записной книжке, которая и составила впоследствии основу этой книги. По прошествии времени он стал рассказывать своей второй жене и детям о том, что с ним произошло. Он страдал от чувства вины, которое испытывает каждый выживший: почему я выжил, а все остальные погибли? Но тут надо понимать, что, помимо невообразимого везения, ему помогала выжить любовь к Фридель и страх потерять ее.

Важным достоинством книги является то, что она была написана еще во время войны, прямо в лагере, по свежим следам событий. Текст книги не редактировался под влиянием позднейших (возможно, изменившихся) воспоминаний или информации, полученной гораздо позже, после освобождения. Это делает книгу в каком-то смысле более достоверной и придает ей еще большую историческую ценность – как свидетельству очевидца.

– —

Интересно, что в некоторых случаях поступки автора вызывают у читателя изумление. Ярким примером такой ситуации является история, где Эдди рассказывает о том, что Фридель заняли на тяжелой работе и здоровье ее пошатнулось. Эдди обращается к лагерному врачу и просит его спасти Фридель жизнь. Это кажется абсурдной просьбой: как можно просить нациста о помощи в месте, которое создано именно для того, чтобы убить как можно больше людей (особенно – евреев). Еще более удивительно, что лагерный врач соглашается ему помочь. А ведь этим лагерным врачом, вполне вероятно, мог оказаться Йозеф Менгеле. Но это имя, очевидно, в то время мало что значило для заключенных, и Эдди не счел нужным его упоминать. Однако сегодня он считается одним из величайших военных преступников, которых знала история.

Эта история может показаться возмутительной современному читателю, поскольку намекает на то, что палачи Освенцима не были ни чудовищами, ни существами с другой планеты, а обычными людьми, способными иногда даже принимать «человеческие» решения.

Кстати: тот же лагерный врач, по версии Эдди, прежде чем помочь Фридель, помогает Хансу избежать наказания, когда Фридель просит его об этом, и возвращает Ханса на его место в госпитале.

Становится ли лагерный врач благодаря своему поведению в этой ситуации меньшим злом? Эдди сам отвечает на вопрос в своей книге: вернувшись в госпиталь, Ханс обсуждает с Фридель эти кажущиеся необъяснимыми и непоследовательными поступки нациста. И пытается объяснить причины вызывающих сочувствие решений, которые иногда принимают некоторые из старших эсэсовцев:

«Не думаю, что здесь ты права, – сказал Ханс. – Напротив. Молодняк взращивали в духе ”крови и почвы”. Они не знают ничего лучше. Но те, кто постарше, вроде нашего лагерного врача, показывают благодаря таким вот мелким актам милосердия, что в них все еще жива память о прошлом, о прежнем воспитании, полученном дома. Они не обучались бесчеловечности с младых ногтей и не нуждаются в подчеркивании своей приверженности злу. Именно поэтому их вина намного больше, чем вина юных нацистов, никогда не слыхавших о том, что с их воспитанием не все в порядке».

Другими словами, когда кто-то из эсэсовцев постарше совершает иногда хорошие поступки и тем самым показывает, что «ничто человеческое ему не чуждо», это не делает его поведение в Освенциме менее предосудительным [141].

Книга завершается освобождением лагеря русскими в январе 1945 года. В своем послесловии к переизданию книги в 1980 году Эдди кратко описывает, что случилось потом с его героями:

«Когда эсэсовцы увели большинство заключенных смертельным маршем в лагеря, находящиеся в глубине Германии, несколько тысяч больных остались в госпитале Освенцима.

Через несколько дней после того, как первые русские вошли в лагерь, к нам прибыла женщина-врач, майор медицинской службы. Меня попросили остаться в лагере, пока последние голландские больные (то есть те, которые к тому времени не умерли) не будут вывезены в Россию с тем, чтобы после излечения возвратиться домой в Голландию.

В течение трех месяцев я делал сложные медицинские операции, включая ампутации, которые, по сути дела, были далеко за пределами моих возможностей. У меня была насыщенная жизнь, и я питался в основном куриным мясом с бобами из американских консервных банок.

Кроме того, в Канаде (куда свозили все отобранные у евреев вещи) я нашел шубу, которую продал на рынке. […] На эти деньги все оставшиеся до конца войны пять месяцев, которые я провел сперва в Освенциме, а после – в России, я покупал яйца и сливки, так что, когда я прибыл в Голландию в июле, физически я был в очень хорошем состоянии. Что же до моего психологического состояния – сегодня уже не могу сказать, как я себя тогда чувствовал. Реконструкция столь давних событий – штука опасная. […] Я хорошо помню, как вскоре после прибытия русских мы по очереди танцевали у ворот на положенном прямо на снег большом портрете Гитлера, который до этого украшал фасад административного здания. Я уже не знаю, что чувствовал тогда. Думаю, мне было скорее смешно, по крайней мере ни чувства мести, ни чувства удовлетворения я не испытывал. А вот какое чувство у меня определенно было: я знал, что должен рассказать всем о том, что здесь произошло. Если я запишу все, что помню, прямо сейчас и сделаю так, чтобы все об этом узнали, подобный ужас больше никогда не повторится. В то же время я собирался подвести для себя черту под всем случившимся. Возможно, я надеялся, выложив все свои воспоминания на бумагу, освободиться от всего, что преследовало меня. Сразу скажу, что из этого ничего не вышло. Именно тогда мне попалась под руку очень толстая тетрадь – она до сих пор у меня, – в которой я каждый день писал бесконечный отчет о произошедшем: очень маленькими буковками, сидя на краю своей кровати в бывшей Польской штюбе. Я заявляю, что никто не должен сомневаться в точности описанных фактов и ситуаций, несмотря на то, что иногда моя точка зрения на события входит в противоречие с написанными в настоящее время книгами и телевизионными сценариями, на основании которых критики – возможно, из нежелания поискать более верные источники – могут посчитать мои воспоминания фальсификацией».

– —

После освобождения Освенцима пройдет еще несколько месяцев, прежде чем война закончится и в Нидерландах. Поэтому Эдди вступил в русскую армию. Он оставался в Освенциме еще некоторое время, чтобы лечить больных, а затем отправился на фронт помогать раненым солдатам. Все это время он не знал, жива ли Фридель. Сначала он был уверен, что она погибла во время марша смерти, в который ее угнали эсэсовцы из Освенцима. Но скоро рассказы о маршах смерти достигнут Восточной Европы, Эдди узнает, что среди арестантов были выжившие, и вновь обретет надежду.

23 мая, почти через три недели после освобождения Нидерландов, Эдди отправил письмо в нидерландское отделение Красного Креста. Он вложил в конверт и письмо для Фридель, надеясь, что она жива и что Красный Крест сможет ее найти. Это было письмо, полное надежд и тревоги.

Моя единственная любовь, все, чего я желаю, – это чтобы ты была жива и получила это письмо. Мне так страшно. Но если ты жива, не волнуйся. Я действительно боюсь, что не успею вернуться домой, но когда я вернусь, мы, наконец, снова увидимся… Я так тоскую по тебе. Через пару месяцев после моего освобождения я был в ужасном состоянии. Ты стала для меня навязчивой идеей, и я почти превратился в религиозного мусульманина, но теперь я лучше владею собой. У меня есть надежда – иначе я бы не писал этого письма.

Черновцы, 23.05.1945.

Ответа он не получил, но теперь, когда Нидерланды уже были свободными, Эдди захотелось как можно скорее вернуться домой.

В то время он находился в городе Черновцы, на западе Украины, входившей тогда в состав Советского Союза, так что его путешествие затянулось.

Сперва Эдди пришлось пересечь Восточную Европу, чтобы добраться до берегов Средиземного моря. При этом Эдди, покинувший Нидерланды в товарном вагоне, обратный путь проделал в уютном пассажирском купе. Из Марселя он через Германию добрался до голландской границы и попал в пограничный город Энсхеде 24 июля 1945 года. Поскольку у него не было никаких документов, его опрашивал сотрудник Красного Креста. Эдди рассказал ему о себе, назвал свое имя и место, где он сидел в лагере, – Освенцим.

И тут произошло чудо. Сотрудник Красного Креста прервал его и сказал, что совсем недавно в Энсхеде прибыла сидевшая во время войны в Освенциме госпожа де Винд, которая и находится сейчас в ближайшей больнице.

Так что в день своего возвращения в Нидерланды Эдди сразу же смог воссоединиться с Фридель.

Война сильно потрепала Фридель и Эдди. Эдди физически чувствовал себя неплохо, но психически находился в очень тяжелом состоянии. Фридель же, наоборот, сильнее пострадала физически: она сделалась бесплодной и все время болела. Почти все их родные и близкие погибли, и не было дома, в который они могли бы вернуться. Кроме того, в Нидерландах, занятых в первую очередь восстановлением страны, случившееся с Эдди и Фридель мало кого интересовало.

Эдди и Фридель отважно пытались склеить осколки своей жизни. Эдди продал то немногое, что уцелело из имущества его родителей после войны, и на вырученные деньги они построили дом на окраине Амстердама. Эдди продолжал свое обучение, чтобы достичь совершенства в психоанализе, и в результате смог открыть собственную врачебную практику.

Но Освенцим постоянно оказывал влияние на все, что он делал; как психоаналитик он специализировался на лечении людей с серьезными психическими травмами, полученными в результате вой ны. Уже в 1949 году он опубликовал собственную работу на эту тему «Перед лицом смерти», в которой впервые был описан синдром концлагеря.

Выпавшие на их долю испытания и боль от общих травм породили переживания, которые стали в конце концов разрушительными для отношений Эдди и Фридель. В 1957 году, через двенадцать лет после освобождения из Освенцима, они расстались.

– —

Со своей второй женой Эдди познакомился на занятиях по искусству. Она принадлежала к совершенно другой среде. Родилась в Амстердаме, была намного моложе его и не еврейкой. У них родилось трое детей.

Эдди был человеком энергичным и много работал, но он никак не мог справиться с последствиями травмы, полученной во время войны. Он несколько раз пытался лечиться, например в клинике известного профессора психиатрии Яна Бастианса, специализировавшегося на поствоенных травмах, и проходил экспериментальное лечение психоделиками, чтобы переработать свое травматическое прошлое.

– —

Иногда совершенно посторонние люди заставляли Эдди страдать. Некоторым знакомым не нравилось, что он развелся с женщиной, которую встретил в лагере и с которой пережил столько общих тягот. В то же время тот факт, что он женился на нееврейке, был воспринят частью еврейской общины как предательство.

Каждый год Эдди приходил на собрание голландского комитета Освенцима, посвященное памяти погибших. И хотя для многих присутствующих он являлся героем, который всю свою жизнь после Освенцима работал, чтобы помочь жертвам войны, некоторые отвернулись от него из-за этого «предательства».

Эдди регулярно публиковался и являлся непременным докладчиком на международных конференциях, особенно по вопросам поздних последствий военной травмы. Он также преуспевал и в своей второй специальности – сексологии. Например, он был одним из основателей первой голландской клиники абортов, а в 1969 году опубликовал обзор различных сексуальных предпочтений «Вариации или извращения».

– —

В последние годы жизни Эдди все яснее понимал, что травмы не умирают с теми, кто непосредственно их пережил, но передаются выжившими своим потомкам.

Он создал фонд для объединения исследований и знаний по этой теме – Фонд исследований психологических последствий войны (SOPO). Амбициозный проект, к которому ему удалось привлечь специалистов из многих стран.

В 1984 году, за три года до его смерти, Королева пожаловала Эдди рыцарское звание – он стал офицером Ордена Оранье-Нассау. Для Эдди награда Королевы не просто символизировала хорошо проделанную работу; она означала, что он выжил не напрасно.

Работая над созданием SOPO, Эдди перенес тяжелый сердечный приступ. Затем наступил трудный период, он все больше и больше ослабевал.

Приближение неизбежной смерти как бы возвращает его в Освенцим, все пережитое снова становится для него реальностью. Он пролежал в больнице больше месяца, но в конце концов его больное сердце не выдержало.

Эдди умер 27 сентября 1987 года, в возрасте 71 года.

Примечания

Когда Эдди де Винд вернулся домой в Нидерланды, он отметил – большинство людей счастливы от того, что наконец закончилась война, рассказы о концентрационных лагерях остались в прошлом, они никого больше не интересуют. Все хотят забыть ужасы войны и заняться восстановлением прежней жизни.

Несмотря на это Эдди решил осуществить свое намерение опубликовать книгу об Освенциме, и почти через год после окончания войны его книга вышла в свет. Текст, который тайно писал в Освенциме, прячась от посторонних глаз, был передан почти в точности, и в начале 1946 года книга была опубликована в коммунистическом издательстве «De Republiek der Letteren» [142]. К сожалению, вскоре после этого издательство обанкротилось, поэтому книга Эдди не переиздавалась, и скоро все о ней забыли. Однако выжившие товарищи Эдди всегда считали его книгу одной из самых важных книг об Освенциме.

Поглощенный попытками привести в порядок собственную жизнь, Эдди решил на время отложить книгу и забыть о ней. Только в 1980 году он захотел ее переиздать, что и было осуществлено издательством Uitgeverij Van Gennep [143].

Причина, по которой он захотел опубликовать ее снова, состояла в том, что Эдди все больше беспокоило повсеместное возрождение нетерпимости и политического насилия, а ведь он надеялся, что после той страшной войны, которую пережила Европа, ему никогда больше не придется с этим столкнуться.

Эдди рассматривал свою книгу не столько как исторический отчет, в котором он подводил итоги пережитого, и даже не как исторический рассказ, в котором он разбирал произошедшие события. Нет, она была для него скорее историей, имеющей универсальное значение и показывающей, как некоторые люди в самых нечеловеческих обстоятельствах продолжают поддерживать и любить друг друга и по возможности сохранять свободный дух. И как нетерпимость и чувство превосходства в конечном счете могут привести к самым ужасным последствиям.

– —

Когда у издательства возникли финансовые трудности, книгу изъяли из продажи, и казалось, что она исчезла навсегда. Однако Эдди не выбросил ее из головы. Он по-прежнему понимал, насколько это важно, чтобы каждый мог прочитать о том, что произошло в Освенциме, и незадолго до смерти работал над переводом своей книги на английский язык.

Оригинал блокнота, в котором Эдди делал свои записи, спустя 75 лет после освобождения Освенцима выставляется по всему миру, а книга Эдди издается всюду. Это является данью уважения всем тем, кто страдал от террора и политического насилия. Но в первую очередь – исполнением желания, которое Эдди высказывает в конце своей истории: «Я должен жить, чтобы рассказать об этом, убедить людей в том, что это было правдой…»

Перед лицом смерти

Оригинал этой статьи впервые опубликован на нидерландском языке в издании Folia psychiatrica, neurologica et neurochirurgica Neerlandica vol. 52 (1949), December, 459-66. На английском она впервые вышла в журнале International Journal of Psycho-Analysis vol. 49 (1968), 302-5.

– —

Сразу по окончании войны тема концентрационных лагерей привлекла огромное внимание читателей, которые набрасывались буквально на все, что публиковалось об этом.

В те первые дни некоторые авторы книг и статей поспешно делали социологические и психологические выводы. Поначалу читатели поглощали всю эту литературу, не оценивая ее критически, но вскоре они пресытились. Текущие финансовые проблемы, страхи, связанные с возможностью новой глобальной катастрофы, и в конечном итоге разочарование в послевоенном благополучном урегулировании международных отношений – все эти факторы ослабили интерес аудитории к проблеме. К тому же неприятно сталкиваться с постоянными напоминаниями о страданиях других людей, а также о возможной ответственности за судьбу погибших и переживших боль и трагедии.

Я бы предпочел избавить вас от новой встречи со страшными историями о лагерях смерти, если бы не один факт. Мы, бывшие узники, ежедневно поражаемся, как мало известно в Нидерландах о том, что там происходило, особенно в польских лагерях вроде Освенцима.

Те, кто писал о своем опыте в скором времени после освобождения, делали это прежде всего для того, чтобы таким образом обрести хоть какое-то успокоение. Они изливали переполнявшие их эмоции. Понятно, что читатели, принимавшие на себя этот груз, быстро от него уставали. Интерес к подобной литературе стал затухать. К сожалению, при этом вместе с водой выплеснули ребенка: никто не занялся анализом передаваемого впечатления и не поставил под вопрос обобщения и научные выводы, которые делали непосредственные участники событий.

С тех пор прошло несколько лет, и сейчас память о том, что творилось в концлагерях, утрачивает свою остроту и болезненность.

Те страшные, отталкивающие события теперь вспоминаются как нечто вроде фильма ужасов, виденного в детстве. Страх и отвращение вскипают в душе, когда рассматриваешь фотохронику. И все же мы смотрим на снимки, как смотрят иногда на диких животных, пойманных и помещенных в клетку… Они уже не могут ни на кого наброситься, зритель находится на безопасном расстоянии от них.

Благодаря такой дистанции можно подробнее изучить то, что пережили жертвы. Мы уже не чувствуем полную поглощенность лагерной атмосферой и можем теперь более хладнокровно «препарировать» тему, подобно химику, отстраненно наблюдающему в лаборатории за реакциями в пробирке.

Мы видим концлагерь с рядами бараков, а в них – людей; наблюдаем за обстоятельствами и за тем, как они влияют на заключенных. Идет своего рода эксперимент…

Известно о многочисленных опытах, проводившихся немцами: дерматологических, хирургических и прочих. Я изучал протоколы (в Нюрнберге), которые составил лагерный доктор-эсэсовец для Карла Брандта, личного врача фюрера… Не буду пересказывать все ужасы. Но при этом отчетов о проекте с названием «Устройство концентрационного лагеря» я нигде не нашел. Немцы сами не подозревали о значении этого социально-психологического эксперимента. Настало время нам самим все запротоколировать.

Очень много написано о состоянии человека, подвергающегося смертельной опасности. Вспоминается известная публикация, в которой доктор М. Г. Фроом описывает смертельный страх, который охватывал людей во время бомбежек. И все же они, равно как и солдаты на фронте, сталкиваются с несколько иной угрозой, чем узники концлагеря. Те, кого бомбят, а также участники боевых действий переживают моменты крайней опасности время от времени (как бы приступообразно). А для заключенных угроза становится хронической. К тому же солдаты могут бороться за свою жизнь, в то время как узники беззащитны.

Тут, конечно, вспоминается то, что пережил Достоевский. Некоторые его рассуждения в романе «Идиот» автобиографичны [144]. Князь Мышкин так говорит о смертной казни:

«…А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще все будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет?» [145]

И далее там же упоминается осужденный, который стоит на эшафоте и думает:

«”Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь…” – Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили»[146].

Когда читаешь эти строки, приходят два соображения.

Первое: кажется, для Достоевского было непредставимо, чтобы человек, столкнувшийся с однозначным и неотвратимым смертным приговором, при этом не потерял рассудок.

Второе: как только человек осознает, что ему предстоит скорая смерть, напряжение, возникающее от ее ожидания, становится столь невыносимым, что несчастный уже жаждет ее как единственного спасения от ужаса ожидания.

Из четырех с половиной миллионов евреев, побывавших в Освенциме, выжило самое большее четыре тысячи (то есть спасся примерно один из тысячи) [147]. Большинство погибших понимали, что их ждет неминуемая гибель. Тем не менее все эти люди не сошли с ума. Давайте разберемся почему.

Чтобы понять мысли и чувства узников концлагеря, постоянно находящихся перед лицом смерти, нам необходимо вспомнить, что произошло с евреями до депортации в Освенцим.

К примеру, остававшиеся в Амстердаме и даже уже находившиеся в Вестерборке [148] всячески отгораживались от страшной реальности. Можно сказать, что это стало особенностью их менталитета. Разум подсказывал, что их могут отправить в Польшу, но, несмотря на это, все продолжали убеждать себя: «Нас это не коснется». Они просто не желали слышать о том, что их соплеменников там убивают в газовых камерах (хотя в радиопередачах Би-би-си эта тема поднималась с 1941 года). Они не желали смотреть правде в глаза, повторяя, что это «британская пропаганда». Только уже оказавшись в поездах на границе Нидерландов, он поняли, какой фикцией были гарантии безопасности, типа печатей еврейских советов, составлявшихся немцами списков и многого другого.

Из-за нежелания принять реальность и ложного чувства защищенности подавляющее большинство нидерландских евреев не предприняли ни одной попытки спастись, сбежав или организовав сопротивление. В отличие от голландцев обитатели Варшавского гетто были реалистами. Их этому научили годы выживания в условиях антисемитизма. Немцы, со своей стороны, действовали хитро, распространяя информацию, будто Вестерборк – «хороший» концлагерь, где есть даже какие-то «удобства». И все же депортации было не избежать, и когда в поезде, идущем в Польшу, стало совершенно очевидно, что репрессии неотвратимы, в ход пошел другой защитный механизм. Люди впали в гипоманиакальное состояние. Толпа повела себя как испуганный ребенок, который поет в абсолютной темноте, чтобы заглушить свой страх перед ней. Один из депортируемых вытащил гитару, другой запел, заражая окружающих оптимизмом, так что вскоре весь товарный вагон (вернее, вагон для скота) подхватил мелодию. Неестественная радость нарастала, когда пассажиры состава проезжали разбомбленные немецкие города. И хотя все уже осознавали, что едут в концлагерь, страх перед ним отступил.

Когда поезд сделал длительную остановку на станции в городке Аушвиц [149], все ждали только одного: когда же он снова тронется, чтобы поскорее добраться до места назначения. Никто не думал о том, что там всех ждет скорый конец…

Через много часов состав снова двинулся в путь, но вскоре остановился у длинной платформы посреди зеленых полей. На перроне стояли бритые мужчины в полосатых лагерных робах. Они подбежали к вагонам и резким рывком открыли двери.

В тот момент осознание реальности все еще подавлялось. Врач, который ехал с женой и ребенком со мной в одном вагоне, сказал про стоящих на платформе: «Смотрите, эти заключенные помогут нам с багажом». Это была фраза туриста, совершающего увеселительную прогулку по горам и не замечающего опасности, пока прямо ему на голову не обрушится лавина. Прибытие в концлагерь – тяжелая психическая травма, она наваливается на сознание лавинообразно. Все происходит так быстро, что тебя может сбить с ног и раздавить потоком событий.

Восемьдесят процентов пассажиров нашего состава посадили в большие грузовики. В основном там были старики, инвалиды и матери с детьми. Их отвезли в так называемый «Bad und Desinfektionsraum» – «Душевой и дезинфекционный отсек». Там их заперли в абсолютно герметичной помывочной и через громкоговорители велели глубоко вдохнуть, якобы чтобы очистить легкие от возбудителей болезней. Мы не можем даже вообразить, какие мысли пронеслись в их голове в то мгновение, когда они поняли, что пущен отравляющий газ. Их судьба ужасна, и поэтому не хочется пускаться в спекуляции относительно того, что они почувствовали, когда открылась ошеломляющая правда…

Давайте лучше обратимся к тому, что происходило с молодыми и здоровыми узниками.

Психическая травма «накатывала» в несколько этапов. После того, как двери товарных вагонов распахнулись, встречавшие заключенные выгнали всех приехавших на перрон палками и дубинками. Новенькие впервые узнали, как обращаются здесь с людьми, но это произошло не при встрече с эсэсовцами. Они столкнулись с жестокостью со стороны товарищей по несчастью. Полицейские функции выполняла особая категория узников: это были люди, хорошо знавшие здешние правила. В Освенциме такую роль выполняли в основном поляки.

Весь багаж свалили в одну кучу. Можно было распрощаться с последними материальными напоминаниями о доме. Однако дальше произошло самое худшее. На платформе выстроили несколько шеренг: в одном ряду были те, кто постарше, в другом – молодые мужчины, в третьем – молодые женщины. Тут стало понятно, что нас разлучат с близкими и придется долго пребывать в страхе и неизвестности, прежде чем мы сможем увидеться. В тот момент новенькие еще верили, что встретятся вновь, и искренне говорили друг другу «до свидания». Но вот шеренги пришли в движение, и с каждым шагом травма, обрушившаяся на каждого, становилась глубже и тяжелее.

Молодые мужчины зашли за ограждение и оказались на территории лагеря. Здесь были складские помещения для стройматериалов, большие ветхие сараи, огромные штабеля с бревнами и кирпичом. Проезжали небольшие вагонетки на простой ручной тяге и огромные вагоны, которые толкало по пятнадцать-двадцать человек в тюремных робах. По дороге попадались также мастерские, из которых доносился шум работающих станков. А потом снова шли склады, горы досок и кирпича. Везде кипела работа, возводились здания.

У новоприбывших возникали ассоциации, связанные с принудительным трудом прошлых веков, – рабы на галерах, каторжная работа в рудниках. В голове крутилась непереносимая мысль: «Я теперь тоже каторжник». То, что раньше было известно только из художественных произведений (например, из «Записок из мертвого дома» Достоевского или из фильма «Я – беглый каторжник»), становилось реальностью.

Потом узники подошли к воротам и увидели ту часть лагеря, где им предстояло поселиться. Над воротами красовалась чугунная надпись с лагерным девизом: «Arbeit macht frei» – «Труд делает свободным». Он должен был примирить тысячи входящих с их судьбой, давая им призрачную надежду.

Сложившаяся здесь система отношений была, в частности, построена на поддержании этой надежды. Эсэсовцы иногда угрожали отдельным личностям, но никогда, пожалуй, не заявляли, что их цель – уничтожение всех узников. Они нарочно распространяли различные слухи, быстро проникавшие в густонаселенные бараки, действовавшие как анестезирующий яд и подпитывавшие иррациональные иллюзии. Все это удерживало заключенных от активного сопротивления. При этом упование на то, что, работая, ты станешь свободным, исчезло после первых же бесед со старожилами, среди которых были некоторые наши соотечественники.

Они немилосердно и без обиняков рассказали новичкам сразу всю правду: о пытках, эпидемиях, голоде и особенно о еженедельных «отборах», во время которых выявлялись самые слабые и отправлялись в газовую камеру. Помню, я беседовал с одним узником примерно через час после моего прибытия в лагерь. Это был сильный, хорошо сложенный молодой человек, с виду вполне упитанный. Он сразу заявил, что никто из нас здесь не выживет. Я с недоверием спросил: «А как давно вы здесь?» – «Год». – «Значит, тут все-таки терпимо!» Однако он не позволил мне обольщаться, сказав, что остался последним из партии в тысячу человек, прибывшей вместе с ним. В прошлом этот парень был боксером-чемпионом. Эсэсовцы ценили его достижения и взяли бывшего спортсмена под свою опеку.

В общем, вскоре мы уже в деталях знали, какая доля ждет нас. Изматывающий труд, скудный рацион, недостаток сна и отдыха – лагерная жизнь была невыносима. Когда мы впервые увидели вагоны, заполненные наиболее истощенными узниками, которых везли в Биркенау – ту часть лагеря, где находился крематорий, – сомнений не осталось.

Разум уже во всем уверился, но иррациональная надежда продолжала теплиться в нас. Ее поддерживали в основном слухи, которые, в свою очередь, тоже питала надежда, а кроме того, были отдельные факты, заставлявшие задуматься. К примеру, многие заключенные работали на заводах Krupp и IG Farben, а также на так называемом Deutsche Ausrüstungswerkstätten – мастерских по ремонту военной техники. У этих людей были определенные привилегии: дополнительные пол-литра супа в день, иногда немного большая пайка хлеба, а также личные соломенные матрасы, которые не надо было делить с двумя или тремя другими узниками. Иногда им даже платили – выдавали Prämienschein, одну марку. Накопленные деньги можно было потратить в столовой, купив себе лук, или приобрести туалетную бумагу, что считалось невероятной роскошью. Когда мы расспрашивали опытных соседей по бараку об этом, они лишь усмехались – слишком хорошо знали, чем все обычно кончится. И все же признавали: да, что-то действительно меняется к лучшему. Мы плакали и сетовали, как нам не повезло, а они ехидно замечали: «Вы даже не представляете, что такое лагерь. По сравнению с тем, с чем столкнулись мы некоторое время назад, сейчас здесь просто санаторий». Нас то охватывал смертельный ужас, то снова вспыхивала надежда. От чисто эмоциональной, иррациональной веры в лучшее мы моментально переходили ко вполне обоснованному страху перед будущим, понимая, что в перспективе нас ждет чудовищный конец.

Подобная смесь противоречивых реакций неудивительна. Это состояние знакомо всем. Но в концлагере полярность ощущений была столь велика и столь огромна была дистанция между разумом и эмоциями, что вряд ли тут уместно было бы называть эти чувства «смешанными».

Нас захлестывало то одной, то другой волной, и, пожалуй, можно сказать, что в каждом жило по две души – в одной преобладало знание, во второй – надежда. И каждая существовала автономно и не влияла на другую.

Близость смерти порождала безучастную покорность, но в отдельные моменты, когда угроза ощущалась особенно остро, тихая надежда вдруг вспыхивала снова, давая силы, чтобы продержаться еще немного. Поэтому люди способны были выжить в концлагере несколько дольше, чем можно представить, рассчитывая человеческие силы в обычном состоянии. Погружение в лагерную жизнь проходило в шесть этапов, соответствующих шести психологическим травмам. Конфискация всего привезенного имущества; разлучение с близкими; рассказы людей, работавших за пределами лагеря; осознание, что территория окружена колючей проволокой под напряжением; обривание наголо наряду с татуировкой номера на руке (Häftlingsnummer) и, наконец, общение с более опытными заключенными. Все это сопоставимо с тяжелыми потрясениями, которые, согласно нашим наблюдениям, вызывают обычно травматические неврозы. Реакция на эти стрессы была такой же, какую порождает внезапный и сильный шок: человек впадает в ступор. В первые недели именно это состояние характеризовало поведение новоприбывших. Они были тихими и заторможенными и не понимали приказы, отдаваемые на лагерном жаргоне и исключительно в виде злобного окрика. Не могли заставить себя есть суп, хотя впоследствии с жадностью будут поглощать его. Из-за замедленных реакций они казались остальным узникам и эсэсовцам туповатыми. Эсэсовцы называли их «blödes Schwein» – «тупые свиньи»; из этой стадии многие так и не вышли и погибли. Тех, кто не понимал приказы и потому не мог выполнить их, забивали насмерть. Проявления неуклюжести и бестолковости нередко приводили к тому, что человека отправляли в худшие Kommandos (трудовые команды) на самые тяжелые, фактически непосильные работы.

Некоторые заключенные вели себя иначе – правда, таких было меньшинство. С самого начала они отказывались подчиняться, сохраняли гордое достоинство, демонстрировали личную храбрость и несгибаемую волю, пытаясь противопоставить все это лагерным законам. Впрочем, длилось это очень недолго. Их именовали не «blöd» (тупицы), а «frech» (наглецы) и тоже забивали до смерти.

Однако многим узникам все же через какое-то время удавалось выработать правильный настрой, помогающий переносить лагерные порядки в течение долгого времени. Такая тонкая и сложная адаптация сама по себе настолько интересный феномен, что я остановлюсь подробнее на этой теме, включив ее в свое исследование. Я понимаю, что представленные здесь выводы неполны и во многих моментах являются спорными.

И тем не менее у меня достаточно материала, чтобы построить на нем определенные логические цепочки и представить их вам. Для начала набросаю портрет узника, сформировавшего оптимальное отношение к реальности, процитировав фрагмент из истории болезни пациента, который долго пробыл в концлагерях. Он недавно обратился ко мне, пожаловавшись на трудности в восстановлении психики. Вот что он рассказал: «Я не понимаю, как мне удалось все это выдержать. Из четырехсот человек, которые приехали в Буну [150] со мной, в живых по прошествии года осталось лишь тридцать. Я всегда старался просто плыть по течению, старался быть ко всему равнодушным. Когда капо лупил меня, я думал: “Просто забей меня до смерти”. Во время бомбежек мечтал: “Может, мне повезет, и я погибну”. Это было полная апатия. Когда ребята-голландцы заговаривали со мной, я отмалчивался: "Да ладно, пусть болтают". И не следил за ходом разговора. Капо недоумевал: “Не понимаю, почему ты еще не в крематории”. Я уклонялся от работы, насколько мог, и если это замечали, то жестоко избивали меня. Мне было все равно. Через какое-то время я даже не чувствовал ударов. И кровь уже не шла.

Однажды во время “отбора” меня вызвали и поставили в строй с еще десятком “мусульман”. На следующий день на построении лагерный врач спросил, какая у меня профессия. Я ответил: “Кладовщик”. Если бы я сказал, что я гранильщик алмазов – это был бы конец. Они все время повторяли: “Все вы, евреи, только и годитесь для огранки бриллиантов и коммерции". Я сказал про работу на складе чисто интуитивно, повинуясь какому-то внутреннему импульсу».

На этом примере мы видим замечательную способность человека игнорировать оскорбления и побои. Позже он признался, что через какое время даже стал находить в мучениях нечто вроде удовольствия. К таким, как он, относится эпитафия на захоронении в Вестерборке:

«Чистейший елей из маслины, битой, толченной, давленной, через терзания преображается в свет» [151].

Я не могу слишком глубоко вникать в теоретическую подоплеку этой способности «через страдания рождать свет», но мне хотелось бы привести несколько параллелей и прежде всего вспомнить, о чем говорил Фрейд в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия». Хотя замечу, что привлекать отца психоанализа в рассматриваемой нами ситуации вовсе не обязательно.

Всем известно, что влечение к смерти, о котором говорится в этом эссе, остается спорным постулатом. И тем не менее следует признать, что такие индивидуумы, как пациент, о котором я говорил выше, чрезвычайно хорошо осваивают идею смерти и адаптируются к ней. В таких случаях мы, конечно, можем обращаться к мнению Карпа [152], рассматривающего это явление чуть шире: он говорит, что люди, чье индивидуальное земное существование стало невыносимым в силу определенных обстоятельств, стремятся прекратить это существование и продолжить жить в некой иной форме.

Не становится ли тогда более чем очевидно, что ступор, в который, как мы описывали, впадали новоприбывшие, был следованием принципу жажды смерти? Заключенный, под воздействием психической травмы уже не надеющийся на продолжение жизни, примиряется с мыслью о гибели. Он точно знает, что однажды покинет лагерь, но сделает это «durch den Kamin» – через трубу крематория (пользуясь местной терминологией). Можно сформулировать его кредо и по-иному: «Я, безусловно, выйду отсюда, если не горизонтально, то вертикально». Такой узник похож на Раскольникова, ищущего страдания и унижения. Побои и голод уже не травма, а средства достижения цели – смерти. Если бы мой пациент продолжал и дальше смиренно переносить их, он неизбежно достиг бы желанного результата. Возможно, его забили бы до смерти или он скончался бы от болезни. Очевидно, кстати, что бурное распространение в лагере туберкулеза подпитывалось и усугублялось стремлением обитателей умереть.

Мы видели, что люди, абсолютно и полностью подчинившиеся лагерным реалиям, вскоре погибали. Но и те, кто всеми силами пытался сопротивляться, тоже быстро теряли запал, так как ментальные и физические ресурсы уходили на тщетную борьбу с законами «l’univers concentrationnaire» – «концентрационного мира» [153]. Здесь мы сталкиваемся с парадоксом. С одной стороны, для заключенного оказывается жизненно важно примириться с грозящей ему смертью. Только так он сможет следовать законам лагеря и выжить. Такая покорность является на самом деле одной из форм внутреннего принятия. И в то же время шанс на выживание появляется, если сохраняешь волю к жизни, позволяющую в критических обстоятельствах продемонстрировать верную реакцию. Пример тому – мой пациент, который все время был достаточно безучастен к внешним раздражителям, но при этом смог в нужный момент собраться и соврать, что он кладовщик, а не ювелир, когда лагерный врач отбирал очередных жертв для отправки в газовую камеру.

В отличие от обычной жизни в концлагере, чтобы остаться на плаву, необходимо было выработать иное соотношение между стремлением к продолжению существования и тем, что я бы назвал принципом смерти (предлагаю использовать эту формулировку, чтобы избежать дискуссий о термине «влечение к смерти»). В повседневности жизнелюбие обычно доминирует, а принцип смерти берет верх лишь при патологических состояниях, например при меланхолии [154]. Однако в концлагере необходимо, чтобы именно это качество вышло на первый план. Подводя итог, скажу, что равнодушно-подавленный узник, полностью покорившийся принципу смерти, погибал, равно как и тот, кто мобилизовал всю свою витальность и сопротивлялся. Шанс выжить был лишь у заключенного, у которого складывалось особенное состояние психики, основанное на меняющемся (колеблющемся) отношении к смерти.

Давайте теперь проанализируем факторы, способствовавшие появлению такого внутреннего устройства. И в первую очередь разберем несколько психопатологических процессов.

Множество примеров, особенно наблюдаемых во время Второй мировой войны, наглядно демонстрируют, как лишения ухудшают работу мозга. Такое снижение показателей носит не регулярный, а выборочный характер. Значительную роль, похоже, играют витамины группы В. Во время вскрытия тел бывших узников, умерших уже после освобождения, я замечал интересные аномалии (эти аутопсии проводили советские медики). Стенки кишечника были тонкими, как пергамент, что объяснялось сокращением эпителия в силу дефицита витамина В. В мозгу мы видели петехии [155], сходные с теми, что появляются при энцефалопатии Вернике. Есть целый ряд фактов, свидетельствующих о том, что недостаток витаминов и минеральных веществ может вызывать психические отклонения. Обратите внимание на эксперименты американских исследователей, которые провоцировали психотические состояния, сажая участников опыта на рацион, в котором недоставало витамина В6. А вот как доктор Гревель описывает anaemia perniciosa – заболевание, которое не является прямым следствием скудного питания, но все же связано с ним:

«Скорость реакции и стрессоустойчивость ухудшаются, процесс мышления замедляется. Психологический тонус понижен… Иногда развивается гиперчувствительнось, и эмоциональная, и болевая… Апатия чередуется с приступами злости, раздражительности, возбуждения».

Очевидно, что этих фактов пока мало и они требуют дальнейшего исследования. Однако я убежден, что наилучший результат мы получим, изучая психическое состояние заключенных не само по себе, а учитывая специфические социальные условия, в которых оказались люди. И тут мы переходим ко второй группе факторов, под воздействием которых у заключенных сформировалась особенная лагерная психика.

Может показаться, что, говоря здесь о «социологии» и представляя лагерь как модель некоего общества, мы слишком масштабируем проблему. Однако это ощущение уходит, когда осознаешь, что речь идет о гигантском скоплении народа.

Так, в Освенциме-Биркенау содержалось одновременно до 200 000 человек. Десятки тысяч узников не могли существовать просто как некая неструктурированная масса. Внутри ее были разные социальные слои, и статус каждого индивидуума, безусловно, влиял на его психологическое состояние.

Чтобы объяснить, как строились социальные отношения в этой среде, мне сначала требуется привести несколько фактов из истории. Первые концентрационные лагеря появились в 1933 году. Они были маленькими, на три-четыре тысячи человек. Представители только что установившегося нацистского режима отправляли туда своих политических оппонентов. К тому же это была площадка для отработки эсэсовских практик. СС тренировались там для последующего удержания в повиновении народов захваченных европейских стран.

К началу войны у концлагерей появилась второе назначение. Массовое уничтожение евреев стало для Германии экономической необходимостью в условиях ведения боевых действий. Майданек, Треблинка, а также самый гигантский – Освенцим – представляли собой нечто вроде СС-мегаполисов. И тут выяснилось, что они могут выполнять еще одну функцию. В 1937-м Освальд Поль, курировавший экономическую деятельность концлагерей, произнес историческую фразу «Warum sollte die SS nichts verdienen?» – «Почему СС на этом ничего не зарабатывает?» Вскоре после этого лагеря превратились в огромные фабрики, где заключенных стали нещадно эксплуатировать в качестве бесплатной рабочей силы.

Поначалу со всеми узниками обращались одинаково плохо, но постепенно сформировалась отдельная категория из тех, к кому благоволили эсэсовцы, а также их подручные – капо и коменданты блоков. Благодаря таким помощникам СС удавалось контролировать большие массы работников. В 1937 году на базе лагерей были созданы первые акционерные общества. Акционерами стали… эсэсовцы. Во время войны крупные немецкие промышленные компании (Krupp, IG Farben) создали свои филиалы в местах заключения. Они платили CC по шесть марок в день за каждого рабочего. В книге «Теория и практика ада» [156] Ойген Когон подсчитал, что содержание одного узника обходилось примерно в две марки в день, а значит, прибыль составляла около четырех марок, а если суммировать все доходы – тысячи марок в день и миллиарды за все время войны. Правда, пять-шесть миллионов человек были уничтожены [157], но даже из них примерно сорок процентов в течение нескольких месяцев обеспечивали доход для СС.

Поскольку евреев, а также политических оппонентов в захваченных нацистами странах Европы было достаточно, с узниками можно было не церемониться и не щадить их жизни. Но примерно с 1943 года этот человеческий ресурс начал иссякать, а потому возникала необходимость ослабить режим в концлагерях, чтобы продолжать поддерживать производство во время войны, а также не лишать СС доходов. Это позволило заключенным вздохнуть немного свободнее.

Как мы видим, у эсэсовцев было две противоречаще друг другу цели: с одной стороны, быстрое и эффективное массовое уничтожение, с другой – сохранение рабочей силы для получения экономической выгоды. В 1944-м двойственность в идеологии тюремщиков достигла кульминации: надо было как-то соединить две несовместимых функции – лагерь смерти должен был одновременно быть и трудовым лагерем. Это противоречие, сложившееся в силу социальных причин, резонировало с двойственным душевным состоянием заключенных, постоянно балансировавших между страхом и надеждой. Как я уже говорил, они то склонялись перед неизбежностью смерти, то их охватывали приступы жажды жизни.

Таким образом, мы можем предположить наличие связи между двумя на первый взгляд независимыми феноменами: социальная структура лагеря и устройство психики заключенного оказались подобны друг другу. Мы видим, как искаженные общественные отношения вызывают у участников событий психологические изменения невиданной ранее глубины. Само собой разумеется, что есть существенные индивидуальные различия в умении адаптироваться к лагерной среде и развитии у узника описанного нами специфического психического состояния. Так, восточноевропейские евреи, жившие среди славянских народов и с детства сталкивавшиеся с антисемитизмом, реагировали на чрезвычайные обстоятельства совсем не так, как их соплеменники из более западных стран. Но и внутри голландского сообщества были различия: простые люди – продавец апельсинов с площади Ватерлоо или изготовитель сигар из района Эйленбург в Амстердаме – лучше переносили невзгоды, чем представители состоятельного среднего класса. С этих благополучных господ вся спесь сходила после первого же удара или обращенного к ним бранного слова. Особенно тяжело было тем, у кого чувство собственного достоинство не имело глубоких корней, а было связано только с социальным статусом.

В целом можно отметить, что те, у кого были хоть какие-то религиозно-идеологические ориентиры (это широкое понятие в данном случае подразумевает, кроме прочего, преданность политическим идеалам или гуманистической философии), быстрее преодолевали внутреннюю заторможенность. И тогда уже не кажется случайностью, что и глубоко верующие христиане, и их непримиримые оппоненты – коммунисты лучше сохраняли свою личность в лагере и даже находили возможности для объединения в антифашистские союзы. То же самое происходило в голландском Сопротивлении, где создавались тесные группки вокруг подпольных газет «Trouw» and «De Waarheid».

Конечно, такие адаптивные механизмы не действовали среди представителей лагерной верхушки – капо и комендантов блоков. Ими часто становились садисты и психопаты: эти люди были ничем не лучше, чем эсэсовцы, вместе с которыми они выпивали и посещали бордели.

Узники, познавшие все тяготы концлагеря, смогли выстоять именно потому, что внутренне примирились с тем, что им суждено погибнуть. А также потому, что обычно доминирующая в нас жажда жизни вспыхивала в них лишь изредка в самые критические моменты. Именно ради таких случаев сохранялся небольшой волевой ресурс. На периферии сознания все еще теплилась мысль, что у существования имеется иной смысл, помимо того, чтобы протянуть еще один день.

Даже сейчас, спустя годы после войны, мы видим, как трудно обратить вспять далеко зашедшие изменения психики, вызванные пребыванием на фабрике смерти. Поэтому мне кажется столь важным и необходимым учитывать все условия выживания, описанные мною выше, при работе с бывшими заключенными, обращающимися к нам за помощью с различными расстройствами.

В книге использованы различные источники, в том числе тексты из письма Эдди де Винда, не включенные в книгу, архивы Красного Креста и Государственного музея Освенцим-Биркенау[158], а также статья Эдди в NRC Handelsblad от 14 февраля 1981 года.

Амстердам, июнь 2019 г.

Примечания

1

Или Аушвиц (нем. Auschwitz).

2

Общее название для «базовых» лагерей военнопленных в Германии во время Второй мировой войны.

3

«Арийцы». Человек высшего сорта, супермен (теперь используется иронически, отсылая к фантазиям нации о суперарийцах). – Здесь и далее прим. пер. и ред.

4

В е ст е р б о р к – транзитный лагерь, созданный голландскими властями для евреев-беженцев из Германии и оккупированных Гитлером стран в 10 км к северу от города Вестерборк. После оккупации Голландии немцами Вестерборк стал транзитным лагерем, где размещались евреи для последующей отправки в дальние концлагеря на востоке.

5

Grüne Polizei (Ordnungpolizei) – полиция, следившая за порядком в Третьем рейхе, ее называли grüne – зеленой – из-за цвета их формы; они поддерживали порядок на улице, занимались безопасностью дорожного движения, незначительными происшествиями вроде драк и мелких краж; все более серьезное находилось под контролем уголовной полиции и гестапо.

6

Еврейский Совет был создан в Голландии (как и в других оккупированных странах), как только немцы вошли в страну. Оккупационные власти собрали всех местных раввинов и каким-то образом уговорили их создать «специальное учреждение», которое посредничало бы между еврейским населением и оккупационными властями. Им предложили составить списки евреев и уверили в том, что немцы хотят просто «изолировать» евреев, а их жизням ничего не угрожает. Прямо в Голландии был создан небольшой и даже уютный лагерь Вестерборк, где евреи жили довольно свободно, в приличных условиях и получали регулярно посылки от родных и знакомых. И долгое время никто из евреев (включая, по-видимому, и членов Еврейского Совета) не понимал, что рано или поздно все это закончится Освенцимом, газовыми камерами и крематорием.

7

Про голландцев и «их» евреев – см. Послесловие.

8

Рольваген – телега, в которую впряжены люди.

9

Лагерштрассе (сленг, название «улиц» в лагере).

10

Труд делает свободным (Труд освобождает).

11

Стой (нем., польск.).

12

Староста барака из арестантов, следящий за порядком.

13

Вперед! (нем.).

14

Вход воспрещен (нем.).

15

Вещевой склад, где находятся вещи, изъятые у арестантов при поступлении в лагерь.

16

Арестант.

17

Лагерный парикмахер.

18

Fritz Schmidt (1903–1943) – глава Генерального комиссариата, находившегося под началом Раутера.

19

Johann Baptist Albin Rauter (1895–1949, расстрелян по приговору суда) – один из руководителей нацистского оккупационного режима в Нидерландах, обергруппенфюрер СС, генерал полиции. Руководил действиями карательных органов на территории Нидерландов в 1940–1944 гг. В этот период в концлагеря было отправлено 110 тысяч голландских евреев (после войны вернулось всего около 5 тысяч человек). Также около 300 тысяч голландцев были угнаны на работы в Германию, а их недвижимое имущество было конфисковано.

20

Склад одежды для арестантов.

21

Перекличка.

22

Буна, название одного из отделений лагеря (Освенцим-III).

23

Амбулатория (лагерная поликлиника).

24

Комната писаря.

25

Операционная.

26

Врач отоларинголог (лор).

27

Рентгеновский кабинет.

28

Приемное отделение (здесь: для заболевших арестантов либо для временного содержания вновь набранных фельдшеров).

29

Лагерный врач (медик в чине офицера СС); в каждом из отделений Освенцима был свой Lagerarzt.

30

Фельдшер или медбрат, термин используется для обозначения любого ассистента, работающего в лагерном госпитале для арестантов. Pfteger – не обязательно медик, он часто выполняет работы, не связанные с медициной.

31

Концентрационный лагерь.

32

Ка п о – привилегированный арестант в лагерях Третьего рейха, надзирающий за другими арестантами.

33

Всем построиться к приходу доктора! (нем.)

34

Рейхсдойчи, «немцы Рейха», – так называли немцев, живших на территории Германской империи с 1871 по 1945 год, их отличали от Volksdeutsche – говоривших на языках германской группы и принадлежащих к германской культуре, и Auslanddeutsche – этнических немцев, живших вне Германии.

35

Арийцы (здесь: неевреи, нем.).

36

Унтерофицер, в СС создано вместо звания шарфюрера.

37

Староста лагеря – глава арестантов из числа арестантов, тот же термин использовался для обозначения глав отделений лагеря, в Освенциме было несколько Lagerältester.

38

Оберштурмфюрер, в войсках СС – командир отряда штурмовиков.

39

Разрешение оставаться в бараке и отдыхать без вывода на работу для тех, кто не так болен, чтобы оставаться в госпитале.

40

Господин (голл.).

41

Аппельплац – площадь в лагере, где проводится перекличка.

42

«Чистота – залог здоровья» (нем.).

43

«Содержите себя в чистоте» (нем.).

44

«Мы сражаемся против Англии» (нем.).

45

«V = победа» (нем.).

46

«Евреи – наша беда» (нем.).

47

Серологическая лаборатория по гигиеническим и бактериологическим исследованиям для частей Ваффен-СС и Юго-Восточной полиции.

48

Штурмовик (SA).

49

Раппортфюрер – эсэсовец в подчинении коменданта лагеря, ответственный за порядок.

50

Начальник лагеря – офицер СС, руководящий лагерем (в каждом отделении был свой).

51

Штюбе, на лаг. сленге – отгороженная часть барака либо административного здания.

52

Штюбендинст – дежурный по штюбе.

53

Ответственный за чистоту сортиров.

54

Надсмотрщик в умывальной.

55

«Чистота – залог здоровья» (нем.).

56

«Содержи себя в чистоте» (нем.).

57

Арестант 27903 с пятнадцатью другими арестантами – на дорожные работы (нем.).

58

Вперед, вперед! (польск.)

59

Вперед, собачьи свиньи! (нем.)

60

Всем встать! (нем.)

61

Санитар.

62

Tы идиот (нем.).

63

Движение (нем.).

64

Бош (боша; фр. boche) – презрительное прозвище немцев.

65

Обершарфюрер, в войсках СС – глава службы контроля.

66

Туповатый голландец (нем.).

67

Ты, грязная свинья (нем.).

68

Ауфзеер, ауфзеерин – надзиратель, надзирательница.

69

Тупые свиньи (нем.).

70

Да чтоб Господь Всеблагий на небесах заткнул тебя к себе в задницу, ты, окаянный идиот (нем.).

71

Роттенфюрер – рядовой эсэсовец, обычно сопровождал команду заключенных для проведения работ вне территории лагеря.

72

Сокращение для SS-Krankenrevier (госпиталь для эсэсовцев).

73

Местная эсэсовская администрация Юго-Востока.

74

Комендатура.

75

Команда, обслуживающая госпиталь СС.

76

Центр медицинских складов войск СС.

77

DAW, Германский центр распределения тактического оружия.

78

Auto UnionAG, Chemnitz – созданное в 1932 году объединение автомобильных концернов «Хорьх», «Ауди», «ДКВ» и «Вандерер» в г. Хемниц (Саксония).

79

На Вильгельмштрассе, 77, находилась Рейхсканцелярия, из которой Гитлер управлял страной и всеми процессами, происходившими в охваченной войной Европе.

80

Болотный газ (метан), а также название команды, работавшей на добыче метана.

81

Или Zivilist – цивильный (вольный) рабочий. То есть не армейский и не из арестантов; в окрестностях Освенцима их обычно набирали из местных поляков.

82

Канада; на лагерном сленге – название той части Освенцима, где располагались склады конфискованных у евреев вещей.

83

То же, что Rottenführer, – рядовой эсэсовец, обычно сопровождал команду заключенных для проведения работ вне территории лагеря.

84

Госпиталь для арестантов.

85

Санитар по делам здравоохранения – эсэсовец, надзирающий за медслужбой.

86

Фельдшерская штюбе.

87

Скорее! (нем.)

88

Внимание! (нем.)

89

Заткни свою пасть! (нем.)

90

Команда, разносящая термосы с пищей.

91

Что здесь происходит, вы, сраные шлюхи? (нем.)

92

Засранец (нем.).

93

Кровь евреев стекает с ножа (нем.).

94

Господь вседержец снова проклинает…

95

Внимание! (нем.)

96

Шевелитесь! (нем.)

97

«Профессиональный» преступник.

98

Врач, лечащий эсэсовцев.

99

Немецкий химический и фармацевтический концерн, в ту пору крупнейший в Европе, который тесно сотрудничал с нацистами с момента их прихода к власти.

100

Польская деревня неподалеку от Освенцима, где с 1942 по 1945 год располагалось одно из отделений лагеря.

101

Стоячий бункер.

102

De Geuzen – голландская молодежная подпольная группа, существовавшая в течение нескольких месяцев (с лета 1940 года), была разгромлена в ноябре.

103

Сокращение от Nacht und Nebellager (или Nebellager) – лагерь, в котором держали арестантов, чтобы казнить их секретно, глубокой ночью.

104

На грани ночи и рассвета, соответствует русскому «в час между волком и собакой».

105

З а кс е нхауз е н – концлагерь, расположенный в городе Ораниенбург.

106

Арестант, находящийся на особом положении.

107

Те, чьи номера содержали меньше цифр, чем шестизначные номера вновь прибывших.

108

Arbeit macht frei. . Krematorium drei! – ироническая поговорка, бытовавшая среди узников Освенцима, пародирующая лозунг, висевший над воротами лагеря. Полный ее текст: Arbeit macht frei durch Krematorium Nummer drei! – «Труд освобождает через трубу Третьего крематория».

109

Чай из лечебных трав.

110

Военный суд.

111

«Будь проклят Гитлер!» и «Да здравствует Польша!» (нем.).

112

Йодированное масло из семян опийного мака, применяется в качестве контрастного вещества при исследовании внутренних органов, в частности матки.

113

Концерн «Фабериндустрия».

114

К вашим услугам (нем.).

115

Ты переведен в штрафную команду Биркенау (нем.).

116

Женский концлагерь.

117

Эрвин фон Витцлебен – офицер германской армии, глава неудавшегося заговора против Гитлера в 1944 году. Приговорен к смерти нацистским судом и казнен.

118

Danzig – немецкое название города Гданьск, находящегося на берегу Балтийского моря; ныне – в составе Польши.

119

Тренировочный лагерь.

120

…голландского профессора весьма симпатичным (фр.).

121

Внимание, лагерный врач! (нем.)

122

А если ты откажешься, мне придется применить силу (нем.).

123

Врезать по морде (нем.).

124

Прибор для измерения давления.

125

Так называли немцев, которые во время Гражданской войны в Испании отправились туда добровольцами, чтобы сражаться на стороне «республиканского» правительства.

126

«Постоять на шухере» (нем.).

127

Краковская газета (нем.).

128

«Брабантцы» – название бельгийского национального гимна (фр.).

129

Raisko – одна из польских деревень, где располагалось «сельскохозяйственное» отделение лагеря Освенцим, там выращивали фрукты и цветы.

130

Иностранцы, «вольные» рабочие (нем.).

131

Нацистское квазивоенное формирование в оккупированной Польше.

132

Поезд уже прибыл (нем.).

133

«Содержи себя в чистоте» и «Не забудь свое мыло» (нем.).

134

Циклон Б (нем.).

135

Северные отроги Карпат, Освенцим находится севернее Бескид.

136

Новом Господском канале.

137

Член нацистского движения Нидерландов (NSB) и активный участник профашистских полувоенных формирований в Амстердаме, был избит членами одной из групп Сопротивления и в результате умер.

138

Ты – еврей? (нем.)

139

Парень, ты совсем сбрендил? Разве я похож на еврея? (нем.)

140

За исключением демонстрации (правда, не такой многочисленной) в Берлине немецких женщин, чьи мужья-евреи оказались под арестом. Их мужья в результете были освобождены.

141

На самом деле герой книги Ханс обращается не к Йозефу Менгеле (который не был лагерным врачом всего комплекса Освенцима, а лишь врачом Цыганского лагеря), а к Фрицу Кляйну – этот был лагерным врачом Освенцима-ӏ, где находились Ханс и Фридель. Собственно, реальный Кляйн был ничем не лучше Менгеле; его, как известно, судили в Нюрнберге и приговорили к повешению. Рассуждения о Йозефе Менгеле авторов послесловия поразительны, так как не соответствуют действительности. Авторы послесловия могли найти информацию в Архиве Второй мировой войны, который находится буквально через дорогу от издательства, и даже в интернете (прим. переводчика).

142

Литературная Республика (нид.).

143

Издательство ван Геннеп (нид.).

144

В 1849 году Достоевский был приговорен к расстрелу по политическому делу за участие в тайном обществе «петрашевцев». О том, что приговор был смягчен и заменен на каторжные работы, подсудимый узнал в день казни, непосредственно перед ее исполнением (прим. ред.).

145

Достоевский Ф. М. Идиот. Часть I, глава вторая. Курсив Достоевского (прим. ред.).

146

Достоевский Ф. М. Идиот. Часть I, глава пятая. Курсив Эдди де Винда (прим. ред.).

147

Точное число людей, отправленных в Освенцим, неизвестно. Также не установлено точное количество погибших там. Историки обычно называют такие цифры: 1,3 миллиона побывали в лагере, 1,1 миллиона были убиты там. Из них около 960 000 – евреи, остальные – представители других национальностей (прим. автора). Общее число погибших евреев около 6 000 000 млн (прим. ред.).

148

Вестерборк – транзитный концентрационный лагерь для евреев в Нидерландах во время немецкой оккупации (1940–1945 гг.) (прим. ред.).

149

Он же польский город Освенцим (прим. ред.).

150

Буна, Буна-Моновиц или Освенцим III – часть лагерного комплекса Освенцим (прим. ред.).

151

Вольный перевод-интерпретация библейского текста из книги «Исход» (в Торе – «Шмот») 27:20, а также «Левит» (в Торе – «Ваикра») 24:2 (прим. ред.).

152

Эжен Карп (1895–1983) – знаменитый голландский профессор психологии (прим. автора).

153

«Концентрационный мир» (1946) – книга французского писателя и общественного деятеля, участника французского Сопротивления Давида Руссе. Он был заключенным Бухенвальда и после войны одним из первых стал публиковать свидетельства о концлагерях и размышления об устройстве этой системы уничтожения (прим. ред.).

154

М ел а нхол ия – устаревший термин в психологии и психиатрии. По современной классификации это состояние определяется как тяжелая депрессия (прим. ред.).

155

П е т ехи и – точечные кровоизлияния (прим. ред.).

156

Eugen Kogon. The Theory and Practice of Hell: The German concentration camps and the system behind them. (New York: Berkley Books, 1950) (прим. автора).

157

Историки сходятся во мнении, что во время Холокоста погибли приблизительно пять-шесть миллионов человек – это люди, уничтоженные в концлагерях, казненные и умершие в результате болезней (прим. автора).

158

Музей в Освенциме (нем. Auschwitz, Аушвиц).

Content

Эдди де Винд
Последняя остановка Освенцим
Реальная история о силе духа и о том, что помогает выжить, когда надежды совсем нет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глоссарий

Эпилог

Примечания

Перед лицом смерти

Примечания