Эрик Аксл Сунд

Бумажные души

“Если забрать птенца из гнезда и дать ему вместо матери резиновый сапог, птенец будет считать, что сапог и есть его мать.

Если показать птенцу два “гнезда” – одно жесткое и холодное, но с едой, а второе мягкое и теплое, но на том его достоинства будут кончаться, то птенец всегда выберет второе. Мягкое и теплое”.

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины”

Eric Axl Sund

Otid

Published by agreement with Salomonsson Agency

© Erik Axl Sund, 2022

© Е. Тепляшина, перевод на русский язык, 2023

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS®

Глава 1

Сортировочная станция Томтебуда

Товарный поезд с грузом балансовой древесины прибыл для маневровых работ на станцию Томтебуда ранним утром. Машинист не знал, когда можно будет ехать дальше. Судя по расписанию, поезд опоздает еще больше; строго говоря, ему вообще нечего здесь делать. Состав должен был пойти прямиком в Хальсберг, на бровикенскую бумажную фабрику, но из-за проблем с полотном поезд направили в бутылочное горлышко в центре Стокгольма. Может быть, к югу от города его, машиниста, ждет сменщик.

В последние годы машинист подумывал вернуться в Финляндию – страну, где железнодорожные перевозки контролируются как положено. За услугу одного и того же качества житель Финляндии заплатит вдвое меньше своего шведского соседа, а Швеция по числу частных железнодорожных перевозок обгоняет другие европейские страны. Здесь никто не отступится от либерального мифа о том, что рынок решает все. “Как детишки, которые играют в железную дорогу”, – подумал машинист.

Получив очередное сообщение о том, как обстоят дела на маршруте, машинист решил проверить вагоны. Это следовало сделать еще в Бурлэнге, однако из-за проблем с логистикой не хватило времени.

Но сначала он покурит, курить давно уже хочется. Машинист вылез из кабины. Над пустынной сортировочной разливался желтый рассветный свет. Машинист прислонился к ограде у путей и свернул сигарету.

Ветер уже теплый. Хороший будет день. Машинист сунул самокрутку в рот, пососал табачные крошки. У “бороды”, как это называлось у него на родине, был сладковатый вишневый вкус.

В одном из последних вагонов наверху лежали еловые бревна потоньше; покрывавший их белый пластик шуршал на ветру. Отошел всего один угол, но и того достаточно, чтобы брезент за что-нибудь зацепился и потащил за собой нетолстые бревна. Иногда во время погрузки в вагон попадает всякая ерунда, но оторвавшийся брезент крановщики должны были заметить еще в Свеге?

Так и не закурив, машинист сунул самокрутку в нагрудный карман и пошел вдоль ограды к вагону. Когда он подошел ближе, ему показалось, что под брезентом не только бревна.

Perkele[1].

Машинист перешагнул рельс и запрыгнул на площадку вагона. Уцепившись за железную опору, он поставил ногу на толстое бревно и потянулся вверх, рассмотреть получше.

Вот оно.

Черт, да это же рука.

Чья-то грязная рука торчала из рукава рваной темно-зеленой куртки, а когда порыв ветра приподнял брезент, машинист увидел волосы.

В длинные светлые пряди набилась хвоя и опилки.

Покойница, подумал машинист. Посмотреть самому, что там, или вызвать полицию? Стараясь удержать равновесие, машинист нерешительно взялся за следующую опору.

Единственным мертвецом, которого ему до сих пор доводилось видеть, был его отец. Ветеран Зимней войны, летом шестьдесят пятого отец рассмеялся в лицо полученному на фронте тяжелому расстройству: дома, в Карлебю, отошел в лес, сунул “ананас” в рот и сорвал чеку. Когда отца нашли, жуткие останки мало напоминали человеческое лицо.

Вряд ли эта покойница выглядит страшнее. Машинист потянулся и приподнял белый брезент.

На него внимательно уставился черный глаз. Мертвая до этой минуты рука внезапно ожила.

Глава 2

Мидсоммаркрансен

Стояла необычная для этого времени года жара – двадцать семь градусов в тени – и безветрие. Комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг устроилась с чашкой холодного чая в гамаке в саду за домом, пытаясь насладиться последним свободным днем. Она взяла недельный отпуск пораньше, чтобы по возможности привести дом в порядок.

Осматривая участок восемь месяцев назад, Жанетт обошла и эту развалюху в два этажа. За прошедшее время дом не изменился. Жалкие остатки красной краски на фасаде и редкие белые чешуйки, задержавшиеся на углах. Проржавевшие водостоки, потемневшие оконные рамы.

Жанетт нравилась эта идея: не хлопотать о внешнем – о том, что у всех на виду, – а сосредоточиться на том, что внутри. Самой ей это давалось с трудом.

Гамак скрипнул: Жанетт потянулась за чашкой и сигаретой. Стояла духота, в воздухе как будто не хватало кислорода, отчего Жанетт одолела апатия. Столько всего надо сделать, чтобы обжить дом.

Она посидела еще, допила чай, вернулась в дом, включила в гостиной телевизор и села на диван с коробкой фотографий. Хотелось выбрать что-нибудь, что можно повесить на холодильник.

По телевизору шла литературная передача, и Жанетт вполуха слушала, как ведущий – у него явно выдалась трудная полоса в жизни – представляет гостя-писателя.

– …итак, это ваша пятнадцатая книга, и действие впервые разворачивается в прошлом, а точнее – во второй половине девятнадцатого века. Вы не могли бы поподробнее рассказать о том, как родился этот сюжет?

– Ну, это не пятнадцатая моя книга, а шестнадцатая…

Жанетт подняла взгляд на экран и, увидев гостя программы, вздохнула.

Пер Квидинг – ее ровесник, он недавно разменял шестой десяток – выглядел на удивление хорошо. Двадцать лет назад, в конце девяностых, он дебютировал с “Дорогой жизни” – романом в духе нью-эйдж. Жанетт его читала, и “Дорога жизни” запомнилась ей как философская книга, которая призывала читателя оставаться верным мечте. Книга показалась Жанетт поверхностной и плохо написанной, так что она изрядно удивилась, когда “Дорога жизни” стала бестселлером. Квидинг заработал целое состояние и объездил весь мир, продвигая “Дорогу жизни”; он получал престижные награды и участвовал во всех мероприятиях, достойных определения “культурное”.

Жанетт вернулась к разложенным на столе фотографиям; ее взгляд задержался на снимке, который она распечатала прошлой весной. Ее сын Юхан на весенних каникулах в Сан-Франциско вместе с какой-то девушкой. По его улыбке и выражению глаз становилось ясно, что девушка рядом с ним – не просто приятельница.

На экране телевизора Квидинг рассказывал о своем новом романе, основанном на реальных событиях, и Жанетт вспомнила, что произошло после того, как его первая книга завоевала успех. Квидинг развелся с супругой и женился на своей литературной агентше. С разводом вышла какая-то грязная история; бывшая жена в нескольких резких интервью жаловалась, что “Дорога жизни” – это плагиат и что автор рукописи – она. Квидинг с бывшей женой тогда достигли чего-то вроде мирового соглашения, но Жанетт не сомневалась, что Квидинг просто купил молчание жены. В любом случае, теперь все выглядело не более чем досужими рассуждениями. Жена Квидинга ничего больше не могла сказать: она скончалась от рака груди.

Жанетт подумала о собственном бывшем муже Оке, художнике, который разбогател, добившись успеха. Успех пришел к Оке почти десять лет назад, и хотя в паршивые времена Оке поддерживала Жанетт, она не дождалась от него даже “спасибо”.

Жанетт смотрела на фотографию их улыбающегося сына. Ему уже двадцать три года. Официально они оформили совместную опеку, но неофициально великого художника ни капли не интересовал его единственный ребенок. Интересно, думала Жанетт, какие у них сейчас отношения?

Ты или борешься с одиночеством, или принимаешь его с распростертыми объятиями.

Сама она, как правило, выбирала одиночество сознательно, однако были два исключения. С той стороны, где Юхан, все еще зияла пустота.

Вскоре после того, как Оке удрал, она сама кое-кого встретила. Человека, который потом внезапно исчез из ее жизни, и она никак не сумела воспрепятствовать этому.

София Цеттерлунд, которая помогла ей распутать невероятно запутанное дело.

София Цеттерлунд, которая стала ей близкой подругой.

София Цеттерлунд, которую она со временем смогла бы полюбить.

Проклятая София.

А теперь уже ничего не изменишь. Слишком поздно. Поздно рожать детей, поздно менять жизнь.

– Недавно я осматривал дом, доставшийся мне по наследству – дом моей тетки возле Юсдаля, в Хельсингланде, и нашел дневники, которые одна моя родственница вела в шестидесятые годы девятнадцатого века. Женщину эту звали Стина, она родилась в отдаленной деревушке, в Емтланде.

Жанетт снова перевела взгляд на экран телевизора. Что-то в голосе Пера Квидинга пробудило ее любопытство. Жанетт она отложила в сторону и фотографию Юхана, и воспоминания десятилетней давности. Голос у Квидинга был как у хорошего рассказчика: внушающий доверие. Голос старого друга, подумала Жанетт.

– По ряду причин Стина оказалась в Стокгольме. Вероятно, она, как и многие, бежала от Большого голода и в Сёдермальме сделалась чем-то вроде местной достопримечательности. Она бродила по улицам, кликушествовала; в конце концов ее отправили в лечебницу для душевнобольных с диагнозом “религиозная одержимость”… Я абсолютно уверен, что Стина не была безумной. На самом деле она пыталась нам о чем-то сказать. О чем-то, что она пережила в детстве, когда едва не умерла. В новом романе я постарался изобразить ее переживания. Я знаю, о чем речь: мне тоже случалось переживать нечто подобное…

Жанетт мало знала о личной жизни Пера Квидинга. Знала только, что он время от времени исчезал из поля зрения общественности, и его имя появлялось в СМИ, только когда он начинал продвигать очередной роман. Рецензентов его новые книги не слишком впечатляли, однако читатели не перестали покупать их. Частная жизнь Квидинга так и не сделалась достоянием общественности, зато вечерние газеты с удовольствием обсуждали его финансовое благосостояние.

– Я всегда ревностно оберегал свою личную жизнь, почему и не предъявлял эти дневники широкой публике. Но теперь, мне кажется, пришла пора назвать вещи своими именами…

Жанетт слушала Квидинга с некоторым удивлением. В молодости тот работал медбратом-анестезиологом, вел обычную с виду жизнь, но при этом пил и принимал волшебные таблетки. Во время одного из практически ежедневных возлияний он вышел в море на моторной лодке. Произошел несчастный случай, Квидинг едва не утонул, впал в кому, и пока врачи бились над спасением его жизни, Квидинг очутился в каком-то пограничье.

– Это было не ментальное переживание и не физическое… Какое-то другое. Интересно, что я очнулся на седьмой день. Когда Господь отдыхал, я очнулся…

“Чуть не утонул?”, – подумала Жанетт.

– Спасибо, Пер. Мы с интересом прочитаем обо всем этом и о вашей давней родственнице Стине… После короткой паузы мы вернемся в студию.

Жанетт унесла на кухню и повесила на холодильник фотографию Юхана, сделанную на весенних каникулах, пару его старых школьных снимков и фотографию футбольной команды.

На кухне она убрала посуду, простоявшую на столе с самого завтрака, и запустила посудомоечную машину. Телевизор в гостиной продолжал работать.

– Стина верила, что видела Бога, чистилище и рай. Сам я, как вы, наверное, догадываетесь, далек от религиозности. Мне кажется, все, связанное с духовностью, остро нуждается в новом дискурсе, и по возможности я избегаю слов вроде Бог, ангелы, небеса и преисподняя. Разговорами о божественном можно распугать людей, такие слова препятствуют серьезной дискуссии.

Голоса из телевизора и шум работающей посудомойки не заглушили телефонного звонка. Жанетт вернулась в гостиную и поискала взглядом телефон.

– Хватит разграничивать духовное и научное. Разве не глупость – не изучать непонятное? Предположим, что мы точно так же смотрели бы, например, на микробиологию… Насколько ограниченнее и невежественнее мы были бы! К откровениям людей вроде Стины стоит отнестись серьезнее, а не объявлять их сумасшедшими или одержимыми. Давайте извлекать уроки из опыта этих людей, а не упрятывать их в лечебницу…

Когда живешь в большом доме, телефон норовит исчезнуть при каждом удобном случае. Наконец Жанетт определила, откуда идет звук. Вернувшись с покупками, она положила телефон на столик в прихожей.

– Я думаю, что рассказ Стины будет нам сейчас особенно интересен. Мы, люди, стоим перед…

Жанетт выключила телевизор, вышла в прихожую и взяла трубку.

Звонил Йимми Шварц – он, как и Жанетт, служил в полицейском управлении “Сити” и был одним из ее подчиненных.

– Еду на Кварнхольмен, – сказал он. – По-моему, тебе тоже стоит туда приехать, хоть ты и в отпуске.

Пока Шварц излагал суть дела, Жанетт с сожалением поняла, что в работе она нуждается больше, чем в отпуске.

Когда надо избавиться от пустых мыслей, то лучше работы средства не найти.

Глава 3

Белая меланхолия

На юго-западе Емтланда, там, где лес граничит со скалами, стоят три бревенчатых дома. С гор течет речка, которая впадает в озерцо неподалеку. Тропинка там только одна, от домов к озеру, и если хочешь попасть куда-то еще, то придется пробираться по опасным местам: коварным торфяным болотам, дремучим лесам, крутым горам и каменистым ущельям. В лесу водятся волки, медведи, рыси и росомахи – звери, которых мы, жители этих мест, не называем вслух. У нас был козлик, но несколько лет назад он увяз в болоте – там его потом и нашли, растерзанного на куски. Сейчас у нас из всей живности только куры.

В одном доме живут Ингар и его семья, в другом – мы, Квидинги. Есть еще две постройки поменьше: сарай (и еще там хранятся семена озимых) и курятник с заборчиком. Между постройками несколько скудных наделов, но растут там в основном репа да свекла. Третий и самый большой дом стоит поодаль от двух других, в долине под скалой, в густом ельнике. Это дом Старейшин.

По вечерам над горой кружит сапсан, словно стережет ее, а иногда, особенно в летние месяцы, из одного дома доносятся звуки струнных. Я играю на никельхарпе[2], а Ингар – на виолончели.

Сегодня вечером музыка внезапно прервалась. Ингар перестал играть; почти тут же замолк и мой инструмент.

Ингар так тонко чувствует виолончель! Когда он подкручивает колки и водит смычком по струнам, то закрывает глаза, склоняет голову к плечу и слушает. Иногда наши инструменты расстраиваются от сырости, которая проникает сквозь бревна; даже огонь, что горит в очаге, не в силах прогнать ее.

Стоит август моего шестнадцатого года жизни; никогда еще я не видела такого сурового дождливого лета. Ингар может это подтвердить, потому что мы ровесники и всю свою жизнь прожили в Витваттнете. Здесь все не вовремя, безвременье не хочет кончаться. Хорошо, что мы есть друг у друга: когда ты не один и есть чем заняться, проще забыть про голод.

В скудном свете сумерек, проникающем в окно, я изучаю руки Ингара – мягкие, с тонкими пальцами – и вспоминаю, что они делали ночью.

Ингар похож на ангела. У него светлые вьющиеся волосы, а глаза такие глубокие, что, кажется, ведут в другой мир. Ужасно жалко, когда он закрывает глаза – вот как сейчас. И сердце у него тоже чудесное – он очень любит Видара, моего младшего брата, и я этому рада, потому что Видар пришел в мир совсем недавно – всего семь лет как.

Я осторожно касаюсь струн. Для никельхарпы не написано ничего великого. Скрипка, наверное, гораздо важнее: почти во всех нотах, что я видела, есть указание настраивать никельхарпу так, чтобы ее звук походил на скрипичный.

Ингар открывает глаза и смотрит на меня. Прижимает струны виолончели, заставляя ее стонать, как сухие дрова в камине. Я улыбаюсь в ответ, делаю вид, что его взгляд меня ничуть не взволновал.

Пьеса, которую мы только что играли, написана в стране, которая называется Австро-Венгрия, хотя композитор вовсе не венгр. Того, создал эту прекрасную мелодию, зовут Франц Шуберт. По его замыслу, играть ее надо на фортепиано. Я плохо представляю себе, что такое фортепиано, но в нотах указаны короткие сильные доли, и иногда, когда я подражаю этому звучанию, зажимая струны, выходит по-настоящему красиво.

Ингар кивает мне, и мы начинаем сначала.

Больше всего мне нравится, когда мы переходим некую черту и забываем о нотах. Иногда Ингар начинает играть слишком быстро, но замечает, что увлекся, лишь когда я догоняю его. Тогда глаза у него блестят, и он еще больше гонит музыку вперед, не обращая внимания на темп. Жилы на руках надуваются, смычок с силой скользит по струнам, а я не отстаю, играю так, что по всему телу расходится приятный зуд. Заканчиваем мы потные и счастливые, хотя и нарушили правила. Мелодия простая, всего несколько музыкальных ходов – туда-оттуда, вперед-назад, – но она пробуждает во мне смутные фантазии.

Прекраснее всего, когда мы – запретным образом – восстаем против указаний нотного листа. В музыке появляются новые звуки, новые ритмы, и создаем их мы с Ингаром. На краткий миг делаем старые мелодии, написанные в дальних странах, своими. Мы вдвоем. Он и я.

Мы играем дальше в темно-синем свете летней ночи; мысли текут свободно, и я думаю об отце, который надолго уезжал, но теперь уже вернулся домой. Пе любит нас с Ингаром, в отличие от матери, которая теперь не любит никого, кроме Видара. Ее интересует только Видар, ну еще кара Господня. Так что она, наверное, и Бога любит. По крайней мере того, каким Он предстает в Ветхом завете, до Христа.

Такие мысли приходят в голову мне, Стине из Витваттнета, когда я играю пьесу, и у нас с Ингаром одно дыхание на двоих. Окончив, он смеется – громко, словно с облегчением, прислоняет виолончель к плечу и протягивает мне руку.

На кончике среднего пальца у него капля крови; я стираю красное, подношу палец Ингара к губам и пробую: капля отдает железом. Потом я сплетаю свои пальцы с пальцами Ингара, и мы сидим так долго-долго – уставшие, держась за руки.

– Как ты думаешь, что там, за горами? – спрашиваю я.

Ингар не отвечает, только улыбается мне.

“Есть такие слова – безмолвные, будто камни в горах”, – думаю я. Другие слова шепчут… Я обдумываю, как лучше сказать. Другие слова шепчут, как лес шумит… или грохочут, как речные пороги весной. Потом я запишу это в дневник.

* * *

Когда мы с Ингаром спускаемся по тропинке к озерцу, уже совсем темно, но мы ощущаем каждый узловатый корень, каждую неровность так, будто они – часть нашего тела. Ноги сами знают, куда идти; на полпути я останавливаюсь и разуваюсь. Целый год прошел с тех пор, как я ходила по лесу босиком.

Мне вспоминается, как мама рассказывала про одного мальчика. Он родился слишком рано, очень слабеньким и почти сразу умер. Вот и это лето такое же. Умрет, не пожив, жалкое, бессмысленное.

Мы спускаемся ниже, к воде; тропинка холодит ноги. Скоро она покроется серебристым хрустящим инеем. Глаза медленно, но верно привыкают к тусклому свету, и я смотрю на Ингара. Как он исхудал всего за одно лето! Щеки ввалились, виски запали, шея под длинными волосами тощая, жилистая.

Это лето хорошо перенес только мой отец: из поездки он вернулся с округлившимися щеками. Ездил он в большой поселок под названием Сэрна. На юге голод явно не такой жестокий, и все же Пе не много привез с собой: мешочек хлеба и несколько мешков с большими, твердыми как камень, зернами, которые приходится несколько часов варить, чтобы они сделались съедобными, и вкус у них сухой, какой-то земляной. А в другой раз, когда Пе ездил совсем далеко, в Норвегию, он привез мне новый смычок.

На берегу мы останавливаемся; я ставлю башмаки на землю. Дует холодный ветер, и когда платье спадает с меня, я покрываюсь гусиной кожей.

Мы купаемся в этом озере с детства. А теперь мы уже почти взрослые.

Потом мы ложимся в прибрежную траву и лежим на спине. Время – заслонка, оно процеживает секунды и минуты наслаждения и забытья; мы как будто в маленькой комнате, где значение имеют только законы тела, а весь остальной мир остался снаружи.

Я провожу пальцами по животу, нажимаю небольшую выпуклость под пупком и говорю:

– Ты добрался вот сюда. Было почти больно.

Губы Ингара скользят по моему телу ниже, ниже, а я смотрю в ночное небо. Там, вверху, движется светлая точка – комета или горящий метеор; я провожаю ее взглядом, пока она не исчезает за зубчатым ельником у меня над головой.

Ощущая его рот там, внизу, я закрываю глаза и зарываюсь пальцами в его волосы, влажные после купания. Потом осторожно закидываю ноги ему на спину.

Его руки сжимают мне бедра, и я начинаю двигать ими – сначала медленно, потом быстрее.

Но что-то нарушает ритм. Я замираю и вслушиваюсь.

Сквозь шум леса доносятся чьи-то голоса. Говорят где-то далеко, как за стеной. Один голос мужской, другой – женский.

Я открываю глаза и приподнимаюсь на локтях; Ингар смотрит на меня.

– Мы давно ушли? – шепчу я.

Он улыбается и пожимает плечами.

– Они нас ищут. Твой отец и моя мать… Надо одеваться.

У Ингара на теле часто видны синяки. Отец у него строже, чем моя мать, да еще и странностей у него больше, чем у Эм. Нельзя, чтобы они нас тут застали.

Мы молча одеваемся. Я думаю: в счастье есть что-то нечестное, счастье часто приманивает тревогу. Как будто разум наказывает тело, которое позволило себе наслаждаться.

Мы шагаем по тропинке назад. Когда мы приближаемся к дому, моя дурнота усиливается.

Ингар останавливается и поворачивается ко мне. Глаза блестят в тусклом свете; он раскидывает руки, и я заползаю в его объятия, кладу голову ему на грудь, слушаю, как стучат наши сердца, случаю двусердый перестук.

Все плохое сразу вытекает из меня, уходит в землю и дальше, в скальную породу.

Когда я приду домой, то опишу все это в дневнике. Опишу, как Ингар показал мне, как может выглядеть и ощущаться настоящая жизнь. “В крови появились новые, незнакомые элементы, – напишу я. – Они заставляют кровь быстрее бежать по жилам, из-за них стучит в висках, из-за них я ощущаю трепет в груди. Никогда, никогда еще лесные цветы не цвели так ярко, кислица не была такой свежей на вкус, никогда еще лесной запах не был таким крепким”.

Через две недели, утром, тропинка между деревней и озерцом уже покрыта белым сверкающим инеем.

Глава 4

Кварнхольмен

Стокгольм похож на тело на операционном столе. Если не надо приводить в порядок измученные конечности, удалять тромбы или родинки, значит, требуется или что-нибудь ампутировать, или что-нибудь пришить.

Полуостров, втиснутый между Сальтшёном и Свиндерсвикеном, за свою историю попадал под скальпель не один раз. Всего полвека назад он был островом; потом пролив заполнился грунтовыми массами, и остров превратился в полуостров. Согласно плану зонирования, через несколько лет, когда бетон взорвут, чтобы устроить канал, полуостров снова станет островом.

Району предстояла обширная пластическая операция. Вот почему участок, который полиция обнесла лентой заграждения, оказался окруженным стройплощадками.

Труп лежал там, где через несколько лет протянется канал: под мостом, на голом асфальте площадью в сто квадратных метров. Жанетт констатировала, что этого человека застрелили.

Часы показывали начало десятого, но над щебенкой еще дрожало знойное марево. Тень вертолета уплывала на север, по направлению к причалу Сальтшёна. Техники-криминалисты только что прибыли и теперь держали совет с полицейскими в форме.

Жанетт натянула на ботинки бахилы и встала у самой ленты заграждения, поодаль от остальных. В руке она держала телефон.

– Да, предмет, похожий на пистолет, – говорила она. – Свидетельница стояла на мосту и сняла преступника на видео, так что у нас есть его приметы. Мы со Шварцем на месте. Как только выяснится что-нибудь новое, я позвоню. – Жанетт закончила разговор и сунула телефон в карман.

В тени возле опоры моста стояла полицейская машина. Свидетельница – девушка в студенческой фуражке и белом платье – расположилась на заднем сиденье.

Девушка явно была пьяна, однако не растерялась и записала подозреваемого на телефон. Проходя по мосту, она услышала выстрел и остановилась у перил: в одной руке банка пива, в другой телефон. Не будь девица пьяной, она, может, и не решилась бы включить камеру, подумала Жанетт, возвращаясь к машине.

Запись оказалась отличного качества. На ней ясно был виден мужчина лет тридцати, среднего роста, полноватый, со светлой щетиной и бритой головой. Мешковатая белая рубаха, синие джинсы, обрезанные чуть выше колен, и грязно-серые кроссовки. Скорее всего, он еще не покинул Кварнхольмен, поскольку патрульные машины быстро перекрыли мост Свиндерсвиксбрун, а также проход между Финнбудой и этой низиной. Подозреваемый вооружен, по всей вероятности – на взводе и, судя по записи, пьяный или под наркотиками.

Жанетт утерла тыльной стороной руки потный лоб, размышляя, какие у убийцы могут быть возможности. “Если он не собирается застрелиться, – подумала она, – выбор у него невелик: или сдаться, или броситься в Сальтшён”.

* * *

Комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг следила за карьерой своего младшего коллеги Йимми Шварца с тех пор, как он был еще аспирантом. Она поддержала его, когда он, вчерашний выпускник полицейской академии, увидел свой первый труп; она похлопала его по плечу, когда он раскрыл свое первое дело. Когда Шварц возглавил следовательскую группу, Жанетт пригласила его выпить пива.

И вот Жанетт и Шварц быстро шагали вдоль Губной гармошки – старого офисного здания, обязанного своим прозвищем фасаду, плоскому, длинному, с окнами, походившими на отверстия упомянутого инструмента.

– Не Стокгольм, а Нью-Йорк какой-то. – Жанетт кивнула на старые промышленные кварталы, ныне переделанные в жилые. Высокие по шведским меркам дома располагались так близко друг к другу, что солнце не проникало на улицы. Время от времени до Жанетт доносился вой сирен, над головой трещал вертолет. Лопасти стригли солнечный свет, и по фасаду бежали тени.

Жанетт казалось, что она чует исходящий от Шварца запах адреналина. Или это ее собственный адреналин? У пота какой-то особенно резкий запах; Жанетт припомнила чье-то объяснение: это потому, что в крови вдруг становится много гормонов стресса. Они со Шварцем оба торчали на адреналине, но реагировали на него по-разному. У Шварца в такие минуты рот не закрывался, а сама Жанетт делалась молчаливой и сосредоточенной.

Годы службы в полиции закалили Шварца: теперь он выглядел образцом патрульного полицейского. Холодильник с лицом боксера. Характер у Шварца всегда был железный, и Жанетт спрашивала себя, не сказалось ли тут трудное детство на окраине города. Регулярные возлияния и драки сформировали внутреннюю суть Шварца, как служба в полиции сформировала его внешность. Но на щеке, на пару сантиметров под глазом, у него было небольшое родимое пятно, которое, если смотреть под определенным углом, походило на слезу.

– Вон там, – сказала Жанетт и ускорила шаг.

В конце улицы белела бетонная ограда. За оградой раскинулась стройплощадка, где, как доложил пилот вертолета, по всей вероятности, скрывался объект их охоты. В ограде были ворота из рабицы, а расстояние между ними и землей оставалось приличным, в него вполне мог протиснуться человек. На стройплощадке царила тишина; в воздухе над горами металлолома и строительной техникой висел слой пыли.

– Погоди-ка, – сказал Шварц и поднес рацию к губам.

Пока он переговаривался с пилотом, Жанетт быстро оглядела площадку за воротами. Стройка казалась бескрайней: нагромождение двухэтажных бараков, контейнеры со всевозможным строительным мусором, возле скелета будущего семиэтажного дома высится гигантский подъемный кран.

По лбу Шварца скатилась капля пота, потом еще одна.

– Значит, стройка еще дальше?

Рация затрещала.

– Да, – ответил пилот. – Нам сообщили, что работы не ведутся уже две недели, так что там никого нет. Но я попробую получить более четкие изображения с тепловизора и дополнительную информацию. Не отключайтесь…

Взглянув на Шварца, Жанетт поняла, что адреналиновый кайф выветривается и Шварц старается не растерять его остатки. Она сознавала, что Шварц совершил ошибку, что адреналиновый угар толкнул его на необдуманные действия, и Шварц ринулся в бой, не просчитав последствия.

Но все еще можно изменить. Жанетт записала Шварца на курс по психологии, который должен был начаться осенью, а еще настаивала, чтобы он снова занялся боксом. Она знала, что бокс – кратчайший путь к умению держать адреналин под контролем. В юности Шварц входил в первую пятерку Швеции в полусреднем весе, но в семнадцать лет все бросил, отчего эта дверь для него закрылась. Чтобы справиться с агрессией, Шварц начал играть на баяне. Сейчас, разменяв пятый десяток, он продолжал музицировать.

– Тепловизор зафиксировал движение в нескольких точках, – доложил пилот. – Чуть восточнее этой стройки есть небольшой огороженный участок. Им владеет строительная фирма “W&W Bygg”. Там сейчас не меньше десятка людей. Это бывшая вилла управляющего, раньше там располагался детский досуговый центр… Я пришлю вам ссылку на трансляцию с тепловизора.

Огибая бетонную ограду, Жанетт вызвала подкрепление. Две машины группы захвата уже прибыли на место, и Жанетт попросила бойцов приближаться как можно незаметнее.

Вскоре слева, у склона, показался дощатый забор – такой высокий, что заглянуть за него не представлялось возможным. К нему вела гравийная дорожка; когда они подошли к ограде, у Шварца звякнул телефон.

Стоя рядом с ним, Жанетт изучала изображения с тепловизора. Она усомнилась было, что в такую жару вообще можно зарегистрировать тело человеческого тела, но, почувствовав, что от Шварца только что пар не валит, передумала.

На изображении она насчитала одиннадцать человек.

– Можно влезть тебе на плечи? – спросила Жанетт, однако по голосу было ясно, что это не столько просьба, сколько приказ. Шварц нагнулся, Жанетт поставила ему на плечо одну ногу, потом вторую. Шварц крепко схватил ее за лодыжки, и Жанетт распрямилась.

– Что-нибудь видишь? – спросил Шварц, но Жанетт в ответ только шикнула.

Постояв у него на плечах пару минут, Жанетт шепотом попросила спустить ее на землю. В ту же минуту позади них показались машины спецгруппы.

Жанетт коротко пересказала десяти полицейским в “балаклавах”, что она увидела по ту сторону забора.

– Там метрах в тридцати – двухэтажный дом. Заброшенный, заросший.

Все двинулись к северной стороне забора. Когда они проходили мимо таблички, сообщавшей, что это частное владение и здесь установлены видеокамеры, послышался звук, от которого уровень адреналина у Жанетт снова подскочил.

По ту сторону забора плакал ребенок.

* * *

Пилоту вертолета не впервой было наблюдать события, разворачивавшиеся сейчас на земле. Один из светившихся оранжевым источников тепла быстро удалялся от главного здания к забору; внезапно камера зарегистрировала еще одну точку, до этого незаметную. Учитывая ее размер, речь могла идти о ребенке.

Пилот уменьшил масштаб и стал следить за передвижениями полицейских. Те разбились на четыре тройки и окружили ограду; подозреваемый снова побежал к дому, держа ребенка в руках. Теперь Чильберг предстоит решать, что делать дальше.

– Они все в доме. Ребенок находится в комнате в южном торце вместе с объектом.

* * *

Подростком Жанетт, чтобы чудесным образом успокоиться, могла съехать на велосипеде с Торнбергет в Ханинге, однако потом психолог объяснил ей, что за вожделенный всплеск адреналина она платит слишком высокую цену. Вовсе не обязательно расцарапывать руки в кровь; стоит поискать другие способы обрести душевный покой. Однако бег, силовые тренировки и скалолазание оказались и вполовину не так эффективны, и Жанетт снова вернулась на Торнбергет, в самую высокую точку Стокгольма и окрестностей – сто одиннадцать метров над уровнем моря.

С маунтинбайком на плече она поднималась на самую вершину и немного отдыхала у смотровой башни, после чего спокойно, методично спускалась на велосипеде по крутым съездам горы, понимая, что все дело в том, чтобы бояться – и в то же время быть хозяйкой своему страху.

И вот сорок лет спустя комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг стоит перед обветшалым двухэтажным домом, сжимая рукоять пистолета. Где-то на первом этаже находится мужчина, подозреваемый в совершении убийства; возможно, он вооружен, и с ним – маленький ребенок. На заборе возле двери был кодовый замок, и еще Жанетт насчитала три камеры видеонаблюдения.

Через открытую дверь сарая, в котором должны были храниться садовые инструменты, виднелась двухъярусная кровать, пара стульев и столик для пикника. Рядом с сараем стоял большой контейнер, метров шесть в длину и два с половиной в ширину; в нем помещалась такая же кровать, что и в сарае. На перевернутом ящике из-под пивных бутылок стоял ноутбук. В темных глубинах контейнера угадывалась какая-то куча. Запах старого платяного шкафа свидетельствовал о том, что это в основном одежда.

В центре связи подозреваемого идентифицировали как Рикарда Стрида, двадцати восьми лет, чей послужной список включал в себя множественные случаи рукоприкладства и преступлений, связанных с наркотиками.

Руководитель спецгруппы, стоявший рядом с Жанетт с мегафоном в руке, только что сообщил подозреваемому, что его местонахождение установлено и что полицейским известно, что с ним ребенок.

– Рикард Стрид… выходите первым. И без оружия. Потом пусть выходят остальные. Руки держать на виду. Спокойно и без резких движений.

Иные окна в доме были разбиты, иные зияли, а где-то стекло заменили прозрачным пластиком. Дом не подавал признаков жизни, чего нельзя было сказать о плюще. Жанетт показалось, что зеленые листья растут у нее на глазах, в такт с медленным, размеренным стуком в висках. Адреналиновый покой, сорок ударов сердца в минуту. Чтобы достичь этого состояния, Жанетт когда-то требовалось съехать с горы на велосипеде; секунды перестали нестись вскачь, теперь их можно было взять под контроль и проанализировать.

За занавешенным окном промелькнула тень.

– Выходят, – сказала Жанетт.

Через мгновение входная дверь распахнулась, и на старые каменные ступени осторожно вышла девочка лет трех. Девочка почти беззаботно тащила за собой плюшевого медведя. Казалось, ей не столько страшно, сколько интересно.

Жанетт ожидала увидеть запущенного ребенка, однако, по контрасту с окружавшим ее запустением, где все разрушалось, зарастало или вовсе было заброшено, девочка выглядела вполне благополучной; ярко-желтая пижама нигде не порвана, не испачкана. Девочка начала спускаться по ступенькам. Следом появился Рикард Стрид с поднятыми руками.

На белой рубашке темнели пятна пота, бритая голова блестела.

– Йонни застрелил не я, – забормотал он. – Пистолет там лежал, он вообще не мой… Это пистолет Йонни. – Он кивнул на девочку. – Ну, ее папы… Ее зовут Клара.

Иногда какие-то биохимические процессы в теле Жанетт говорили ей, что ситуация больше не опасна. Это чувство напоминало похмелье после вечеринки, которая кончилась, не успев начаться как следует: слабое разочарование легко перекрывалось благодарностью за то, что никто не слетел с катушек, и теперь нужно всего лишь прибраться.

Жанетт уже хотела было попросить кого-нибудь из полицейских постарше позаботиться о девочке, как вдруг Шварц, к ее величайшему изумлению, опередил ее. Он присел перед малышкой на корточки и взял ее за руку.

Пульс у Жанетт ускорился до обычных пятидесяти пяти в минуту, а тем временем те, кто скрывался в доме, один за другим выходили на каменное крыльцо. Рикарда Стрида препроводили в полицейский фургон: до получения ордера на арест его следовало отделить от прочих. Жанетт собиралась допросить Стрида позже.

Теперь, когда людей в доме не осталось, Жанетт разглядела, что все здесь находится в разных стадиях запустения. Все, кроме девочки в желтой пижаме.

Шварц тихо заговорил с малышкой; Жанетт не слышала, о чем именно, но девочка вела себя спокойно. Жанетт с трудом проглотила комок в горле. “Йонни”, – подумала она. Тот убитый под мостом. Отец Клары. Шварц, конечно, молодец, но надо доставить сюда профессионала. Сама она в разговорах с детьми была полным профаном.

Жанетт сообщила пилоту, что его задание завершено; слушая затихающий стук лопастей, доносившийся с неба, она оглядела задержанных. С десяток людей сидели на сухой, пожухлой от солнца траве, а один из полицейских обходил их, спрашивая имена и фамилии. Те не протестовали, только что-то тихо бормотали в знак согласия. Иные были гораздо моложе Жанетт, хотя годы прошлись по ним суровее. Семеро мужчин и три женщины. Сколько среди них граждан Швеции, еще предстоит выяснить, однако уже сейчас было ясно, что группа представляет собой коктейль из самых разных веществ. Это наркоманы, а не обычные сквоттеры и уж точно не рабочие-нелегалы.

Интересно, они платят аренду? Жанетт достала телефон и быстро погуглила “W&W Bygg”. Торговое предприятие, зарегистрированное в Салеме. Членов правления двое: Лейф и Маргарета Веттегрен.

– Здесь одиннадцать человек, одного не хватает, – заметил руководитель группы, походя к Жанетт. – Есть еще двенадцатый, он живет в старом трейлере у стены, под жестяной крышей.

– В трейлере?

Командир кивнул.

– Дверь заперта изнутри, нам никто не ответил. Пара моих ребят ждут отмашки, чтобы войти.

* * *

Небольшой трейлер семидесятых годов, скрытый высокими кустами, стоял под листом ржавой жести, прикрученным к фасаду дома. Жестяной лист, вероятно, защищал обитателя от дождя, потому что крыша трейлера была залатана досками и фанерой.

– Молодая девушка, ни на что не реагирует, – сообщил один из взломавших дверь полицейских. – Думаю, обезвоживание, – прибавил он, отмахиваясь от мухи.

Жанетт вошла в трейлер следом за двумя бойцами группы, бывшими еще и парамедиками: во время задержания они действовали как спецназовцы, а теперь выступали в другой роли. В полутьме в глубине трейлера лежала на койке спиной вверх женщина – совершенно голая, если не считать носков.

В трейлере было градусов на десять жарче, и парамедики первым делом отдернули шторы и открыли окно, чтобы впустить свет и свежий воздух.

Солнечный луч осветил тело на койке; под ребрами и лопатками легли тени. Койку покрывали темные пятна влаги – простыня словно впитала всю вытекшую из девушки жидкость.

– Пульс?

Оба парамедика склонились над девушкой. Жанетт отметила, что их голоса и движения стали мягче, не утратив при этом эффективности.

– Слабый пульс… Дышит?

– Еле-еле.

– Инъекция адреналина, – сдержанно скомандовал один из медиков. Он осторожно отвел черные волосы от лица девушки и большим и указательным пальцами открыл ей глаз.

Белок был мутно-желтого цвета.

Глава 5

Кварнхольмен

Время близилось к полуночи. Тускнеющий вечерний свет пыльными слоями разливался по столовой. Инспектор уголовной полиции Йимми Шварц и его непосредственный начальник, комиссар Жанетт Чильберг, сидели за столом напротив одного из жильцов, или как их там можно назвать. Задержанные утверждали, что ничего не видели и понятия не имеют, что произошло.

Но человек, сидевший перед Шварцем, похоже, был поразговорчивее остальных. Уроженец Стокгольма, тридцати девяти лет, старший из проживающих в доме. Звали его Йеппе; он был, по собственному признанию, бездомным и много лет сидел на метадоне, что отразилось на его внешности: Йеппе выглядел на пятьдесят пять и ни днем меньше.

Шварц никак не мог сосредоточиться. Мысли то и дело возвращались к Кларе – девочке, которая только что потеряла папу. В эту минуту служащая полиции, специалист-психолог, беседовала с девочкой в покосившемся домике на дереве. По словам женщины, девочке требовался покой – тогда она почувствует себя в безопасности.

“Глупость какая”, – подумал Шварц. Разговаривая с ним, Шварцем, девочка чувствовала себя вполне спокойно. Он нашел нужную тему для разговора – футбол; девочка сообщила, что ей нравится Роналдо. Шварц оспорил ее заявление, указав, что Мбаппе обошел Роналдо на полкорпуса и гораздо больше подходит на роль кумира; девочка улыбнулась и кивнула, соглашаясь с ним. И вот когда она спросила, что значит “обошел на полкорпуса”, а Шварц не знал, как ответить, ее и увели.

Девушку, обнаруженную в бессознательном состоянии, увезли в больницу. Если верить паспорту, найденному в сумочке, ее звали Беса Ундин. Недавно исполнилось восемнадцать, гражданка Швеции.

Жанетт посмотрела на Йеппе.

– Вы знаете Бесу?

– Ну, – ответил тот, – я бы так не сказал.

– Вам известно, как она познакомилась с убитым, Йонни Бундесоном?

Йеппе пожал плечами.

– Она здесь не жила, просто наведывалась в трейлер время от времени. Я слышал, она сбежала из какой-то клиники. Иногда сидела голая на пороге трейлера и курила. Его персональная шлюха.

Шварц отметил, что глаза у Жанетт мрачно блеснули.

– Итак, он платит ей за секс, – констатировала она, хотя это было излишне. – Наркотиками?

– None of my business[3].

Шварц и Жанетт уже знали, что на покойном Йонни Бундесоне пробы было негде ставить – из центра им прислали внушительное досье. Три года назад его арестовали за то, что он до смерти избил свою бывшую подружку, мать Клары, однако освободили из-за недостатка улик. “А теперь у Клары ни матери, ни отца”, – подумал Шварц.

– Йонни прожил здесь несколько месяцев, – говорил Йеппе. – Я знаю, что в мае ему исполнилось тридцать – в трейлере дым стоял коромыслом… Ну и, конечно, то, о чем писали в той старой газетенке.

– Какой газетенке?

– Которая лежит у него в трейлере. Он тогда от гордости чуть не лопнул, всем эту статью показывал. А правду там написали или нет – кто же знает.

Жанетт кивнула Шварцу:

– Сходи поищи газету.

Шварц поднялся и вышел. Идти было всего за угол дома, но он все равно почувствовал себя мальчиком на побегушках. Зря Жанетт погнала его за газетой. Подождала бы немного – он сам бы сходил.

В трейлере работала команда в комбинезонах. Руководила криминалистами женщина, уже давно служившая в полиции. Шварц поздоровался с ней и спросил про газету.

– Вон она. – Руководительница указала на столик, где были сложены улики в пакетах. – Газета двухлетней давности, и, как обычно бывает со старыми газетами, на ней полно отпечатков, так что перчатки можете не надевать.

На обратном пути Шварц полистал газету; добравшись до каменного крыльца он сел и стал читать.

Статья, посвященная Йонни Бундесону, заняла целый разворот, но состояла в основном из фотографий, что для вечерней газеты не удивительно. На некоторых снимках Бундесон с несчастным видом сидел, держа на коленях годовалую тогда Клару. С шведским идентификационным номером девочки вышли какие-то сложности, потому что ее покойная мать была гражданкой Польши, и когда Йонни явился за помощью в социальную службу, оказалось, что девочку попросту не учли.

Помимо печальных семейных обстоятельств, речь в статье шла о тяжелых условиях содержания в шведских тюрьмах, которые даже послужили объектом критики Amnesty; также автор статьи выражал сочувствие Бундесону, парню, который свернул на кривую дорожку, но теперь встал на путь исправления. Он больше не употребляет наркотиков и нашел в себе силы порвать с уголовным прошлым. В статье ни слова не говорилось о том, что Шварц совсем недавно прочитал в досье. Йонни Бундесон и не думал завязывать ни с дурью, ни с бухлом. Но автор статьи разливался дальше, повествуя о страданиях человека, несправедливо обвиненного в убийстве матери своего ребенка. Ведь у Йонни имелось алиби. О том, что Бундесона и раньше наказывали за избиения подружек, а также о том, что в одном случае он был на волосок от тюрьмы, статья умалчивала.

Шварц сложил газету и вернулся к Жанетт, которая продолжала беседовать с Йеппе. Жанетт сидела, расслабленно откинувшись на спинку стула.

– Ладно. Я поняла, что здешние обитатели заключили негласный договор заниматься своими делами и не лезть в чужие. Но о самом этом месте вы рассказать можете? Мы все равно о нем рано или поздно узнаем, так что вы могли бы сэкономить нам время. Кто они – “W&W Bygg”?

– Понятия не имею, – ответил Йеппе. – Но эта тетка и ее мужик являются дважды в день. Утром, до семи, когда стройка еще не гремит, и в семь вечера, когда работа на стройке заканчивается. Их зовут Лейф и Магган.

Шварц сел и подтолкнул газету к Жанетт. Та нашла статью и стала читать.

– Значит, Лейф и Магган были здесь три часа назад? – Шварц повернулся к Йеппе, и тот кивнул.

– Вечером они просто проверяют, как тут что, а утром накладывают еду вон в ту кастрюлю. – Йеппе указал на плиту в маленькой кухоньке. – На следующий день, если мы не доели, они наваливают новую порцию на остатки вчерашней. Каждый раз одно и то же месиво. Иногда Магган приносит несколько яблок.

Шварц заглянул в эту кастрюлю, когда они только вошли в столовую. Бурое содержимое походило на массу, которую выгребаешь, когда чистишь сток в душевой, но пахло не так уж противно. Чем-то сладким и слегка острым. Еще в вареве угадывалась прорва чеснока.

– Она утверждает, что в этой каше – все необходимые питательные вещества, что она полезная, но это ерунда. Просто повод выжать из нас еще несколько монет. – Йеппе замолчал и почесал руку. – Хотя вообще-то она классная. Ей можно платить пустыми банками, а однажды она закрыла глаза на то, что мне не хватило заплатить за койку.

Жанетт с шуршанием перевернула газетный лист.

– А сколько вы платите за возможность жить здесь?

Йеппе тускло улыбнулся.

– Смотря какой номер снимаешь… Сейчас – сотню в сутки за нижнюю койку в сарае. Система “все включено”. Никто ни с кем не скандалит, район в центре, но в то же время уединенный. Приватности гораздо больше, чем в каком-нибудь хостеле, не говоря уж о ночлежке.

– Мы насчитали тридцать кроватей, – сказала Жанетт. – А вас всего тринадцать, включая Йонни. Где остальные?

– Понятия не имею. Кто-то возвращается вечером, кто-то вообще не возвращается.

Шварц подвел итог увиденному в доме. Шесть спальных мест наверху, шесть на первом этаже, да еще два в подвале, из которых одно – в котельной. Вместе с сараем, контейнером и трейлером всего выходило семнадцать спальных мест в гостинице, гаже которой и представить нельзя. “W&W Bygg” – креативные ребята, заняли нишу, в которой у них нет конкурентов. Отель класса “ноль звезд”, подумал Шварц и стал ждать следующего шага Жанетт.

– Ясно. – Жанетт отложила газету. – Сюда можно водить проституток, здесь можно употреблять наркотики и радоваться жизни. Пока не достроена высотка по соседству, вы никому не мешаете.

Шварц перевел взгляд с Жанетт на Йеппе, который продолжал улыбаться.

– Вот именно, – подтвердил тот. – Я-то не покупаю девчонок, на метадон у меня рецепт, ничего крепче пива не пью. Живу здесь, потому что ничего лучше для себя не нашел… Хотя после вашего появления придется искать другое место.

Жанетт вырвала из блокнота листок, что-то написала и протянула листок Йеппе.

– Позвоните по этому номеру, скажите, что вам его дала Чильберг из стокгольмского управления полиции. Думаю, у них найдется для вас угол.

Вид у Йеппе стал не столько благодарный, сколько удивленный. Он взял листок, поскреб заросший щетиной подбородок и тихо пробормотал “спасибо”.

– Вы хорошо знали Рикарда Стрида? – спросила Жанетт, внимательно глядя Йеппе через плечо.

Во время допросов она иногда прибегала к такой технике – по возможности не смотреть на сидящего напротив нее человека. Опытный лжец умеет манипулировать: улыбка, жесты, язык тела. Но как у слепых развивается острый слух, так и ты со временем учишься различать нюансы и оттенки голоса.

Жанетт в таких случаях предпочитала смотреть не в другую сторону, а в блокнот.

– Я вам этого не говорил, – сказал Йеппе, – но Рикард и Йонни приторговывают оружием, травой и героином.

Жанетт изучала его мимику. Морщинки у рта, иногда подмигивает одним глазом, а другим – нет, часто улыбается без причины. Все вместе могло указывать на человека, склонного к вранью, но в случае Йеппе речь с большой вероятностью могла идти о застарелом алкоголизме и наркозависимости, а в улыбке угадывалась изрядная доля страха перед полицейскими.

– Когда вы в последний раз видели Рикарда и Йонни? – спросила Жанетт.

– В столовой… Около семи.

– Около семи? То есть сегодня вечером?

– Ну. Они о чем-то трепались, курили, пили водку. Я зашел, чтобы налить воды в канистру, и когда уходил, они все еще сидели.

Жанетт случалось слышать о таких, с позволения сказать, гостиницах. Теневые заведения, они существовали в самых разных формах; согласно внутренней записке, которую Жанетт не так давно просматривала, в Стокгольме и окрестностях таких мест не меньше сотни, причем несколько – в центре города. Специалист из компьютерного отдела бился сейчас над тем, чтобы найти владельцев. Жанетт надеялась, что они еще не успели удалить записи с камер видеонаблюдения.

– Спасибо, Йеппе. Думаю, мы закончили. Вы ведь позвоните, если еще что-нибудь вспомните?

Йеппе снова улыбнулся.

– У них черный внедорожник.

– У кого?

– У Лейфа и Магган.

* * *

Когда зеленый участок, окружавший виллу, носил название Волшебного сада – культурного проекта, похороненного несколько лет назад, – здесь наверняка было устроено с десяток домиков на дереве.

Последний из них, наводящая уныние развалюха два на два метра, имела красные стены и белые углы, как положено порядочному шведскому дому. К входу в покосившуюся конструкцию вела шаткая лесенка, а в самом домике спала, обняв плюшевого медведя, девочка в желтой пижаме. Женщина, которая разговаривала с Кларой – так называемая помощь в проведении допроса, – стояла под деревом, и вид у нее был обеспокоенный.

– Нужен временный опекун, – заговорила она, увидев Жанетт. – Я уже позвонила в социальную службу. Ее заберут, но где Клара будет ночевать сегодня? – Женщина покачала головой. – Из нее слова не вытянешь, к тому же девочка избегает физических контактов, только за медведя и держится. У нее может быть травма, или легкая форма аутизма, или и то, и другое. Я, к сожалению, пока не знаю. Прямо сейчас моя рекомендация – пусть поспит.

Избегает физических контактов? Жанетт вспомнилось, как Шварц взял Клару за руку, и девочка, похоже, не имела ничего против.

Жанетт взглянула в сторону дома. Шварц разговаривал с техниками, и она узнала высокую фигуру их руководительницы. В пластиковых комбинезонах, наверное, страшно жарко. На улице все еще градусов двадцать, а то и двадцать пять.

Возле забора, у открытой двери, стоял полицейский фургон; за тонированными стеклами сидел Рикард Стрид – скорее всего, раздраженный тем, что за два часа ожидания с ним так и не поговорили. Жанетт на всякий случай попросила парней прибавить мощности кондиционера – установить температурный режим “исландское лето”. По ее предположениям, Стрид теперь перестал потеть, так что пусть еще подождет.

– Что сказали эксперты? – спросила Жанетт, когда Шварц подошел к ней.

– Причина смерти – выстрел в лицо. Есть следы борьбы, а вокруг тела отпечатки подошв на гравии. Три разных пары.

– Три? Не две?

– Три, из которых две – кроссовки, кто-то попал ногой в лужу крови. Третья пара – стертые конверсы Йонни.

Картина произошедшего начинала проясняться. Если раньше перед Жанетт были разбросаны пятьсот элементов головоломки, из которых следовало сложить голубое небо, а еще из пятисот перемешанных элементов предстояло сложить такое же голубое море, то теперь она нашла элементы, из которых выстроилась линия горизонта. Осталось рассортировать все остальное.

Жанетт взглянула на коллегу.

– Шварц… Ты, по-моему, поладил с девочкой. Разбуди ее, спроси, почему папа сегодня так спешил уйти.

– А это разумно? Вон стоит специалистка по детям, караулит ее.

– Спроси ее, зачем папа играл со своим пистолетом.

Шварц кивнул, но по нему было видно, что подчиняется он без особой охоты. Жанетт иногда казалось, что он протестует или ставит приказы под сомнение исключительно ради самого протеста, из чистого упрямства. А упрямцы живут в иллюзии, что они люди свободомыслящие, идут против течения, хотя на самом деле ими управляют мысли и чувства других: упрямец всегда хочет думать наперекор. Совсем как Шварц.

Жанетт вздохнула. Вот и она, раздражаясь на Шварца, ведет себя по-детски. И оба отвлекаются от дела.

Жанетт набрала номер специалиста из компьютерного отдела, надеясь услышать от него новости про “W&W Bygg”. Кроме тех, что она уже прочитала на главной странице фирмы.

– Привет, – отозвался эксперт. – Я как раз печатаю заключение. Подожди немного.

Слушая, как он стучит по клавишам, Жанетт поглядывала в сторону домика на дереве. Вызванная для помощи в проведении допроса женщина, скрестив руки на груди, стояла рядом со Шварцем, который заглядывал в дверь. Клара проснулась и теперь терла глаза, не выпуская медведя из рук.

– Есть номер почтового ящика, – заговорил специалист. – Но адрес фирмы в Салеме будет поинтереснее. Это одноэтажный дом, которым владеют все те же супруги Лейф и Маргарета Веттергрен. – Он хохотнул. – А теперь держись… По этому адресу зарегистрированы еще четыре фирмы, с другими руководителями, а в базе данных транспортного управления – двадцать две легковые машины и шесть небольших грузовиков. И, что немаловажно, по тому же адресу проживают девяносто человек.

– Девяносто?

– Да, именно девяносто. Примерно по одному на каждый квадратный метр. И ничего необычного тут нет. Я бы сказал, девяносто – не рекорд.

Еще несколько элементов головоломки встали на место, но Жанетт подозревала, что произошедшее у моста Кварнхольм имеет мало отношения к супругам Веттергрен. И все же надо съездить в Салем, нанести им визит. Жанетт сказала “спасибо” и закончила разговор.

Когда она подошла к дереву с домиком, девочка уже слезла и взяла Шварца за руку.

– Кларе просто нужно было поспать. – Шварц присел на корточки, повернулся к малышке и указал на Жанетт. – Это моя начальница. Ты мне сейчас кое-что рассказала. Можешь повторить, для Жанетт?

– Папа взял пистолет и побежал за дядей. – Клара покосилась на Шварца, и тот ободряюще кивнул.

– Дядя – это Рикард? – уточнила Жанетт. Девочка наморщила лоб:

– Нет, Рикард помогал папе, он тоже побежал за дядей.

– За каким дядей?

Клара замотала головой. Потом она просияла и спросила:

– А когда папа придет?

В голубых глазах засветилась надежда.

Глава 6

Салем

В первом часу ночи они подъехали к Норсборгу, что на пути в Салем. Их цель – вилла на окраине района частных домов – уже сорок пять минут находилась под наблюдением, но, по словам патрульных, они еще не видели ни одного из зарегистрированных здесь девяноста человек.

Шварц и Жанетт взяли с собой двух полицейских в штатском – Нильса Олунда и молодую женщину, недавно пришедшую в управление, – Оливию Йенсен. Остальные оказались заняты. Шварц работал с Олундом больше десяти лет; иногда они могли выпить по пиву и потрепаться еще о чем-нибудь, кроме службы. Олунд был человеком надежным и очень приятным, может, даже слишком приятным, что вряд ли шло ему на пользу. Оливию Шварц знал не так хорошо – знал только, что она красива и язвительна в равной мере. И Оливия, и Олунд вымотались после долгого дежурства, Оливия зевала за рулем, а Олунд сидел рядом с ней, уставившись перед собой пустым взглядом.

Шварц и Жанетт сидели сзади, каждый со своим планшетом на коленях. Пока Жанетт, уже второй раз за последние несколько часов, пыталась получить ордер на обыск, Шварц решил убить полчаса в машине, расшифровывая допрос Рикарда Стрида. Он сам признавал, что в составлении протоколов не силен.

Шварц в третий или четвертый раз запустил запись. Наушники с шумоподавлением ликвидировали все посторонние звуки, отчего собственные мысли становились слышнее.

Голос Жанетт звучал глуше, чем в реальности.

“Допрос Рикарда Стрида, 910825-0674. Допрос проводит Жанетт Чильберг, комиссар уголовной полиции. Ассистент: инспектор Йимми Шварц”.

Когда они проезжали Носборг, Шварц бросил взгляд на высотки, выстроившиеся вдоль дороги, – штампованные бетонные коробки. Не верилось, что помпезный густавианский замок Стурехувс не так уж далеко отсюда. Несколько лет назад Шварц был там на ужине по случаю дня рождения, устроенном в духе восемнадцатого века.

“Рикард… Расскажите, пожалуйста, что произошло после того, как вы с Йонни пили водку в столовой”.

Ну и жратва там была, вспомнил Шварц. Фазан, французские соусы, суфле из чернослива.

“Я вышел отлить, а когда вернулся, его уже не было, и я тоже ушел. Увидел, как он гонится за каким-то парнем, и побежал за ними к парковке… Потом они скрылись под мостом, а еще потом раздался выстрел. Я побежал туда, увидел Йонни. У него все лицо было разворочено, а тот, другой парень, куда-то свалил. Поэтому я просто подобрал пистолет Йонни и побежал.

Вы видели мужчину, которого преследовал Йонни?

Высокий и худой.

Возраст? Внешность?

Не знаю… Кепка у него была. Может, борода. Да, была борода.

Какого цвета?

Темно-русая, вроде того.

Возраст?

Говорю же – не знаю.

Можете описать в общих чертах?

Ну да… Где-то от тридцати до шестидесяти”.

Шварц отметил, что Стрид пребывал в паршивом настроении – наверное, из-за адского холода в фургоне. Стрид то и дело шмыгал носом, и было слышно, как он хлопает себя по бокам, чтобы согреться.

“Высокий худощавый мужчина, возраст – между тридцатью и шестьюдесятью, темно-русая бородка. Правильно?

Да, где-то так. И кепка еще.

Опишите кепку.

Просто кепка. Какая-то темная.

А другая одежда?

Не могу сказать… Короткие штаны, кофта… Нет, не могу точно сказать. Во всяком случае, что-то темное.

Итак, Рикард, Йонни Бундесона застрелили не вы?

Вот уж нет”.

Шварц нажал на паузу и исправил грубую ошибку: вместо “Йонни” он случайно написал “Рикард”. Шварц вздохнул и снова запустил запись.

“Какие наркотики вы продаете? Героин, амфе-тамин, траву, таблетки? Вам случается ссориться из-за денег?

Я не буду отвечать на этот вопрос”.

Шварц отметил в записи, что молчание длилось десять секунд. Потом Жанетт задала очередной вопрос.

“Вы не знаете, кем мог быть этот парень с бородой и в кепке?

Понятия не имею.

Клиент?

Нет… Или, я… Может, Йонни и был дилером, а я – нет”.

Йонни больше не дилер, подумал Шварц. Трудно что-то продавать, когда тебе полголовы снесли.

Инспектор уголовной полиции Йимми Шварц снял наушники, и внешний мир вернулся к нему глухим шумом шоссе.

* * *

Жанетт Чильберг смотрела в окно. За слоем серой пыли и трещиной, оставленной камнем, плыло небо, на котором не было и следа светового загрязнения, как бывает над районами высотных домов. Здесь небо было усеяно звездами, и белый свет делал рельефными луга, озера и перелески. В тонкой полоске над чернотой пейзажа висела холодная луна.

За окном потянулись окраины Салема; машина катила вдоль выстроившихся рядами, похожих на коробки построек. Колесо попало в выбоину на асфальте, и машину тряхнуло, отчего стало ясно: они въехали в другой мир. В мир, где не принято растрачивать деньги налогоплательщиков на общегородские нужды.

Проехали мимо спортплощадки с ржавыми футбольными воротами без сетки; уличный фонарь освещал стену стоявшего рядом таунхауса. Кто-то написал на ней “Ненавидим всех”.

Без восклицательного знака, подумала Жанетт. Короткой летней ночи не хватает на крик о помощи, она может вместить лишь усталую констатацию факта.

Ненавидим всех.

Молчание нарушил Шварц.

– Черт, ну и депресняк тут.

И это тоже констатация, к которой нечего прибавить. Машина повернула к Салему; Шварц продолжил светский разговор:

– Кажется, отсюда до города далеко… Сколько? До Стокгольма – километров двадцать пять?

– Двадцать восемь километров, – уточнила Оливия, поворачивая на перекрестке налево.

– И еще тысяча – в уме, – проворчал Шварц. – Наверное, отсюда до Стокгольма кажется дальше, чем от Кируны.

Дорога сделала крюк, по одной стороне тянулся лес, по другой – одинаковые виллы из красного кирпича, выстроенные в семидесятые годы. Потом строения стали реже, а деревья – чаще.

– Вон там. – Олунд указал на уличный фонарь на разворотном кругу.

В конце улицы, перед маленькой виллой, стоял черный внедорожник, посеревший от летней пыли; левее разворотного круга угадывались гаражи и очертания нескольких автомобилей. Машина полицейских въехала на парковку, и белый свет фар мазнул по кустам отцветшей сирени на обочине.

Возле дома стоял еще один внедорожник, такой же, как первый, только этот блестел в свете фонаря свежей лакировкой. Лейф и Магган Веттергрен, подумала Жанетт.

Две машины класса “люкс” стоят рядом, в краях, откуда до люксовых вещей тысячи миль.

* * *

– Значит, вы не знали, что дочь Йонни Бундесона Клара живет в трейлере?

Маргарета Веттергрен сидела за кухонным столом напротив Жанетт, сложив на груди пухлые пальцы.

– Нет, не знала, – с невинным видом ответила она. – Трейлер не место для ребенка… Это просто кошмар, что сегодня произошло!

Румяная, с гладкой кожей женщина в белокурых локонах, сидевшая напротив, казалась Жанетт каким-то херувимом, мальчуганом пятидесяти пяти лет. Зато Лейф Веттергрен походил на гранитное изваяние. Серым его лицо казалось не только из-за щетины и цвета кожи; само выражение было пустым. Лейф сидел рядом с женой. Их несходство, и не только внешнее, бросалось в глаза. Говорила Магган. Лейф же, как положено скале, хранил молчание.

Кухня, да и весь дом, произвели на Жанетт тяжелое впечатление. Затхлая отрыжка восьмидесятых отдавала красным вином, сигаретным дымом и слишком крепкими духами. Кухня как две капли воды походила на бесчисленные кухни из юности Жанетт, если не считать того, что у Веттергренов имелись эспрессо-машина и ярко-красный холодильник, наводивший на мысли о спортивном автомобиле.

Жанетт поерзала, и неудобный стул с реечной спинкой скрипнул.

– Нам надо взглянуть на записи с ваших видеокамер. Вы не могли бы посодействовать?

Маргарета Веттергрен улыбнулась.

– Обязательно! Только сначала я хочу убедиться, что вы понимаете: владелец участка дал нам разрешение сдавать в аренду спальные места. – И женщина принялась перебирать бумаги, разложенные на кухонном столе. Перед ней лежали конверты с прозрачными окошками, в которых читались имена, в основном не шведские, пластиковые папки со счетами, конверты с отметками авиапочты. Похоже, эти так называемые владельцы отеля собрались привести документацию в порядок.

– Покажите нам сегодняшние записи. – Жанетт положила руку на пухлые пальцы женщины. – Нам этого будет достаточно.

– Сколько вы зарабатываете на том, что разбираете всю эту почту? – поинтересовался Шварц.

Маргарета Веттергрен слабо улыбнулась полицейским; поднимаясь из-за стола, Жанетт произвела в уме быстрые подсчеты. Сколько они могут брать за месяц? Пятисотку наверняка, а то и тысячу. Если умножить на девяносто, выходит от сорока пяти до девяноста тысяч в месяц.

Они вышли из кухни; перед Жанетт маячила широкая спина Лейфа. Ему лет шестьдесят, но с такими молчунами шутки плохи, они часто оказываются непредсказуемыми. Жанетт заметила, что Шварц с Олундом держатся настороженно.

Все вместе они вошли в маленький, скудно обставленный кабинет в конце прихожей. Письменный стол, ноутбук и принтер – вот и все, если не считать пепельницы и мусорной корзины. Здесь не было даже компьютерного кресла.

– Сколько у вас сейчас арендаторов? – продолжил Шварц. Жанетт взглянула на него, словно говоря: будет лучше, если вопросы и дальше буду задавать я.

– Вы же знаете, как плохо в Стокгольме с жильем. – Магган открыла ноутбук. – Дешевых вариантов больше нет. И тут – вот они мы.

– Протягиваете руку помощи? – предположила Жанетт. – Как добрые самаритяне?

– Именно так, – подтвердила Маргарета Веттергрен. Иронию она не уловила.

– И зарабатываете на этом общим счетом сотню тысяч в месяц?

В ответ Магган вздохнула и заметила:

– Все не так просто, как вам, наверное, кажется.

Лейф привалился к стене.

На экране возникло изображение забора на Кварнхольмене. Съемка велась сверху и сбоку, и калитка была видна с обеих сторон. Еще одна камера находилась на участке. В ночной темноте просматривались сарай и контейнер.

– Это все? – просила Жанетт. – Я насчитала три камеры.

– Работают только две, вот трансляция с них.

Жанетт склонилась к экрану.

– Вы не могли бы показать нам запись за сегодняшний вечер? С семи часов и… да, и дальше.

Магган защелкала клавишами, и на экране появилось новое изображение: тот же забор, тот же участок, но залитые солнечным светом, можно было даже рассмотреть домик на дереве, в котором обитала Клара. Людей видно не было.

– Можно промотать, – сказала Жанетт.

Листья на дереве затрепетали в пять раз быстрее обычного. Жанетт положила руку Магган на плечо.

– Спасибо, что идете нам навстречу. Мы вам очень признательны.

Мгновение спустя в кадре возникла Клара с медведем в обнимку; на ускоренной записи она, качаясь, как неваляшка, сделала несколько дерганых шагов по траве, нагнулась и подняла что-то с земли – может быть, камень, который ей приглянулся, и ушла из кадра. “Бедняга”, – подумала Жанетт.

– Итак, вы сдаете жилье всем подряд, – продолжила она и убрала руку с плеча Магган. – Лишь бы вам платили?

Женщина снова вздохнула.

– Да, так поступают в большинстве отелей. Но я, конечно, сначала навожу справки о жильцах. Я хорошо разбираюсь в людях.

На экране ничего не происходило. Таймер продолжал отсчитывать пятисекундные интервалы еще несколько минут, и Жанетт поняла, что вопросов у нее больше нет.

Но вот на краю картинки возникло движение. Какой-то мужчина подошел к забору, остановился у двери и стал нажимать кнопки кодового замка.

– Вы знаете, кто это? – спросила Жанетт.

Таймер на записи показывал девятнадцать ноль пять.

– Это Владимир, – произнес Лейф Веттергрен.

Глава 7

Квартал Крунуберг

Утреннее солнце насквозь просвечивало стоявший рядом с компьютером стакан воды, и переливчатый круг падал на лист бумаги из тех, что были разложены на столе у Жанетт. Документ представлял собой распечатку заявления трехмесячной давности, в котором сообщалось о пропаже девушки. Беса Ундин, обнаруженная в трейлере Йонни Бундесона, исчезла из интерната в Скутшере в начале марта.

Жанетт знала имя заявителя. Психологу Луве Мартинсону уже не раз случалось работать с полицейскими из Оперативного управления; еще он участвовал в расследовании двух убийств в качестве квалифицированного свидетеля, но Жанетт так и не познакомилась с ним лично. Она набрала номер интерната и коротко изложила, что произошло на Кварнхольмене. Мартинсон вздохнул.

– Что с Бесой? – В мягком голосе было что-то женственное.

– К сожалению, она пострадала от передозировки, к тому же у нее серьезное заражение крови. Она сейчас в больнице Худдинге.

– Она выживет?

Жанетт прикинула, как лучше ответить. Когда она звонила в больницу в последний раз, ей сообщили о септическом шоке. Врач сказал, что Бесе повезло: ей оказали помощь в так называемый “золотой час” – первые шестьдесят минут после того, как инфекция начала распространяться. Шансы девушки выжить возросли с нуля до семидесяти пяти процентов только благодаря двум парамедикам из оперативной бригады.

– Врач настроен оптимистично, – подытожила Жанетт. Луве Мартинсон снова вздохнул, на этот раз – с облегчением.

– Это все-таки хорошая новость. По крайней мере, она останется жива… Я передам девочкам, они обрадуются. Бесу здесь любят.

– Вам что-нибудь известно о ее знакомых? – спросила Жанетт. Луве поколебался, прежде чем ответить:

– Во время терапии она категорически отказывалась упоминать чьи-либо имена. Но в ее жизни было изрядно наркотиков, проституции и прочей уголовщины.

– Вы не помните, она не говорила про такого – Йонни Бундесона?

– К сожалению, нет.

Жанетт продиктовала ему номер отделения, где лежала Беса Ундин, после чего Луве сообщил ей, что надумал уволиться из интерната.

– Начну собственную практику. И, наверное, еще поучаствую в расследованиях.

– Тогда у нас есть шанс познакомиться лично.

На том конце какое-то время царило молчание. Потом Луве сказал: “Не исключено” и рассмеялся.

Закончив разговор, Жанетт вернулась к стопке документов на столе. Среди копий документов, имеющих отношение к предприятию Веттергренов (этим документам с большой вероятностью предстояло окончить свой путь в Управлении по борьбе с экономическими преступлениями), нашелся список лиц, недавно плативших за койку на вилле, принадлежавшей правлению. Восемь шведских имен и двадцать два не шведских, причем большинство могли принадлежать выходцам из бывших советских республик.

“Владимир”, прочитала Жанетт. Фамилии не было.

“Наличные. Предоплата. Верхнее место, комната № 3. 1050 крон”.

Если верить гроссбуху Маргареты Веттергрен, Владимир уплатил за недельное проживание. Магган, которая хвасталась своим знанием людей, упомянула, что Владимир выглядел спокойным и здравомыслящим человеком, но она подозревает, что он объявлен в розыск и ищет, где отсидеться. “Как вы думаете, он русский?” – спросила тогда Жанетт. Да, Магган так полагает, но упомянутый Владимир говорит по-шведски вполне чисто. Он посмотрел комнату, заплатил и ушел. Вот и все. Как водится, именно в этом случае камера видеонаблюдения вышла из строя.

Свидетель Рикард Стрид провел ночь под стражей; Жанетт предъявила ему скриншот с изображением Владимира. Стрид не сомневался, что именно этот человек застрелил Йонни Бундесона. И, судя по всему, застрелил из пистолета самого же Йонни; последнее обстоятельство указывало на то, что речь не шла о тщательно спланированном убийстве.

Двое знакомых поссорились из-за наркотиков или денег, и ссора закончилась убийством? “Вряд ли”, – подумала Жанетт. Нет, причина была другой.

Возможно, Беса Ундин что-то знает, но, учитывая ее состояние, говорить о допросе пока рано.

Жанетт достала папку с протоколом допроса Рикарда Стрида – протоколом, который Шварц расшифровал, пока они ехали в Салем. Едва начав читать, Жанетт вспомнила, что Шварц скорее работяга, чем офисный сиделец, и взялась за ручку, чтобы исправить ошибки – и орфографические, и в оформлении, – которых оказалось порядочно. Через некоторое время она отложила ручку и внимательнее всмотрелась в одно из изображений с камеры видеонаблюдения. В кадр, на котором Владимир оглядывался, прежде чем открыть дверь в заборе.

Жанетт была согласна со Стридом: возраст этого человека действительно трудно поддавался определению. И все же она бы сузила рамки лет до сорока-пятидесяти. Глаза на снимке смотрелись просто двумя темными точками, однако были выразительными. Жанетт увидела в них напряжение, но не обычное напряжение наркомана.

Может быть, этот человек чем-то напуган? Но русские славятся тем, что они не из пугливых – во всяком случае, те их них, кто по той или иной причине оказался в Швеции.

Глава 8

Скутшер

Ровно год назад, в одну из долгих белых ночей в начале июня, психолог Луве Мартинсон принял решение уволиться. Нет, он не считал, что его работа завершена, в таких местах работа никогда не кончается, и уходил он точно не потому, что не прижился. Решение уволиться было продиктовано эгоизмом: Луве хотелось посвящать больше времени собственному развитию, а для этого требовалось побольше свободы и возможность распоряжаться рабочим временем.

От мысли уволиться до ее воплощения прошел ровно год. И вот Луве стоял на пороге кабинета, который семь лет служил ему рабочим местом, и готовился в последний раз закрыть за собой дверь. Этот печальный момент все-таки сулил освобождение; может быть, поэтому Луве и пытался продлить его, желая пережить еще какие-нибудь противоречивые чувства. Грусть и облегчение, ностальгию и пустоту.

Кабинет выглядел так же, как в первый день работы: пустынным и в то же время вызывающим клаустрофобию.

Какой-нибудь циник стал бы утверждать, что за семь лет здесь ничего не произошло.

Девочки в возрасте от четырнадцати до семнадцати, прибывавшие в этот интернат, страдали одним и тем же: они столкнулись с сексуальным насилием в том или ином виде, и когда их выписывали – если не излечившихся, то сделавших хоть пару шагов в нужном направлении, – то их место просто занимали другие, такие же израненные, подвергшиеся растлению, погубленные, опасные для себя самих и склонные к самоубийству.

Дверь кабинета – дверь со стеклянным окошком – не раз и не два в гневе захлопывали, окошко осыпалось дождем осколков под чьим-нибудь обуянным отчаянием лбом или запальчивым кулаком. Хаос здесь длился годами, и все попытки руководства лишить интернат его прозвища – “Ведьмин котел” – оканчивались ничем. Прозвище въелось накрепко, стало водяным знаком. И Луве оно нравилось.

Интернат и был ведьминым котлом. Прозвище честное и слегка бунтарское.

“Вот она я, ведьма!”

Девочкам оно нравилось.

Луве помнил их всех до единой. Сорок две насельницы интерната, побывавшие в нем за семь лет.

Он в последний раз оглядел кабинет. Те же икеевские стеллажи, те же стол и стулья, тот же светло-коричневый линолеум, окошко, за которым виднелись голые сосновые стволы, а по ту сторону леса раскинулась, будто вонючий великан, целлюлозно-бумажная фабрика.

Фабрикой было пропитано все пространство. Она была сердцем этих мест, их кровью и легкими. Независимо от того, ненавидели ее те, кто жил и работал в Скутшере, или нет, все они так или иначе зависели от нее. Без фабрики не было бы ни населения, ни работы, ни пиццерий или киосков, где торгуют сосисками, не было бы интерната для девочек, переживших сексуальное насилие. Лишь тучи комаров в прекрасном, в сущности, месте, где Дальэльвен впадает в бухту Евле.

Наконец Луве закрыл дверь и отклеил покрытую пятнами табличку с надписью “Луве Мартинсон, заведующий”. Табличку он смял и бросил в корзину для мусора, стоявшую в коридоре.

Новое руководство обещало навести порядок и внедрить эмпирически подтвержденные методы когнитивно-поведенческой терапии. Под “навести порядок” явно подразумевались новая медная табличка и новая мебель для кабинета, а “заведующий” следовало заменить на “менеджер проекта”.

Вчера в интернате имело место нечто вроде официальных проводов с участием руководства, неизбежным букетом и прощальным подарком в виде подсвечника из какого-то местного арт-магазинчика. Девчонки иззевались за время церемонии, которая, кроме прочего, включала в себя напыщенную речь директрисы, женщины, которая в другое время носа не казала в “Ведьмин котел”. Когда Луве сказал ей, что Бесу Ундин нашли и она в больнице в Худдинге, директриса отозвалась на новость холодной улыбкой. С таким же успехом она могла бы ответить: “Бесе уже исполнилось восемнадцать, так что мы за нее больше не отвечаем”.

Вот и все.

Луве уже попрощался с девочками, которые занимались чем-то на улице под руководством двух терапевтов. Самое время уйти, избежав прочувствованных прощальных слов.

За дверями интерната его встретило синее небо и юго-восточный ветер; фабрикой несло меньше, чем обычно. Солнечный свет казался неестественно ярким, у Луве заслезились глаза, и он, идя к машине на парковке, вытер щеки рукавом пиджака.

Увидев свою машину, Луве остановился.

Маленькая “шкода” была по самую крышу набита красными шариками-сердечками, а вдоль всего борта тянулась широкая лента, на которой черной краской из баллончика было начертано:

“НАША ЖАЖДА УТЕШЕНИЯ НЕУТОЛИМА[4]”.

* * *

Через полчаса Луве, в компании шести девочек и двух терапевтов, уже сидел на площадке для гриля в рощице, расположенной неподалеку от парковки. Идея устроить этот импровизированный праздник принадлежала девочкам, и Луве понимал, что они решили подключить к делу его машину не случайно.

Когда он начинал свои челночные рейсы Упсала-Скутшер, которым суждено было продлиться семь лет, рассказ “Убить ребенка” был единственным, что он прочитал у Стига Дагермана. Страшный рассказ о человеке, который во время самой обычной поездки на автомобиле насмерть сбивает малыша. Писатель был родом из Эльвкарлебю – района, мимо которого Луве проезжал каждый день по дороге на работу и с работы. Бессмысленно, конечно, каждый раз, проезжая по этой дороге, высматривать ребенка, и все же Луве всякий раз, приближаясь к описанному у Дагермана месту, сбрасывал скорость.

Со временем Луве проштудировал все, что написал Дагерман, и периодически ссылался на него во время сессий. На растяжке, протянутой по борту его машины, девочки написали цитату, которую Луве не раз приводил на сессиях и которая наверняка врезалась им в память: “Наша жажда утешения неутолима”.

У них было много общего со Стигом Дагерманом: хроническая депрессия, неоднократные попытки покончить с собой – и часто тексты, в которых говорилось о насилии. К тому же все они были так или иначе связаны с этим местом, и Луве интуитивно ощущал, что это неспроста. Девочки исцелялись там, где прошло детство писателя, в единственном месте, где он, по его собственному признанию, бывал по-настоящему счастлив.

Здесь те же луга и леса, та же река с шумом стремится к Балтийскому морю.

И запах с фабрики тот же, подумал Луве, глядя сквозь дым на девочек. Солнце, обещавшее еще одно жаркое лето, освещало шесть лиц.

Девочки решили устроить неофициальные проводы, все скинулись на маленький праздник, и на площадке для пикников сейчас лежали завернутые в фольгу разнообразные сосиски, картофельный салат, овощи, сыр халуми, чипсы и как минимум две двухлитровые бутыли с газировкой.

– Лиззи, чтоб тебя, аккуратнее с огнем, сосиски спалишь!

– Они останутся сырыми внутри, а снаружи обуглятся. Ты что, не знаешь?

– Ну и что? Наплевать мне, пусть будут сырые. Я так есть хочу, что сырой член готова сожрать.

За всеобщим хохотом одна из коллег Луве – без особого успеха – попыталась призвать девочку следить за речью.

– Проклятый сэдэвэгэ…

– Осторожнее, Лиззи, ты же капаешь жиром на мой сверток!

– А что плохого в жире? Вот смотри…

Лиззи сдавила живот, сделав ему “щеки”, и заговорила нарочитым басом, изображая речь пупка:

– Привет! Глядите, какие у меня толстые щеки! А все потому, что Лиззи откармливает меня сосисками и чипсами.

Снова раздался общий хохот; теперь к девочкам присоединились и оба терапевта.

“Черт, – подумал Луве. – Не хватало еще, чтобы я передумал и остался”.

Всего два месяца назад Лиззи пыталась повеситься на дереве. Луве по какой-то причине приехал на работу на полчаса раньше и заметил среди стволов красный свитер. Ему удалось вынуть девочку из петли, и она отделалась хлыстовой травмой. Лиззи потом говорила, что Луве, на ее счастье, успел вовремя, потому что она передумала вешаться, едва почувствовав, как веревка впивается в горло. К счастью, девочки часто передумывали.

Луве знал, что Лиззи известно, что написано на надгробье Дагермана, похороненного возле церкви в Эльвкарлебю.

“Смерть – это как путешествие. С ветки на твердую землю”[5].

До того как Лиззи предприняла попытку повеситься, Луве толковал эти слова как полные надежды: за пределами нашего мира есть другой мир, где ничто не подлежит сомнению, в отличие от нашего земного существования, подобного хрупкой ветке, которую может сломать порыв ветра.

“Мы, живущие, – думал он, – всего лишь мертвецы в отпуске”.

– Луве, смотри, что мы нашли у тебя в машине…

Широко улыбаясь, Лиззи продемонстрировала маленький пластиковый пузырек.

– Тестогель, – объявила она и, воздев палец, стала читать: – Применяется при недостаточной выработке тестостерона. Люди с пониженным тестостероном могут легко раздражаться, быстро уставать и пребывать в угнетенном состоянии духа. – Лиззи рассмеялась. – Луве, это ты из-за нас легко раздражаешься, быстро устаешь и пребываешь в угнетенном состоянии духа? Да так, что у тебя не стоит? Потому что мы – трудные девицы с СДВГ?

Луве усмехнулся.

– Дай-ка.

Лиззи отдала пузырек. Луве повертел его в руках, размышляя, нужно ли рассказывать девочкам свою историю.

Нет, решил он. Рассказывать о таких вещах в последний день было бы странно.

– Кстати, видел свою пациентку по телевизору? – спросила Лиззи. – Которая жила в интернате лет сто назад? Они с каким-то знаменитым писателем перетирали про смерть…

– Нет, не видел.

– Она вроде и про тебя говорила. Ты бы посмотрел эту передачу.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ЛЕТО 1869 ГОДА

Стина шла по дороге южнее Эдмордена, что на севере Естрикланда; навстречу ей тянулись горестные тени людей – все они покидали город, в который она направлялась. Самые разные люди, богатые, бедные, многие – в ожогах, они тащили свои пожитки, мешки и кастрюли в скрипучих тележках или на собственных спинах. Они не жаловались, но молчание, царившее среди этих людей с пустыми, красными от слез глазами, было красноречивее слов.

Уже в городе Стина поняла, почему жители покидают его. В воздухе сухого, почти безветренного летнего дня, стоял едкий запах дыма; там, где кончался хвойный лес, начиналось открытое пространство, за которым виднелся другой лес. Отмеченный печатью разрушения лес из голых, закопченных печных труб. Стине пришло на ум описание морского сражения из “Дон Кихота”: корабельные мачты виднеются в пороховом дыму или до половины уходят в воду, черную, как эта покрытая золой земля. Позже Стина узнает, что причиной опустошения стал столяр, варивший клей без должной осторожности.

Стина смотрела на то, что осталось от гарнизонного городка Ефле – городка, где она родилась, где росли ее родители и где они вступили в брак.

Проходя по одной из мощеных улиц, Стина видела нарядные зеленые деревца, пережившие пожар. Сохранились и уличные фонари, они ведь чугунные, только стекло лопнуло от жара. Народу вокруг было не много; Стине встретились два-три человека, бесцельно, на первый взгляд, бродившие по улицам. На месте того, что совсем недавно было домом, одиноко торчала печная труба – она еще дымилась; по пожарищу крадучись ходила, принюхиваясь к обломкам, лиса. Слышались птичьи песни, воздух полнился бабочками и насекомыми, а на черном фоне видны были яркие брызги: желтые, белые и голубые цветы уже успели прорасти там, где совсем недавно лежали половицы.

Стина поразилась тому, сколь мало заботит природу человек и его горести; в эту минуту она кое-что поняла. Мысль была давней, но до сего дня Стина не могла подобрать для нее слов.

Время устроено не так, как представляется человеку. У него нет начала; ни прошлого, ни настоящего, ни будущего не существует. Существо, задумавшее наблюдать за временем извне, стало бы свидетелем множества событий, происходящих одновременно. Для жителя земли все, чему еще суждено случиться, уже произошло; никто не замечает, что нет никакой осмысленной взаимосвязи между событиями. Стина уже побывала во всех тех местах, куда держала путь, она уже нашла Акселя – или не нашла.

Там и тогда, где и когда она сейчас находилась – на улице сгоревшего городка, одиннадцатого июля тысяча восемьсот шестьдесят девятого года – уже росли и еще вырастут леса и луга. Пустыни, горы, морские ложа появятся и сгинут, как появлялись и исчезали другие города, жители которых говорили на других языках и подчинялись законам иного времяисчисления.

Бессчетное число раз мир тонул в кипящей лаве, и земля разверзалась, чтобы поглотить его. Но бо́льшую часть времен мир оставался безвоздушной ледяной пустотой, которая простиралась, куда хватало воображения: некое ничто в вечности.

Стине вдруг показалось, что она совсем одна в замкнутом пространстве; от этого чувства стало трудно дышать. Она остановилась и оперлась о фонарный столб.

– Мы всего лишь призраки, – проговорила она. – Как вы не понимаете?

Никто ее не услышал, кроме дрозда; птица торопливо скосила глаз, а потом снова принялась добывать червяков из зазоров между булыжниками мостовой. Но скоро ее, Стину, услышат все. Она возложит руку людям на головы, она донесет до них весть о том, другом мире. Мире, в котором красоты и любви больше, чем в этом саване.

После Ефле была Упсала, где жил епископ, а потом – Стокгольм, самый большой город страны, ее столица, где жил король. Если Карл XV выслушает Стину, то вскоре и другие станут слушать ее слова.

И ни одному человеку больше не придется жить, страшась смерти.

Глава 9

Васастан

Термометр на приборной доске машины показывал двадцать пять градусов, и патрульный Нильс Олунд уже предвкушал, как приедет домой и будет пить пиво на балконе.

Они свернули на Торсгатан и поехали назад, к Кунгсхольмену. Оливия Йенсен вела машину, а Олунд, сидя рядом с ней, приводил в порядок отчет по итогам утреннего вызова.

– День начался не сказать чтобы бодро, – заметила Оливия. Олунд пожал плечами:

– По-моему, ложная тревога все же лучше, чем труп.

Служба экстренного вызова приняла сообщение о том, что в Хагапаркене, возле Медного шатра, возможно, произошло убийство, но, когда Олунд с Оливией и спасателями прибыли на место, жертвы они не обнаружили. Зато там оказался человек, позвонивший в SOS Alarm; он утверждал, что застрелил какого-то незнакомца и спрятал труп за Медным шатром. Полицейские не обнаружили ни трупа, ни орудия убийства. Перед ними был только парень с браслетом психиатрического отделения. Олунду стало его жалко. Парень вбил себе в голову, что убил другого человека. Почему?

– Может, он просто хотел, чтобы его отвезли обратно в больницу, – сказала Оливия, словно прочитав его мысли.

– Может быть.

Хроническое чувство вины, подумал Олунд.

На Санкт-Эриксгатан поток машин стал плотнее. Олунд покосился на Оливию. Под тридцать, служить начала после Нового года. Амбициозная, резковатая, отлично соображает. И красивая. Немного по-мужски, угловато худая, с резко очерченным подбородком и широкими плечами. Резкость Оливии была немного напускной, но Олунду она не мешала. Оливия новичок на службе и просто не до конца уверена в себе. Главное – человек она симпатичный, по-настоящему симпатичный.

Тот факт, что Олунд, прослужив тринадцать лет в стокгольмской полиции, все еще ходил в патрульных, сильно забавлял иные юные дарования. Но Оливия, человек умный, понимала, что суть полицейской службы, вне зависимости от чинов, одна: служить людям и по возможности защищать их.

Задача не из легких.

Оливия сбросила скорость и указала на Санкт-Эриксплан.

– Гляди… Сегодня что, в психушке день открытых дверей?

На дороге, перекрывая встречную полосу – что, разумеется, бесило автомобилистов, – стояла девушка в рваной стеганой куртке, наброшенной то ли на грязное платье, то ли на ночную рубаху. Водителей абсолютно не заботило, что девушка плачет. Как только она отошла на обочину и побрела в сторону Уденплан, хор раздраженных гудков сделался тише.

– Поедем за ней? – спросила Оливия.

Девушка – или девочка – бросала из-под нечесаных светлых волос растерянные взгляды. Она как будто понятия не имела, где оказалась.

Машина с полицейскими медленно покатила за ней, свернула за угол, на Санкт-Эриксплан, и поехала дальше, на восток Уденгатан.

Тощая фигура в удивительном наряде остановилась возле лотков с фруктами, выставленных возле магазинчика на той стороне улицы. Девушка больше не плакала. Она взяла с лотка яблоко и внимательно осмотрела его. Потом откусила раз, другой и, не смущаясь, сунула яблоко себе в карман.

Изучив другой лоток, она выбрала лимон. Понюхала. Сунула в рот, откусила, скривилась, осмотрела шкурку.

– Наркоманка, – предположила Оливия.

– Да, похоже.

Девушка тем временем достала из кармана что-то, похожее на кожаный чехол. Оливия медленно подвела машину поближе.

– Нож, – констатировала она. Олунд кивнул.

Девушка привычной рукой вытащила нож из ножен, разрезала лимон посредине, откусила от одной половинки и тут же выплюнула.

– Так, – решила Оливия. – Пойдем-ка поговорим с ней.

Олунд уже хотел было согласиться, как вдруг в дверях магазинчика показался какой-то мужчина. Олунд не слышал его слов, но мужчина явно был сильно рассержен.

Оливия быстро огляделась по сторонам, свернула на другую полосу, по направлению к магазинчику. Девушка тем временем попятилась от мужчины, обозленного тем, что какая-то наркоманка угощается его яблоками и лимонами. Обнаружив, что у наркоманки в руках нож, мужчина, защищаясь, вскинул руки.

Оливия с Олундом уже вылезали из машины, когда девушка со всех ног бросилась бежать по направлению к Васапарку.

Развевающееся платье мелькало между стволов, полицейским же дорогу перегораживал грузовик, и броситься следом за девушкой они не смогли. Потом на другой полосе словно из ниоткуда возникли еще две машины, до сей поры заслоненные грузовиком.

Не схвати Олунд Оливию за плечо, она бы кинулась прямо под колеса.

– Спасибо, – сказала Оливия, когда они наконец перебрались на другую сторону. – Ну и скорость у нее! Куда она могла деться?

– Она в парке. – Олунд, занимавшийся легкой атлетикой, сообразил, чему стал свидетелем.

Шестьдесят метров в… Да, похоже, что это…Молодежный рекорд Швеции? Может, даже для юношей?

– Пошли, – сказал Олунд. – Сейчас мы ее найдем. Машина пусть стоит, где стоит.

Оба бросились в парк; им даже не пришлось спрашивать, куда побежала девушка. Какая-то пара с коляской указывала на скалу в западной части парка.

– Какая-то бомжиха чуть в нас не врезалась. У нее нож… Что она такого сделала?

– Яблоко украла, – ответила Оливия, и они с Олундом побежали дальше.

* * *

Небольшой парк был обнесен белой оградой, имелась там и живая изгородь. Между плодовыми деревьями тянулись дорожки, посыпанные щебенкой и камешками покрупнее; на камешках там и сям валялась кора. Посреди парка, у зеркального пруда, стояла, держа за руку молодого мужчину в белом, согнутая старостью женщина.

По воде плыли кувшинки; среди камней мелькали золотые рыбки. Высокие каштаны над ними тянули к небу белые свечки соцветий.

– Может быть, вернемся? Чтобы не пропустить чаепитие?

Старушка кивнула, и санитар повел ее к шезлонгам, выстроившимся у кустов шиповника.

Вдруг от беседки донеслись громкие голоса. Какие-то мальчишки не то смеялись, не то ссорились.

– Подождите, – попросил санитар. – Присядьте сюда.

Под ботинками санитара хрустнул гравий, а дальше все произошло очень быстро. Сначала послышался громкий крик, а потом к ним медленно вышла какая-то фигура. Перед санитаром предстала девушка с испачканным лицом.

Девушка шагнула к старушке и подняла руки, красные, как цветы шиповника. Потом она погладила старуху по щеке пальцами, порытыми чем-то мокрым, липким и красным. В другой руке сверкнуло лезвие ножа.

* * *

– Как сквозь землю провалилась, – сказала Оливия.

Олунд взглянул в сторону Саббатсергспаркена – одного из множества лесопарков, разбросанных к югу от Васапарка. С тех пор как они упустили девушку, прошло уже десять минут.

– Может, мы попусту тратим рабочее время? – Оливия взглянула на него. – Этим разве не выездные патрульные должны заниматься?

– Наверное.

И все же у Олунда было чувство, что эта девушка – не какая-нибудь обычная наркоманка. Если она вообще наркоманка. Он отметил, как она изучала яблоко. Это не взгляд наркоманки, нет. Это взгляд человека без червоточины.

Она пошли назад, к машине. Олунд вытер потный лоб. Да, выпить пива на балконе сейчас было бы неплохо.

– В Саду чувств? – спросила Оливия.

– Не понял.

– Маленький парк возле Музея искусств… Мы его пропустили.

Они прибавили шагу; приближаясь к низенькой белой ограде, тянувшейся вокруг сада, они услышали, как кто-то зовет на помощь. Калитка в ограде была распахнута. Выложенная плитками дорожка вела к открытой гравийной площадке, на которой стояла садовая мебель. Поодаль виднелись пестрые клумбы, кусты и деревья, за ними белела беседка.

– Кровь, – на бегу бросила Оливия.

По плиткам дорожки тянулась цепочка из редких капель; в тот же миг Олунд заметил старуху – та, уставившись в никуда, сидела в шезлонге на краю площадки.

Одна щека женщины была вымазана кровью. Олунд и Оливия бросились к ней.

– Эй, эй! – От беседки уже бежал мужчина в белом. – Это не ее кровь, – крикнул он. – Там какой-то парень тяжело ранен. Я вызвал “скорую”, но…

– Побудьте пока с ней. – Оливия предъявила санитару жетон.

Едва увидев лежавшего на земле молодого человека, которого окружали трое других парней, Олунд понял, что счет идет на минуты. Крови было много, слишком много.

– Отойдите! – крикнула Оливия. Ребята отступили, а она присела на корточки возле раненого. – Дай-ка, – бросила она парню, у которого куртка была завязана рукавами на поясе. – И прекратите снимать!

Олунд увидел в руках у одного из парней телефон. Парень попятился и сунул телефон в карман. Оливия вырвала куртку из рук у его приятеля, а Олунд тем временем присел рядом с ней, осторожно повернул раненого на бок и приподнял пропитанный кровью свитер.

Три глубокие, длиной в несколько сантиметров раны с завернутыми краями образовали полумесяц. Олунду они показались похожими на след от медвежьих зубов.

Глава 10

Ренстирнас-гата

Если не считать того, что до моря отсюда слишком далеко, летом слишком жарко, а в остальное время года – слишком много студентов, Упсала вполне симпатичный город. Но стены в трехкомнатной квартире Луве Мартинсона в Свартбэкене как будто начали сжиматься, и Луве стало тягостно в собственном жилище. К тому же Упсала мало подходила для частной практики.

Старые клиенты Луве остались в Стокгольме. Десять лет назад, еще до интерната в Скутшере, Луве вел прием в Сёдермальме. Когда он нашел идеальное место на Ренстирнас-гата, в паре кварталов от Нюторгет, ему показалось, что он вернулся домой.

Вообще это был кондоминиум, но обстоятельства требовали творческих решений. Прежний владелец купил семьдесят квадратных метров в чердачном этаже и соединил их с квартирой внизу, по площади примерно такой же. На оба этажа можно было попасть с общей лестницы, что давало возможность устроить кабинет наверху и жилое помещение внизу. Луве продал квартиру в Свартбэкене, отщипнул от наследства, оставшегося после родителей, и этих денег хватило, чтобы квартира на Ренстирнас-гата осталась за ним.

В коридоре и комнатах стояли коробки с вещами. В ожидании новой кровати Луве решил довольствоваться диваном, а пока успел собрать пару книжных стеллажей, разложить приборы по кухонным ящикам и подключить телевизор.

Луве планировал начать прием в конце августа, а лето посвятить обустройству квартиры. Однако покоя он не чувствовал. Луве подозревал, что расстаться со Скутшером будет сложнее, чем казалось до переезда. Вещи как будто прорастали воспоминаниями о девочках из “Ведьмина котла”, и Луве никак не мог решить, выбросить их или оставить.

Налив себе красного вина, он сел на диван, стоявший посреди хаоса гостиной, и снова вернулся к предметам, разбросанным на полу.

Начал Луве с бронзовой статуэтки – громоздкой нелепой штуки, которая была с ним, еще когда он вел прием в своем старом кабинете. Литая статуэтка представляла собой вазу с увядшими розами. Дорогая некрасивая вещица. Значит, придется иметь дело с аукционным домом. Потом Луве распечатал коробку с книгами – в основном художественной литературой; перед переездом времени оставалось в обрез, и он упаковал все без разбора. Надо будет отнести в благотворительную организацию на Нюторгет книги, которые следовало бы раздать еще в Упсале.

Луве быстро заполнил два бумажных пакета. Отсев прошли только три книги, и Луве отложил их в сторону: “Ночной лес” Джуны Барнс, “Девушка из Дании” Дэвида Эберсхоффа и “Змея” Стига Дагермана, причем последняя книга являла собой потертое первое издание.

Когда-то у Луве была юная пациентка, которой трудно было описать свою внутреннюю тьму словами, но потом, когда девушка стала больше доверять Луве, она рассказала, что в голове у нее обитает змея. Девушка говорила, что вся ее тревожность из-за этой змеи, что змея отнимает у нее чувства безопасности и счастья, и так будет, пока змея жива. Как в романе Дагермана, действие которого разыгрывается в казарме, где прячется змея. Солдаты не знают, где она – знают только, что змея где-то в казарме; они не говорят о своем страхе – страхе перед войной, смертью и змеей; наоборот, они делают все, чтобы и дальше казаться людьми твердыми, не знающими колебаний. Совсем как та девочка и еще многие после нее.

Луве отпил вина, включил телевизор и нашел канал, транслировавший передачу, которую он хотел посмотреть.

Передача, о которой говорили девочки на прощальной вечеринке, называлась “Неизведанные миры”. Заставка состояла из нарезки: гости программы, известные литераторы, сидят в расслабленных позах в компании ведущего, альфа-самца, левака образца семидесятых. Первым гостем программы был писатель, философ и участник разнообразных дискуссий Пер Квидинг. Луве распечатал очередную коробку и, слушая, продолжил разбирать книги.

– Рад видеть вас в студии, Пер.

– Спасибо… Я, как всегда, немного смущаюсь – одичал, пока сидел в одиночестве за городом, писал… Надеюсь, я не утратил способности говорить.

Это тебе точно не грозит, подумал Луве.

Романы Пера Квидинга относились к книгам, в изобилии представленным на распродажах и в секонд-хендах. Одноразовая продукция, некий сплав романа, автобиографии и доморощенного научпопа. В них всегда затрагивались великие вопросы: жизнь, смерть, любовь, космос, загадка сновидений, экологические катастрофы и так далее, и тому подобное. Луве несколько раз пытался читать их, но сдавался и бросал.

Передача продолжалась; стопка книг на полу росла. Время от времени Луве поднимал взгляд на экран телевизора. Писатель сидел в кресле, пристроив локти на подлокотниках и сплетя пальцы под приятным лицом, обрамленным в меру взлохмаченными рыжими волосами.

Доброжелатель сказал бы, что Квидинг – человек, имеющий представление о риторике, что самые банальные истины в его устах становятся глубокими, сложными высказываниями, а искусные формулировки иногда звучат как удачные метафоры. Подобно Эрнуту Кирштайнгеру от литературы, он бродит босиком по росистой траве, с записной книжкой в руках. Недоброжелатель сказал бы все то же самое, только изобразил бы Квидинга человеком жалким и самодовольным.

Из беседы в студии явствовало, что речь в новой книге идет о смертном опыте и что основанием для книги послужили дневники, в которых юная девушка по имени Стина, жившая в XIX веке, описывала свои видения. Дневники писатель обнаружил среди доставшегося ему после каких-то родственников наследства.

– Как вы полагаете, что подумала бы Стина, узнай она, что ее дневники опубликуют? – спросил ведущий. – Не сочла бы она обнародование своих дневников вторжением в личную жизнь?

– Думаю, ее бы это обрадовало, – ответил Квидинг, глядя прямо в камеру.

– А тот факт, что она вкладывала в дневник нитку, чтобы знать, открывал его кто-нибудь или нет? Он ведь показывает, что Стина вела дневник только для себя?

– Ну… я правда считаю, что Стина оценила бы факт публикации. Мы, так сказать, в соавторстве с ней написали книгу, которую прочтут очень многие. Может статься, тексты Стины много значат для этих людей.

Голос у Пера Квидинга был глубоким, мелодичным, мягко берущим за душу; писатель говорил “мы” так, что становилось ясно: в этом “мы” он объединяет себя с читателями. Однако Луве казалось, что язык тела Квидинга говорит о другом: писатель ставит себя несколько над теми, кого он называет “мы”, он просвещает нас, всех прочих. Самоназначенный духовный лидер.

Квидинг, жестами приглашая послушать и тех, кто собрался в студии, и телезрителей – всех остальных шведов, взял в руки недавно вышедшую книгу, раскрыл ее, выдержал театральную паузу и лишь потом начал читать.

– “Жизнь и смерть Стины”. – Снова пауза, снова взгляд прямо в камеру. – …автор – я, Пер Квидинг.

Луве бросил разбирать книги, откинулся на спинку дивана и стал слушать.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

СЕМНАДЦАТОЕ ИЮНЯ МОЕГО СЕМНАДЦАТОГО ГОДА ЖИЗНИ

Вчера вечером произошло нечто ужасное.

Мы с младшим братом спустились к озерцу за водой. У самого берега, полускрытый камышами, лежал какой-то темный ком, похожий на тюк одежды. Я поставила ведра и сказала брату оставаться на берегу, а сама подоткнула юбку до пояса и вошла в ледяную воду.

Когда я потянула тряпочный ком к себе, послышался всплеск, на поверхность всплыл и лопнул пузырь, и показалась черная, похожая на птичью лапу с когтями рука.

Потом труп повернулся, и я различила сквозь камыши волосы, ухо, выпученный глаз и лицо, словно вылепленное из глины. Как у Голема.

Тут я вдруг почувствовала запах, как от протухшего мяса или рыбы. Я забыла про все, даже про моего собственного младшего брата.

Из оцепенения меня вывел Видар – он, тихо плача, тянул меня за юбку, и я поспешила выбраться на берег. Видар зашел за мной в воду, которая доходила ему до живота. Милый мой маленький Видар. Лицо у него, бедного, побелело, как бумага.

Мы побрели к берегу. Не решаясь обернуться, упорно глядя вниз, на собственные ноги, я пыталась уверить себя, что это не Черный человек хватает за лодыжки, это от озерной воды кровь леденеет у меня в жилах, это от нее у меня дрожат руки и ноги.

Из-за воды, которая стекает с гор, зима у нас держится долго, бросает на лето длинные ледяные тени. Может быть, поэтому наш край и называется Витваттнет – Белая вода.

Сейчас, когда я пишу это, уже поздний вечер, Видар давно спит.

Не понимаю, как ему удалось уснуть. Бревна пригнаны плотно, но гнус все равно лезет в избу сотнями. У меня руки покрыты зудящими красными пятнами от жгучих укусов – а Видар спокойно спит сном младенца, и на коже у него всего три красных пятнышка. Похоже, ему не помешало даже то, что произошло сегодня у озера. Пальчики сжимают угол подушки. Я вижу: Бог хранит Видара.

А вот я подверглась испытанию. Или Бог вообще оставил меня, потому что я слишком много грешила. Думала и поступала неправильно.

Думала о тебе, Ингар, о твоем мирском теле. Имя этому – Похоть, такое не опишешь на бумаге.

Я без разрешения брала еду из запасов, и это – Себялюбие, Предательство и Расточительность. А еще я пренебрегла починкой одежды, и имя этому – Расточительность и Беспечность.

А еще я плохо думала о собственной матери.

Это трудно объяснить. Я знаю, что Эм правильно делает, когда наказывает меня за греховные поступки. Но иногда мне кажется, что ей просто нравится наказывать меня.

Иногда мне кажется, что она меня ненавидит. Это она-то, которая вечно твердит о безусловной любви.

Как могут отец и мать настолько по-разному относиться к собственному ребенку?

Пе утешал меня, когда мы нашли Черного человека в камышах. Он согревал мои руки в своих, когда я пришла домой окоченевшая от холода. А когда я наколола дров, он налил мне супу.

Пе не испугался Голема. Он сказал, что мертвец был просто человеком и что его надо похоронить. Похороны взяли на себя Пе и Старейшины.

Я уверена: никто не знает, что у меня есть дневник. Пусть и впредь об этом никто не узнает.

Я кладу между обложкой и первой страницей тонкую, почти невидимую ниточку. Если, когда я открою дневник в следующий раз, нитка окажется не на месте – я буду знать, что в дневник кто-то заглядывал.

Поэтому я молюсь за нас и за тебя, Ингар:

Миг нашей земной жизни есть вдох в забытьи.

Держи голову высоко, как подобает главной из Божьих тварей.

Мы – возлюбленные, и нам нечего бояться.

Ибо всё есть Любовь!

Глава 11

Квартал Крунуберг

Троим парням, сидевшим по ту сторону стола в душной допросной, было по восемнадцать лет; все они учились в гимназии на севере Центрального Стокгольма. Их приятеля срочно доставили в Каролинскую больницу. Рана на животе была опасной, парень потерял много крови, но он выживет. Разорванную печень удалось восстановить, а поврежденную часть тонкого кишечника врачи удалили.

Один из парней снимал произошедшее в Васапарке на телефон, который сейчас лежал на столе.

На экране застыла картинка: девушка с ножом в руке, лицо перекошено от гнева.

Парни оказались не особо разговорчивыми, но хуже всего было то, что, пока Олунд помогал Оливии не дать их товарищу истечь кровью, они успели залить видеозапись нападения на несколько сетевых площадок.

“Обычный день в Васапарке”, гласил комментарий, приправленный тридцатью восклицательными знаками.

Оливия покачала головой и уперлась взглядом в страницу блокнота. Олунд понимал, каких трудов ей стоит не сорваться.

Старуха и санитар не пострадали, хотя и пережили шок. По словам санитара, девушка погладила старуху по щеке – “даже нежно, как будто хотела утешить или успокоить”. Самой ссоры санитар почти не видел, но Олунд понимал, что его свидетельство может оказаться важным.

– Когда мы беседовали с вами по отдельности, вы по-разному описали, что происходило до того, как девушка вытащила нож. – Олунд посмотрел на каждого из парней по очереди и рукавом вытер потный лоб. Интересно, почему он так потеет? Жара и неважный кондиционер? Или он заболевает?

Один из парней заявил, что наркоманка накинулась на них без всякой причины. Сначала несколько раз толкнула, а потом набросилась с ножом.

По словам другого, девушка подошла к ним и стала выпрашивать сигареты. Сигарет у парней не оказалось, девица вышла из себя и напала на них.

Третий сказал, что девушка лежала в беседке, пряталась, а когда они ее обнаружили, словно взбесилась.

Все, как всегда, решили детали. Войди нож на несколько сантиметров глубже, девушку объявили бы в розыск за убийство. А теперь ее разыскивают всего лишь за покушение на убийство.

Телефонам парней предстояло отправиться на экспертизу. Техники сумеют восстановить удаленные видеофайлы, из которых станет ясно, что именно произошло. А короткий обзор их интернет-привычек продемонстрирует, что все трое имеют обыкновение не только приставать к девушкам, но и записывать свои домогательства на видео.

* * *

Когда парни покинули полицейское управление, Олунд еще раз просмотрел заявления о пропавших людях. Наверняка какое-нибудь заявление имеет отношение к девушке, чье имя они пока не установили. В Сольне имела место кража в магазине, причем приметы воровки напоминали приметы безымянной девушки, а на сортировочной в Томтебуде машинист локомотива обнаружил безбилетницу, чьи приметы также совпадали с приметами девушки. Олунд начал прикидывать ее маршрут от сортировочной в Томтебуде до Васапарка, однако вопросы, кто она и откуда явилась, все еще оставались без ответа.

В заявлении был телефонный номер машиниста, который из-за своей находки свалился с вагона-платформы, и Олунд решил позвонить ему.

– Компрессионный перелом позвоночника, – ответил машинист на вопрос Олунда о травме. – Больно черт знает как, но меня отправили домой. Таблеток вот дали.

Финский акцент звучал далеко не так красиво, как обычно; машинист выговаривал слова невнятно и как-то растянуто – вероятно, виной тому были сильные обезболивающие.

Олунд принялся делать записи, одновременно поедая бутерброд.

– Она столкнула вас с платформы вагона? – спросил он и потянулся за стаканом воды, однако витаминная таблетка еще не разошлась, и Олунд помешал мутноватую жидкость ручкой.

– Ну… не то чтобы прямо толкнула. Схватила за руку так, что ногти впились, я вырвался, завалился назад, упал на рельсы, да неудачно… А она сбежала, как дух лесной… Маахинен.

Олунд дожевал бутерброд и выбросил целлофановую обертку в мусорную корзину.

– Маахинен?

– Да… Когда я был маленьким, а рос я в Карлебю, отец ушел в лес и снес себе полголовы гранатой. Память о Двадцать втором пехотном полке. И я, понимаете, в детстве боялся леса. Я думал, это с ним маахинен сделала. А это с ним сделала война. Девица, которую я нашел, была вылитая виттра лесная.

– Еще что-нибудь можете вспомнить?

Олунду показалось, что он слышит глухое мычание.

– Да… – через пару секунд ответил машинист. – Вы нашли ее рюкзак? Он остался в вагоне.

Олунд быстро поискал в базе, но ничего похожего на рюкзак не обнаружил.

– Где этот рюкзак?

– Не знаю… Его пока забрал на хранение один мой товарищ по работе.

Олунд снова помешал ручкой в стакане. У него были только растворимые таблетки, но он сомневался, что витамины его взбодрят. В голове стоял все тот же туман. Пиво на балконе помогло бы лучше, хотя теперь ему светит двойная смена с перерывом всего в несколько часов.

– Вы сказали, что поезд вышел из Свега. Можете описать маршрут?

Машинист откашлялся.

– Так-то да… Только он сложный получился.

Глава 12

Ренстирнас-гата

Пер Квидинг чувствовал себя в телевизоре исключительно хорошо. Он удобно откинулся на спинку кресла и, улыбаясь, адресовался к собравшейся в студии публике:

– Хватит разграничивать духовное и научное. Разве не глупость – не изучать непонятное? Предположим, что мы точно так же смотрели бы, например, на микробиологию… Насколько ограниченнее и невежественнее мы были бы! К откровениям людей вроде Стины стоит отнестись серьезнее, а не объявлять их сумасшедшими или одержимыми. Давайте извлекать уроки из опыта этих людей, а не упрятывать их в лечебницу…

Хорошо, что все так просто, подумал Луве.

Вскоре объявили следующего гостя программы, и Луве сделал погромче.

Все последние годы он, соблюдая дистанцию, следил, как живет и что делает Мерси, однако решил не напоминать ей о себе. Пройдя курс лечения, она вполне справлялась с жизнью, и Луве не хотелось бередить раны, которые ей, похоже, удалось залечить самостоятельно. Она сильная девушка.

Для начала ведущий объявил, что согласен с восторженными отзывами критиков.

– На днях из печати выходит ваша автобиография, “No Mercy: без пощады”. Книга уже снискала высокую оценку рецензентов, которые назвали ее “бесконечно прекрасной и жестокой”, “будущей классикой”; прозвучали и другие похвалы.

Луве уловил нотку скепсиса: этот матерый альфа-самец словно не верил, что двадцатитрехлетняя чернокожая нигерийка в состоянии соответствовать шведскому литературному канону.

– Вы, как и Пер, описываете пограничье между жизнью и смертью и… да, даже утверждаете, что состоите в ментальной связи со своей умершей подругой.

Мерси казалась абсолютно спокойной, но Луве знал, что она чувствует себя не в своей тарелке. Во всяком случае, та Мерси, которую он знал.

– Я бы не назвала это ментальной связью. Общение, подобие общения, происходит у меня в голове. Она где-то рядом со мной, она помогает мне выстоять.

– В каком смысле выстоять?

Мерси пожала плечами, и Луве невольно улыбнулся. Именно такой вид у нее бывал, когда ей становилось скучно во время сессии.

– Выстоять по жизни, – ответила Мерси; все тот же сиплый голос. По выражению на лице ведущего сразу стало ясно, что у него и Мерси совершенно разное представление о том, что значит жить.

Ведущий на экране телевизора многозначительно улыбнулся.

– Итак, вы можете общаться со своей умершей подругой. Как вы полагаете, где она находится?

– Не знаю… Сложно сказать.

– Если она сейчас с вами, вы можете спросить ее, где она пребывает?

Камера снова крупным планом показала скучающее лицо Мерси.

– Все не настолько примитивно.

Пер Квидинг откашлялся:

– Тема, которую вы затронули… В моей книге она тоже звучит. Говорят же верующие об ангелах-хранителях. Думаю, нам лучше обсуждать эту тему в научных терминах, говорить об энергии, ведь всё суть различные энергии…

Разговор, не без помощи ведущего, снова съехал на Квидинга и его книгу. Луве, считавший секунды во время этого короткого отклонения от темы, успел дойти до двух минут, когда ведущий снова повернулся к Мерси.

– Что побудило вас взяться за автобиографию? Где вы почерпнули силы, чтобы описать пережитые вами ужасы? Пьянство и наркомания, детская проституция, порнография, насильственные смерти… Насколько я понимаю, в вашей жизни был человек, который оказал на вас особое влияние?

Мерси кивнула, но ответила не сразу; ведущий, которому, видимо, не понравилось, что эфирное время тратится попусту, решил подсказать ей:

– Имени вы не назвали: это или он, или она. Мы только знаем, что это психотерапевт и что все началось, когда вы написали письмо этому… человеку неопределенного рода?

Луве замер. Не потому, что ведущий допустил ошибку, спутав род и пол, а потому что сразу понял, к чему тот клонит.

“Неужели она и правда имеет в виду меня”, – подумал он.

– Мерси… Учитывая все, через что вам пришлось пройти, может показаться, что ступить на стезю литературы вам помогла именно женщина.

– Ну… А почему?

– Потому что вы, при вашем страшном, да что там – отвратительном опыте общения с мужчинами, скорее открылись бы перед женщиной.

– Мне сложно сказать… Во время терапии я познакомилась с собственной ранимостью. Я не знала ни кто я, ни куда направляюсь. Мне казалось, что у нас с тем человеком одно переживание на двоих… что мы оба не знаем своей сути.

“Мы оба не знаем своей сути, – подумал Луве. – Неужели она видела меня именно таким?”

Он не столько обиделся, сколько удивился, однако его самооценка оказалась неприятно задетой.

Все годы работы в “Ведьмином котле” Луве хотелось думать, что он помогает девочкам снова обрести чувство безопасности, стабильности. На стремлении вернуть девочкам это чувство и строился его терапевтический подход.

Как может человек узнать и принять себя, если ему кажется, что его наставник сам не знает своей сути?

Глава 13

Туннель на станции “Катарина”

В начале 1930-х годов район Сёдермальма рядом со Слюссеном не слишком отличался от той гигантской стройплощадки, что он представляет сейчас. Бреши в скальной породе, проделанные динамитом, улицы, ведущие в никуда, груды камней и строительные леса чуть не на каждом шагу. Тогда, как и сейчас, по-ночному темные коньки крыш освещала первая в Швеции неоновая реклама зубной пасты “Стоматол”. В декабре 1932 года шестнадцать тысяч тонн камня преобразовались в туннели “Медборгарплатсен”, станции первой линии шведского метро. Фотограф запечатлел момент, когда через толщу скальной породы был проложен проход: двое подрывников – тот, что двигался с севера, и тот, что двигался с юга – встретились в туннеле под Бьёрновыми садами и пожимают друг другу руки, ставя этим жестом точку в своей работе.

И вот почти девяносто лет спустя двое других мужчин приветствуют друг друга примерно на том же месте – на маленьком пятачке у подножия эскалатора, спускающегося на станцию метро от Бьёрновых садов. Теперь, как и тогда, встречаются в рукопожатии потные после работы ладони, но сама работа совершенно иного рода. Мужчины чувствуют облегчение: их задача – задержать наркоманку под кайфом и, возможно, с психическими отклонениями – оказалась куда сложнее, чем они поначалу думали.

На полу лежит что-то похожее на ворох одежды, но, когда один из охранников трогает эту кучу тряпок носком ботинка, она шевелится. Охранник наклоняется, берется за рукав темно-зеленой куртки, дергает.

– Слушай, ты, давай-ка…

Среагировать он не успевает: тяжелый ботинок пинает его в подбородок. Охранник неожиданно для себя резко закрывает рот, лишившись при этом кончика языка.

* * *

Если вчера Олунду просто нездоровилось, то сегодня он чувствовал себя в сто раз хуже. Шипучие витамины, которые, если верить некоторым сайтам, были ненамного эффективнее плацебо, он выбросил и купил вместо них жаропонижающее. Когда они со Шварцем лавировали в туннелях Сёдермальма, тошнота тоже никуда не делась.

– Охранники задержали девицу, когда заметили, как она катается от “Медборгарплатсен” до “Слюссена” и обратно, – говорил Олунд. – К тому же некоторые пассажиры видели, как она бегает по переходам.

– Значит, она со вчерашнего дня в подполье, – усмехнулся Шварц.

– Наверное… Во всяком случае, охранник говорил, что она сопротивлялась как бешеная. Что она не так уж беззащитна, как кажется.

– А может, это охранники не так круты, как про себя думают.

Олунд механически кивнул. Иногда ему было проще согласиться со Шварцем, что бы он сам ни думал. Может быть, ему просто не хотелось обсуждать нюансы и точки зрения.

– Она сейчас в служебном помещении в конце платформы, – сказал он, когда Шварц парковался на стоянке возле палатки-гриль неподалеку от Бьёрновых садов.

Шварц его, кажется, не слушал.

– Ну и ну, – проворчал он. – Наркоманы, алкаши – и тут же детский сад. Чем люди думали?

Перед ними стояла полицейская машина. Несколько патрульных пытались привести в чувство пьяного. Олунд оглядел маленький парк. Банки из-под пива, мусор; подростки растянулись на залитой солнцем лужайке, на лестнице неподалеку сидят цыгане с картонными стаканчиками. Скейтбордисты первого поколения делят пятачок у ресторана “Кварнен” с собственными детьми и внуками. Слева, возле детского сада, была игровая площадка. Вылезая из машины, Олунд насчитал с десяток галдевших ребятишек. Вокруг разливалась вонь туалета.

Сегодня жара стояла еще страшнее вчерашней, хотя Олунду казалось, что жарче, чем вчера, быть уже не может. Он с облегчением вздохнул, когда они спустились на эскалаторе в прохладу подземки, однако уже через несколько шагов пульс у него участился. Но не из-за того, что его лихорадило; Олунда вдруг настигло чувство, что что-то не так.

В воздухе ощущалась тревога. Пассажиры, ехавшие вниз, не были буднично молчаливой и безликой толпой. Явно не знакомые друг с другом люди переговаривались между собой; привычной спешки у них тоже не наблюдалось.

Те, кто стоял на платформе по ту сторону путей, смотрели вниз, на рельсы.

– Пошли, – сказал Шварц. – На перроне что-то происходит.

Он со стуком приложил полицейский жетон к плексигласовому окошку, и скучающий дежурный открыл им турникет. Олунд последовал за Шварцем.

Прибывающий поезд замедлил ход, со скрипом останавливаясь – и тут откуда-то с перрона раздался крик. Олунд и Шварц стали прокладывать себе путь через толпу.

– А ну стой! Стоять!! – кричал мужской голос.

Олунд успел заметить в дальнем конце платформы спину охранника; на какую-то долю секунды за последним вагоном мелькнула развевающаяся светлая ткань. Двери разъехались, и на перрон, как стадо овец, хлынули пассажиры, закрывшие обзор.

“Черт, – подумал Олунд. – Неужели на рельсы прыгнула?”

Им со Шварцем пришлось проталкиваться сквозь толпу желающих выйти из вагона и стремящихся войти в вагон. Когда толпа наконец рассеялась, оба увидели, что охранник стоит у ограждения и заглядывает в туннель.

– Что тут происходит? – рявкнул Шварц. – Она у вас что, сама по себе гуляет?

Охранник обернулся; он был явно потрясен.

– Нет, но… Черт. По-моему, она кое-что прихватила из сейфа.

Голос из вагонных динамиков объявил, что двери закрываются.

– Из какого еще сейфа? – Шварц отвел охранника в сторону и схватился за ограду. – И где, кстати, ваш напарник? Вас же должно быть двое, не меньше?

Охранник молча кивнул. Двери закрылись, поезд тронулся. Олунд бросил взгляд на табло. “Скарпнэк – 3 мин”. Шварц уже успел спрыгнуть на пути.

– А вы давайте по Гётгатан до “Слюссена”, – крикнул он. – Если повезет, мы ее перехватим.

И Шварц скрылся в темноте туннеля. У Олунда засосало под ложечкой. До следующего поезда три минуты. И двое придурков в туннеле. Плохо.

Олунд быстро прикинул вероятные перспективы и спросил:

– Что она прихватила из сейфа?

– Пистолет напарника, – вздохнул охранник.

Олунд снова задумался, и тут же напомнила о себе лихорадка. Накатил приступ головокружения, после которого тело налилось тяжестью, словно каждая его клеточка сопротивлялась тому, что он собирался сделать.

– Свяжитесь с дежурными на “Слюссене” и живо туда, – скомандовал он, потом схватился за металлическую ограду и спрыгнул на щебенку под платформой.

У него едва не подогнулись колени, словно тяжесть, которой налилось тело, хотела уйти дальше, в скальную породу. На табло появилось сообщение о том, что до прибытия следующего поезда осталось две минуты, и раздумывать стало некогда.

Олунд побежал, стараясь не думать о токе, который течет по путям совсем рядом с ним. Ямки, неровности. Один неверный шаг – и его тело пронзят шестьсот пятьдесят вольт. Рельсы блестящими полосками тянулись вглубь скалы; Олунд на непослушных ногах бежал вдоль них, не обращая внимания на жар, на стук в висках, на молочную кислоту, от которой болели ляжки и икры. Шпалы под ним уходили вперед, и ему казалось, что это они движутся, а он свободно парит над ними. Олунд спрашивал себя, не сошел ли он с ума – безумец, который бежит за безумцем, преследующим безумицу в темном туннеле, навстречу приближающемуся поезду. Олунд, в отличие от Шварца, знал про украденный из сейфа пистолет, но как укравшая может употребить украденное, он знать не мог.

Олунд не считал секунды, но ему показалось, что яркий свет лег на шероховатые стены туннеля слишком скоро. Впереди, метрах в двадцати, прыгала по стенам тень Шварца.

Накатил грохот идущего через туннель поезда. Олунд шагнул в сторону, прижался к холодной мокрой стене и зажмурился. Ноги обдало сквозняком, от грохота заложило уши.

Переждав последний вагон, Олунд открыл глаза. Мир понемногу обретал отчетливые, реальные очертания.

Далеко впереди мерцал свет на станции “Слюссен”, и Олунд побежал дальше. Путь пошел вверх, мышцы ног сводило, а мысли вертелись вокруг одного: надо как можно быстрее выбираться отсюда. Станция возникла перед ним внезапно.

Олунд увидел, как Шварц карабкается по лестнице на южной стороне платформы, а потом переваливается через край.

Вдруг из глубины туннеля прозвучал резкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел, и человек, тринадцать лет бывший Олунду коллегой и другом, повалился на перрон.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ВЕСНА 1871 ГОДА

В ночной темноте прогремел выстрел, бродяга повалился в желоб для нечистот, и дворняги за Брэндой тут же залаяли, словно деяние пришлось им не по душе.

– Вот чего заслуживают содомиты, – сказал мужчина с револьвером. Он взмахом руки разогнал пороховой дым, сунул оружие за пояс штанов и жестом велел своим людям оттащить тело, после чего улыбнулся Стине.

– Проходите, барышня.

Переулок до самого Немецкого колодца вонял испражнениями и отбросами скотобойни, и Стина приподняла юбки повыше, чтобы не испачкаться. Бродяга лежал лицом в сточной канаве; когда его подняли, тело еще подергивалось. Руки свисали в стороны. Заметив его загорелые кисти и бледные, в мозолях от тяжелой работы ладони, Стина остановилась.

Увидев руки этого бедняги, она подумала о своем двоюродном брате, Акселе.

Руки содомита, размахивавшего киркой на Стура Эссинген.

Стина знала, что Бог любит всех людей, особенно отверженных. И знала, что, когда содомит встречает свою любовь, награда ему будет изобильнее, чем богобоязненным. Его потребность в близости бесконечна, ибо он жаждет, страдает и вожделеет куда сильнее прочих, и куда сильнее прочих он сдерживает себя, запрещает себе вожделеть.

Содомит – как солнце, которому не дано сиять, подумала Стина.

Содомит долго направлял крик в собственную душу, но, когда его наконец освободили, воссиял свет, какого мир еще не видел.

Переулками Стина дошла до Норрбру, миновала площадь Густава Адольфа, по плавучему мосту добралась до Кунгсхольмена. Она устала от тяжкого тела рослого мясника с голубыми глазами и колючей бородой, взявшего ее под покровительство. Стина стащила кожаный кошель, который мясник держал у себя в комнатушке, и теперь спешила в приют на Хантверкаргатан. Там мясник ее не найдет. Кто же пойдет в приют для нищих, имея при себе столько денег?

Прихожане не любили ни Стину, ни хозяйку; когда Стина начала говорить на улицах от имени Господа, они задразнили ее. Однако нашлась женщина, которая пожалела Стину и часто приискивала ей ночлег; может быть, потому, что женщина эта, как и Стина, некогда впала в немилость у собственного разума и ей пришлось побывать в лечебнице.

Стине сделалось стыдно, когда ее впустили и показали кровать, в которой она не нуждалась – содержимого тяжелого кошелька, что висел у нее под юбкой, с лихвой хватило бы на много ночей в гостинице.

Когда она засыпала, обхватив кошель, ей снилась Америка. Величественная Миннесота, где на многие мили раскинулись плодородные луга, чистая вода, которую Господь тысячи лет хранил для людей. А теперь Он приглашает туда таких, как она, Стина, и ее двоюродный брат Аксель.

Стине Миннесота казалась воплощением рая, чудесной, как смерть, во всех своих величии и красоте.

Проснувшись, Стина посмотрелась в треснувшее карманное зеркальце. Ей хотелось думать, что жухлая желтизна в глазах происходит от стеариновой свечи на ночном столике, а не от желчи, которая теперь рвалась из нее каждое утро.

Зрачки были не более булавочной головки. Не желая увидеть еще что-нибудь отвратительное, Стина отложила зеркальце.

Приступы рвоты, выжимавшие из нее всю желчь до капли, начались осенью. Стина знала, что причина ее мучений – этот город.

Стокгольм, до самого последнего булыжника мостовой, был городом зла.

Глава 14

Гамла Стан

Последние пятьдесят шагов до платформы Олунд преодолел на одном дыхании. Добравшись до металлической лесенки и увидев, что Шварц шевелится, он со стоном выдохнул.

Шварц злобно оскалился, одной рукой держась за ногу, и отмахнулся от Олунда.

– На меня плюнь… Она побежала по лестнице, давай за ней.

– Она в тебя стреляла? Я… Надо… – Олунд нагнулся было, но крови не увидел. Значит, выстрела не было.

– Что значит “стреляла”? – Шварц скривился. – У тебя что, с головой нелады? Бегом за ней.

Олунд кивнул и бросился вверх по лестнице, прыгая через ступеньку.

У выхода на Сёдермальмсторг стоял, прижимая к уху телефон, охранник с “Медборгарплатсен”. Олунд, не обращая на него внимания, выбежал на залитую солнцем площадь.

Вокруг лотков с фруктами толпились люди; девушки нигде не было видно. Слева поднимался к Гётагатан пологий склон, но Олунд исходил из того, что девушка побежала не туда: охранник, вероятно, оттуда и явился.

Перед собой Олунд видел похожий на коробку новый вестибюль метро на Рюссгорден, справа ширилась обнесенная оградой гигантская стройка Слюссена, однако над гигантской ямой на Катаринавэген тянулись несколько временных дорожек. Стальные конструкции были, словно крышей, покрыты шелестящим брезентом; там-то, на дорожке, ведущей к причалу Стадсгордена, Олунд и решил попытать счастья. На углу Городского музея Стокгольма он увидел группку людей, судя по виду – туристов из какой-то азиатской страны. Туристы жестикулировали, указывая на мост Гамла Стана, и по их жестам Олунд понял, что они обсуждают отнюдь не архитектурные достоинства подъемного крана, заслонившего обзор.

Когда Олунд обогнул угол, туристы уже двинулись вглубь квартала, по направлению к Мариаторгет, но когда он взглянул на Гамла Стан, то понял, что угадал верно.

Вдоль длинного строительного забора, протянувшегося между островами, теснились велосипедисты и пешеходы, но только одна фигура бежала. Точно она, только куртку где-то бросила. Светлые локоны и белое платье – или ночную рубашку – ни с чем не спутаешь.

Олунд прибавил шагу – девушка ни разу не обернулась. Если она и правда стащила пистолет, то хотя бы не держит его в руках.

Когда Олунд спустился в Гамла Стан, легкие свело, будто судорогой. Солнце превратилось во врага, который вступил в союз с гриппозным жаром.

Сейчас, с двадцатиметрового расстояния, стало видно, что девушке лет пятнадцать, не больше. Она вдруг остановилась посреди улицы, между уставленных тарелками столиков уличного кафе, и заозиралась.

Компанию парней, сидевших за столом, на котором теснились пивные бокалы, видимо, насмешила ее странная фигура: они что-то прокричали, но Олунд за шумом машин не услышал, что именно. Девушка, кажется, ничего не поняла и не спеша побрела по переулку Тривальдсгрен.

Олунд двинулся за ней, держась на приличном расстоянии. Когда девушка свернула налево, на Венстерлонггатан, он позвонил Шварцу. Тот сразу взял трубку.

– Ты как? – Олунд расслышал в трубке еще какие-то голоса. – Что у тебя там?

– Ахиллово сухожилие. Такое ощущение, что оно в лодыжке застряло. Я все еще сижу на перроне. Один парень из полиции, явно интерн, со мной возится.

Олунд свернул на Вестерлонггатан. Куда ни глянь – туристы, а среди них девушка, перед которой люди расступаются и пропускают ее, будто боятся, что она заразная.

– Значит, хлопком этим не заморачиваться?

– Да, не надо.

От пота щипало глаза, и Олунд ненадолго остановился. Когда он снова оглядел улицу, девушки уже не было. “Черт”, – простонал он и нажал “отбой”.

Мало-помалу Олунд перешел на бег, прокладывая себе путь сквозь море рюкзаков, бейсболок, висевших на груди фотоаппаратов и потных тел, но девушка как сквозь землю провалилась. В узких переулках, пересекавших улицу, Олунд ее тоже не обнаружил.

Он взобрался на бетонный барьер и стал высматривать девушку поверх голов туристов. Если она не рванула дальше, а в такой толпе особо не побегаешь, значит, шмыгнула в какое-нибудь кафе или магазин.

Вдруг между каменными стенами загремело эхо собачьего лая. Собака лаяла где-то совсем близко, за спиной у Олунда. Олунд спрыгнул на тротуар.

Приоткрытые на метр деревянные ворота явились перед ним словно из ниоткуда. Олунд сдал назад и заглянул в проем.

Сначала он увидел собаку. Окно на верхнем этаже, чуть выше человеческого роста, было открыто; серо-бурый, как стена старого дома, амстафф высунул голову с могучими челюстями, и переулок огласился еще одной очередью лая.

И тут, метрах в пяти-шести перед собой, Олунд увидел ее. Не обращая на лай никакого внимания, девушка поднималась по лестнице, ведущей на соседнюю улицу.

Сунув руку под куртку, Олунд вошел в пугающе тесный переулок, готовясь расстегнуть кнопку кобуры. Стены домов заглушали уличные звуки; Олунд слышал собственные шаги и старался дышать потише.

Девушка, видимо, все же услышала его: одолев лестницу наполовину, она остановилась и обернулась.

– Давайте не будем делать резких движений, – призвал Олунд, так и держа руку под курткой, на рукоятке пистолета. – Я полицейский. Прошу вас следовать за мной.

Безымянная девушка с лесовоза с интересом, почти с любопытством посмотрела на Олунда и села на ступеньку, не спуская с него глаз.

Олунд поставил ногу на ступеньку; теперь их разделяли метра два, не больше. Он в первый раз подобрался к девушке настолько близко и теперь только заметил, какие странные у нее глаза – темно-карие, почти черные. На какой-то миг он усомнился, что у нее при себе огнестрельное оружие. Скорее нож. Пистолет казался анахронизмом.

Над девушкой висела аура давно прошедших времен.

– Все закончилось, – сказал Олунд, уже понимая: все только начинается.

Глава 15

Белая меланхолия

Страшно. Есть нечего, хотя на дворе лето. Видар смог уснуть, только когда я дала ему пососать кожаный ремешок.

Скоро полночь. Я пишу при тусклом свете, который проникает в дом между оконной рамой и занавеской. Замечаю, что тяну с рассказом о том, как мне довелось побывать в доме Старейшин, но постараюсь все же описать этот день.

* * *

Это произошло восемнадцатого июня моего семнадцатого года жизни. Мать разбудила меня рано утром. Погладила мне лоб холодными пальцами – кончики были как сухая березовая кора. Да и сама Эм походит на узловатую березу, что растет на скале. Иногда она сутулится, словно покорно склонилась перед Господом. А иногда ощупывает ветками все вокруг, словно хочет обязательно знать, что происходит.

Было так рано, что птицы еще не пели. Когда мы шли к дому Старейшин, мать крепко держала меня за руку. Я поняла, что это из-за Черного человека – того самого, который оказался не Големом, а обычным человеческим существом.

К дому Старейшин из деревни надо спускаться, он выстроен в сырой низине, по ту сторону поросшего ельником склона. Дом этот стоит на сваях. Низина такая глубокая, что, когда приходишь сюда, становится трудно дышать. И ты знаешь: если тебя призвали сюда, то по какой-то серьезной причине.

В главной комнате сложен очаг шириной в три сажени. Он обогревает дом, и на нем же готовят еду для всех, кто здесь живет. Когда Эм ввела меня в комнату, Черный человек лежал на спине так, как сотворил его Господь, и он лежал поперек очага. Когда в нос нам ударил запах, рука Эм застыла на моей руке. Не потому, что запах был скверный. Запах стал не такой, как когда мы нашли Черного человека в камышах. Он изменился. Я учуяла запах лесной сырости и еще один – такой запах я чувствовала в первый и последний раз несколько лет назад.

Однажды мой отец совершил грех Осквернения себя: он съел мясо какого-то зверя, кажется, зайца. Запах был сладковато-тяжелый, и теперь так же пахло в доме Старейшин.

Эм достала пузырек, приложила палец к горлышку и помазала себе под носом. Потом она помазала и мне над верхней губой. Перечная мята. Запахло сильно и крепко, и я перестала чувствовать тот, другой запах.

Когда вошли Старейшины, Эм стояла рядом со мной.

Я принесла свидетельство.

Я рассказала правду – всю до последнего слова: как мы с Видаром пошли на озеро за водой, про человека, которого я приняла за Голема, про руку, похожую на лапу с когтями, про открытый глаз (теперь он был закрыт), про то, как мы бросились бежать и я забыла о ведрах.

Потом Старейшины показали мне браслет из светлого металла с круглой стеклянной вставкой и спросили, видела ли я раньше что-нибудь подобное. Вещица была похожа на дорогое украшение.

Я ответила, что ничего похожего никогда не видела. Тогда они достали коробочку размером с ладонь. С одной стороны она была черная, блестящая, с другой крепилась прозрачная крышечка. Старейшины снова спросили, видела ли я что-нибудь подобное. Я ответила, что нет.

Старейшины положили вещицы в очаг и разбили их молотком.

Потом плеснули на Черного человека какой-то жидкостью, зажгли факел и положили его в очаг у ног Черного.

Послышалось пощелкивание и как будто бульканье: это кожа стала плавиться в голубом пламени.

* * *

Я заканчиваю писать, откладываю перо и прячу дневник под хлипкую половицу.

Перед сном Пе тайком сует мне чашку давленой лесной малины. Я запиваю ее слабой брагой. Уснуть будет легче.

Раньше мне уже снились удивительные вещи. Иногда за одну ночь я проживаю целую жизнь. Мне кажется, что “сон” или “грезы” – неправильное описание. В таких снах я как будто возвращаюсь домой.

Как только я, как мне кажется, проваливаюсь в сон, я словно наполовину просыпаюсь.

Я опять в доме Старейшин, но теперь здесь только я и Черный человек. Его нагота и притягивает, и отталкивает. Во рту у меня вкус лесной малины и браги. Я подхожу к Черному человеку. Горелой плотью пахнет сильнее, чем утром.

Черный человек вдруг открывает глаза и улыбается. В его улыбке самая чистая доброта; глаза так ярко сияют от счастья, что счастье переполняет и меня.

Черный человек берет меня за руку, я вдруг отрешаюсь от всего – от времени и пространства – и проваливаюсь куда-то, все глубже, глубже – или внутрь чего-то.

Здесь не темно, здесь все сплошной свет, и я вдруг понимаю, кто он, этот Черный человек.

Тело в очаге – всего лишь одна из личин, которые он носит. Я вижу их все. Все его образы. И у всех одни и те же глаза.

Я в Америке, иду рядом с ним по хлопковой плантации; а вот мы в кибитке посреди русской степи – возвращаемся из Самарканда, везем шелк; мы противостоим смерти в полевом госпитале во Фландрии и плаваем среди кувшинок в карельском озере; мы лежим, обнявшись, в деревянной, пахнущей дегтем лодке, и наши тела сливаются в божественном единении под множеством небес – то в тени египетских пирамид, то под небом, по которому снуют странные корабли из блестящего металла; мы сидим у окон, через которые время и пространство видны насквозь, и болтаем друг с другом через эти невероятные окна из разных мест земли; в будущем, в прошлом, всегда вместе, бок о бок мы движемся сквозь столетия – сквозь тысячелетия даже. Мы мужчины и женщины, а иногда принимаем облик зверей. Мы Стина и Ингар, и пребудем ими тысячи лет.

Проживая все это в себе, я знаю, что каждый явленный мне образ обрамлен одним-единственным чувством. Образы не могут существовать без того главного, что разлито вокруг нас.

Любовь. Рама, фундамент, все краски творения, круговорот времени – все это любовь!

Она везде, она для всех – даже для самых заблудших, павших ниже всех. Может быть, им любви уготовано больше, чем другим, ибо заблудшие нуждаются в ней более других.

Это светлое место за пределами времени и пространства и есть настоящее, истинное существование; жизнь земная похожа на работу – необходимое зло, с которым время от времени приходится мириться. Но когда человек попадает в то, другое место, ему становится ясно все, и земная жизнь начинает казаться отдаленной, похожей на сон, она тускнеет и почти стирается из памяти.

Меня будит отец – с испуганным лицом трясет меня за плечи.

“Не покидай нас, Стина!”

Отец говорит, что я была без памяти едва ли час, но я готова поклясться, что пребывала в том чудесном мире всю свою жизнь и даже дольше. Тысячи страниц в дневнике и близко не хватит, чтобы описать его.

Никогда еще я не чувствовала себя настолько живой.

Глава 16

Следственная тюрьма Крунуберг

Надзирательница недавно разменяла шестой десяток, она служила уже давно. Олунд знал ее не первый год. Ему казалось, что надзирательница, как и он сам, не стремится делать карьеру. Не собирается менять свое место на директорское ради того, чтобы просиживать штаны и перекладывать бумажки за зарплату немногим больше, чем есть у нее сейчас. Еще их объединял интерес к машинам, мотоциклам и “народным гонкам”. Оба обожали осенние вечера, пропахшие раскисшей землей и бензином, любили, когда четыре цилиндра гудят, как рассерженные пчелы. Иногда Олунд случайно встречал эту женщину на каких-нибудь соревнованиях за городом, и не будь они оба людьми замкнутыми, они бы давным-давно перешли от шапочного знакомства к настоящей дружбе. Есть люди, думал Олунд, которым требуется побольше времени, чтобы завязать дружеские отношения.

– Все еще молчит? – спросил он, когда они с надзирательницей стояли в коридоре перед дверью камеры. Олунд на ходу поедал обед – полбагета с бесцветным сыром и столь же бесцветной ветчиной.

– Да, но она совершенно точно не глухая. По-шведски понимает. Хоть немного, но понимает. Но когда мы пытаемся общаться с ней при помощи бумаги и ручки – все, конец. Она как будто не умеет ни читать, ни писать, хотя не исключено, что притворяется и просто не хочет ни с кем разговаривать.

Олунд с самого начала подозревал, что их ожидает процесс сродни кафкианскому. Мало того, что у девочки не было документов – у нее не было даже имени. Может, шведка, а может, и нет.

Людей, личность которых не установлена и которые совершили серьезное преступление вроде покушения на убийство, инструкция требовала держать в изоляции по двадцать три часа в сутки. Каждые две недели – новое судебное разбирательство, новая надежда. В худшем случае такого человека ожидали год или два полной неопределенности; день за днем – никого, кроме надзирателей или адвокатов. Иногда заключенные и вовсе узнавали, в чем их обвиняют, лишь через несколько месяцев. И даже если дело доходило до судебного разбирательства, время, проведенное в ожидании суда, растягивалось до дурной бесконечности.

Такие процессы высасывают из людей всякую волю к жизни, подумал Олунд и шагнул в кабинет, где его ждали изъятые у девушки вещи. На столе лежали одежда и обнаруженные в рюкзаке пожитки; белая ночная рубашка и тяжелые ботинки-“вездеходы”, совершенно неподходящие для этого времени года, зеленая армейская куртка, а также нож с пятнами крови на лезвии. Самый обычный туристический нож, хотя рукоять в виде головы какого-то животного выточена вручную.

Еще здесь были вещи, недавно доставленные с сортировочной в Томтебуде. На столе рядом с уликами лежали грязный сложенный брезент и такой же грязный рюкзачок. Надзирательница уже осмотрела вещи и постановила, что они не являются вещественными доказательствами и их следует рассматривать как личное имущество. Теперь Олунду предстояло собрать их и снабдить пометками; он достал формуляр и принялся составлять опись лежавших перед ним предметов, сопровождая список комментариями.

“Серый рюкзак фирмы “Фьелльрэвен” (детский); металлическая расческа с длинной острой ручкой (не должна находиться в распоряжении заключенной); пачка кукурузных хлопьев (половина); варежки домашней вязки, пара; целая плитка шоколада (двести граммов, с орехами); старая стеклянная бутылка с резиновой пробкой и металлической ручкой (на треть заполнена обычной водопроводной водой)”.

Сбоку на рюкзаке была пришита тканевая метка. Она порвалась и замахрилась по краям, однако некоторые буквы еще читались.

Олунд повнимательнее присмотрелся к ярлычку, какие мамы по всему миру пришивают к вещам своих детей.

Методом исключения он сумел определить, что там написано. Слово напоминало “Мелисса”. Да, совершенно точно: Мелисса. Разобрать фамилию оказалось сложнее, но она, похоже, заканчивалась на “-стрём”.

В комнату для отдыха Олунд пришел уставшим и потому с благодарностью принял предложенную надзирательницей чашку кофе.

– Я только что разговаривала с руководителем охранного предприятия, – сказала надзирательница, садясь за стол. – У охранника, которого пнула девушка, есть разрешение на оружие. Он когда-то служил в правительственной канцелярии… откуда его уволили прошлой осенью. Причина – неподобающее поведение.

– Превышение должностных полномочий? – Риторический вопрос Олунда мог сойти за констатацию факта.

– Именно… Но разрешение на владение оружием он сохранил. Его начальник утверждает, будто не знал, что он держал пистолет в своем шкафчике, но кое-кто из сослуживцев, похоже, в курсе. – Надзирательница отпила кофе и продолжила: – А сегодня он, уходя на обед, забыл запереть шкафчик. Решили, что девочка, когда сбегала, стащила пистолет, но пистолет просто завалился за полку.

Олунд не удивился, но энтузиазма у него это сообщение не вызвало. Его больше интересовал рюкзак.

– Значит… девочку зовут Мелисса? – спросил он.

Охранница покачала головой.

– Мы от нее пока ни слова не добились. Я спрашивала про Мелиссу, но она вообще никак не реагирует. Кстати, хотите чего-нибудь к кофе? В холодильнике, если рискнете, есть “косичка” с корицей. Она давно там лежит.

Олунд тяжело поднялся со стула и подошел к холодильнику.

– Поезд, на который “села” девочка, вышел из Свега четыре дня назад, – начал он, рыская глазами по полкам.

– На верхней, – подсказала надзирательница.

– Шестнадцать вагонов балансовой древесины. – Олунд наконец нашел “косичку”. – Из-за скатившегося бревна поезд на час задержали у водонапорной башни в Эмодалене, а потом в Море меняли локомотив, и поезд простоял там всю ночь. – Олунд положил “косичку” на разделочный стол и отрезал щедрый кусок. – Между Орсой и Бурленге одноколейка, там товарные составы часто останавливаются, чтобы пропустить пассажирские. Наш поезд перенаправили в Лудвику, потому что рельсы деформировались из-за жары, а на перегоне между Лудвикой и Стокгольмом нашлось еще с полдюжины мест, где поезду пришлось постоять. Обслуживать железнодорожные пути сейчас трудно, там масса проблем – неисправности стрелочного перевода, обрыв контактной сети… А искривление рельсов – особенно коварная штука. И на каждой такой стоянке девушка спокойно могла забраться на платформу вагона. От Свега до Стокгольма больше пятидесяти миль, большая часть пути идет через лес, но до самой сортировочной в Томтебуде никто не будет вылавливать безбилетников. Итого весь путь от Свега до Стокгольма занял около тридцати девяти часов, включая ночь в Муре.

Надзирательница, похоже, вполне удовлетворилась этими подробностями.

– Ясно… Как вы думаете, кто эта девочка? – спросила она.

– Пока не знаем. Но у нее в прошлом явно какая-то травма. Мы сегодня после обеда кое-кого ждем. – Олунд откусил булочку и снова сел. – Одного следователя из Оперативного управления, он расследует преступления против детей, – пояснил он. – Девочка явно пережила что-то страшное.

– Вроде изнасилования?

– Может быть.

– Если у вас к ней пока нет вопросов, я свожу ее хотя бы помыться. – Надзирательница встала, подошла к двери, где остановилась, и, улыбаясь, повернулась к Олунду.

– Пока я не ушла… Как это – “рельсы деформируются от жары”?

Это же и так понятно, подумал Олунд.

– В такую жару, как сейчас, пути искривляются. От этого поезда сходят с рельсов.

– Вы и к поездам неравнодушны? Не только к машинам? – рассмеялась надзирательница.

– Люблю все, что ездит, плавает или летает.

* * *

Когда надзирательница открыла дверь в камеру, в нос ей ударил сильный, трудноопределимый запах.

Пот и… как будто мята, подумала она.

Девочка подняла взгляд и, не здороваясь, уставилась на надзирательницу.

В ее глазах не было враждебности, девочка смотрела на нее спокойно и очень пристально, однако выдержать взгляд было трудно. Через несколько секунд надзирательница почувствовала себя неуютно.

В памяти всплыло непрошеное воспоминание из детства. Каникулы на Крите, встреченная в переулке бродячая собака – тощая, облезлая. Собака в упор смотрела на нее, и она, тогда еще маленькая, не знала, смотреть ли в ответ или отвести глаза. Теперь, на пороге камеры, надзирательница ощутила тот же спазм в желудке.

– Если понимаешь, о чем я говорю, – кивни. Тебе надо принять душ, помыться. Хорошо?

Темно-карие, почти черные глаза никак не вязались с по-скандинавски белокурыми локонами.

Надзирательница протянула руку.

– Идем… Ты вся грязная, тебе надо принять душ, – повторила она, сама услышав, что слова, вопреки ее желанию, звучат как приказ.

Девочка, к удивлению надзирательницы, помедлила, но все же взяла ее за руку и встала.

Обе пошли по ярко освещенному коридору с белыми стенами. Девочка ступала по полу поразительно тихо, почти беззвучно.

Надзирательница открыла дверь душевой, принесла полотенце, два пакетика – с мылом и шампунем – и протянула девочке.

– Если стесняешься, можешь раздеться здесь, – сказала она, указывая на кафельную перегородку в стене душевой. Потом она положила полотенце на деревянную скамью и открутила один из кранов.

Отошла в сторону, подставила руку под струю.

– Смотри! Приятная, теплая, чистая вода.

Надзирательнице казалось, что она разговаривает с малышом. Что-то подсказывало ей, что девочка вряд ли раньше видела душ.

Чего в девочке не оказалось, так это стеснительности. Она тут же стащила с себя кофту, и надзирательница увидела, что она значительно моложе, чем они думали. Груди нет, соски едва наметились. Наверное, их ввел в заблуждение рост девочки.

Может, у нее еще переходный возраст не начался? Надзирательница положила на полочку у крана пакетики с жидким мылом и шампунем и села на скамейку метрах в двух от душа, чтобы девочка не чувствовала себя под неусыпным взором.

Жесткие спутавшиеся волосы до лопаток. Стройная, как сосна, на теле ни грамма жира. Спина и ноги в красных ссадинах. Ребенок ростом метр семьдесят, на грани истощения.

Девочка подставила руку под струю и шагнула в кабинку. Подняла голову, намочила волосы. Медленно повернулась, прислонилась спиной к кафельной стенке и закрыла глаза. Она явно наслаждалась купанием.

Охранница невольно опустила глаза и вздрогнула. Перед ней была не девочка в предпубертате.

Перед ней вообще была не девочка.

Глава 17

Норрурт

Оба они носили покойников уже довольно давно. Чаще всего на носилках, которые они тащили вниз по лестнице какого-нибудь многоквартирного дома, мимо закрытых дверей и любопытных глаз, смотревших в замочную скважину, оказывались одинокие старики. Хуже всего бывало, когда эти старики месяцами, если не годами, лежали в своих квартирах – вокруг них продолжалась жизнь, но по ним никто не скучал. Однажды, приехав на место, они обнаружили труп, пролежавший семь месяцев, – и вполне живого и здорового кота. Коту удалось открыть дверцы буфета, и он сожрал все, до чего смог добраться, но хозяина не тронул.

На этот раз их ждал не старик, а сорокапятилетняя женщина, которую звали Лола Юнгстранд. По словам криминалистов, она пролежала мертвой в своей квартире в Бергсхамре не так долго, дня три-четыре, но трупный запах ощущался уже на лестничной клетке, и оба тут же натянули защитные маски. Это все жара, проклятая летняя жара. Люди едут головой или вообще умирают от теплового удара.

И вот двое мужчин из похоронной команды ждали в прихожей, пока криминалисты закончат осматривать труп. Дверь в ванную была открыта, и они увидели покойницу – та, голая, полулежала в ванне. Женщина смотрела в потолок налитыми кровью глазами, высохшие светлые пряди свешивались через край. На полу лежала большая бутылка из-под водки и виднелась лужица желтоватой слизи. Наверное, женщину рвало.

В прихожей, на стене рядом с дверью ванной, висела картина; ее и стали разглядывать оба человека из похоронной команды. Сельская идиллия: крестьянский двор, залитый солнечным светом, пара сеновалов – так и представляешь себе, как кто-то валяется на сене, вкушая свежий воздух.

Двое криминалистов переговаривались, сидя возле ванны на корточках; из-за масок голоса звучали приглушенно. Эксперты рассматривали руку женщины.

– Отклонения? – спросил тот, что помоложе.

– Похоже на то, – подтвердил тот, что постарше.

Один из служащих похоронной команды подавил зевок. Он знал, что запахи состоят из физических частиц, и ему абсолютно не хотелось втягивать в себя трупный запах, в буквальном смысле глотать эти частицы. Стоя в дверях, он рассеянно оглядел гостиную.

На столике бутылка красного вина, наполовину пустая, бокал из наплывного стекла и переполненная пепельница, на стене над диваном пара портретов в рамках. Портреты походили на школьные фотографии и представляли двух мальчиков лет одиннадцати-двенадцати.

Вот черт, подумал он. Где теперь эти мальчишки?

Он шагнул к ванной и кашлянул.

– Это… У нее что, дети есть?

– Да… Живут с отцом.

Похоронщик подумал о собственных родителях. Отец вот уже семь лет как сошел в ад под руку с “Джонни Уолкером”. Матери хватило ума, чтобы в одночасье бросить пить, но при этом хватило глупости удариться в религию.

– Она что, упилась до смерти? – спросил он.

– Пока не знаем.

– Когда патологоанатом будет? – Похоронщик вздохнул.

– К сожалению, он пока не может приехать. В морге проблемы с морозильником. Мне жаль, что вам приходится ждать, но дело пойдет быстрее, если мы не будем отвлекаться.

Похоронщик с напарником уселись за кухонный стол. Вот бы оказаться в каком-нибудь другом месте. На севере Норвегии, например. С надежной удочкой. Чтобы соленый ветер в лицо, а на крючке чтобы болталась чудовищных размеров рыбина.

Ну и работа у него. И не полиция, и не похоронное бюро.

Трупный запах въедался в кожу, приходил вместе с ним домой, не давал уснуть по ночам. Иногда ему снились даже звуки. Один, самый жуткий, до сих пор преследовал его во сне. Они тогда приехали по вызову в дачный домик, забрать останки старушки, которая пролежала так долго, что уже и запаха не осталось. Когда они попытались поднять труп, голова и позвоночник с сухим перестуком отделились, а все остальное осталось лежать на полу.

Человек из похоронной команды выглянул в кухонное окно. За стеклом в сальных отпечатках и пятнах присохшей пыльцы играли в ленивом желтом свете предвечернего солнца дети.

– Жалко полицейских, которые зарегистрировали сообщение о смерти, – заметил он, думая о малышах, потерявших родителей.

* * *

В нескольких километрах южнее Бергсхамры, рядом с моргом Новой Каролинской больницы, судмедэксперт отправила во временный морозильник еще одно поврежденное плесенью тело.

Из восьмидесяти девяти трупов, перемещенных из постоянных морозильных камер в обшитое жестью строение на задах морга, пятна плесени обнаружились почти на двадцати. Мощности морозильников и вентиляции не хватало, и, насколько понимала судмедэксперт, они были обязаны этим плохому электроснабжению. Новая Каролинская больница, как заявил парень из обслуживающей компании, предпочла потратить миллион на замену сломанной двери, решив сэкономить на электросети, вина же за эту странную ошибку в расстановке приоритетов лежит на тех, кто приятельствует с теми, кто ведает частными контрактами, заключенными при возведении самой дорогой в истории больницы.

Судмедэксперт закрыла дверь обшитого жестью строения, вышла во внутренний двор и стянула с лица маску. Лицо блестело от пота, как лакированное, и женщина промокнула лоб и щеки носовым платком, после чего достала телефон и позвонила криминалистам, работавшим в Бергсхамре.

– Все, пускай труповозка везет ее сюда, – сказала она. – Кстати, как там с доставкой льда?

Из-за жары импровизировать приходилось не только моргу. Криминалисты прождали в Бергсхамре несколько часов, но труп надо было держать в холоде, и специалисты решились на необычные меры. Они позвонили в компанию по доставке льда и заказали несколько блоков.

– Ребята, которые привезли лед, здорово испугались. Обычно все их срочные вызовы сводятся к спонтанным вечеринкам с шампанским в Дандерюде или Юрсхольме. Они если и не видели покойницу, то запах учуяли. Но теперь с ней все в порядке.

– Вы нашли на теле что-нибудь, на что мне стоит взглянуть попристальнее? – спросила судмедэксперт.

В трубке несколько секунд молчали. Две чайки опустились на крышу жестяного строения и принялись прогуливаться, словно запах обещал им что-нибудь съестное.

– Не на теле, – ответил наконец криминалист. – Скорее внутри тела. Рвота какая-то непонятная… Там как будто обрывки бумаги или тонкого картона.

– Картона?

– Да, похоже на картонную папку. Но лучше подождем, что скажет лаборатория.

Патологоанатом задумалась. Картон, бумага – в любом случае ни тому, ни другому не место в желудке. Интересно, как они туда попали.

Глава 18

Квартал Крунуберг

Бедра и икры кололо, как ножом. Жанетт спускалась с Торнбергет, в наушниках гремела “Sheena Is a Punk Rocker”[6]. По обе стороны площадки волчьей пастью зияла бездна, готовая поглотить насыщенные адреналином человеческие тела. Велотренажер подрагивал в такт движению, и Жанетт, отвечая на вибрацию седла, все больше напрягала низ живота.

Well the kids are all hopped up and ready to go,

They’re ready to go now[7].

Музыка лавиной катилась вниз по серым склонам горы, мимо ущелий и валунов, мимо…

Где-то по ту сторону музыки послышался знакомый голос, и палец крепко постучал ее по плечу.

– Жанетт? – повторил голос. Жанетт открыла глаза и резко сняла ноги с педалей.

Шварц стоял так близко, что ей стало неприятно; снимая наушники, Жанетт непроизвольно сжала ляжки.

– Что?

Педали велотренажера крутились вхолостую, в промежности все еще пульсировало после седла. Шварц и Жанетт смотрели друг на друга. Шварц явно был растерян.

– У нас же совещание. Забыла?

И он, опираясь на костыли, похромал между рядами тренажеров к выходу. Жанетт осталась сидеть, вытирая лицо полотенцем и проклиная свою дырявую память.

Гипс, призванный помочь сухожилиям Шварца срастись, казался жестким и неуклюжим. В жару в таком намучаешься. Гипс походил на огромный горнолыжный ботинок, и Жанетт поняла, что улыбается. Такой мачо – и такой беспомощный. Направляется в кабинет, чтобы заняться тем, что ненавидит больше всего: документами, телефонными звонками и прочими неприятными делами, с которыми ему, по причине излишней самоуверенности и неумения сдерживаться, придется мириться ближайшие несколько недель. Сам виноват, подумала Жанетт.

Жанетт слезла с тренажера, сделала пару глотков из бутылки с водой и полотенцем вытерла потные плечи и руки. Потом обрызгала тренажер спреем – сначала седло, потом руль; наконец она свернула проводок наушников в аккуратное колечко и убрала его в тканевый мешочек.

Проделав все это, комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг надолго встала под прохладный душ.

* * *

Кабинет у нее был самый обычный, но окна в двух стенах делали его светлее и как будто просторнее. Здесь царил безукоризненный порядок, что отличало рабочее место Жанетт от ее же машины: наружность должна быть пристойной. Коллеги доверяют аккуратным людям.

На столе ни документов, ни папок – только компьютер, телефон, канцелярский стакан и фотография Юхана. На стене еще одна фотография – портрет коллеги, погибшего на задании. Близкого друга Жанетт.

Кроме удобного компьютерного кресла и пары менее удобных стульев для посетителей, у окна стояли два больших кресла.

Жанетт закрыла дверь и жестом пригласила Шварца садиться, после чего налила из термоса две чашки кофе, поставила их на стол и села напротив Шварца. Поднеся чашку к губам, она подула на дымящийся напиток.

– Расскажи коротко, что тебе удалось узнать.

Шварц кивнул.

– У нас есть полный профиль ДНК, которая совершенно точно принадлежит “Владимиру”. Его же отпечатки остались на кодовом замке и орудии убийства, однако в наших базах данных его нет, возможных родственников мы тоже не нашли. Мы прогнали изображение этого Владимира через систему распознавания лиц. Результата – ноль. Фотографию разослали по всем полицейским округам. Нам позвонили несколько человек, но информации, от которой можно оттолкнуться, мы не получили. Опросили знакомых Йонни Бундесона, но там тоже по нулям.

Шварц помолчал, отпил кофе. “Какой у него невинный, расслабленный вид”, – подумала Жанетт. Прямо пай-мальчик, а не эталон мачо, которому он хочет соответствовать.

– Еще я связался с больницей в Худдинге, – продолжил Шварц. – Беса Ундин – девушка, которую мы обнаружили в трейлере – пришла в себя, я хочу поехать в больницу, поговорить с ней.

– Есть еще Клара Бундесон, дочка.

– Да. Клару взяла к себе одна семья в Мэлархёйдене. Дом как будто спокойный, безопасный, она уже звонила.

– Вот и хорошо, – сказала Жанетт. – А сам ты что думаешь? Есть версия? Рассуждать, конечно, нужно непредвзято, но мыслям же не прикажешь.

– Есть такое, – согласился Шварц. – Не верю я в умышленное убийство. И ничто не указывает, что Владимир и Бундесон знали друг друга – ну, может, шапочно, если речь о наркотиках. К тому же у меня такое чувство, что это дело очень личное… Короче, я не считаю Владимира ни наркоманом, ни уголовником. А учитывая, как он подставился, когда смотрел прямо в камеру наблюдения, он не профи.

Жанетт взглянула на молодого коллегу. Не будь он таким ершистым и умей он обуздывать свои порывы, он мог бы сделать неплохую карьеру.

– Ладно. А матери Клары нет в живых.

По всей вероятности, Бундесон два года назад избил ее до смерти, хотя так и не сел за это преступление, подумала Жанетт и спросила:

– Кто-нибудь уже поговорил с родственниками ее матери?

– Да. Там та еще компания. В общем и целом, никто понятия не имеет, кто такой этот Владимир. Он как будто не вписывается в картину. По-моему, убийство – следствие случайного выстрела, и у Клары тут особая роль. Какая именно, мы пока не разобрались.

– Слушай, что тебе говорит интуиция.

Телефон на столе у Жанетт замигал: кто-то звонил. Жанетт встала.

– Ты хорошо чувствуешь людей, – сказала она, обходя стол. – Прислушайся к себе, но другим это свое умение не особенно демонстрируй.

Жанетт взяла трубку. На том конце оказался полицейский из управления “Стокгольм Север”. Он представился и объяснил, что звонит по делу, которое может заинтересовать отделение “Сити”. Жанетт включила громкую связь, чтобы Шварц тоже мог поучаствовать в разговоре.

Человек на том конце зашуршал бумагами.

– Две недели назад у себя в квартире в Бергсхамре скончалась некая Лола Юнгстранд, дата рождения – двадцать третье февраля семьдесят четвертого года. Когда приехали криминалисты, труп пролежал уже четыре дня. Сначала мы заподозрили несчастный случай – она перебрала спиртного и подавилась собственной рвотой. Однако потом выяснилось, что в желудок к ней попало – причем неестественным образом – постороннее вещество. Поскольку вещество попало ей в желудок уже после остановки дыхания, мы исключили самоубийство…

– Значит, это отравление? – перебил Шварц. Он поднялся с кресла и, хромая, подошел к столу.

– Да, причем довольно необычное. По словам криминалистов из лаборатории, это малоизвестное вещество, идентичное “Циклону Б”. Знаете, что это такое?

– Газовые камеры, – ответил Шварц. – Гитлеровцы.

– Вот именно… Иными словами – синильная кислота, которую сейчас иногда используют при производстве крысиного яда и инсектицидов. В Швеции этот яд не производят. Мы закупаем его в Чехии, торговое название – “Ураган D2”. Форма – картонные диски, пропитанные ядом, продаются в банках. Остатки таких бумажек и обнаружили в рвоте Лолы, а также у нее в желудке. Если хотите узнать подробнее, переговорите с патологоанатомом. – Коллега из “Севера” откашлялся. – Пока ее ничто не связывает с вашим расследованием, но после обеда мы получили еще одно сообщение из лаборатории. Один из профилей ДНК – речь идет о следах экскрементов на стенках унитаза в ванной Лолы – имеет отношение к текущему расследованию. Точнее, к убийству, совершенному на Кварнхольмене. Профиль обозначен как “Неизвестный”. Если я правильно понимаю, это ДНК вашего главного подозреваемого. Я сейчас смотрю на фотографию бородатого парня, которую вы разослали на днях.

– Мы зовем его Владимир, – сказал Шварц, и Жанетт показалось – она чувствует, как мускулы у него расслабляются один за другим. Выдохнул старый застоявшийся воздух, вдохнул свежий, кислород пошел в мозг.

– Мы полагаем, что этот человек каким-то образом заставил Лолу принять яд, а потом зашел в туалет, но не смыл за собой как следует. Даже у опытных убийц иногда возникает потребность после дела присесть на унитаз. В любом случае, он отметился в двух местах, где произошли убийства. Ваше и наше дела, и в течение двух дней… Что будем делать?

– Для начала определимся, на какой стадии находится ваше расследование, – сказала Жанетт.

Звонивший на какое-то время притих, потом зашуршал бумагами и защелкал клавишами.

– У нас сейчас с ресурсами перебои, – сказал он, когда щелканье стихло. – Должен признаться – мы действовали не так четко, как мне бы хотелось.

– Черт! Но что-то же вы сделали? – спросил Шварц. Жанетт поняла, что он едва сдерживается.

– Ну да. Опросили соседей и, конечно, поговорили с сыновьями Лолы и их отцом, Томми, но не многого добились.

– Вообще ничего?

Вопрос Шварца заставил полицейского из “Севера” заерзать.

– Лола была алкоголичкой и к тому же сидела на таблетках, так что Томми уже несколько лет растит сыновей один. Юнгстранды в две тысячи одиннадцатом развелись, но Лола оставила фамилию мужа.

– А что насчет этого Томми? Его ни в чем не подозревают? – спросил Шварц.

– Ни в чем. Он с мальчишками и своей матерью был в Фурувикспаркене. Ежегодная традиция.

– А родственники Лолы?

– Минуту… – Снова щелканье клавиатуры. – Родители Лолы умерли еще в девяностые годы. Брат, на пятнадцать лет старше ее, скончался три года назад. Лола – младший ребенок в семье.

– Электронная почта, список звонков? – спросил Шварц. Когда полицейский из “Севера” снова пожаловался на недостаточное финансирование, Шварц потерянно взглянул на Жанетт и безнадежно махнул рукой.

* * *

Пару часов спустя два расследования были объединены в одно. Ответственность за них перешла к полицейскому управлению “Сити”. Руководителем предварительного расследования стала комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг.

Жанетт было немного жаль парня из “Севера” – он, наверное, неплохой полицейский, просто служит в плохо организованном полицейском управлении. “Северянин”, кажется, обрадовался, когда Жанетт изложила ему информацию, в которой он нуждался с самого начала, и уже через десять минут переслал ей материалы собственного расследования. Конечно, бо́льшая часть была и так доступна в цифровом виде, но в присланных материалах оказались еще не зарегистрированные материалы, вроде нерасшифрованного, хотя, по всей вероятности, не особо важного протокола допроса одной из соседок Лолы Юнгстранд. Пусть всем этим займется Шварц, решила Жанетт, когда тот ушел. Все равно к оперативной работе он сейчас непригоден.

Наведавшись в туалет, Жанетт напомнила коллегам о коротком совещании и направилась в кабинет, прозванный из-за необъяснимо дурацкого выбора краски Желтым домом.

Дождавшись Нильса Олунда и Оливии Йенсен, Жанетт налила стакан воды и достала из пенала под доской красный и синий маркеры.

Она коротко набросала факты, от которых следовало отталкиваться, отметив красным те, что касались Йонни Бундесона, и синим – те, что имели отношение к Лоле Юнгстранд.

– Обоим, похоже, от жизни досталось, – заметила Оливия. Жанетт кивнула.

Жанетт была среди тех, кто принимал Оливию на работу в полицию, она присутствовала на собеседовании и знала, что Оливия росла в трудных условиях: окраина, проблемный район. Старшего брата убили, когда она была подростком. Мать вскоре после этого покончила с собой. Однако пережитое не сделало Оливию бесчувственной; она только закалилась.

– Как там наш Каспар Хаузер? – спросила Жанетт, когда все сели за стол.

Каспаром Хаузером они прозвали мальчика, которого Олунд задержал в Гамла Стане и которого сначала считали девочкой. Про настоящего Каспара Хаузера Жанетт было известно не много: она знала только, что он найденыш, объявившийся в каком-то немецком городке из ниоткуда, и что дело происходило в девятнадцатом веке.

– Мы пока не выяснили, кто он, – сказал Олунд. Полицейские, по его словам, подумывали призвать на помощь общественность, но сочли это невозможным: расследование еще продолжалось, к тому же “Каспар”, вероятно, был несовершеннолетним.

– Он ни слова не говорит, но не глухой. Совсем как тот, настоящий Хаузер. – Оливия улыбнулась Олунду. – Жаль только, что у него при себе не оказалось письма с датой рождения, как у настоящего Каспара. Мы бы хоть знали, с чего начать.

Олунд кивнул и взглянул на Жанетт.

– Наверное, на этом наше участие в расследовании заканчивается. В истории “Каспара” не исключена травма, связанная с насилием. Дело забрал Ларс Миккельсен из Оперативного управления, он вызвал эксперта со стороны. Управление с ним уже работало, результаты неплохие.

– Луве Мартинсон? – спросил стоявший в дверях Шварц. Олунд повернулся к нему:

– Да. Откуда ты знаешь?

– Просто предположил. Прошу прощения за опоздание. В гипсе не побегаешь. – Шварц, хромая и опираясь на костыли, подошел к столу и сел, скрипнув гипсом.

Жанетт протянула маркеры Олунду.

– Основные моменты я в общих чертах набросала. Продолжай… А я посижу, послушаю.

Первым делом Олунд приписал красным маркером рядом с именем Лолы Юнгстранд, для которой Жанетт выбрала синий маркер, несколько важных примечаний. Причина смерти, наркомания, предположительная дата убийства.

Потом он тем же маркером записал несколько фактов, касавшихся Бундесона. Жанетт тут же стала путаться в цветах и фактах. Олунд явно не старался придерживаться относительно простого принципа записывать факты двумя разными маркерами и тем самым делать запись понятной, но Жанетт не стала вмешиваться. Она откинулась на спинку стула, предоставив Олунду возможность продолжать так, как ему привычнее.

Несмотря на цветовую кашу на доске, общие знаменатели проступали отчетливо: и Лола, и Йонни были наркоманами, убийства произошли с интервалом всего в два дня, и, что немаловажно, неустановленный Владимир побывал на обоих местах преступления.

– Есть риск, что этот Владимир сбежит из страны, поэтому делать его портрет достоянием общественности мы не можем, – сказал Олунд. – Пусть и дальше не знает, что нам про него известно.

Задания Жанетт распределила меньше чем за минуту.

– Частным лицам запрещено покупать инсектициды, такой яд вообще редкость. Надо разобраться, кто и что покупал в Чехии в последние несколько лет. Шварц, займешься?

– В Чехии? – Шварц поерзал.

– Да. Свяжись с компанией, которая продает яд. Там наверняка говорят по-английски, так что проблем не возникнет. Потом можно будет обзвонить компании, которые производят санацию помещений, спросить, не было ли у них краж или списаний. Начни со Стокгольма и двигайся к периферии. Далее. Следует тщательно изучить биографию Лолы, а также записи с камер видеонаблюдения рядом с ее домом в Бергсхамре. Справишься?

Жанетт надеялась, что не задела самолюбия Шварца. Он, конечно, небезупречен, но коллег поддерживает на сто процентов.

– Дальше. Проверь, кому звонила и кому писала Юнгстранд, а вы, – Жанетт кивнула Олунду и Оливии, – поедете со мной в Бергсхамру. Потолкуем с Томми Юнгстрандом. Сыновья у бабушки в Хёкарэнгене, с ними поговорим позже. Потом осмотрим квартиру Лолы. Мне передали список того, что там есть.

Совещание кончилось. Шварц похромал к своему кабинету, Олунд с Оливией отправились готовиться к выезду, а Жанетт некоторое время посидела в одиночестве.

В Хёкарэнгене сейчас два мальчика, которые потеряли маму, в Мэлархёйдене, в приемной семье, – девочка, ставшая круглой сиротой. А в камере предварительного заключения сидит мальчик, про родственников которого ничего неизвестно. И все – за какие-нибудь два дня.

“Дети, – подумала Жанетт. – Черт меня возьми. Везде дети”.

Глава 19

Бергсхамра

Томми Юнгстранд был здесь самым низкорослым. В большинстве компаний он, вероятно, тоже оказывался самым мелким – факт, с которым Томми, похоже, так и не смирился.

И поэтому хочет выглядеть помассивнее, подумала Жанетт.

Они сидели на кухне трехкомнатной квартиры. На столе были разложены фотографии Владимира.

– Что-то знакомое в лице, – заметил бывший муж Лолы.

Голос был неестественно низким – казалось, что Томми сильно напрягает связки, и голос без резонанса звучит плоско и зажато.

– Знакомое? – спросил Олунд.

– Взгляд знакомый. Кажется, я его где-то видел. Борода только мешает. Может, на работе встречал. У меня память на лица, как у шпиона.

Вымученный бас был лишь одной из попыток Томми подчеркнуть свою мужественность. Многочисленные татуировки слились в гигантскую иллюстрацию, на которой разевали пасти волки и медведи. Томми явно старательно качался, но, подобно некоторым мужчинам, увлекся торсом и забыл о ногах, отчего мускулатура распределилась как-то странно. Как бельгийский бык на двух палочках, подумала Жанетт. Бык, измученный геморроем.

Хотя, может, он не зря хвалится памятью на лица.

– Встречали на работе. Можно поподробнее?

Жанетт знала, что сейчас Томми безработный – во всяком случае на бумаге.

– Я с двадцати трех лет электрик, – заговорил Томми. – Работать начал почти двадцать пять лет назад, так что много народу успел повидать. Вот этот… – Он постучал по фотографии указательным пальцем, украшенным кольцом в виде черепа. – …вполне может оказаться из давних заказчиков или кем-то, с кем я работал. Потом я пятнадцать лет оттрубил на шельфе, работал с парнями из не знаю скольких стран. Еще работал на месторождениях Слейпнир и Тролль, но четыре года назад “Шелл” закрыла старые платформы, и мне указали на дверь. Так это та сволочь, что убила Лолу?

На последнем слове – “Лола” – голос у него сорвался, и перед Жанетт на миг открылся другой Томми Юнгстранд. Человек, который пытается жить дальше после того, как кто-то убил мать его сыновей.

– Мы не знаем, – сказал Олунд.

– Чем вы занимаетесь с тех пор, как остались без работы? – спросила Жанетт.

Томми растерянно посмотрел на нее.

– Так, перебиваюсь случайными подработками. Дома с мальчишками сижу.

“И пьешь”, – подумала Жанетт. Нет, сейчас от Томми алкоголем не пахло, но Жанетт знала, что за последние несколько лет он не раз попадал в вытрезвитель. На полу у холодильника виднелись темно-красные пятна, на кухонном столе красовались следы от стаканов и бутылок, на липких кругах скопились пыль и грязь. Жанетт потерла пальцем один такой след.

– Вам известно, кто продавал Лоле таблетки?

– Нет. Мы с Лолой общались, только когда она бывала в состоянии встретиться с детьми. Вы же понимаете, что она потихоньку съезжала с катушек? Она даже о себе не могла позаботиться, не говоря уже о мальчишках.

Ты почти четыре года отец-одиночка, подумала Жанетт. Двое сыновей, одиннадцати и тринадцати лет. Ты безработный алкоголик. И все же ты где-то находишь деньги на выпивку и спортзал, а еще на стероиды и татуировки. Не исключено, что Томми водит знакомство с дилерами.

– Имя Йонни Бундесон вам о чем-нибудь говорит? – спросила она.

– Йонни Бундесон? Нет… вроде нет.

Жанетт нажала пару кнопок на телефоне и показала фотографию Томми. Тот пожал широкими плечами.

– Никогда его не видел. Уверен на сто процентов.

– У вас, вы говорите, память на лица, как у шпиона?

– Это все мои знакомые знают.

Жанетт краем глаза увидела, что Оливия скорчила Олунду скучливую гримасу.

– Давайте вернемся к Владимиру… – Жанетт указала на лежавшие на столе фотографии. – На сколько процентов вы уверены, что видели его?

Томми снова пожал плечами.

– Трудно сказать… Может, на девяносто пять. Можете оставить мне фотографию?

– К сожалению, нет, – ответил Олунд. – К тому же она вам вряд ли нужна. У вас же отличная память на лица, да?

По выражению на лице Томми Жанетт поняла, что тот уловил намек.

– У меня тоже неплохая память на лица, – сказала вдруг Оливия, которая до этого сидела молча. – Однажды я уже была дома у Лолы. Семь лет назад, в ноябре две тысячи двенадцатого.

Жанетт взглянула на Оливию и позвала ее с собой в прихожую. Закрыв за собой дверь, она спросила:

– Ты что делаешь?

– Ну, я не собиралась об этом заговаривать – та история, скорее всего, ни при чем, – зашептала Оливия, – но если Томми что-то скрывает, она может вывести его из равновесия.

Дальше она тем же шепотом рассказала, что как только увидела присланные отделением “Север” фотографии Лолы, в голове у нее прозвенел звоночек, а когда она уточнила, где именно произошло убийство, память прояснилась окончательно.

– На площадке недалеко от дома Лолы обнаружили мертвую девушку, мы опрашивали соседей, – пояснила Оливия. – Обошли квартир тридцать, у Лолы тоже были. Мы оставались там очень недолго, но я все хорошо запомнила. Сыновья тогда жили с Лолой. – И Оливия прибавила, что на холодильнике висели детские рисунки.

– Ладно, – прошептала Жанетт. – Но если снова решишь сказать что-то подобное – предупреди меня.

Они вернулись на кухню и сели.

– Что-то вы, Томми, задумались, – заметила Жанетт.

– Просто странно как-то, что…

– Не так уж и странно, если подумать, – перебила Оливия. – Лола была наркоманкой, а мы ежедневно имеем дело с людьми вроде ее знакомых. Возможно, я видела ее уже после того вечера, когда мы опрашивали соседей.

Оливия сделала короткую паузу, во время которой Жанетт изучала лицо Томми. Серые глаза, в одном лопнул сосудик. Томми хранил все тот же высокомерный вид, но Оливии удалось завладеть его вниманием. Помолчав, Жанетт сказала:

– Кажется, у вас с Оливией есть кое-что общее. Вы замечаете людей, далеко не главных персонажей, и невольно запоминаете лица. Вы встречали Владимира, но не можете вспомнить, когда и при каких обстоятельствах. Не торопитесь… А теперь я хотела бы поговорить о Лоле.

– Понятно. – Томми Юнгстранд громко вздохнул. – Что вы хотите знать?

– Все, – с улыбкой ответила Жанетт.

Глава 20

Семь лет назад

Когда полицейские ушли, Лола Юнгстранд приоткрыла дверь в комнату Беньи. Мальчики с пультами в руках сидели на кровати, сосредоточенно глядя на монитор, где Бэтмен и Робин – оба в образе человечков “лего” – спасали мир. Сыновья не заметили Лолу; она тихо закрыла дверь и пошла на кухню варить кофе.

Лола достала молоко, закрыла холодильник и какое-то время постояла перед ним, глядя на рисунки Беньи и Якоба. Палка-палка-огуречик, головоногий человечек, шишки и листочки. Мальчишки рисовали неохотно, что карандашами, что красками, она их практически заставила, и по рисункам это было видно.

Оставив пыхтевшую кофеварку на кухне, Лола зашла в спальню и открыла дверь платяного шкафа. На самой верхней полке, за вязаными свитерами, хранилась небольшая картонная коробка. Лола достала ее и перенесла на кровать. Немного защекотало в носу: предвестие скорых слез. Лола села на кровать и открыла коробку.

Дочь любила рисовать. Свой последний рисунок она сделала незадолго до исчезновения. Самый верхний рисунок в коробке с воспоминаниями. Еще немного – и ему будет ровно восемь лет. Счастливое головоногое семейство. Две большие фигуры и одна поменьше.

Мама, папа, ребенок.

На рисунке была подпись: “Мелисса, 3 года, 14 декабря 2004 г.”

А через два дня разверзся ад.

Глава 21

Бергсхамра

Квартира Юнгстранд простояла опечатанной две сухие, невероятно жаркие летние недели. Клей на ленте заграждения высох, и она безвольно висела на двери.

На лестничной площадке было душно и пыльно, и пока Оливия убирала ленту, Олунд ощутил привычное першение в легких – он еще не до конца разделался с гриппом. Олунд откашлялся в сгиб локтя и достал ключи.

Двадцать минут назад они сидели на кухне у Томми Юнгстранда и слушали, как тот излагает историю своих отношений с Лолой, начиная со знакомства в ресторанчике и заканчивая разводом, имевшим место двенадцать лет назад, и сложностями с опекой.

У Лолы выдавались относительно светлые периоды, когда она воздерживалась и от бутылки, и от таблеток, но чаще всего ее жизнь была похожа черт знает на что. Никаких диагнозов Лоле не ставили, но картина показалась Олунду знакомой. Из рассказа Томми он сделал вывод, что речь о синдроме дефицита внимания. Он такое проходил с одной своей бывшей.

Лола была умной девочкой, которая плохо училась. После школы она никуда не поступила, а когда – что случалось редко – ей удавалось устроиться на работу, работа ей быстро надоедала. Лола брала больничный или просто не являлась на рабочее место. Может, это и не было признаком СДВ, как у бывшей подружки Олунда, но Лола все же приобрела печальную славу человека ненадежного.

Олунд отпер дверь и следом за Жанетт и Оливией вошел в квартиру.

Его сразу поразило, как здесь темно и мрачно. На улице светило солнце, окна имелись в комнате слева, в гостиной и в кухне в правой части квартиры, но свет не доставал до потертых обоев прихожей. Когда-то стены, вероятно, были белыми, но теперь пожелтели от сигаретного дыма, а гипсокартон усеивали рваные дыры из-под шурупов. Множество пятен и брызг разных оттенков бурого, расшатанные выключатели. Картинка на стене рядом с дверью ванной – залитый солнцем деревенский двор – казалась попавшей сюда по ошибке.

В открытую дверь Олунд увидел ванну, где нашли Лолу. Олунд еще слишком хорошо помнил фотографии с места преступления, и его замутило.

Лола распухла, бледная до голубизны кожа походила на губку, а изо рта на подбородок и шею стекала желтая слизь. Эти снимки и близко не напоминали фотографии в паспорте и на водительских правах. У Олунда в голове не укладывалось, что это одна и та же женщина.

Жанетт достала составленный криминалистами список всего, что имелось в квартире, а значит, список оставшегося после Лолы наследства. Приступая к осмотру, Олунд беззвучно вздохнул. Начали они с кухни.

Дешевая посуда и кухонные принадлежности из ИКЕА, низенький и шаткий раскладной стол. На столе стопка счетов и напоминаний от судебного пристава – ко всему этому Олунд большого интереса не проявил.

Жанетт стала читать список вслух.

– Пластмассовый контейнер с открытками. – Контейнер обнаружился на разделочном столе, и Жанетт кивнула Оливии: – Проверишь?

Гостиная производила более приятное впечатление. На стене над мягким уголком висели школьные фотографии сыновей Лолы и Томми. Два мальчика с пушистыми светлыми волосами и улыбками на круглых лицах сфотографировались, когда их мама была еще жива.

Олунд подошел к балконной двери. Два пластмассовых стула, столик для пикника, два пустых цветочных горшка. Пластиковый пакет с пустыми винными бутылками. На столе – кружка из-под кофе, которую кто-то использовал в качестве пепельницы. “Ну и убожество”, – подумал он.

– Проверишь книги? – Жанетт указала на стеллаж. – Вряд ли “Север” этим озаботился.

Жанетт ушла осматривать две смежные спальни – они, видимо, принадлежали мальчикам – а Олунд подошел к стеллажу. На полках стояли сотни книг. Олунд начал с верхних. Он раскрывал книги, переворачивал их, проводил пальцем по обрезу. В основном художественная литература – по большей части детективы и любовные романы, но попадались и биографии, и книги по саморазвитию. Из одной выпал листок, и Олунд подобрал его с пола. Пожелтевший чек на пачку сигарет, пакет чипсов и упаковку из шести банок пива, купленных в “Коопе” в центре Бергсхамры. Олунд отложил чек в сторону.

Он продолжил просматривать книги, которые Лола Юнгстранд читала в свободное время. Потому что она, судя по закладкам, действительно читала почти все эти книги. Здесь были и магазинные чеки, и обрывки газетных страниц, и рекламные листовки – все, что оказывалось под рукой. Если же под рукой не оказывалось ничего, Лола просто загибала углы страницы, и Олунд отметил, что она загибала страницы снизу, а не сверху, как делает большинство.

На одной из полок обнаружились несколько книг, которые, в отличие от остальных, не стояли, а лежали. Шесть книг Пера Квидинга, из которых одна была представлена не менее чем в трех экземплярах.

“Интересно”, – подумал Олунд. Ему нравились книги Квидинга, и он с большим интересом прочел почти все. Квидинг не боялся принимать свои слабые стороны, и у него был хороший язык.

Олунд вытащил самую потертую книжку и тут же заметил, что в ней полно закладок – и бумажек, и загнутых уголков.

Перу Квидинга принадлежали не меньше пятнадцати книг, но именно это название Олунд видел впервые.

На обложке было изображено стилизованное детское лицо, через которое шла полоска бумаги, на которой значилось: “«Жизнь и смерть Стины», пилотный экземпляр”.

На титульной странице от руки было написано:

“7 мая 2001 г. – стр. 14

Спина Стины – стр. 76

Картина – стр. 119”.

Книгу предваряло предисловие автора. Олунд начал читать.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ПРЕДИСЛОВИЕ. АПРЕЛЬ 2019 Г.

В Швеции были, и сейчас еще есть, несколько населенных пунктов с названием Витваттнет. О деревушке, в которой жила Стина Квидинг, нам известно лишь, что она была очень маленькой, всего три двора, и находилась в Емтланде. Вероятнее всего – на западе, в труднопроходимом районе, на границе с Херьедаленом и Норвегией.

Условия, в которых оказалась в 1860-х годах Стина и ее соседи, были, мягко говоря, скверными. Вот что она пишет о наблюдениях, которые ее отец вел за погодными условиями в начале неурожайного лета 1867 года:

“4 июня: два градуса мороза. Пе ходил на озеро. Лед такой толстый, что по нему могут проехать сани.

12 июня: Пе ходил посмотреть на заброшенный хутор. На болоте все еще лед. В долине снег глубиной в два локтя. В полдень около четырех градусов тепла. К вечеру снова ноль.

20 июня: снег на лугу сошел еще не полностью. Ничего не проросло. С северо-запада надвигается буря”.

О семье Стины известно не много. В дневниках она называет отца Пе, а мать – Эм. Оба они – Карл Петтер и Анна Мария Квидинг (в девичестве Мудин) – были уроженцами Евле. Отец получил высшее образование, изучал богословие и историю в Упсале, Анна Мария происходила из крестьянской семьи. Карл Петтер и Анна Мария обручились в 1850 году в церкви Святой Троицы в Евле.

Дневники Стины Квидинг трудно отнести к той или иной категории. Может быть, их уместнее назвать записными книжками или собранием неотправленных писем. На Стину явно произвела большое впечатление книга Карла Юнаса Луве Альмквиста “Драгоценности королевы”, вышедшая в 1834 году. Судя по всему, она была одной из немногих книг, имевшихся у родителей Стины. Цитатами из этой книги Стина описывает собственные чувства и мысли. Она испытывает влечение к своему ровеснику Ингару, который тоже жил в Витваттнете, и любовь эта кажется ей загадочной и необъяснимой.

Наибольший восторг вызывает у Стины центральный персонаж “Драгоценностей”, андрогин Тинтомара, в которую влюбляются и мужчины, и женщины, но которая лишена способности полюбить кого-нибудь сама.

Из контекста становится ясно, что Стина видит в Тинтомаре сверхъестественное существо – дух, ангела-хранителя или духовного двойника.

Необъяснимое и загадочное.

Совсем как любовь Стины к соседскому юноше Ингару. История, которой суждено закончиться трагедией.

Глава 22

Бергсхамра

Пилотный экземпляр книги Квидинга был датирован апрелем, то есть выпущен почти два месяца назад. Лола Юнгстранд успела прочитать его тщательнейшим образом, с множеством подчеркиваний и комментариев, записанных на полях и между строк. Поразительно, думал Олунд, листая книгу и читая страницы с загнутыми уголками.

Многие комментарии касались деревушки под названием Витваттнет. Лола, похоже, не пожалела сил, чтобы выяснить, где именно находилась эта деревня.

“Вранье”, написала она в одном месте. “Нет там никакого озера”.

На другой странице с загнутым уголком было написано: “Витваттнет в Емтланде?”, а еще на одной – “Выдумки”.

Олунд листал книгу, возвращался к уже прочитанным страницам, и у него крепло чувство, что в коротких комментариях Лолы есть что-то агрессивное. Лола словно собирала материал для рецензии, которая поставила бы под вопрос достоверность текста.

“Анахронизм”.

“Скопировано из Википедии”.

“Не похоже на язык XIX века”.

Олунд повернул книгу и стал читать, что написано на задней обложке.

Ясно. Пер Квидинг был потомком героини романа, Стины, а сама книга, как указывалось в тексте на обложке, являла собой художественно переосмысленную историю ее жизни, причем основой рассказа служили дневники Стины. Некоторые части объявлялись “аутентичными”, что бы это ни значило.

Олунд продолжил читать пометки Лолы. В одном месте – отрывке из дневника – Лола отметила один абзац и подчеркнула текст.

“Браслет из светлого металла с круглой стеклянной вставкой”, прочитал он. Рядом Лола фломастером приписала: “Наручные часы?”

Чуть ниже подчеркнутым оказался еще один отрывок.

“…коробочку размером с ладонь. С одной стороны она была черная, блестящая, с другой крепилась прозрачная крышечка”. – “Мобильный телефон?”

“Мобильный телефон в шестидесятые годы девятнадцатого века?” – подумал Олунд.

– Ну, как продвигается дело?

В гостиную вошла Жанетт, и Олунд оторвался от книги.

– Ну как сказать… Лолу, похоже, сильно интересовало вот это. – Олунд предъявил ей книгу.

– Пер Квидинг?

– Да, его новая книга. У Лолы целых три экземпляра.

– Дай-ка.

Олунд передал книгу Жанетт, и та быстро пролистала ее.

– Ты читаешь Квидинга? – спросила Жанетт, и Олунд с отсутствующим видом кивнул.

– Заберем ее с собой, проверим как следует, – решила Жанетт и закрыла книгу. – У мальчиков я ничего интересного не нашла. Остальные книги проверил?

– Еще несколько осталось. Извини, но я немножко залип.

– Ничего страшного, – сказала Жанетт, и тут из кухни вышла Оливия. В руке она держала несколько открыток.

– Вот эти – начало девяностых, – задумчиво сказала она. – От кого-то, кого звали Манне. Похоже, у Лолы с этим Манне была любовь.

Глава 23

Квартал Крунуберг

В некоторых туалетах полицейского управления было не повернуться даже людям со здоровыми руками и ногами. Именно в такой кабинке и стоял сейчас Шварц. На один костыль он опирался, а другой прислонил к стене.

Мочиться сидя было не в характере Шварца, и даже разрыв сухожилия не мог изменить его привычек. В момент, когда сухожилие разорвалось, Шварцу показалось, что ему врезали по ноге бейсбольной битой. На рентгеновском снимке пострадавшие ткани походили на измочаленный стебель ревеня.

Поскольку посещение туалета стало сопряжено с немалыми трудностями, Шварц старался терпеть до последнего, из-за чего струя вырывалась как под напором. Сначала он забавлялся тем, что пытался смыть со стенок унитаза присохшее дерьмо, оставшееся после кого-то из предыдущих посетителей, но, когда один из костылей поехал по стене, Шварц инстинктивно потянулся за ним и покачнулся. Он не упал, но моча отрикошетила от унитаза и попала на брюки и гипсовый “ботинок”. Шварц громко выругался.

Вскоре ему предстоял курс лечебной физкультуры; хотелось надеяться, что вызывающий зуд гипс можно будет снять и заменить на что-нибудь помягче. До отпуска еще пять-шесть недель прыгать на проклятых костылях, которые уже натерли ему мозоли на ладонях и под мышками. А к обычному запаху пота теперь примешивались нотки гипса, пластика и непроветренного кабинета.

Шварц спустил воду, вымыл руки и постарался как можно лучше отчистить штанину и гипс, после чего с усилием захромал по коридору, возвращаясь к ожидавшей его горе документов. Кондиционер, слава богу, работал, в отличие от предыдущих двух дней. Температура в кабинете Шварца поднялась до тридцати двух градусов, что было на шесть градусов выше, чем рекомендовано Управлением охраны труда. Этот момент Шварц, недавно заделавшийся конторской крысой, уточнил специально, после чего написал представителю Управления язвительное письмо. Теперь в кабинете было всего двадцать четыре градуса. Шварц сел за стол и открыл банку кока-колы.

Рабовладельческие замашки Жанетт нервировали его, и Шварц, чтобы показать себя с лучшей стороны, сразу после утреннего совещания засел за исследовательскую работу. Он начал с “урагана”, посвятив пару часов выяснению путей, по которым этот яд попадает из Чехии шведским фирмам, занимающимся истреблением насекомых и грызунов, а также позвонил чешскому дистрибьютору. Как выяснилось, в последние годы сообщений о списаниях и кражах яда в Швеции не поступало. Тогда Шварц занялся проверкой прошлого Лолы Юнгстранд.

Следователям уже было известно, что Лолы в их базах нет. Меньше чем за пять минут Шварц выяснил, что следов Лолы нет и в интернете. У нее не имелось аккаунтов в социальных сетях – во всяком случае, под настоящим именем. Завсегдатаи Флэшбека, конечно, начали ветку комментариев, посвященную убийству, но так как Лола была цифровым призраком, флэбшековским троллям не о чем было потрепаться, к тому же никто из них, похоже, не знал, как именно ее убили.

Шварц тупо посмотрел на экран компьютера, не зная, как быть дальше, и решил снова вернуться к “урагану”.

Он прочитал статью о каком-то парне из Норрботтена. Парень добыл этот старый нацистский яд в количествах, которых хватило бы, чтобы извести весь Лулео, хотя добраться хотел только до своей бывшей.

А вдруг какая-нибудь скотина решила бы разбросать яд в метро, подумал Шварц. Черт.

Три килограмма вещества вызвали бы остановку дыхания у сорока двух тысяч человек. По словам патологоанатома из лаборатории, в рвоте Лолы было обнаружено тридцать девять граммов вещества и еще двадцать – в содержимом желудка. Итого пятьдесят девять граммов.

На экране перед Шварцем была газетная фотография. Парень из Лулео выглядел как тещина мечта, и тут Шварц сообразил, что ему, в отсутствие других идей, надо делать. Точнее, следовало сделать уже давно.

Он открыл поисковик “Эниро” и нашел данные нужного ему человека. Свекрови Лолы Юнгстранд, проживавшей в Хёкарэнгене.

Пожилая женщина сняла трубку после двух гудков. Когда Шварц представился и сказал, что звонит насчет Лолы, послышался вздох.

– Наконец-то. Я несколько дней пыталась связаться с тем полицейским из “Севера”, но он так и не перезвонил. Томми же не станет рассказывать о том, что произошло, и я решила, что сама расскажу.

– О том, что произошло? – спросил Шварц. – Что именно?

– Это было пятнадцать лет назад…

Шварц откинулся на спинку стула. Женщина заговорила о трагедии, постигшей Лолу и Томми, и он тут же забыл о неудобствах, причиняемых гипсом.

Пятнадцать лет назад трехлетняя дочь Юнгстрандов Мелисса пропала без следа. Девочку так и не нашли.

Ох, бедняги, подумал инспектор уголовной полиции Йимми Шварц.

Глава 24

Бергсхамра

Открыток было с два десятка – все адресованы Лоле и красиво подписаны “Манне”. Жанетт стала просматривать их. “Пышные фразы и множество сердечек”, – подумала она и спросила:

– Они именно так и лежали?

Оливия кивнула.

– Думаю, она их складывала в том порядке, в каком получала.

Первая открытка, датированная октябрем девяносто первого года, была отправлена из Братиславы, а последняя, привет из Таллина, – сентябрем девяносто четвертого. Примерно половина всех открыток – из разных городов Европы, другая половина – с видами Лунда. Старинные здания, фахверковые дома, собор и похожий на замок университет.

Жанетт поразмыслила. Лола начала отношения с этим Манне, когда ей было семнадцать; последняя открытка пришла, когда ей исполнилось двадцать. Беглый взгляд на открытки позволял заключить, что Манне изучал архитектуру и был на два года старше Лолы. Судя по всему, свое двадцатилетие он отметил, сдав экзамен, в ноябре 1992 года.

– Оливия… Позвони Шварцу, скажи, чтобы проверил списки регистрации по месту жительства и университетскую базу данных, а мы с Олундом пока осмотрим последнюю комнату.

Жанетт повернулась к Олунду. Тот уже покончил с книгами на стеллаже и снова погрузился в “Жизнь и смерть Стины”.

В спальне Лолы не было окон. Темно-зеленые обои и шкафы темного дерева производили довольно мрачное впечатление. Олунд щелкнул выключателем. Плафон на потолке осветился, и крошечные тени донесли о дохлых насекомых.

Вместе они прошлись по содержимому гардероба. Одежда, обувь, полотенца, простыни и наволочки. Еще в шкафу обнаружились швейная машинка, шкатулка со швейными принадлежностями, коробка с фотографиями и детскими рисунками. Коврик для йоги, коробочка с вибратором, упаковка батареек и радиочасы.

Жанетт отметила, что Олунд не смутился при виде вибратора и никак не прокомментировал находку, хотя это было бы вполне естественно. Он развинтил отсек для батареек и встряхнул вибратор, убеждаясь, что внутри ничего не спрятано, после чего вернул вибратор в бархатную коробочку.

Жанетт сняла крышку картонной коробки с фотографиями и рисунками. Интересно, ее вообще просматривали?

В коробке лежали с десяток толстых конвертов с фотографиями. Жанетт разложила их на кровати, и после беглого осмотра они с Олундом констатировали, что фотографиям примерно столько же лет, что и открыткам. Некоторые снимки свидетельствовали о частых вечеринках.

Жанетт достала рисунки. Солидная стопка листов формата А4 содержала детские попытки обоих сыновей Лолы справиться с мелками и фломастерами. Покоробившиеся от акварели листы были подписаны “Беньи” или “Якоб”.

Просмотрев стопку примерно до половины, Жанетт решила, что не найдет в ней ничего интересного. На всех рисунках были аккуратно проставлены даты – от две тысячи восьмого до две тысячи шестнадцатого года. Когда художники были еще слишком малы, чтобы ставить автографы, рисунки за них подписывала Лола.

Вдруг Жанетт перестала перебирать рисунки. На листе бумаги, который она держала в руках, улыбались три изображенные цветными мелками головоножки.

На рисунке была дата – “14.12.2004 г.” – и имя, но не “Беньи” и не “Якоб”.

Глава 25

Пятнадцать лет назад

– Здравствуйте! У вас все в порядке?

Лицо женщины, стоявшей в дверях, было знакомо Лоле, но смутно. Одна из соседок, с которыми здороваешься на лестничной площадке, но в беседы не вступаешь.

– А что? – Лола вышла из кухни.

Женщина натянуто улыбалась.

– Меня зовут Камилла, я живу напротив. Входная дверь у вас… Она открыта. Вы бы заперли, у вас же ребенок.

Лола оглянулась. Мелисса сидела в гостиной, рисовала.

– Это ты открыла дверь?

Мелисса подняла глаза и помотала головой. Лола повернулась к соседке.

– Спасибо. Замок плохо держит, она иногда открывается. Я запру.

Соседка вышла на лестничную клетку, но остановилась и озабоченно взглянула на Лолу. Такой напускной заботой некоторые женщины демонстрируют, как они тревожатся за детей, хотя на самом деле им просто хочется прицепиться к кому-нибудь.

– Вы что, выпили? – мягко спросила соседка, отчего скрытая враждебность проступила еще явственнее.

– Нет. Не выпила. – И Лола закрыла дверь у нее перед носом.

Она так разозлилась, что не стала запирать дверь.

* * *

К десяти вечера Мелисса уже два часа как спала. За кухонным окном искрился декабрьский вечер. На ясном небе сияли бы звезды, если бы не пелена оранжевого света, висевшая над центром города. Бутылка, которую Лола открыла перед приходом соседки, давно опустела. От таблеток в голове прояснялось, но и пить Лола начинала быстрее: сейчас на столе перед ней стояла уже третья бутылка. Пока Мелисса не легла, Лола держалась. Она старалась не пить на глазах у дочери – только таблетка за обедом и еще одна после ужина. Лоле было стыдно, что она почти каждый вечер злилась на Мелиссу, когда та подолгу не засыпала.

Завтра вернется Томми, он провел три недели на нефтяном месторождении Тролль. Три недели побудет дома, а потом опять на платформу. Если он что решал, то всегда выходило по его. Вахтовый отец. Поживет с ними в отпуске, который длится от Мидсоммара в июне до начала сезона раков в августе, а потом снова в Атлантику, к штормам и грозным водоворотам.

Почему все ее мужчины стремились в море? Лола выдавила из блистера очередную таблетку, запила вином.

Мысли вернулись к осени девяносто четвертого.

Конечно, она любит Томми. Но с Манне любовь была просто сумасшедшая.

А ведь рядом с ней сейчас мог быть он, Манне. Мелисса родилась бы совсем другой, она стала бы ребенком Лолы и Манне. Спина у нее была бы ровная, не искривленная сколиозом, и ноги одинаковой, а не разной длины. Оба дефекта девочка унаследовала от Томми.

Лола выпила еще, и взгляд заволокло слезами.

Двадцать седьмого сентября девяносто четвертого года Манне, еще живой, звонил ей из телефона-автомата в таллинском паромном терминале.

А потом паром “Эстония” покинул гавань и вышел навстречу надвигавшемуся шторму.

Да, девяносто четвертый год был годом Нептуна. Это он, бог морей, думала Лола, своим трезубцем разнес носовой визор парома.

Лола встала из-за стола, вышла в прихожую и открыла дверь ванной. В тонкой стене что-то глухо щелкнуло, и картинка, висевшая у двери, покосилась.

Лола поправила ее. Оригиналом рисунка послужила картина маслом какого-то русского художника, но доставшийся Лоле экземпляр был репродукцией формата А3, которая уже начала желтеть по краям. Когда Лола была подростком, репродукция висела у нее над кроватью. На картине был изображен деревенский двор – напоминание о далеком беззаботном детстве. В раннем детстве Лола пару раз летом ездила на ферму к маминому двоюродному брату. В ее памяти все осталось, как на этой картинке. Сараи, сеновал, красные домики и солнце, которое никогда не заходит.

Посидев на унитазе и поплакав, Лола вернулась на кухню и налила себе еще вина.

А ей правда хочется пить?

Да, хочется. Все равно ничего умнее она сделать не может.

Лола прикончила бутылку и достала из буфета следующую.

* * *

А потом Лола Юнгстранд совершила поступок, мысль о котором будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Мысль обо всем, что она сделала, и о том единственном, чего она не сделала.

Лола уснула где-то между половиной одиннадцатого и одиннадцатью и проспала часа два, положив голову на кухонный стол.

Проснулась она с дикой болью в шее и плечах. Проблевавшись в раковину, Лола налила себе стакан воды.

Из прихожей тянуло сквозняком. Лола, запнувшись о коврик, пошла из кухни. Вода плеснула на пол, но Лора сумела удержаться на ногах.

Выйдя в прихожую, Лола обнаружила, что входная дверь открыта. Она поставила стакан с водой на тумбочку, закрыла и заперла дверь.

Лола видела, что рюкзачок фирмы “Фьелльрэвен”, принадлежавший Мелиссе, исчез, но вместо того, чтобы обдумать этот факт, она отправилась к себе в спальню, где ее сморил пьяный сон.

Спала она тяжко, без сновидений.

Если бы Лола Юнгстранд удосужилась заглянуть в спальню дочери, то обнаружила бы, что кроватка пуста.

Если бы Лола сделала это, все сложилось бы совсем иначе.

Глава 26

Белая меланхолия

Первый снег выпал в начале сентября. Внезапные заморозки погубили большую часть и без того скудного урожая. Мне кажется непостижимым, что всего несколько недель назад мы с Ингаром обнимались у воды и нам было жарко.

Тропинку не занесло, но и того снега, что есть, местами по колено. Днем температура не поднимается выше нуля. Солнце бледное и слабое, а когда его и вовсе нет, душу давят пасмурное небо и ледяная сырость.

С Ингаром так же, как с солнцем. Он замкнулся и, кажется, всех избегает. Я несколько раз хотела зайти к нему, но его мать или отец останавливали меня в дверях и говорили, что Ингар слишком слаб, чтобы видеться со мной. “Оставь его в покое”, – прибавляли они, словно считали меня повинной в его состоянии.

Но однажды вечером я колю дрова – и вдруг слышу, как из их дома доносятся звуки виолончели.

Я прислоняю топор к колоде и смотрю на дом, откуда изливаются звуки. Это “Анданте кон мото” Франца Шуберта. Без моей никельхарпы оно звучит одиноко и грустно, фальшиво и неправильно. За кухонным окном тускло мерцает огонь очага, и я вижу, как мелькают тени: это двигается Ингар. Со двора видно, что его родителей нет дома.

Я вытираю слезы, чтобы они не замерзли на щеках, и возвращаюсь в дом.

На футляре никельхарпы тонкий слой пыли, и я сдуваю ее. Когда я спускаюсь с крыльца, в животе у меня что-то замирает. С инструментом под мышкой я иду к дому Ингара, открываю дверь, вхожу.

Вблизи виолончель Ингара звучит еще хуже, чем издалека. Ингар то и дело фальшивит. Это все еще Шуберт, но какой-то увечный Шуберт. Я останавливаюсь на пороге кухни, но, увидев Ингара, отступаю.

Это другой Ингар. Щеки запали, один глаз заплыл, правая рука искалечена: распухшие пальцы словно свело судорогой на смычке.

– Ингар? – зову я. Он бросает на меня взгляд, отсутствующий взгляд, тут же отводит глаза и продолжает играть.

Я сажусь за стол напротив Ингара и, глядя на него, достаю из футляра никельхарпу. Рука, что держит смычок, покраснела и чудовищно распухла, зато левая – та, что ведет мелодию – тощая, как палка, бледная кожа кажется прозрачной. Я замечаю, что взгляд Ингара обращен не в сторону, а внутрь, Ингару словно все равно, что делается вне его и инструмента. Стена скрипучих, фальшивых звуков заслоняет меня от него.

– Ингар… Какие страшные звуки; позволь мне…

Я начинаю играть вместе с ним, чтобы он выправился. Я знаю, какой он хороший музыкант, и мне больно видеть и слышать его таким.

Мои усилия пропадают зря. Ингар, кажется, не понимает, что он больше не один.

Но вот он обрывает мелодию и указывает на меня смычком. Огонь в очаге вспыхивает, и я вижу, что в углу рта у Ингара блестит слюна.

Я не отрываясь смотрю на него, а он – на меня.

– Помоги мне, – шепчет Ингар.

Иногда прошлое нагоняет настоящее так стремительно, что времена сливаются. Вот и на эту минуту вдруг наплывает воспоминание из детства. Картины из прошлого словно хранились все это время где-то в голове и только ждали момента, чтобы проявиться.

Я сижу напротив Ингара. Глаза его, белые, мокрые, закатываются под лоб, и мне снова пять лет, я в лесу с отцом. Стою позади него с корзинкой черники в руках и смотрю, как жизнь покидает лосенка, который изгрыз себе ногу. Отец ударил его топором по голове, от такого удара детеныш должен умереть без мучений; в глазах у лосенка сначала мольба, потом благодарность; это воспоминание сливается с тем, что я вижу сейчас: глаза Ингара закатываются, видны только белки.

Лосенок подергал окровавленной культей и умер. Сдался. Но Ингар не сдается, он борется с тьмой, а я – я коченею, не в силах вмешаться.

Виолончель звонко падает на пол; руки Ингара взлетают к лицу, ногти впиваются в щеки, словно на него напали насекомые.

Изо рта его исходит глухое подземное бормотание, слова без содержания и смысла. Я понимаю, что должна что-то сделать, не дать ему разорвать себе лицо, как тот лосенок изорвал себе ногу.

Я мигом прихожу в себя, откладываю никельхарпу и хватаю Ингара за руки, пытаюсь отодрать их от его лица, но вдруг обнаруживаю, что это он держит меня за руки. Мы падаем на пол.

Ингар ползет прочь от меня, я наваливаюсь на него, но он делается одним большим мускулом и ползет дальше на локтях, потом хрипит, перекатывается – и вот уже я лежу на животе, а он навалился сверху.

Рукой, в которой он обычно держит смычок, Ингар с такой силой сдавил мне горло, что у меня в глазах плывут красные круги. Другой рукой он вцепился мне в волосы и бьет, бьет меня лбом об пол. Все делается бессмысленно неясным и отдаленным, а он все бьет и бьет. Наконец Ингар отпускает меня, тяжесть больше не давит на спину. Не в силах подняться, я так и лежу на животе. От липких половиц исходит запах дерева и земли; по старым шероховатым доскам медленно течет струйка крови.

Я поворачиваю голову. Вижу окно кухни. За ним сидит на заборе сапсан. А под окном привалился к стене Ингар.

– Нагая дева, – произносит он. Глаза у него снова делаются настоящие.

* * *

На ясном небе светят звезды. Мы с Ингаром подходим к заброшенному хутору. Крыша у осевшего набок дома провалилась, участок зарос. Рядом с домом развалины сарая, поросшие мхом валуны и обломки полусгнивших бревен. Участки здесь, наверху, предоставлены ветрам больше, чем наша низина, и дует здесь сильнее. Дом покорился ветру, накренился на восток, словно ища спасения в лесу. Никто не знает, сколько лет этому хутору – он всегда здесь стоял. А когда я была маленькая, Пе рассказывал мне про этот дом страшные истории.

Потолок в доме низкий, потому что здесь давным-давно жили малорослики. Их захватывали в плен владыки Свеаланда – силой вывозили даже из Карелии и Турции. Этих людей называли ломальщики, потому что они работали в каменоломнях. Освобожденные, они могли купить себе небольшой участок земли и ломать спину там, но ломальщики часто умирали от голода, такой скудный урожай давала эта земля. Ломальщики ненавидели детей, а когда умирали, их призраки являлись людям по ночам. Если призраки ломальщиков пробирались к человеку в сны, это значило, что они дознались, где живет этот человек, и месть может настигнуть его в любую минуту.

Я давно уже не думаю о папиных историях. Я почти взрослая, что мне старые сказки? И все же, когда я вижу, как дом черной тенью вырисовывается на снегу под лунным светом, мне делается неуютно. Девять дней назад на Ингара напал демон, но сейчас Ингар свободен от него. Сегодня вечером он прокрался ко мне, он снова был прежним Ингаром, даже повеселел. Мы уложили в заплечный мешок еду, воду и пару одеял и тайком ушли.

Пройдя по гребню, мы спускаемся в поле с погибшими посевами. Снег местами сдуло, отчего обнажилась путаница сухих бледных стеблей. Поле выглядит отвратительно: его словно оплел паутиной, задушив все живое, гигантский паук.

– Видишь? – Ингар указывает на каменную ограду возле дома.

Поначалу я не вижу ничего, кроме белого снега, который намело к стене, но, когда мы подходим ближе, я замечаю, что из снега тянется фиолетовый цветок. Тут же я вижу еще несколько, они словно цветные брызги на белом. Цветы не увяли от холода, они свежи, словно летом.

Ингар нагибается, приподнимает головку цветка и обнажает голый белесый стебель.

– Сначала отмирают зеленые листья, – объясняет он. – Потом цветок надолго впадает в спячку, а когда наконец расцветает, то становится Нагой девой.

Я понимаю, почему цветок так называется. Ниже фиолетового венчика он кажется голым.

– Помнишь Юсефа? – спрашивает Ингар.

Я киваю. Юсеф – это тот самый козлик, который несколько лет назад увяз в болоте.

– Однажды я пас его здесь и видел, как он ел эти цветы. Поздно вечером ему стало очень плохо, и мы отвели его к Старейшинам. Те сказали, что это из-за Нагой девы, она ядовитая не хуже мышьяка, нам повезло, что у Юсефа выносливый козий желудок. Противоядия от Нагой девы нет, ее семена могут убить. И цветок этот не северный… Его наверняка посадили.

Я не очень понимаю, что хочет сказать Ингар.

– Я нашел остатки венчика у нас на кухне, – продолжает он. – В ступке… Наверное, семена тоже толкли. Было похоже на мышиный помет, только поменьше.

Ингар смотрит на меня блестящими глазами. Я присаживаюсь на корточки рядом с ним, обнимаю его.

– То есть… Ты ел эти семена?

– Наверное.

– Но… как?

– Это уж ты сама спроси у тех, кто их толок. Спроси, когда вернешься домой. А я ухожу. Но обещаю, что вернусь и заберу вас с Видаром.

В последний раз я была в этом покосившемся домике еще в детстве, но когда Ингар зажигает фонарь и мы заходим, я словно переношусь в прошлое: косо повисшая дверь пронзительно скрежещет по полу; кирпичная труба в трещинах, похожих на молнии; окна заколочены широкими досками.

Стены накренились, потолок провис, а в глубине спальни стоит гадкая подъемная кровать, на которой целому семейству ломальщиков снились скверные сны о мести.

В доме стоит тот же холодный пыльный старый запах, что запомнился мне с детства. Единственная разница в том, что теперь я хожу пригнувшись по всему дому, а не только под дверными притолоками. Кровать еще меньше, чем в моих воспоминаниях. Место, где надо спать, чернеет на выкрашенных белым, облупившихся досках.

– Мы что, будем ночевать здесь?

Ингар кивает и тушит пламя в фонаре.

Будем спать вместе с духами ломальщиков, думаю я, пока мы раздеваемся и застилаем кровать одеялами. И хотя раздеваться в этом доме очень странно, мы ложимся под одеяла голыми.

Я пытаюсь прогнать ребяческие мысли о малоросликах. Это же самая обычная кровать, пусть и ужасно старая, ее доски выкрасили белым самые обычные человеческие руки. Может быть, те ломальщики были просто лесными финнами.

Тело Ингара жарче моего, и он притягивает меня к себе.

Но даже его руки не могут избавить меня от холода и оцепенения. Напротив, я начинаю думать, как буду тосковать по его рукам, обнимающим мое тело.

Как мне будет не хватать минут, когда он кладет мои пальцы на клавиши никельхарпы и направляет мои движения, чтобы я с нужной силой брала нужные ноты. И как пальцы левой руки обхватывают гриф виолончели, как напрягаются, борясь со струнами, жилки, когда он играет. А когда он держит в правой руке смычок, то всегда отставляет мизинец.

С кем я стану музицировать, когда он уйдет?

Руки Ингара оставляют меня: он замечает, что мне не хочется. Я поворачиваюсь к нему спиной и чувствую, как он дышит мне в шею, а потом переворачивается на спину.

Он спит? Да, заснул. Когда он растягивается вот так, как гвоздь, то точно спит. Как мне будет не хватать этого гвоздя.

Я слаба, я не осмеливаюсь показать, как мне претит быть оставленной. Вцепиться бы в него ногтями, ударить, закричать. Но я не хочу отпугнуть его, не хочу показаться ребенком, иначе он не захочет вернуться ко мне. Нет, надо набраться терпения. Надо дождаться его, даже если ждать придется не один год.

Терпения у меня должно быть много, как сказано в “Послании к римлянам” и в “Послании Иакова”:

“И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда”.

Я поворачиваюсь медленно, чтобы не разбудить его. Сначала он кажется просто тенью. Потом глаза привыкают, и я различаю светлые очертания его лица. Поднимается адамово яблоко: он сглатывает во сне.

Терпение, верность, надежда.

Я провожу указательным пальцем по его груди и дальше, по животу. Чувствую, как он покрывается гусиной кожей, как встают тонкие волоски. Ингар спит, но не весь полностью. Там, внизу, он проснулся, и я осторожно приподнимаю одеяло.

Я чувствую его запах – я привыкла к нему, он мне нравится, отчетливый запах железа и крови – и медленно отгибаю одеяло.

Я не касаюсь его, только смотрю. Глаза привыкают к темноте, зрение обретает глубину и остроту, я различаю серо-голубые оттенки.

Скрипнула кровать: это я подползаю ближе.

Он лежит у Ингара на животе, протянулся на полпути к пупку, налился кровью.

Когда у меня бывает женское, мне не хочется отдаваться Ингару обычным способом, и я пускаю в ход руки и рот. После этого я часто чувствую облегчение, освобождение. Как будто его что-то давит изнутри, саднит, и лишь благодаря мне все, из-за чего он делается напряженным и нетерпеливым, вытекает из него до последней капли.

Я понимаю, что мне нравится просто смотреть. Смотреть и не трогать его.

Я медленно опускаю руку, она зависает прямо над ним, чувствую, как волоски щекочут мне ладонь.

Запах становится явственнее. Я почти чувствую его вкус у себя во рту.

Оставить то, что приятно, значит страдать, а страдать значит укрепляться духом.

Я провожу языком по деснам и нёбу, впиваю его запах, представляю себе, как утоляю голод. От вожделения голова идет кругом, от секундных приступов жара тело трепещет, истекает соком.

Я вожделею, но сопротивляюсь вожделению. Еще немного смотрю на Ингара, а потом убираю руку и прикрываю его одеялом.

– Ты чего? – спрашивает Ингар – он вдруг проснулся.

– Ничего.

Не буду ничего делать, думаю я, пока он не вернется. Я поворачиваюсь к Ингару спиной, он прижимается ко мне сзади, и мы на какое-то время затихаем.

Страдай, прояви терпение, чтобы затем преисполниться надеждой.

Я уже почти засыпаю, когда Ингар вдруг произносит:

– А еще Нагая дева называется безвременник. Знаешь, почему?

– Потому что цветет не в то время? – сонно гадаю я.

– Да… А еще потому, что, если принять ее яд, можно оказаться в нигде. В месте, где нет ни пространства, ни времени.

– Я была там, – говорю я. Веки все тяжелеют, тяжелеют.

Умирать не страшно, думаю я. Умирать – это блаженство.

* * *

Я просыпаюсь от того, что мне холодно, и сразу понимаю: я в постели одна.

– Ингар? – зову я, хотя уже знаю, что это бессмысленно.

Одевшись, я выхожу в холод и темноту и иду домой. Идти мне примерно час.

После безветренного снегопада белый покров стал еще толще. Я бреду, оступаясь, вниз по склону, к нашему лесу. В горле у меня стоит ком. Не только из-за Ингара; я боюсь того, что меня ждет дома. Я все еще по-детски боюсь, что мать накажет меня.

Час проходит в белой мгле; последний отрезок пути я прохожу медленнее, словно пытаясь отсрочить неминуемое.

В домах горит свет, и я понимаю: там не спят.

Я слышу крики. Разумеется, нас ищут.

Открываю калитку, делаю глубокий вдох, укрепляюсь духом, готовясь принять материнский гнев, и обхожу дом. Но меня встречают не люди. Меня встречает ужасный шум, и я замираю на месте.

Шум исходит из курятника.

Передо мной разлетается во все стороны что-то белое на белом, и я не сразу понимаю, что именно. Оно лежит на спине, дергается, брызжет кровь.

Наконец я понимаю, что в воздухе летают не только снежинки. В воздухе летает белый пух.

Белый комок на земле – это курица. У нее нет головы, но она еще жива.

Глава 27

Квартал Крунуберг

– У вас есть дети?

Студенту факультета журналистики, наверное, еще не исполнилось двадцати пяти, хотя выражение глаз делало его старше.

Ларс Миккельсен, руководивший отделом по расследованию преступлений на сексуальной почве, совершенных против детей, ждал этого вопроса, потому что этот вопрос задавали всегда.

– Нет. У меня нет детей, – ответил он.

Это было необычное интервью: до сих пор обоим удавалось избегать личных тем. Студент задавал вопросы о проблемах, возникших в связи с преобразованием уголовной полиции в Национальное оперативное управление, а также о том, что изменилось в ведении расследований.

– Тяжело ли, по-вашему, расследовать сексуальные преступления против детей, если у тебя самого есть дети? – Студент натянуто улыбнулся, словно ему было неловко задавать личный вопрос, да еще так неожиданно.

Миккельсен стал руководителем отдела в начале восьмидесятых; в то время он без колебаний отвечал на такой вопрос “да”. Через десять лет, когда он встретил свою теперь уже бывшую жену и влюбился, ответ стал звучать более обнадеживающе: “н-ну…” Когда спустя пятнадцать лет и четыре выкидыша они развелись, вопрос начал вызывать у Миккельсена уныние.

Теперь ему было за шестьдесят. Он наблюдал, как люди приходят работать в полицию и увольняются из полиции, и многие увольнялись не в последнюю очередь потому, что были или собирались стать родителями.

– Конечно, таким полицейским труднее, учитывая, чему нам приходится быть свидетелями на службе, – ответил наконец Миккельсен.

– Окей… – Студент выключил диктофон. – Огромное спасибо, что уделили время.

– Не за что. Если понадобится дополнительная информация – пишите, звоните.

Студент ушел. Миккельсен еще посидел за столом, размышляя о том, как он ответил бы на заключительные вопросы, если бы говорил совершенно свободно и без цензуры.

Он, вероятно, рассказал бы, что жена категорически не соглашалась на его предложение усыновить ребенка – ее устраивали только собственные дети. Она была на десять лет моложе Миккельсена и не оставляла надежды; вскоре после развода она встретила другого мужчину и за два года успела родить двух детей. Дальше Миккельсен поведал бы, что он, в свою очередь, завел карликового пуделя, который и десять лет спустя все еще будил его по утрам, облизывая ему пятки. А сам он хранил молочные зубы пуделя в маленькой шкатулке, как любой нормальный родитель.

Еще Миккельсена часто спрашивали, не подвергался ли он в детстве изнасилованию. Миккельсен всегда честно отвечал: “нет”. Если спросивший заслуживал более полного ответа, Миккельсен рассказывал, что девочка, с которой он дружил в детстве, подверглась насилию, и произошедшее сломало ее. В шестнадцать лет она умерла от передозировки. Однако Миккельсен умалчивал, что эта девочка была его первой любовью. А изнасиловал его первую любовь ее же собственный отец.

Родителем может стать кто угодно. Это, можно сказать, право, а в глазах иных так и вовсе обязанность.

Ни лицензий не надо, ни водительских прав. Миккельсену, чтобы купить пуделя, пришлось высидеть несколько длиннейших собеседований, прежде чем владелец питомника счел его достойным стать хозяином собаки.

Собаку завести не в пример сложнее. Наверное, примерно как ребенка усыновить, подумал Миккельсен. Он взял телефон и посмотрел на часы.

Через полчаса ему предстоит присутствовать на встрече Луве Мартинсона с Каспаром Хаузером.

Только сначала мальчик примет душ. За две недели предварительного заключения у него развилась настоящая зависимость от льющейся воды.

Глава 28

Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Луве Мартинсон не планировал браться за предложенные кем-то со стороны задачи всего через две недели после ухода из “Ведьмина котла”, но отказать Ларсу Миккельсену ему всегда было трудно. Луве и раньше работал с Лассе, и чаще всего речь шла об особых случаях, которые бросали Луве вызов как специалисту, отнимали массу душевных сил, но всегда оказывались интересными.

Когда раздался телефонный звонок, Луве стоял с кувалдой в руках, намереваясь проложить путь из кухни в гостиную. Строители-ремонтники как раз начали скалывать кафель в ванной, в квартире царил хаос, и Луве уже раскаивался в своем решении поучаствовать в ремонте. Телефонный звонок сулил долгожданное избавление от строительной пыли и душной квартиры.

И вот Луве сидел в служебном помещении изолятора Крунуберг с чашкой кофе и распечаткой заключения, сделанного психиатром Судебно-медицинского управления. Случай безымянного мальчика, которого здесь прозвали Каспар Хаузер, был классикой “от Ларса Миккельсена”.

“С одной стороны, NN демонстрирует явные признаки аутизма/синдрома Аспергера, но неспособность к общению может иметь и другие причины. NN в состоянии, хотя бы поверхностно, объясняться по-шведски: по словам сотрудников, он с первого дня заключения мог выполнять простейшие указания, как то: “поешь”, “ложись спать”, “вымойся”, “зайди” и “выйди”. Однако сказать что-то определенное об уровне развития речи сложно, так как за 14 дней содержания под стражей NN не произнес ни слова. Единственными звуками, которые он издавал, были вздохи, стоны и – один или два раза – “хриплый крик” (свидетельство персонала тюрьмы); последнее имело место, когда NN спал, что указывает на кошмары и подавляемую тревожность. Неясно, умеет ли NN читать и писать. Также не представляется возможным выяснить, имеет ли немота NN медицинское или психологическое происхождение. Если верно последнее, то возможен целый ряд объяснений, начиная травмой и заканчивая случаями так называемых детей-маугли (напр., Джини или Оксана Малая). Другое возможное объяснение состоит в том, что подобное поведение является со стороны NN преднамеренным. Если улучшений/изменений не наступит, вышеуказанное не позволит провести обследование на основании параграфа седьмого”.

Психиатр старой школы, подумал Луве. Того и гляди самовозгорится от собственной сухости.

О седьмом параграфе можно говорить, только если по результатам предварительного расследования заведут уголовное дело. Луве задумался над прочитанным. Конечно, трудно применить параграф седьмой к человеку, который не разговаривает и вообще ни с кем никак не общается, поскольку обследование подразумевает собеседование с подозреваемым. Но все сводится всего к двум вопросам, ответов на которые не так уж много: пребывал ли подозреваемый в момент совершения преступления в состоянии психического расстройства и нуждается он в психиатрической помощи или нет. Если найти ответ на эти вопросы, то можно было бы – теоретически – обойтись и без собеседования.

Луве стал читать дальше. В чашке перед ним остывал кофе.

“Неспособность NN к коммуникации не позволяет оценить уровень его развития. Были предприняты неоднократные попытки установить вышеозначенный уровень при помощи простейших IQ-тестов, кубиков, фигурок и головоломок, однако NN не проявил к заданиям ни малейшего интереса. С тем же равнодушием он отнесся к математическим задачам, независимо от того, было ли условие выражено цифрами или графическими символами (фрукты, спички, иные предметы). Опросы тюремного персонала ясно дают понять, что необходимо обследовать NN на предмет сексуальных расстройств/психосексуальной незрелости. Время от времени он обнажается/мастурбирует в присутствии полицейских/тюремного персонала, однако причины такого поведения пока неясны”.

Луве усматривал здесь три крупных юридических проблемы, две из которых после миграционной волны 2015 года становились все более распространенными. Иногда они касались подозреваемых, чья личность не была установлена, иногда – подозреваемых, чей возраст было трудно определить, и часто две эти проблемы объединялись в одну. Однако в случае Каспера возникала еще одна юридическая проблема. Никто не знал, является этот мальчик – или юноша – гражданином Швеции или он прибыл из-за границы. Не было ни совпадений в базах ДНК (а также в базах возможных родственников), ни совпадений в списках пропавших без вести молодых людей. Тот факт, что у Каспера подозревали психическое расстройство, не упрощал дела.

Дожидаясь назначенного времени, Луве взялся за медицинский отчет об освидетельствовании, проведенном на следующий день после задержания. Отчет оказался довольно поверхностным и не содержал в себе результатов ни ЭЭГ, ни МРТ, ни компьютерной томографии. По словам врача, мальчик вел себя спокойно и проведению манипуляций не препятствовал. Проверить слух и зрение обычным образом не представлялось возможным, однако из слов врача явствовало, что со слухом и зрением у Каспара все в порядке.

В крови не обнаружилось ни наркотиков, ни алкоголя. Мальчик был сильно истощен, однако в остальном совершенно здоров и неплохо себя чувствовал. В отчете упоминались многочисленные ссадины, царапины и синяки, а также несколько шрамов. Один из них обращал на себя особое внимание: шрам размером с ноготь большого пальца располагался выше левого локтя и казался не таким старым, как другие. Изображение на рисунке, который врач приложил к отчету, напоминало след БЦЖ, противотуберкулезной вакцины, какой часто виден на том же месте у шведов старшего поколения.

Что же касается немоты Каспара, то врач указывал, что у задержанного отсутствуют видимые дефекты органов речи. Далее врач заявлял, что определить возраст задержанного невозможно, однако в протоколе все же написал: “Возраст: 15–20 лет”.

Люди не деревья, подумал Луве. У них нет годовых колец.

“Половое развитие соответствует возрасту 17–18 лет. Адамово яблоко не вполне сформировалось, волосяной покров на теле напоминает волосяной покров девушки/молодой женщины того же возраста”.

В протоколе имелось примечание о том, что у мальчика в подмышках обнаружились лепестки растения, а именно мяты перечной, травы с особенно сильным запахом.

“Может, это какой-то примитивный дезодорант?” – подумал Луве, и тут в коридоре послышались шаги.

– Луве Мартинсон?

На пороге стоял и вопросительно смотрел на него какой-то мужчина. Луве кивнул, и мужчина подошел к столу.

– Нильс Олунд, – представился он. – Рад знакомству. Каспар принял душ и готов с вами встретиться.

Луве надеялся, что это прозвище – Каспар – не слишком часто звучит в присутствии мальчика. Настоящее имя могло послужить ключом к разгадке, и в случае человека, у которого проблемы с речью и самовосприятием, прозвище оказало бы плохую услугу.

Олунд стал рассказывать, что техники восстановили удаленные видео на телефоне, принадлежавшем одному из парней, которые цеплялись к Каспару.

– Все началось с издевок и пинков. Потом кто-то из них схватил Каспара за горло, тот, видимо, испугался… и тут же вытащил нож. Четверо на одного. Его действия можно трактовать как самозащиту, но тут смотря как толковать произошедшее. Степень подозрения снизили до “нападение с отягчающими обстоятельствами”: тут и охранник из метро, и поножовщина в парке. Плюс, конечно, правонарушения помельче, нарушение закона о владении холодным оружием, кражи в магазинах…

– А вы сами как считаете? – спросил Луве.

Олунд подумал.

– Ну, я согласен с врачом. Наш парень не сумасшедший и не отсталый. Он просто очень странный. Дикий… Как там психиатр написал?

– Дикий ребенок. Маугли.

– Вот я так и думаю, – сказал Олунд. – Приехал прямиком из какой-то глуши, где люди не водятся.

– А как у него, на ваш взгляд, с душевным здоровьем?

Иногда Луве предпочитал задавать важные вопросы дилетантам, а не психиатрам. Олунд сразу произвел на Луве впечатление человека прямого; годы службы в полиции явно не повлияли на его способность к сопереживанию.

– Здесь он, по-моему, стал слегка вялым, – ответил Олунд, – но до ареста… Да, он был какой-то растерянный, сбитый с толку. И при этом – очень живой, без тормозов, не в меру активный… Не знаю, как описать.

– По словам психиатра, спит он беспокойно, его мучат кошмары.

– Тут у многих кошмары.

По дверному косяку тихо постучали, и в кабинет вошел Ларс Миккельсен. Олунд повернулся к нему.

– Я встретил по дороге Жанетт. Она тебе привет передает.

Лассе коротко взглянул на Луве и попросил Олунда передать привет Жанетт.

У Лассе перед глазами возникло лицо с улыбкой одновременно сдержанной и прекрасной.

Как же давно это было. В другой жизни.

– Не знаю, понимает ли вообще Каспар, в чем его подозревают, – торопливо проговорил Лассе. – Надо сказать, допрашивали его как-то странно. Поскольку мы так и не установили, сколько Каспару лет, на допросе присутствовал представитель социальной службы. В основном все свелось к тому, что я задавал вопросы, а Каспар на них не отвечал. Наш с ним разговор часто прерывался, потому что контакт был нулевой. Если парень хоть как-то пошевелится в ответ на вопрос, это уже прогресс.

– В допросной будем только я и он? Или кто-то еще? – спросил Луве.

Миккельсен подумал.

– Так как ваша беседа все-таки не допрос, то присутствие адвоката и представителя соцслужбы не требуется. Но они на связи, и разговор будет записываться.

– Что еще мне надо знать?

Миккельсен откашлялся, и Луве заметил, что шея у него слегка покраснела.

– Думаю, вы уже прочитали об этом в заключении психиатра, но я все же хочу сказать. – Он поправил съехавшие на кончик носа очки. – Как-то я зашел в допросную, а Каспар… ну… самоудовлетворялся. Да, под столом, но все равно было видно, чем он занимается. И он не прекратил, хотя отлично сознавал, что я нахожусь в кабинете.

– Он не понимал, что это ненормально?

– Думаю, что не понимал. Это как… ну, он просто делал это, и все.

Луве поразмыслил.

– Возможно, Каспар вырос в среде, где люди на ты со своим и чужим телом. Но описанный вами случай точно так же может говорить и о том, что он долгое время жил совсем один. А бывает, что причина такого поведения – стресс. Тюрьма мало что может предложить в смысле самоподдержки. Может быть, мастурбация – единственное, что он придумал, чтобы справиться с эмоциями и успокоить себя.

Миккельсен кивнул.

– Как вы собираетесь выстраивать разговор?

– Первый шаг – создать доверительные отношения. Это общее правило. Он должен доверять мне, чтобы открыться. У меня есть кое-какие идеи, но сработает тот или иной метод или нет, часто зависит от конкретного человека или ситуации. Я буду продвигаться очень осторожно… вам даже может показаться, что я от чего-то защищаюсь. Но я считаю, что в нашем случае это просто необходимо.

– Хотите еще о чем-нибудь спросить, прежде чем ваш с ним разговор начнется?

– Сколько у меня времени?

Судя по выражению лица, Миккельсен думал, что Луве явился на короткую вводную встречу.

– Сколько выдержите. Или сколько он выдержит.

В коридоре им встретилась надзирательница, и Олунд представил ее как человека, который первым проявил заботу о Каспаре.

И, насколько Луве понял, эта же женщина первой заметила, что он не девочка, как поначалу считали следователи.

Точнее, они были уверены, что перед ними девочка. Но потом девочка, ко всеобщему изумлению, внезапно обернулась мальчиком.

Луве взялся за предложенное Миккельсеном задание еще и по этой причине.

Во взгляде надзирательницы Луве увидел то, что видел уже много раз. Женщина не знала, кем его считать. Его нередко принимали за женщину, особенно когда волосы у него немного отрастали, как сейчас.

– Меня зовут Луве, – сказал он и протянул руку. – Это я буду беседовать с мальчиком.

– Значит, вы тот самый приглашенный психолог?

– В общем, да.

– Я хочу кое-что рассказать, – начала женщина. – Пару дней назад я видела, как Каспар в прогулочном дворике схватил и сунул в рот какое-то насекомое. А сегодня утром в коридоре подобрал с пола паука и тоже съел.

Луве вспомнил: в материалах расследования упоминалось, что в тюрьме мальчика в первый день пытались накормить фрикадельками, но запах заставил его отдернуться, а потом мальчик с отвращением оттолкнул тарелку. И похоже, что такую реакцию вызывало у него любое мясо, а также рыба и курица. С вегетарианской едой – фасолью, горохом, овощами – дело обстояло получше, но, по словам тюремного персонала, Каспар чаще всего отказывался от пищи.

– Иррациональное поведение – частый ответ на стресс, – заметил Луве.

– Здесь люди часто едут головой, а то и вовсе такими сюда попадают, – сказала надзирательница. – Но мне лично кажется, что он не настолько чокнутый.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ОСЕНЬ 1881 ГОДА

Стояло холодное сентябрьское утро. В шесть часов Стина покинула Стокгольм и пешком направилась в Сёдертелье. Она никогда не сможет сесть на поезд или в тарантас: ее сильно укачивает, к тому же слишком многие норовят заглянуть ей под юбку, ища благодарности за проезд. Если ноги принесли ее в Стокгольм из самого Витваттнета, то унесут и дальше. После Сёдертелье ей остается только идти на запад, пока земля не оборвется в пролив Скагеррак.

У почтового столба в Норсборге, откуда дорога вела к замку Стурехув, Стина присела в канаву, чтобы отдохнуть. На гранитном столбе было выбито: “До Стокгольма 2 мили”.

Кузен Аксель в последнем письме написал, что увел лошадь с какого-то двора неподалеку от Стурехува. Может быть, Аксель даже добрался до Гётеборга и успел подняться на борт почтового парохода. Или он и вовсе уже в Англии.

Несколько дней назад Стина заночевала в леске под Тивиденом. Она достала книгу и осторожно стряхнула паука, который заполз на обложку. Единственная книга, которая сопровождала ее по пути из Витваттнета, сначала обреталась в стокгольмской ночлежке под матрасом, лежала на ночном столике в госпитале и наконец оказалась на шерстяном одеяле в вестерготландском лесу.

“Драгоценности королевы” пообтрепались, переплет наполовину отстал, обложка повисла, некоторые страницы порвались, их покрывали пятна сырости. Стина гадала, переживет ли книга путешествие в Миннесоту.

Стина устроилась под лапами пихты и раскрыла книгу наугад. В леске царил сумрак, и Стина с трудом различала слова. Лунный свет едва просачивался сквозь густые кроны елей, но Стине это не мешало: она знала книгу почти наизусть.

Разобрав номер страницы, она поняла, что читает четвертую часть – ту, где полиция пытается дознаться, кто Тинтомара: мужчина или женщина. Осмотр производят два хирурга; первый вообще отказывается видеть в Тинтомаре человека. Андрогин для него – просто животное. Но второй врач не склонен к простым толкованиям. Он спрашивает себя, не является ли это существо небесным животным, animal coeleste.

В юности Стина часто не спала ночами, размышляя, что это за animal coeleste. Слова и фразы, написанные в книге, ей ничего не объясняли.

Но чем усерднее она перечитывала “Драгоценности королевы”, от первой до последней страницы, тем яснее осознавала: истина, содержавшаяся в книге, была в ненаписанных словах, между строк.

“Как будто за пределами языка есть еще один язык”, – думала Стина. Уже написанное словно продолжает писать себя само, в душе того, кто читает.

Поистине божественно.

И пусть ночная темнота скрыла слова и фразы; книга уже научила Стину, что живущему на земле не дано постичь великую тайну жизни, смерти и человека.

Книга научила ее, что animal coeleste есть изначальное творение. Мы все были такими, пока не разделились на мужчин и женщин и не оказались на земле.

Тинтомара ходит по земле, но словно бы продолжает жить на небесах. Ни одному мужчине, ни одной женщине не дано понять Тинтомару до конца, пока они сами не увидят небо снова, пока не вернутся в изначальное состояние. Лишь смерть может даровать им понимание.

Поступки Тинтомары безгрешны, думала Стина. Сон уже начал подкрадываться к ней; ее окутывал запах хвои. Никакой закон, никакая мораль не в силах помешать Тинтомаре следовать своей воле, своим инстинктам.

Она может украсть, даже убить – и останется невинной.

Стина закрыла книгу, уложила ее в котомку и закуталась в одеяло. Она еще достаточно молода, чтобы верить в мир лучший, нежели покинутая скотобойня. Мысли уплывали, возвышались, оборачивались грезами.

Глава 29

Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Луве сразу понял, почему мальчика, сидевшего в допросной, принимали за девочку.

Длинные вьющиеся волосы обрамляли овальное лицо с высокими скулами. Четко очерченные губы, маленький нос, а щетины и признака нет. Унылая серая роба из тех, что делали большинство заключенных безликими, в случае Каспара, наоборот, лишь подчеркивала черты лица.

Фотомодель, подумал Луве. Одна из тех девушек, которых время от времени выхватывают из толпы модельные дома и чью молодость крадет подиум. Или женский вариант… Как же его звали?

Луве помнил тот итальянский фильм семидесятых, в нем еще играл шведский мальчик, которого внешность и привела в жернова киноиндустрии.

“Смерь в Венеции”? Да, точно.

Луве с Лассе и Олундом стоял в звукоизолированном помещении с односторонним зеркалом и смотрел на допросную, где он собирался беседовать с Каспаром.

– Пауков, видите ли, он ест, – сказал Олунд. – А от запаха фрикаделек его, видите ли, чуть не рвет.

Каспар никак не соответствовал представлениям Луве о Маугли. В нем, конечно, было что-то дикое и необузданное, но в то же время он выглядел невинным, неиспорченным.

Мальчик сидел в допросной совершенно спокойно и ничего не предпринимал.

– Все зависит от того, в какой культуре живешь, – заметил Лассе. – Каждому же свое. В насекомых полно белка и других полезных веществ.

Мальчик смотрел перед собой пустым взглядом, и все же в темных глазах, которые казались Луве враждебными и в то же время манящими, была странная тоска.

– Я сам лет семь-восемь был вегетарианцем, – продолжал Лассе. – Бывшая жена настояла. Поначалу мяса хотелось, но года через два я начал по-другому воспринимать его запах. Свинина пахла особенно противно. Почти как дерьмо.

Олунд поморщился, взглянул на Луве и кивнул на зеркало, за которым была допросная.

Луве вдруг усомнился, что готов к обычному собеседованию. Нет, опыт у него имелся: разговорить некоторых девушек из “Ведьмина котла” было, мягко говоря, нелегко. Почему от этой беседы надо ждать чего-то другого? Луве надеялся, что содержимое портфеля, который он сейчас держал в руке, ему поможет.

От Каспара трудно было отвести взгляд; у Луве из головы не шел тот мальчик из фильма.

– Кто-нибудь из вас смотрел “Смерть в Венеции”? – спросил Луве из чистого любопытства. Лассе кивнул:

– Я смотрел… Вы тоже заметили сходство?

– Да, он поразительно похож. Кроме, может быть, глаз.

Миккельсен включил два стоявших на столе монитора.

– Там на потолке четыре камеры, по одной в каждом углу. Трансляция идет вот на эти мониторы.

Камеры захватывали всю допросную. Луве убедился, что все происходящее будет записано.

– Сейчас я вызову соцработника и адвоката. Минуту…

Пока Лассе устанавливал связь, Луве и Олунд рассматривали мальчика, почти неподвижно сидевшего по ту сторону стекла.

– Может быть, Нильс или я зайдем вместе с вами, представим вас? – спросил Лассе после недолгого молчания.

– Не нужно, – сказал Луве. – Не обижайтесь, но мне не хотелось бы, чтобы он видел меня в вашей компании.

Лассе положил руку ему на плечо.

– Ну что же, удачи. Тревожная кнопка под столом, хотя она вряд ли понадобится.

Луве не пошел в допросную напрямую, через дверь, которой две недели пользовались полицейские, соцработники и адвокаты. Он вышел в коридор.

Другую дверь допросной охраняли два надзирателя. Когда Луве попросил одного из них отпереть, тот усмехнулся.

– Это вы должны решить, выслать его или нет?

– Выслать?..

– Да. Он же не подкидыш какой-нибудь. Он нелегальный беженец. Вы что, не понимаете?

– Вот как… – Луве указал на дверь. – Если вы мне откроете, мне будет проще разобраться, кто он.

Охранник пожал плечами, улыбка на его лице увяла. Он достал карту-ключ и ввел код.

– Прошу. Захотите выйти тем же путем – стучите.

Луве набрал воздуху в грудь и шагнул в кабинет.

В допросной оказалось прохладнее, чем в коридоре. Тихо гудел кондиционер.

– Здравствуй, меня зовут Луве Мартинсон, – сказал Луве. – Ты не против, если я присяду?

Мальчик без имени и истории смотрел на Луве глазами из другого мира.

* * *

Ларс Миккельсен не особенно любил кино. Возможно, за годы службы в полиции он провел слишком много времени, просматривая записи изнасилований с камер видеонаблюдения, и все, что хоть как-то касалось видео, для него несло на себе отпечаток уныния.

У одного его бывшего коллеги была исключительная память на лица, которая выражалась в том, что он везде видел киноактеров. У ленты заграждения мог нести вахту Аль Пачино, Мэрил Стрип дежурила в вестибюле полицейского управления. Сам Лассе не умел так улавливать сходство, но в случае Каспара ошибиться было невозможно. Лассе взглянул на экран телефона с кадром из “Смерти в Венеции” Лукино Висконти: пляж, одетый в матроску андрогинный Тадзио, которого сыграл Бьёрн Андресен, а рядом одержимый им немолодой мужчина. А может, того мужчину привлекала юность сама по себе.

Лассе не помнил, в чем заключалась идея фильма, но смотрел его пару раз в образовательных целях. Есть круги ада, а есть адские круги педофилии. Мальчику из “Смерти в Венеции” было четырнадцать, мужчине – за пятьдесят.

Лассе закрыл сайт и стал смотреть, как Луве заходит в допросную. Ладно, Луве не захотел, чтобы Каспар связывал его с людьми, которые допрашивали парня, подумал он. Но зачем ему понадобилось заходить именно через эту дверь?

– Здравствуй, меня зовут Луве Мартинсон. Ты не против, если я присяду?

Мальчик, насколько Лассе смог разобрать, никак не отреагировал. Луве поставил сумку – коричневый кожаный портфель – на пол рядом с пустым стулом напротив Каспара.

– Если ты не хочешь, чтобы я садился за стол, подай мне какой-нибудь знак, ладно?

Новая акустическая система была что надо. Лассе ясно слышал дыхание, шорох одежды. Он никак не мог привыкнуть к тому, насколько отчетливо звучит голос в динамике. Казалось, что говорящий совсем рядом, хотя на самом деле до него несколько метров. Звукоизоляция каким-то образом влияла на восприятие реальности: одностороннее стекло казалось огромным телеэкраном, звук следовал с задержкой.

Луве стоял, молча глядя на Каспара. Каспар не отрываясь смотрел на него. Секунды убегали, и Олунд повернулся к Лассе.

– Что он делает?

– Не знаю.

Лассе молча считал секунды. Когда он досчитал до сорока, Луве осторожно приблизился к столу и сел напротив Каспара.

Через зеркало Гизелла обоих было видно в профиль – не лучший вариант для наблюдения за мимикой. Одна камера показала мальчика с более удачного ракурса, и Олунд увеличил картинку. Луве тем временем положил портфель на стол.

Лассе покосился на другой экран, где шла видеоконференция с представителем социальной службы и адвокатом. Соцработница из администрации района, женщина лет тридцати, наблюдала за разговором из своего кабинета в паре километров от полицейского от управления. Адвокат, сидевший в Кунгсхольмене, только в другом кабинете, рассеянно листал документы, разложенные на столе. Оба смотрели ту же трансляцию, что и Лассе с Олундом. Правил пока никто не нарушал, и им оставалось только молча наблюдать.

Луве, все так же молча, расстегнул портфель и заглянул в него, после чего снова щелкнул замочком, ничего из портфеля не достав.

О чем думал Каспар, понять было невозможно, но мальчик не спускал с Луве глаз.

Прошла минута; ничего как будто не изменилось, но, когда мальчик пошевелился и Луве тут же повторил его движение, Лассе начал догадываться, что происходит по ту сторону стекла.

Каспар рефлекторно моргнул – и Луве моргнул. Каспар сглотнул, пошевелил губами. Луве сглотнул, пошевелил губами.

Мельчайшие, еле уловимые движения. Не разглядишь, если не знать, на что смотреть.

– Понимаешь, что делает Луве? – спросил Лассе через пару минут. Олунд кивнул:

– Отзеркаливает.

Наконец Луве улыбнулся Каспару и встал. Не говоря ни слова, он повернулся к мальчику спиной, подошел к двери и постучал.

Через несколько секунд замок щелкнул, охранник открыл дверь, и Луве вышел в коридор. Каспар смотрел на дверь, которая снова закрылась. Кто-то из наблюдавших за процессом по видеосвязи кашлянул.

Соцработница, сидевшая у себя в кабинете, наклонилась к камере и спросила:

– Вы можете объяснить, что происходит?

– Они знакомятся друг с другом, – объяснил Лассе.

– Ну… А почему он вдруг вышел из кабинета?

– Луве… – Лассе замолчал. Он и сам ничего не понимал. – Луве сейчас в коридоре. Пойду спрошу, как он.

Олунд придержал его за руку:

– Подожди-ка.

Тут только Лассе сообразил, что Луве оставил портфель на столе. Каспар посмотрел на него, покосился на дверь и снова перевел взгляд на портфель.

Потом он потянулся к портфелю, повернул его к себе и расстегнул пряжки.

Когда Каспар заглянул внутрь, на лице у него явственно выразилось изумление. Изумление, подумал Лассе.

* * *

– Ну, составили мнение? – спросил охранник, запирая за Луве дверь. – Он прикидывается? Ребенок-беженец, которому все равно, что с ним будет?

Луве вздохнул.

– Согласно шведскому законодательству, ребенок, которого нашли на шведской земле, считается гражданином Швеции и членом того муниципального округа, где его нашли, пока не будет доказано обратное. Поэтому пока этот мальчик – швед из Сольны.

– То есть вы считаете, что это ребенок, хотя наверняка сказать не можете?

В голосе охранника прозвучало презрение. У Луве не было ни времени, не желания спорить.

– Я скоро вернусь.

До того как увидеть Каспара лично, Луве полагал, что в его случае может иметь место синдром отстраненности. Вопреки мнению большинства, это состояние иногда возникало не только у беженцев, но и у маленьких шведов; в основе его чаще всего лежал тот или иной вид аутизма. Споры о том, симуляция это или нет, были долгими, но исключительно потому, что все свелось к проблеме беженцев. Обсуждение детских психических расстройств, к сожалению, вылилось в политические дебаты, а уж заявление о том, что такого диагноза не существует, и вовсе звучало дико.

В случае Каспара Луве не исключал ту или иную форму синдрома отстраненности, однако не особенно в нее верил. Более вероятным ему казался селективный мутизм – разновидность социофобии, которая выражается в неспособности человека говорить, когда он не чувствует себя в безопасности. Да, синдром распространен в основном у детей, но, если это расстройство не лечить, во взрослом возрасте оно никуда не денется, а то и усугубится. Селективному мутизму бывают чаще подвержены билингвы. Напрашивался вывод о том, что Каспар все-таки не швед.

Открыв дверь, Луве обнаружил Миккельсена и Олунда, молча стоявших перед мониторами и громадной стеклянной стеной.

Каспар в допросной делал именно то, на что рассчитывал Луве.

Мальчик сам – может быть, из любопытства – расстегнул портфель и теперь изучал его содержимое.

Луве отметил, что он рассматривает пейзажи Херьедалена – Луве заранее распечатал фотографии северных гор, бескрайних лесов, болот. Еще Каспар достал изображение старой железнодорожной станции в Свеге – красивой серо-голубой деревянной постройки с красными уголками, а также фотографию товарного поезда, на котором прибыл в Стокгольм.

Каспар рассматривал снимки, широко раскрыв глаза, и Луве в душе поблагодарил всех граждан Швеции, влюбленных в поезда. Очень многие фотографии из тех, что он вчера нашел и распечатал, запечатлели места, мимо которых следовал товарный состав. Луве оказался среди океана фотографий, и все благодаря тому, что любители поездов фотографировали объекты своего интереса и делились снимками в интернете.

– Умно, – согласился Лассе. – Но что это даст?

– Пока не знаю, – ответил Луве.

Ему уже случалось прибегать к помощи фотографий, чтобы найти общий язык с пациентом, и едва он прочитал о Каспаре, как решил испробовать тот же метод. Сейчас перед мальчиком лежали в общей сложности семьдесят четыре снимка: разные места и здания Швеции, несколько фотографий знаменитых шведов и пара снимков людей не таких знаменитых, но известных Каспару. На одной был Лассе, на другой – Олунд. Это, конечно, выстрел в никуда, но теперь Луве, по крайней мере, убедился, что Каспар способен соотносить изображения с реальными объектами.

Если он человек творческой складки, следующим шагом вполне могла бы стать арт-терапия. Пусть рисует – карандашом, красками. Сам Луве не практиковал арт-терапию, но знал пару опытных коллег.

– А какой в этом всем смысл? – спросил по видеосвязи адвокат, который сидел за столом, сцепив пальцы под подбородком.

– Я хочу понять, куда двигаться дальше в работе с этим мальчиком. Фотографии – часть ассоциативного теста.

– Теста? – Адвокат взглянул на часы. – У меня через час встреча.

– Понятно.

“А что тут еще ответишь?”, – подумал Луве и стал смотреть на мальчика за стеклом.

Каспар почти с жадностью продолжал вытаскивать фотографии из портфеля. Некоторые он откладывал в сторону, в стопку, где распечатки были повернуты изображением вниз; другие он раскладывал на столе картинкой вверх. На столе появились еще несколько стопок. Первоначальное любопытство сменилось подобием глубокой сосредоточенности.

– Он их сортирует, – подтвердил Олунд. – По какой-то своей системе.

– Черт… Да это же я, – заметил Лассе.

На экране – камера снимала Каспара сзади и наискосок – появилась фотография, которую мальчик держал в руках. Луве скачал ее с сайта полицейского управления, где были фотографии двадцати руководителей разных полицейских отделов. На одной улыбался Ларс Миккельсен, одетый в форму. Каспар несколько минут рассматривал снимок, после чего положил его на стол изображением вниз.

– Это в каком смысле? – спросил Лассе. – Я ему неинтересен?

– Посмотрим.

Через несколько минут фотографий в портфеле не осталось. Фотография Олунда отправилась в ту же стопку, что и фотография Лассе. Там же оказались разнообразные пляжи и рапсовые поля Сконе, а также снимки людей, знаменитых на весь мир. Все, кроме одного. Фотографию шведской королевской четы Каспар рассматривал долго, а потом положил ее на стол изображением вверх.

– Я возвращаюсь, – сказал Луве.

Когда он выглянул в коридор, охранники стояли спиной к нему у кофейного автомата и о чем-то говорили. Луве показалось, что он различил слова “мозгоправ” и “беженец-нелегал”. Он тихонько закрыл за собой дверь, остановился и стал слушать.

– …педик этот. Что он понимает? А парень… Посмотри, какие у него глаза – и какие волосы, они же неестественно светлые, почти желтые.

– Э… – Второй охранник похлопал коллегу по плечу и кивнул в сторону Луве.

– Педик вернулся, – сказал Луве. – Откроете?

Вообще надзиратели в изоляторах и тюрьмах были не такими дураками, как принято думать, но паршивые овцы найдутся в любом стаде. В конце девяностых Луве работал в отделении судебной психиатрии в Худдинге. Может быть, в наше время садисты, расисты и быковатые “деды” всех мастей встречаются не так часто, но до конца еще не вымерли.

Разговорчивый охранник хохотнул, после чего на его лице снова появилось презрительное выражение.

– Предоставляю в ваше распоряжение, – сказал он и открыл дверь.

Едва войдя в допросную, Луве услышал, что Каспар как будто что-то напевает сквозь зубы. Звук внезапно прервался, и мальчик повернул голову.

Луве был встречен взглядом, удивленным и изучающим одновременно. Вот бы остановить время, отмотать несколько секунд назад, пережить все заново.

Неужели мальчик что-то напевал? Какую-то песенку?

И если так, то Луве в эту секунду-две только что впервые услышал от мальчика что-то, хоть отчасти похожее на слова.

Ну и взгляд. Как будто Каспар никогда его, Луве, не видел.

– Еще раз здравствуй, – осторожно сказал Луве. Может, не стоит его сейчас тревожить?

Мальчик продолжал смотреть на него. Луве казалось, что он воочию видит, как отчаянно у того работает мозг. Секунды через две что-то как будто встало на место, мальчик расслабился и перевел взгляд на пустой стул по ту сторону стола.

Он приглашал Луве сесть, и Луве сел.

Взглянув на разложенные на столе фотографии, он определил систему, по которой действовал Каспар.

В одну стопку мальчик сложил фотографии, которые описывали путь товарного состава: первым лежал снимок станции в Свеге, потом шли фотографии других станций и прочих мест, и так вплоть до пункта назначения – сортировочной в Томтебуде.

В стопке поменьше содержались фотографии беседки из Васапаркена, где произошло столкновение с подростками, а также перрон станции “Медборгарплатсен”.

В другой стопке были пейзажи Даларны и Херьедалена; именно сюда попала фотография с сороковой годовщины бракосочетания Карла XVI Густава и королевы Сильвии. Король в орденах, Сильвия в диадеме и колье из драгоценных камней. На снимке значилась переливчатая дата – “19 июня 2016 года”.

Почему эта фотография попала сюда, к изображениям северных гор и лесов?

Луве подтолкнул портрет королевской четы к Каспару; тот взглянул на фотографию. На лишенном выражения лице блеснули глаза, обозначилось подобие чувства, но Каспар не стал брать снимок в руки.

– Узнаешь короля и Сильвию? – спросил Луве.

Никакой реакции. Луве лишний раз убедился, что задавать вопросы – провальная тактика.

Может, стоит поговорить о чем-нибудь, что, как и фотографии, может возбудить в Каспаре любопытство, вызовет желание задавать вопросы у него самого?

Луве повернулся к зеркальной стене и посмотрел на свое отражение.

Женоподобный Луве Мартинсон, ты вынужден принимать особые препараты, чтобы не лишиться тех крупиц тестостерона, которые у тебя есть.

Он вспомнил, как в Скутшере девчонки во время отвальной смеялись над “Тестогелем”. Шутка как бы намекала, что он скрытничает, мало что рассказывает им о себе. Луве стоило бы намекнуть, что “Тестогель” – не более чем добавка, что пару лет назад он принимал куда более серьезные препараты. Ему следовало рассказать о своем истинном “я”. О человеке, которым он был, и о человеке, которым он стал.

Но Луве так и не решился открыться перед обитательницами “Ведьмина котла”.

Сейчас перед ним сидел мальчик, имени которого никто не знал и который, помимо немоты, мог страдать какой-нибудь разновидностью амнезии. И этот мальчик, может быть, знал, что чувствуешь, когда другие смотрят на тебя как на андрогина.

Что, если он, Луве, расскажет Каспару всю правду о себе?

Если подставить брюшко, открыть самые сокровенные тайны, мальчик, может быть, приоткроет дверь к своим секретам?

Да, его сейчас слушают, но какая разница. За зеркальной стеной сидят люди, которых он едва знает. По видеосвязи на него смотрят двое незнакомых ему людей. Плюс Лассе, которому и так все про него известно. Лассе знает даже, почему он взял фамилию Мартинсон и относительно нейтральное имя Луве – Love.

Луве взял в руки снимок из серии “Маршрут товарного поезда”: изображение железнодорожных путей на станции Лудвика, где поезд простоял больше часа, прежде чем его направили в Стокгольм.

– Я много раз бывал здесь, – сказал Луве. – У родителей был участок в нескольких милях севернее Лудвики. Станция почти не изменилась.

Воспоминания о детстве могли не только причинять боль. Как хорошо было сбежать из дому, добраться до самой Лудвики или Бурлэнге…

– Однажды я автостопом доехал до Лудвики и сел на поезд до Стокгольма… Отец чуть не лопнул от злости.

Затем Луве снова взял в руки портрет королевской четы.

– Когда я был в твоем возрасте, я купил открытку с портретом короля и королевы Сильвии. Примерно такую же, как эта. Написал пару слов и отправил открытку родителям.

Открытку он отправил с Центрального вокзала Стокгольма. Луве тогда ощутил невероятную свободу. Он как будто выздоровел после долгой болезни.

“Вы для меня умерли”, – написал он.

– Мне казалось, что мама – она как Сильвия, – продолжал Луве. – Я вбил себе в голову, что его величество – садист: ходили слухи, что он, когда ему скучно, бросает в Сильвию спички и щелкает ее резинкой. Примерно так же обстояло с моими родителями. Мама молча, с застывшей улыбкой сносила отцовские выходки и предпочитала отворачиваться, когда отец издевался надо мной.

Луве проглотил комок в горле, надеясь, что зашел не слишком далеко, однако Каспар теперь смотрел на него с явным интересом.

– Я могу тебе кое-что рассказать, – продолжал Луве. – Обещаю: как только я замечу, что ты больше не хочешь слушать, я тут же прекращу.

“Интересно, – подумал Луве, – какая история скрывается за этим загадочным взглядом. Если Каспар недавно сбежал – значит, он сбежал в том же возрасте, когда сам Луве порвал со своей семьей. Когда он, подросток, понял наконец, что такое нормальное взросление, а что таковым не является. И из какой семьи надо уносить ноги”.

В детстве Луве казалось, что его семья ничем не отличается от остальных. В то же время он всегда знал, что с его семьей что-то не так. Одно противоречило другому, но такой уж была тогда его жизнь.

Луве подумал и начал:

– Жил-был один ребенок. Одна очень несчастливая девочка.

Глава 30

Белая меланхолия

Темно. Я присаживаюсь на корточки у курятника и смотрю. Жизнь отказывается покидать обезглавленную курицу. Вокруг меня кружатся в хороводе смерти снежинки и белые перья.

Я осторожно глажу курицу по спинке. Сердце еще бьется, маленькое тельце еще не начало остывать.

А на месте шеи – красно-черный обрубок с рваными краями.

В детстве я часто просила отца рассказать про Марию-Антуанетту, французскую королеву. Мне нравилось слушать отцовский голос, особенно когда папа рассказывал о вещах жутких, от которых перехватывало дыхание. Он говорил с таким чувством, что у меня щекотало в животе.

Во время Французской революции бедняки восстали против дворянства и королевской власти, потому что им надоели Предательство, Расточительство, Похоть и Бегство от Действительности. С гильотины, стоявшей на площади Парижа, самого большого и красивого города страны, скатились три тысячи голов.

Когда Пе заводил рассказ о прекрасной, но избалованной Марии-Антуанетте, сидевшей в темнице в ожидании смерти, я словно сама оказывалась в Париже тысяча семьсот девяносто третьего. У королевы отняли все, кроме кольца, которое она носила на пальце и которое напоминало ей о любви к шведу по имени Аксель фон Ферзен.

На перстне-печатке была гравировка: “Tutto a te mi guida” – “Все дороги ведут меня к тебе”.

В простой телеге Марию-Антуанетту повезли через весь Париж. Толпа выказывала королеве ненависть: люди вопили, плевались, бросали в королеву тухлую рыбу, самый отвратительный мусор и собачий кал. Ее возили по городу несколько часов. Но с ней было кольцо; королева проводила по надписи пальцем и самой кожей чувствовала слова “Все дороги ведут меня к тебе”.

Когда телега прибыла на площадь, там уже собралась толпа. Священник и палач возвели Марию-Антуанетту на помост.

“Пришло время мужаться, мадам”, – сказал священник.

“Мужество не покинет меня в миг, когда окончатся мои страдания”, – ответила королева.

“Посмотрим”, – сказал палач.

Ровно в двенадцать с четвертью Мария-Антуанетта под улюлюканье толпы положила голову под нож гильотины. Но кольцо оставалось у нее на пальце; мужество не покинуло королеву, ибо ее возлюбленный был с нею. На площади воцарилась тишина, лезвие упало и перерубило шею королевы с таким звуком, с каким раскалывают на колоде полено.

Дойдя до этого места, отец становился задумчив; дальнейшее повествование могло звучать с вариациями. Иногда он рассказывал, как отрубленная голова королевы скатилась с помоста к объятой ужасом толпе, и толпа расступилась перед ней, словно воды Красного моря перед Моисеем.

Но самой поразительной бывала такая концовка: Пе рассказывал, что, когда голова Марии-Антуанетты отделилась от туловища и палач показал ее толпе, произошло нечто удивительное.

Палач показал людям голову, причем из перерезанной шеи лилась кровь, и тут королева открыла глаза.

Она взглянула на толпу, и улюлюканье стихло.

Мария-Антуанетта моргнула раза три-четыре, и все видели, что голова еще живет, а тело неподвижно лежит у гильотины.

Мужество не покинуло Марию-Антуанетту. Многие потом утверждали, будто королева грустно улыбалась, глядя на тех, кто так ее ненавидел.

Говорят, человек, после того как его обезглавят, еще какое-то время способен видеть и слышать, чувствовать запахи и думать. Я спрашиваю себя, о чем думала, что пережила Мария-Антуанетта. Быть может, она узрела вечность? Три секунды прошли для нее как три сотни лет, а тридцать секунд – как три тысячи лет.

И все, что видела и слышала Мария-Антуанетта во время путешествия своей души, было исполнено любви.

Tutto a te mi guida. Все дороги ведут меня к тебе.

Вот о чем думаю я, Стина из Витваттнета, сидя возле курятника с обезглавленной курицей в руках и чувствуя, как остывает птичье тельце и как затихают смертные судороги. Наверное, думаю я, куриное сознание продолжает жить, и курица проживет еще три тысячи лет, а то и больше. Где-то вне своего земного существования она станет гулять под негаснущим солнцем, клевать зерно, червяков и гусениц, она снесет и высидит бессчетное множество яиц, она будет хлопать крыльями в буйных играх с петухом. Завтра, послезавтра, во все дни моей жизни и даже больше того курица пребудет в этом мире. Мысль о том, что жизнь и смерть сливаются воедино, утешает меня.

Я встаю. На губах у меня улыбка. Шум в курятнике стих. Не слышно ни звука. Интересно, куда все подевались.

Я открываю калитку и иду по птичьему двору. Под ногами у меня хрустят снег, лед, мелкие камешки и ракушки из Скагеррака. Куры едят их, чтобы переваривать пищу. Такие голодные – а зубов нет, жевать нечем. Бедные, беспомощные.

Я обтопываю снег с башмаков и поднимаю засов. Дверь, как всегда, подается сама собой, потому что курятник выстроен плохо. Дверь глухо ударяется о стену, я спускаю с потолка фонарь, зажигаю его.

Тут откуда-то из темноты раздается выстрел. Я цепенею, по телу разливается холод.

Эхо выстрела прокатывается между скалами далеко за мной, уходит наверх.

В курятнике тишина, но в голове у меня пронзительные крики и кудахтанье. Я как будто вижу, как разоряют курятник.

Вот курица без головы, голова без курицы, вот курица, у которой из растерзанной шеи торчит позвоночник, и на нем повисла голова. Везде куры, куры – обезглавленные, они замерли на земле или судорожно подергиваются. Всюду кровь, перья, раскиданная солома, корм, ракушки и стекла из разбитого окна.

До меня доносится еще один выстрел. Эхо укатывается следом за первым.

Мне кажется, что я вижу перед собой отрубленную голову Марии-Антуанетты. Палач держит ее в своей огромной руке. В другой руке он сжимает бесформенный комок куриных голов.

“Tutto a te mi guida”, произносят бледные губы королевы. Белки ее глаз наливаются темно-красной кровью.

Глава 31

Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

– Одна очень несчастливая девочка, – произнес Луве. В динамиках, созданных по последнему слову техники, послышались помехи – слабое потрескивание от пыли и электричества.

Луве взял в руки снимок железнодорожной станции в Лудвике и заговорил о своем детстве. Миккельсен сразу понял, что будет дальше.

– Девочка? – Олунд посмотрел на него. Лассе кивнул.

– Ты не ослышался.

О детстве Луве Лассе знал в подробностях, поскольку был одним из тех, кто принимал решение о включении Луве в программу защиты свидетелей. О причинах этого решения Лассе даже вспоминать не хотелось.

Луве рассказывал Каспару о своем отце, который в детстве подвергал его не только сексуальному, но вообще любому мыслимому насилию – и физическому, и душевному.

В то время Луве еще был девочкой, и звали его не Луве Мартинсон.

После расследования, имевшего место лет тридцать назад, Лассе старался быть в курсе того, что происходит у Луве, хотя общались они все реже.

Лассе знал, что самым счастливым временем в жизни Луве были последние восемь лет, когда он наконец принял решение жить как мужчина.

И вот теперь, в допросной Крунуберга, Луве решил раскрыть свою тайну. В каком-то смысле это было логично – Луве умел удивлять. Он делал это всю свою взрослую жизнь.

Как полицейский Лассе занимался преступлениями, совершенными против детей, и все же его душили слезы, когда он видел детские страдания, причем не только в случае самого отвратительного насилия. Речь могла идти о травле в школе, о детях, которые потеряли мать или отца, о детях, которые много думают о жизни и смерти, но справляться со своими мыслями еще не научились и оттого не могут уснуть ночью.

Детство и отрочество самого Лассе были относительно благополучными, но все же он оставался тревожным и неуверенным в себе ребенком. Став подростком, Лассе ежедневно твердил нечто вроде мантры: “Я никогда не забуду, как трудно быть ребенком”. Эту мантру он передал себе взрослому.

Сейчас он сидел рядом с Олундом в звукоизолированном кабинете и пытался сдержать слезы.

Минут пятнадцать назад он трижды принимался плакать, хотя старался делать это как можно незаметнее.

Каспар словно воды в рот набрал. Молчали адвокат и соцработница, наблюдавшие за разговором по видеосвязи. Наконец Олунд нарушил тишину.

– Да, в голове пока не укладывается, – вполголоса и как-то сухо произнес он. – Я, честно говоря… Я понятия ни о чем подобном не имел. Там, значит, была самая настоящая операция по смене пола?

– Смотря что понимать под “настоящая”, – ответил Лассе. – Я не знаю, делал ли он операцию, мы про операцию никогда не говорили. Обсуждали вопрос с философской точки зрения. Реже – с медицинской.

– И он так откровенничает, потому что хочет, чтобы мальчик доверял ему?

– Да.

Лассе бросил взгляд за стекло. Луве сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на коленях. Было ясно, что Каспар слушает его и, вероятно, почти все понимает.

– Когда я был подростком, из меня иногда было слова не вытянуть, – сказал Луве.

В динамиках больше не трещало, голос Луве звучал ровно и спокойно. Луве вообще производил впечатление мягкого человека, в душе которого нет горечи. Лассе вспомнилась измученная, потерянная девушка. Большего контраста и вообразить нельзя.

Каспар поставил локоть на стол и подпер подбородок рукой. Что он чувствовал – непонятно, но мальчик явно слушал.

Что ж, это тоже громадный шаг вперед.

– Я не разговаривал с родителями, – продолжал Луве. – Вообще почти ни с кем-то разговаривал, кроме одной старушки-соседки… Но потом дело пошло на лад. Я познакомился с людьми, которые мне понравились, поступил в университет, закончил его и сразу после экзаменов начал работать. Я как будто…

Луве замолчал. Лассе показалось, что мальчик зашевелил губами, словно пытался беззвучно сложить слова.

– Я как будто старался уйти подальше от детства, – закончил Луве. – Родители умерли лет десять назад, я почти забыл о них. И в конце концов отказался от своего женского “я”, оставил все позади. Когда я перестал быть женщиной, то освободился окончательно.

* * *

Когда первая часть беседы закончилась и надзиратели увели Каспара, чтобы в очередной раз попытаться накормить его, Олунд и Лассе вошли в комнату для допросов.

Луве так и сидел за столом, заваленным фотографиями. Он выглядел измученным, словно внешнее спокойствие, которое он демонстрировал в последние полчаса, потребовало изрядных усилий.

Олунд положил руку Луве на плечо.

– Вы с этим мальчиком продвинулись больше, чем мы за неделю. – Он обнял Луве и сел на стул Каспара.

Лассе снял очки и стал протирать их рукавом рубашки.

– Вы сказали, что как будто станете защищаться. В каком-то смысле… так оно и вышло.

Ничего другого и не требовалось. Луве рассказывал о себе – и только. Для Каспара это был совершенно новый опыт. Со дня своего водворения в Крунуберге мальчик только и делал, что слушал, как другие задают ему вопросы.

– Он по-прежнему молчит, – сказал Луве.

– Не совсем, – заметил Лассе. – Возможно, вы, когда зашли, не услышали, но он что-то напевал, пока раскладывал фотографии. Может, послушаем записи, прежде чем продолжить?

Олунд кивнул и выбрал пару снимков.

– Что скажете вот об этом? И по какому принципу вы отбирали фотографии?

– Я исходил из того, что мне о нем известно, – объяснил Луве.

– Король и Сильвия? – Олунд взял в руки фотографию.

Луве пожал плечами.

– Я хотел, чтобы среди снимков были какие-то известные лица. Они попались мне под руку… – Он указал на фотографии, которые, без сомнения, описывали путешествие Каспара на товарном поезде. – Мне кажется, надо и дальше показывать ему снимки – похоже, они ему просто очень нравятся. А это немаловажно.

– Согласен… – Олунд наморщил лоб. – Вы можете сказать, подвергался он сексуальному насилию или нет?

Луве не ответил, и вместо него заговорил Лассе.

– У мальчика явно нет ощущения, что ему что-то угрожает. У подростков, подвергшихся изнасилованию, такое бывает очень редко.

– Согласен, – кивнул Луве. – Но, если что-то будет указывать на пережитое насилие, я, конечно, продолжу разбираться. И хорошо бы сделать в ближайшее время кое-что еще: снять ЭЭГ и сделать магнитоэнцефалографию или компьютерную томографию. Мне кажется, у Каспара проблемы с памятью.

– Амнезия? – удивился Олунд.

– Да. Что-то с кратковременной памятью. Когда я оставил Каспара наедине с портфелем, а потом вернулся, мне показалось, что он меня не узнал. Возможно, поэтому он и отложил в сторону ваши фотографии.

Лассе поразмыслил.

– То есть он не узнал нас с Нильсом?

– Не исключено. Во всяком случае, сегодня – не узнал.

– А может амнезия повлиять на способность говорить? – спросил Лассе.

– Настолько, чтобы он вообще онемел – вряд ли, – ответил Луве. – Но консультация невролога была бы кстати. Травма головного мозга, например, вполне может сказаться на способности к речи.

– Устроим, – пообещал Лассе. – Сегодня же… Я позвоню в Каролинскую больницу.

Олунд отложил фотографии.

– Сделаем перерыв, а потом посмотрим запись? – предложил он.

Все трое вышли в коридор и направились в служебное помещение. По дороге Лассе вспомнилось, как Луве отреагировал на имя Жанетт Чильберг.

Наверное, она сейчас несколькими этажами ниже, в своем отделе, но вдруг ей сегодня что-нибудь понадобится в изоляторе и она поднимется сюда.

Ни Луве, ни Жанетт не обрадуются, если встретятся лицом к лицу.

Глава 32

Белая меланхолия

Росомаху, Ненасытного, застрелил отец Ингара, когда она убегала с растерзанной курицей. Первая пуля пролетела мимо, но вторая погасила в звере искру жизни.

Прошел уже час, но лед внутри меня так и не растаял. Я лежу у себя в кровати и дрожу. Пе сидит рядом и держит меня за руку.

– Ненасытный убивает всех, кого может, и ест, пока в брюхе остается место, – говорит он. – А потом протискивается между двумя деревьями, чтобы протолкнуть пищу дальше и съесть еще.

Отец объясняет, что росомаха, должно быть, перегрызла сетку на птичьем дворе и проникла в курятник через лаз для кур. Перепуганные куры пытались бежать от нее через окошки под потолком – вот почему окна оказались разбиты. Однако небольшой курятник за домом Ингара, где обитал петух, остался невредимым. Резню, устроенную росомахой, пережили всего две курицы.

– Мы нашли их в углу, они жались за кормушкой. Бедняги так испугались, что, когда я их поднял, они будто одеревенели.

– Курица во дворе была жива, хотя росомаха отгрызла ей голову, – говорю я. – Разве такое бывает?

– Когда росомаха отгрызла ей голову, часть мозга осталась. Может, поэтому…

– Где Ингар? – перебиваю я.

Отец отвечает не сразу. Он проводит рукой по щетине, смотрит в окно. На окне ледяные узоры, и кажется, что стекло вот-вот треснет.

– Ингар покинул нас, – произносит наконец Пе.

“Он сделал по-своему, – думаю я. – Хотел уйти – и ушел”.

Внезапно во мне словно что-то обрывается. Как будто я до сих пор не совсем понимала, как стану жить, если Ингара не будет рядом со мной. Осталось лишь сосущее чувство в груди, жестокий ветер. Он все крутит, крутит в пустоте, которую Ингар оставил после себя.

– Ну, Стина, попробуй поспать. – Отец отпускает мою руку. – Вот, выпей.

Стакан с желтоватым отваром остается стоять на столике нетронутым.

* * *

Я сплю чуть не до обеда. Видар будит меня, щекочет мне шею мизинцем. Я открываю глаза.

– Не грусти, – говорит он своим тонким голоском. – Ингар на небесах.

– Что?!

Круглое личико младшего брата приближается к моему, и я вижу, что он плакал: глаза опухли, щеки покраснели.

– Ингар на небесах, – повторяет он шепотом.

– Не может быть, – говорю я. – Он же недавно ушел из деревни.

Тело странно отяжелело. Я пытаюсь припомнить, что мне снилось, но в голове лишь беззвучная кромешная тьма.

– В ущелье кровь, – говорит Видар.

Когда я встаю с постели, у меня кружится голова. Ледяные узоры на окне исчезли. Солнце – впервые за долгое время – светит так, что режет глаза.

– Это кровь росомахи. Росомаху застрелили, – объясняю я.

– Там много крови, – упорствует Видар и тянет меня за рукав ночной рубашки.

– Крови много, потому что росомаха – большой зверь… Принесешь мне боты?

Видар кивает и уходит, но приносит мне не домашние боты, а уличные башмаки и кожух.

– Я покажу, – говорит он.

Я надеваю кожух, и мы выходим в короткий день. Снегопад, наверное, прекратился вскоре после того, как Пе уложил меня спать: кровь на снегу у курятника еще видна.

В снегу за курятником протянулась цепочка следов. Какое-то животное бежало по насту – Ненасытный так и бегает, а еще есть следы Пе и Ингарова отца; они люди тяжелые, насту их не выдержать. Кое-где на снегу красные пятна. Следы ведут в тень под елками.

Мы пересекаем поле, по колено в снегу, и по утоптанной тропинке спускаемся к дому Старейшин. Чуть левее, метров на десять в лес, много следов. Они беспорядочно пересекают лесную опушку. Похоже, тут прошли три разных существа. Странно, но звериных следов я больше не вижу.

– Ниже, в ущелье, – говорит Видар.

Снегу под елками намело меньше, и этот участок пути мы проходим быстрее. До меня доносится журчание горного ручья, который со дня на день скует лед. Земля здесь каменистая, дорога идет под уклон, лес не такой густой. Я редко когда ухожу так далеко от дома. Ходила только к озерцу и заброшенному хутору, а так у нас смотреть особо не на что. Одни скалы и опасные расселины, подлесок и густые кусты – расцарапаешься да и одежду порвешь. А еще дальше – болота, где можно утонуть.

– Смотри. – Видар указывает на высокий валун в ущелье – там, где горный ручей делает небольшой крюк.

Мы спускаемся. Да, брат прав. Крови много – и на камнях, и на земле. Крови чуть ли не больше, чем снега.

– Зачем ты так далеко ходил, Видар? – Я стараюсь говорить строго, но сама слышу, что голос у меня встревоженно дрожит. – Тебе сюда нельзя. Здесь опасно.

– Прости… – Видар смотрит на меня. – Я просто пошел за ним.

– За кем?

– За… Валле. Он очень спешил.

Видар рассказывает, что у отца Ингара были с собой веревка и мешок. Видар увязался за ним – хотел посмотреть большого зверя, которого Валле хочет посадить в мешок. Выслушав его рассказ, я сажусь на камень.

– Почему ты сказал, что Ингар на небесах?

Видар берет меня за руку.

– Мне Эм так сказала.

Я смотрю перед собой пустым взглядом. Серые камни, красноватый снег, на земле одни камни и такая же серая грязь. Четких очертаний нет, только размазанные краски.

“Зачем она так сказала?”, – думаю я и сжимаю кулак.

У меня только один ответ. Мама злая и любит бояться. Получает от этого удовольствие. Я-то уже вижу ее насквозь, но Видар еще мал и не понимает. И все же именно он, младший брат, утешает меня, старшую сестру.

Откуда-то из далека доносится уханье. Похоже на полярную сову, но в это время года они молчат. Их крики бывают слышны весной. Обычно это две птицы, самка и самец, желающие обозначить, что здесь они хозяева, но сейчас кричит только одна птица. Я слушаю одинокое уханье и думаю: “Должно быть, эта птица очень несчастна. А может быть, сошла с ума”.

– Вы что там делаете?

Мы смотрим вверх, на край ущелья. На фоне низкого солнца вырисовывается худощавый силуэт. Сквозь растрепанные волосы и бороду просвечивают лучи, из-за плеча торчит ствол ружья.

– Стина? – Отец Ингара повышает голос. – Что вы там делаете?

– Ищем росомаху, – отвечаю я.

– Поднимайтесь-ка… Не то поскользнетесь, вниз свалитесь.

Мы выбираемся из ущелья, осторожно, чтобы Валле не разозлился на нас. Возвращаемся мы все втроем.

На полпути через лес Валле внезапно останавливается, поворачивается к нам и вскидывает руку.

– Слышите?

С вершины горы доносится гул.

– Если этот ветер кого застигнет наверху – беда, – объясняет Валле. – Он приносит метели с северо-запада. Миг – и вокруг тебя уже буран, собственной руки не видно. Можно сбиться с дороги, упасть в расселину и замерзнуть насмерть. Держитесь от тех мест подальше. Вы поняли?

Светло-голубые глаза пристально смотрят на меня, напоминают, что мне следовало быть поумнее и не лазать в каменистое ущелье, да еще с маленьким Видаром.

Это Предательство и Пагуба.

– Поняли, – отвечаю я, потому что меня не в первый раз предостерегают от ветра, несущего бурю.

Иногда он гудит как шмель, иногда как пчела, а когда он совсем близко, то грохочет, как обвал в горах.

Глава 33

Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Невролог пошелестел рентгеновскими снимками, лежавшими на столе.

– Итак. Я полагаю, что мальчика били на протяжении всего его детства, в том числе и по голове, что послужило причиной аномальной деятельности гиппокампа. И судя по некоторым закономерностям в деятельности мозга, мальчик мог пострадать от недостатка кислорода.

– Как будто задыхался или тонул? – спросил Луве.

– Еще он мог чем-то отравиться. Отравление объяснило бы результаты компьютерной томографии.

– То есть что у него нарушена функция почек?

Невролог кивнул.

– Для выздоровления ему нужен диализ, а то и трансплантация.

* * *

В отделение нейрохирургии Новой Каролинской больницы Каспара отвез Олунд. Но пока врач прикреплял к его голове двадцать два металлических электрода, мальчик смотрел на Луве, а когда Каспару делали рентген, Луве сидел рядом с койкой, одетый в зеленый свинцовый фартук, защищавший его от радиации.

В целом поездка в Каролинскую больницу заняла два с половиной часа. Когда Каспара вернули в камеру, он заснул и проспал остаток дня. По словам надзирателей, спал он по-прежнему беспокойно и при этом сильно потел.

В шесть часов Каспар снова сидел в комнате для допросов и ждал Луве, который вместе с Миккельсеном и Олундом наблюдал за ним через стеклянную стену. Адвокат и соцработница тоже были на связи.

– Он на меня так посмотрел, будто никогда раньше не видел, – сказал Олунд. Лассе кивнул, подтверждая его слова, и заметил:

– А с вами, Луве, дело явно обстоит по-другому. Что это за амнезия такая?

– Пока еще рано судить.

По мнению врача из неврологического отделения, низкая активность гиппокампа указывала на проблемы с переходом информации из кратковременной памяти в долговременную.

– В худшем случае у него может быть антероградная амнезия, – прибавил Луве. – Это значит, что он полностью или частично утратил способность запоминать новое. Чаще всего такое бывает из-за черепно-мозговой травмы или кислородного голодания мозга.

“Наверное, когда его били, один из ударов оказался по-настоящему опасным”, – подумал Луве. Ему вспомнилось рентгеновское изображение головы Каспара. Одиннадцать сросшихся повреждений на одном только черепе. На предплечьях тоже были следы переломов, причем врач объяснял их тем, что мальчик пытался прикрыться от побоев.

– В речевом центре мозга отклонения есть? – спросил Олунд. Луве покачал головой.

– Речевой центр не так изолирован, как раньше думали, его деятельность распространяется на весь мозг. Разные типы слов связаны с разными областями: например, когда мы слышим слова, которые описывают вещи или людей, у нас активируются области рядом со зрительным центром. Каспару дали послушать запись рассказа, которая шла семь минут. Врач, который отслеживал сигналы мозга в режиме реального времени, не увидел ничего необычного. Но чтобы разобраться подробнее, нужна, конечно, более серьезная проверка, с томографом.

– Может, в следующий раз стоит прокрутить ему какую-нибудь мелодию? – как бы вскользь заметил Олунд. “Хорошая мысль”, – подумал Луве.

То, что Каспар напевал в допросной, на записи звучало невнятно, но напоминало отрывок из одной мелодии.

– Вы точно хотите отнести ему это? – Олунд поморщился, глядя на картонную тарелку, которую Луве поставил на стол.

После обеда у Луве было достаточно времени на подготовку. Первым делом он наведался в магазин рядом с полицейским управлением и купил стеклянную баночку. Баночка продавалась исключительно как элемент декора, хотя, по словам продавца, содержимым, которое в настоящий момент лежало на картонной тарелке, можно было и перекусить.

– Мне сказали, что для выращивания сверчков требуется на полторы тысячи литров воды меньше, чем для такого же количества крупного скота, – сказал Луве. – Углеродный след в пятьдесят пять раз меньше, а белок не хуже говяжьего.

– Но это же гадость, – возразил Олунд.

Лассе улыбнулся, протянул руку, взял сверчка длиной с сантиметр и сунул в рот.

– Подсолить бы, – сказал он, хрустя сверчком. – На семечки похоже или на орехи. Сойдет, чтобы подкупить.

– Или чтобы подмазаться. – Луве улыбнулся в ответ, взял портфель в одну руку, тарелку в другую и вышел в коридор.

Охранники при виде тарелки покачали головами, однако от комментариев воздержались и впустили Луве в допросную.

Мальчик сидел, сцепив руки на коленях. По глазам, полускрытым светлыми кудрями, было ясно, что он осознает происходящее. Раньше Луве такого не замечал. Он не понял, действительно ли мальчик улыбается ему, но ему показалось, что губы Каспара сложились в беззаботную улыбку.

Сходство с мальчиком из “Смерти в Венеции” теперь проявилось еще отчетливее. “Разница между мной и Каспаром в том, – подумал Луве, – что Каспар настоящий, а я искусственный”.

Фотографии, оставшиеся на столе после предыдущего разговора, лежали в прежнем порядке. Луве с улыбкой поздоровался и поставил тарелку со сверчками на стол, после чего сел напротив Каспара и расстегнул портфель.

За час, проведенный в кабинете Лассе, Луве нагуглил и распечатал штук сорок новых фотографий. На некоторых изображались окрестности Свега, сюжеты других были более интимными. В портфеле лежали несколько фотографий обнаженных тел: мужчина, женщина, тесно обнявшиеся мужчина и женщина, а также два мужчины и две женщины в похожих позах. Еще два изображения позволяли заподозрить физическое насилие, хотя там не было ничего страшнее агрессивного лица и занесенного кулака. Луве не знал, правильно ли он мыслит. Возможно, стоило быть смелее в выборе фотографий.

Еще Луве захватил несколько листов бумаги, мелки и цветные карандаши. Собрав оставшиеся от предыдущего разговора фотографии, он отложил их в сторону и пододвинул портфель Каспару, после чего взял с тарелки сверчка.

Честно говоря, сверчок мало походил на орехи. Он скорее напоминал бобы, причем довольно жесткие и безвкусные. Каспар последовал примеру Луве, но взял не одного, а пять или шесть сверчков. После этого он с явным любопытством стал вынимать фотографии из портфеля.

Еще утром Луве был для мальчика абсолютно незнакомым человеком. И вот они уже сидят вместе, занятые чем-то, явно интересным Каспару. Кажется, Луве все сделал правильно.

Может быть, с арт-терапией ему и повезло, но он руководствовался интуицией и опытом. У многих обитательниц “Ведьмина котла” была творческая жилка, и с помощью рисования, поэзии, музыки и драмы они выражали то, чего не умели сказать словами.

В случае с Каспаром Луве сам принял участие в действе, рассказав мальчику о своей жизни и своей тайне. Он испытал огромное облегчение и чувство освобождения, которые потом превратились в стыд. Он как будто воспользовался ситуацией в своих собственных целях.

Каспар брал и рассматривал фотографию за фотографией, вертя в пальцах цветной карандаш.

Через некоторое время он начал рисовать, но не на листе бумаги, а прямо на фотографии с густым еловым лесом, за которым виднелась гора. Мальчик быстро набросал прямоугольник перед елками. Домик, подумал Луве и наклонился вперед, чтобы рассмотреть получше. Карандаш продолжал скользить по распечатке.

Луве и раньше видел людей, способных с головой уйти в какое-нибудь занятие. Этих очень разных людей – гитаристов, поваров, балерин – объединяло то, что они предавались своим занятиям сосредоточенно и с какой-то жадностью. Луве подозревал, что в этот момент у них происходит выброс адреналина. Он завидовал таким людям.

Каспар набросал контуры двери, по обе стороны от нее появилось по окну. На крыше выросла труба, из которой пошел нарисованный серым карандашом дым. Потом Каспар выбрал еще несколько карандашей и раскрасил фасад светло-коричневым, а крышу нежно-зеленым. Рисунок вышел неряшливым, но было видно, что у Каспара есть талант к рисованию.

– Похоже на наш старый хутор в Даларне, – заметил Луве. – Только там гор было поменьше.

Каспар торопливо взглянул на него и кивнул, после чего отложил распечатку.

Он явно отреагировал на обращенные к нему слова, пусть и не слишком заметно. Просто коротко кивнул, словно говоря: “Правда?” Но этот короткий кивок хоть как-то походил на общение.

Дальше Каспар просматривал распечатки без особого интереса, пока не наткнулся на изображения обнаженных тел. Тут он поднял на Луве взгляд, словно вопрошая: “Зачем ты это принес?”

– Надеюсь, ты не испытываешь неловкости из-за этих снимков, – сказал Луве.

Мальчик несколько секунд смотрел на него, после чего его взгляд упал на одну из лежавших перед ним фотографий ню.

На черно-белом снимке обнимались мужчина и женщина. Каспар больше не колебался: он принялся легкой рукой раскрашивать тела бледно-розовым.

Вскоре он снова с головой ушел в работу. Время от времени мальчик склонял голову к плечу, словно оценивая результат своих трудов, добавлял тень или высветлял участок обнаженной кожи. Мелкие мышцы у губ подергивались – еще один признак сосредоточенности.

Вдруг его явно что-то обеспокоило. Каспар поерзал на стуле, сунул свободную руку под стол и провел ладонью по штанам из тонкой ткани. Из-за столешницы Луве было не видно, но он понял, что у мальчика эрекция и она причиняет ему неудобство.

На лбу у Каспара обозначилась морщина. Он отложил розовый карандаш и взял красный.

Теперь рука ходила тяжело, штрихи стали резкими, прерывистыми, а когда Каспар взялся за черный карандаш, рисунок превратился в ни на что не похожее месиво черных обрывков на темно-красном фоне.

– Там-там, та-ра-там…

Мальчик тихо напевал ту же мелодию, что и утром.

Потом Каспар отложил карандаш и блестящими глазами уставился на Луве.

Во взгляде было что-то похожее на удивление, сменившееся мольбой.

– Помоги мне, – прошептал Каспар.

* * *

Лассе вздрогнул, и тут Олунд схватил его за руку.

– Вот черт. Ты слышал?

Лассе шикнул на него. Не надо обсуждать происходящее прямо сейчас, каким бы поразительным ни был тот факт, что мальчик впервые за две недели произнес связную фразу.

Экран компьютера показал зевающего адвоката – тот явно не осознал важности произошедшего. Зато соцработница подалась к экрану и следила за беседой, широко раскрыв глаза.

Луве, сидевший в допросной по ту сторону стекла, явно пришел в волнение.

– Я здесь именно для этого, – сказал он. – Чтобы помочь тебе.

Каспар пошевелил губами, словно хотел еще что-то сказать, но не смог. Слеза скатилась по щеке к уголку рта. Выпуклость между ног исчезла. Интересно, подумал Лассе, заметил ли Луве эрекцию.

– Я обязательно помогу тебе, – сказал Луве. – Ты только скажи, что мне нужно для этого сделать.

Лассе отметил, что Луве по возможности избегает вопросов и предпочитает говорить утвердительными фразами. Он понимал, почему Луве выбирает именно такие формулировки. У Каспара вопросы ассоциируются с допросами, которые проводят наделенные властью люди, и с ощущением собственной уязвимости.

Мальчик снова попытался что-то сказать, но сдался и посмотрел на изображение обнаженных тел.

Луве улыбнулся ему.

– Если хочешь, продолжай рисовать.

Каспар помотал головой. Вот и еще один жест, который может сойти за общение, подумал Лассе. Мальчик уже демонстрировал, что понимает обращенные к нему слова, но это было больше похоже на подчинение приказам. Теперь Каспар недвусмысленно отвечал на вопрос о том, что он чувствует и думает.

Он не хочет рисовать.

– Может, ты хочешь заняться чем-нибудь другим, – сказал Луве.

Фраза ближе всего к вопросу, отметил Лассе.

Каспар закрыл глаза; Лассе даже подумал, не уснул ли он. Но вот мальчик каким-то судорожным движением поднял руки: правую вперед и вправо, левую – к левому плечу. Пальцы напряглись, мизинец правой руки оттопырился.

– В расшифровке энцефалограммы что-нибудь говорилось о судорогах или эпилепсии? – спросил Олунд.

– Вроде нет, – ответил Лассе.

– Нервные тики?

– Не знаю.

Каспар расслабился так же внезапно, как принял странную напряженную позу. Лассе услышал тихий вздох.

Мальчик потянулся за карандашом и взял лист бумаги.

Сначала он провел поперек белого листа черную горизонтальную черную линию, потом еще одну, пониже. За этими двумя последовали еще несколько горизонтальных линий, которые оказались перечеркнуты вертикальными.

После этого рисунок стал обретать подробности. Возможно, дело было не в рисовании.

“Интересно”, – подумал Лассе, увидев, что начинает появляться на бумаге.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ИЮЛЯ МОЕГО СЕМНАДЦАТОГО ГОДА

Дорогой Ингар,

Прости-прости-прости меня за то, что я так долго не писала. Дневник не любит лежать захлопнутым, словно закрытый глаз. Он должен быть открытым, должен видеть мир и рассказывать о нем.

Но как же мы измучились! Недород в этом году еще хуже, чем в прошлом, хотя теперь виной ему засуха. Солнце светит жестоко, дождей нет месяцами, кашу варим из лишайника, а ягоды так сморщились, что похожи на камешки. Иногда мы по несколько дней остаемся в кровати, не в силах пошевелиться.

Видар часто болеет, Пе водил его к Старейшинам за советом. Но чем они могут помочь? В доме Старейшин горы изящного столового серебра, но нет еды.

Иногда в лесу пахнет дымом пожаров. Отец говорит, что лес горит на востоке и на юге. Говорит, что безопаснее оставаться дома, вообще не выходить. Но не разумнее ли бежать на хутор, куда огню труднее добраться?

Однако в моей жизни есть не только беды. Прошлой ночью я рано легла спать. Отец сел у моей кровати и сжал мне шею руками. Не бойся, сказал он, а если будет больно – думай об Ингаре, о том, что ты скоро снова его увидишь. Прими же этот дар, Стина.

И я приняла этот дар!

Давно уже ночь не водила меня в столь чудесные места. Никаких слов не хватит, чтобы описать то, что мне довелось испытать; все печали земные, все каменистые ямы позабыты. Если я срастусь с тобой, то что мне жестокие лихорадки жизни.

Рано утро я проснулась, вышла из дому и направилась по тропинке в лес. Я уносила с собой пережитое во сне; я начала понимать, как все выглядит на самом деле. На болоте, которое прежде было затхлым болотом, раскинулись прекрасные бухты и роскошные пляжи, а у горькой утренней росы был вкус самых сладких полевых ягод.

Жизнь наконец показалась мне сносной. С какой чудесной быстротой мне это явилось!

Но даже если в моей жизни есть не только беды, бед все же много.

Сначала у меня пошла носом кровь (теперь такое бывает почти каждый день), а потом голова закружилась так, что я едва не лишилась рассудка, и мне снова пришлось лечь в постель.

Ты знаешь, что у меня над кроватью висит картина. Залитый солнцем крестьянский двор, амбары, сеновалы; куры что-то клюют – немного похоже на нашу деревню. Широко раскинулись поля, желтые от обильного урожая. Картина висела у меня над кроватью всегда, и я видела в ней лишь счастье и солнечный свет. А когда я сегодня утром лежала в постели со свернутыми лоскутками в носу, чтобы унять кровь, я наконец увидела то, что хотела показать мне картина.

За подворьем тянется узкий проселок. На нем тень мужчины, который ведет за руку малыша. Мне всегда казалось прекрасным, что они идут вместе – может, в поле, работать, а может, на озеро (оно где-то за пределами картины), освежиться в летнюю жару.

Внезапно я увидела то, что всегда было у меня перед глазами, но чего я до сего дня не замечала. На стене дома, из-за которой появляются тени, облупилась краска, иные доски потемнели, а желоб порос ржавчиной. И если во дворе трава зеленая и свежая, то на обочине, куда падают тени мужчины и ребенка, она выглядит блеклой, безжизненной.

Все это мелочи, но они меняют картину.

Солнечная идиллия лжива, она обманывает, пытается скрыть ужас.

Тень мужчины и ребенка – это про распад и порчу. На глазах у всех происходит что-то отвратительное.

Глава 34

Мидсоммаркрансен

Часы показывали уже начало одиннадцатого, когда комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг покинула Крунубергпаркен.

Некоторые места после Фридхемсплан напоминали Жанетт о прежней жизни. Бывший муж недавно переехал в мансарду нового дома у кольцевой развязки на Линдхагенсплан. Жанетт не видела окон его квартиры, но, проезжая мимо, ощущала его присутствие.

Надо же. Столько времени прожить с человеком – а химеру увидеть лишь после расставания. Оке был до крайности эгоистичным, если не сказать бездушным. Жанетт, сама того не желая, стала для него меценатом. Оке пользовался ее поддержкой, изменял ей, а когда дела пошли на лад, просто сбежал.

После Линдхагена она проехала мимо метро “Торильдсплан”. Место преступления, убийства, положившее начало расследованию, которое привело Жанетт к встрече с Софией Цеттерлунд.

София тоже сбежала от нее, и Жанетт так и не узнала почему. В отличие от Оке. Только в случае Софии о бездушии речи не шло.

“Девять лет прошло”, – подумала она. А София как сквозь землю провалилась.

София исключительно хорошо помогала другим, но одолеть собственные проблемы не могла. Возможно, именно поэтому она и скрылась: ей хотелось разобраться со своей жизнью.

Ни для кого другого у нее не осталось места.

Жанетт свернула на Е-4 и поехала по мостам, связавшим дорогу с островами Эссинге. Здесь, под скалами, в отличие от высохших городских парков, кое-где еще сохранилась зелень поздней весны.

* * *

Раньше, когда Жанетт настигала бессонница, красное вино помогало ей уснуть. Но сегодня Жанетт просидела за столом уже час, время успело перевались за полночь, а она даже не пригубила налитого вина. Жанетт еще не до конца обдумала все, что сегодня произошло.

Ночной свет стал синее, а краски чище, чем какую-нибудь неделю назад, и над маленьким садом разливался волшебный свет. Свет излучал жизнь, и Жанетт чувствовала себя не так одиноко. Несмотря на сухую жару, ей удалось уберечь кусты сирени и белые ипомеи, которые росли в горшках у стены, обращенной к дороге.

Если бы она в ту отпускную неделю провела в саду чуть больше времени, ремонт дома вообще застопорился бы. Жанетт несколько раз пыталась собраться с духом и купить новую плитку для ванной, а также прикидывала, как придать более гостеприимный вид прихожей, но каждый раз теряла интерес и начинала подумывать о продаже дома.

Продать дом и сбежать. Как сделала когда-то София.

Жанетт потянулась было за бокалом, чтобы сделать первый глоток сулящего успокоение вина, когда через кухонное окно протянулся конус света. Судя по звуку, подъехала машина; Жанетт встала и подошла к окну. На улице, прямо за ее “ауди”, припарковалось такси; увидев, кто выходит из машины, Жанетт бросила взгляд на часы на вытяжке. Без десяти час ночи. Вряд ли он явился сюда ради светской беседы, подумала она.

* * *

Из bluetooth-колонки, стоявшей на книжной полке в гостиной, звучала “Working Class Hero” с пластинки “Broken English”.

– Громко? – спросила Жанетт, затыкая бутылку пробкой и глядя на Йимми Шварца.

Шварц, сидевший на диване, отпил вина и натянуто улыбнулся.

– Люблю Марианну Фейтфулл, хоть она и работала с “Металликой”.

Шварц, бледный, будто светившее весь месяц солнце обошло его стороной, провел рукой по коротким светлым волосам.

– Ладно, – сказала Жанетт. – О чем ты хотел поговорить?

Явившись к Жанетт на порог, Шварц рассказал, что просидел на работе до полуночи, но дело, которое они сейчас расследовали, так и не позволило ему спокойно пойти домой и лечь спать. Тогда он вызвал такси и приехал сюда.

– О Мелиссе, дочке Лолы и Томми, – ответил Шварц. – Я звонил в “Север”, спрашивал, почему записи об исчезновении девочки нет в материалах расследования, но они сами не знают.

Трехлетняя Мелисса бесследно исчезла в декабре 2004 года; ее так и не нашли. “Девяносто девять процентов за то, что девочки нет в живых”, – подумала Жанетт.

– Томми и Лола, понятное дело, постарались, чтобы сыновья не узнали о пропавшей без вести старшей сестре, – продолжил Шварц. – Потому что если бы не Лола и ее наркоманские привычки… Со временем она начала вести себя так, будто дочери вообще не было. А в тюрьме предварительного заключения прямо сейчас сидит человек, который может знать, что произошло с девочкой.

– То есть Каспар Хаузер? Откуда ему знать про Мелиссу?

Шварц молча подождал, пока Жанетт сделает музыку – кавер “Working Class Hero” Леннона – потише. Для Жанетт только эта версия и могла соперничать с оригиналом, даже превосходить его. Благодаря хриплому женскому голосу текст звучал глубже: кричи о своем бессилии перед миром; в итоге ты сойдешь с ума и утратишь способность следовать правилам.

– У Каспара в поезде был рюкзак, – сказал Шварц. – Детский рюкзачок, и на нем бирка с именем. Буквы стерлись, но видно, что там написано “Мелисса”, и последние шесть букв фамилии можно разобрать. Олунд решил, что там написано “-стрём”, но я уверен, что “-странд”. Возможных комбинаций имени и фамилии не так уж много, так что хозяйку рюкзачка определить наверняка несложно.

Жанетт кивнула.

– А в Стокгольме Каспар появился вскоре после убийства Лолы Юнгстранд… И незадолго до убийства – умышленного или непредумышленного – Йонни Бундесона…

* * *

Жанетт переехала совсем недавно, поэтому понятно было, что дом закончен лишь наполовину, и все-таки Шварц удивился, не увидев ламп ни в прихожей, ни на кухне. Провода свободно свисают с потолка, обои кое-где оборваны произвольным образом. Везде пыль, а старая посуда разместилась в самых неожиданных местах вроде лестницы или подоконников. Затхлый запах довершал ощущение заброшенности. Контраст с безупречно опрятным кабинетом Жанетт казался почти абсурдным.

– Ты как вообще? – спросил Шварц. Жанетт опустила глаза и провела пальцем по краю бокала.

– Да как всегда… Менопауза, ребенок уехал, любить некого. А в остальном все отлично.

Фоном звучала “The Ballad of Lucy Jordan”. Шварц и сам не мог бы сказать, сколько раз слышал ее в детстве. Но его мать не прыгнула с крыши, как Люси Джордан. Она решила бросить их с отцом, сбежать за границу и пропасть с концами. “Ну и пусть”, – подумал Шварц.

Он отпил вина и поставил бокал на стол. На деревянной столешнице виднелись хлебные крошки и что-то красное и липкое, похожее на томатный соус. Наверное, после пиццы осталось.

– Может, хочешь просто поболтать?

Жанетт отмахнулась.

– Потом как-нибудь. Вот соберемся пива выпить… Каспар Хаузер, говоришь. Как по-твоему, кто он?

Жанетт явно устала, но Шварц заметил, что глаза у нее заблестели.

– Пока сказать особо нечего, – начал Шварц. – Если не считать того, что он встречал человека, имевшего дело с Мелиссой. В полицейском рапорте две тысячи четвертого года сказано, что вместе с девочкой пропали только рюкзак и красные туфли на деревянной подошве.

– Как будто она собрала рюкзак и ушла сама, – заметила Жанетт.

– Вот и я так думаю. Что будем делать дальше?

Жанетт задумалась.

– Можно еще раз поговорить с Томми. Когда мы были у него, я попросила рассказать про Лолу все. И теперь хочу знать, почему он умолчал о самом страшном событии своей жизни. Хотя головой все понимаю… – Жанетт вздохнула. – Ты читал рапорт две тысячи четвертого года?

– Там четыре тысячи страниц. Но я читал выжимку и протоколы допросов. Поначалу подозревали, что Лола убила дочь и избавилась от тела, но подозрения с Лолы сняли довольно быстро.

– А про Томми никогда не думали, что он мог оказаться причастным?

– Нет. Он работал на нефтяном месторождении в Норвегии и вернулся домой только на следующий день после исчезновения Мелиссы.

– Ну как “Север” мог все это упустить?

“Жанетт, наверное, в десятый раз об этом спрашивает”, – подумал Шварц. Но лучше уж отвечать на вопросы, чем цитировать отчеты.

– Поначалу об исчезновении писали довольно много, – продолжил он. – Печатали фотографии в газетах, но говорили только о Мелиссе. Лола и Томми не захотели, чтобы их имена упоминались в прессе. Пересуды, сплетни. А потом… Ты же помнишь, что произошло в две тысячи четвертом на второй день Рождества?

Жанетт немного помолчала, а потом ответила вопросом на вопрос:

– Цунами?

Шварц кивнул и задумался. В жизни Лолы крупные катастрофы были расставлены, как верстовые столбы. Полиция выяснила, что после крушения парома “Эстония” ее бойфренд Манне попал в список погибших. А вскоре после исчезновения Мелиссы произошло цунами в Таиланде, когда в одночасье пропали без вести больше ста маленьких шведов.

– СМИ полностью переключились на цунами, и до пропавшего ребенка алкоголички никому больше не было дела, – констатировал Шварц. – Поэтому в интернете нет информации об исчезновении Мелиссы, и “Север” не опрашивал никого, кроме ближайших родственников. Мы потеряли две недели.

Шварц замолчал: Жанетт сидела с отсутствующим видом – она явно думала о чем-то другом. Потом она сходила в прихожую и вернулась со своей сумкой.

– Вот что вертится у меня в голове, – сказала Жанетт и достала из сумки какую-то книгу. – Мы нашли ее дома у Лолы Юнгстранд.

Шварц наклонился над столом и заинтересованно взглянул на книгу.

– Последний роман Пера Квидинга, – пояснила Жанетт. – “Жизнь и смерть Стины”. Про двух подростков, которые жили в шестидесятых годах девятнадцатого века в емтландской деревушке. По-моему, там про какую-то секту и эксперименты с околосмертными переживаниями. От корки до корки я ее прочитать еще не успела, а вот Лола читала внимательно. И, похоже, не один раз.

Шварц почувствовал себя сбитым с толку.

– И?

– Самый короткий вопрос этой ночи, – констатировала Жанетт. – Пока найдешь ответ – голову сломаешь.

Глава 35

Белая меланхолия

Две курицы, пережившие нападение росомахи, больше не несут яиц, а петуха нам пришлось умертвить. Сейчас середина зимы. У меня выпирают ребра, кожа сохнет и шелушится. На иссохших сосках саднящие трещины, кожа стала тонкой, прозрачной. Если подержать руки против света керосиновой лампы, то на предплечьях видны фиолетовые вены, протянувшиеся вдоль сухожилий между локтем и кистью. Тело словно пожирает само себя. Живот прилипает к спине, а кости на бедрах проступают, как острые грани. Несколько месяцев назад, когда бедра у меня были покруглее, Ингар обнимал их. Увидь меня сейчас, он, наверное, не захотел бы обнять меня.

Зимний голод вынести можно. Гораздо хуже одиночество: Ингара больше нет со мной. Я часто достаю никельхарпу, словно чтобы напомнить себе, как мы с ним играли, но каждый раз убираю инструмент в футляр. От звуков пустота еще горше.

Жить без Ингара – все равно что играть без смычка и петь без голоса. Но кое-что облегчает мою тоску.

Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с ним вслух о вещах, о которых потом напишу в дневнике. Ингар не может ответить мне, но, когда я представляю себе, как он идет рядом и слушает, мои мысли приходят в порядок.

Читая “Драгоценности королевы”, я думаю, что Тинтомара – это на самом деле Ингар. Так мне легче вообразить его перед собой. А еще я научилась встречаться с ним по ночам. Когда все засыпают и я погружаюсь в сон, в свой ночной мир, я чувствую его рядом с собой.

В начале нового года, когда день понемногу прибавляется, родители Ингара часто уходят в Даларну, и их изба пустует. Дверь заперта, но я знаю, что окно в комнату Ингара можно открыть снаружи. Если надавить на раму, окно немного подается, и можно веточкой поднять задвижку.

Я встаю с кровати и с бьющимся сердцем крадусь по снегу к их дому. Вскоре я уже стою голая перед шкафом в комнате Ингара и дрожащими руками достаю рубашку, в которой он работал.

Откидываю одеяло, ложусь в кровать и прижимаю льняную рубашку к лицу.

Я делаю несколько глубоких вдохов. У материи соленый, чуть кисловатый запах – такой же, как у Ингара, когда мы спали вместе. Моя голова лежала у него на плече, нос почти утыкался в подмышку.

Я закрываю глаза и крепче прижимаю рубашку к носу и рту. Другая моя рука живет собственной жизнью, касается меня, как касался бы меня Ингар. Легкие пальцы гладят шею, грудь и ниже, вокруг пупка.

Потом я вдавливаю ткань в рот; мне даже становится трудно дышать. Рука делается решительнее, движется к низу живота.

Легкие сводит, воздуха не хватает – и вот в красном полумраке на внутренней стороне век я вижу силуэт Ингара.

Я вижу, как он ложится в постель рядом со мной, я больше не хозяйка своей руке.

Это его рука делает меня легче, слабее; мое тело цепенеет.

Внезапно я обнаруживаю себя не на спине в его постели, а на животе в мокрой, нагретой солнцем траве. У озерца летом. Здесь только я, он и бескрайнее небо над нами.

Я чувствую на себе его вес, позволяю ему раздвинуть мне ноги; сама я смотрю на неподвижную воду. При первом толчке вода у берега подергивается рябью.

Земная жизнь не может предложить мне ни секунд, ни минут, ни часов. Только здесь я и хочу быть. Все прочее не имеет смысла.

Я падаю. Сначала я медленно парю в ярком свете, потом все быстрее лечу сквозь плотную тьму и наконец тяжко приземляюсь.

Скрипит пружинный матрас. Я приподнимаюсь на локтях, выплевываю ткань, кашляю, задыхаюсь. В горло проникает новый, холодный воздух, и я понимаю: здесь, со мной, Ингара больше нет.

Во рту у меня соленый привкус, тело блестит от пота. Я долго лежу в постели, чтобы отдышаться. Кожу пронизывает холод.

Воспоминания о том, что произошло только что, просты и понятны. Мы с Ингаром проделали долгий путь: переплыли море на большом корабле, затем ехали в повозке по каким-то прекрасным местам. Мы сидели в креслах-качалках на крыльце небольшого дома и, качаясь, смотрели на обширные зеленые луга. Каждую ночь мы изучали, как наши тела становятся старше, суше, жилистее, покрываются морщинами, а много лет спустя мы умерли в одной постели, и запах был тот же, что и в молодости, а над крышей маленького дома разгоралась заря, словно приглашая нас в следующую жизнь.

Но вот я снова здесь, в Витваттнете.

Через окно в комнату проникает болезненно тусклый свет. Кожа у меня такая тонкая, что кажется – еще немного, и я увижу на животе очертания внутренних органов.

Чуть ниже блестит холмик черных волос, тонкие завитки прилипли к промежности между костлявыми теперь бедрами. Я провожу средним пальцем по припухлости между ног, а потом снова закрываю глаза и натягиваю одеяло.

Если бы только он был здесь, я приняла бы его всей душой.

Если бы он захотел быть грубым, я позволила бы ему быть грубым. Если бы он захотел ущипнуть, укусить меня – я бы ему это позволила. Что бы он ни захотел сделать со мной – я бы ему все позволила.

С ним мне все казалось бы правильно и хорошо. И если бы он прикоснулся к моему измученному голодом, исхудавшему телу, оно перестало бы быть таким отталкивающим.

Я провожу языком по нёбу и деснам. Прикусываю язык, сильнее сжимаю зубы. Чувствую привкус крови.

Я в далеком тумане, я дышу, как мех, которым раздувают угли. Ингар возвращается, снова входит в меня.

По комнате проходит холодный сквозняк, что-то ударяется о стену. Хлопает дверь. Скрипят под тяжелыми шагами деревянные половицы.

– Похоронить, устроить погребение. Все этого заслуживают…

Голос моего отца.

Я открываю глаза. Между собственными разведенными ногами вижу открытую дверь прихожей. Свет ложится на пол.

– Да, – говорит Валле, – он на кухне. – Но теперь уж ничего не поделать…

Мне – костлявые ноги, впалый живот, зияющая промежность – хочется закричать. Плохо, что отец Ингара может увидеть меня, но еще хуже, что меня может увидеть мой собственный отец.

Я тихо-тихо спускаю ноги с кровати и отползаю в сторону.

На кухне со скрежетом протащили по полу стул, брякнули жестяным чайником.

– А черный пусть покоится на дне озера, – произносит низкий, слегка скрипучий голос Валле. Я быстро расправляю покрывало, надеваю ночную рубашку.

Делаю шаг к окну и вижу, что его захлопнуло сквозняком. Если я попытаюсь открыть, оно наверняка заскрипит. Тогда я ужом заползаю в пыльную тень под кроватью. На кухне снова брякает жестяной чайник – наверное, Валле наливает воду, чтобы заварить чай.

– Хватит о нем. С Ингаром как быть?

– Ингар решил сбежать. Никто не знает, что он устроил бы. Не дай бог сюда бы толпа народу явилась. Поэтому я его застрелил.

– А ты уверен, что он мертв?

– Уверен. С огнестрельным ранением в горах не выжить. До него наверняка уже волк или медведь добрались.

Я цепенею. Неужели Валле застрелил Ингара, своего собственного сына?

В животе узел. Я думаю о разоренном курятнике и о двух винтовочных выстрелах.

– Приглядывай за Стиной, – продолжает Валле. – Она точно здорова? Разговаривает сама с собой, а то встанет и улыбается без причины, а через секунду уже плачет.

– Она его любила.

– Может, лучше ей рассказать?

Пе не отвечает. Я слышу, как открывается дверца печи, как чиркает о коробок спичка. Потом с треском разгорается огонь.

– Скажем, что мы нашли его в лесу замерзшим насмерть, – предлагает Валле. – И что Старейшины сожгли тело. Тогда, может быть, она прекратит сходить с ума и начнет оплакивать его.

– Не знаю, сколько еще она сможет выносить голод, – говорит Пе.

– То есть она сходит с ума от голода?

– Может быть. Сомневаюсь, что ее вообще стоило впутывать.

Я кусаю костяшки пальцев, на глаза наворачиваются слезы. На кухне молчат. Вскоре до меня доносится запах чая – кисловатый запах хвои и сушеной брусники.

“Если не в этой жизни, – думаю я, – то в следующей”.

Ингар ждет меня на той стороне.

Не знаю, сколько времени я лежу под кроватью, ожидая, когда молчание прервется; кажется, не меньше четверти часа. Наконец Валле откашливается.

– Так и скажем, да?

– Что скажем?

– Что Ингар замерз насмерть и Старейшины его похоронили.

Я слышу, как отец вздыхает.

– Тогда так, – решает Валле. – Иди домой, а заодно попроси Асту прийти сюда.

Мать Ингара, конечно, оплакивает его. Чем ей утешиться? Если Аста, как и я, поймет, что во всей вселенной нет ничего сильнее любви, что любовь способна противостоять времени и пространству и переживет нас, тогда она вновь обретет способность улыбаться.

И тому есть веские доказательства: люди, да даже и животные, умирают – а мы не перестаем любить их.

Бывает, что мы любим их, умерших, еще больше.

Надо сказать это Асте, сказать как можно скорее.

Конечно, я до боли тоскую по Ингару, но я чувствую спокойную уверенность. Он здесь, со мной, в моих ночных снах, мы будем ждать друг друга тысячи лет. Нужно только запастись терпением, чтобы жить здесь, в юдоли скорбей.

Снова хлопает входная дверь, и через несколько минут появляется Аста.

– Все? – тихо спрашивает она.

– Все, – отвечает Валле. Потом они молча уходят в спальню и ложатся.

Я жду. Когда их дыхание переходит в хриплый храп, я осторожно выползаю из своего убежища. Хочу встать и задеваю ногой что-то, что лежит под кроватью.

Протягиваю руку, поднимаю. Похоже на обычную книжку, только на обложке ничего не написано. На ней маленький знак наподобие королевской короны. Переплет красной кожи – я такой никогда не видела: она совершенно гладкая. Я сую книжку за пазуху, открываю окно и вылезаю в ночь.

Когда я выхожу во двор, мне кажется, что над горами мерцает свет. Я замираю. Небо почти ясное, звездное, и я какое-то время стою, подняв голову.

Пояс Ориона, Телец, Большой Пес… Мой взгляд блуждает по небесному своду. Мне чудится гул северо-западного ветра, того самого, что может принести с голой вершины опасный буран. Гул превращается в глухой рокот, я вздрагиваю. Начинается снегопад, и я спешу домой.

Окно моей комнаты выглядит так же, как когда я уходила, его придерживает щепочка, а на кровати под одеялом виден “мой” силуэт из подушек и одежды – на случай, если бы ко мне заглянул Пе или Эм.

Кажется, здесь все, как я оставила. Прежде чем лечь, я зажигаю свечу и открываю книжку, которая издает слабый звук проклеенной бумаги.

Однажды Пе показал мне тетрадку с картинками, которые создал аппарат под названием фотокамера – это вроде коробочки, она улавливает свет и запечатлевает то, на что ее наводишь. В книжечке, которую я подобрала, именно такие картинки. На страницах обрезанные миниатюры, созданные фотокамерой, на них одна и та же очень красивая женщина. Одни изображения серо-белые, другие ярко раскрашены, и с каждой страницей женщина становится все старше и старше.

Интересно, где Ингар взял эту книжку. Надо спрятать ее под отошедшей половицей, в тайнике, где я держу свой дневник.

Я сую мизинец в щель и подцепляю доску. Осторожно достаю записную книжку, чтобы проверить, на месте ли ниточка – она должна лежать между четвертой и пятой страницами. Я подношу дневник к свече.

Там, где над обрезом должна выступать светлая, чуть завитая ниточка, ничего нет.

Значить это может только одно. Кто-то заглянул в дневник, и, если это сделал человек, которому не стоило туда заглядывать, все будет очень, очень плохо.

Глава 36

Ренстирнас-гата

Часы показывали начало первого ночи. Луве и раньше проходил мимо этой статуи под магнолией: старая дама с прильнувшими к ней детьми. Он никогда не задумывался, кто эта дама и почему стоит здесь, опустив руки на головы детей. Магнолия уже отцвела, и ее ветки полупрозрачным пологом свисали над бронзовой скульптурой. “Эльса Борг, посвятившая себя избавлению других от нужды, королева Вита Бергена, 1826–1909 гг.”, прочитал Луве на табличке.

Очень скоро Луве снова наткнется на имя Эльсы Борг, когда будет читать книгу о другой женщине, которая, подобно королеве Вита Бергена, делала в 1870-х годах в этом районе свое важное дело, однако не заслужила ни последователей, ни памятной таблички. Женщину эту звали Стина Квидинг; по словам ее потомка и биографа Пера Квидинга, она была “женщиной нужды и порока и явилась к мадемуазель Борг в июле 1880 года, после того как ее нашли в канаве на Ренстирнас-гата полумертвой от голода и наполовину обезумевшей”.

Луве шел домой. Миновав летнюю усадьбу Грёна, где Эльса Борг содержала приют для падших женщин, он подошел к подъезду дома на Ренстирнас-гата.

* * *

“Помоги мне”, – подумал Луве, сидя с бокалом красного вина в гостиной на покрытом защитной пленкой диване. Два слова, произнесенные сегодня Каспаром, звучали внятно и в то же время загадочно.

С чем ему помочь? И как?

Последний час в допросной прошел впустую. Каспар устал, утратил интерес к происходящему, и Луве счел за лучшее прерваться.

Через собственноручно проделанную дыру в стене Луве заглянул в кухню. Квартира походила на зону боевых действий. Дом словно попал под обстрел: из стен торчат провода, на полу куски штукатурки, какие-то камни. Дверь балкона была открыта, и в комнату лился полуночный свет. Ночи этого времени года принято называть белыми, но правильнее было бы назвать их синими.

Луве расстегнул портфель и достал третий рисунок, сделанный Каспаром.

По белому листу протянулись несколько горизонтальных линий, разделенных несколькими вертикальными чертами. Ноты?

“Проблемы с памятью и почечная недостаточность”, – подумал Луве. Возможно – избирательная немота и постоянные кошмары. По всей вероятности, это следствие насилия – физического и, может быть, психологического. Возможно, при помощи странной позы, которую мальчик принял перед тем, как нарисовать нотный стан, он хотел показать, что для него значит музыка.

Итак, фотографии послужили для Каспара триггером. А вдруг музыка окажет тот же эффект?

Луве отогнул защитный целлофан, прикрывавший стереодинамики – в воздухе закружилась мелкая пыль – и включил усилитель. Потом взял телефон и выбрал первое музыкальное произведение, какое пришло на ум.

Им оказалась оркестровая версия саундтрека к фильму Стэнли Кубрика “Барри Линдон”. Музыка звучала в эпизоде, где оскорбленный пасынок вызывает отчима на дуэль.

Луве смотрел этот фильм в середине девяностых, когда его показывали по шведскому телевидению: отличная, но слегка затянутая экранизация романа о взлетах и падениях малосимпатичного авантюриста Барри Линдона, жившего в восемнадцатом веке.

Луве, зашуршав защитной пленкой, сел на диван. Вскоре из динамиков полилась величественная и печальная струнная музыка.

Луве не помнил сюжета, но, когда музыка заполнила комнату, в памяти стали всплывать картины: английские солдаты в красных мундирах ровными рядами движутся по зеленому полю; сидит в ванне полуобнаженная бледная женщина в богатом чепце; мальчик упал с лошади. Посмотрев фильм, Луве ни о чем подобном и не вспоминал. Но теперь, когда заиграла музыка, образы ожили, и фильм воскрес в памяти.

Вино сделало свое дело: Луве стало клонить в сон. Пошел следующий трек. Одинокая скрипка заиграла искаженную народную мелодию, и тут зазвонил телефон.

По голосу Лассе Луве сразу понял: что-то произошло.

– Каспар порезал себя, и довольно сильно… Он в Каролинской больнице. Я уже здесь.

Глава 37

Мидсоммаркрансен

Одна из самых коротких ночей в году близилась к концу; начинался самый длинный день в году. Лужайка перед гостиной Жанетт уже не казалась серо-голубой. Она стала зеленее, а желтый лишайник на каменной ограде выделялся отчетливее. Шварц вспомнил, когда в последний раз пил до восхода. Это было в Брандбергене, в компании старых друзей, на вечеринке по случаю возвращения домой. Шварцу хотелось надеяться, что “Файербол” он тогда пил в последний раз.

Жанетт так и не притронулась к вину. Спирт начал испаряться, на внутренней стороне бокала в нескольких миллиметрах над вином появилась тонкая полоска фиолетового налета. Жанетт пролистала роман Квидинга, и теперь книга лежала на столе между бокалами.

– Что скажешь? – спросила Жанетт, кивая на бутылку с остатками красного вина.

Шварц помотал головой и прикрыл ладонью пустой бокал.

– Даже не знаю, что думать.

– По-моему, – продолжила Жанетт, – очевидно, что у Лолы Юнгстранд был пунктик на Квидинге. Не знаю почему – то ли ей мерещились призраки, то ли там и правда что-то было. Но она предстает чуть ли не сталкером.

“Да кто он вообще такой, этот Пер Квидинг”, – подумал Шварц, рассматривая фотографию писателя на задней обложке.

Стильный, с живой улыбкой и очаровательно непослушной шевелюрой. По мнению многих, хорошо одет и так же хорошо изъясняется что в интервью, что в романах. Ходили слухи, что Квидинг неимоверно богат, что состояние его гораздо больше, чем он заявлял официально. При этом Квидинг производил впечатление человека без личной жизни.

Шварц взялся за телефон и погуглил Квидинга, после чего прочитал вслух куцую статью из Википедии.

“Родился 18 сентября 68 года в Евле. Работал анестезистом в наркологической клинике. После успеха дебютного романа “Дорога жизни” полностью посвятил себя писательской деятельности. С 2006-го женат на Камилле Квидинг, в девичестве Юльберг, литературном агенте…” Вот и все.

Конечно, имя Квидинга всплывало в желтой прессе и вечерних газетах, но сведения Жанетт были весьма поверхностными. Она сообщила Шварцу, что Квидинги владеют роскошной виллой на собственном островке. Время от времени пара приглашала туда журналистов – для уютных репортажей “в гостях у звезды”. Детей нет, про родственников тоже ничего не известно.

Шварц отложил книгу, и они какое-то время сидели молча. За окном просыпались птицы, начиналось июньское утро.

– Может, Лола и была параноиком, – сказала Жанетт, – но кое-что действительно странно. Сейчас я прочитаю абзац, а ты пока посмотри мой телефон.

Жанетт вызвала на экран изображение и передала телефон Шварцу.

– Это отрывок из дневников Стины, – пояснила она. – Описание картины, которая висит у нее над кроватью. Крестьянский двор под ярким солнцем.

– Ладно, – согласился Шварц и посмотрел на экран телефона. – А дальше?

Жанетт стала читать отчеркнутый Лолой абзац.

– “…амбары, сеновалы; куры что-то клюют – немного похоже на нашу деревню. Широко раскинулись поля, желтые от обильного урожая. За подворьем тянется узкий проселок. На нем тень мужчины, который ведет за руку малыша. На стене дома, из-за которой появляются тени, облупилась краска, иные доски потемнели, а желоб порос ржавчиной…” – на одном дыхании прочитала Жанет; ей пришлось сделать паузу. – “И если во дворе трава зеленая и свежая, то на обочине, куда падают тени мужчины и ребенка, она выглядит блеклой, безжизненной”.

Шварц кивнул, глядя на в телефон.

– Да, верно, – сказал он погодя. – Наверняка это та самая картина.

– И самое жуткое, что репродукция этой картины висит у Лолы в прихожей, – заметила Жанетт. Книгу она положила так, чтобы Шварцу были видны заметки, сделанные Лолой на полях.

На полях карандашом было написано “Ложная утопия”; Лола явно срисовывала кириллические буквы.

И чуть ниже: “lozhnaya utopiya/false utopia. 1989 г., автор – Надя Ушакова”.

– Ну и какое отношение картина тысяча девятьсот восемьдесят девятого года имеет к дневнику шестидесятых годов девятнадцатого века? – вопросил Шварц.

Жанетт потянулась к бокалу с вином, заглянула в него и сделала маленький глоток.

– Такие подробности… вряд ли случайное совпадение, – заметила она.

– Есть другое объяснение, – сказал Шварц. – Кристиан Бала. Знаешь такого?

– Вроде нет. – Жанетт нахмурилась.

– Польский писатель, который сел за убийство, причем совершенно по-идиотски. Описал в своем детективе подробности, которые мог знать только убийца. Это каким же нарциссом надо быть, чтобы так глупо подставиться?

Жанетт кивнула.

– Понимаю, куда ты клонишь. Интересно, но я не уверена, что это наш случай. Вызови такси, поезжай домой. Утро вечера мудренее. Увидимся на работе.

* * *

Шварц выходил под утреннее солнце с ощущением, что додумался до чего-то нового. Однако подсознательно он чувствовал, что сомнения Жанетт передались и ему.

Открывая металлическую калитку и хромая по каменным ступеням на улицу, Шварц пытался убедить себя, что сомнение – это хорошо, оно заставляет мыслить критически. В воздухе ощущались перемены, и не столько из-за приближения дождя и долгожданной прохлады, сколько из-за перемен в нем самом.

Шварц задумался над словами Жанетт о книге Квидинга. Назвать роман о том, как старая секта экспериментирует с околосмертными переживаниями, “Жизнь и смерть Стины” было просто неуважением к несчастной девушке, учитывая, что творилось с ее психикой. А вываливать на всеобщее обозрение дневники, которые явно не предназначались ни для кого, кроме возлюбленного Стины, да еще и разбавлять их собственными мыслями, было и вовсе подло. А потом взять и залить все это каким-то сентиментальными ньюэйджевскими рассуждениями о любви.

Сволочь какая.

Зато свою частную жизнь Квидинг оберегает изо всех сил.

– Вампир, – проворчал Шварц, глядя на подъезжающее такси.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ОСЕНЬ 1881 ГОДА

Как странно, что северное сияние полыхает так рано осенью и так далеко на юге, на равнинах Вестергётланда. Но зеленые волны пробежали по небу, рассыпались крупными искрами, словно в угасающем костре, и вскоре лес снова погрузился в вечернюю тьму.

Стина смотрела на равнину и представляла себе, что смогла бы увидеть, умей она летать. О, увиденное сильно отличалось бы от ее Емтланда. На сенокосных угодьях, на ровных полях ржи и овса плоские возвышенности рисовались бы в лунном свете широкими шапками. Стина увидела бы тени спящих животных, некоторые стоят в странных позах – коровы, лошади. А если бы Стина полетела дальше на запад, то увидела бы город с огромным портом, самый большим в Скандинавии, а в порту – почтовый пароход, похожий на пароходы в стокгольмском порту.

До Гётеборга оставалось всего несколько дней пути, но Стина не знала, доберется ли туда. Было холодно, особенно по ночам, неровную проселочную дорогу усыпали камни, башмаки порвались, онемевшие ступни все в ссадинах. Вдали, на равнине, виднелся в лунном свете курган Стура Рёр; где-то поблизости должно быть озеро под названием Эстен. Может быть, там Стину ждут ночлег в безопасном месте и пресная вода.

Стина свернула на тропинку, ведущую к кургану. Язычники воздвигли эту груду камней давным-давно, задолго до того, как Швеция перешла под покровительство Господа. Люди верили, что под этими камнями покоятся могущественные хёвдинги, похороненные не по-христиански и оттого злые, как нечистые духи.

Но Стина уже не боялась призраков. Она присела на один из валунов, окружавших нагромождение камней, и принялась вынимать из ранок на ногах мелкие камешки, твердя про себя умиротворяющие слова из Послания к Титу: “Для чистых все чисто, а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть”.

Когда-то Стина принадлежала к нечистым, к тем, кого обманом ввели в грех, но Старейшины наложили на нее епитимью. Она вспомнила комнату в доме Старейшин, куда ее привели отец с матерью.

Все вспомнилось Стине столь отчетливо, словно она снова оказалась там. Старые священнослужители неподвижно сидели на полу, образуя круг. Стина разделась и тоже села на пол; глаза вскоре привыкли к свету. В тенях под капюшонами смутно рисовались странно искаженные лица, морщины на иссохшей коже. Стина, на смея больше смотреть на них, опустилась на колени – обнаженная, отставив зад – и призналась в своих грехах.

Говорили, что Старейшины мертвы и живы одновременно, что они знают все, и ничто не может ускользнуть от них. Стина призналась во всем.

В тот день в доме Старейшин Стина наконец очистилась, съев плошку белого супа, от которого ее потом била дрожь, а отверстия ее тела опустошались.

“Для чистых все чисто”, – бормотала Стина, сидя у гробницы языческих владык и врачуя окровавленные ноги.

Глава 38

Хёкарэнген

“Земля снова может дышать”, – думала комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг, выходя из дверей управления в Кунгсхольмене. Однако дождь, хлеставший по ветровому стеклу, шел уже четыре часа и не думал прекращаться, отчего Жанетт несколько изменила взгляд на происходящее. Лужайки с поблекшей под солнцем травой по обе стороны моста превратились в болото. Нет, земля вообще не могла дышать, она захлебывалась под внезапным дождем.

Олунд дожидался под двойной защитой – зонтика и подъезда дома на Лонгхольмсгатан, однако в машину сел все-таки промокшим до нитки.

– Ты, значит, одолжила “вольво” у Шварца, – констатировал он и отправил скомканную обертку из-под бутерброда из “Севен-Илевен” в пакет для мусора у пассажирского сиденья. Шварц вытер лоб рукавом куртки, и Жанетт показалось, что в волосах у него остатки пены от шампуня.

– Это не его машина, – возразила она. – Хотя, по-моему, Шварц и правда считает эту машину своей.

Машины без маркировки, стоявшие в гараже полицейского управления, предназначались для всех служащих, и Жанетт не нравилось, что Шварц упорно помечает одну и ту же. Но она понимала, почему Шварцу так полюбилась “вольво”. Машина плавно влилась в поток транспорта, и Жанетт легким движением руля направила ее на Хорнсгатан, в сторону Цинкенсдамма.

Оливия Йенсен ждала в подъезде, и когда Жанетт, подъехав к ее дому, посигналила, Оливия спустилась к машине через двадцать секунд. У нее тоже были мокрые волосы, причем запах сильно удивил Жанетт. Интересно, по какому совпадению оба ее ассистента сегодня мыли голову одним и тем же шампунем.

– Как Каспар? – спросила Оливия.

– Плохо, – ответила Жанетт. – Повредил сосуды на руке, потерял много крови. Утром ему сделали операцию. Придется подождать… Миккельсен обещал держать нас в курсе, но сегодня допросов не будет.

– А Томми Юнгстранд? – спросил Олунд. – Ты сказала – по телефону он еле языком ворочал.

– Да, он явно что-то принял, – ответила Жанетт и повернула на Рингвэген.

– И он у матери, в Хёкарэнгене? С детьми?

– Может быть.

Бывший муж Лолы Юнгстранд действительно говорил, что он в Хёкарэнгене, но когда Жанетт перезвонила, чтобы подтвердить этот факт, у Томми сразу включилась голосовая почта. Значит, его телефон или выключен, или разрядился.

Двадцать минут спустя они припарковались на Пеппарвэген, недалеко от центра Хёкарэнгена. Дождь из проливного превратился в морось – Жанетт называла такие дожди футбольными. Не в том смысле, что каждая капля размером с футбольный мяч, а потому что капли не падали с неба, а висели в воздухе, как во времена ее отрочества, когда она играла в футбол в Гамла Эншеде.

Наверное, только эгоцентрики способны называть погодные явления в честь личного опыта, думала Жанетт, когда все трое входили в горчично-желтый дом без архитектурных излишеств, где жила свекровь Лолы.

Если бы с ними был Шварц, он наверняка рассказал бы какую-нибудь историю о центре Хёгарэнгена – он здесь вырос. А вот Олунд за всю дорогу рта не раскрыл.

– Что-то ты сегодня тихий, – заметила Жанетт. – Случилось что-нибудь?

– Да нет, – с кривой улыбкой ответил Олунд, отчего Жанетт показалось, что ему почему-то очень неловко.

В подъезде их встретил запах, тут же безошибочно опознанный всеми троими.

– Здесь что-то горело, – сказала Оливия, и они бросились вверх по лестнице.

На третьем этаже сидели два голых по пояс маленьких мальчика в синих шортах и с айпэдом. Старший с любопытством взглянул на них.

– Больше не горит, – почти разочарованно проговорил он. Младший улыбался чему-то, что видел на экране.

Дверь в квартиру была открыта настежь. В полной дыма прихожей кто-то плакал.

* * *

Вскоре они уже сидели за столом на кухне у свекрови Лолы, Анн Юнгстранд. Женщина немного успокоилась, дым выветрился, однако едкий запах остался. В сковороде виднелись превратившиеся в кашу остатки сгоревшего омлета.

Анн Юнгстранд производила впечатление женщины, которая не упускала возможности побыть под ультрафиолетом с тех пор, как только возникла мода на солярии. Худое лицо и руки покрыты морщинками, кожа похожа на искусственную. К тому же у Анн оказался хриплый голос курильщицы, в чем Жанетт – учитывая сгоревший омлет – почудилась некоторая ирония. Но при загоревшей до хрустящей корочки коже у Анн были тонкие черты лица; в ней угадывалось сходство с сыном, Томми.

На потолке виднелась пожарная сигнализация из пожелтевшей пластмассы. Батарейка явно разрядилась.

– Он говорил, что заменил батарейку, – сказала Анн. – Томми как он есть.

– В каком смысле? – спросила Жанетт. Женщина пожала худыми плечами:

– Или забыл, или просто врет.

– Вы не знаете, где он сейчас?

– Нет. Во всяком случае, не здесь и не дома. Наверное, пьет с какими-нибудь алкашами. – Анн вздохнула и покосилась на гостиную, куда переместились ее внуки с айпэдом, и понизила голос: – Томми начал отмечать Мидсоммар сразу после того, как вы к нему приходили. Он тогда позвонил и сказал, что собирается к какому-то приятелю, и с тех пор от него ни слуху ни духу… Он просто взбесился, когда я сказала, что я… – Анн резко замолчала. – Простите, я сейчас не в себе. Господи, а если бы огонь попал в вытяжку?

– Томми взбесился из-за того, что вы рассказали нам про Мелиссу, да? – спросила Жанетт.

Анн кивнула.

– Честно говоря, мне его выходки надоели. Я весь год коплю, чтобы летом свозить Беньи и Якоба в Фурувик – и вот как он меня отблагодарил. Лола недавно умерла, он нужен мальчикам – но все было, как всегда. Обычно он бросает мальчишек на меня, сует мне пару соток и пропадает на несколько дней, а то и на неделю. На звонки не отвечает. А когда является наконец, пристыженный и похмельный, то врет про новую работу… Так что не только вам он врет.

– Он нас обманул, умолчав про Мелиссу, или как-то еще?

Анн не ответила, но по выражению серо-голубых глаз Жанетт поняла: женщине есть что сказать.

– Может, кофе? – спросила Анн, так и не ответив на вопрос.

“Она хочет, чтобы мы остались”, – подумала Жанетт.

– С удовольствием, – ответила она. Олунд и Оливия тоже кивнули.

– Где у вас батарейки? – спросил Олунд, пока Анн наливала воду в кофеварку.

– В тумбочке в прихожей. Верхний ящик.

Олунд нашел батарейки, взобрался на стул и сделал все, что требовалось. Сигнализация ожила, в кухне раздался резкий писк, и Анн вздрогнула.

Пока она отмеряла кофе, Жанетт изучала ее лицо. Анн как будто не столько считала ложечки, сколько спорила сама с собой, отчего переборщила с кофе.

– Пятнадцать лет назад он тоже соврал, – сказала она вдруг и положила мерную ложку на разделочный стол. – Я обещала…

– Продолжайте, – попросила Жанетт.

Анн Юнгстранд подняла на следователей заблестевшие глаза.

– В ночь, когда пропала Мелисса, у Томми не было алиби, он его выдумал. Не работал он ни на какой нефтяной платформе в Северном море, как вы думаете. Я слышала, как он договаривается с каким-то товарищем по работе. С парнем, который помог ему смухлевать с графиком.

Слеза скатилась по щеке Анн, стекла по морщинке у рта и повисла на подбородке.

– То есть Томми был в Швеции? – уточнила Жанетт. – Вы можете объяснить, почему он солгал насчет алиби?

Глава 39

Губбэнген

Нильса Олунда подташнивало. Не из-за гриппа, грипп уже проходил, и не от похмелья; три порции пива и шнапс, выпитые накануне вечером, выветрились, пока он спал. Его мучила тревога – тревога, которая всегда стучится в дверь, когда она нужна меньше всего.

Утром Олунд наблюдал за Оливией, но не увидел никаких признаков того, что она тоже переживает какие-то неприятные чувства. Напротив, Оливия выглядела спокойной и умиротворенной.

На Жанетт Олунд смотреть не решался. Взгляни он ей в глаза – и она увидит его насквозь, сразу поймет, про произошло. А может, уже поняла.

Поездка между двумя южными окраинами, Хёкарэнгеном и Губбэнгеном, заняла не больше пяти минут. Олунд знал эти места не хуже, чем западную окраину, где прошло его детство. Он рос на границе между Фруэнгеном и Херрэнгеном, и воспоминания его юности были связаны с южными районами города. Он ездил на велосипеде и на многочисленные тренировки по легкой атлетике, и на местные соревнования; он много лет впахивал как проклятый, но в конце концов осознал, что спортсмен из него средний, что он никогда не сможет дотренироваться до медали, даже если речь идет о чемпионате районного масштаба.

Многоквартирный дом его детства казался родным братом дома в Губбэнгене, на Кнектвеген, где отсиживался Томми Юнгстранд: такой же трехэтажный типовой дом без излишеств. Единственная разница заключалась в том, что его дом был белым, а этот – цвета ржавчины.

Припарковавшись, Жанетт предложила подождать в машине (дождь так и не кончился), а она пока позвонит тому полицейскому, ныне пенсионеру, который расследовал исчезновение Мелиссы.

Когда Жанетт, хлопнув дверцей, вышла из машины, в голове у Олунда пронеслись воспоминания о вчерашнем вечере. Они с Оливией заработались до половины одиннадцатого; наконец Жанетт погнала их домой. Но домой они поехали не сразу, а сначала завернули в одно заведение на Цинкен, где любила посидеть Оливия. После трех кружек пива, усиленных шнапсом, Олунд необычайно взбодрился и вместо того, чтобы расстаться с Оливией у ее подъезда (уже в начале первого ночи), ответил на ее поцелуй.

Олунд чувствовал себя каким-то падким на молоденьких стариком, хотя и понимал, что несправедлив к себе. Он никогда еще не спал с женщиной на десять лет моложе себя. И, если честно, инициатива этой ночью исходила в основном от нее. Олунд старался не отставать, и по причине одной только скорости за ночь вышло три раза, последний раз уже утром. Вот почему Олунд так спешил, что одолжил у нее сначала шампунь, а потом зонтик, который все равно не спас его от проливного дождя. Их разделял добрый километр, и к тому времени, как подъехала Жанетт, Олунд едва успел добежать до своего дома. Когда он сел в машину, мокрый как мышь, выйдя при этом из собственного подъезда, начальница окинула его скептическим взглядом.

– Слушай. – Оливия положила руку ему на плечо. – По-моему, ты какой-то расстроенный.

– Все в порядке, – соврал Олунд.

Оливия потянулась к нему с заднего сиденья, и он почувствовал ее дыхание. Пахло кофе и немного мятой. Краем глаза Олунд увидел, что Оливия улыбается.

– Вчера все было здорово, – сказала она. – Но это же на одну ночь, да? Нам обоим этого хотелось. – И Оливия провела пальцами по его шее. Движение было легким, но Олунду все-таки стало жарко.

Обоим хотелось, подумал он. В последний раз он спал не один несколько лет назад.

– Спасибо… Ну, тогда… тогда…

Олунд мельком глянул в зеркало заднего вида и увидел, что она улыбается.

– Ну ты и зануда, – сказала Оливия. Жанетт уже бежала к машине. Когда дверца открылась, рука, лежавшая на плече Олунда, исчезла.

* * *

Уже в подъезде было слышно, что на втором этаже праздник в разгаре. Гремел хард-рок семидесятых. Когда следователи постучали, в квартире чем-то брякнули. Наверное, пустые банки со стола убирают, подумал Олунд. У человека, открывшего дверь, мусорный мешок словно был набит крупными шишками, и Олунд понял, что угадал насчет банок.

– Томми в душе, – сообщил мужик со скучающим лицом. – Можете подождать на кухне. – Он поставил мешок с банками в прихожей и сунулся в гостиную: – Легавые пришли… Да выключи ты.

В гостиной висел застоявшийся запах сигаретного дыма и пива. Такая вечеринка может продолжаться по несколько дней кряду с одной-единственной целью: отсрочить похмелье. Когда музыка стихла, Жанетт попросила двух оставшихся участников празднества пойти прогуляться.

Пока мужчины разбирали с испачканного чайного столика телефоны и сигареты, дверь ванной открылась.

Бывший муж Лолы Юнгстранд вышел в коридор в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер.

– Оденьтесь, – попросила Жанетт.

Двое парней неуклюже протиснулись мимо Оливии, которая так и стояла в прихожей, уперев руки в бока. Судя по позе, Оливия держалась спокойно, без малейшего напряжения; пока мужчины выходили из квартиры, Олунду вдруг пришло в голову, что он даже не подумал о возможной опасности. Трое полицейских, из них две женщины, против четверых пьяных, которые пьют уже не первый день. И все же именно в компании этих двух женщин Олунд чувствовал себя в безопасности. Жанетт, конечно, никого не могла напугать, но держалась так, что в ее присутствии быковатые мужики мгновенно превращались в послушных мальчиков.

Жанетт и Оливия прошли на кухню; Олунд последовал за ними. Утром Оливия расхаживала по своей маленькой двушке, а Олунд лежал в кровати, делая вид, что дремлет. Оливия запустила кофеварку, достала одежду и отправилась чистить зубы; одета она при этом была в одну майку, которая заканчивалась чуть ниже пупка. Именно эта маечка почему-то подчеркивала ее наготу, и Олунд старался не смотреть, пока Оливия, нагнувшись, искала трусы и носки в ящике комода, стоявшего в изножье кровати. Ее, казалось, вовсе не заботило его присутствие, хотя Олунд был уверен: она отлично знает, что он не спит и тайком наблюдает за ней.

Оливия, а за ней и Жанетт выдвинули по стулу с реечной спинкой, стоявших у кухонного стола, и уселись друг против друга. Олунду вспомнилось, как трудно было сохранить невозмутимый вид, когда они с Жанетт обыскивали жилище Лолы Юнгстранд и обнаружили вибратор. Его грела мысль, что благодаря ему Жанетт избежала неловкой необходимости брать вибратор в руки.

Олунд сел в торце стола, спиной к окну. Не быть ему героем в глазах двух этих женщин. Их, в отличие от него, мелочи не смущали и не пугали.

– Сядь лучше с другой стороны, – тихо попросила Жанетт. – Пусть у Томми за спиной будет свободно. Хочу, чтобы он вел себя понаглее.

Олунд послушался. Вошел Томми, и Жанетт попросила его закрыть дверь кухни.

– Когда вы узнали об исчезновении Мелиссы? – начала она, когда Томми сел на свободный стул у окна.

– Утром пятнадцатого декабря две тысячи четвертого года, – быстро ответил он.

– Где вы находились, когда Лола позвонила вам?

Томми вздохнул.

– В аэропорту Гардермуэн. Отработал на месторождении Тролль двадцать одну двенадцатичасовую смену и летел домой. Устал как собака.

– Что вы почувствовали, когда узнали, что ваша дочь пропала?

Томми подозрительно взглянул на нее.

– К чему вы клоните?

– Вам стало стыдно?

Олунд уловил секундную растерянность в налитых кровью глазах Томми.

– С чего это я должен стыдиться? – спросил он, явно раздраженный.

– Вам стало стыдно, что вас не было дома и вы не смогли защитить Мелиссу?

– Я… – Томми не закончил. Он закрыл глаза и беззвучно побарабанил пальцами по столу. Мускулы на могучих предплечьях напряглись, и Олунд понял, что Томми сдерживает злость. Томми снова открыл глаза. – Я нормальный отец, мне нечего стыдиться, – подчеркнуто спокойно объяснил он. – Был бы дома – конечно, смог бы защитить. Но меня дома не было.

– Вы могли бы быть дома, если бы захотели, – сказала Жанетт. – Потому что находились вы не в Гардермуэне, а меньше чем в семи километрах от своей квартиры.

За столом ненадолго воцарилась тишина. У Олунда подскочил пульс, ребра ощутили вес пистолета под курткой.

Серые утомленные глаза Томми Юнгстранда в упор смотрели на Жанетт.

– Вы были в Стокгольме, в гостинице, – продолжала Жанетт. – Отнюдь не пятизвездочной, по моему мнению. Вечером вы сняли там номер в компании с шестью другими мужчинами и одной женщиной.

Жанетт достала из внутреннего кармана телефон, нашла снимок и дала Томми посмотреть; выражение глаз и рта у него так и не изменилось.

– Что ваша исключительная память на лица говорит об этой девушке?

И она показала снимок Олунду и Оливии.

С экрана на них смотрела бритая наголо женщина с пирсингом в губах. Ей было лет сорок, а может, и тридцать, просто она выглядела старше, и не от хорошей жизни.

– С тем случаем полиция давно разобралась, – сказал Томми – При чем тут Мелисса?

– Ну, я бы сказала, что тот давний случай вписывается в механизм лжи, который очень даже может иметь отношение к Мелиссе. У вас еще будет возможность все объяснить, но сейчас я хочу, чтобы вы послушали. – Жанетт нажала кнопку, и фотография исчезла, после чего Жанетт повернула телефон экраном к себе. – Я поговорила со следователем из отделения “Север”. Он рассказал, что эта женщина была под следствием по делу о сутенерстве. Когда вы и те шестеро встречались с ней в гостинице, за ней как раз наблюдала полиция. Сейчас я буду читать отрывки из рапорта – вы тоже там фигурируете. – И Жанетт, с безнадежным выражением взглянув на Томми, стала читать вслух отчет, составленный отделом по борьбе с проституцией.

* * *

Пелена скорби всегда монохромна. Шкала от бесцветности до неспособности различать цвета, на которой самая глубокая боль – черная, полное отсутствие цвета, а самая старая печаль, с которой ты уже смирился, окрашена белым. Последняя стадия, когда цветов уже не различить, хотя они все здесь.

Жанетт смотрела в потухшие глаза Томми. Он потерял дочь, и Жанетт казалось, что глаза у него подернуты той же пеленой, какую она часто видела в глазах людей, чьи близкие стали жертвой убийцы.

Жанетт видела в серых глазах Томми белую скорбь.

– Итак, ваша дочь исчезла, пока вы участвовали в групповухе, – подытожила Жанетт. – Железное алиби, потому что полиция вела наблюдение в гостинице и видела вас весь вечер и ночь. В компании с той женщиной и шестерыми мужчинами.

– И что? Вы же сами понимаете, что это ни черта не меняет.

После звонка следователю из отделения “Север” Жанетт узнала, что следователи решили не сообщать родственникам, где был и чем занимался Томми. Все-таки алиби есть алиби, а трагедия семьи и без того велика.

– Насколько я понимаю, вы убедили следователей закрыть глаза на тот факт, что ваше первоначальное алиби – нефтяное месторождение – оказалось несостоятельным, – сказала Жанетт. – Но мне не нравится, что вы были неподалеку от дома, а еще больше мне не нравится, что вы утаили от нас эту информацию.

Томми взмахнул руками и откинулся на спинку стула, отчего тот протестующе скрипнул.

– Руководитель следственной группы сказал мне еще кое-что, – продолжала Жанетт. – Через три недели после исчезновения Мелиссы, в январе две тысячи пятого, от вашей соседки поступило заявление в полицию. Почему вы об этом не упомянули?

– При чем тут заявление? Дело закрыли, вычеркнули из списка, так что имею полное право…

– …не говорить. Да. Но в тот раз речь шла о Мелиссе, правда? – Жанетт немного помолчала, бросила взгляд на Олунда и Оливию и продолжила. – Я знаю, почему соседка заявила в полицию. Но хочу услышать об этом от вас. Договорились?

Томми провел рукой по спутанным волосам.

– Мне бы воды.

Жанетт кивнула. Томми встал со стула и достал стакан.

– Это было пятнадцать лет назад, – начал он. – Память уже немного того. – Он налил воды и жадно выпил.

– Расскажите, что помните.

Томми поставил стакан и снова сел.

– Эта баба была у нас на лестничной площадке что твоя охранка. Вечно куда-то писала, жаловалась. Все знали, что она жаловалась на все и на всех подряд, но открыто возражал только я.

Жанетт бросил взгляд в окно. Сквозь тучи пробились солнечные лучи.

– И как именно вы ей возражали?

– Она уж слишком далеко зашла, и однажды у меня лопнуло терпение, – признался Томми. – Я сказал, что, если она и дальше будет изображать из себя штази и крутиться рядом с Мелиссой, она у меня получит.

– И часто вы бьете женщин?

– Нет, – спокойно произнес Томми. Серые глаза ничего не выражали.

– Соседка заявила на вас в полицию из-за угроз и рукоприкладства. Вы помните, о каких ваших действиях она говорила, или вам напомнить?

– Да я даже забыл, как ее звали. – Томми пожал плечами.

– Ее звали Камилла Юльберг, – сказала Жанетт. – Теперь ее фамилия Квидинг.

Глава 40

Мидсоммаркрансен

“Работаю дома, увидимся после обеда”, написала Жанетт и отложила телефон.

Она налила себе третью чашку кофе, открыла “Жизнь и смерть Стины” и прочитала последнюю главу и дополнение.

Книга завершалась коротким послесловием, в котором Квидинг ссылался на новые исследования в области неврологии, посвященные тому, как ведет себя умирающий мозг, а также тому, что происходит с мозгом после смерти.

“Когда сердце уже сдалось, – писал Квидинг, – когда врачи констатировали смерть мозга, когда замирает пульс и исчезают последние проявления жизни, происходит невероятное. Мозговая активность возрастает, как если бы мозг бодрствовал, и сознание словно начинает жить заново. Такое состояние может продлиться несколько минут, но умирающим переживается как вечность.

Это последний вздох мозга. В момент кризиса время перестает существовать, в преддверии вечности в нервных клетках происходит всплеск гамма-ритма”.

Далее Квидинг ссылался на эксперименты, проводившиеся в больнице Вашингтонского университета, округ Колумбия, где исследовали мозговую активность умирающих пациентов. Посмертную гиперактивность зафиксировали в восьмидесяти процентах случаев; бывало, что она длилась несколько минут уже после констатации смерти, точнее, “смерти, как мы ее раньше понимали”.

Другим важным источником были труды Арвида Карлссона, ставшего лауреатом Нобелевской премии по медицине: Карлссон сумел объяснить, как работают некоторые нейромедиаторы. Квидинг цитировал слова ученого-нобелиата о том, что переживает наше сознание в состоянии, отличном от сна и бодрствования. Он говорил о состоянии, при котором мозг освобождается от всякого восприятия времени, когда само понятие времени оказывается стерто.

“Арвид Карлссон задается вопросом: «Что это?» Это вечность. Вечность? Но мы способны пережить ее, лишь когда уже, так сказать, направляемся к выходу. И тогда это переживание остается с нами навсегда”.

В последних трех строках книги Квидинг писал:

“И я, ваш покорный слуга, полагаю, что Стина, небогатая болезненная девушка, жившая в XIX веке, в своих дневниках выражает все эти мысли лаконичнее и яснее – и потому более поэтично, – чем все ученые и нобелевские лауреаты, вместе взятые”.

“Не может он не закончить каким-нибудь вывертом”, – подумала Жанетт.

И все же приходилось признать, что тема задела ее за живое. Жанетт утешала мысль, что за пределами жизни и смерти существует какой-то другой мир.

Жанетт прошлась по ссылкам и отметила, что Квидинг в общем и целом цитировал источники верно, только последовательно игнорировал слова вроде “возможно”, “вероятно” и “не исключено”. То, что в научных статьях представлялось как теория, в изложении Квидинга становилось истинами, получившими экспериментальное подтверждение – так они лучше соответствовали его тезисам.

Жанетт прочитала книгу от первой до последней страницы, закрыла ее и стала обдумывать прочитанное.

Семьдесят пять процентов “Жизни и смерти Стины” составляла беллетризованная биография, на двадцать процентов текст состоял из дневниковых записей, а последние пять процентов текста повествовали о самом авторе.

В “биографических” главах изображалась жизнь Стины в секте, возглавляемой непонятными людьми, Старейшинами, во время голода 1867–1869 годов[8]. Действие разворачивалось в емтландском Витваттнете. Сюда же относилась история романтических отношений Стины с юношей по имени Ингар, жителем той же деревни. Далее в книге рассказывалось о путешествии Стины в Стокгольм, причем она на какое-то время задержалась в Евле, пострадавшем от пожара – возможно, одного из самых страшных в истории Швеции. В Евле Стина познакомилась с Эльсой Борг, руководительницей христианской школы; десять лет спустя они снова встретились в Стокгольме, а точнее – в Сёдермальме, где Эльса Борг содержала приют для падших женщин.

К тому времени Стина прожила в столице около десяти лет. Она проповедовала на улицах, какое-то время провела в лечебнице для душевнобольных; была в ее жизни и проституция. В следующем году Стина покинула Стокгольм, чтобы отправиться на поиски своего двоюродного брата Акселя, с которым она переписывалась. Квидинг исходил из того, что Стина перебралась в Англию, потому что ее имя было в списке пассажиров. На этом следы Стины обрывались; художественная часть книги заканчивалась эпизодом, в котором Стина сходит на берег в порту Халла, рука об руку с мужчиной, который отплыл из Гётеборга на одном пароходе с ней. Согласно тому же списку пассажиров, мужчина был со Стиной в поезде, доставившем их в Ливерпуль, однако имя этого человека не выдержало проверки временем: разобрать его не представлялось возможным.

В выдержках из дневника говорилось в основном о романтическом влечении Стины к Ингару и о голоде в Витваттнете. Насколько Жанетт понимала, девушку, по всей вероятности, подвергали воздействию яда и удушению, после чего снова возвращали к жизни. Проделывал это, в первую очередь, отец Стины – с тем, чтобы дать дочери пережить ощущение божественного вневременья.

“Отравление”, – подумала Жанетт. Она отвинтила крышку термоса, вылила в кружку остатки кофе и встала у окна.

Ипомеи у стены все еще сутулились после вчерашнего почти тропического ливня, траву усеивали белые лепестки. Но жара уже вернулась, клумбы высохли, и Жанетт вздохнула. Зачем хлопотать, если природа все равно сделает по-своему?

Она снова включила кофеварку. Когда кофеварка зафыркала, Жанетт вернулась к кухонному столу, открыла ноутбук и ввела в окне поиска “Старейшины + секта + Витваттнет”.

Несколько ссылок указывали на книгу Квидинга, остальные не имели отношения к делу. Жанетт прокрутила страницу. Ссылка в самом низу списка показалась ей интересной.

Ссылка вела к магистерской диссертации по религиоведению, темой которой были христианские секты в Швеции, и Жанетт открыла pdf-файл. В выложенном отрывке говорилось о якобы исчезнувшем культе, и Жанетт стала читать.

“В 1850-е-1860-е годы «Емтландс Тиднинг» сообщала о «нечестивой» секте в заброшенной ныне деревне Витваттнет. Секта, по всей вероятности, состояла из нескольких переселенцев, практиковавших «умерщвление плоти». Предположительно, сектой руководил священник, изгнанный из небольшого местного прихода. Свидетели утверждали, что ядро культа составляли десять человек, именуемых Старейшинами.

Свидетельств существования секты после 1870 года нет, за исключением, возможно, одного. В 1991 году «Афтонбладет» опубликовала статью о случаях изнасилования в стокгольмском районе Бромма. Жертвы – две молодые женщины – показали, что неоднократно подвергались групповому изнасилованию под предлогом изгнания бесов. Преступники, пятеро или шестеро мужчин «в балахонах, похожих на одежду священников», объявили себя «наследниками Старейшин из Витваттнета», однако обвинительных приговоров не последовало.

Несмотря на последнее свидетельство, секту следует считать или распавшейся, или бездействующей и утратившей влияние”.

Вот и все. Не густо, подумала Жанетт. Кажется, этим информация о Старейшинах исчерпывалась – во всяком случае, в интернете.

Кофеварка затихла, Жанетт принесла чашку с собой в гостиную, села на диван, откинулась на спинку и закурила.

Странно, что Квидинг не постарался выяснить, кто такие эти Старейшины. Никотин подстегивал мысли, Жанетт ощутила приятное головокружение на грани дурноты: она глубоко дышала, мозг насыщается кислородом.

Основное внимание автор уделял экспериментам с околосмертными переживаниями, игнорируя почти все остальное. Старейшины не имели имени, было непонятно, два это человека, двадцать или тридцать. В одном месте они описывались как “мертвые и живые одновременно”.

Не было ни символа веры, ни манифестов, ни даже приблизительного описания правил, по которым жила община и которые Стина то и дело нарушала. Старейшины, как и родители Стины, были поборниками спартанской жизни. Есть мясо считалось грехом, а убивать животных ради шкуры – нет.

“Для 1860-х годов это очень странно”, – подумала Жанетт, особенно учитывая царивший в Швеции жестокий голод. Разве человек в таких обстоятельствах не станет есть что угодно, лишь бы выжить?

Шварц провел параллель между Пером Квидингом и убийцей Кристианом Балой – тот был настолько самонадеян, что описал свое преступление в книге и опубликовал ее. Шварц как будто считал, что “Жизнь и смерть Стины” может оказаться признанием.

Сходство выглядело несколько натянутым, но Лолу Юнгстранд совершенно точно отравили.

Секта в Витваттнете, конечно, не располагала инсектицидом “Ураган D2”, который появился гораздо позже, однако у нее мог быть доступ к ядам растительного происхождения. Такие яды вполне могли спровоцировать остановку дыхания.

Пер Квидинг. Бывший анестезиолог, квалифицированный медбрат, к тому же имеет собственный опыт клинической смерти. В вечер, когда он обсуждает этот опыт в прямом эфире, на Кварнхольмене происходит убийство. Лола убита несколькими днями раньше.

А бесчисленные комментарии Лолы об анахронизмах и других нестыковках, имеющихся в книге, указывали на то, что “Жизнь и смерть Стины” значила для нее очень, очень много.

Жанетт выбросила окурок, села за компьютер и сделала несколько новых запросов.

Час спустя второй кофейник опустел, а Жанетт почувствовала себя достаточно подкованной. Она взяла телефон и набрала номер Камиллы Квидинг, супруги и литературного агента Пера Квидинга.

* * *

Голос на другом конце провода звучал, как у профессиональной секретарши былых времен. Мягко и холодно, достойно и корректно до последней запятой.

– Значит, вы хотите договориться о телефонном интервью с Пером Квидингом для литературного сайта, который вы готовитесь запустить, – уточнила Камилла Квидинг.

– Да, нам хотелось бы, чтобы он стал первым крупным писателем, у которого мы берем интервью, – соврала Жанетт. – Мы планируем каждый месяц уделять особое внимание какому-нибудь популярному писателю. И сейчас выбрали Пера, потому что его новая книга произвела на редакцию огромное впечатление. К тому же мы, пока готовились к запуску сайта, провели опрос, где будущие пользователи указывали, репортаж о каком писателе им особенно хотелось бы прочитать, и Пер с большим отрывом опередил коллег по перу. Я уверена, все выйдет отлично. Разумеется, решение о том, что публиковать, а что нет, остается за вами. Это касается и текстов, и изображений.

– А как называется ваш сайт?

– Dinbok.se, но он, к сожалению, пока не доступен для поиска. Он еще в стадии разработки.

Жанетт вдруг поняла, что широко улыбается. Давно уже она не врала так легко и с таким удовольствием. Она, конечно, подготовилась, но слова приходили сами собой, без усилий.

– Интересно, – заметила Камилла. – И каковы целевая аудитория и характер сайта? Кто вы, его создатели? Простите мне мое любопытство, Жанетт, но вы меня заинтриговали. Как ваша фамилия?

– Цеттерлунд. Я литературовед, как и мои коллеги, создатели сайта. Признаюсь честно: у нас нет журналистского опыта. Но я уверена, что этот недостаток вполне уравновешивается нашими знаниями. Осмелюсь утверждать, что у dinbok.se самая компетентная редакция в стране. – Жанетт быстро произвела в уме подсчеты. – У нас в общей сложности сорок лет научных штудий в области литературы на университетском уровне. Нашему сайту не будет равных.

– А читатели? Люди с высшим образованием?

– Нет-нет…

Жанетт с нарастающим энтузиазмом принялась объяснять, что их задача – создать крупнейший и самый важный в Швеции сайт не только для людей, вообще интересующихся литературой, но и для читателей с утонченным вкусом. У их детища есть все шансы достичь этой цели благодаря успешному старту и нескольким щедрым спонсорам.

Слушать собственное вранье было до странности приятно. Но Камиллу она, кажется, не убедила.

– А почему по телефону? – спросила та. – Если интервью задумано как большой репортаж?

– Мы надеялись взять первое интервью по телефону, а потом продолжить его, может быть, даже у вас дома. И еще мы планировали сделать несколько фотографий.

– Будьте добры, перезвоните, – сказала Камилла, все тем же прохладным любезным тоном. – Вы, наверное, понимаете, что у Пера много обязательств в связи с выходом книги.

В трубке послышался шум ветра, и Жанетт предположила, что Камилла на улице.

– Я хотела бы сказать Перу буквально пару слов прямо сейчас. Он рядом?

– Его кабинет в другой части дома.

– Вы сейчас дома? В Даларё?

– Да, на Рогхольмене. К сожалению, Пер сейчас занят.

Ладно, подумала Жанетт. Новорожденный, еще не вставший на ноги литературный сайт для Квидинга, наверное, мелковат. Его устраивают только крупные СМИ.

Требовалось что-нибудь поосновательнее.

Перед тем как сделать звонок, Жанетт просмотрела несколько интервью с Квидингом; он время от времени упоминал одного музыканта, который в юности много для него значил. Жанетт решила сымпровизировать.

– Я сейчас скажу кое-что неофициальным образом и была бы очень признательна, если бы это осталось между нами, – заговорила она, понизив голос. – Помимо интервью с Пером мы задумали еще одно интервью. Его герой – человек, очень известный в мире музыки, а с две тысячи шестнадцатого – еще и в литературном мире. Я говорю об одном из величайших людей нашего времени.

Снова последовало долгое молчание, во время которого ветер на заднем плане несколько стих. Наконец Камилла Квидинг переспросила:

– Один из величайших людей нашего времени?

Выдержав театральную паузу, Жанетт заговорила дальше:

– Больше я, к сожалению, ничего не могу сказать, у нас с этим человеком соглашение о конфиденциальности. У него своеобразный характер, он не стремится быть в центре внимания, хотя добился колоссального литературного признания.

– Колоссального?..

– Да, я бы сказала именно так… Особенно примечательно, что он прочитал несколько книг Пера и высоко оценил их.

Жанетт вдруг одолели сомнения. А вдруг она перегнула палку, и Камилла Квидинг вот-вот разоблачит ее блеф?

Но люди без труда проглатывают самую беззастенчивую ложь, лишь бы она соблазнительно пахла. В трубке послышался вздох, в котором угадывался плохо скрытый восторг.

– Если речь о том, о ком я думаю, то этот человек и правда один из кумиров Пера, – сказала Камилла с деланым спокойствием. – Как же вам удалось договориться об интервью с ним, позвольте спросить?

Жанетт подумала.

– У моего коллеги хорошие связи с одним американским университетом, – ответила она. В животе покалывало, как от газировки. – Он знает нужных людей.

– Хорошо, давайте так: я поговорю с Пером, и он вам перезвонит, как только сможет.

– Отлично! Огромное вам спасибо.

Жанетт послышался шепот “о боже”, и на том конце положили трубку.

Она еще посидела за кухонным столом, обдумывая свою авантюру. Какие последствия может иметь этот звонок? Хорошо, если все пойдет, как задумано. Но если выяснится, что следовательница из полиции выдавала себя за журналистку, чтобы обманом добыть информацию, отвечать придется по полной.

Если бы Камилла вздумала проверить номер личного телефона Жанетт, у нее ничего бы не вышло, поскольку в Налоговом ведомстве он был помечен как конфиденциальный.

А вот если она сейчас перерывает интернет в поисках информации о литературоведе по имени Жанетт Цеттерлунд, у нее наверняка возникнут вопросы.

Но на эти вопросы Жанетт сумеет ответить.

Чувствуя невероятную свободу, Жанетт позволила себе на несколько минут перестать быть Жанетт Чильберг и стала фантазировать.

Жанетт Цеттерлунд счастливо жената на психологе по имени София; супруги живут в большом доме за городом, в тихом и спокойном месте. Жанетт-специалистка по литературе не страдает от одиночества. Ее сын Юхан часто прилетает к ней из Сан-Франциско вместе со своей подружкой-хиппи, а отца Юхана с Оке даже не сравнить. Бывший муж Жанетт Цеттерлунд никогда не смотрел на нее как на ходячий кошелек, и после развода они остались друзьями.

Жанетт Чильберг вздохнула, встала из-за стола и подошла к кухонной раковине, чтобы налить стакан воды.

Оке предал ее, когда дела у него пошли хорошо. Точно так же Пер Квидинг, прорвавшись в высшую литературную лигу и обретя мировую известность, бросил первую жену.

Свет на кухне изменился; где-то лаяла собака. От лучей солнца, падавших через окно, на полу лежал радужный блик.

* * *

– Здравствуйте, Жанетт. Это Пер. Вы звонили насчет интервью.

По телефону голос Пера Квидинга звучал не так, как по телевизору или в аудиокниге: мягкий голос рассказчика утратил глубину.

– Здравствуйте, Пер, – радостно отозвалась Жанетт. – Вы себе не представляете, как я ждала возможности поговорить с вами.

Она села за кухонный стол, вызвала ноутбук к жизни и открыла документ с заметками, которые сделала утром.

– Буду рад, мне тоже хотелось поговорить с вами. – Квидинг коротко рассмеялся. – Во всяком случае, с той минуты, как Милла рассказала мне о вашем звонке.

– Я подумала, что мы могли бы без помех поговорить сейчас, а более серьезную встречу один на один запланировать на будущее. Что скажете? – Ложь снова текла с языка сама собой.

– Прекрасно. Здорово!

Черт, насколько же по-разному они разговаривают с людьми, подумала Жанетт, припоминая холодный тон Камиллы Квидинг.

– Хотелось бы уделить основное внимание вашей новой книге, – объяснила она. – Как нам лучше организовать интервью?

– Я предпочел бы непосредственную, спонтанную встречу. Дайте мне любую тему, и я обещаю вам интересный разговор. А о новой книге могу говорить до бесконечности, пока меня не остановят.

– Я не стану вас останавливать, – прощебетала Жанетт, воображая себя одной из обожательниц Квидинга.

Они почему-то часто бывали, как и она сама, среднего возраста. Наверное, этим женщинам не хватало мужчины поласковее, чем их никчемные мужья, которых не оторвать от футбола по телевизору.

– Я люблю людей, – продолжал Квидинг, – и стремлюсь по возможности обогатить других, поделиться своим опытом. Поэтому мне нравится смотреть на интервью как на беседу. Мы все похожи друг на друга и в то же время уникальны, встреча с другим человеком – как маленькая вселенная. И меня уже воодушевляет мысль, что мы с вами откроем нашу вселенную, Жанетт.

Жанетт закрыла глаза и представила себе Квидинга – в плетеном кресле на громадной террасе роскошной виллы на частном острове возле Даларё, загорелого, с белозубой улыбкой и изрекающего банальности настолько легко, что это кажется провокацией.

– Как же мне нравятся ваши метафоры! Такие яркие! В них столько от вас!

– Спасибо за тонкий комплимент, – вполголоса сказал Квидинг. – Кстати, могу ответить на него комплиментом. Милла упомянула, что вам удалось проделать поистине головоломный трюк. Я помню про соглашение о конфиденциальности, понимаю, что мы не должны называть по имени сами-знаете-кого, но тот факт, что вам удалось добиться интервью с ним, меня сильно впечатлил. Мне ужасно льстит, что он оценил мои книги, но мы вращаемся в схожих литературных мирах и оба пытаемся разгадать великие тайны, так что, может быть, он усматривает во мне, в моих текстах родственную душу. Death Is Not the End[9], да.

– Верно, – ответила Жанетт, хотя понятия не имела, о чем он. – Именно так.

Квидинг снова коротко, весело рассмеялся и запел – тихо, мелодично, будто напевая колыбельную ребенку: “When you’re sad and when you’re lonely, and you haven’t got a friend, just remember that death is not the end[10]…”.

Он замолчал. Жанетт не знала, что сказать, но тут Квидинг откашлялся, и прежний низкий голос вернулся.

– А может, перекинуть мостик между его и моим текстами? – предложил он. – Пусть наши вселенные встретятся. И вы бы даже сформулировали вопросы, исходя из наших с ним точек соприкосновения в том, что касается смерти? Что скажете? Прошу прощения, но эта мысль пришла мне в голову всего две секунды назад.

– Отличная идея, – одобрила Жанетт, стараясь не обращать внимания на тщеславие Квидинга. – Да-да, точки соприкосновения…

Ах, знать бы побольше об этом поэте, музыканте, лауреате Нобелевской премии по литературе. Но кое-что Жанетт все-таки помнила.

– Вы оба немного застенчивы, – заметила она. – Оба тщательно обдумываете свои слова, когда появляетесь на публике. У вас у обоих преданные поклонники. Да есть и другие моменты, которые можно обсудить.

– Вы абсолютно правы… Смотрите, мы с вами уже начали разговор, начали путь друг к другу.

– Да, да! – Жанетт постаралась выжать из себя всю отпущенную ей природой сердечность. – Кстати, о преданных поклонниках. Я и не знала, насколько преданными они могут оказаться в вашем случае. Как я уже говорила Камилле, перед запуском сайта мы попросили наших будущих подписчиков поделиться мыслями о том, что они хотели бы читать на dinbok.se. Когда обсуждалась тема “Портрет писателя”, вы далеко обогнали собратьев по перу, отклик был невероятный. Мы даже получили несколько длинных личных писем. Между нами говоря, их авторы, похоже, слегка не в себе.

Жанетт бросила взгляд на экран компьютера. Перед ней были основные тезисы вымышленного письма, присланного на вымышленный литературный сайт.

– Не в себе? В каком смысле?

– Ну, не знаю… Может, не стоит сейчас это обсуждать?

– Я много чего повидал и выслушал, но если вы хотите…

– Только между нами, – поспешила перебить Жанетт, пока Квидинг не сменил тему. – Один человек прислал нам странное, мягко говоря, письмо. – Комментарии Лолы Юнгстранд Жанетт уже выучила наизусть. – Да еще написанное от руки – в наше время такое не часто увидишь.

Квидинг вздохнул.

– Жаль, что в наше время рукописные тексты стали редкостью. То, как люди водят ручкой по бумаге, как передают с ее помощью свои мысли, многое может сказать. Мне кажется, рукописный текст способен дать нам представление о том, кто держит ручку, и о том, что сказано между строк.

– Ну, этот текст прочитать нелегко, – быстро сочинила Жанетт. – Почерк – каракули, но у автора письма к вам, похоже, особое отношение.

– Вот как? И что она пишет?

“Она?” – подумала Жанетт. Квидинг, похоже, ни минуты не сомневался, что это женщина.

– Н-ну… я не могу назвать ее имя, нашим подписчикам гарантируется анонимность. Хотите, я открою это письмо?

Квидинг усмехнулся.

– Да. Вы пробудили мое любопытство.

– Хорошо… Минутку, оно где-то здесь. – Жанетт помолчала, просматривая свои заметки на экране, и пошуршала бумагами. – Начну с того, что автор письма, похоже, весьма тщательно проверила факты, изложенные в “Жизни и смерти Стины”, а редколлегия сайта состоит из людей с университетским образованием. Поэтому мы не удержались и проверили пару моментов, к которым она придралась.

– Придралась?

– Да. Она, например, считает, что картина, описанная в дневнике Стины, не могла висеть у нее над кроватью, потому что написана через сто лет после смерти героини. Автор письма имеет в виду картину, на которой изображен крестьянский двор.

В трубке воцарилась тишина.

– Я, разумеется, знаю, о какой картине речь, – сказал наконец Квидинг, – но, к сожалению, не понимаю, что вы имеете в виду.

Жанетт уловила в его голосе легкое раздражение, хотя тон все еще оставался дружелюбным.

– Это картина, написанная в тысяча девятьсот восемьдесят девятом, – продолжила она. – Называется “Ложная утопия”, автор… – Жанетт посмотрела на экран, надеясь, что правильно списала имя, – художница Надя Ушакова. В дневнике есть очень подробное описание картины – без сомнения, той самой. Я поискала информацию в интернете и должна согласиться с автором письма. Это особый литературный прием? Картина как метафора? Вводя в повествование нарочитый анахронизм, вы позволяете читателю…

– Нет-нет… Минуту. Такого не может быть. – Квидинг снова рассмеялся, но на этот раз смех прозвучал глухо. – Вы сказали, она не в себе? А что вы имели в виду, говоря, что у нее со мной особые отношения?

– Простите… Зря я об этом заговорила. С моей стороны просто непрофессионально.

– Ничего страшного, – заверил Квидинг. – Я же говорю – что касается поклонников, то тут я много чего повидал и выслушал, А что касается картины, то могу сообщить вам, что автор письма абсолютно не права.

– Вы случайно не знаете, кто этот человек? – с неподдельным любопытством спросила Жанетт.

– Понятия не имею, – тут же ответил Квидинг. – Но вы-то знаете, как ее зовут?

Пора идти ва-банк, подумала Жанетт.

– Да, письмо подписано… – Жанетт набрала воздуху в грудь и продолжила: – Эта женщина утверждает, что такая же картина висит у нее дома.

– Что?!

– Я говорила, письмо очень странное. У женщины, похоже, проблемы с восприятием реальности…

– Я хотел бы увидеть это письмо, – со вздохом перебил Квидинг. – Это можно как-нибудь устроить?

В голосе появились новые интонации, которые Жанетт не могла истолковать. Теперь Квидинг говорил монотонно и механически.

– Простите, но зачем? – спросила она.

Снова послышался вздох, а потом из трубки опять зазвучал столь узнаваемый голос Пера Квидинга.

– Начинаю догадываться, кто может оказаться автором письма. Одна женщина, почти что сталкер, много лет докучала нам с Камиллой. Жалко ее. Ей нужна помощь, но помочь некому. Кстати, угроз в письме нет?

– Прямых – нет…

– Я все-таки был бы вам признателен, если бы вы переслали мне письмо или хотя бы назвали имя отправительницы.

– Если вы скажете, как зовут сталкершу, и если она и отправительница окажутся одним и тем же человеком, я смогу подтвердить имя. Но на этом все. Я уже упоминала, что нашим подписчикам гарантируется анонимность. Как зовут сталкершу?

Последовало долгое молчание. Жанетт вслушивалась в медленное дыхание.

– Ее… Ее зовут Лола, – сказал наконец Квидинг. – Лола Юнгстранд.

Глава 41

Больница Худдинге

Выезжая на Бергсгатан, инспектор уголовной полиции Йимми Шварц решил, что гипс и костыли послужат ему в больнице отличной маскировкой. Разрешения у него не было, но он твердо намеревался найти самое удобное парковочное место; черед двадцать минут он уже загнал машину на стоянку для лиц с ограниченными возможностями, причем выбрал место поближе к главному входу в больницу.

Беса Ундин уже оправилась после септического шока; ее, видимо, скоро должны были выписать. Стрептококком А, или как там он называется, она заразилась, сунув грязный шприц себе в промежность.

По словам врача, с которым Шварц сегодня уже успел поговорить, девушку до сих пор не навестил ни один родственник. Ни один приятель. Ей восемнадцать лет, подумал Шварц. Вот черт.

Шварц отметился в регистратуре и захромал по больничным коридорам к палате, где лежала Беса. По дороге он размышлял, каким было детство Бесы и какой после такого детства могла стать ее взрослая жизнь.

Жанетт, явившаяся после обеда, усадила его просматривать книги, обнаруженные в квартире Лолы Юнгстранд. На столе у Шварца выросла целая стопка книг, написанных этим угодником, Пером Квидингом. Шварц просидел над ними несколько часов, и в отличие от последней книги Квидинга, которую Лола исписала комментариями, в других обнаружились лишь единичные подчеркивания. В одном месте Лола отметила абзац, где Квидинг-философ рассуждал о детях, которые, несмотря на тяжелое детство, выросли полноценными членами общества.

Квидинг сообщал, что такие дети растут, подобно одуванчикам, пробиваясь сквозь асфальт, часто становятся представителями так называемых помогающих профессий и служат обществу.

Самого Шварца воспитывал отец-одиночка, тративший деньги в основном на вино, сигареты и лотерейные билеты. Детство Оливии, насколько знал Шварц, тоже не тянуло на счастливое: она росла в семье алкоголиков, у которых были проблемы с психикой. Но вот они с Оливией выросли и теперь служат обществу.

Каждый такой ребенок-одуванчик выжил лишь потому, что рядом оказывался человек, с которым он чувствовал себя в безопасности. Хотя бы один, но к которому можно прислониться. Для Шварца таким человеком был дед с отцовской стороны. “Покойся с миром”, – подумал Шварц, вспоминая запах просмоленного дуба, вкус леденцов от кашля и звуки аккордеона летним вечером. Лучше всего, если в такие вечера отец не бывал пьяным.

Потом Шварц вспомнил, что завтра канун Мидсоммара, что он взял выходной, но еще не решил, чем займется. Компания, с которой он обычно отмечал праздник, собралась, как всегда, в шхеры, но Шварц отказался ехать по причине порванного сухожилия. Не хотелось чувствовать себя обузой. Лучше отпраздновать Мидсоммар, сидя на диване с пакетом чипсов. В программе также значились несколько фильмов.

Шварц попрыгал на костылях дальше, к отделению Бесы.

У которой, наверное, не было взрослого, к которому можно прислониться.

Все-таки этот мир устроен черт знает как.

Шварц отметился еще в одной регистратуре, и врач, женщина лет пятидесяти, объяснила ему, как добраться до палаты.

В палате Шварца встретил поразительный запах – смесь химического и телесного. Сюда как будто принесли ворох грязной одежды, пропитанной ацетоном.

На большой больничной кровати Беса Ундин казалась совсем маленькой.

– Это вы из полиции?

Глаза Бесы казались странно настороженными, что не вязалось со слабым сиплым голосом и бледным, слегка угловатым лицом. “Где-то за этим взглядом может таиться девочка-одуванчик”, – пронеслось в голове у Шварца. Он кивнул Бесе и взглядом поискал, куда сесть.

У стены стоял стул, и Шварц поволок его к кровати. Стул пронзительно заскрежетал по полу.

– Две недели назад к вам в фургон приходил какой-то человек, – начал он, садясь и прислоняя костыли к кровати. – Человек, который потом стрелял в Йонни, вашего приятеля.

– Да не сказать чтобы приятель. Я с ним не жила.

– Ну… А кто он вам был?

– Так, трахались иногда.

Шварц снова кивнул.

– Значит, вы получили от Йонни наркотики, а бонусом – заражение крови. Как вы себя чувствуете?

Беса взглянула на него как на слабоумного. На вопрос она не ответила, но сказала:

– Этот, про кого вы спрашиваете, хотел увезти Клару. Но я вовремя поняла, в чем дело.

– Ладно, хорошо. – Шварц вывел на экран телефона фотографию Владимира. – Вот он… Как все было? Расскажите с самого начала.

Беса взяла телефон и посмотрела на фотографию бородатого мужчины, личность которого полиция так и не установила.

– Он просто появился возле трейлера, и все, – сказала она. – Я сидела за столом, дверь была открыта, но он меня не видел. Клара играла на улице, и он сказал ей: “Ну вот, снова увиделись”.

– “Ну вот, снова увиделись”? Они что, уже встречались?

– Наверняка. Он спросил Клару, помнит ли она его, и она сказала, что помнит.

– Он еще что-нибудь говорил?

Беса потянулась за стаканом, стоявшим на тумбочке у кровати.

– Что-то вроде того, что если Клара пойдет с ним, то он ее покатает. “Помнишь тот автобус?” – Беса отпила воды, но проглотила с трудом.

– “Помнишь тот автобус”? – удивился Шварц.

Беса откашлялась, но голос остался таким же тонким и сиплым.

– Да… Я поняла, что тут что-то не так, и спросила, какого он тут делает. А он повернулся и пошел, и Клару за руку ведет… Я давай кричать, Йонни тут же прибежал, отнял у него Клару, они стали ругаться, а я вернулась в трейлер…

Беса поставила стакан на стол. В недопитой воде Шварц заметил тонкую, как нитка, петлю крови.

– Вы вернулись в трейлер, чтобы получить то, что вам причиталось?

Беса пожала плечами.

– Когда этот человек пришел, вы уже были под кайфом?

Беса снова пожала плечами.

– Не особенно… Я точно помню, что он говорил Кларе.

– Что покатает ее на автобусе?

– Да.

– На каком?

– Он не сказал. А сказал именно так: “Помнишь тот автобус?”

– Какой-то конкретный?

– Да… Как будто это его собственный автобус, а не обычный рейсовый.

* * *

Когда Шварц вышел на парковку, жара обрушилась на него с новой силой. Под дворником ярко желтела какая-то листовка.

Листовка оказалась квитанцией: штраф в триста крон за нарушение правил парковки. Усаживаясь за руль и пристраивая костыли на пассажирском сиденье, Шварц ругался. Что за гнусный день! Шварц сфотографировал квитанцию и отправил снимок Жанетт, приписав: “Пускай контора платит”.

Компании, владевшие парковками, как с цепи сорвались. Они объявили священную войну, и всякого, кто нарушал священные законы бога парковок, ждала тяжкая расплата за грехи – что великие, что малые. Кое-кого из коллег Шварца оштрафовали прямо в рабочее время, причем менеджеры иных парковок проявляли редкое упрямство.

Прежде чем отправиться в Мэлархёйден, где его ждали Клара и ее приемная семья, Шварц заглянул в электронную почту.

Техники-криминалисты прислали список телефонных номеров и адресов электронной почты, по которым звонила и писала Лола Юнгстранд, точно в срок.

Глава 42

Квартал Крунуберг

По поручению Жанетт Олунд начал внимательнее присматриваться к личной жизни Пера и Камиллы Квидинг. На экране компьютера красовался Рогхольмен – поросший лесом скалистый остров возле Даларё. Несколько лет назад Квидинги купили его у муниципалитета и выстроили там дом.

Разглядывая фотографии, Олунд слушал небольшую лекцию по истории, которую читал ему по телефону инспектор уголовной полиции отделения “Юг”.

– Укрепления Даларё призваны были защищать Стокгольм от морских нападений с юга, – вещал инспектор. – Утверждают – на мой взгляд, без всяких оснований, – что груда камней на острове Квидингов не что иное, как развалины наблюдательного поста семнадцатого века.

Олунд всмотрелся в фотографию. Груду камней на вершине острова частично загораживала громадная вилла Пера и Камиллы.

– Скорее всего, эти камни – какое-то древнее захоронение, – продолжал инспектор. – Квидинги заплатили муниципалитету за остров, включая древности, тридцать тысяч. По мне, так в голове не укладывается. Но у них здесь влиятельные друзья, так что любые нарушения можно замазать.

Встреча стокгольмских шхер с голливудскими холмами, подумал Олунд, изучая фотографию. Роскошная вилла со стеклянными фасадами купалась в солнечном свете; лестница, высеченная в скале, спускалась к причалу с плавучей сауной. У причала покачивалась моторная лодка, и Олунд ощутил укол зависти: на снимке была лодка конструкции Петтерсона, конец двадцатых – начало тридцатых годов.

– А что еще могут скрывать Квидинги, не знаете?

– Так навскидку не скажешь, – ответил инспектор. – Обычно они стараются не привлекать к себе внимания.

Закончив разговор с инспектором из “Юга”, Олунд продолжил просматривать фотографии, взятые в основном из глянцевых журналов. Бо́льшую часть просторного внутреннего дворика занимал бассейн, а живописный вид с Рогхольмена на редут Даларё впечатлял.

Завершала идиллию фотография Пера и Камиллы. Супруги, взявшись за руки, сидели на диванчике перед перголой, увитой диким виноградом. Пер Квидинг был одет с легкой небрежностью: шляпа-панама, белая рубашка, шорты. Камилла сидела в легком летнем платье, темные локоны доходили до пояса. Улыбалась она не так широко, как муж.

Олунду эта улыбка показалась холодноватой, но все же располагающей.

Щелчком мыши он вызвал на экран следующую фотографию – пару сняли на книжной ярмарке в Гётеборге – и тут кто-то постучал по дверному косяку.

– Слушай… Есть минутка?

В дверях стояла Жанетт. Когда Олунд кивнул, она вошла и села на стул для посетителей.

– У меня вопрос, – начала она. – Личный.

– Так? – Олунд ощутил, как покалывает в животе. – Что-то случилось?

Жанетт загадочно улыбнулась.

– Перейду прямо к делу. Когда я вчера забирала вас с Оливией, у тебя был слегка беспокойный вид. И еще от вас обоих пахло одним и тем же шампунем.

В животе больше не покалывало; там завязался тугой узел.

– У вас с Оливией отношения?

Олунд ощутил опустошение. Из головы словно выдуло все мысли, внутри разверзлась дыра, прикрытая тонкой пленкой. Понять по взгляду Жанетт, что она думает, было невозможно.

– Отвечать не обязательно, – сказала она наконец. – Но если у вас взаимная любовь, я, наверное, дам Оливии возможность работать с другим напарником.

Олунд сделал глубокий вдох, и в образовавшуюся внутри дыру полился живительный кислород.

– Нет у нас никакой любви. – Олунд сам подивился, как легко он это произнес. – Один раз было, и все. Ошибка. Мы с ней поговорили. Больше не повторится.

Несколько немыслимо долгих секунд он смотрел Жанетт прямо в глаза. Наконец та улыбнулась и сказала:

– Ладно. Тогда продолжаем работать. А я тут поболтала с Пером Квидингом.

* * *

В результате разысканий Олунда кипы документов на его столе сложились в трудно постижимую систему, разобраться в которой, по мысли Жанетт, мог только сам Олунд.

Жанетт не была уверена, что Квидинг заглотил наживку, закинутую во время телефонного разговора, однако Олунд заметил, что она улыбается краем рта.

– Кажется, твое вранье заставило Квидинга занервничать, – заметил он.

Жанетт кивнула и стала рассказывать, как подтвердила, что письмо написала Лола Юнгстранд, как Квидинг попросил показать это письмо и как струсил, когда она отказала, сославшись на конфиденциальность.

В конце разговора Квидинг объявил, что у него очень плотный рабочий график, и попросил разрешения перезвонить, как только найдет свободную минуту.

– Что-то я сомневаюсь, что он перезвонит, – сказала Жанетт. – Но если перезвонит, я выдам ему еще одну порцию вранья.

– Например?

– Ну, скажу, что никакого следующего интервью не будет, потому что dinbok.se сдох на финишной прямой. Или что великий Боб Дилан отказался, или что с финансированием возникли проблемы.

Олунд сдержанно улыбнулся.

– Теперь нам хотя бы известно, что Квидинг знает, кто такая Лола. К тому же Камилла с тысяча девятьсот девяносто девятого по две тысячи пятый была соседкой Юнгстрандов, так что Пер мог бывать там, и не раз.

Жанетт поразмыслила.

– Если верить Квидингу, Лола была сталкершей. Преследовала Квидингов, жить им не давала.

Олунд покачал головой.

– А вот другой сценарий: все было наоборот. Камилла считала, что лучше знает, как Лоле и Томми воспитывать Мелиссу. Камилла лезла к ним уже даже после исчезновения Мелиссы, и Томми в конце концов пригрозил ей. По поводу угрозы она и заявила в полицию. Когда мы упомянули об этом, Томми не стал отпираться.

Олунд постучал пальцем по стопке документов.

– Следствие по делу о нанесении побоев прекращено за отсутствием улик. Слово против слова. А царапин на щеке у Камиллы оказалось недостаточно, чтобы привлечь Томми к ответственности.

Жанетт кивнула. Да, Олунд подготовился как следует.

– После исчезновения Мелиссы Камиллу должны были допрашивать. Ты что-нибудь нашел?

Олунд повернулся к компьютеру и пару раз щелкнул мышкой, после чего развернул монитор к Жанетт. На экране был полицейский отчет от 16 декабря 2004 года.

– Следователь был у Камиллы, поговорил с ней пару минут. Вот, читай…

Эта часть отчета носила название “Допрос соседки, кв. 29”. Жанетт стала читать.

“Допрос Камиллы Юльберг (КЮ), проживающей в кв. 29. Допрос проводился инспектором БВ 16 декабря 2004 г., время – 08.00–08.05. Вечером и ночью 14–15 декабря КЮ не заметила ничего необычного, за исключением того, что дверь в квартиру ТЮ/ЛЮ в 17.00 (14 декабря) была открыта «настежь», что, по словам КЮ, ранее случалось «неоднократно». Далее КЮ подтвердила показания других свидетелей о том, что Юнгстранды устраивали шумные вечеринки, чем мешали соседям, и что ТЮ прилюдно кричал и ругался на дочь. По словам КЮ, осенью это произошло как минимум дважды: один раз на лестничной площадке, а в другой – во дворе”.

– И все? – спросила Жанетт.

– И все.

Олунд повернул монитор экраном к себе: из динамиков донесся звук, сообщивший о входящем письме.

– От компьютерщиков, – сказал он. – Тут списки телефонов и электронных адресов, по которым звонила и писала Лола. Подожди-ка…

Жанетт наблюдала, как движутся слева направо глаза Олунда: он читал написанное, одновременно прокручивая список. Внезапно в глазах у него появился огонек.

– Лола звонила на номер АО “Квидинг” тринадцать раз. Большинство разговоров длились всего с полминуты, зато последний продолжался семнадцать минут двадцать шесть секунд.

– Когда?

– Седьмого июня в девять часов вечера.

– За несколько дней до того, как ее нашли мертвой, – заметила Жанетт.

Олунд сосредоточенно смотрел на экран.

– Спецы пишут, что в электронной почте Лолы в основном спам и реклама, письма от союза квартиросъемщиков, из школы, которую посещают мальчики, и от свекрови. Исключение – письмо, которое Лола написала в начале апреля в издательство, выпускающее книги Квидинга… Минуту.

Секунд десять-пятнадцать Олунд читал что-то на экране, после чего разочарованно откинулся на спинку стула.

– Книжку выпрашивала, – сказал он и кивнул на экран. – Лола описывает себя как страстную почитательницу Пера Квидинга и просит издателя прислать ей пилотный экземпляр “Жизни и смерти Стины”. Издатель соглашается с некоторыми оговорками, так как пилотные экземпляры предназначены в основном для журналистов и книжных блогеров. – Олунд пожал плечами. – Ну, теперь мы хоть знаем, как она раздобыла книгу. И какая нам польза от этой информации?

– Она делает образ сталкера еще достовернее, – заметила Жанетт.

Олунд покачал головой.

– А зачем разговаривать со сталкером семнадцать минут двадцать шесть секунд?

На этот вопрос у Жанетт ответа не нашлось, и они некоторое время сидели молча. Наконец у Олунда зазвонил мобильный. Олунд положил телефон на стол и включил громкую связь.

Сквозь шум машин послышался голос Шварца:

– Я закончил в Худдинге и еду в Мэлархёйден, поговорить с Кларой Бундесон.

– Как там Беса?

Шварц коротко рассказал о визите в больницу и изложил слова Бесы о том, как она стала свидетельницей разговора между Кларой и Владимиром, звавшим девочку с собой.

Покататься в его автобусе.

– Послушаем, что скажет Клара, – закончил Шварц. – Если она подтвердит, что такой разговор был, то это попытка похищения. Я подумал, что автобус мог попасть на камеры видеонаблюдения, и засадил одного из наших еще раз проверить записи с камер, расположенных на Кварнхольмене.

После разговора Олунд вопросительно взглянул на Жанетт.

– Ну что, предъявим публике фотографию Владимира? Или сначала покажем ее Каспару?

– Думаю, лучше подождать, – ответила та. – А если с Каспаром ничего не выйдет, то подумаем, не разослать ли фотографию в газеты.

Олунд, кажется, сомневался в правильности этого решения.

– Ну… Вдруг этот Владимир в результате затаится. Да так, что мы вообще никогда его не найдем. Стоит ли рисковать?

Глава 43

Новая Каролинская больница

Один из надзирателей забыл в допросной очки. Каспар прихватил их с собой в камеру, разбил и осколком глубоко порезал себе предплечье. Врачи никак не могли решить, в ведение которого из них попадают поврежденные кровеносные сосуды, осложнения от кровопотери, дисфункция почек, аномалии в деятельности мозга и прочие проблемы Каспара. Медицинская карта молодого человека переходила от специалиста к специалисту со скоростью горячей картофелины.

Новая Каролинская больница работала всего год, но больничный запах уже въелся в стены. Столь же удивительной казалась Ларсу Миккельсену царившая здесь пустота: койки стояли порожними чуть не в каждой второй палате. Ларс не следил за подробностями скандала вокруг больницы, но знал, что ее работа вписывалась в концепцию ценностно-ориентированной медицины, каковая концепция, по словам консультантов, являлась для организации здравоохранения неким универсальным решением.

Концепция концепцией, только при чем здесь пустые кровати, подумал Лассе, оглядываясь в поисках лифта, к которому его направили.

Критика новой концепции здравоохранения мало чем отличалась от критики, которой подвергалась реорганизация полиции; Лассе начинало казаться, что у полицейского управления и этой больницы в целом схожие проблемы. Цели так и не были достигнуты: что руководство, что сотрудники весьма смутно представляли себе, как организовать рабочий процесс. Ни полиция не сумела найти общий язык с гражданами, ни больница – с пациентами. То, что подавалось как рентабельное, обернулось слишком дорогим, а все потому, что крупную организацию попытались загнать в рамки некой универсальной модели.

Так всегда бывает с едиными подходами, подумал Лассе, входя в лифт. Продавать мысль о чем-то универсальном, что якобы подходит всем, – это либо фантазии, либо жульничество, неважно, идет ли речь об одежде или о медицине.

Более осведомленный в этих вопросах Луве объяснял, что идея ценностно-ориентированного здравоохранения обязана своим появлением промышленному производству. Новая Каролинская довольно эффективно работала с простыми недвусмысленными диагнозами; проблемы начинались, когда дело доходило до пациентов с несколькими заболеваниями. Пожалуй, пациентов можно было бы представить как конкурирующие друг с другом продукты, и при таком раскладе Каспар оказывался неконкурентоспособным.

Выйдя из лифта, Ларс прошел еще пару коридоров до отделения, где лежал Каспар. Уже знакомая ему надзирательница сидела на стуле напротив открытой двери и читала. Увидев Миккельсена, женщина сложила газету.

– Рука заживает хорошо, – сказала она. – Но он в каком-то неопределенном состоянии. Никто не понимает, чем оно вызвано. По-моему, на него какое-то лекарство действует.

Каспар потерял много крови; в “скорой” он ненадолго, буквально на полминуты, перестал дышать, и на те же полминуты у него остановилось сердце.

Заглянул на ту сторону, подумал Лассе.

– А в чем оно выражается, это неопределенное состояние?

Надзирательница пожала плечами.

– Он между сном и явью. Спит с открытыми глазами, разговаривает во сне. Хотя через равные промежутки времени оживляется и выглядит довольно бодрым.

Надзирательница кивнула на открытую дверь. Каспар, с забинтованной левой рукой, лежал на спине. На стуле рядом с его кроватью сидел Луве.

Лассе вошел в палату. Он не мог понять, спит Каспар или нет: глаза мальчика были закрыты, но руки шевелились, пальцы подрагивали, постукивали по одеялу. Умиротворенное лицо казалось детским как никогда.

Луве взял в руки блокнот.

– Я записал и расшифровал все, что услышал от него сегодня утром. Вот…

Он с задумчивым видом полистал исписанные страницы, но не успел закончить фразу: с кровати послышался стон.

Глава 44

Безвременье

Я так много хочу рассказать тебе

о медведице, которая позволила мне спать рядом с ней, чтобы я не замерз,

об улье за большим домом,

о том, что я чувствовал, когда сунул руку в улей и ел мед,

о том, как щекотно было, когда по мне ползали пчелы,

о том, как жгло руку, когда я выковыривал ножом свинцовую пулю,

о шуме леса, о его сухом скрипе и стоне, о тянущей болотной песне,

о старой, тощей и костлявой косуле, которая забилась в какую-то дыру, чтобы умереть, и которой я помог умереть, потому что у меня был нож,

о лосихе с лосенком, которые вышли к болоту в нежном зареве морошки, и о безнадежной песне кроншнепа на лесной опушке,

они всегда здесь, сказал я, а мы просто гости,

я хочу рассказать тебе о мозге, что похож на шляпку гриба, а спинной мозг – его ножка, и нервы уходят в почву, высасывают оттуда соки,

о том, что все живое в мире господнем устроено одинаково,

о галактиках, о лепестках цветов, ракушках, снежинках, крыльях насекомых, человеческом теле, атомах и внутренних пространствах, об идеальных эллипсах и кругах,

об Утренней Звезде, за которой я следовал месяцами, борясь за жизнь,

об Утренней Звезде, да, много сказать об Утренней Звезде, когда время не имеет значения,

о том, что она светится ярко-красным,

о том, что она вращается задом наперед,

о том, что это единственное небесное тело, чьи сутки дольше года,

о том, что она, совсем как мы, летит в будущее вперед спиной,

время не прямая дорога, говорю я тебе, но лабиринт, и если в лабиринте прислониться к стене, к любой стене, то можно услышать собственные шаги, услышать, как идешь по ту сторону стены.

На ясном небе звезды, по нему протянулась жемчужная нить,

мы плывем в первобытном бульоне, в воде, сверкавшей еще до счисления времен,

мы уплываем каждый к своему горизонту,

ты к ночи, я – к утру,

я больше не вижу тебя, но слышу, как ты плачешь, воешь, как страдающий зверь, и мне горько, что так вышло,

для тебя расстаться было как разорвать живую плоть, но для меня – не мучительнее, чем закрыть глаза,

теперь мы уплываем друг от друга,

звезды вверху, совсем как мы, медленно движутся, удаляясь друг от друга,

иные еще горят, другие давно потухли, и то, что мы видим, есть исчезающий свет, сиявший в начале времен,

скоро я перестану слышать твои жалобы,

ты далеко, и я замечаю, что начинаю забывать тебя,

было ли у тебя вообще лицо, запах или голос?

может, тебя и вовсе не существовало?

и то, что я принимал за нас двоих, было лишь частями меня самого,

или мы были частями друг друга, ты была атом в ногте моего большого пальца, а я – галактикой в слезе, которую ты пролила ребенком,

ты была мной, я был тобой,

вокруг меня вдруг колышется море,

от вечности перехватывает дыхание,

все начинается сначала, по кругу, по кругу, и я громко смеюсь, потому что знать это так просто.

Теперь я вижу, что звезды надо мной – это маленькие дырочки в ткани,

что из белой комнаты падает свет, и я вижу там женщину-мужчину,

женщина-мужчина – как мы: мужчина и женщина в одном теле,

и я снова вспоминаю тебя и понимаю, что должен найти дорогу назад, к тебе,

я так много хочу рассказать тебе,

как за мной гнались,

как заперли в страшной комнате,

как я бегал под землей,

как не знал ничего ни о чем,

как забывал данное мне ложное имя, но не забыл имя настоящее,

как не мог говорить,

но теперь я слышу, как я говорю, и женщина-мужчина берет меня за руку,

по дороге на север, говорю я сначала,

железная повозка, говорю я потом и слышу, что говорить труднее, чем думать.

Глава 45

Новая Каролинская больница

Яблоки полуприкрытых глаз двигались, как в фазе быстрого сна. Луве включил диктофон в смартфоне и взял Каспара за руку.

– По дороге на север, – произнес мальчик высоким хриплым голосом. – Железная повозка…

Он открыл глаза, и Луве сразу заметил, что взгляд мальчика стал осмысленным, чего он не наблюдал во время разговора в Крунуберге.

– Я так много хочу рассказать, – продолжал Каспар. – Я спал в снегу, проснулся рядом с медведицей, построил шалаш… Орлиные яйца нашел, улей нашел, не знал, где я…

Совсем не то что утренний бред, подумал Луве. Даже при том, что фразы больше походили на фрагменты, а информация была обрывочной.

– Где я? – Каспар наморщил лоб и огляделся.

– В больнице, в Стокгольме, – ответил Луве. – Тебя позавчера прооперировали.

Мальчик отпустил его руку.

– Улей, улей… – Он приподнялся на локтях и потеребил повязку на предплечье.

– Больно?

– Нет… – Каспар сел в кровати. – Рука чешется.

Прежде Луве избегал прямых вопросов, которые мальчику явно были неприятны, но теперь вопросы звучали совершенно естественно.

– Ты порезался, но рана заживает хорошо. – Луве кивнул на Лассе, сидевшего на другом стуле, в изножье кровати. – Помнишь нас с ним?

– Ларс, Лассе. По-ли-цей-ский… Луве. Пси-хо-лог. Женщина-мужчина.

Луве неожиданно для себя рассмеялся, отчего и Лассе улыбнулся, но мальчик как будто не заметил, что насмешил их. Он снова затеребил повязку.

“Женщина-мужчина”, – думал Луве. Слово, сконструированное ребенком или человеком, который никогда не слышал слов “трансгендер” и “небинарный”. Мальчик произносил слова “полицейский” и “психолог” с ударением и по слогам, а значит, названия этих профессий ему тоже незнакомы.

– Ты хорошо запоминаешь имена, – заметил Лассе. – Можешь сказать, как зовут тебя самого?

Мальчик пальцем указал себя на грудь.

– Каспар Хаузер – не настоящее имя… Имя у меня украли. Ненастоящие имена крадут жизнь.

Лассе с задумчивым видом сцепил пальцы на колене.

– Ты знаешь, сколько тебе лет?

– Долго в лесу. – Мальчик покачал он головой. – Раньше мы знали… Сейчас трудно.

– А в каком году родился, знаешь?

Луве заметил, что мальчик как будто выжидает. Он отвернулся и начал чесать под повязкой.

– Сейчас две тысячи девятнадцатый год, – напомнил Лассе.

– Я помню документ, – пробормотал наконец мальчик и потер глаза. – Два, девять, ноль, восемь, два, ноль, ноль, ноль. День, месяц, год.

Двадцать девятое августа двухтысячного года, подумал Луве. Лассе, судя по выражению лица, сделал тот же вывод.

Мальчику – нет, не мальчику, юноше – через два месяца исполнится девятнадцать. Во всяком случае, если он сказал правду.

– Что за документ? – спросил Лассе.

– Квадраты… Цифры. Имя. Синяя печать…

– То есть ты говоришь о дне своего рождения?

Каспар кивнул и по-юношески хрипло прибавил:

– Документ из Тронхеймского регистра записей гражданского состояния.

Глава 46

Мидсоммаркрансен

– Я соскучилась по тебе, Юхан, – сказала Жанетт. На столе в гостиной стояла пенопластовая коробочка с остатками тайской еды.

– И я по тебе, мама. – Юхан что-то прошептал, и в трубке послышался еще один голос. Да, в Сан-Франциско же сейчас начало седьмого утра. Наверное, девушка Юхана тоже проснулась.

– После занятий я еще позвоню, по скайпу, – пообещал сын. – Поговорим подольше.

Они попрощались, и Жанетт нажала “отбой”. Интересно, помнит ли Юхан, что сегодня канун Мидсоммара? Там, в Калифорнии, день летнего солнцестояния вряд ли празднуют так, как здесь, в Стокгольме.

Мидсоммар в Мидсоммаркрансене. Жанетт напомнила себе, что район получил название от таверны, в XVIII веке располагавшейся здесь, на Сёдертельевэген. Дверь кабака украшал венок из цветов. Может, стоит все же выпить сегодня пару кружек пива и прогуляться до Винтервикена.

Уже три часа, а она все еще в трусах и майке. Жанетт встала с дивана, но, когда начала подниматься по лестнице, раздался звонок в дверь, и она спустилась.

По ту сторону двери виднелся в матовом окошечке человек с широкими плечами и лицом, которое показалось Жанетт знакомым.

– Это ты, Шварц? – удивилась Жанетт.

– Ага…

Жанетт быстро натянула спортивные шорты и открыла дверь.

– У тебя же сегодня выходной?

У Шварца через плечо висела черная компьютерная сумка. Упаковку пива он пристроил на костыле.

– Да ну, “выходной”. Что мне делать-то? Хороводы водить с самим собой?

Пять минут спустя они уже сидели в гамаке за домом. Шварц достал ноутбук.

– Ты точно можешь работать?

– Точно, – заверила Жанетт и открыла пиво зажигалкой.

Жанетт много лет считала Шварца простоватым беспечным парнем, слегка ребячливым и отчасти недалеким. Но в последнее время ее взгляд на него изменился, а может, изменился сам Шварц. Его прямолинейность вызвала к жизни ее прежнюю сущность, ту стойкую Жанетт, которая обеими ногами стояла на земле и никогда не чувствовала себя одинокой или брошенной.

Жанетт отпила пива. У него был вкус выходного дня, и Жанетт захотелось курить.

– Олунд сказал, что твой разговор с Кларой Бундесон не дал ничего нового.

Шварц кивнул.

– За исключением того, что она точно разговаривала с Владимиром, и не раз. У мелких свои представления о клятвах. До вчерашнего дня Клара помалкивала. И знаешь почему?

– Почему? – спросила Жанетт, доставая сигареты.

– Потому что они поклялись на мизинчиках, что никому не расскажут про этот разговор, – усмехнулся Шварц. – Железная логика для трехлетки.

– И о чем они говорили? – Жанетт закурила.

– О чем – не очень понятно, но Клара, похоже, думает, что этот Владимир водит автобус. Может, он ей конфеты давал или игрушки, а может, и нет. Ей было трудно вспомнить. Но она сказала, что он симпатичный и хорошо пахнет.

– Хорошо пахнет?

Шварц пожал плечами.

– Ну да. В трейлере у Йонни не сиренями пахло, так что Кларе, наверное, не с чем сравнивать. Да это и не так уж важно. Сегодня утром я посмотрел запись с камеры видеонаблюдения, о которой мы раньше не знали.

Щелчком мыши он вызвал к жизни запись с высоко расположенной видеокамеры. На экране появились строительный забор вдоль оживленной магистрали и частично скрытая этим забором площадка, на которой стояли с десяток машин.

– Камера расположена на соседнем здании, тоже на Кварнхольмене, – пояснил Шварц. – Семь тридцать пять вечера. А теперь смотри.

На краю импровизированной парковки на пару секунд появились спины двух бегущих мужчин. Секунд через десять после того, как они исчезли, в кадре возник третий.

– Мы видим, как Владимир, Йонни Бундесон и Рикард Стрид бегут друг за другом. В том порядке, как я их назвал.

Шварц перемотал запись вперед, и таймер показал 19.43.

– А вот Владимир возвращается… – Шварц остановил изображение. Расплывчатая фигура на экране замерла, позволяя, однако, разглядеть кепку, бороду и одежду. – Восьми минут ему хватило, чтобы добежать до моста, выстрелить в Бундесона и бегом вернуться.

– Отлично, – одобрила Жанетт. Она уже поняла, что будет дальше.

Подозреваемый в убийстве открыл дверь синего фургона и скрылся внутри. Фургон выехал на дорогу; номерной знак читался, но заляпанный грязью логотип на борту разобрать было невозможно.

– Кому принадлежит машина? – спросила Жанетт.

– “Опель Мовано” две тысячи второго года выпуска, принадлежит одной фирме из Фалуна. Фирма занимается дезинсекцией помещений. А может, занималась… Я проверил. Они, похоже, обанкротились.

– Погоди-ка…

Дезинсекция помещений?

– Я так понимаю, ты тоже подумала о яде? – сказал Шварц.

Жанетт кивнула.

– Об “урагане”.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ДЕВЯТОЕ МАРТА МОЕГО ВОСЕМНАДЦАТОГО ГОДА ЖИЗНИ

Старейшины заменили тебя, Ингар, твоим отцом.

Старейшины говорят: “Для чистых все чисто”.

Старейшины очищают душу ядовитыми цветами.

Пусть все мои отверстия будут зашиты суровой нитью. Иначе я умру.

Вчера вечером я перечитала то место о Тинтомаре[11], где она видит сына Божия, Спасителя, в большом алтаре в церкви Святой Клары, и говорит: “Да, верю: быть мертвым поистине божественно”.

Мне нечего добавить. Это последняя написанная мною строка.

Глава 47

Белая меланхолия

Сейчас начало марта моего восемнадцатого года жизни. Пе и Эм уехали на юг. Мать Ингара осталась дома с Видаром, и отец Ингара увел меня к озерцу. Я не была там с прошлого лета, когда мы нашли в камышах Черного человека. Сейчас мы проходим мимо озерца, я останавливаюсь и смотрю на берег. От камышей мало что осталось, только одинокие, пушистые от мороза белые стебли торчат изо льда.

– Пошли. – Валле тянет меня за рукав. – Нам на тот берег. Надо поторопиться, пока солнце высоко.

Он пока не объяснил, куда мы идем и что будем делать, – сказал только, что Старейшины повелели нам совершить нечто тайное и что мне дадут поесть. В лесу градусов семь мороза, не больше, на мне две толстые юбки, а под кожухом две шерстяные кофты, но все-таки я дрожу. Что проку от теплых вещей, если кожа тоньше бумаги, а живот, кажется, того и гляди разорвется от спазмов.

У отца Ингара с собой кусочки сахара, и иногда он дает мне их пососать. Только сахар и спасает от голода и усталости. Еще у Валле на спине мешок. Интересно, что в нем? На вид мешок тяжелый даже для Валле, высокого, сильного и жилистого. “Если бы Ингар остался жить, – думаю я, – он бы, наверное, со временем сделался как отец”.

Мы выходим на лед; солнце уже клонится к закату. Когда мы добираемся до противоположного берега, свет уже бледнеет. Несколько елей бросают густую тень на берег возле большого валуна. Валун торчит из воды, он дает пристанище ветру, который дует над озером.

Валле с глухим стуком опускает мешок на землю и развязывает его.

– Не сиди в снегу, хвост отморозишь. Лучше сходи набери камней.

Он достает из мешка несколько поленьев.

– Можно мне сначала кусочек сахара? – спрашиваю я.

– Возьми весь. – Валле перебрасывает мне мешочек. – Распоряжайся на свое усмотрение.

В мешочке осталось всего три крошащихся кусочка. Один я сразу кладу в рот, растираю по зачесавшимся деснам. Десны, как обычно, кровят, и когда я, отыскав камни для очага, приношу их Валле, слюна светится на снегу красным.

Валле складывает полешки домиком, садится на корточки и зовет меня подойти поближе.

– Вот это – свинцовая мормышка, – объясняет он, катая в пальцах блестящий шарик. – Мормыш – русское слово, так называются мелкие рачки.

Я опускаюсь рядом с ним на колени и вижу, что из шарика торчит крючок – ржавый, но на вид острый, как шило. Потом Валле достает из мешка деревянную палку.

К одному концу грубо вырезанной палки приделана катушка с леской, которая тянется к другому концу, на котором приделана металлическая петля.

– Я все сделал сам, – говорит Валле. – Мормышка – это и блесна, и грузило. Нужно еще кое-что, но такое самостоятельно не изготовишь… Приманка.

Он протягивает руку и легонько гладит меня по щеке, потом отводит мне волосы от лица и проводит за ухом пальцами. Что-то холодное и влажное щекочет кожу, и я вздрагиваю.

– Гляди-ка, кто прятался у тебя в ухе. – Валле подносит что-то мне к лицу; оно слишком близко, и я отступаю назад.

Между большим и указательным пальцами у него извивается толстый червяк.

– Подумать только – червяк может прогрызть яблоко с такой тонкой кожицей, как у тебя.

Валле смеется, бросает червяка в туесок, а туесок прячет в карман.

– Рыбу ловить нельзя, – говорю я; горло у меня горит, сердце колотится. – Это Расточительность. Это…

– Тебе надо поесть горячего, – перебивает Валле. – От тебя кожа да кости остались, а в озере полно гольцов. Старейшины согласились сделать исключение. При одном условии: то, что мы делаем сегодня – вообще все, что мы сегодня делаем, – должно остаться между нами.

Пока мы идем по льду, Валле рассказывает, что гольца проще всего ловить на мелководье, там, где берег выдается в озеро, – там лед тоньше. Мы останавливаемся, и он прорубает лед маленькой пешней. Вода с плеском вырывается из лунки, как будто ее долго прижимало ко льду и озеру давно хотелось ее выпустить.

Когда солнце начинает медленно уходить за гору, Валле достает свою удочку.

– Держать надо легкой рукой, – наставляет он, насаживая червя на крючок и опуская приманку. – Можно неподвижно, можно медленно потягивать вверх-вниз, можно тихонько подергивать леску. Главное – постоянно смотреть на конец удочки. – Он осторожно постукивает пальцем по тонкой стальной петле. – Когда кончик согнется или леска начнет подергиваться – значит, попался. Гольцы чаще всего прячутся прямо подо льдом… Вот увидишь: если нам повезет, мы их будем просто выдергивать из проруби. Все равно что картошку или морковь из земли.

Валле прав. Первый голец клюет через пару минут, а вскоре после первого и второй. Рыбины размером с его предплечье, и Валле хватает их руками. У гольца оранжевое брюшко, но кровь темно-красная, как у человека; она растекается по льду, когда Валле расплющивает маленькие рыбьи головы тупой стороной короткой, но тяжелой пешни.

– Теперь ты, – говорит он и протягивает удочку мне.

Я неохотно насаживаю на крючок червя, опускаю мормышку в прорубь и жду. Проходит минута, за ней еще одна или две, а потом я перестаю их считать.

– У меня не получается, – говорю я, все-таки глядя на удочку.

– Получится. – Валле кладет руку мне на плечо. – Просто не торопись.

Он так и стоит, положив руку мне на плечо. Рука вся в серебристых чешуйках и сладко пахнет кровью и рыбой. Но когда петля на удочке немного прогибается, Валле убирает руку.

– Теперь спокойнее, пусть рыба насадится на крючок как следует. – Он коротко улыбается мне из-под бороды. – Пусть заглотит наживку.

Я жду, когда Валле подаст мне знак, и тащу добычу вверх. Моя рыба меньше, чем его, я как раз могу обхватить ее, но чем крепче я держу гольца, тем более скользким он становится. Едва я успеваю вытащить рыбу из проруби, как она выскальзывает у меня из руки и, брызгаясь, шлепается на лед.

– Справишься? – Валле протягивает мне пешню. Тупой конец весь в крови, и я качаю головой.

– Хочешь съесть рыбу – придется ее убить. Если не можешь убить ее пешней, тогда растопчи.

Я киваю, развязываю мешочек с сахаром и сую в рот два последних кусочка. А потом подхожу к гольцу, который бьется на льду.

* * *

Рыбу мы едим, когда над озерцом уже сумерки. Мы сидим на шерстяном одеяле; мне тепло и внутри, и снаружи. Потрескивает огонь, вкусно пахнет гольцом – примерно как когда я поджариваю яйца на плите. Вкус у розовой мякоти маслянистый, голец совсем не похож на яйца. Я ем не потому, что мне хочется, а потому, что так наказали Старейшины.

Размозжить гольцу голову оказалось не труднее, чем насадить червяка на крючок, но у меня до сих пор комок в животе. У гольца были настоящие глаза, я видела, как в них угасала жизнь, когда я топтала его. Потом он лежал мертвый, ожидая, когда его почистят, и глаза у него подергивались белым тонким льдом.

Валле дает мне выпить чего-то крепкого, острого и сладкого; от напитка внутри делается тепло и спокойно. Меня клонит в сон. После еды я ложусь на одеяло и закрываю глаза.

В последний раз мы с Ингаром касались друг друга на заброшенном хуторе почти полтора года назад; я тогда лежала на одеяле примерно так же, как лежу сейчас. Мне снова кажется, что он там, сзади, словно я навсегда сохранила в памяти те прикосновения.

От приятного спокойствия и тепла я погружаюсь в собственные мысли, и когда Валле начинает говорить со мной, его голос звучит словно издалека.

– Помнишь, я говорил, что о наших сегодняшних делах никому нельзя рассказывать? Обещаешь не рассказывать?

Я приоткрываю глаза и в эту щель вижу смутную фигуру – он сидит по ту сторону оставшихся от костра углей.

– Обещаю, – бормочу я.

– Тебе скоро восемнадцать, ты взрослая женщина, – продолжает Валле. – Аста больше не может иметь детей, а Ингар умер. Теперь это наш с тобой долг…

Как приятно лежать, дремать.

Если я смогу сейчас заснуть и увидеть во сне Ингара, то, когда проснусь, у меня на глазах останутся сонные слезки. Я собираю их в чашку, что стоит дома под кроватью.

– Стина, ты слушаешь?

Я начала собирать желтоватый налет, который по утрам, после сна, остается в уголках глаз. Чаще всего мне снится Ингар, и если собрать много золотисто-желтых сонных слезок, они превратятся в большое семя, которое можно будет где-нибудь посадить.

Из семени родится дерево, разрастется, станет большим и пышным. Я назову это дерево Тинтомара.

– Наш долг – сделать так, чтобы деревня выжила, – говорит откуда-то издалека отец Ингара. – Так-то… Хорошо бы ты поняла, насколько это важно.

Дерево принесет плоды, какие-нибудь стеклянные яблоки, я стану есть по яблоку в день, и Ингар будет пребывать во мне, пока мы с ним не станем единым целым.

Пока мы с ним не станем animal coeleste – божественным животным.

– Ложись на живот, Стина.

Я чувствую пальцы у себя на поясе; руки переворачивают мое тело, и голова кружится, кружится.

Не руки Ингара поднимают мне голову, затыкают рот тряпкой, завязывают ее тугим узлом на затылке. Не руки Ингара задирают мне юбки.

Я знаю, что это неправильно, но ничего не могу с этим поделать.

Глава 48

Озеро Клара

Стокгольм, как всегда, заспался после Мидсоммара. Сотни тысяч жителей отмечали праздник за городом, но безлюдные улицы и парки все равно пропахли похмельем. Для кого-то короткая ночь незаметно перетекла в день; там и сям виднелись группы людей, которым было абсолютно неважно, восемь утра сейчас или восемь вечера. Сегодня, как первого января, пиццы будет продано без счета.

Полицейское управление наполовину вымерло: вчера служащие засиделись допоздна, и сегодня утром в отделе Жанетт Чильберг пустовали два кабинета из трех. В гараже стояли машины без маркировки на любой вкус, и Жанетт выбрала две лучшие. Предоставив Шварцу вести белый “вольво”, она устроилась на пассажирском сиденье с документами на коленях. За ними в черном “мерседесе” ехали Олунд и Оливия. Через час к ним присоединятся еще три человека: восемнадцатилетний парень с провалами в памяти, сопровождающий его надзиратель и психолог Луве Мартинсон. “Мерседесу”, по настоянию Луве, предстояло ехать дальше на север, до самого Свега в Херьедалене.

– Владельца фирмы в Фалуне зовут Эрланд Маркстрём, – сказал Шварц.

– Да, вижу. – Поверх прочих документов на коленях у Жанетт лежала распечатка с информацией, которую смогло предоставить Регистрационное бюро Швеции об АО “Инсектум Далекарлия”. Шварц созвонился с владельцем, договорился о встрече, и теперь Жанетт со Шварцем направлялись в Фалун.

– Значит, у них со склада ничего не украли? – спросила Жанетт.

Шварц покачал головой.

– Но ведь оборот ядов вроде “урагана” должен строго регулироваться? – Жанетт нашла среди распечаток нужные изображения. Несколько зернистых фотографий демонстрировали пропитанные ядом картонные пластинки в жестянках, наводящих на мысль о консервах.

– Когда я разговаривал с этим Эрландом, мне показалось, что банкротство его доконало, – сказал Шварц. – Может, у него сил не было за всем следить… Но как он умудрился не заметить, что у него служебный фургон угнали?

– Позаимствовали, – поправила Жанетт, когда они поворачивали в сторону моста Кунгсбрун.

Синий минибус, на котором Владимир пытался увезти Клару и на котором он, вероятно, покинул место убийства Лолы Юнгстранд, по какой-то причине вернули. Зачем такие сложности? Жанетт задумалась. Конечно, если преступнику надо любой ценой скрыть, что он проник на склад и украл яд, он постарается оставить все, как до преступления, но риска ему при этом не избежать.

С высоты моста вода в озере, освещенная ярким солнцем, казалась коричневатой. На кольцевой развязке Шварц повернул налево, к парковке перед прокуратурой.

– Вперед, – сказал он, кивнув на серое каменное здание. – Заходим.

Жанетт и Шварцу предстояло убедить дежурного прокурора выдать судебный ордер на отслеживание телефонов Пера и Камиллы Квидинг.

Жанетт закрыла папку, содержавшую документы о фирме, занимавшейся истреблением вредителей, и яде, который она при этом использовала. В сумке у Жанетт была еще одна толстая пачка документов – дело детоубийцы, которого в настоящий момент следовало считать невиновным. Расследование проводила норвежская полиция.

Человека, которому вскоре будет вынесен оправдательный приговор, звали Сантино Санчес. В 2005 году его приговорили к тюремному сроку за убийство четырехлетнего сына.

Но сын Сантино был жив и находился сейчас в Новой Каролинской больнице в Сольне. Этим летом ему исполнится девятнадцать.

Глава 49

Новая Каролинская больница

Луве сидел в одной из огромных комнат для ожидания. Удивительно, какое просторное помещение, как много воздуха: потолки словно в замке, а между сидений могла бы проехать легковая машина. Луве сидел здесь совсем один, отчего ощущение пустынности только усиливалось, а тот факт, что другие больницы Стокгольма переполнены, казался дурной шуткой.

Луве откинулся на спинку удобного кресла, подключил к телефону наушники и стал слушать последнюю из вчерашних записей.

Зазвучал голос Лассе.

“Ты порезал себе руку осколком стекла. Зачем?”

Сам Луве предпочел бы об этом не спрашивать: заданный людям, которые пытались покончить с собой, такой вопрос может принести больше вреда, чем пользы. Но ответ, хоть и несколько загадочный, прозвучал сразу и был отчетлив.

“Хотел домой в голове, вернуться домой, потому что я так много хочу тебе рассказать”.

Как мантра, подумал Луве.

Кому он хочет рассказать? Кто этот или эта “ты”?

Они несколько раз задавали этот вопрос, но ответа не получили. А вопросы о возможных побоях или заточении только заставили мальчика замкнуться и уйти в себя.

“Где ты нашел документ с датой твоего рождения?”.

Вопросы снова задавал Лассе.

“В коробке”.

“В какой коробке?”

“Она была дома”.

“А где дом?”

“Хотел забыть и забыл… Жалко забыл, так хочется назад… По дороге на север, железная повозка, улей…”

Слово “улей” мальчик произнес шепотом, почти неслышно. Луве отмотал назад и прибавил громкости.

“По дороге на север, железная повозка, улей… Так много рассказать Нино…”

Нино?

Луве остановил запись, достал блокнот и записал новую информацию. В общей сложности записи занимали с десяток страниц, причем повторяющиеся слова и выражения Луве подчеркивал.

Он снова включил запись и на этот раз услышал собственный голос.

“О каком улье ты говоришь?”

Луве вдавил наушники-пуговки поглубже в уши и прислушался к тишине, последовавшей за вопросом. Потом пальцы что-то простучали по изголовью кровати.

Очень осторожно, едва слышно.

Какая-то мелодия?

Потом снова послышался хриплый юношеский голос.

“Белый улей… Красный дом… Яблони, черная смородина, малинник, дама в белом… Я ел мед… Север, Свег… Улей найти легко… Дальше труднее”.

“Почему труднее?”

“Лес, лес, лес… Дорог нет”.

“Ты хочешь, чтобы мы поехали туда?”

“Вы и я… Железная повозка”.

Зашуршала бумага: Лассе достал фотографию Владимира и показал юноше.

“Знаешь, кто это?”

Молчание, нерешительное постукивание по спинке кровати. Луве вспомнилось лицо мальчика.

В помрачневшем взгляде безошибочно читалась ненависть.

И этот взгляд сказал все.

“Забыл… Уберите. Не хочу видеть”.

Снова постукиванье, последнее. Мальчик снова замкнулся.

* * *

Луве все еще листал блокнот, когда в комнату вошли Нильс Олунд и Оливия Йенсен; одновременно из лифта показался Ларс Миккельсен. Все поздоровались, и Олунд широким жестом указал на пустой зал.

– Здесь все равно никого нет, так что предлагаю начать. – Он повернулся к Луве. – Можете подвести итог вашему разговору с парнем? Лассе нам рассказал, что вчера выяснилось.

Лассе сел рядом с Луве. Олунд и Оливия устроились на скамейке напротив.

– Я, честно сказать, не могу объяснить, почему он так говорит, – начал Луве. – То ли утратил речевые навыки после долгой изоляции, то ли его способ изъясняться связан с черепно-мозговой травмой. Амнезия привела к некоторой афазии. А возможно, мы имеем дело с комбинацией причин.

– И как она проявляется?

– Если это афазия, то не хрестоматийный пример. Вообще афазия бывает моторная, то есть у человека трудности с выражением мыслей и чувств словами, и сенсорная. При сенсорной афазии у человека возникают трудности с усвоением информации в устной и письменной форме. Я не вижу у него проблем с усвоением информации. Свои мысли он тоже вполне в состоянии выразить, хоть с помощью ключевых слов, хоть сокращенными фразами, которые чем-то напоминают короткие заметки. При афазии человеку редко удается найти нужное слово, но я не исключаю, что наш парень не способен подобрать слова просто потому, что он их не знает, никогда не слышал.

Луве привел и пример: “железная повозка” могла означать машину или поезд. Олунд о чем-то задумался.

– Но Владимира он помнит? – Олунд посмотрел на Лассе, а потом снова на Луве. – Вы уверены, что он его узнал?

Оба кивнули.

– А что он говорил во сне? – спросила Оливия.

Луве взял в руки блокнот.

– Я многого не расслышал, но могу прочитать довольно связный отрывок… – Он открыл блокнот и стал читать: – “Медведица позволила мне спать… улей… нож… свинцовая пуля… косуля… лосиха… лосенок… морошка… всегда здесь, сказал я… мы просто гости… утренняя звезда… найти дорогу назад… время… не прямая дорога, говорю я… лабиринт…”

Луве закрыл блокнот. Оливия затрясла головой:

– Ничего себе “довольно связно”.

– Он связно говорит о природе. И еще: когда он бодрствует, то тоже обращается к какому-то “ты”. Могу предположить, что он, возможно, жил с кем-то там, в глуши… Хотя, конечно, только предположить.

Олунд повернулся к Луве.

– Мы установили его личность. И настоящее имя. Сегодня утром получили информацию от норвежской полиции… – Он достал из кармана какие-то бумаги. – Родился в больнице Святого Олафа в Тронхейме, мать норвежка, Аасе Брингерд Ховланд, отец Сантино Санчес, гражданин Колумбии.

Олунд вручил бумагу Луве и сказал:

– Его зовут Нино. Нино Ховланд. А документ, который вы держите в руках, – свидетельство о его смерти.

Глава 50

Квартал Крунуберг

Встреча в прокуратуре вызвала у Жанетт воспоминания о событиях, имевших место десять лет назад и ставших, как ей теперь казалось, отправной точкой нового этапа ее жизни. Этапа, который до сих пор не окончился.

Жизнь, часть вторая, думала Жанетт, спускаясь по лестнице в кабинет техников-криминалистов. Фаза одиночества, печальное продолжение.

Утром они с Шварцем навестили прокурора, который когда-то вел дело, познакомившее Жанетт с Софией Цеттерлунд. Сам факт существования этого человека делал воспоминания о том времени по-новому яркими.

Одолев последний пролет, Жанетт протащила карточку через считывающее устройство и стала ждать, когда откроется дверь. Она думала о Софии. О теплом взгляде – манящем, открытом и любящем. О взгляде, в котором под конец появились пустота и холод.

И о ее последнем сообщении, состоявшем из одного слова:

“Прости”.

“Поздно, слишком поздно”, – думала Жанетт, идя по коридору.

На этаже, где располагались кабинеты техников, царил особый запах. Здесь пахло наглухо закрытыми помещениями, по́том и кофе – запах, свидетельствовавший о сверхурочной ночной работе. Кабинет криминалистки Эмилии Свенсон располагался в конце коридора. Жанетт изгнала из головы мысли о Софии и вошла.

Эмилия придвинула к столу еще один стул и начала:

– Оператор связи только что передал информацию о мобильных телефонах Пера и Камиллы. Программа отслеживания для нас новая, я с ней еще не освоилась. Надеюсь, все получится.

На экране одного из двух больших мониторов, стоявших на столе, Жанетт увидела спутниковое изображение южных пригородов Стокгольма, на котором светилось ярко-красным около тридцати точек, причем большинство группировалось в центре Ботчюрки и Тумбы. На другом экране переливалась заставка с аквариумными тропическими рыбками и кораллами.

– Как вам удалось получить ордер? – спросила Эмилия, вводя пароль. – Для отслеживания мобильного телефона нужно, чтобы человека подозревали в совершении преступления, и это шесть месяцев как минимум.

Жанетт села на стул рядом с ней.

– Да, прокурор именно так и сказал, когда мы явились в первый раз.

– И выдал ордер, потому что Пер Квидинг исказил содержание одного старого дневника?

– Потому что Квидинг с женой подозреваются в том, что они давали взятки муниципальным чиновникам и членам правления лена, когда покупали остров Рогхольмен. – Жанетт помолчала и продолжила: – Подкуп должностного лица – это минимум шесть месяцев, если взятка серьезная. А именно этот прокурор – специалист по делам о взяточничестве.

Эмилия оживила второй экран, и аквариумных рыбок сменил список телефонных номеров.

– Вечно какой-то мусор, – произнесла она. Красные точки на карте Стокгольма гасли одна за другой.

– Телефоны бандитов? – спросила Жанетт.

Эмилия кивнула, нажала какую-то клавишу, и в восточном углу карты загорелась одинокая точка.

– Пер Квидинг все еще на острове, – сообщила она, и тут на Рогхольмене вспыхнула еще одна красная точка.

– Его жена тоже, – заметила Жанетт.

Эмилия увеличила карту, и на экране остался только кусок берега возле Даларё.

– Программное обеспечение разработала одна лионская лаборатория, – пояснила она и усмехнулась. – Я когда-то была помолвлена с французом, так что знаю, какими педантами они могут быть.

Она увеличивала карту до тех пор, пока Рогхольмен с виллой Квидингов не занял весь экран.

– Мы можем точно определить местонахождение телефонов. – Эмилия указала на две точки в доме, расположенные одна рядом с другой. – С той же точностью мы можем сказать, на какой высоте они находятся. Смотри. Телефон Пера сейчас на нижнем этаже или даже в подвале, а телефон Камиллы этажом выше. Точнее, выше почти на три метра.

– А выключенные телефоны тоже можно отслеживать?

Эмилия покачала головой.

– Вообще нет, потому что сигнал должен поступить на вышку, но если запустить в телефон троян, который рассылает сигналы, то вирус, конечно, свое дело сделает.

– Кроме случаев, когда батарея разрядилась или ее вытащили, – заметила Жанетт. Эмилия кивнула. Обе следили, как перемещаются на экране две красные точки – Пер и Камилла.

Обе точки удалялись от дома, перемещаясь к южному берегу острова.

Точки миновали пристань (она была видна на экране) и сразу после этого начали стремительно пересекать пролив, направляясь в сторону материка.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ОСЕНЬ 1881 ГОДА

“Не дай обмануть себя агентам в порту, не покупай билет в третий класс, писал кузен Аксель. Сами они никуда не плавают и пассажиров видят, только когда те поднимаются на пароход, бодрые и полные надежд. Агенты не знают, какими становятся люди, страдающие от морской болезни – мужчины, женщины и дети набиваются, как сельди в бочку, среди испражнений и рвоты, они заперты в одном трюме с привязанным скотом, там нечем дышать. Вопят младенцы, мычат коровы, блеют овцы, и тут же – крысы, мухи, блохи и чахотка. Поверь мне, Стина: постарайся достать билет во второй класс. Там хотя бы не такая давка, как на невольничьих кораблях…”

Повествуя о своей дороге из Глазго в Нью-Йорк, Аксель замечал, что ему должно быть стыдно сравнивать свое путешествие с тем, как перевозили настоящих рабов – сначала с Золотого Берега на Гаити, потом с Гаити на Ямайку, а с Ямайки на Тринидад. Там с людьми обращались хуже, чем с животными. В конце Аксель писал: “Если все пойдет хорошо, то к тому времени, как мое письмо доберется до почты в Гётеборге, я буду уже в Чикаго. Дальше я стану писать письма на адрес одного своего приятеля в Нью-Йорке – там ты и сможешь их забирать”.

Стина вытвердила адрес наизусть, чтобы не забыть его, если письмо в пути потеряется, сунула конверт в заплечный мешок и задула свечу.

Время перевалило за полночь, и остальные обитатели номера уже спали. Три маленьких мальчика, две молодые девушки, их мать, отец и дядя. Всего в девяти небольших номерах гостиницы уместилось больше сотни человек. Как сельди в бочке, вспомнила Стина слова Акселя; забавно, но улица, на которой стояла гостиница, называлась Селедочной – здесь всегда было полно народу, до самой таможни и Американского пирса, откуда каждую пятницу отправлялись зеленые пароходы судоходной компании Вильсона. Стина жила в Гётеборге уже одиннадцать дней, но не успела накопить даже на половину билета второго класса на пароход “Орландо”.

Она не понимала, как огромные пароходы с девятью сотнями человек внутри держатся на воде, хотя Аксель писал, что море бесконечно больше и тяжелее любого корабля, и поэтому корабли скользят по нему, как на мягком полу.

Но сумеет ли Атлантика не подпустить к Стине Старейшин?

Старейшины по-прежнему преследовали ее не только ночью, но и днем, отравляя мозг.

Стина откупорила бутылку, допила остатки и укрылась одеялом. Алкоголь помогал отогнать видения – пьяной, Стине ничего не снилось. Алкоголь же затуманивал бодрствование. Но стоило Стине протрезветь, как голоса старцев снова звучали у нее в голове, громче, чем голоса десяти ломальщиков. Стина перестала понимать, какие мысли ее собственные, а какие – голоса Старейшин в ложном обличии мыслей.

Иногда мысли говорили о Боге. Бог добрый, Он не обвиняет ее, а прощает. В другой раз они говорили о нечестивости Стины, о том, что ей никогда не очиститься, если она не вернется в Витваттнет и не примет от Старейшин наказание во имя Божье.

Каждый раз, когда в голове всплывало, что Бог непременно “Он”, Стина понимала: это не ее мысли. В глубине души она была уверена, что Бог ни мужчина, ни женщина.

Глава 51

Фалун

– Сбежать от религиозных фанатиков, рисковать жизнью в переполненном корыте – и все ради того, чтобы оказаться на каком-нибудь грязном поле. Представляешь?

Шварц смотрел на район, мимо которого они проезжали. Посеревший от грязи трехэтажный жилой дом окружали похожие на бараки строения, и какие-то парни, за неимением футбольного мяча, гоняли по гравийной площадке, перепаханной тракторными гусеницами, пивную банку.

Шварц думал, как неправильно перекладывать на “понаехавших” ответственность за старые фабричные и шахтерские городки. Если добавить сюда стокгольмцев, чьи доходы сокращаются, то получится гетто для наркоманов, психопатов и подростков, в чьих душах навсегда засела война.

Шварц повернулся к Жанетт, которая так и сидела, не отрываясь от документов.

– Это наш, шведский, Ржавый пояс[12]. – Он пытался скоротать поездку за обычным разговором. – Начинается в Хофорсе и Сандвикене и тянется через южную Даларну, Вестманланд и Нерке до самого Вермланда. Долгая череда обезлюдевших поселков.

Жанетт оторвалась от бумаг.

– Далеко до Фалуна?

– С полчаса.

– Тогда я еще успею кое-что проверить. При условии, что остаток пути ты помолчишь.

И она вернулась к документам. Шварц подумал, не включить ли радио, какой-нибудь спортивный канал – просто из вредности, но махнул рукой.

– Окей, босс, – буркнул он. Жанетт перевернула страницу.

Время от времени она доставала мобильный и что-то искала в интернете, делала пометки на отдельном листе бумаги, раздражающе щелкая ручкой, и погружалась в глубокие раздумья о предметах, которые, по-видимому, Шварца не касались. Он не был для нее собеседником. Хорошо, если помощником. Шварца низвели до роли шофера Жанетт и, если понадобится, ее телохранителя.

Жанетт не прерывала своего занятия двадцать долгих минут. В машине царило молчание. Наконец Шварц не выдержал.

– Слушай, Жанетт… Неплохо бы узнать, что именно ты проверяешь. Просто душевного спокойствия ради.

– Подожди немного, – попросила Жанетт; Шварц как раз свернул в сторону Удднеса, чуть южнее Фалуна, на неудобную дорогу, которая вела к промышленной зоне, где располагались склады “Инсектум Далекарлия”.

Сосновый лес, тянувшийся по левую сторону дороги, наконец поредел; между стволами угадывался блеск озера. Вдали поднимался в небо столб дыма; Шварц понял, что там лесной пожар. Леса в этом году, как и в прошлом, начали гореть рано.

Они ехали мимо идиллических поселков, красных домов с белыми уголками, окруженных деревянными оградами и высокими березами. Странно было думать, что отсюда рукой подать до нескольких крупных предприятий. Шварц притормозил, чтобы свернуть на парковку возле “Инсектума” – кирпичного здания, соседствовавшего с заросшими железнодорожными путями, и Жанетт наконец открыла рот.

– Не будем пока показывать Эрланду Маркстрёму фотографии Владимира, – сказала она и убрала телефон во внутренний карман.

– А… почему?

– Потом поймешь.

Синий фургон, который Владимир угнал, чтобы увезти Клару Бундесон, был теперь припаркован у стены под вывеской с названием компании. Шварц поставил “вольво” рядом с ним.

Открыв дверцу машины, он вытянул ноги. В “вольво” не было автоматической коробки передач. Два с половиной часа Шварц не имел возможности вытянуть больную ногу, и она онемела до самой икры. Только бы во время этой нашей вылазки какой-нибудь фигни не случилось, подумал он.

В последние недели Шварц тренировался вытаскивать пистолет из нагрудной кобуры, стоя на костылях. Это у него получалось, только если отбросить правый костыль и балансировать на левом; выходило медленно, некрасиво и рывками. Мысль о том, что при неблагоприятном развитии событий коллеги или посторонние люди могут оказаться в опасности, приводила его в ужас.

Жанетт обошла машину и достала с заднего сиденья костыли.

– Прости, что была резковата, – сказала она, пока Шварц принимал вертикальное положение.

– Да уж какая есть, – ответил он. – Ну, тогда тебе и с Мальстрёмом разговаривать.

– Не забывай, что его биографию проштудировал ты.

Дверь открылась, и перед ними предстал высокий долговязый мужчина лет пятидесяти. Мужчина кивнул, приглашая войти. Если не считать запачканного синего комбинезона, мужчина походил на офисного сидельца: чисто выбритый, коротко стриженные волосы аккуратно расчесаны на косой пробор, на кончике узкого носа – очки для чтения.

Перед ними стоял Эрланд Маркстрём, владелец “Инсектум Далекарлия”.

– Я как раз решил навести порядок, – сказал он.

Шварцу показалось, что Жанетт рассматривает Эрланда до странности долго, словно изучает мельчайшие поры на его коже.

– Уборку надо прекратить немедленно, – сказала она, напомнив Маркстрёму, что офис компании следует рассматривать как место преступления.

Утром, во время телефонного разговора, Шварц уже говорил Маркстрёму об этом, но, видимо, не преуспел. Может, у парня после двадцати лет работы с инсектицидами в голове мутилось.

Кабинет был завален бумагами и папками, и Шварц не сразу рассмотрел два стола и два компьютера с большими экранами. На полу тоже громоздились кипы бумаги, и Шварц едва нашел место, чтобы пристроить костыли.

“Инсектум” был основан в конце девяностых, и, если Шварц ничего не упустил в своих разысканиях, Эрланд был единственным его сотрудником, все это время получавшим зарплату. В более ранние и благополучные годы Эрланд нанимал служащих, но в последние месяцы, по крайней мере на бумаге, все делал сам.

– Тяжкий груз вы на себя взвалили, да?

По глазам Эрланда было видно, как он устал.

– Я болел, так что подзапустил бумажную работу.

– У кого, кроме вас, есть ключи от машины и помещений? – спросила Жанетт.

– Ни у кого. Но есть запасные ключи. – Эрланд указал на один из столов. – В правом верхнем ящике.

Жанетт перешагнула через стоявшую на полу поперек дороги картонную коробку, обошла стол и открыла ящик.

– Так. И ключи все это время были здесь?

Эрланд кивнул и пригладил аккуратный пробор.

– Как давно угнали фургон?

– С неделю назад максимум… Я оставался дома, но все было заперто и на сигнализации, так что не очень понимаю, как…

– Покажите склад, – попросила Жанетт, указывая на дверь в другой стене.

За дверью оказалось помещение вдвое больше кабинета, но такое же захламленное. Шприцы с ядом, тюбики с составами, защитные маски, многочисленные банки, бутыли и пластиковые ведерки, какое-то оборудование. Шварц даже приблизительно не знал, как всем этим пользоваться. Наводя справки, он заглянул на сайт компании, и ему показалось, что Эрланд способен уничтожить в Швеции кого угодно – от клопов, ос и тараканов до крыс или барсуков. “Адольф Эйхман животного мира”, – подумал Шварц и улыбнулся про себя.

Эрланд снял с крючка пару белых защитных костюмов, висевших на внушительной бронированной двери в дальней стене. Дверь пестрела черно-желтыми предостерегающими наклейками, возле ручки был установлен кодовый замок.

Жанетт кивнула на дверь.

– Можно войти?

– Ну… А сертификат у вас есть?

Эрланд в первый раз улыбнулся, и Шварцу стало его жалко. Натянутая улыбка больше походила на ухмылку.

– Придется надеть защитный костюм вроде вот такого… – Эрланд указал на белые комбинезоны, которые он только что отложил в сторону. – И маску со специальным фильтром. К тому же те, кто работает на складе, проходят обучение. Никто не застрахован от случайной утечки аш-це-эн или еще какого-нибудь вещества, которое вам вряд ли захочется вдыхать.

– Аш-це-эн? – переспросила Жанетт.

– Синильная кислота, – вставил Шварц, немного удивленный тем, что Жанетт, готовясь к встрече с Эрландом, упустила такую деталь. Он уже собирался поддеть ее по этому поводу, когда Эрланд прочистил горло.

– Контейнеры с “ураганом” хранятся отдельно, в шкафу в дальнем конце склада. Я перед вашим приездом проверил их, и… Вы оказались правы, – с несчастным видом признал он. – Ну как я мог допустить такое!

– Яда нет на месте?

– Да, контейнер отсутствует. Я сверился со списками заказов. Нет одного контейнера, и да, один контейнер – это многовато.

– Ну что ж, по крайней мере, вы спасли жизнь нескольким крысам, – заметил Шварц, чем тут же заслужил неодобрительный взгляд Жанетт.

– Кто знает код? – спросила она.

– Сейчас – никто, кроме меня, – сказал Эрланд. – Сотрудники, когда я их нанимаю, должны иметь доступ на склад, но я регулярно меняю код.

– Когда вы перекодировали замок в последний раз?

Эрланд некоторое время молчал, сунув руки в карманы синего комбинезона.

– Не помните, – констатировала Жанетт. – Вспоминайте, а мы пока взглянем на машину.

Жанетт придержала дверь Шварцу, прыгавшему на костылях. Когда они снова вышли на солнце, Эрланд нажал кнопку сигнализации. В ответ пискнул фургон, которому было лет двадцать.

Эрланд откатил тяжелую дверь. Изнутри фургон выглядел обычной рабочей машиной: полки на стенах, ящики на полу.

– Ничего не пропало, – сообщил Эрланд. Открыв дверцу кабины, он вставил ключ в замок зажигания и сделал пол-оборота. – Однажды какие-то уроды попытались завести мой “сааб”. Хорошо, что у них ничего не вышло. Но они вогнали в замок зажигания отвертку, замок сломался, и после этого даже ключ нельзя было вставить. Но с этим вроде все нормально? – Эрланд повернул ключ.

– Вроде да, – согласился Шварц.

Эрланд поднял чехол под рулем и осторожно вытащил несколько проводов.

– Насколько я вижу, тут тоже все в порядке.

– Вроде да.

Эрланд вернул чехол на место и утер потный лоб.

– Видимо, у человека, угнавшего машину, был один из двух ключей, – сказала Жанетт.

Эрланд снова провел рукой по волосам.

– Ну… видимо, да.

– А как получилось, что тот же человек знал код доступа на склад, где хранятся яды?

– Понятия не имею…

– Вы сами говорили, что в день, когда угнали машину, помещения были заперты и на сигнализации, – напомнила Жанетт. – И все-таки тот человек заходил, когда и куда ему вздумается.

– По всей видимости.

Жанетт вздохнула и достала из внутреннего кармана куртки телефон.

– Мне кажется, вы плохо представляете себе, что произошло.

Пока Жанетт перелистывала фотографии на экране телефона, Шварца осенило. Он понял, почему Жанетт предложила повременить и не показывать Эрланду фотографии Владимира сразу.

Шварц только теперь заметил, что между мужчинами есть некоторое сходство.

– Это ведь ваш брат, верно? – спросила Жанетт, поднося телефон к уставшим от жизни глазам Эрланда Маркстрёма.

Глава 52

Свег

Луве ехал спиной к движению в первом из двух рядов пассажирских сидений. Рядом помещался надзиратель, рослый молчаливый парень, явно скучавший. Напротив, лицом к ним, сидел Каспар Хаузер, недавно обретший свое настоящее имя.

Нино Ховланд, все еще в серой тюремной одежде, широко открытыми глазами следил за картинами, проплывавшими за тонированными стеклами машины. На шоссе Е-4 до самого Аксмара, севернее Евле, они ехали со скоростью сто двадцать километров в час, и от быстрого движения Нино укачало. Но потом дорога сузилась, а скорость снизилась до девяноста, а то и пятидесяти километров в час, и теперь Нино смотрел на пейзажи за окном с сосредоточенностью, граничившей с благоговением. Дороги в южной части Хельсингланда могли похвастаться разнообразием: леса, открытые взгляду поля, синеватые горы и маленькие поселки сменяли друг друга на берегах широкой Юснан. К северу от Фэрили хвойный лес сгустился, превратившись в однообразный коридор из деревьев, который вел прямо в Херьедален, и по мере того, как они углублялись в лес, лицо Нино принимало все более умиротворенное выражение.

Луве жалел, что какое-то важное дело помешало Лассе поехать с ними. Сам он был знаком с полицейскими и криминалистом очень поверхностно и не знал, что они подумают о его методах работы. Однако до сих пор у них не было повода высказаться – Нино пока произнес лишь несколько слов. Он снова и снова твердил “дом с ульем” и “Свег”, и представительница местной полиции сейчас как раз искала пасеки в районе Свега, а также пыталась организовать ночлег для гостей из Стокгольма.

По другую сторону защитной решетки, в кабине, сидели Олунд и Оливия. Олунд вел машину, Оливия говорила по телефону. Было ясно, что разговор касается Нино, но Луве никак не мог разобрать, о чем речь.

– Ну, договорились, – заключила Оливия. – Свяжитесь с его адвокатом… Спасибо…

– Мне послышалось что-то про право на необходимую оборону, – сказал Олунд, когда Оливия закончила разговор.

Оливия кивнула и бросила взгляд плечо.

– Прокурор сказал, что дело о нападении на парня в Васапаркене прекращено, а что касается охранника из метро, то в пользу Нино будет давать показания служащий транспортной компании. Возможно, охранник при задержании действовал не в меру ретиво. Однако нарушение Закона о владении холодным оружием остается, а значит, ему выпишут несколько штрафов в размере одного дневного заработка.

Взгляд Нино по-прежнему был прикован к лесу у дороги, взгляд бежал по бесконечным рядам елей. К изумлению Луве, Нино открыл рот.

– Что такое штраф в размере дневного заработка? – спросил он, не отрывая глаз от леса.

Оливия наклонилась между сиденьями.

– Это деньги, которую ты должен заплатить, если так решит суд… В твоем случае это от сорока до пятидесяти штрафов в размере ежедневного заработка. Каждый штраф – пятьдесят крон, итого от двух до двух с половиной тысяч крон. Не так уж много.

– Две с половиной тысячи. У меня нисколько крон нет.

– Нет, – согласилась Оливия. – Но это очень мало. Все устроится.

– Устроится, – повторил Нино, почесывая руку. Под робой с длинными рукавами виднелась повязка.

Оливия с удивленной улыбкой посмотрела на Луве. Нино впервые заговорил с кем-то, кроме него и Лассе.

Когда они въехали в Свег по прямому, как стрела, шоссе Е-45, солнце стояло еще высоко. Нино огляделся, словно что-то ища, и когда они подъехали к первому перекрестку, развязке между двумя заправками, он указал прямо перед собой.

– Медведь.

Сначала Луве не увидел ничего, кроме дорожных знаков, фонарных столбов и растяжек на заправках, потом взгляд зацепился за что-то большое у деревьев на той стороне перекрестка. Когда машина остановилась на красный свет, перед ними предстала стилизованная деревянная фигура медведя.

– Самый большой медведь в мире. – Нино улыбнулся. – Я здесь был, спал на кладбище.

Они миновали деревянного гиганта. Медведь действительно стоял между церковью и кладбищем, окруженным невысокой каменной стеной.

– Спал на большой надгробной плите, – добавил Нино, когда Олунд притормозил.

– Как ты оказался в Свеге? – спросила Оливия.

– Шел…

– С севера? – Олунд отъехал на обочину и пропустил пару машин.

– Домик с ульем, – сказал Нино. – Пришел из леса, с севера.

– И долго ты тут пробыл?

– Ночь, день…

Нино наклонился вперед и указал на несколько больших деревянных домов.

– Туда по рельсам, в железной повозке… Стокгольм, Германия, Вена, Франция и Кольморден… Америка и Антарктида.

Надзиратель покачал головой, а Луве задумался. Некоторые пункты назначения прозвучали весьма неожиданно, но, возможно, тому было объяснение.

Полицейский участок находился в нескольких кварталах слева от дороги и делил помещение с лесоустроительной компанией. Одноэтажное здание желтого кирпича больше подходило какому-нибудь магазину вроде “Ика” или “Кооп”. Едва они успели припарковаться и заглушить мотор, как пикап защитного цвета свернул на площадку и остановился рядом с ними.

Из открытого окна со стороны пассажирского сиденья высунулась голова немецкой овчарки. Из машины вышла высокая широкоплечая женщина в штанах для верховой езды и оранжевой рубашке “Хелли Хансен”. Седая коса была переброшена через плечо.

Олунд опустил окно.

– Элисабет Лаатила?

– Я. – Женщина заглянула в машину и кивнула им, после чего выпустила овчарку. – Долго ждете?

При суровом, изрытом морщинами и оспинами лице голос и голубые глаза у Элисабет Лаатиллы были мягкими, женственными.

– Десять секунд, – ответил Олунд и открыл дверцу машины.

– Вы кого-то привезли освежить память? – спросила Элисабет, когда они вышли.

– Да, – сказал Олунд. – Нашли пчеловодов?

– Ну, кое-кого нашла, – Элисабет посмотрела на Нино. – Это тебя, значит, пасут?

Нино не ответил. Все его внимание было приковано к овчарке, сидевшей рядом с Элисабет и смотревшей на него, склонив голову набок.

– Его зовут Чарли. Хочешь поздороваться?

Нино наклонился и вытянул руку. Пес сделал пару шагов и с любопытством обнюхал его пальцы.

– Ты ему нравишься, – с улыбкой заметила женщина. – А он, знаешь ли, далеко не каждого принимает.

По дороге Элисабет рассказала, что Мидсоммар удался: полицию вызывали исключительно по поводу неумеренных возлияний.

– В парке в Хеде был грандиозный скандал, и это не считая пьяных водителей, – говорила она. – А здесь, в Свеге, одна девица откусила подружке кусок щеки: одна из них, непонятно кто именно, миловалась не с тем парнем.

У двери Элисабет ввела код и достала связку ключей.

– Один веером разбрасывал дротики от дартса, другой пытался поухаживать за деревянным медведем, третий поднял крышки всех канализационных люков на перекрестке, вон там. – Она указала в направлении, откуда они приехали. – А в Стокгольме как?

– Примерно так же, – сказал Олунд. – Минус медведь.

Отперев дверь, Элисабет зажгла свет и проводила их в небольшой конференц-зал.

В углу стояла собачья корзина с оческами овечьей шерсти. Чарли уютно расположился в ней. Нино сел рядом на полу, и овчарка тут же положила голову на край корзины, разрешая погладить себя.

– К сожалению, я еще не нашла, где вы могли бы переночевать, – сказала Элисабет, когда все сели за стол. – Зато нашла ту самую пасечницу. Она живет на пару миль севернее, по Восемьдесят четвертому шоссе… – И Элисабет стала рассказывать, что пасечница, которую звали Туйя Хаммарстрём, как-то вечером в начале июня застала у себя в саду молодую девушку. – Судя по ее описанию, речь может идти только о нем. – Элисабет кивнула на Нино, который уже свернулся в корзине Чарли. – Туйя обнаружила его возле одного из своих ульев. Он держал в руке кусок сотов, и по нему ползал чуть не рой пчел.

– Ну и дела… – Олунд повернулась к Нино. – Сильно тебя покусали?

Нино сонно посмотрел на них и не ответил. Зашуршала чем-то овчарка, грудь которой спокойно поднималась и опускалась.

Симбиоз, подумал Луве. Вместе они чувствуют себя в безопасности.

Что-то подсказывало ему, что даже пчелы чувствовали себя в безопасности рядом с Нино.

– Туйя ждет вас сегодня вечером, тогда она в подробностях расскажет, что произошло. – Элисабет вздохнула. – Нет, она звонила нам, чтобы сделать заявление. Заявление легло на стол одному моему коллеге, но у нас в участке всего шестеро дежурных, а территория большая. Вы, наверное, понимаете, что у нас нет времени выезжать на все вызовы. К сожалению, заявлению тогда не придали особого значения.

Олунд кивнул.

– А были другие заявления… скажем, в конце мая – начале июня, которые могли бы иметь отношение к Нино?

– Вряд ли, но, если вы расскажете о нем подробнее, от меня будет больше толку. Вы сказали только, что его зовут Нино Ховланд и что какое-то время он, вероятно, жил в изоляции. Так кто он? Ховланд – какая-то норвежская фамилия?

– Родился в Тронхейме, родители – наркоманы. – Олунд посмотрел на Нино, который, похоже, заснул рядом со своим новым другом. – Предполагалось, что, когда ему было четыре года, в мае две тысячи пятого, его убили.

Олунд коротко изложил историю Нино. Полиция Норвегии установила, что в детстве тому крепко досталось: родители почти не обращали на него внимания, только били, а в итоге, если верить приговору суда, его убил собственный отец. Однако теперь выяснилось, что последнее не соответствует действительности.

– Отца арестовали после дикой гонки, которая закончилась в кювете, – заключил Олунд. – Он был под наркотиками, на одежде обнаружили кровь мальчика, и после долгого допроса он признал, что, возможно, неважно обошелся с сыном. – Олунд нахмурился. – Я не очень понял, как рассуждал суд, но в итоге отцу Нино дали пятнадцать лет за убийство. Он должен был выйти в мае следующего года, но теперь… Ну, чего гадать.

– Пока Нино находится под следствием в Швеции, его не могут передать норвежским властям, – заметила Оливия. – Но это уже вопрос этики, поскольку живы и отец, и мать.

– А что с матерью?

– Она начала новую жизнь в маленьком норвежском городке, – сказал Олунд. – Сменила фамилию, владеет небольшим хозяйственным магазином. Похоже, у нее все хорошо.

– Откуда вам знать, что это тот самый парень?

– Мы запросили у норвежцев имя и номер социального страхования, и ответ пришел быстро. Человек, который дремлет с Чарли вон там, в углу, со стопроцентной гарантией сын Сантино Санчеса и Аасе Ховланд, ныне Рогстад.

– Кажется, в Норвегии грядет судебный скандал, – сказала Элисабет.

– Да уж, это точно… Мы считаем, что в мае две тысячи пятого Нино похитил из дома в Тронхейме вот этот человек.

Олунд достал из внутреннего кармана пиджака пару фотографий и положил их на стол.

– Он называет себя Владимир, но недавно мы узнали, что его зовут Эрик Маркстрём. Вам не случалось его встречать?

Элисабет внимательно всмотрелась в фотографии.

– Нет, вряд ли, – сказала она через некоторое время и положила снимки на стол. – Кстати, а куда именно вы повезете мальчика?

– Ну, есть несколько мест. – Олунд собрал фотографии и сунул их во внутренний карман. – Криминалисты обнаружили в этом районе несколько заброшенных построек. Здесь же полно природных заповедников. Мы рассчитываем добраться туда пешком, но все зависит от того, что еще Нино собирается нам показать… Если он вообще нам что-нибудь покажет.

Олунд посмотрел на Луве и положил руку ему на плечо.

– Если бы не Луве, Нино, может, до сих пор молчал бы, так что мы надеемся, что у него в портфеле припасена еще пара трюков.

В портфеле, подумал Луве и натянуто улыбнулся.

– Я не волшебник, но постараюсь помочь. – Луве сомневался, что от него может быть какой-нибудь толк теперь, когда Нино наконец открылся людям.

– И мы уже говорили, что начать хотим с пасеки, – сказал Олунд.

Элисабет кивнула.

– Я, пожалуй, провожу вас в Хаммарстрём. Найти его не так-то просто, а мобильная связь здесь, на севере, неважная. Может быть, вам еще что-нибудь нужно?

– Небольшая лекция по географии Херьедалена не помешала бы, – сказал Олунд. – А еще – обрисуете, как тут с преступностью? Если Нино похитили и держали где-то здесь, кто-нибудь мог что-нибудь заметить, заявить в полицию. И не сейчас, а лет десять-пятнадцать назад.

– Подождите немного. – Элисабет встала из-за стола.

Луве снова бросил взгляд на Нино, спавшего в углу рядом с крупным псом. Ему вспомнилось, что говорил мальчик в больнице, когда бредил.

Я спал в снегу, проснулся рядом с медведицей… Медведица позволила мне спать…

Через несколько минут стол заняла огромная бумажная карта Херьедалена. Оливия и Элисабет склонились над ней, Луве и надзиратель держались позади.

– Можете считать меня старомодной, – сказала Элизабет, – но если вам надо быстро понять, где здесь что, эта карта вам поможет.

Элисабет рассказала, что этот район – один из самых малонаселенных в Швеции и что в Херьедалене и Берге, который граничит с Херьедаленом на севере, живет общим счетом около семи тысяч человек.

– То есть один человек на квадратный километр. И, естественно, большая часть района – это леса, болота и горы. Прямо на север отсюда, от Свега до Эстерсунда, лес тянется миль на двадцать, к северо-западу он еще гуще, и там горы местами довольно высокие. Выше границы леса, почти в километре над уровнем моря, огромные пространства, где даже в середине лета редко бывает теплее десяти градусов. На западе глухие места, до самой Норвегии.

– А дороги там нормальные? спросил Олунд.

– Летом тут передвигаться, конечно, проще, чем зимой, но насчет лесных дорог сказать трудно. С большими участками все в порядке, например, с Восемьдесят четвертым шоссе и трассами, которые ведут к горнолыжным курортам, но у остальных дорог состояние примерно как сельских районах Восточной Европы.

Элисабет провела пальцем по Е-84, на северо-запад от Свега, и остановилась у двух черных квадратов в конце узкого съезда.

– Здесь живет Туйя Хаммарстрём. Это старый хутор, вот этот большой прямоугольник, я думаю, сарай.

– А бывает, что если посмотреть на какой-то пейзаж, то воспоминания проснутся? – спросила Оливия.

Луве не сразу понял, что вопрос адресован ему. Он посмотрел на карту и ответил:

– Однозначного ответа тут нет. Во-первых, у Нино поврежден мозг, во-вторых, с разными пейзажами у него могут быть связаны разные переживания. Он помнит дом с ульем и дорогу оттуда на Свег. Судя по карте, пейзажи по пути очень разные: тут и небольшие поселки, и открытые пространства. А как запомнить густой лес, который тянется на много миль? Отличается ли вот этот лес… – Луве указал на большой массив к северу от фермы Хаммарстрём, – …от этого? – И он указал на другой лес, в десяти милях от первого.

– Я бы сказала, что леса сами по себе похожи, – заметила Элизабет. – Но есть ориентиры: горы, водопады и так далее.

Луве кивнул.

– В Крунуберге я показал Нино несколько фотографий, в том числе изображение горы Хелагсфьеллет.

Он поискал гору на карте, но Элисабет опередила его и указала на пустынную местность на самом севере муниципалитета Берг, у норвежской границы.

– Вот она.

– Нино стал раскрашивать фотографию карандашами, – пояснил Луве. – Он совершенно определенно нарисовал бревенчатый домик… И дом этот он разместил у подножия горы.

Элисабет удивленно посмотрела на него.

– Там нет жилых домов, только горная станция.

– Но вы сказали, что Хелагсфьеллет – это все-таки ориентир?

Элисабет внимательно изучила карту и кивнула.

– Ее высота – восемьсот метров, так что да, ориентир довольно четкий.

– Сколько времени может занять дорога от хутора Хаммарстрём до Хелагс? – спросила Оливия. – Здесь миль двадцать.

– Если идти по дорогам, которые, несмотря ни на что, все-таки существуют, то не меньше трех дней, но, если дороги вам не знакомы… – Элисабет очертила полукруг от Хеде к горным районам на северо-западе. Как видите, это глухой участок с очень неровной поверхностью: где выше, где ниже. Поход выйдет сложным.

Она открыла ноутбук и вывела на экран окно поиска.

– Еще вы хотели взглянуть на заявления, поступившие несколько лет назад. Я уже говорила, источник здешних зол – пьянство. Вождение в нетрезвом виде, пьяные драки, домашнее насилие, непредумышленные убийства во время попойки. Еще одна проблема – браконьерство. Тут у всех есть оружие, много и незарегистрированного, так что мы приветствуем, когда нам его сдают. И хотите верьте, хотите нет, но молодые наркоманы водятся и здесь. У них в ходу пластыри с фентанилом, ребята колют себе любую дрянь, какую только можно заказать в интернете. Леса горят все чаще, и не только из-за глобального потепления. Пироманы как будто слетаются на дым пожаров, в этом году у нас уже было несколько подозрительных возгораний.

– А часто ли у вас похищают людей? – спросила Оливия.

– Такого вообще не бывает, – ответила Элисабет. – Мне даже проверять не нужно.

– Хорошо… А как насчет попыток похищения или незаконного удержания?

Луве отметил, что и Олунд и Оливия, похоже, сработались. Хотя Олунд и был старше по званию, вопросы они задавали на равных.

Элисабет сделала пару запросов в базе данных зарегистрированных заявлений и стала изучать информацию.

– Семь заявлений за последние десять лет, – объявила она. – Старые извращенцы и педофилы, одного мы задержали, он герой половины всех заявлений. Навскидку могу сказать, что ваш Эрик Маркстрём не подходит ни под одно описание.

– А если предположить, что кто-то заметил Нино, – сказал Олунд, – к примеру, застал его на своем участке? Это ведь можно счесть незаконным вторжением или попыткой кражи со взломом. Можете проверить?

Новый список оказался значительно длиннее, но Элисабет и теперь не готова была с уверенностью сказать, что какое-то заявление имеет отношение к Нино.

– Человек, заставший Нино на своем участке, мог заподозрить, что столкнулся с какой-то темной историей, но трактовать ее можно сколь угодно широко, – пояснила она. – Например, заявитель решил, что видит человека, который находится в розыске или объявлен пропавшим без вести… Да, я помню несколько таких заявлений.

Элисабет сделала новый запрос.

– С две тысячи девятого года зарегистрировано три заявления об исчезновении людей. Пропал семилетний мальчик, которого мы потом нашли утонувшим в Юснан. Полковник в отставке, который, как оказалось, покончил с собой. А о третьем вы, наверное, слышали.

Элисабет развернула ноутбук так, чтобы всем было видно. На экране появилась паспортная фотография темнокожего молодого человека.

– Он пропал в горах прошлой осенью во время снежной бури. О его исчезновении много говорили и писали, даже в центральных СМИ. – Элисабет многозначительно улыбнулась. – Он же из Стокгольма. Уроженец Эритреи, которого усыновил какой-то столичный богач.

– Да, я его помню, – сказал Олунд. – Маркус Альбелин. Его тогда так и не нашли, да?

– Не нашли, – подтвердила Элисабет. Она больше не улыбалась. – Но я не сомневаюсь, что все кончилось плохо. Он так и остался в горах. Погиб и лежит где-то там, наверху.

Глава 53

Белая меланхолия

Когда наступает лето, становится тепло и приятно. Не слишком сухо и не слишком сыро. Но внутри у меня холодно и скверно, поэтому я все играю на никельхарпе: музыка отгоняет дурные мысли, хотя бы ненадолго.

Если я не стану думать о нотах и тембре, размышляю я, то со временем пойму истинную природу звуков. Инструмент должен играть словно сам по себе, естественным образом. Как ребенок, который учится говорить. Он не знает правил, не знает о частях речи, но знает, что значит то или иное слово. Как ребенок, который не читал книг, но слушал рассказы взрослых.

Ну и пусть другие жалуются, что моя никельхарпа стала неблагозвучной – даже Видар говорит, что она звучит ужасно. Бездумно водя смычком по струнам, я понимаю, что чувствуешь, когда думаешь словами и произносишь слова в первый раз. Что чувствуешь, когда впервые произносишь его имя. Ингар.

Ингар, которого я любила, сколько себя помню, даже дольше того. Нас с Ингаром приняла в объятия одна и та же мелодия, наше дыхание слилось в одной песне.

В долгие светлые вечера июня стоит прекрасная погода, и я в основном играю на улице. В такой-то вечер в деревню и пришел незнакомец.

Я сидела на траве перед домом, без смысла пробовала струны никельхарпы – и тут он вышел из леса. Голова у него, еще совсем молодого, была совершенно лысая, череп блестел от пота, и одет он был странно: короткие штаны и безрукавка со множеством карманов. Незнакомец улыбнулся мне и поднял руку в знак приветствия.

– Как странно ты играешь, – сказал он. – Живешь тут, да?

Я ничего не ответила, потому что ответить означало подвергнуть себя Опасности разговаривать с незнакомцами. Убрав никельхарпу в футляр, я повернулась к нему спиной и пошла в дом, зажав инструмент под мышкой.

– Там какой-то мужчина, – сказала я, входя на кухню.

Эм мрачно взглянула на меня, поднялась из-за стола и вышла. Я встала у окна. Эм быстро шагала к незнакомцу – он, кажется, был слегка дурачок, потому что так и стоял с глупой улыбкой. Если бы Пе не был в Даларне, а Валле в горах, они бы помогли выдворить этого человека.

Мать махнула рукой в сторону леса и что-то сказала – я не расслышала что, но мужчина перестал улыбаться.

Эм с недовольным видом еще какое-то время шла за ним. Наконец он скрылся из виду.

– Что они делают? – спросил Видар, подкравшись ко мне.

– Никогда не разговаривай с нездешними людьми. – Я повернулась к брату. – Ты понял?

Видар кивнул и облизал губы.

– У тебя есть сахар?

Я поспешно вытащила кусочек из матерчатого мешочка. Каждую неделю, когда мы с Валле встречаемся у озерца, он приносит мне новый мешочек.

– Ешь быстрее, пока Эм не вернулась. – Я легонько шлепнула его, и он, хрустя сахаром, вернулся на кухонный диванчик.

Мне не хотелось думать об озере, но сахар почти кончился, и это напомнило мне, что еще два дня – и я снова окажусь там с Валле.

Остальные думают, что мы просто собираем ягоды.

От слез жгуче защипало в глазах. Озера, моего с Ингаром тайного места, больше не было. Я все еще могла встречаться с Ингаром по ночам, но берег и вода исчезли из моих снов, как только Валле начал водить меня туда. Отец Ингара растоптал мои воспоминания, как растаптывают рыбью голову.

На крыльце послышались шаги матери.

– Довольно музыки, – сказала Эм, указывая на никельхарпу. – На ее звуки являются всякие юродивые. Убери.

Я пошла к себе в комнату и сунула никельхарпу под кровать.

* * *

Примерно через час Видар уже спит, и я тайком вылезаю в окно; никельхарпа со мной. Чаще всего я слушаюсь мать, но играть ни за что не перестану.

Темнота в это время года не бывает густой, и я выхожу в изжелта бледную ночь. Тишины тоже не дождаться – птицы, наверное, думают, что еще день, они поют и щебечут как ни в чем не бывало.

Я сажусь на бревно неподалеку от заброшенного хутора. Здесь никто не услышит, как я играю. Пусть меня окутает землистый запах сырого мха, пусть слезы текут, как хотят.

Знает ли Эм, что происходит раз в неделю на берегу озера, за плавучими мостками?

После того первого раза, в марте, я считала недели. Шестнадцать раз, а послезавтра будет семнадцатый. Я изолгалась, потому что молчу о том, что делает со мной отец Ингара. Но и рассказать невозможно. Как бы ни было ужасно ходить туда, как бы я ни хотела все прекратить – я не могу никому ничего сказать. Не потому даже, что Старейшины мне запретили, а потому, что мне стыдно. Мне так стыдно, что от одной только мысли, что кто-нибудь обо всем узнает, меня тошнит.

Я открываю футляр и достаю никельхарпу. В последнее время я так много играю, что инструмент мало-помалу учится говорить сам по себе, как будто ему самому интересно, какие мелодии мы можем произвести на свет. Не Генделя и не Шуберта. Теперь у никельхарпы голос какого-то лесного существа, и что означают ее звуки – неизвестно.

Может быть, она хочет говорить на языке, на каком Тинтомара говорила в Кольмордене, гуляя среди вязов, кустов лещины, кленов и черемухи?

Нет, не совсем на таком. Моя Тинтомара – страшная хульдра, она поет о ельнике и горных березах. Да и Витваттнет не Кольморден, тысячи пестрых цветов здесь не найдешь. Вместо них придется познакомиться с брусникой и черничником, морошкой и колючими побегами тощего шиповника.

Страхульдра, думаю я. Хорошее имя для никельхарпы.

Я кладу ее на живот, щиплю струны, провожу по ним смычком. Инструмент может выносить ребенка какого-нибудь незнаемого существа; выносить ребенка может и мой живот. Мне тут же делается тревожно.

Что, если я забеременею?

Я не хочу думать об этом, но все равно думаю. Я с силой провожу смычком по струнам; звук получается резкий, пронзительный, инструмент содрогается, дрожь передается прямо мне в живот.

Отец Ингара лжет, когда говорит, что хочет выполнить наш долг и спасти деревню от вымирания.

Часто он даже не изливается в меня должным образом. Иногда он вытаскивает себя прямо перед тем, как окончить, и испускает семя на меня, а иногда хочет сделать это внутри, но не там, где положено, хотя, конечно, знает, что, если испускать семя в этих местах, я не забеременею.

Я снова небрежно вожу смычком по струнам Страхульдры, вверх-вниз, все быстрее, с силой нажимаю на клавиши. Шелестит береза: птицы испугались шума. Я пронзительно кричу, словно хочу криком исторгнуть из себя вкус отца Ингара.

Как хорошо дико водить смычком и кричать одновременно, и я играю и кричу, пока лес не затихает, пока последний муравей не уползает к себе домой.

Есть только я и моя сведенная судорогой рука со смычком, саднящее горло и пылающие кончики пальцев. Чем быстрее я играю, чем ужаснее звучит никельхарпа, тем больше я его ненавижу; Страхульдра словно питает мою ненависть, ненависть растет, делается все опаснее.

Я не слышу, как топочут за спиной сапоги: кто-то бежит по лесу. Внезапно я чувствую на шее холодные пальцы.

Меня дергают за волосы, я опрокидываюсь назад, падаю с бревна, все еще сжимая в руках никельхарпу и смычок.

Надо мной стоит Эм: взгляд мрачный, сжатые губы дрожат от гнева. Эм вырывает у меня из рук смычок, ломает его, потом дергает к себе никельхарпу; та издает глухой звон, когда Эм бьет ею о бревно. Наконец Эм заносит инструмент над головой и с нечеловеческой силой обрушивает его на упавшее дерево.

– Нет…

Короткое бессмысленное слово тонет в хрипе. Никельхарпа валяется возле бревна на земле. Она сломана пополам. Щепки и оборванные струны торчат во все стороны.

* * *

Ночь пролетает, становится утром следующего дня. Я словно прикована к постели: ночью не могла уснуть, а теперь не могу встать. Видара, должно быть, лихорадит, он все еще спит в своей кровати в дальнем углу. Раскраснелся, лоб блестит.

Дверь открывается, но вместо Эм ко мне входит мать Ингара. Аста останавливается у кровати, сцепив пальцы. Лицо ее, наверное, должно выражать сострадание, но выглядит просто застывшим.

– Я обещала, что присмотрю за Видаром день-другой, а ты, если хочешь, отдохни, – говорит она.

Потом Аста сообщает, что Эм уехала следом за Пе.

– Может, они привезут тебе новую никельхарпу? – Мать Ингара улыбается, глаза у нее вроде бы ласковые, но я ничему не верю.

– Заберите Видара к себе домой, – прошу я. – Мне надо кое-что сделать, и мне понадобится помощь Валле. Можете попросить его прийти сюда к девяти часам?

Аста кивает. Я поворачиваюсь в постели лицом к стене, спиной к ней. Аста будит и одевает Видара, а я вспоминаю, как отец рассказывал мне историю о том, как один охотник повстречал в горном лесу хульдру.

Пе давно уже не рассказывает мне сказок на ночь, и иногда мне этого не хватает. Он говорит, что сказки помогают людям понять жизнь и что их смысл ясен даже малышам.

Когда я подросла, сказки стали страшными, недетскими, но слушать их было интереснее. Когда у меня в первый раз случилось женское (мне тогда было двенадцать лет), я стала думать, почему тело так себя ведет, почему телом я становлюсь женщиной быстрее, чем головой. Мне хотелось сказок о взрослой любви, и Пе рассказал мне про охотника и хульдру.

В одной деревушке у подножия горы, окруженной лесами и болотами и очень похожей на Витваттнет, жил охотник. Однажды он, как всегда, пошел с ружьем в лес, чтобы добыть еды для жены и маленьких детей. Но ему не везло; за весь день охотник и лесной мыши не встретил. Охотник еле держался на ногах от голода – голод в его деревне был, как у нас в Витваттнете.

Стемнело. Охотник уже повернул было домой, как вдруг увидел на поляне кролика. Кролик был легкой добычей: он сидел неподвижно, а белая как снег шкурка почти светилась в темноте. Охотник убил его, но понял, что кролик слишком мал и его не хватит на всю семью. И охотник, вместо того, чтобы отнести добычу домой, развел костер, освежевал кролика и съел его сам.

Мясо было сочным, чудесным на вкус, и охотник на удивление насытился, а после еды почувствовал усталость. Когда он отдыхал у жаркого огня, ему стало стыдно, что он предал жену и детей. Охотник решил скорее вернуться к ним, но не удержался, закрыл глаза и задремал.

Тут он услышал, как его кто-то тихо зовет по имени, и открыл глаза. У костра рядом с ним сидела молодая женщина, одетая как деревенские девушки, но такая красивая, что у охотника перехватило дыхание. Красавица улыбнулась и погладила его по щеке прохладными, лилейно-белыми пальцами.

Охотник пробыл с ней весь вечер до глубокой ночи. Счастливый, как никогда, засыпал он у догорающего костра. А когда наутро увидел, что красавица исчезла, то заплакал.

Охотнику только и оставалось, что вернуться к семье. И по пути домой ему-таки выпало охотничье счастье! Сначала охотник подстрелил жирного рябчика, потом оленя, и когда он вернулся в деревню, там начался настоящий пир. А из кроличьей шкурки охотник сшил себе перчатки.

Вскоре все в деревне поняли, что с охотником неладно. Он сделался молчаливым, дичился других людей, перестал умываться, зарос бородой, грязь въелась в кожу. А еще охотник не снимал белых перчаток, даже когда спал.

Прошел год. С охотником становилось все хуже. Куда бы он ни пришел, он приносил с собой дурной затхлый запах; все боялись его – и односельчане, и его собственные жена и дети.

Однажды вечером охотник отправился в лес. Его видели многие, потому что в деревне был праздник. Пе, рассказывая мне эту сказку, соотносил праздник с временем года: то в деревне разжигали костры, отмечая Вальпургиеву ночь, то это был Мидсоммар, то зимняя ярмарка. Но какой бы праздник он ни выбрал, сказка всегда заканчивалась одинаково: охотник в белых перчатках из шкурки кролика спускался к опушке и встречал хульдру.

Охотнику показалось, что красавица взяла его за руку, и ногти ее были ярко-красного цвета. Потом она поцеловала его, и губы у нее были сладкими, будто ягоды. Красавица повела его в лес, и охотник понял, что ему наконец дозволено будет свернуться в ее объятиях и что отныне он будет жить долго и счастливо.

Но жена и дети охотника, да и все жители деревни, замерли в ужасе. Они-то видели, что охотник уходит в лес рука об руку с нагой женщиной с безумными глазами, коровьим хвостом и спиной из толстой жесткой коры.

Все поняли: охотник убил животное, принадлежавшее хульдре, и она никогда не простит ему, что он отнял у нее то, что было ей дорого.

* * *

Отец Ингара появляется ровно в девять. Я жду его на кухне. На мне голубое платье, в волосы я вплела желтые, как солнце, одуванчики, а на пояс повязала темно-зеленую шаль. Никогда еще я не одевалась так ярко.

Он окидывает меня внимательным взглядом, с головы до босых ног.

– Ты разоделась… Зачем тебе цветы в волосах?

– Сегодня Мидсоммар.

– Мы не отмечаем Мидсоммар, это языческий праздник. – Валле шагает через порог. – Чего ты хотела?

– Спуститься к озеру.

– Сегодня не время. Мы пойдем туда завтра.

– Не хочу ждать так долго, – говорю я. – Ты мне приснился сегодня… Я хочу тебя.

Отец Ингара не отвечает. Он в нерешительности смотрит на меня.

Я поднимаю платье, раздвигаю ноги и позволяю ему заглянуть в промежность.

– Смотри. Теперь видишь, как я тебя хочу?

Я начисто вымылась и смазала промежность душистым мятным маслом, от которого между ног горячо, а глаза у Валле начинают слезиться.

Он будет нетерпелив и, надеюсь, на многое не обратит внимания.

Этот дьявол, отец Ингара.

– Зачем идти на озеро, если здесь, кроме нас, никого нет? – Он мрачно улыбается и запирает дверь на засов. – Ложись на стол, покажи мне ее.

Он расстегивает рубашку и приближается. В штанах у него уже выпукло. А я вспоминаю пешню, которой он долбил лед зимой.

Я подчиняюсь ему, хотя все начинается не так, как я рассчитывала. Сажусь на стол, потом ложусь на спину и задираю платье до пояса.

Мне не хочется делать это дома, но придется.

Вскоре я уже чувствую, как царапается щетина, как язык то входит в меня, то выходит. Я сжимаю кулаки, стискиваю зубы.

Надо выдержать, дождаться, когда он затвердеет.

Чем крепче этот дьявол затвердеет, тем лучше.

Наконец я сжимаю ноги и отталкиваю его голову.

– Хочу взять его в руки, – говорю я, и по моей щеке катится слеза. – Прошу тебя, позволь мне взять его в руки прямо сейчас…

Я плачу непритворными слезами, но слезы мои – не от того, о чем он думает.

На губах у Валле непонятная улыбка. Я сдвигаюсь к краю стола, сажусь. Он нетерпеливо возится с ремнем и ширинкой и наконец спускает штаны до колен.

Отец Ингара стоит передо мной, восхищенный собственным телом. Я не хочу думать, но все-таки думаю об Ингаре: в своей любви к нему я не сомневалась. Я любила его, как дышала. И отца его я ненавижу так же, как дышу.

– Иди же ко мне, – говорю я.

Валле придвигается, и я беру его орган в руки. Он совсем не как у Ингара. Слишком большой для меня и, как всегда, весь в каких-то кисло-затхлых желтоватых чешуйках.

Я медленно двигаю рукой вперед-назад, я знаю, что ему очень-очень хорошо и что вскоре он, как всегда, закатит глаза, потом зажмурится и громко застонет.

– Можешь испустить, где хочешь, – говорю я.

Под узлом шали к моему животу плотно прилегает холодная сталь. Под тканью вырисовывается лезвие – оно совсем рядом с налившимся кровью, раздвоенным навершием его органа.

Я опустошу его, этого сатану, выпущу из него всю кровь до последней капли, а ошметки его мужской гордости брошу на кухонный пол.

Глава 54

Фалун

Под солнцем трещины в асфальте были не так заметны. Жанетт и Шварц сидели во дворике за фирмой Маркстрёма, за одним из столиков с лавками, какие ставят в парках и на школьных дворах. Жанетт провела пальцем по словам, которые кто-то давным-давно вырезал на дереве. “Backstreet boys сосут”, прочитала она. У входа обсуждали что-то двое криминалистов из полиции Даларны.

Именно из-за работы техников они с Шварцем не смогли допросить Эрланда Маркстрёма в его кабинете. Эрланд, осознавший, что его брата подозревают в двух убийствах и попытке похищения трехлетней девочки, сказал что-то полицейским и направился к ним. Несколько телефонных звонков доказали, что на время, когда были совершены оба преступления, у Эрланда имелось алиби. Интуиция не подвела Жанетт.

Брата Эрланда звали Маркстрём, он родился в Фалуне 14 ноября 1967 года.

Прописываясь в подпольном отеле на Кварнхольмене и собираясь похитить Клару Бундесон, он назвался Владимиром – именем, близким к его второму имени, Вальдемар.

Согласно общедоступной информации, Эрик “Владимир” Маркстрём не состоял в браке и не имел детей, о которых было бы известно; регистрация в реестре транспортных средств отсутствовала.

Эрланд сел напротив Жанетт и Шварца и кивнул на телефон Жанетт, лежавший на столе.

– Можно начинать.

Жанетт включила диктофон. Назвав время и место допроса, она попросила Эрланда поподробнее рассказать о брате, который был на два года старше его.

– Эрик всегда жил отшельником. Такого у него, например, никогда не было. – Он кивнул на мобильник Жанетт. – Да и городской вряд ли был. Эррки не любит людей, вот и с нами, семьей, общение, можно сказать, прекратил. За последние десять лет мы виделись считаные разы.

– Чтобы уточнить, для записи… Эррки – прозвище вашего брата, Эрика Маркстрёма?

Эрланд устало усмехнулся.

– Если хотите знать, я зову его Эррки, потому что его это бесит.

Жанетт кивнула.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Прошлой весной. Он объявился и сказал, что ему нужны деньги. Я дал ему перекрасить офис и собрать новые стеллажи на складе в обмен на несколько тысячных. Он работал здесь пару дней.

– Значит, ваш брат – одиночка. А какой он вообще человек?

Эрланд вздохнул.

– Ну… Говорю же, у нас с ним сейчас неважные отношения, хотя я его знал молодым, и он вряд ли сильно изменился… Интеллектуал. По крайней мере, хочет таким казаться. Когда мы росли, он много читал. Сложные вещи, Ницше и всякое такое. Левак до мозга костей.

– В каком смысле левак до мозга костей? – спросил Шварц.

Жанетт уловила в его голосе некоторое раздражение. Эрланд, видимо, тоже.

– Коммунистическая литература, – пояснил он, скрестив руки на груди. – Плюс вечные разговоры про безусловный базовый доход и прочую хрень, чтобы лежать на диване и ничего не делать. Эррки сомневался, что я руковожу фирмой, и презирал меня за то, что я зарабатываю деньги. Сам он никогда по-настоящему не работал. Я предлагал ему постоянное место, когда дела у фирмы шли хорошо, но он начал меня подкалывать, спросил, сколько его зарплата будет стоить компании в целом, с налогами и страхованием. Я сказал, что это почти вдвое больше, чем его предполагаемая месячная зарплата, и он предложил платить ему эту сумму наличными, прямо в карман. Понимаете? Он как все левые. Громкие слова, красивые теории, но как доходит до дела, выясняется, что все это просто лицемерие и двойная мораль.

– А те несколько тысяч, что вы дали ему за работу прошлой весной? – спросил Шварц. – С них вы налог заплатили?

Эрланд фыркнул и снова провел рукой по аккуратному пробору, словно проверяя, не растрепались ли волосы.

– Эррки дай волю, и люди будут жить в лесу, на подножном корму. Он еще подростком был, а уже рассуждал, что жить надо не в обществе потребления, а в единстве с природой. Но это он только изображает себя независимым человеком, а на деле паразитирует на других. Спросите отца с матерью, сколько они на него тратили все эти годы, а заодно спросите, кто платит за них в пансионате для престарелых. – И он постучал себя по груди указательным пальцем.

– Ясно, – сказала Жанетт. – Эрик – лицемерный паразит. Но он не подвергался наказаниям, и в полиции – ни в Стокгольме, ни здесь, в Фалуне – о нем до сих пор не знали. Как вы относитесь к тому, что его подозревают в убийстве и попытке похищения?

Эрланд вяло улыбнулся.

– Пытаюсь это осознать.

– Значат ли для вас что-нибудь такие имена: Лола Юнгстранд и Йонни Бундесон?

Эрланд помотал головой.

– Никогда не слышал.

– А Пера Квидинга знаете?

Он удивленно взглянул на Жанетт.

– В смысле – писателя?

– Его самого.

– Я, конечно, слышал о нем… – Эрланд наморщил лоб. – А почему вы спрашиваете? При чем тут он?

Шварц смотрел на Жанетт; по напряженному выражению его лица она поняла, что он согласен с Эрландом: вопрос прозвучал по-дурацки.

Шварц откашлялся.

– Как вы в случае необходимости связываетесь с братом, если у него даже телефона нет?

– Никак, – ответил Эрланд. – Если мы встречаемся, то только на его условиях.

Глава 55

Хаммарстрёммен

Ухабистая гравийная дорога уходила вглубь елового леса, огибала овраги, тянулась вдоль горных склонов. Минивэн, за рулем которого сидел Олунд, был приспособлен к таким условиям хуже пикапа Элисабет и уже начинал отставать. Главная проблема заключалась не в том, что местами дорога сужалась настолько, что ветки царапали борта машины; куда больше Олунда беспокоила подвеска: он опасался, что неровности дороги не пойдут на пользу ни амортизаторам, ни приводному валу.

Медленно вписываясь в поворот, изгибавшийся почти под прямым углом, он воображал себя на трассе в Вингокере, за рулем “сааба 99”, которому суждено было пасть смертью храбрых на народных гонках.

“Всему когда-нибудь бывает конец”, – подумал Олунд – и тут справа возник указатель. Белые буквы на синем фоне гласили: “Хаммарстрёммен”. Указатель, ведущий к частному дому, вполне успешно подражал государственному дорожному щиту.

Слева за лесом начинался луг с пожухлой травой, который метров через двести оканчивался возле хутора Туйи Хаммарстрём. Олунд увидел двухэтажный красный домик с белыми углами, выстроенный, наверное, лет сто назад, а то и больше. Пикап Элисабет стоял перед сараем в строительных лесах, который был раза в три больше дома. Когда они подъезжали, из сарая вышла немолодая женщина в рабочих штанах и цветастой косынке; она толкала перед собой тачку, нагруженную каким-то старьем. Женщина была маленькой и хрупкой, а тачка выглядела довольно тяжелой, но женщина без видимых усилий подкатила ее к стене, сняла рабочие перчатки и пожала Элисабет руку.

Часы на приборной доске показывали две минуты одиннадцатого. До захода солнца оставался час, но было еще светло, и Олунду это нравилось. “Заиметь бы здесь домик”, – подумал он, паркуясь рядом с пикапом. Ловить рыбу, гулять по лесу, сидеть на веранде с холодным пивом и наблюдать, как сумерки переходят в рассвет – вот это зрелище. И собаку неплохо бы завести.

Чарли высунул голову из окна пикапа, со стороны пассажирского сиденья. Улыбнувшись овчарке Элисабет, Олунд выключил зажигание, повернулся и посмотрел на Нино. Он никак не мог привыкнуть к новому имени мальчика, “Каспар” как будто въелось в голову.

Когда надзиратель откатил дверь, Нино встал и быстро вылез из машины. Туйя Хаммарстрём доставала снюс; жилистые руки казались непропорционально большими по сравнению с сухоньким телом, и Нино с любопытством смотрел на нее. Туйя сунула пакетик под губу и вытерла ладони о грязные рабочие штаны, после чего Элисабет стала знакомить ее с приехавшими.

Последним руку протянул Нино.

– Нино, – сказал он.

– Туйя… Может, помнишь меня?

Он кивнул.

– Туйя, пчелиная матка. Белый наряд и белый улей.

Олунду вспомнились объяснения Луве об афазии и проблемах с памятью. До того как Нино заговорил, Луве подозревал у мальчика избирательную немоту. А что, если и память у него избирательная? Если только такое бывает – “избирательная память”. Олунд пожалел, что так слабо разбирается в психологических терминах.

По дороге к дому Туйя стала рассказывать, что переделывает сарай в дом для своей дочери и ее семьи.

– Население Хаммерстрёммена увеличится с одного жителя до девяти. Совсем как в шестидесятые, когда в деревне занимались сельским хозяйством и хутор по ту сторону поля еще стоял.

Она остановилась на поросшем травой склоне за домом. Метрах в десяти от них, в тени двух яблонь, стоял белый деревянный улей.

– Кстати, вы нашли, где переночевать?

Элисабет покачала головой.

– На восемь миль вокруг – ничего.

– Тогда… Я почти закончила пару спален на верхнем этаже сарая. Так что если захотите переночевать – место есть.

– Годится, – сказал Олунд.

Остальные согласились, кроме Нино, который не отрываясь смотрел на улей. Олунд понял, что мальчик не столько смотрит, сколько слушает. Когда Нино подошел к улью, послышалось тихое жужжание. В щели между досками было видно, как внутри вяло ползают пчелы.

– Это неопасно, – тихо пояснила Туйя. – Роились они три недели назад, когда я его тут застала. Аллергией он точно не страдает, учитывая, как его искусали.

Нино замер в полуметре от улья. Потом Олунду показалось, что слышит тихое гудение, похожее на то, что шло из улья. Все молчали, и вскоре в этой тишине стало можно различить мелодию, похожую на песню без слов.

Туйя шагнула к Олунду и зашептала, подтверждая его мысль:

– Он как будто поет с ними. В тот раз тоже напевал под жужжание, но потом его облепили пчелы. Я глазам не поверила. Хотя пчелы во время роения не опасны, они скорее жизнерадостны, но могут сильно покусать.

Дальше Туйя рассказала, что Нино за все время не проронил ни звука. Она пинцетом вынула жала, прижгла места укусов спиртом, а потом отвела мальчика на кухню и сделала ему несколько бутербродов.

– Отвернулась на минуту – а его как ветром сдуло. Я подумала, что он сбежал из какой-нибудь клиники, и позвонила в полицию.

Нино сел на траву и, все так же напевая, почесал плечо. Олунд знал, что под рукавом у него шрам размером с ноготь большого пальца. Врачи сочли, что это след от прививки, но Олунду и раньше случалось видеть огнестрельные ранения.

– Вечерняя Звезда стала Утренней Звездой. Стояли вместе, – произнес вдруг Нино и посмотрел на ясное небо. – Как мы. Всегда вдвоем, всегда вместе.

Потом он указал на гравийную дорогу, за которой темнел еловый лес.

– Я пришел оттуда, шел два дня и две ночи, спиной к Утренней Звезде.

“На север, – подумал Олунд. – Или на северо-запад”.

– Мне так много нужно тебе рассказать, – продолжал Нино, глядя на лес. – Белый улей, белая корова… Белая гора, белая церковь… Белая вода…

Олунд и раньше слышал, как он говорит о горах, но церковь – это что-то новое.

Нино растянулся на спине посреди травы, закрыл глаза и снова тихо загудел под аккомпанемент пятидесяти тысяч пчелиных крыльев.

“Вполне вероятно, что в будущем психиатры и врачи захотят покопаться у него в мозгах”, – подумал Олунд, и тут Оливия спросила, сняв вопрос у него с языка:

– Здесь есть церкви?

– Ближайшая в Линселле, – ответила Туйя. – Деревушка у реки.

– Река – в смысле, Юснан?

Туйя кивнула.

– Там довольно много порогов. Может, он это и имеет в виду, когда говорит про белую воду. А церковь в Линселле точно белая.

* * *

Через сорок пять минут они попрощались с Элисабет и более или менее удобно устроились в огромном сарае Туйи Хаммарстрём. На пятерых вышло три спальни, и Олунд поспешно предложил распределить комнаты: ему не хотелось ночевать в одних стенах с Оливией. Само самой разумелось, что надзиратель будет присматривать за Нино; в той же спальне предстояло ночевать и Луве, который уже обзавелся капиталом доверия со стороны мальчика. Сам Олунд с удовольствием согласился на последнюю, самую маленькую спальню.

Хотя она была не такой уж маленькой – примерно с половину его квартиры в Хорнстулле. От пола до конька не меньше четырех метров, как и в других помещениях на верхнем этаже сарая. Всей мебели – узкая кровать у окошка, еще не снабженного шторой. Олунд подозревал, что его ждет бессонная ночь в странном молочном свете: и не сумрак, и не рассвет. Солнце взойдет уже в три часа. Олунд сделал несколько попыток занавесить окно одеялом, затолкав его в щели между толстыми бревнами, из которых была сложена стена, но одеяло упорно падало, и он сдался.

Достав телефон, он установил будильник, отметив при этом, что приема нет. “И здесь будут жить семеро внуков Туйи”, – подумал он. Подростки с интернет-зависимостью и малыши, выросшие с айпадами в руках. Рация в машине тоже не ловила, а значит, они не смогут связаться с Жанетт и Шварцем, которые сейчас в Фалуне.

Олунд откинулся на подушку и посмотрел в окно. Лес казался синеватой стеной на фоне неба, которое очень скоро потемнеет, а потом снова начнет светлеть. Станет серого нефтяного оттенка. Над вершинами елей угадывались звезды. Нино говорил о Вечерней Звезде и Утренней Звезде. И то, и другое – названия Венеры. Может, он выбирался из леса, ориентируясь по звездам? В таком случае не исключено, что он тем же способом сумеет найти дорогу назад, к месту, из которого пришел.

* * *

Олдунд проснулся среди ночи. Он даже приблизительно не знал, сколько времени проспал.

На улице было странно тихо и светло почти как днем. По подоконнику бестолково ползала заблудившаяся пчела. Олунд выгнал ее, взял трубку и со вздохом посмотрел на экран. 2.32. Положив телефон, он краем глаза уловил за окном – внизу, под лесами – какое-то движение и подошел к окну.

По траве босиком, в футболке и трусах, кралась Оливия. Она огляделась и скорым шагом направилась к опушке.

Олунд понял, зачем она вышла, но продолжал смотреть как зачарованный.

Поскольку водопровод в бывшем сарае пока не провели, Туйя для отправления естественных надобностей рекомендовала им прогулки в лес. Оливия остановилась в паре метров от улья и повернулась к елкам спиной. Стянув трусы до колен, она присела на корточки, и в траву ударила тонкая струйка.

Олунд хотел отвернуться, но не мог отвести взгляда от мягких складочек на обнаженных бедрах – бедрах, которые он гладил еще так недавно.

В ту ночь Оливия заснула, положив голову ему на живот. Олунд долго смотрел ей в лицо, размышляя, какие сны ей снятся.

Внезапно он понял, что не испытывает неловкости, глядя, как она мочится. Олунда охватило странное чувство принадлежности: словно она – тот человек, с которым он может быть самим собой.

Оливия подняла глаза и взглянула прямо на него. Улыбнулась краем рта, помахала ему.

Олунд не сумел заставить себя помахать в ответ. Он отодвинулся от окна, жалко прижался к стене и тихо выругался.

Через некоторое время Олунд собрался с силами и снова выглянул в окно. Оливия уже ушла, и он вернулся в постель.

Глядя в высокий потолок и слушая, как она легко поднимается по лестнице, Олунд подумал, что завтра первым же делом извинится перед ней.

А, да ладно.

Он закрыл глаза, решив подумать о чем-нибудь другом, что не мешало бы ему заснуть, но в коридоре снова послышались шаги. Олунд открыл глаза и посмотрел на дверь.

Шаги простучали мимо его комнаты. На этот раз точно не Оливия.

Услышав, как кто-то тяжело упал с лестницы, следователь Нильс Олунд вскочил с кровати.

Глава 56

Фалун

Бывшая окружная тюрьма в центре Фалуна в наше время превратилась в гостиницу и хостел на сто человек. Шварцу и Жанетт отвели последний свободный номер. Когда Шварц отпер внушительную дверь камеры, где им предстояло провести ночь, на улице уже начинало темнеть. Помещение оказалось тесным, с окошком, проделанным в дальней стене чуть не под потолком. Вид, открывавшийся за решеткой, до Жанетт с Шварцем созерцали сотни заключенных: тюрьма начала свою работу в 1849 году.

Шварц потряс стальной каркас старой двухъярусной кровати, выкрашенной в черный цвет.

– Вроде крепкая. Но у тебя-то обе ноги здоровые – наверное, спи лучше ты наверху.

Жанетт кивнула и поставила сумку. Свою Шварц придвинул к изножью двухъярусной кровати.

– Может, именно в этой камере сидел Свартенбрандт[13], – сказал он. – Он же именно в Фалуне сел в первый раз?

– Не исключено, – ответила Жанетт.

Последние несколько часов она по большей части молчала, и Шварц спрашивал себя, не произошло ли что-нибудь, о чем он не знает. Жанетт была более замкнутой и холодной, чем обычно.

– Смешно: два копа делят последнюю свободную камеру, – заметил Шварц, снова пытаясь подбодрить ее. В ответ Жанетт только глубоко вздохнула.

– Есть хочу – не могу, а бар еще открыт, – сказала она и вышла в коридор.

Шварц, не горевший желанием провести остаток вечера в порождающей клаустрофобию камере, взял костыли и попрыгал за ней.

Бар располагался в бывшем прогулочном дворике, обнесенном высокой стеной, на которую смотрело выкрашенное желтым каменное здание тюрьмы. После разгула на Мидсоммар в битком набитом баре царила беззаботная, снисходительная атмосфера. Рядом с уличным баром горела жаровня, а вдоль стены выстроилось несколько деревянных павильонов со столами, из которых только один был свободен.

Вскоре перед каждым уже стояло по бокалу пива и по тарелке с жареной колбасой и картошкой фри. Жанетт, утверждавшая, что умирает от голода, ела на удивление медленно и вяло.

– Ты устала, – заметил Шварц и положил нож и вилку на свою почти пустую тарелку.

На столе лежал исписанный Лолой Юнгстранд экземпляр “Жизни и смерти Стины”, и Жанетт пыталась одновременно листать его и есть. У Шварца тоже была с собой книжка Квидинга, но ему не читалось.

– Меня беспокоит, что там, где сейчас Олунд с Оливией, ни мобильные не ловят, ни рация, – с отсутствующим видом заметила Жанетт и закрыла книгу. – Непонятно, где они сейчас вообще.

– Новостей нет?

– Нет. А Квидинги, судя по тому, как перемещаются их телефоны, покинули остров и сейчас находятся на Кунгсхольмене, в “квартире на одну ночь”.

Жанетт отпила пива.

С пивом у них выходило совсем не так, как с едой. В бокале Жанетт осталась лишь пена на дне, а Шварц не выпил свое и наполовину.

– Почему ты мне сразу не сказала, хотя знала, что Владимир – брат Эрланда Маркстрёма? – спросил Шварц. – Я, наверное, выглядел в его глазах полным идиотом.

– Решила, что так будет лучше, – коротко ответила Жанетт.

Она огляделась и сделала знак одной из официанток, после чего поставила локти на стол, сцепила пальцы под подбородком и вполголоса заговорила.

– Покерфейс у тебя никакой, к тому же ты частенько сначала говоришь, а потом думаешь. Если бы Эрланд сообразил, что его брат под подозрением, он бы, чтобы его защитить, мог о чем-нибудь умолчать, а мне этого абсолютно не хочется.

Официантка подошла к их столику и спросила, что они хотят заказать.

– Бутылку красного? – Жанетт взглянула на Шварца.

Он кивнул, Жанетт попросила два бокала и счет. Официантка унесла пустую тарелку Шварца и почти нетронутую – Жанетт, и тут Жанетт впервые за много часов улыбнулась.

– Сейчас я расскажу тебе то, чего не знает никто, кроме пары старших коллег, – начала она. – Мне уже случалось ночевать в камере. Когда мне было девятнадцать. Угадай, почему?

Сквозь гул голосов до них донеслось хихиканье женщины, которая явно перебрала.

– Напилась? – предложил Шварц.

– Я этого не помню, но я, видимо, уснула в фонтане, не дойдя до дома, – сказала Жанетт, пока официантка ставила на стол бокалы.

Жанетт заправила волосы за ухо, попробовала и одобрила вино. Когда они расплатились, официантка снова оставила их одних.

– Не каждый день ты такие вещи рассказываешь, – заметил Шварц. – Обычно блюдешь тайну частной жизни.

В голубых глазах появилось резкое выражение.

– Я не из тех, кто все время говорит о себе, – сказала Жанетт. Шварц понял, что это камень в его огород.

– Ну, может, и нет, но если тебя о чем-нибудь спросить, на подробный ответ можно не надеяться.

– А ты когда-нибудь задавал мне вопросы посерьезнее, чем за какую футбольную команду я болею?

“Хаммарбю”, – подумал Шварц.

– Можешь сказать, как зовут хотя бы одного моего друга?

– Нет.

Жанетт рассмеялась.

– Ну, это как раз простительно, друзей-то у меня нет. – Она наклонила голову и испытующе посмотрела на Шварца. – А может, когда Оке свалил, я встречалась или встречаюсь с кем-нибудь?

Шварц припомнил, что Жанетт говорила про какого-то парня, но это было так давно, что он и повод забыл, не говоря уж об имени. Он покачал головой.

– Я скажу тебе почему. – Улыбка Жанетт из веселой стала циничной. – Мне надоело ошибаться, как ошибается большинство женщин: нам вечно кажется, что когда-нибудь мы сумеем постичь загадку мужского поведения. Когда они остаются одни, то либо играют в видеоигры, либо смотрят порно, они неверны и ленивы, а мы все придумываем им оправдания: то их матери избаловали, то их социофобское поведение объясняется их же глубоким внутренним миром, которого нам не понять. Тоже мне объяснение. А истина проста: мужчины действуют под влиянием минуты. Возбудились – хотят трахаться. А потом спать.

– А ты сейчас не обобщаешь? – спросил Шварц.

Жанетт поморщилась.

– Оке был великовозрастным ребенком, который не умел ни убраться, ни постирать, ни помыть посуду. Ясно же, что ему просто было удобно ехать на моем горбу. Когда мы встречались, я думала – какой он красивый, какой обаятельный, а он обманул меня, заставил думать, что ему нужно нечто большее, чем моя манда и мои деньги, но когда ему начала надоедать одна и та же манда каждый день, он свалил. – Жанетт вздохнула, опустила глаза и некоторое время вертела в пальцах бокал, не поднося его к губам.

– Предлагаю плюнуть на все это, вернуться в номер залечь спать, – сказал Шварц.

Жанетт кивнула, встала и задвинула стул.

* * *

Двадцать минут спустя Шварц лежал на нижней кровати и пытался читать книгу Квидинга. Жанетт ушла принимать душ в общей зоне: “удобства на этаже”. Свободного времени было не так много, и Шварц успел одолеть всего тридцать шесть страниц. Чтение начинало увлекать его, хотя эпизод, который он сейчас читал, вызывал у него чувство некоторой неловкости.

Квидинг весьма эмоционально живописал сцену секса между двумя шестнадцатилетними подростками, Стиной и Ингаром, и Шварц спрашивал себя, нормально ли писать о сексе между несовершеннолетними с такими подробностями. Хотя культурная элита вообще слегка с вывертом, подумал он, читая, как Стина и Ингар лежат голые на берегу озера после ночного купания.

“Горячий озноб пробежал по ее телу, как от молнии небесной, ибо там, внизу, кожи не было вовсе, кровь пульсировала словно вне ее тела; бедра Стины подались вперед, и блестящая припухлость заскользила по его языку”.

Вот черт, подумал Шварц, чувствуя, что заливается румянцем. Сцена растянулась на пару страниц. Игры молодой пары были описаны самым поэтическим языком, и после второго полового акта Шварц шумно вздохнул.

Почему нельзя просто сказать, что парень отлизал девушке и она кончила? Что потом она сделала ему минет, а в итоге они трахнули друг друга как следует? К чему тянуть резину с сотнями заковыристых описаний члена и влагалища?

Тем не менее Шварц мало-помалу увлекся, и как раз когда Стина с Ингаром, переплетясь, лежали на берегу и смотрели в звездное небо, щелкнул замок. Жанетт открыла тяжелую дверь камеры.

“Ну что за фигня!”, подумал Шварц, захлопнув книгу. Ему, однако, пришлось взбить одеяло, чтобы скрыть тот факт, что прочитанная фигня все-таки вызвала у него реакцию, смутившую его самого.

– В ванной чисто? – спросил он, когда Жанетт, в мешковатой пижаме и в тюрбане из полотенца, вошла в камеру.

– Да, все нормально. – Она развязала полотенце и повесила его на крючок рядом с дверью, после чего опустила штору-блэкаут.

Достав из сумки “Жизнь и смерть Стины”, Жанетт села на нижнюю кровать, в ногах у Шварца. Запели пружины. Шварцу стало слегка неловко, и он подтянул ноги.

– Прости меня за то, что я сегодня говорила и делала, – сказала Жанетт. – У меня сейчас голова не на месте, я последние дни сплю урывками… Иногда кажется, что мы вот-вот во всем разберемся, а потом мысли снова запутываются.

– Например?

Жанетт открыла страницу, исписанную рукой Лолы Юнгстранд, и перевернула книгу так, чтобы Шварцу тоже было видно. Он прочитал:

“7 мая 2001 г., стр. 14.

Спина Стины, стр. 76.

Картина на стр. 119”.

Жанетт указала на дату.

– Седьмое мая две тысячи первого года – это день рождения Мелиссы Юнгстранд, – пояснила она. – А если ты прочитаешь четырнадцатую страницу, то увидишь, что день рождения Мелиссы соответствует дню рождения Стины Квидинг, хотя, конечно, их и разделяют полторы сотни лет.

Она полистала книгу и стала читать:

– “Стина родилась седьмого мая тысяча восемьсот пятьдесят первого года в гарнизонном городке Евле; осенью того же года семья перебралась в Витваттнет. Переезд на север, в бесплодные глухие места чуть не накануне зимы кажется поступком безрассудным, но одному Богу известно, чем руководствовался Пе, принимая такое решение”.

Шварц на мгновение задумался.

– Пе – это как “Пер”?

Жанетт осторожно улыбнулась.

– В предисловии сказано, что отца звали Карл Петтер. Тоже Пе, да?

– “Спина Стины, страница семьдесят шестая”? Это о чем?

– Такие подробности разбросаны по всей книге, – объяснила Жанетт, открывая семьдесят шестую страницу. – В общем, у Стины в детстве была больная спина, потому что левая нога у нее была короче правой, и до подросткового возраста она носила что-то вроде примитивного супинатора. – Она помолчала. – А теперь посмотри, что Лола написала на полях…

Шварц наклонился вперед, и оба прочитали про себя:

“Доказательство: та же нога, что у Мелиссы. Детский сколиоз. Найти заключение педиатра. Мы собирались попробовать супинатор в январе”.

– Я еще не успела проверить, но предположим, что все сходится, – сказал Жанетт все с той же выжидательной улыбкой.

Зажужжал телефон: ей кто-то звонил.

– Это Эмилия… Сейчас включу громкую связь.

В камере зазвучал голос криминалистки:

– Слежка за телефонами Пера и Камиллы Квидинг показывает, что они покинули Кунгсхольмен, где ночевали, проехали по Четвертому шоссе на север и в настоящее время находятся в вип-зале Арланды.

– Спасибо, – сказал Жанетт. – Интересно, что они там делают.

“Что еще делать в Арланде, – подумал Шварц, – кроме как встречать кого-то, кто прилетел на самолете, или улетать куда-то самому”.

– Они собираются удрать, – сказал он.

Глава 57

Херьедален

В первый раз Олунд гнался за Нино несколько недель назад, в Васапарке и пешком. Нино тогда словно ветром унесло.

Вторая погоня происходила в туннеле между станциями “Медборгарплатсен” и “Слюссен” и продолжилась в переулках Гамла Стана. Закончилась она тем, что Олунд наконец изловил Нино, но не потому, что Олунд бегал быстрее, а потому, что Нино дал себя поймать.

“Маахинен”, – подумал Олунд, в третий раз преследуя лесного духа и понимая, что шансы поймать его невелики.

Добежав до опушки за усадьбой Туйи Хаммарстрём, он оглянулся. Надзиратель беспомощно топтался возле сарая – он упал с лестницы.

Олунд громко выругался: сухие ветки кустов, куда только что нырнул Нино, схватили его за рубашку. Хорошо все-таки, что он потратил несколько секунд на то, чтобы одеться. Нино бежал в одной только тонкой тюремной одежде и босиком, и даже если подошвы у него грубые, он все равно рисковал пораниться. Мелкие камешки, предательский подлесок и ранки на ногах могут затормозить кого угодно.

Олунд обогнул пару валунов и начал было подниматься по склону, как вдруг послышалось хлопанье крыльев: где-то взлетели птицы.

Звук донесся из-за гребня горы. Олунд не мог определить расстояние, но если птиц вспугнул Нино – значит, он где-то недалеко, и есть шанс его не упустить.

На самом гребне лес обрывался в овраг; там Олунд его и увидел. Нино легким шагом пробежал по мху, потом по камням, одним махом перепрыгнул ручей на дне оврага и принялся карабкаться на противоположный склон, поросший густым кустарником и ельником. Понаблюдав за ним всего несколько секунд, Олунд принял решение.

Преследовать Нино пешком и в одиночку бессмысленно. Лучше перехватить его у реки. Если он побежит именно туда.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ДЕВЯТОЕ АПРЕЛЯ МОЕГО ВОСЕМНАДЦАТОГО ГОДА ЖИЗНИ

Сегодня уже месяц с тех пор, как я писала тебе. Я написала неправду. Слова, сказанные вечером девятого марта, не были последней записью в дневнике.

Однако эта запись и вправду будет последней, потому что скоро все закончится.

В детстве Пе рассказал мне об императорских пингвинах, гнездящихся в Антарктиде, самом негостеприимном месте на земле. В лютый холод, в свирепые ветра множество птиц сбиваются вместе и высиживают яйца.

А если у императорского пингвина нет яйца, то птица высиживает камень.

Шестьдесят четыре дня пингвины пекутся об этом камне, как другие пекутся о яйцах. Иногда они засыпают камни снегом, чтобы те больше походили на белые яйца.

“Человек – как императорский пингвин, – сказал тогда Пе. – Мы хотим любой ценой быть членами общества, не отличаться от других, чтобы нас не отвергли”.

Он был прав. С того дня, как я впервые спустилась с твоим отцом к озерцу, я высиживаю ледяной белый камень, который никто, никто, никто не должен видеть.

Белый означает Невинность, но он также значит Смерть и Ничто.

“Для земли и неба годится лишь белый. Только белое убережет и поможет. Белое каждому воздает по заслугам. Две вещи белы: Невинность и Арсеникум”.

В конце книги, когда тебе предстоит умереть, палачи принимают решение казнить тебя в белом балахоне, а потом говорят:

“Вы, женщина, облачились в мужское платье, в коем совершили преступление, за которое понесете наказание. И по смерти на вас останется одеяние, которое не различает вашего пола, но которое своей двусмысленностью указывает на собственную вашу двуличность”.

Они называют тебя двусмысленным Ничто. Говорят, что ты ни мужчина, ни женщина и потому не можешь быть членом общества.

Вот истинная причина, по которой они хотели убить тебя.

Но даже Ничто нуждается в имени.

И последним, что я напишу в своей жизни, будет твое имя, мой любимый Ингар Маркстрём.

Глава 58

Белая меланхолия

Иногда время изгибается дугой вокруг настоящего, оно, как свод, с которого можно спокойно смотреть на происходящее, потому что слова для описания события приходят одновременно с тем, как разворачивается это событие.

Я, Стина из Витваттнета, вплела в волосы желтые цветы, на мне небесно-голубое летнее платье, а вместо пояса повязана зеленая, как мох, шаль. Я сижу на краю деревянного стола, платье мое задрано до бедер. Передо мной отец Ингара, штаны спущены до щиколоток. Я крепко держу его орган в руке, потому что так хочет Валле. Я что есть сил сжимаю корень его ствола. Он вот-вот изольется.

Другая моя рука, правая, плотно обхватила рукоять из рога северного оленя. Ладонью я чувствую вырезанные на рукояти загадочные узоры древнего саамского ножа. Ножа, который Пе подарили в детстве и который остался таким острым, что рассекает помидор, если просто коснуться кожицы лезвием.

Я приучила руку к ножу в лесу, возле узловатого дерева с веткой, проросшей из пня. Левая рука крепко обхватила ветку в толстой шероховатой коре, правая сжимала нож, спрятанный у пояса; стремительное движение снизу вверх – и лезвие легко вошло на сантиметр, отсекло кусок коры. Передо мной зияла рана, полная липких белых щепок.

Я сжимаю орган Валле, как ветку, и жду, когда левая рука ощутит короткие, но сильные толчки. Когда они начинаются и отец Ингара придвигается, чтобы излиться на меня, нож взлетает стремительно, как тогда, возле узловатого дерева. Я едва успеваю заметить собственную руку. Сначала мне кажется, что нож распарывает пустой воздух.

Но человеческая плоть – не твердая сосновая древесина. Острое как бритва лезвие, не встречая сопротивления, рассекает тонкую кожу, налитую кровью плоть, вены и протоки, по которым извергается семя. Порез такой тонкий, что кровь появляется не сразу. Но вскоре она уже льется мне на сжатую руку и дальше, по запястью, и я поднимаю на него глаза.

Он тоже смотрит вверх, в потолок, и протяжно, словно от наслаждения, стонет. Я выпускаю его орган, и кровь вытекает, как вода, которая толчками выхлестывает из пробитой лунки.

Он опускает голову. Взгляд мертвый, как у гольца, которого он велел мне затоптать на озерном льду. Между дрожащих ног болтается темно-красный лоскут мяса в жалких сухожилиях.

Я отстраняюсь, сползаю по столу назад, не выпуская ножа из рук; несколько одуванчиков падают из моих волос на кухонный пол, светятся желтым в красной слякоти, и лишь тогда этот дьявол кричит; крик его обращен внутрь, он давится криком, крик режет ему горло, а глаза вдруг загораются отчаянным желанием жить.

* * *

Когда я ухожу, отец Ингара лежит на полу, прижав руки к низу живота. Во дворе я встречаю Асту и улыбаюсь ей, но она спешит пройти мимо. Увидев окровавленный нож у меня в руке и брызги на платье, она бледнеет.

Затем я забираю из их дома Видара, одной рукой подхватываю братишку, горячего от жара, и иду через весь двор к сараю. Там три бутыли керосина и большой коробок спичек. Я прошу Видара подождать.

– Не выходи, а то я тебя побью, – говорю я. Младший брат прячется за полкой, где стоят банки с вареньем, а я забираю керосин и закрываю дверь.

Стоит чудесный летний день; солнце – даже если ему этого и хочется – палит чересчур жарко. Сухая трава ломко шуршит, сухие стебли под босыми ногами как щепки. По лицу струится пот. Я выливаю на крыльцо соседского дома первую бутыль керосина.

Содержимое второй и третьей бутылей я расплескиваю в траве вокруг дома, где выросли мы с Видаром. Слышу плач Асты и редкие хрипы Валле. Они не замечают, что я зажигаю огонь: никто не кричит, не выбегает, даже когда языки пламени начинают трещать и стрелять в шумном танце на бревенчатых стенах. Тонкое платье прилипает к телу, и, хотя сейчас я чувствую себя получше, чем зимой, я все равно похожа на скелет.

Возвращаюсь в сарай, набиваю заплечный мешок едой и одеялами, кладу туда и саамский нож, вытерев с него кровь. Потом беру Видара за руку, и когда мы уже уходим со двора, из курятника доносится одинокое кудахтанье.

Из двух кур, переживших прошлой зимой нападение росомахи, осталась всего одна, и я решаю взять ее с собой. У курицы забавная походка. Она не ковыляет, как прочие куры, а мягко покачивает тельцем и крутит задиком, будто считает себя знатной дамой, поэтому я зову ее Мария-Антуанетта.

Курица останавливается в метре от меня, склоняет голову набок, пристально смотрит.

Глупая, думаю я и сердито смотрю в ответ.

Глупая, как я.

Красный гребешок на белой куриной голове пылает огнем, и даже бессмысленные глаза у нее красные. Какие могут быть думы в курином черепе?

Держа Видара за руку, а Марию-Антуанетту под мышкой, я иду по тропинке к заброшенной усадьбе. Единственное, что причиняет мне боль – это мысль о том, в какое отчаяние придет Пе, когда они вернутся из Даларны и обнаружат, что все уничтожено, а дети исчезли. А Эм, если вдруг будет плакать, пусть поплачет подольше, вспоминая, как она относилась ко мне.

Я думаю о Пе, и в глазах щиплет. Я погубила наш дом. Я сожгла его.

* * *

Мне кажется, что усадьба с прошлого раза покосилась еще больше. И дом, и скрюченная сосна во дворе из-за ветра клонятся на восток. Вдалеке слышен странный гул, за которым следует грохот. Наверное, на гору налетел северо-западный ветер, хотя там, где мы стоим, ветра нет.

Мария-Антуанетта бродит по заросшему травой двору и что-то клюет, а я подхожу к дому и открываю дверь. Она, как всегда, скрежещет по полу, да и вообще все как обычно: похожие на молнии трещины в кирпичной кладке, заколоченные окна.

Я пригибаюсь и делаю несколько шагов; потолок надо мной прогнулся. Даже кровать в дальнем конце выглядит как обычно. Одно изменилось с прошлого раза: теперь здесь невыносимо жарко.

– Иди ложись, – говорю я. На кухне я ставлю мешок на пол, достаю одеяло, и Видар тут же заползает в постель.

На полу рядом с печкой рассыпан пыльный хлам, среди которого есть и кочерга, довольно тяжелая. Я подцепляю ею доску, которой заколочено окно спальни. Дерево со скрипом поддается и выдирает из стены два ржавых гвоздя. В окне, выходящем на каменную ограду, зияет большая дыра, и дом наполняется свежим воздухом.

Земля у стены выглядит иначе: травы почти нет, только бурая земля.

Я иду посмотреть. Это место, где Ингар показал мне безвременник, Нагую деву, которая цветет осенью, а не весной, как другие цветы.

Тогда цветы были ярко-фиолетовыми, а теперь превратились в пучок вялых бледных стеблей с гниющими листьями.

У стены лежит большой камень. Его как будто принесли сюда, а на земле возле него почти ничего не растет. Наверное, кто-то вырыл здесь яму, а потом засыпал.

Вырывая ядовитые цветы с корнем, я размышляю: кто мог вырыть яму и когда? Может, весной, а может, прошлой осенью, еще до морозов.

Кто там, под землей? Черный человек?

После того, как Старейшины сожгли тело, они могли похоронить останки здесь, и если так, то, яму, наверное, выкопали прошлым летом.

Я возвращаюсь в дом и жгу цветы в печи. Листья, стебли, корни и твердые семенные коробочки, самые опасные. Закрывая дверцу, я нюхаю пальцы. От запаха у меня сводит желудок.

Та самая горькая нотка в теплом напитке, который Пе иногда дает мне перед сном. Интересно, Видару тоже давали его пить? Вряд ли. Во всяком случае, я не видела, чтобы Видару давали питье.

Ингар говорил, что яд Нагой Девы не слабее мышьяка и что кто-то наверняка посадил здесь цветы, потому что сами по себе они растут только далеко на юге.

* * *

Через пару дней солнце опускается за горизонт. Я стою на холме, на заброшенном поле, и смотрю на юг. В дальнем лесу поднимаются столбы дыма. Я спрашиваю себя, не принес ли ветер огонь из деревни. Может быть, Аста и Валле, мертвые, так и лежат в доме, ожидая встречи с сыном в ином мире.

Я думаю, что там Ингар отомстит им, своим отцу и матери, которые толкли в ступке ядовитые семена и тем в последние дни его земной жизни отдали его во власть демонов.

А потом пристрелили, как бешеное животное.

Я вижу языки пламени и сгоревшие деревья; до меня как будто доносятся хлопки – это взрывается в стволах красновато-желтая смола.

Далеко на западе пылающим в летней ночи великаном высится над ельником Хелагсфьеллет. Мне кажется, что гора дышит.

Когда я возвращаюсь, чтобы лечь, Видар сидит в постели. По блестящим глазам видно, что его все еще лихорадит.

– Я расскажу тебе о мире, – говорю я. – И тогда ты захочешь уснуть, чтобы не думать о его ужасах.

Мы ложимся – я на спину, брат пристраивает голову мне на плечо. Я глажу его лоб и начинаю рассказывать о мире за нашей деревней, о широко раскинувшихся лесах, о горах. Когда я была маленькой, о мире мне рассказывал отец, и теперь я повторяю его слова, насколько они мне помнятся.

– В мире есть ужасные машины, которые уничтожают деревья, реки, озера и моря. Машины эти изобретают жадные люди, которые не хотят платить беднякам за труд, ведь машины работают почти бесплатно. Но они могут стать опасными, как чудовище Франкенштейна, они могут научиться думать самостоятельно, и тогда они истребят нас.

– Что такое чудовище Франки Штейна? – сонно спрашивает Видар.

Про чудовище Франкенштейна я знаю только со слов Пе и объясняю Видару, что есть такая книжка про доктора, который создал что-то вроде машины из мертвого человека.

– Машина-чудовище разгневалась и отомстила доктору и всем людям, – рассказываю я. – То же самое может произойти и во всем мире: в Стокгольме, Германии, Франции и Австрии, а особенно в Америке, молодой стране, которая ведет себя как глупый избалованный мальчик.

Именно так говорил Пе. Америка похожа на глупого мальчишку, у которого слишком много опасных машин. Играя с ними, глупый мальчишка ужасно пачкается, шумит и вредит самому себе.

– Некоторые люди такие лентяи, что не могут даже думать и говорить сами, – продолжаю я. – Для них придумали специальные машинки с кнопками. Нажимаешь кнопку – и машинка рассказывает тебе истории. – Я задумываюсь. – Если я правильно помню, примерно так они и работают.

Я щекочу Видару нос указательным пальцем.

– А вдруг я машина, которая рассказывает тебе сказки?

Он обнимает меня, даже слишком крепко.

– Ты не машина.

– Мы должны жить тем, что дает нам земля, – повторяю я слова отца. – Бывают и тяжелые времена, но мы должны перетерпеть голод. Семя, которое не проросло сегодня, прорастет завтра.

– Прорастет завтра, – повторяет Видар, который тоже слышал присловье Пе.

– Истинное счастье, – говорю я, – можно найти у африканских дикарей.

Видар задремывает, а я рассказываю ему о чернокожих бедняках, которые так близки земле, что от рождения знают, кто они и как устроен мир на самом деле.

– У них даже одежды почти нет, – рассказываю я. – Если им нужно что-нибудь нарядное, например украшение, они делают его сами, а не покупают. У них не бывает вождей, которые обманывали бы их ради власти и богатства, поэтому они никогда не лгут. В их сказках говорится о существах, что живут у нас в душе, а еще о том, как мы связаны со зверями и со всем, что есть на земле.

Я лежала на плече отца так же, как теперь Видар лежит на моем, и слушала его предостережения. “Чем бы ты ни занялась, когда вырастешь, – говорил отец, – обходи стороной города, а пуще всего – столицу”. Он рассказал мне, как ужасно в Стокгольме, как там грязно, отвратительно, шумно и сколько там людей, обезумевших от жадности или душевной боли, потому что они чувствуют себя в этом городе незваными гостями.

– Человек погубит себя, погубит своими руками, – говорю я в темноте, но по медленному дыханию брата понимаю, что тот заснул.

Я отвожу несколько прядей с его потного лба. Завтра надо как-то сбить жар. Может, где-нибудь есть машина, которая сумеет помочь?

Сказать начистоту, я ни о чем подобном не слышала, но во время своих ночных путешествий сама видела машины. Может быть, они просто снились мне, но что, если они – воспоминания о других мирах, другой жизни?

Я помню, как меня заперли в маленьком домике и связали широким ремнем. Дом не стоял на месте, как обычные дома, а двигался между другими домиками – некоторые бежали мимо очень быстро. На земле тоже стояли дома – такие высокие, что крыши не видно.

В детстве мне иногда казалось, что я в какой-то белой комнате, где на стене висит ящик, в который можно смотреть. Внутри ящика кукольный театр, хотя там живые люди – они двигаются и разговаривают, не зная, что я смотрю на них.

Вот о чем думаю я, Стина из Витваттнета, укладывая своего разболевшегося братишку в кровать, оставшуюся после ломальщиков.

Вскоре я начинаю дышать в такт с Видаром. Мысли исчезают.

* * *

Мы спим так крепко, что не слышим, как входная дверь скрежещет по полу. В полуоткрытую дверь не видно мужчин, которые заглядывают внутрь. Они нас тоже не видят: мы лежим в тени складной кровати.

Дверь закрывают, она снова с визгом проезжает по деревянным половицам. Еще не совсем проснувшись, я осторожно убираю голову Видара с плеча и ложусь на бок.

Мысли начинают возвращаться, и я слышу мужские голоса.

– Ну и развалюха.

– Да уж.

– Даже заморачиваться не стоит.

Я открываю глаза и смотрю в темноту. В разбитое окно падает слабый свет, и видно, как на кухне в воздухе танцует пыль.

Потом во дворе раздается хриплое кудахтанье, и я окончательно просыпаюсь.

Глава 59

Восемьдесят четвертое шоссе

Подъезжая накануне вечером по гравийной дороге к ферме Туйи Хаммарстрём, Олунд уже беспокоился о том, как их минивэн перенесет такую дорогу. На следующее утро, в половине пятого, когда они уже ехали назад, в шасси раздался громкий треск. Олунд остановил машину и выключил зажигание.

Они стояли посреди поворота, одним передним колесом в выбоине. Дорога, по обочинам поросшая ельником, уходила вверх по крутому склону.

– Что там? – спросил Луве с заднего сиденья.

– Сильфон лопнул? – предположил надзиратель.

Олунд порылся в памяти: звук был не сказать чтобы совсем незнакомый.

– Правый сильфон и правый же амортизатор, – определил он.

Олунд отстегнул ремень и открыл дверь. Вылезая из машины, он проклинал все аварийные лампочки, которые не светятся, когда надо, зато полыхают, как в преисподней, когда внутри у машины все спокойно.

Со стороны все выглядело нормально. Олунду это показалось странным, ведь тяжелое шасси микроавтобуса должно было хоть немного просесть.

Увиденное требовалось обсудить, не откладывая. Приняв решение, Олунд снова сел за руль, завел машину и посмотрел на Оливию.

– Я знаю, что час еще ранний, но не могла бы ты позвонить Лаатиле и объяснить, что до Линселля нам придется ползти. Пусть она свяжется с кем-нибудь, кто встретит нас, если тачка сломается.

У Нино была фора в сорок пять минут, и, если он бежал именно так, как думал Олунд, надо было поторапливаться. Самый короткий путь шел через лес в полутора милях от церкви в Линселле. Если Нино решил и дальше двигаться на северо-запад, что казалось Олунду наиболее вероятным, то мост в Линселле – ближайшее место, где можно пересечь Юснан без необходимости лезть в воду.

Когда они ползли вверх по холму, спидометр не показывал и десяти километров в час. Олунд чувствовал, что шансы догнать Нино стремительно тают.

* * *

Элисабет Лаатила встретила их четверть часа спустя, когда они съехали с гравийки на Восемьдесят четвертое шоссе и разогнались до тридцати километров.

Олунд поставил машину на усыпанной камнями обочине и вышел.

– Готова, пора в мастерскую, – сказал он со вздохом. – По-моему, колеса вообще крутятся только потому, что амортизатор заклинило, вот он и держит подвеску. Нам просто повезло.

– Для меня это все китайская грамота, но какая разница, – сказала Элисабет через опущенное окно. – Около получаса назад на мосту был замечен “человек в тюремной одежде”.

“Около получаса назад”, – подумал Олунд.

Что-то не то.

– Не может быть, – сказал Олунд.

– Ну почему. Водитель грузовика видел, как Нино убегает в лес, по направлению к Сонфьеллет. А там бездорожье, поэтому я вызвала вертолет.

Они забрали вещи и пошли к пикапу Элисабет. Олунд сел посредине; рядом поместилась Оливия с рацией в руках.

– А вам придется ехать сзади, – распорядилась Элисабет, и Луве с надзирателем устроились в кузове.

– Наши вертолеты в Эстерсунде тушат лесные пожары на севере, тем же занимаются вертолеты спасательной службы, – продолжила Элисабет. – Но мне удалось найти вертолет в Миттодалене, он и доставит нас к реке.

Олунд хотел спросить, почему они не вызовут кинологов, но не стал. Наверное, для собак расстояние слишком большое.

Элисабет развернулась и поехала по Восемьдесят четвертому назад, на север.

– В Миттодалене есть саамская деревня, – заговорила она. – Ее жители уже помогали нам с вертолетом и хорошо знают эти места. Вас ждет встреча с человеком, который немного не в себе, но это не должно вас пугать. Могу поручиться, что своем деле он дока.

– У них же есть тепловизоры? – спросила Оливия, изучая дисплей. – Присматривать за оленями?

Элисабет кивнула.

– И отстреливать хищников. Волков много.

– Прием, – сказала Оливия и нажала кнопку. – Это Жанетт…

– Меня слышно? – громко прозвучал в машине голос Жанетт.

– Слышно, – ответила Оливия. – Вы где?

– Едем на север… Слежка за телефонами Квидингов ночью дала интересные результаты. Сигнал пропал в Арланде, сразу после половины третьего, а десять минут назад снова появился в аэропорту Рёруса. Они пересели в машину.

Оливия нахмурилась.

– Они в Норвегии?

– Да, Рёрус в Норвегии, – подтвердила Жанетт. – Но до шведской границы на машине не больше сорока минут. К ней они сейчас и направляются.

Глава 60

Триста первое шоссе местного назначения

Жанетт прикусила кутикулу, и легкое жжение у основания ногтя отвлекло ее от тошноты. Шварц гнал машину на пределе скорости.

– Я понятия не имел, что у Квидингов есть частный самолет, – сказал он, когда они проезжали Ованмюру, очередной поселок из красных домов с белыми уголками. – Что “Сведавиа” говорит про самолет?

– “Сессна”, зарегистрирован на его норвежского издателя.

Эмилия отправила Жанетт ссылку на французскую программу отслеживания, и Жанетт наблюдала за перемещениями Квидингов по телефону. Две красные точки только что пересекли границу Швеции и приближались к пункту под названием Фьелльнес. Квидинги ехали по тому же Восемьдесят четвертому шоссе, что и группа Олунда, только тридцатью милями западнее.

– Квидинги скоро свернут на север, – заметила Жанетт. – Точнее, на следующей развилке, в Фунэсдалене.

– Откуда такая уверенность?

– Читал бы ты “Жизнь и смерть Стины” повнимательнее – сделал бы нужные выводы.

– Дорога как-то описана в книге? – спросил Шварц, когда они проезжали очередную идиллическую деревню с домами, выкрашенными традиционной для Фалуна красной краской.

– Методом исключения можно приблизительно определить район, довольно большой, но не бесконечный же. Плюс они прилетели в Рёрус, а не в Оре и не в Свег, так что…

– Да… Но у Пера бойкая фантазия. А вдруг он все выдумал? Это же все-таки роман.

“Фантазия у Квидинга изощренная, но не настолько же”, – подумала Жанетт. Однако она вынуждена была признать, что в рассуждениях Шварца имелся смысл.

– Кстати, на квадроцикле усидишь, если понадобится? – спросила она.

– Ну, нога же не помешает. Как думаешь, Квидинги направляются туда же, куда и Нино?

Жанетт кивнула.

– Похоже на то. Наверное, мы бы раньше это поняли, если бы не допустили одну оплошность.

– Хочешь сказать, ошибку?

– Да… Надо было показать Нино фотографию не только Владимира. Надо было еще показать ему фотографии Пера и Камиллы.

– Человек задним умом крепок, – заметил Шварц. – А почему ты думаешь, что он бы их узнал?

– Он не просто “узнал” бы Квидингов, – сказала Жанетт. – Он с ними знаком. Он близко знает этих людей.

Глава 61

Белая меланхолия

Я смотрю в щель между досками, которыми заколочено кухонное окно. Трое чумазых мужчин в черном выходят из усадьбы. Один из них несет курицу.

Пе и Эм предупреждали меня насчет воров и бродяг, но я слышала, как мужчины, осматривая дом, говорили, что усадьба разваливается и что с ней и возиться не стоит. Наверное, они больше не вернутся.

Время от времени Мария-Антуанетта хлопает белыми крыльями, крыльями, которые не умеют летать так же, как голова курицы – мыслить. Как спокойно эта дурочка сидит у разбойника на руках! Как будто думает, что с ними ей будет лучше. Они явно плотоядные и как только обнаружат, что Мария-Антуанетта почти не несет яиц, свернут ей шею.

Ощиплют и выпустят кровь, думаю я, глядя, как они исчезают в лесу. А из потрохов сварят суп и съедят.

Я возвращаюсь в кровать. У Видара все еще течет из носа, лоб раскалился. Зря я так торопилась уйти из деревни, надо было взять с собой побольше еды. Хлеба, банки соленых огурцов и мешочка фасоли надолго не хватит.

Если мы хотим жить здесь, мне придется каждый день где-то брать еду. В крайнем случае стану ловить рыбу, как учил меня Валле. Я представляю себе удочку с катушкой и мормышку. Да, удочка бы мне пригодилась, но она, наверное, сгорела вместе с их домом.

Но спички-то я захватила. Я выгребаю золу и ищу, с чем разжечь огонь в печи, чтобы спалить ядовитые цветы. Среди всякого дрязга на кухонном полу лежит стопка пожелтевшей грязной бумаги, и я начинаю рвать ее, чтобы сунуть в топку.

Бумага выцвела, она вся в пятнах сырости и крысиного помета, но видно, что это старые страницы книги или газеты.

Когда я рву одну страницу, грязь отделяется, и я не отрываясь смотрю на маленький портрет. Передо мной сделанное фотографической камерой изображение красивой темноволосой женщины – той же, что была в книжечке, которую Ингар прятал под кроватью, а я нашла.

Женщина в королевской короне улыбается счастливой улыбкой. Под портретом написано: “Помолвка 12 марта”, но остальное я не могу прочитать: страница запачкана. Я открываю заслонку, чиркаю спичкой и разжигаю огонь.

Я сую в печь страницу с портретом королевы. Бумага горит хорошо, думаю я. А безвременник – нет. Цветы просто чернеют и выделяют пену. Глядя, как прекрасное лицо королевы уродливо корчится в огне, а потом и вовсе сгорает, я вспоминаю все, что забыла забрать из деревни. Наверное, эти вещи постигла та же участь, что и бумагу, которая горит сейчас в печи. Потому что все, что я забыла забрать, было из бумаги – любимой пищи огня.

Нет. Я глупее самой глупой курицы.

Наверное, “Драгоценности королевы” сгорели дотла.

Книжка стояла на полке у моей кровати вместе с “Дон Кихотом” и “Путешествиями Гулливера”. А в картонной коробке остались все ноты и партитуры.

“И дневники”, – думаю я. Слезы наворачиваются на глаза, и я захлопываю печную дверцу. Я не прикасалась к ним с апреля, когда написала последние строчки и пообещала себе никогда больше не писать, но я не хочу, чтобы они погибли.

А может, они и смогли пережить пожар.

В отличие от Библии и “Уолдена” Торо, которые могли лежать на кухонной полке, дневники хранились в тайнике под половицей возле кровати. Может быть, они остались невредимыми.

Поджигать дом Старейшин я не стала. Переживет он пожар или нет – все равно, потому что в нем только мертвые предметы, да и есть нечего. Никакой еды, кроме гнили, пригодной лишь для гнуса, мух и других плотоядных тварей.

Да, придется вернуться в деревню, посмотреть, уцелели ли дневники. А еще после пожара в деревне могло остаться что-нибудь съестное, что можно перенести в кладовую. Главное – пресная вода. Я решаю подняться на гору, найти ручей, а потом поискать какую-нибудь еду в лесу. Если повезет, я успею обернуться, пока Видар спит.

Если ему завтра станет лучше, можно наведаться в деревню, думаю я, ища что-нибудь еще, чтобы бросить в печку.

В самой глубине дровяного ящика я обнаруживаю коробку, в которой лежат башмаки. Деревянные красные башмаки, а сбоку, у пятки, ярлычок.

“Мелисса, детский сад Бергсхамры”.

Глава 62

Михте

Вертолет ждал их на маленьком лугу на берегу Юснан. Пилота звали Ювва Спиик; по словам Элисабет, он с конца шестидесятых был и оленеводом, и пилотом вертолета. Спиику, мускулистому и невысокому, было за семьдесят; он был одет в клетчатую желто-черную рубашку и потертые рабочие штаны.

– Эурокоптер “EC120 Колибри”? – спросил Олунд. Луве понял, что его интерес к транспортным средствам и механизмам распространяется и на вертолеты. – Четверо плюс пилот?

– Ну, – ответил Ювва. Он отвернулся и занялся регулировкой одного из сидений.

– Поднимает полтонны, да?

– Почти, – буркнул Ювва, откидываясь на заднее сиденье вертолета и что-то проверяя.

Олунд положил руку Луве на плечо.

– Хорошо бы вы с Оливией тоже полетели, – сказал он. – Вы успокаивающе действуете на Нино, а мы не знаем, в каком состоянии он будет, когда… Если мы его найдем.

– Найдем парня, – пообещал Ювва. Он поднялся в кабину и сел за штурвал.

В кабине было три одинаковых отдельных сиденья сзади и два впереди. Обтянутые черной кожей, с высокими узкими спинками, они походили на сиденья спортивного автомобиля. Луве выбрал среднее сиденье сзади и пристегнулся. Оливия села справа от него, Олунд – впереди, а Элисабет с надзирателем остались на земле. Последнее место в вертолете предназначалось Нино.

Ювва выдал каждому по гарнитуре, чтобы они могли общаться друг с другом. Вертолет, немного кренясь набок, начал медленно подниматься по спирали, но трехчастный ремень прочно удерживал Луве в кресле. Высокая луговая трава под ними превратилась в бушующее зеленое море.

– Луве, все нормально? – спросила Оливия.

Луве улыбнулся ей, пытаясь не обращать внимания на отвратительное ощущение в желудке. Вскоре под ними раскинулось безлюдное пространство; вертолет поднялся на триста метров и завис. Ближе всего были густые леса с извилистыми реками и ручьями, дальше шла открытая возвышенность, а за ней вырастали поросшие лишайником горы. Вдали высилась приглушенно-сизая и светло-зеленая Сонфьеллет.

Красота пейзажа заставила Луве забыть о тошноте, и тут он увидел, как к северу и западу от горного массива столбом понимается дым лесных пожаров.

Тепловизор был установлен в нижней части вертолета, и, когда Ювва включил экран на приборной доске, Олунд наклонился вперед и посмотрел в большое, изогнутое аркой лобовое стекло.

– Далеко до горы? Километров двадцать?

– Двадцать восемь километров, – ответил Ювва и поправил гарнитуру.

– Она очень высокая?

– Тысяча двести семьдесят восемь метров.

Ювва постучал пальцем по экрану, на котором был проплывавший под ними лес, только черно-белый. Разные оттенки серого отчетливо показывали очертания деревьев, кустов и ручьев, а в центре изображения по земле быстро двигался светящийся белый силуэт.

– Лесная кошка, – пояснил Ювва. Он сделал движение похожим на джойстик рычагом, торчащим у него между колен, и машина плавно заскользила вперед.

– Рысь? – удивился Олунд, но Ювва сосредоточился на управлении вертолетом и не ответил.

Белый силуэт рыси исчез с экрана, и Олунд повернул ручку реле, управлявшего зумом. Оливия проверяла тепловизионный бинокль. Ювва взглянул на Луве и произнес самую длинную фразу из всех, что они до сих пор от него слышали:

– Если вы тоже хотите подключиться к поискам, то под вашим сиденьем есть обычный бинокль.

Луве взял бинокль и стал осматривать местность, над которой они пролетали. В ожидании вертолета Элисабет объяснила им, что посещать этот район сейчас не рекомендуется из-за пожаров. Расписание полетов было довольно жестким даже в обычное время, поскольку Сонфьеллет – один из старейших заповедников Европы, но сейчас ситуация изменилась: пожары тушили и с воздуха. Вдали, в северном направлении, виднелись пожарные самолеты и вертолеты.

– Что это? – Оливия указала на западный склон горы.

– Овцебык, – ответил Ювва, и Луве удалось поймать зверя в бинокль. Огромное животное тяжело балансировало на хребте горы, из-под копыт вниз по склону сыпались камешки.

– Разве овцебыки не дальше на запад, у норвежской границы? – спросил Олунд.

– Дальше. – Ювва немного поднял вертолет. – Но не сейчас.

– Из-за пожаров?

– Да, – ответил старик.

Вертолет продолжал подниматься, и Луве снова замутило. Он отложил бинокль и вдруг понял, как они сейчас высоко.

– В Херьедалене всего шесть быков и три коровы, – объяснил Ювва. – Это бык ищет новых коров, новое стадо.

– Которого нет? – спросил Луве.

– Которого нет.

Ювва нажал какую-то кнопку на приборной панели и поднес ко рту микрофон.

– Говорит Спиик. Эр шестьдесят один. Инструкции?

Он изменил частоту, ответов стало не слышно, и Луве снова поднес бинокль к глазам. Ближе к горе ничего не просматривалось – ни зверей, ни даже птиц. Казалось, что дым над лесом стал гуще.

– Хорошо, – сказал Ювва, и когда Луве положил бинокль, радиосвязь прервалась.

– Сюда летят пожарный самолет и полицейский вертолет. Нам нужно изменить маршрут, но продолжать поиски мы сможем. – Ювва указал на пожар, до которого было не так далеко. – Вот этот – чьих-то рук дело.

Оливия покачала головой.

– Ну и придурки…

– Не надо разбрасываться презрением, уж больно много народу в нем нуждается, – заметил Ювва, не отрывая взгляда от приборной доски.

Оливия рассмеялась.

– Это в каком смысле?

– Пословица. – Ювва осторожно сдвинул рычаг влево и тут же сосредоточился на приборах.

Они облетали горный массив с юго-запада. Не лучший вариант для поиска тела, излучавшего тепло. Огонь тоже выделял немало тепла, и когда они облетали гору с запада, светящиеся контуры заполняли почти весь экран.

Олунд вздохнул.

– Я вижу несколько подвижных источников тепла, но животные это или люди… Не знаю. Они слишком далеко.

С севера к ним летели два вертолета с водозаборниками, огромными красными мешками на длинных тросах. Дальше, на западе, блестели маленькие озера, и Ювва объяснил, что им повезло.

– Через пару часов все потушат. Выше на Хелагс не в пример хуже.

Мешки открывались, словно взрываясь, из них с брызгами извергалась вода, казавшаяся в воздухе обманчиво легкой. Все происходило как в замедленной съемке.

Луве, как и Олунда, сильно тревожило то, что происходило внизу. Среди пламени преисподней взрывались водяные бомбы. К тому же что-то подсказывало ему, что Нино успел уйти дальше, чем они думали. Взяв бинокль, Луве стал осматривать лес на западе, где, уже за пределами заповедника, блестели небольшие озера.

Там тянулась узкая дорога, и несколько пожарных расчетов сражались с огнем на земле. Местность была сравнительно открытой: густая трава и несколько тянувшихся вверх горных берез.

Если Нино удастся добраться туда, он спасется от самых жестоких пожаров.

Во всяком случае, пока.

* * *

Обычные саамские деревни – не деревни в прямом смысле слова. Это скорее жилые районы, раскинувшиеся на больших территориях, но Миттодален – по-южносаамски Михте – и правда чем-то напоминал деревню.

Около восьми вечера Луве впервые за месяц ощутил прохладу в воздухе. Прекрасно. Легче будет думать.

Они сидели на деревянных лавках у пылающего огня, и тело, снова оказавшееся на земле, казалось странно легким, как будто после целого дня в воздухе земное тяготение отчасти утратило свою силу.

Чуть поодаль стояла крытая дерном вежа, на флагштоке рядом с ней развевался флаг Сапми[14]. Цвета флага – желтый, красный и синий – повторялись в высокой деревянной арке у дороги. На арке, похожей на ворота с оленьим рогом наверху, висела табличка, на которой синим по желтому было выведено: “Buerie Båateme”[15]. Ювва объяснил, что это вроде приветствия.

Первый поисковый облет не дал результатов, второй, начавшийся у деревушки Хёгволен, – тоже. Во время обоих облетов они проверили территорию от Линселля в десяти милях к северо-западу до самой Михте, и хотя огонь затруднял поиски, работа пожарных самолетов позволяла определить, где на земле действуют люди. Засечь беглеца им так и не удалось.

На лавке между Олундом и Оливией лежала сложенная бумажная карта. Они полтора часа просидели у стрелявшего искрами костра, пытаясь понять, как далеко мог уйти Нино и какие дороги он скорее всего выберет, чтобы избежать пожаров.

– Завтра сосредоточимся на районе Хелагсфьеллет, – предложил Олунд и откусил от свернутой лепешки с копченой олениной.

После приземления, а приземлились они на дороге километром севернее, Ювву никто не видел. Он остался у вертолета, чтобы дождаться снаряжения, необходимого для последнего в этот день полета в помощь пожарным. Луве поражала выносливость этого немолодого человека. Сам он, идя от вертолета к Михте, шатался, от пережитого кружилась голова. Им предстояло поспать несколько часов, а на рассвете снова вылететь на поиски. Луве сомневался, что нескольких часов сна будет достаточно. Остальные тоже выглядели уставшими.

В костре снова что-то выстрелило, жар и запах огня стали сильнее. “Что чувствует человек посреди горящего леса?”, – подумал Луве; он провел ладонью по руке, и кожа, которой коснулась ладонь, показалась ему горячей. За костром виднелась вода: быстрая река здесь разделялась на два протока; на островке между ними они сейчас и сидели. Время от времени от воды тянуло прохладой.

Луве уже собирался спросить, не думают ли Олунд с Оливией, что Нино мог перебраться через ручей или реку, но тут у Олунда ожил телефон.

– Жанетт звонит, – объявил Олунд и ответил, после чего коснулся пальцем экрана.

– Теперь и они тебя слышат, – сказал он и положил трубку на лавку рядом с собой.

– Здравствуйте, это Жанетт, – произнесла Жанетт в прохладе херьедальского вечера.

Голос из прошлого. Луве невольно понял, как сильно ему ее не хватало последние девять лет.

* * *

Олунд не знал, что скрыто в улыбке Луве – печаль или смущение, а может, и то, и другое.

– Сколько вас там? – спросила Жанетт.

– Мы с Оливией, – сказал Олунд. – И Луве Мартинсон. Вы с Луве не встречались, да?

– Нет, но по телефону разговаривали. Здравствуйте, Луве.

– Здравствуйте, Жанетт, – пробормотал Луве.

– Оливия, я сейчас скину ссылку на отслеживание на твой мобильный, – сказала Жанетт. Оливия достала из внутреннего кармана телефон, и пока она нажимала кнопки, Жанетт продолжила: – Догадываетесь, где мы с Шварцем были пару часов назад?

– Проехали Миттодален. – Оливия подняла телефон, на экране которого была карта с красными точками. – Мы подключились к отслеживанию, видим шесть точек. Это что?

– Две точки в трех километрах к северо-востоку от Юнгдалена, в самой глуши, – это Пер и Камилла Квидинг, – начала объяснять Жанетт. – Две точки в Юнгдалене, точнее, в конторе по аренде квадроциклов, – это мы с Шварцем. А оставшиеся две – это вы с Олундом, Оливия.

Олунду показалось, что Оливии пришла в голову та же мысль, что и ему. “Вы с Олундом” звучало совсем неплохо.

– Квидинги оставили машину в Юнгдалене, – продолжала Жанетт. – Мы не знаем, куда они направляются, но отслеживаем их передвижения. Когда у вас следующий полет?

– Пилот предложил стартовать на рассвете, в половине третьего утра. Но… Он должен был вернуться сюда после еще одного задания, но до сих пор не появился.

* * *

Через двадцать минут Олунд с Луве сидели и наблюдали, как гаснут последние угли. Оливия удобно устроилась в доме, где и их ждал недолгий отдых.

– Как же здесь хорошо, – сказал Олунд. – Как в Северную Америку попали. Горы, простор. Домик бы тут приобрести.

“Рыбалка здесь, наверное, крутая”, – подумал он.

– Хорошо, – согласился Луве. – В детстве мы с отцом уходили в горы, но обычно дальше на север. – Он кивнул на вежу, похожую на пирамиду. – Однажды я даже спал в такой.

Луве сидел, опустив голову и глядя на сцепленные руки. Вечерний свет смягчал черты лица. Олунд и раньше замечал в Луве нечто женственное, но теперь это свойство его внешности проявилось особенно отчетливо.

– Вы, может быть, заметили, что я немного смутился, когда позвонила Жанетт, – сказал Луве. – Мы как-то говорили с ней по телефону, ей надо было уточнить, как дела у Бесы Ундин. В тот день она, наверное, не узнала меня по голосу…

– Не узнала по голосу?..

Луве кивнул.

– На самом деле мы с ней встречались. Очень давно… Когда все было совсем иначе.

– Вы встречались? – Олунд подозревал что-то подобное, но все же удивился, когда его предположения подтвердились. – В каком смысле все было иначе?

– В то время я, скажем так, жил другой жизнью. Вы же знаете, что я…

Луве внезапно замолчал и посмотрел на дома, стоявшие у дороги.

– Ювва вернулся. Остальное расскажу, когда закончим поиски.

Олунд обернулся. Суровый пилот поднял руку, приветствуя их. Когда он подошел ближе, Олунд увидел, что лицо у него покрыто копотью.

Ювва с задумчивым видом опустился на лавку рядом с Луве.

– Значит, так… Может, это не имеет отношения к делу, но…

И Ювва начал рассказывать, что в лесу, на относительно безопасном расстоянии от огня, пожарные обнаружили человека.

– Несколько часов назад они работали на противопожарной полосе чуть южнее Уггваллена. – Ювва потянулся за картой, лежавшей на широкой скамье рядом с Олундом, и развернул ее у себя на коленях. – Вот здесь. – Он указал пальцем на лес милях в четырех к юго-востоку от Михте. – Но когда я попросил проверить местность с самолета, наблюдение не подтвердилось.

Олунд задумался. Хорошо бы этим человеком оказался Нино.

– Второе. – Ювве достал из кармана рубашки трубку и целлофановый пакетик с табаком. – Когда вы проверяли отдаленные поселки, я порылся в своей дырявой памяти. – Он принялся набивать трубку. – Долина между горами Хелагс и Овикс заросла лесом. Это место называется Анарис, там хозяйничает саамская деревня Тоссосен, так что я в тех местах бываю редко. Но лет десять назад я выслеживал подстреленного лося, дошел за ним до самых гор… – Старик раскурил трубку, затянулся, выпустив несколько облачков, пахнущих сандаловым деревом и сеном, и закончил: – Там, по идее, никто не живет и не жил. Но я видел, как из одной трубы идет дым. И еще несколько куриц по двору бегали.

Глава 63

Белая меланхолия

Днем я делаю то, что собиралась сделать. В горном ручье набираю воды в бутылку, взятую на кухне заброшенного дома. Ягоды отыскать труднее, но я все-таки нахожу поляну с земляникой, завязываю подол как карман и собираю ягоды туда.

Вечером Видар засыпает под одеялом, но от него столько жара, что я потею и не могу уснуть.

Я думаю обо всем, что Валле творил со мной последние шесть месяцев. Его руки хватали меня за грудь и бедра, дергали за волосы с такой силой, что у меня белело в глазах. Еще я думаю о его проклятом органе и обо всем, что он им делал. Хуже всего было, когда он сунул его не в то отверстие. Оттуда потом текли кровь и кал, а мне еще несколько дней было трудно ходить и сидеть.

Странно, но, несмотря на все эти гнусности, я верю, что нравилась Валле, что он меня почти любил, и только за то, что отличало меня от Ингара: за то, что я женщина.

Отец Ингара любил и ненавидел меня за то, что я женщина.

* * *

На следующий день прохладнее, хотя до этого долго стояла жара; когда я кладу ладонь на лоб Видара, мне кажется, что он тоже не такой горячий. Видар смотрит на меня большими круглыми глазами. Они уже не так блестят, как вчера, они скорее сухие. Хороший знак.

– Мне нужно вернуться к нам домой, – объясняю я. – Если кто-то придет – не открывай и сиди тихо, везде воры и разбойники, как в “Дон Кихоте”.

Видар устало моргает и кивает.

– Сансопанса, – сипит он.

– Да, когда я вернусь и принесу еды, ты будешь Санчо Пансой, а я Дон Кихотом. Найдем драгоценности, которые украли у твоей жены Терезы, и вернем ей.

Видару иногда хочется поиграть в Санчо Пансу, но он плохо читает, и потому игра у него выходит перепутанная, не совсем как в книге.

– Ешь землянику, – говорю я. – А то все лето не буду с тобой играть.

Выхожу. Солнце уже высоко, но ветер холодный. Над елями висит туман, а может, это облака плывут так низко. Птицы молчат, даже когда я спускаюсь в долину. Под ветвями странный красноватый свет. Я мерзну от ветра, который иногда налетает из-за стволов; кожа на бедрах, под платьем, пупырчатая, как у цыпленка.

И тут начинается он.

Опасный северо-западный ветер, тот, что может, набрав силу, обрушить с горы валуны, под которыми окажутся погребенными целые деревни. Надо мной грохочет, словно я уже под обвалом. Я останавливаюсь и смотрю в небо.

Камни не валятся, но небо заволокло пеленой из мелких камешков и земли, сорванных с горы, и я прячусь, заползаю под густые ветви. Сажусь под деревом и хватаюсь за ствол, как учил Пе, если северо-западный застал врасплох, держусь изо всех сил, чтобы меня не унесло ветром, и закрываю глаза.

Щелканье камешков эхом отдается в лесу, могучая ель гудит у меня над головой, ствол трещит под руками, и кажется, будто это нога великана, борющегося с ветром. Северо-западный хватает великана за руки, ломает его тело и поднимает в воздух кору и мелкий мусор, которые хлещут меня по лицу.

Затем в недрах дерева раздается скрип, и кажется, что весь лес выдыхает: ветер внезапно улегся, замер.

Звук, идущий сверху, больше не похож на ветер, там что-то стрекочет и стучит.

Я выплевываю хвою и мусор и открываю глаза.

Осторожно отползаю, отвожу толстую ветку.

Я вижу небывалое, но вижу ясно и отчетливо. Тело становится легким, эфемерным, как пар, который распадается при малейшем дуновении воздуха.

Я в Стране великанов. Той самой, из “Путешествий Гулливера”. В Стране великанов, где крысы размером с человека.

Наверху, будто тени в дыму, летят бок о бок две гигантские стрекозы, два воздушных чудовища. Они рассекают великаньими крыльями дневной свет, и весь лес мерцает.

Глава 64

Анарисфьеллен

Перу Квидингу всегда нравился вид с холма, на котором они сейчас стояли.

Здесь дороги заканчивались, дальше до Витваттнета предстояло идти пешком, и физически это был самый сложный отрезок пути. От вида на почти девственный лес, который потом сменит бесплодная Овиксфьеллен, ему многие годы делалось тепло на душе.

Но в последнее время все изменилось, и теперь вид с холма вселял тревогу, как в прошлом году. Горные хребты после долгой засухи приобрели ржавый оттенок, дым пожаров беспокойно колыхался над верхушками деревьев. Кое-где горел подлесок; там дым был чернее, а земля мерцала оранжевым.

Камилла обняла его.

– Это ведь не у нас горит?

– Не знаю, – сказал Пер.

В лесу возле домов тоже висел неотвязный дым, но там, похоже, ничего не горит.

“Пока не горит”, – подумал Пер. Камилла теснее прижалась к нему и спросила:

– Что теперь делать?

Пер подумал.

– Если Валле и Аста еще не увели детей на хутор, мы должны их туда увести.

Камилла громко вздохнула и оттолкнула его.

– Проклятый, проклятый Валле.

Они спускались с холма другой дорогой; путь, как всегда, требовал осторожности. Камни скатывались по крутому склону на опушку.

Камилла на пару шагов опережала Пера, и он знал: они думают об одном и том же. Валле сошел с ума. Валле перешел границу.

– Если мы не хотим столкнуться с пожарными, придется сделать приличный крюк, – сказал Пер, когда они огибали выступ скалы.

– Значит, сделаем крюк, – согласилась Камилла. – Придется идти через Тоссосен.

Обычно они ходили вдоль ручья, который убегал в лес метрах в пятидесяти от них, но теперь пошли по каменистому склону дальше.

Через несколько минут Камилла остановилась, шумно выдохнула и вытерла лоб рукой.

– Не могу больше.

Пер и Камилла смотрели на охваченный огнем лес. Пролетели два вертолета и два самолета.

– А вдруг все вышло бы иначе? – спросил Пер, глядя на хаос внизу. – Так хорошо все начиналось… Как будто все кто-то решил заранее.

Пер знал, что они опять думают об одном и том же. О ночи, когда он стал Пе, а Камилла – Эм. Милла.

Пока он спал в кельнском отеле после выступления на теплоходе, сделавшем рейс в Дюссельдорф и обратно, Мелисса Юнгстранд стала Стиной Квидинг.

Глава 65

Пятнадцать лет назад

В начале двенадцатого ночи Камилла, дрожа, вошла в многоквартирный дом в Бергсхамре и стряхнула снег с обуви.

Она ненавидела этот дом. Хорошо бы все наладилось, если только Пер найдет в себе силы подать на развод. Тогда они смогут купить что-нибудь свое.

Ей надоело таиться, надоело срываться с места, чтобы заменить некомпетентных коллег-анестезистов, как вот сегодня вечером, ей надоело начальство, надоела Бергсхамра, да и весь Стокгольм и вообще все, что имеет отношение к этому проклятому городу.

В лифте, как всегда, пахло мочой, и до четвертого этажа Камилла доехала, зажав нос.

Двери лифта открылись, являя Камилле зрелище, которое ее не удивило, потому что соседи, живущие напротив, ее вообще ничем больше не смогли бы удивить, но в душе Камилла охнула.

Возле лифта топталась девочка соседей, Мелисса. Хромая, носки сползли и волочатся по каменному полу, как тряпки.

Из белой пижамы девочка явно выросла. На спине серый рюкзачок, с которым она не расставалась.

“Сколько ей лет?” – подумала Камилла. Не меньше трех, но она и на два не выглядит.

– Ты чего, малыш? – Камилла присела перед девочкой на корточки и подтянула ей носки. Пахло от Мелиссы так же, как в лифте.

Дверь у Юнгстрандов была открыта настежь. Сегодня, в пять часов дня, такое уже было, да и раньше случалось.

“Вот придурки, – подумала Камилла. – Что вытворяют, а?”

В любом случае дверь была распахнута не по случаю вечеринки – из квартиры не доносилось ни звука.

Камилла взяла девочку за руку и повела к открытой двери. В прихожей Мелисса вцепилась в нее, и Камилла испугалась, что произошло что-то непоправимое.

– Можешь больше не держаться, – прошептала она. В горле стоял ком. – Побудь пока здесь, а я проверю, как мама.

Лола Юнгстранд развалилась на кухонном столе. Камилла насчитала четыре бутылки из-под вина: две на столе и две возле раковины.

Еще на столе лежала упаковка, в которой не осталось ни одной таблетки, и Камилла встревожилась.

Она подошла к столу и положила руку Лоле на плечо.

– Эй? – позвала она и несколько раз встряхнула молодую женщину.

Тело было неестественно вялым. Голова мотнулась взад-вперед и с глухим стуком ткнулась в стол.

Камилла уже собиралась проверить, дышит ли Лола, как вдруг та захрапела, и в Камилле тут же вскипел гнев. Она с трудом удержалась, чтобы не влепить пьяной затрещину.

Мелисса, так и стоявшая в прихожей, смотрела на мать широко открытыми глазами. Здесь, в тускло освещенной прихожей, девочка казалась совсем тощенькой: тени на плечах стали глубже, а рука, которая должна быть по-детски мягкой и пухлой, выглядела костлявой.

От этого зрелища у Камиллы навернулись слезы, в глазах все расплылось, но она попыталась улыбнуться.

– Если хочешь, можешь заночевать у меня. А с мамой поговорим завтра, ладно?

Глядя на Камиллу все так же широко раскрытыми глазами, Мелисса кивнула, и Камилла сказала:

– Я хочу помочь тебе.

Она достала из сумочки “нокию”, которую купил ей Пер, современную штучку со встроенной камерой.

– Подождешь в прихожей еще немного? Я только пару фотографий сделаю.

“Чтобы ни у кого сомнений не осталось”, – думала Камилла, фотографируя мать девочки, развалившуюся на кухонном столе, пустые пузыри и упаковку из-под таблеток. Потом настал черед мойки, грязной до ужаса и заваленной немытой посудой.

Камилла улыбнулась Мелиссе, которая послушно ждала в прихожей.

– Давай я и тебя сфотографирую?

Девочка улыбнулась в ответ и снова кивнула.

– Встань у стены, рядом с туалетом.

Такой негостеприимной прихожей, как у Юнгстрандов, Камилла еще никогда не видела. Все было настолько убогим и потрепанным, что яркая картина, висевшая у двери ванной, казалась насмешкой.

“На этой картине есть все, чего нет в жизни Мелиссы, – подумала Камилла. – Солнечная деревенская идиллия, где дети могут быть детьми”.

* * *

Утром следующего дня Камилла Юльберг проснулась рано, уже в половине шестого. Рядом в кровати сидела Мелисса с книгой в руках.

Это было немецкое издание “Дороги жизни” Пера, лежавшее на ночном столике. Девочка, конечно, ничего в нем не поняла – она поворачивала книгу в руках бережно, словно сокровище. Пижаму, в которой спала сегодня Мелисса, Камилла достала из детского приданого, которым запаслась, когда начала всерьез верить обещаниям Пера. Он говорил, что скоро подаст на развод и начнет новую жизнь с ней, Камиллой.

Новая жизнь с любимым ребенком, которого Камилла так надеялась подарить ему. Но оказалось, что она едва ли в состоянии выносить и родить.

По словам врача, она вряд ли когда-нибудь забеременеет.

И вот в кровати рядом с ней сидит маленькая девочка. На полу под кроватью валяются красные сабо – единственное, что Мелисса сунула в свой рюкзачок.

– Завтракать будешь? – спросила Камилла. – У меня есть яйца, простокваша, яблочный сок, хлеб для тостов и сыр. А мяса, к сожалению, нет.

Мелисса не ответила. Она осторожно положила книгу на столик и посмотрела на Камиллу. На несколько долгих секунд Камилле казалось, что ее буквально засасывает в глаза девочки. Таким же взглядом Мелисса смотрела на нее, когда Камилла помогала ей отмыть с себя недельную грязь отмыть, когда тщательно расчесывала девочке спутанные волосы и когда, наконец, надела на нее чистую одежду. Мелисса смотрела на нее глазами человека, которого никто не замечал; в них была тоска по теплу и поддержке, которых она не нашла в объятиях холодной потерянной матери.

Не было ничего естественнее, чем обнять Мелиссу, обнять ее, как положено обнимать всех детей. Они долго лежали обнявшись. Камилла плакала и слушала спокойное дыхание Мелиссы.

– Можно я буду жить с тобой? – спросил прерывающийся голосок. И Камилла приняла решение.

* * *

Решение окончательно окрепло, когда за весь этот долгий день никто не зашел к ней, не спросил, не видела ли она трехлетнюю девочку из квартиры напротив.

Неужели ребенок – любой ребенок – не заслуживает большего?

Полиция явилась лишь через день после мольбы Мелиссы о близости и тепле, шестнадцатого числа в восемь утра, когда пути назад уже не было.

Мелисса спряталась в спальне и весь короткий разговор Камиллы с полицейским, происходивший в прихожей, просидела не пикнув.

Когда полицейский ушел, у них началась настоящая жизнь.

Глава 66

Белая меланхолия

Из укрытия за валуном я вижу то, чего никогда раньше не видела, и от увиденного у меня сжимается сердце.

Дым от пожара густым туманом висит между деревьями рядом с нашими домами. Кое-где огонь пожрал ельник, оставив лишь обугленные остовы в метр высотой. На земле лужи мутной от сажи воды, и там, где раньше был надежный полог из еловых веток, открывается небо. Небо смотрит вниз, на разоренную дорогу, ведущую к нашему сгоревшему почти дотла дому.

Возле домов человек десять, не меньше. Я никогда еще не видела столько людей в одном месте.

Все грязные от копоти, все в одинаковой мешковатой черной одежде, как воры, укравшие курицу. На некоторые странные маски, из-за которых эти люди похожи на свиней.

Наверное, они увидели пожар и прилетели на своих великаньих стрекозах, чтобы разграбить то, что уцелело. Я смотрю, как они заходят в наши дома, выносят короба с вещами во двор и ставят их на землю. Потом другие, тоже в черном, уносят короба к тропинке, что идет к озеру, и скрываются за деревьями, которые пощадил огонь. Я так и вижу, как Пе и Эм возвращаются из Даларны с мешком зерна, свежими овощами, клубникой и новой никельхарпой с тонкими клавишами – она зазвучит гораздо лучше, чем Страхульдра. Я вижу, с каким ужасом они взирают на разоренные дома, как в отчаянии падают на землю; я вижу, как люди в черном, со свиными личинами, выходят из дымящихся домов, чтобы увести в неволю отца и мать. Довольно. Я бросаюсь бежать вверх по склону, по самому краю обугленной, еще дымящейся земли.

Я бегу, бегу сквозь колючие кусты, по голым камням – вверх, к заброшенной усадьбе, где лежит в лихорадке и с тоской ждет меня Видар. Я раскаиваюсь во всем, во всем, что произошло с того дня, как я в первый раз пошла с Валле на озеро; я могла бы сказаться больной, не пойти, не позволить ему коснуться себя, и тогда деревня бы не сгорела и я не бежала бы сейчас по этой земле, и ноги бы у меня не саднило и не сводило; наконец ноги куда-то деваются из-под меня, и я валюсь на землю.

Вокруг глаз дергается, словно мышцы глаз живут своей жизнью, заставляя взгляд метаться туда-сюда, и я не в силах воспротивиться этому.

Я приподнимаюсь на локтях. Глазные нервы дергаются так, что ветки мельтешат перед глазами, взлетают к небу, стремглав опускаются, а под самой горой, у деревни, я вижу красные железные телеги с черными шипастыми колесами, и не могу понять, движутся они или нет; они содрогаются, как ели, я ничего больше не хочу видеть, поэтому поднимаюсь на ноги, которых не чувствую.

Я бегу по воздуху, словно лечу. Тонкие белые ноги подо мной в крови, а ступни потемнели от сажи, золы и черной воды, которая залила нашу белую воду, Витваттнет, и заставила время и пространство остановиться. Я не в Стране великанов, нет; я в стране, называемой Безвременье, и эта страна отравила голову и тело, она, как Нагая дева, выплюнула свой яд в человеческую кровь, и на бегу я плюю, выплевываю этот яд, я хочу выплюнуть яд изо рта, выплюнуть, выплюнуть…

Потом я делаю еще шаг – и ко мне внезапно возвращается спокойствие.

Мир больше не содрогается, можно мыслить ясно. Я останавливаюсь, стираю слизь с подбородка и стою, уперевшись руками в колени, чтобы отдышаться.

Возле заброшенной усадьбы земляничная поляна. Когда я успела попасть сюда? Но никто не знает, по каким законам живет Безвременье, так что не стоит задумываться об этом.

Какое-то время я стою с закрытыми глазами, и мне кажется, что в воображении я вижу Видара. Он проснулся в кровати ломальщиков, съел землянику, но хочет еще, встает, у него урчит в животе. В мире столько вещей, которых он не понимает, к тому же он неуклюж и безрассуден, поэтому Нагой деве ничего не стоит подманить его к печи и заставить сунуть руку в топку. Вот он лежит, безвременник, ждет, когда его подберут. Видар видит голый корень и думает, что это что-то вроде капусты, а капуста полезная и вкусная.

Я вижу, что где-то вдалеке горит, между деревьями красноватый отсвет, огонь все ближе, пробирается вверх по склону – огонь всегда хочет забраться повыше; и я пробегаю последний отрезок леса.

Открываю дверь, бросаюсь к кровати.

Тарелка с земляникой не тронута, а Видар лежит, как лежал, когда я уходила. Я вижу, что он дышит, но на всякий случай наклоняюсь и прикладываю ухо к его рту. Дыхание у Видара слегка хриплое, и я трогаю его лоб. Сейчас он гораздо прохладнее, если только это не мне слишком жарко.

Я иду на кухню, открываю дверцу печи, заглядываю внутрь. Ядовитые цветы под обгоревшей бумагой даже не обуглились.

Я беру самый большой, отрываю кусочек стебля, кладу в рот.

По языку растекается знакомая горечь. Выплюнуть? Нет, проглатываю. Щеки изнутри начинает странно покалывать.

Закрываю печную дверцу, и на меня вдруг накатывает усталость. Видара будить не хочется, и я стелю себе на кухонном полу. Одеяло и какие-то тряпки я нашла еще раньше в ящике под кроватью.

Я засыпаю от усталости и во сне чувствую, как пахнет дымом пожаров.

Сновидениями в этом сне можно управлять, если думать особым образом. Надо сначала пересчитать во сне пальцы. Если пальцев не пять, как положено, а, например, по двенадцать или по восемь на каждой руке, то ты точно в ином мире – в мире, который не подчиняется законам природы.

Я в далекой России, стою на поле и считаю пальцы: семь на правой руке и шесть на левой.

Теперь может случиться все, чего я только ни пожелаю. Иногда такое бывает в миг, когда принимаешь решение, а иногда и раньше.

Вот как все устроено в этом мире. Я иду к крестьянскому дому. До него недалеко, и я как раз решила, что он должен быть именно там. Колосья доходят мне до бедер; гладкие и прохладные, они задевают мои голые ноги. Я словно бреду в чистой, спокойной воде озера, и когда я так думаю, дом исчезает, и я обнаруживаю, что иду уже не по полю, а в воде горного озера. До берега недалеко – песчаное дно уже поднимается.

У берега озеро мелеет. Рядом со мной быстро проплывают несколько рыбок. Я выжимаю волосы и ступаю на траву. Солнце греет кожу – не иссиня-бледную, а розовую, как когда-то, когда Ингар был со мной.

И он вернулся. Он лежит на берегу и ждет меня. Я решаю, что в этом мире останемся только я, он, прохладная вода и узкий песчаный берег.

Я ложусь на бок рядом с ним, прижимаюсь к нему и закидываю ногу ему на бедро.

Я буду лежать так, сколько захочу, потому что здесь, если захочешь, каждая минута может длиться тысячу лет. И я хочу этого, потому что каждая минута, проведенная с ним, достойна вечности.

Я касаюсь его кончиками пальцев, провожу по шее и веду линию дальше, к подбородку и губам; целуя его в плечо, я думаю, что первую тысячу лет мы пролежим почти неподвижно, пусть наши тела запоминают и с нежностью, заново открывают друг друга, а следующие тысячелетия будут безумнее и прекраснее, чудеснее и изобильнее любовью, чем все годы всех миров, вместе взятые.

Но сначала я немного подремлю у него на плече, всего секунду. С этой мыслью я засыпаю во сне.

Когда я, Стина из Витваттнета, открываю глаза, я лежу на холодном и жестком кухонном полу в заброшенном доме. Сзади меня обнимает кто-то мягкий и теплый.

Спокойное дыхание Ингара щекочет мне шею.

Глава 67

Анарисфьеллен

Жанетт и Шварц сидели на квадроциклах. Если верить программе отслеживания, то Пер и Камилла миновали холм, на котором сейчас находились следователи, четыре часа назад. Из-за густого серого дыма, окутавшего горный лес, спутниковая карта сильно теряла в достоверности.

Жанетт прижала телефон к уху и прикрыла другой рукой, чтобы заглушить шум вертолетов, стучавших над головой, и гул усиливавшегося ветра. Стояла сухая ветреная погода, и огонь распространялся быстро. Может, временно прекратить преследовать Квидингов, подождать, пока ситуация не улучшится?

– Элисабет, вы не могли бы повторить?

Элисабет Лаатила заговорила громче:

– Сегодня в полицейском участке Свега один парень написал заявление. Несколько дней назад он ездил на рыбалку в эти края, сбился с пути и наткнулся на дома, которых нет ни на одной карте. Во дворе одного дома молодая девушка играла на никельхарпе… Какая-то женщина выгнала его, и довольно грубо. Парень сильно встревожился. Он несколько раз повторил, что девушка с никельхарпой выглядела истощенной и производила впечатление психически неуравновешенной, возможно, душевнобольной.

– Кажется, я знаю, что это за место, – заметила Жанетт.

Элисабет стала пересказывать последний отчет службы спасения. Около часа дня группа пожарных вызвала “скорую помощь” в поселок из нескольких домов между горами Хелагс и Овикс. Поселок горел, пожарные обнаружили двух погибших. К сожалению, разговор то и дело прерывался: пожарные сосредоточились на тушении огня, и личности погибших пока не установили.

“А с огнем не поспоришь”, – подумала Жанетт.

– Похоже, именно там тот парень и видел девушку с никельхарпой, – сказала Элисабет и продиктовала координаты.

Потом она рассказала, что в тот же день они получили еще одно сообщение. Руководитель группы спасателей и двое пожарных прикидывали, где разумнее всего развернуть работы по сдерживанию огня.

– Во время разведки они обнаружили у опушки ветхий дом. Дом заброшенный, но по двору бродила курица, а значит, поблизости могут оказаться люди.

Жанетт нажала “отбой”. Шварц вопросительно взглянул сначала на нее, потом на лес.

– Ну, как поступим?

Жанетт видела, что Шварц рвется в бой. Квадроцикл сильно прибавил ему самоуверенности, и Жанетт призналась себе, что, Шварц, несмотря на гипс, переносил бездорожье куда лучше нее. За спиной у него торчали костыли, привязанные к спинке сиденья.

– Если немного вернуться и обогнуть гребень, есть шанс проехать по краю болота, – сказала Жанетт. – Земля высохла, вряд ли там топко.

– А если поехать вниз прямо отсюда, мы выиграем как минимум четверть расстояния до болота…

Жанетт оглядела склон. Усыпанный камнями, он мало чем отличался от склона Торнбергет, по которому она съезжала в Стокгольме. Крутой, очень крутой, и весь в валунах с острыми гранями.

Жанетт взглянула на экран телефона.

– Квидинги следуют вверх по течению, прямо на север, им меньше мили до места, координаты которого нам дала Элисабет.

Посмотрим, насколько это место соответствует описанию Витваттнета из книги, подумала она.

На карте, примерно в километре от места, к которому они ехали, было озерцо. Озерцо, где Стина Квидинг и ее младший брат нашли Черного человека. Где Стина встречалась с Ингаром.

Жанетт увеличила карту. Выше по склону, на опушке, примерно в миле к северу от красного флажка, виднелось четырехугольное строение. Жанетт не сомневалась: это заброшенный хутор, куда сбежали Стина и Ингар.

Ингар, чья фамилия упоминается в романе Квидинга лишь однажды, в последнем отрывке из дневника Стины.

“И последним, что я напишу в своей жизни, будет твое имя, мой любимый Ингар Маркстрём”.

Фамилия отца Ингара – Маркстрём. Эрик Вальдемар Маркстрём.

И это еще не все, подумала Жанетт, убирая телефон во внутренний карман куртки.

– Прошлой осенью в этих горах пропал турист, – сказала она. – Его звали Маркус Альбелин. Родился в Эритрее, но жил в Стокгольме. Его усыновили.

Шварц наморщил лоб.

– Сынок дандерюдского богатея?

Жанетт включила зажигание. Двигатель ожил, и она набрала воздуху в грудь.

– Он самый.

– И какое отношение он имеет к нашему делу?

– Я думаю, что Маркуса убили и зарыли именно здесь.

Это он – Черный человек из “Жизни и смерти Стины”, подумала Жанетт, когда квадроцикл покатился по первому уступу. Из-под колес вниз по склону сыпались камешки.

Глава 68

Анарисфьеллен

Над местом, где Ювва десять лет назад видел кур и дымившую трубу, они пролетали дважды. Луве спросил, как отличить дым из трубы от дыма пожара, и Ювва объяснил, что это не всегда легко, но если дым прозрачный, как водяной пар – значит, он идет из действующего прочищенного дымохода.

Во время обоих поисковых облетов дым от лесных пожаров под ними смешивался с водяным паром там, где работали пожарные.

Ювва оказался прав насчет поселка. Когда они летели над этим местом в третий раз, пожар уже потушили, и стало лучше видно, что происходит внизу. Десяток пожарных на вездеходах занимались расчисткой; стало известно, что в доме обнаружены два обугленных трупа – мужчина средних лет и женщина помоложе. Луве сам стыдился радости, которую испытал, поняв, что Нино среди погибших нет.

– Спасательная служба Эстерсунда, – послышалось из динамиков вертолета. – Наш пилот заметил рядом с горой человека… Там есть строение, на которое руководитель спасательной бригады предложил не тратить силы. Подождите.

Спасательная служба передала точные координаты, связь прервалась, и Ювва поднял вертолет.

– На милю севернее, – сказал он. – Я знаю, где это, только думал, что дом давно снесли. Там луга. Если парень подался туда, огонь может окружить его, а вы сами слышали: этот дом никого особо не интересует.

Глава 69

Витваттнет

Когда Шварц и Жанетт на приличной скорости спускались по склону, камешки, катившиеся из-под колес, представляли собой не слишком серьезное препятствие. Внизу, на болотах, стало хуже. Болота оказались не такими ровными, какими выглядели на карте, и уж точно не пересохшими. Черная жижа, смешанная с тиной, фонтаном вздымалась за спиной у Жанетт, когда колеса с хлюпаньем проваливались чуть не в полуметровые ямы, и Шварцу, чтобы его не забрызгало с головы до ног, приходилось держаться на расстоянии.

Справа стояла стена жара, огонь перекинулся на опушку, и у Шварца подскакивал пульс при мысли о том, что будет, если он, человек на тридцать килограммов тяжелее Жанетт, забуксует.

Стиснуть зубы и молчать, подумал он, когда боль снова пронзила ногу, а это происходило все чаще и чаще. Вести квадроцикл сидя, да еще так долго, было невозможно. Шварц полусидел-полустоял, согнув колени, и каждый раз, как машина проваливалась в топкое место, нижняя часть ноги протестовала, втыкая острые ножи в нервы до самого бедра.

Жанетт остановилась на довольно сухом месте и указала на лес: между деревьями виднелся ручей – природное препятствие, которое не пустит огонь дальше.

Она обернулась. Шварц остановился рядом и со стоном облегчения опустился на сиденье. Вокруг разливался запах бензина. Когда Жанетт достала телефон, Шварц заметил, что она даже не запыхалась. Еще один признак ненормальной способности ее тела перерабатывать адреналин в успокоительное вопреки всей медицинской логике.

Жанетт слезла с квадроцикла, оставив мотор работать на холостом ходу.

– А нельзя добраться до озера вдоль реки? Тут километров восемь-девять, не больше.

Жанетт встала рядом с Шварцем, чтобы ему было лучше видно.

– Вот мы. – Она ткнула грязным пальцем в дисплей: на болоте светились две красные точки. – А вот Квидинги. – Чуть западнее озера загорелись красным еще две точки. – Они скоро будут на месте и наверняка уже заметили, что тут творится. – Жанетт взглянула на него. – Больно? – спросила она, большим пальцем стирая Шварцу грязь с щеки.

– Нога пока держится.

“Пятьдесят на пятьдесят”, – подумал он, вспомнив слова врачей о том, как важно восстанавливаться осторожно и какие опасности таит нарушение кровообращения.

– Черт, – сказала Жанетт, указывая на экран. – Они выключают телефоны.

Шварц наклонился и посмотрел на дисплей. Красные точки, обозначавшие их самих, никуда не делись. Если он правильно понял, в телефонах Квидингов батарейки либо разрядились, либо Квидинги их уничтожили, потому что программу нельзя обмануть, просто выключив телефон.

– Нам и дальше будет известно, что видно с воздуха, – пообещала Жанетт и тронула квадроцикл с места.

Теперь первым ехал Шварц. Неглубокий горный ручей уходил по крутому склону вверх, но удобный путь все равно можно было выбрать. Небо впервые за несколько часов прояснилось, запах дыма стал слабее, зато левая нога словно отвалилась, а во рту стоял металлический привкус.

Вскоре земля стала ровнее. Жанетт и Шварц уехали от ручья и теперь огибали озеро – сначала с запада, потом с севера. Проезжая по последнему участку пути – узкой тропинке – они все отчетливее видели причиненное огнем опустошение.

* * *

Под обугленными елями стояли несколько пожарных машин, а земля возле домов была покрыта золой; везде виднелись мутные от пепла лужи.

Когда Шварц и Жанетт заглушили моторы, к ним направился один из пожарных. Рядом с опечатанными металлическими ящиками возле одного из сгоревших домов Шварц увидел двое носилок, на которых лежали тела в черных пластиковых мешках. В тени немногих переживших пожар деревьев стояли два сарая, обнесенные рабицей.

Следователи предъявили служебные удостоверения и попросили начальника пожарной бригады коротко описать, что произошло.

– Лучше сами посмотрите, – ответил тот, пока Шварц вынимал костыли из держателя на спинке сиденья.

Когда Шварц дохромал до носилок, пожарный присел на корточки, расстегнул молнию на одном мешке и отогнул пластик.

Женщина лет тридцати с темными волосами и черным от сажи лицом безучастно смотрела в небо.

– Когда мы ее выносили, она еще дышала, – сказал пожарный. – Но мы опоздали… Она умерла до прибытия медицинского вертолета. Не знаете, кто она?

– Понятия не имею, – ответил Шварц.

Когда пожарный расстегнул второй мешок, Шварц сразу понял, кто там, хотя от волос остались лишь несколько опаленных прядей, а кожа на одной стороне лица вздулась кровавыми волдырями.

– Эрик Маркстрём, – констатировал Шварц. – Владимир.

– Эрик Вальдемар Маркстрём, – уточнила Жанетт и прибавила: – Отец Ингара.

Пожарный удивленно взглянул на них.

– Ну, вы его видели, так что сами понимаете, когда мы их нашли, этот человек уже был мертв. Не думаю, что он погиб только из-за ожогов, но это пусть судебные медики разбираются. Советую не смотреть, а поверить мне на слово: у него половой орган отрезан… почти отрезан.

– Верим, – сказала Жанетт.

Пожарный покачал головой и застегнул молнии на мешках.

– Мы нашли три бутыли из-под керосина, – продолжил он и встал. – Надо полагать, пожар, который ветром раздуло вверх по горе, начался в одном из этих домов.

Шварц посмотрел на другой дом, в тридцати метрах от первого. Ему повезло еще меньше: огонь оставил от него лишь черной остов с угловыми опорами и стропилами.

– А что со всем остальным? – спросила Жанетт.

– Мы вынесли все из вон тех двух сараев у ограды. В одном, похоже, хранили продукты, а другой мог когда-то служить курятником.

Из низины за вторым домом поднимались двое пожарных.

– Здесь есть еще один дом, – сказал бригадир. – Он больше этих двух и уцелел, потому что стоит на сваях, а внизу болото. Мы туда заглянули и сочли за лучшее ничего не трогать.

Пожарные подошли к ним.

– Вы из полиции? – спросил один из них, и Шварц кивнул. – Дом старый, ступенька провалилась, а в полу дыра. Но в остальном там не опасно.

Пожарные присоединились к товарищам, которые уже собирали снаряжение. Шварц отметил, что пожарные, переговариваясь с коллегами, выглядят напуганными. Руководитель подтвердил его догадку.

– Мы сами не поняли, что нашли, – объяснил он. – Могу только сказать, что это что-то очень странное… если не сказать извращение.

– Извращение? – удивился Шварц.

– Да… Посреди большой комнаты очаг и несколько деревянных стульев полукругом. Когда мы вошли, то сначала подумали, что кто-то усадил на них трупы.

Глава 70

Анарисфьеллен

За последние несколько часов в воздухе Ювва переменился физически. В жилистом семидесятилетнем теле не осталось и следа медлительности. Насколько Луве понимал, Ювва не только управлял вертолетом, но мог и целыми днями не слезать с седла мотоцикла или снегохода, когда надо было перегнать миль на двадцать по бездорожью стадо из четырехсот оленей.

Теперь его движения стали быстрее и естественнее. Изменилась даже манера говорить.

– Мы считаем, что здесь есть люди, – сказал он в микрофон гарнитуры. – Отправьте сюда пожарный самолет.

– Я посмотрю, что у нас есть, – прохрипел голос в динамиках.

Ювва выключил радио. Луве взял бинокль и посмотрел в сторону заброшенного хутора. Серый бревенчатый дом виднелся меньше чем в километре. Вокруг тянулись открытые пространства.

Оливия, сидевшая рядом с Луве, наклонилась вперед.

– Неужели в горах все действительно так плохо? Мне казалось, что в долине хуже.

– Это только кажется. – Ювва потянул штурвал на себя: им предстояло набрать высоту. – Газы от горения порывами ветра разнесло вверх по горе, они очень быстро высушили влагу, которая еще оставалась в траве. В норме низовые пожары распространяются со скоростью десять метров в минуту, но это южный склон, здесь много солнца, а чем круче склон, тем быстрее бежит огонь, образуется еще больше газов… Скорость увеличивается вдвое, до двадцати метров в минуту. – Ювва указал вниз и налево. – Вон, смотрите.

В траве уже виднелись несколько новых очагов, огонь быстро приближался к открытой местности и заброшенному дому. Луве посмотрел вниз, на огневой фронт: центр светился белым, что свидетельствовало о более сильном жаре, чем у красновато-желтого пламени, пожиравшего верхушки деревьев. Затем Луве стал осматривать верхнюю часть склона, где ширилось поле.

Краем глаза он заметил между двумя выступами движение, навел резкость и затаил дыхание, чтобы бинокль не дергался.

Однако не увидел ничего, кроме волнами ходившей под ветром высокой травы.

Движение мелькнуло метров на двести-триста левее, вне зоны, которую захватывал тепловизор вертолета, и экран не показывал Луве ничего, кроме равномерно серого пейзажа, последних покрытых травой склонов перед домом.

Луве повернулся к Оливии, которая изучала местность внизу в бинокль с тепловизором.

– Проверьте, пожалуйста, левее, в траве между двумя выступами. Там нет источника тепла?

– Местность вижу хорошо, там ничего похожего на людей… Но я продолжаю искать.

Когда на экране, который показывал покосившийся бревенчатый дом, появилось слабое белое мерцание, Луве подался вперед.

Вскоре источник тепла перестал мерцать, обрел форму и четкие очертания, и Олунд повернул рукоятку реле, увеличив изображение того, что было внизу. Все всматривались в экран.

Луве слышал, как рядом с ним часто дышит Оливия.

– Два или три человека?

– Три, – сказал Олунд и еще увеличил изображение. – Один поменьше, наверное, ребенок, и два побольше. Все лежат, двое больших рядом друг с другом.

– На луг приземляться нельзя, – объявил Ювва. – Туда огонь быстро доберется. Попытаемся сесть во дворе, за каменной стеной. – Он оглянулся. – Видите что-нибудь, что может помешать посадке?

Луве казалось, что все его способности к умозаключениям распадаются на глазах, но он постарался взять себя в руки.

– Деревце рядом с домом, – сказал он, чувствуя, как пересохло в горле.

– Дерево я тоже вижу, – отозвался Ювва. – Оно не проблема. Поверхность довольно большая, приземлиться можно, а что там с камнями или неровностями?

Луве не видел ничего, кроме травы, но он не мог определить, насколько она высока и не скрывается ли в ней что-нибудь.

– Не вижу… Вроде все ровно, – сказал он. – Я крикну, если… – В горле саднило, и он сглотнул.

– Пойдет, – решил Ювва. – Держитесь… Ветер порывистый, да и тесновато.

– С точностью до миллиметра, – проговорил Олунд, когда они начали снижаться, и деревце, он увидел, оказалось с его стороны.

У Луве заложило уши, и ему вдруг стало спокойно.

* * *

Он не сразу осознал, что они стоят на земле.

Лопасти за окном вращались все медленнее, а потом и вовсе металлически лязгнули и замерли в нескольких метрах от узловатых ветвей дерева.

Дым на земле был значительно гуще, чем казалось сверху. Из терзаемого ветром дома не доносилось ни звука.

– Теперь действуем быстро, – распорядился Ювва.

Глава 71

На заброшенном хуторе

Последним, что увидел Олунд на экране тепловизора перед приземлением, было тепло трех тел. Тепло было живое, но тела лежали пугающе неподвижно, хотя ветер, поднятый вертолетными лопастями, рвался в щели бревенчатых стен. Олунд понимал, что надо торопиться, в воздухе взвихривались хлопья сажи, небо потемнело, но что-то подсказывало ему, что сейчас лучше соблюдать спокойствие и быть внимательнее. Он осторожно открыл рассохшуюся дверь.

Дверь проскребла по полу. Олунд услышал, как в доме кто-то закашлялся.

– Нино? – прошептала Оливия, стоявшая позади него.

Окна были заколочены, и в доме стояли полумрак и тишина. В открытую дверь Олунд увидел две ноги, потом еще пару ног. В темноте кто-то зашевелился.

Нино сел на полу, завернувшись в замахрившееся тряпье, и протер глаза.

Из-под бесформенной груды тряпок виднелись только тощие ноги: там лежал еще кто-то.

– Горит, – сказал Нино.

Чья-то бледная рука отдернула ткань, и вошедшие увидели исхудавшее лицо.

– Это стрекоза-великан, – произнесла девушка хриплым тонким голосом.

Блуждающий взгляд девушки напомнил Олунду день, когда он впервые увидел Нино, заплутавшего в Васастане, заблудившегося во времени.

Мелисса Юнгстранд, подумал он.

Глава 72

Анарисфьеллен

Как в доиндустриальную эпоху, думал Пер Квидинг, завязывая нос и рот оторванным рукавом рубашки. Как в Норрланде девятнадцатого века, когда жила Стина, с которой его связывало кровное родство. Никаких контактов с внешним миром, никаких помех, ничто не крадет пространство в сознании. Ничто не препятствует ходу мысли и чувства.

– Держи.

Пер передал Камилле вторую тряпку, забрался на выступ скалы и стал смотреть на хутор. В сотне метров, за завесой желтоватого дыма, виднелись очертания вертолета и какие-то люди.

– Ты их видишь? – спросила Камилла из-под импровизированной тонкой маски.

Пер не очень понимал, что именно он видит.

Какой-то человек что-то нес – и только.

– Маленькое тело, – сказал Пер дрогнувшим голосом.

– Что значит “маленькое тело”? – Камилла подошла к нему. – Видар?

– Может быть.

Камилла схватила его за плечо и резко развернула.

– Так не пойдет… Мы должны добраться туда до того, как они взлетят. Ты что, не понимаешь – у них Стина и Видар?.. У Видара сердце, ты забыл?

– Пусть, – сказал Пер. Глаза слезились от едкого дыма. – Они выжили… Это хорошо. Их спасут… Их время еще не пришло.

Способность чувствовать ту, другую сторону, жить там не зависит от кровного родства, и он это доказал.

– Пер… Мое время тоже еще не пришло.

Та Стина, с которой его не связывало кровное родство, показала ему, что наследственность вторична по отношению к окружающей среде. Что к внетелесным переживаниям способен любой, надо только создать ребенку правильные условия.

Как Мелиссе. Которая стала Стиной. Которая стала еще одной Стиной.

– Ну что ж, это конец, – сказал он, когда Камилла исчезла в тумане с искрами, которые приносил из долины внизу горячий ветер.

Среди теней, выходивших из дома, Пер узнал Стину; рядом с ней двигалась еще одна фигура, такая же истощенная.

“Ингар, – подумал он. – Не может быть”.

Ингар, чьи останки должны покоиться в лесу. Ингар, который вопреки всему остался жив и которого теперь вместе со Стиной вели к вертолету.

Когда вертолет взлетел и скрылся за верхушками деревьев, с неба донесся грохот, и Пер поднял голову. На щеки упали первые капли.

Пер Квидинг ждал. Щипало широко открытые глаза.

Когда тридцать лет назад он лежал в коме, его околосмертный опыт оказался прерван: больница, электричество, химические препараты, которыми его накачивали. Он ступил на территорию потустороннего всего однажды, но так и не смог найти дороги назад.

Сейчас кто-нибудь придет, может быть – отец или мать, которые уже совершили переход.

Кто-нибудь, кого он очень любил, возьмет его за руку и укажет путь.

А потом начался библейский потоп.

Глава 73

Витваттнет

Восемь крепких свай на три метра возносили дом над низиной. Жанетт узнала запах болота, через которое они проезжали. Болотный багульник, терпкий, кисловатый запах северной земли.

– Похоже на саамские амбары без окон, мы мимо таких вчера проезжали, – заметил Шварц. – Ньялла, или как там они называются.

Строение имело метров пять в ширину, десять в глубину и четыре в высоту. Простая двускатная крыша поросла темно-зеленым мхом, который кое-где перекинулся и на посеревшие бревенчатые стены. В доме было подобие глубоких сеней с перилами и карнизом; внизу, в тени, угадывалась входная дверь.

“Сто лет дому, – подумала Жанетт. – Или триста, или пятьсот”.

Со стен и крутых ступенек, ведущих к сеням, еще капала вода, сброшенная на дом с пожарного самолета.

– Не возьмешь костыль? – попросил Шварц. – Иначе я не поднимусь.

Дверь была тяжелой, и Жанетт пришлось толкнуть ее от порога. Дверь распахнулась под собственным весом и ударилась о стену.

Свет, протянувшийся из дверного проема, доходил до середины жилища, где встречался с узкой полоской света, падавшего из проделанного высоко в дальней стене оконца.

Как и говорили пожарные, посреди большой комнаты был очаг, рядом с которым полукругом стояли семь стульев. На стульях сидели семь скрюченных фигур, похожих на человеческие.

Скрипнул пол: это вошел, опираясь на костыли, Шварц. Он включил в телефоне фонарик, и холодный свет мазнул по стенам. Жанетт успела разглядеть несколько полок, низенькие шкафы с ящиками и деревянный стол, поставленный стоймя и прислоненный к стене.

На полу вокруг очага лежали несколько оленьих шкур; сам очаг состоял из сложенных в круг камней. В потолке зияла дыра, в которую просматривался закопченный колпак дымохода.

Шварц направил конус света на стулья.

– Почему ребята ничего не сказали про вонь?

В комнате пахло гниением, над серыми одеяниями жужжали мухи, и Жанетт на миг показалось, что на стульях и правда неподвижно сидят семь мужчин, закутанных в ткань. Согбенные старцы, подумала она и подошла к фигурам.

Под грубой мешковиной прощупывались головы, покатые плечи, скрещенные руки и острые колени. Мешковина свешивалась до пола, словно саван.

– Наверное, у пожарных обоняние отшибло из-за дыма. – Шварц прикрыл лицо локтем. – Это еще что? Куклы?

– Ветки, – сказала Жанетт, рассматривая ближайшую фигуру “старца”.

Из щели в мешковине, за которой могло бы скрываться лицо, торчали тонкие белые ветки, и Жанетт откинула ткань.

Голова состояла из спутанных веток какого-то куста. Теперь Жанетт разглядела, что мешковина крепится к шее куклы примитивным зажимом из двух желто-коричневых костей с отверстиями, через которые пропущен кожаный ремешок.

Она осторожно сняла ткань с “тела” и выпустила несколько похожих на узелки бабочек моли. Пахнуло разложением и затхлостью.

Под мешковиной оказались еще один шар из веток и ветки потолще, за которыми Жанетт увидела кое-что еще.

– Ребра, – сказала она. – Ребра какого-то животного.

– Наверное, северного оленя, – предположил Шварц.

К одному стулу была прислонена длинная кочерга, и пока Жанетт обдумывала увиденное, Шварц покачал кочергу в руке.

– Тяжелая…

Жанетт припомнила, что говорилось о Старейшинах в “Жизни и смерти Стины”. Да, дом Старейшин описан довольно точно. А вот сами Старейшины, непрочные куклы из веток и костей животных, сильно проигрывали в подлинности священнослужителям из романа, которые выслушивали свидетельства и накладывали епитимью.

Пока Шварц орудовал кочергой в очаге, Жанетт подошла к низкому шкафу у стены. Плотницкая работа была грубой, и ей пришлось потрудиться, чтобы выдвинуть верхний ящик.

В нем обнаружились две стопки запыленной фарфоровой посуды и несколько связок столового серебра. Еще там нашлась стеклянная баночка с чем-то жирным; еще не успев открутить крышечку, Жанетт поняла, что это.

“Мята”, – подумала она, учуяв свежий аромат. Жанетт сунула палец в банку, зачерпнула немного и помазала себе под носом, как сделала Эм перед тем, как вести Стину к погребальному костру. В этом очаге и были сожжены останки тела, на которое Стина и Видар наткнулись в камышах на озере.

– Нашел что-нибудь? – спросила она Шварца, который все еще ворошил золу.

– Да. Слушай… Тут какая-то плата, что ли. Еще вижу комочки расплавленного черного пластика.

– Мобильный телефон, – определила Жанетт и процитировала место из книги, которое подчеркнула Лола Юнгстранд: – “…коробочку размером с ладонь. С одной стороны она была черная, блестящая, с другой крепилась прозрачная крышечка”.

Шварц посмотрел на нее.

– Там еще осколки стекла, – сказал он.

– Попробуй найти металлический браслет. Он должен хорошо сохраниться.

– Металлический браслет… Откуда ты знаешь?

– О нем Квидинг писал. Только он не упомянул, что браслет – это часы, и я подозреваю, что эти часы принадлежали человеку, которого звали Маркус Альбелин.

* * *

Из дома они вышли с черными от копоти руками.

Криминалисты были уже в пути, и Жанетт знала, что ей грозит выговор. Дом Старейшин – место преступления, а они с Шварцем там похозяйничали.

В руке Жанетт несла пластиковый пакет с обугленными остатками сотового телефона, сим-картой и батарейкой. В руках у Шварца был пакет с тяжелым серебристым браслетом. Браслет окислился до черного, и, хотя они так и не нашли циферблата, Шварц уверено опознал “омегу”.

Когда они спустились из дома, Жанетт проверила в телефоне приложение для отслеживания. Обе красные точки вернулись.

Они светились ярче прежнего. Пер и Камилла спускались с горы.

Пожарные, работавшие возле домов, собирались уезжать. Оба трупа предстояло доставить в Эстерсунд, как и металлические ящики.

То и дело на горе слышался грохот – это взрывались водяные бомбы. Жанетт посмотрела вверх, на склон за одним из домов. Настоящая противопожарная полоса из черных стволов, голых, как корабельные мачты. Кое-где еще поднимался дым, и одинокий пожарный обходил участок с парой огнетушителей на тележке. На склоне шипела белая пена, в долине стоял резкий запах.

Жанетт знала, что спокойствие после утихшего лесного пожара бывает обманчивым. Под землей, в корнях деревьев, под лишайниками и мхами могут затаиться невидимые очаги, и они заполыхают снова, как только высохнет вода, которой их заливали.

– Смотри… – Шварц указал на склон, и Жанетт обернулась.

Сначала она видела только разоренный лес, залитые водой скелеты деревьев. А потом Жанетт увидела их. Увидела, как два сломленных существа направляются к домам.

Женщина с прилипшими к лицу мокрыми прядями поддерживала рыжеволосого мужчину, у которого из раны на голове сочилась кровь.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ОСЕНЬ 1881 ГОДА

Стина никогда еще не видела столько воды, как у западных берегов Швеции, в могучем Скагерраке. И столько черного, вонючего дыма, как на палубе парохода “Орландо”, она тоже еще никогда не видела.

Юнец, перегнувшийся через перила рядом с ней, сплюнул; ветер подхватил плевок, унес по широкой дуге, и плевок канул в воду за кормой парохода.

– А ведь вон там – Стюршё, – сказал юнец. – Это последнее, что вы видите в землях короля-прелюбодея. Вы же не собираетесь возвращаться?

Стина покачала головой. Швеция? “Никогда, ни за что”, – подумала она. Никакого Витваттнета, никакого больше супа в доме Старейшин.

Она смотрела на последние валуны, край земли ее предков, на скалистый остров с бело-красными домиками, на которые с востока наползал осенний туман. Затем прозвенел звонок на обед, и она ушла.

Ей дали кофе с сахаром в жестяной кружке и кусок ноздреватого ржаного хлеба, солдатского хлеба, смазанного молочным жиром, и кусочек селедки. Потом она долго стояла на палубе, утопавшей в дыму из пароходной трубы: к бочке с водой выстроилась очередь.

Предполагалось, что вода на зеленом пароходе компании Вильсона чистая, но они отплыли из Гётеборга всего два часа назад, а на поверхности уже плавал слой копоти.

– Одна мерка на билет, – объявил раздатчик, указывая на деревянный ковш, привязанный к бочке.

Стина быстро выпила воду, и если у кофе хотя бы не было вкуса, то вода отдавала затхлостью, а сажа липким налетом осела на языке и нёбе. Но Стина, в отличие от соседей по очереди за водой, не жаловалась. Она никогда больше не будет жаловаться. Никогда и ни на что.

Она поселится в Миннесоте, станет жить тем, что дает земля, и найдет человека с добрым сердцем, состарится с ним, а когда все это исполнится, она простится с Богом.

– А ведь Америка – она большая…

Снова юнец с кормы, который плевал в Швецию на прощанье.

Тогда Стина не разглядела его как следует, но теперь увидела, что этот поганец похож на кузена Акселя: голубые глаза с по-девичьи длинными ресницами, а сам веснушчатый и огненно-рыжий.

Глава 74

Вингокер

В последнюю пятницу июля солнце вернулось – по крайней мере в Вингокер, ради народных гонок в Троллосене. Нильс Олунд стоял у ближайших к трассе перил и наблюдал за дебютом человека, служившего в Крунуберге.

В начале лета надзирательница Ольга Свитолина взяла под опеку Нино Ховланда, имени которого тогда еще никто не знал. Пока Нино находился в Крунуберге, она несколько раз разговаривала с Олундом, но ни словом не обмолвилась, что записалась на свои первые гонки. Оба несколько лет мечтали восстановить старый “сааб”. И вот Ольга осуществила мечту, а Олунд стоял и смотрел.

“Для автомобиля смерть в народной гонке все равно что смерть в бою”, – думал Олунд, глядя, как три помятые машины в облаке пыли закладывают вираж. В их числе был и выкрашенный в черный цвет “сааб-99” с красной молнией на крыше, за рулем которого сидела Ольга.

Нет, он не заржавеет на заднем дворе, его не расплющат на свалке; автомобиль, который принял участие в народной гонке, погибнет на поле боя. “Как в скандинавских мифах”, – подумал Олунд. Воинов, которым не посчастливилось умереть в бою, в наказание отправляли к богине смерти Хель в Нифльхейм. Отважных же ждет пир в Вальхалле, а также в месте, которое по странному стечению обстоятельств называется Фолькванг.

Шел четвертый заезд третьего отборочного раунда. Ольга дышала в затылок желтому “опелю”, который то и дело порывался нарушить правила.

Когда “сааб” подло толкнули в левый бок, Олунд громко выругался.

– Почему судьи не дисквалифицируют “опель”, – пробормотал он, наблюдая, как Ольга с честью выходит из положения.

Хлыстовая травма – не шутка.

Это было хорошо известно и Перу Квидингу, который все еще носил воротник Шанца, хотя прошел уже месяц с того дня, как пара тысяч литров воды смыла его с горного склона.

Олунд вздохнул и прислонился к металлическим перилам. Просто ужас, что люди способны вытворять друг с другом, даже не сознавая этого.

Пока Жанетт и Шварц занимались Квидингами, которых предстояло отправить в Стокгольм под арест, Олунд с Оливией три дня оставались с Нино, Стиной и Видаром. Брат и сестра еле держались на ногах от истощения, а у Видара была температура за сорок. Еще у мальчика обнаружился порок сердца, который вполне можно было вылечить в обычной больнице в первые месяцы его жизни, тем самым сильно облегчив ему жизнь.

Но Квидинги отказали мальчику в этом, поставив себя и свои странные идеи выше здоровья собственного ребенка. Да еще оправдывались, говоря, что “избавили” детей от страданий.

Видар не выжил бы, если бы не Оливия. Всю дорогу до больницы в Эстерсунде она сидела с ним в багажном отделении вертолета и делала ему искусственное дыхание и массаж сердца.

Машины неслись, как стая хищников; когда они мчались по прямой, Олунд подался вперед, чтобы лучше видеть. Желтый борт скрежетнул по черному, гравий брызнул на металлическую ограду и ему на голую голень; “опель” занесло, он скользнул задними колесами в кювет, “сааб” вырвался вперед, и “опелю” пришлось уступить первенство. “Йес”, – подумал Олунд и сжал кулак.

– Здравствуй, дорогой.

Подкравшаяся сзади Оливия поцеловала его в шею и протянула стаканчик дымящегося кофе.

Олунд с благодарностью принял картонный стаканчик, и Оливия достала булочку в целлофановой обертке.

– Возьми. Это получше, чем сосиски.

Олунд не просил еды, но теперь почувствовал, как посасывает в желудке. Он отставил стаканчик в сторону, чтобы кофе остыл, и принялся разворачивать целлофан.

На Оливии была та же футболка, что и во дворе у сарая Туйи Хаммарстрём. Олунд еще долго будет вспоминать о том случае, глядя на эту футболку.

– Жанетт звонила, – сказала Оливия и оперлась на перила рядом с ним. Потягивая кофе, она следила за машинами на трассе. – Похоже, Мелисса отказывается видеть Томми. Мы можем показывать ей какие угодно документы. Она говорит, что никогда не признает в нем своего биологического отца.

Олунд вспомнил сцену, разыгравшуюся несколько недель назад. Томми Юнгстранд, который много лет назад решил считать свою дочь мертвой, все-таки расплакался, когда их собрали в комнате для свиданий. Мелисса же словно оледенела и не произнесла ни слова. Томми рассказывал ей, какой она была в раннем детстве, показывал фотографии дома в Бергсхамре, но Мелисса повернулась к Оливии и сказала: “Я не хочу видеть этого человека. Уведите меня отсюда”.

– Жанетт еще чего-нибудь хотела? – спросил Олунд, поедая сэндвич, вполне соответствовавший бабулиному стандарту. Булочка с маком, разрезанная пополам, была щедро намазана маслом, а в середине лежал толстый ломтик сыра. Помидоров и огурцов было ровно столько, чтобы сыр не размок.

Машины проезжали участок трассы, который не был виден с того места, где стояли Олунд с Оливией. Оливия снова взглянула на коллегу.

– Обе лаборатории ответили примерно так, как мы и ожидали. Техники связали телефон и часы с Маркусом Абелином. Шварц был прав… Это “омега”.

– А медэксперты?

– На заброшенном хуторе в земле обнаружили кости, анализ ДНК подтвердил наши опасения. Это кости Маркуса.

Машины снова появились в поле зрения, и Олунд опять погрузился в наблюдение за гонками.

“Выстрел в голову с близкого расстояния”, – подумал он, глядя, как Ольга Свитолина несется к финишу.

Глава 75

Квартал Крунуберг

На пороге стоял август, обещавший еще больше дождей. Жанетт не собиралась тосковать по июньской засухе, но немного солнца и тепла после на редкость серого и сырого июля все же не помешали бы. Из тайского ресторана, расположенного наискосок от полицейского управления, она вышла с уже раскрытым зонтиком, и дождь забарабанил по ткани.

Когда Жанетт переходила улицу, у нее ожил телефон. Звонила Эмилия Свенсон из компьютерного отдела. Эмилия объявила, что ее участие в деле Квидингов окончено, ее ждет новое расследование.

– А какое? – спросила Жанетт, обходя квартал.

– Посмотри мое последнее сообщение во внутренней сети.

– Обязательно.

Они распрощались, и вскоре Жанетт уже сидела за компьютером у себя в кабинете.

На экране перед ней была фотография сорокасемилетнего жителя Соллентуны. Типичный швед средних лет: коротко стриженные светлые волосы, намечающаяся лысина, очки. Мужчина был под следствием из-за того, что несколько лет шантажировал и проявлял повышенный сексуальный интерес к в общей сложности двадцати пяти женщинам, из которых девять заседали в риксдаге, а три служили в полиции на руководящих должностях. Расследование быстро передали СЭПО, поскольку некоторые из пострадавших находились под защитой полиции безопасности.

Разведенный отец троих детей, он работал на складе продуктового магазина. Жил один и бо́льшую часть свободного времени, включая перерывы на работе, посвящал ненависти и харассменту, для чего использовал около двадцати незарегистрированных предоплаченных карт. Полиция безопасности сумела связать все эти номера с определенным телефоном, а однажды мужчину засняла камера видеонаблюдения: он как раз переводил деньги на такую карту.

“Почему люди вообще это делают?”, – думала Жанетт, щелчком мыши открывая файл, предназначенный для пресс-секретаря.

Весь последний месяц она как руководитель следствия по делу Квидингов целыми днями отвечала на телефонные звонки и электронные письма, составляла пресс-релизы и уточняла информацию у прокуроров и адвокатов. Главным же образом они с Шварцем допрашивали Квидингов в тюрьме предварительного заключения. В последние несколько дней Пер и Камилла стали разговорчивее. Поначалу они молчали, но потом сообразили, что молчание им скорее вредит, чем помогает.

К счастью, утечку большей части подробностей Жанетт удалось предотвратить. Такой громкой новости в СМИ не было последние несколько лет; за границей тоже всполошились, поскольку книги Квидинга выходили больше чем в семидесяти странах, на сорока языках. За то, что новость об их взятии под стражу стала достоянием общественности, Квидингам следовало “благодарить” самих себя: это им пришла в голову дурацкая идея выступить через звездного адвоката с длинной защитной речью. Речь опубликовали все крупнейшие газеты. Издатели в Швеции и в некоторых других странах приостановили выпуск книг Квидинга до лучших времен, да и сам его талант был поставлен под сомнение.

Теперь обвинение наконец было сформулировано, и Жанетт еще раз проверила, все ли в сообщении для пресс-секретаря изложено верно.

Обвинение против Пера содержало пятнадцать пунктов, обвинение против Камиллы – одиннадцать. Самые серьезные касались обоих: пособничество в убийстве Лолы Юнгстранд, пособничество в убийстве Маркуса Альбелина, похищение и пособничество в похищении Мелиссы Юнгстранд и Нино Ховланда, а также в подготовке и попытке похищения Клары Бундесон.

Кроме того, длинный ряд пунктов обвинения касался обращения с детьми, и Жанетт исходила из того, что по результатам предварительного расследования обвинение изменится.

А еще был Видар, младший брат Стины – именно так девушку называли в материалах следствия, хотя официально ее звали Мелисса. Видара единственного из детей можно было не считать жертвой преступления. Он родился в Витваттнете, Пер и Камилла были его биологическими родителями.

Видар страдал врожденным пороком сердца – недугом, не в последнюю очередь “благодаря” которому он едва не умер там, в горах.

“Синдром Дауна”, – подумала Жанетт, и тут в дверь постучали.

На пороге стоял Ларс Миккельсен.

– Мы закончили анализ материалов вскрытия, – сказал он, протягивая ей папку. – Если коротко, то там травмы матки и анального отверстия. Вероятно, Аста лет в тринадцать-пятнадцать подверглась изнасилованию. Но есть и более свежие травмы, которые указывают… – Лассе вздохнул. – Если не на изнасилование, то в любом случае на крайне болезненное проникновение.

Лассе выглядел усталым.

– Как ты? – спросила Жанетт.

Миккельсен покачал головой и объявил, что хотел бы жить жизнью попроще. Примерно так, как живет его пес.

– Ешь, спи и гуляй. Спокойная жизнь, и единственный раздражитель – это бытовая техника, которая громко шипит.

Лассе стал рассказывать, что заклятым врагом его карликового пуделя оказался сифон для газирования. Пес лаял на него, как заведенный, и сифон пришлось отдать.

– А пылесос он научился принимать как скучного гостя, которого нужно перетерпеть, пока тот не перестанет шипеть и не вернется в кладовку… А ты сама как?

Жанетт подумала, не рассказать ли о рабочем предложении, которое она приняла на этой неделе. Престижная должность стала наградой за работу над делом Квидинга. Однако Жанетт, чтобы избежать вопросов, ответила:

– Юхан прилетает на выходные. Познакомлюсь с его американской девушкой. Ее зовут Элиза, она хиппи из Сосалито, это севернее Золотых Ворот.

Лассе рассмеялся.

– Хиппи? Вот это да.

Когда он ушел, Жанетт задумалась, не Аста ли кастрировала Эрика Маркстрёма. Аста, уроженка Сундсвалля, сбилась с пути еще в средней школе, после того как вся ее семья погибла в автокатастрофе. В тринадцать лет Аста подсела на наркотики и даже занялась проституцией. В пятнадцать, после передозировки, попала в больницу, откуда бесследно исчезла. Исчезла она и из всех официальных баз данных. О ней ничего не знали ни в социальной службе, ни в Агентстве социального страхования, ни в местной службе по трудоустройству – вообще нигде. После 2005 года Аста как сквозь землю провалилась.

В доме, где ее нашли лежащей бок о бок с Эриком Маркстрёмом, было несколько ножей. Жанетт спрашивала себя, что там могло произойти. Может быть, Аста, не в состоянии больше выносить издевательства Маркстрёма, схватилась за кухонный нож, а потом подожгла дом и добровольно сгорела вместе со своим уже мертвым или еще умирающим мучителем?

Это было самое простое, самое логичное объяснение.

На бутылях из-под керосина, которым, согласно отчету пожарных, были облиты стены дома, остались отпечатки всех обитателей Витваттнета. Мелисса и Видар говорили, что пожар застиг их врасплох, и они бежали со всем, что успели захватить, включая курицу.

Жанетт считала, что не доверять им нет причин. В то же время она знала, что есть и другое, столь же простое и логичное объяснение случившемуся.

Но какой смысл полиции копаться в этом деле? У Мелиссы и Видара и так украли жизнь. Существование детей срежиссировали окружавшие их взрослые, которые решили поставить над ними этот дикий эксперимент.

На допросах Квидинги не слишком охотно рассказывали, кто такие Старейшины и что они символизируют, но после обыска дома на острове возле Даларё у полиции появились некоторые предположения.

У Квидингов было обыкновение собирать все, что они писали. Небольшая картотека содержала повседневные наблюдения, речевые находки, пословицы собственной выделки и философские идеи, нацарапанные на всем, что попадалось под руку, от клейких листочков до квитанций и страниц, вырванных из блокнота.

В папке с надписью “Жизнь и смерть Стины” не содержалось почти ничего, что могло бы помочь полицейским выяснить, что пятнадцать лет творилось в богом забытом месте на юго-западе Емтланда. Пятнадцать лет ведения записей, девяносто пять процентов которых были сочтены чепухой, непригодной для романа, и выброшены.

Однако в папке обнаружился билет на поезд Стокгольм – Евле, датированный ноябрем 2005 года. Жанетт вывела его изображение на экран компьютера.

На обороте билета из плотной бумаги размером десять на двадцать сантиметров Квидинг написал что-то вроде комментария, за которым последовал длинный список покупок.

“Старейшины принадлежат к доиндустриальной эпохе, когда человек еще не стал зависимым от машин. Старейшины учат нас быть собой.

…

Натуральные материалы для одежды и обуви:

Лен.

Джут.

Конопля.

Овечья/козья шерсть/ангора.

Шкуры/кости диких животных (умерших своей смертью).

…

Для повседневных нужд:

Мыло и стеарин из животного/растительного жира.

Медная посуда.

Цинковые корыта.

Керамика необожженная/обожженная.

Спички (исключение).

Керосин (исключение).

…”

На обратной стороне проездного билета Квидинги в три столбика, микроскопическим почерком записали одобренные ими товары и продукты.

Смахивает на скандинавскую версию амишей, подумала Жанетт. Какая ирония: деревню погубило именно то, что Квидинг внес в список необходимых повседневных предметов в качестве исключения.

Керосин и спички.

Глава 76

Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

– Повтори, пожалуйста! Прерывистая… а дальше?

“Ему все время больно, – подумала Жанетт. – Но он не хочет в этом признаваться и предпочитает страдать молча”.

– Прерывистая пневмокомпрессия, – повторил Шварц, натянуто улыбаясь. – Я и не думал, что научусь выговаривать такие слова. Но я их так часто слышу, что волей-неволей запомнил. – Он положил пластиковые ножи и вилки в коробку с остатками кебаба и закрыл крышку. – Еще можно сказать “пэ-пэ-ка”, врачи все время так говорят.

Вот уже три недели он проходил процедуры, во время которых ему на пострадавшую голень надевали что-то вроде тканевой манжеты. Врачи надеялись, что такое лечение снизит риск тромбоза: после поездки на квадроцикле по горам дела с ногой обстояли не очень хорошо. Шварц не говорил этого прямо, но Жанетт поняла: врачи предупредили его, что если он не возьмет больничный и не займется реабилитацией всерьез, то до конца жизни не сможет нормально ходить.

– Зря я потащила тебя на север, – сказала она. – Надо было приказать тебе оставаться в управлении.

– Я рад, что мы с тобой взяли Квидингов вместе. На добрую память о работе с тобой, ты же скоро заделаешься секретным агентом. – Шварц ухмыльнулся. Во всем управлении только он знал, что Жанетт скоро оставит свою нынешнюю должность.

– Ладно тебе, – сказала Жанетт, вставая из-за стола, чтобы выбросить остатки обеда.

– Намекни хоть, что ты предложила кадровикам СЭПО?

– Меньше знаешь – лучше спишь, – улыбнулась Жанетт

– Как всегда. Я понятия не имею, какие дела ты расследуешь у себя в голове, а когда спрашиваю, уходишь от ответа.

“Верно”, – подумала Жанетт.

– Да, примерно так будет и дальше.

– Да я все понимаю, это же СЭПО, – сказал Шварц. – И тебе рекомендовали не светиться в прессе.

– Ну раз ты так считаешь…

Жанетт ушла в кухоньку, открыла кран и принялась мыть руки, повернувшись спиной к Шварцу. Если бы ты только знал, думала она.

– Как всегда, когда мы раскрываем дело, я приглашаю тебя выпить пива, – сказал Шварц. – Сегодня вечером, когда закончим с Квидингами. Если хочешь, конечно.

Жанетт закрутила кран и промокнула руки бумажным полотенцем.

– Ну, если все ограничится парой бокалов… С удовольствием.

* * *

– Допрос Пера Квидинга, – начала Жанетт, после чего указала для протокола время и место проведения допроса. – Допрос проводит комиссар Жанетт Чильберг. Ассистент: инспектор Йимми Шварц. Присутствует: адвокат Пера Квидинга Ульф Рингстрём.

Указав, что истица Мелисса Юнгстранд может именоваться Стиной Квидинг, а истец Нино Ховланд – Ингаром Маркстрёмом, Жанетт спросила, не хочет ли адвокат сказать что-нибудь, прежде чем допрос продолжится.

– В этом нет необходимости, – заявил Рингстрём. – Пер и дальше будет сотрудничать со следствием и постарается ответить на все вопросы. Мне нечего добавить.

“Зря только время тратим”, – подумала Жанетт и повернулась к Квидингу.

– Тогда… Давайте продолжим с того места, где мы остановились утром. Вы рассказывали о том, как в первый раз увидели Мелиссу Юнгстранд, когда в начале двухтысячных навещали Камиллу в Бергсхамре.

Даже в тюремной одежде и воротнике Шанца, который он вынужден был носить после того, как попал под водяные бомбы в горах, Квидинг выглядел тещиной мечтой, и Жанетт подумала о женщинах, следивших за его делом в СМИ. Наверняка многие из них читали судебные отчеты со слезами сочувствия к непонятому идеалисту-романтику. К красавчику, который не только пишет глубокие романы, но и взял на себя заботу о детях, которым не повезло в жизни.

Квидинг прочистил горло.

– Я сознаю, что некоторые средства массовой информации изображают меня социопатом, но как их измышления далеки от правды… Я чуткий человек. Спросите моих детей, спросите Стину и Видара. Я на собственном опыте знаю, что такое психологическое и физическое насилие. Мой родной отец, на первый взгляд самый обычный порядочный рабочий, механик из “Сандвика” и к тому же трезвенник, бил меня до синяков с моих года до пятнадцати лет… мне, видите ли, уже доводилось носить такой. – Он постучал пальцем по ортопедическому воротнику, взгляд стал холоднее.

– Пер Квидинг указывает на воротник Шанца, – вставил Шварц.

– Я бы никогда не навредил здоровью ребенка. Занесите это в протокол. Мир полон родителей, которые не заслуживают родительской роли, потому что относятся к своим детям, как мой отец – ко мне. А нам не суждено иметь собственных детей…

– У вас есть Видар, – напомнил Шварц.

Пер снова замолчал, а потом продолжил, сцепив руки перед собой:

– Видар был чудом. Но Стина… То есть Мелисса… Она искала у нас защиты, и мы стали заботиться о ней. Мы не могли иначе. Что нам оставалось делать?

Он улыбнулся своей фирменной телеулыбкой, но Жанетт впервые увидела на этом благообразном лице настоящее проявление чувства. К нему можно было относиться неоднозначно, но оно не становилось от этого менее искренним, а там уж недалеко и до мысли о том, что поначалу намерения Пера и Камиллы могли быть добрыми. Если только их действия вообще можно обсуждать с точки зрения добра и зла.

– Вам требовалось уединенное место, чтобы вас не обнаружили, – предположила Жанетт, – и тут появляется Эрик “Валле” Маркстрём, да?

Пер кивнул.

– Как быстро все прошло… Годы просто пролетели. А как прекрасно было раннее детство…

– Может быть, расскажете о Валле подробнее?

Жанетт показалось, что адвокат колеблется. Рингстрём поерзал, прикрыл рот рукой и побарабанил пальцами по щетине. Похоже, он не хотел, чтобы Пер что отвечал, но писатель заговорил:

– Я познакомился с Валле в начале двухтысячных, когда ездил в тур с “Дорогой жизни”. Он постоянно приходил на встречи с читателями. Мы оба считали, что моральные ценности в современном обществе стремительно утрачивают свое значение, оба любили природу, проводили много времени в лесах и полях. У нас обоих была связь с горами Центральной Швеции, с Емтландом, Херьедаленом и северным Хельсингландом. Валле знал про заброшенные дома, о которых известно только саамам, и… Когда возникла необходимость, я просто доверился ему, и мы обрели наш Витваттнет.

– Настоящий Витваттнет находился в каком-то другом месте?

Квидинг кивнул и почесал под воротником.

Жанетт задумалась. На момент переезда в Витваттнет холостому Эрику Маркстрёму было тридцать семь лет. По словам Пера и Камиллы, Эрик съездил в Тронхейм и привез оттуда четырехлетнего тогда Нино и какую-то “проблемную” девицу.

– Вы знали, что, когда Эрик знакомил вас с Астой, ей было четырнадцать лет?

– Нет, хотя мы с Миллой оба думали, что она выглядит очень юной. Аста сказала, что ей девятнадцать. Они утверждали, что вступили в гражданский брак.

– И последние пятнадцать лет вы пытались воссоздать жизнь в условиях девятнадцатого века? Вымысел, переплетенный с реальностью?

Квидинг покачал головой, но промолчал.

– Давайте перейдем к более существенному, – продолжила Жанетт. – Полгода назад вы задумались о новом ребенке и нашли Клару Бундесон. Примерно в то же время вас начала шантажировать Лола Юнгстранд. Как вы собирались решить проблему?

– Мы уже десять раз об этом говорили.

Шварц вздохнул.

– А теперь поговорим в одиннадцатый.

По словам Квидинга, Лола звонила им исключительно чтобы вымогать деньги. Через пятнадцать лет после исчезновения Мелиссы она больше тревожилась о финансах, чем о дочери. Ах, если бы правда заключалась только в этом. Лолу уже не спросишь.

– Валле обещал разобраться, – сказал Пер после некоторого молчания. – У нас не было плана, но Валле утверждал, будто знает, что делать, обещал, что все обойдется без насилия. Мать его, да я понятия не имел ни о каком “урагане”, только от вас о нем и услышал.

“Первый раз сквернословит на допросе”, – отметила Жанетт.

– Нино рассказал, что его ранили в руку, когда он бежал от вас… – начала она, но Квидинг вскинул ладонь, прерывая ее.

– Стойте. Хватит, – произнес он гораздо громче, чем раньше. – Ингар… Нино бежал не от нас. Он бежал от Валле.

– Это формальности, – буркнул Шварц.

– Вы с Валле преследовали его оба, – продолжала Жанетт. – По словам Нино, винтовку держал Валле. Вскоре прозвучал еще один выстрел, пуля попала в другого человека. Каким образом Маркус Альбелин прошлой осенью оказался с вами в горах?

Квидинг глубоко вздохнул, потом вдруг дернулся, поморщился и поднес руку к шее.

– Не знаю, – простонал он. – Я не видел, что произошло… Валле сказал, что парень будто из-под земли вырос на линии огня… он попал в него случайно.

– Случайно попал прямо в голову, – заметил Шварц.

– Это домыслы, – указал адвокат Рингстрём. – Придерживайтесь фактов.

Факты? Жанетт задумалась. Факты сводятся к тому, что у следствия нет доказательств.

Вряд ли они продвинутся дальше. Во всяком случае, сейчас.

Квидинг, кажется, немного успокоился, и Жанетт спросила, не налить ли ему еще воды. Он кивнул, и Жанетт попросила Шварца принести графин.

Шварц похромал за водой, а Жанетт пыталась представить, какой могла быть жизнь Квидингов и Маркстрёмов в глазах детей Витваттнета.

Участок леса и несколько домов, которые не с чем сравнивать.

Судя по тому, что рассказывала Мелисса, дети знакомились с окружающим миром в основном благодаря рассказам взрослых.

Эти взрослые мало того что создали для детей мир в соответствии со своими собственными представлениями; они еще и подмешивали детям яд, держали их впроголодь, пытались полностью подчинить их себе.

Жанетт все еще не могла сказать, приходилось ли Мелиссе переживать удушение – веревкой или руками. Если верить самой Мелиссе, то ничего подобного вообще не было.

Когда Шварц налил воды в стаканы, Жанетт задала следующий вопрос.

– Теперь мы просили бы вас немного пояснить, почему вы решили познакомить свою дочь с тем, что чувствуют люди на границе между жизнью и смертью. Мы поняли, что интерес к этой области у вас, так сказать, семейная черта и что у вас у самого есть подобный опыт. Но зачем он Стине?

Пер отпил воды; в глазах появилось что-то печальное.

– Я в первый же год заметил, насколько она восприимчива к… что она мыслит иначе. Она была пытливая девочка, задавала вопросы, которые я задавал себе всю жизнь, с самого детства. – Он кротко улыбнулся. – Что суть сны? Кто я? Что произойдет со мной после смерти? Такие вопросы… На них не ответишь, пока не увидишь все сам. Чтобы понять, надо увидеть. Вот и все.

– Разве вы не сознавали, насколько опасно подвергать девочку такому испытанию?

Квидинг покачал головой, как бы желая сказать: это вы ни капли не понимаете.

– Это самое ценное переживание в жизни, – ответил он. – А кто не хочет сделать своему ребенку самый ценный подарок?

* * *

После допроса Жанетт сидела у себя в кабинете, пытаясь размотать перепутанный клубок, который бросил им Пер Квидинг.

Как донести до преступника, что его деяния преступны? Камилла во время допроса демонстрировала хоть какие-то сомнения, но Пер стоял на своем, как скала.

Ничто не могло поколебать картину мира, которую он себе создал. “Всесильный, всемогущий и самовлюбленный” – вот что всплывало в голове у Жанетт, когда она думала о Квидинге.

Делал ли он это, будучи в здравом уме? Безусловно, но что значит “в здравом уме”? В здравом уме, как его понимал сам Квидинг, или в здравом уме с общепринятой точки зрения?

Когда они начали задавать вопросы о куклах из дома Старейшин – куклах в человеческий рост, сделанных из веток и костей животных – Квидинг тут же занял оборонительную позицию.

“Вам придется долго искать, чтобы найти в них что-нибудь незаконное”, – объявил он, и Жанетт вполне ему верила. Жуткая тайна. Только для посвященных, и на этом точка.

Пер Квидинг передал им лишь одно письмо 1860-х годов, и сейчас Жанетт держала его в руках.

Письмо, датированное апрелем 1866 года, было написано родственницей Пера Квидинга Стиной.

“Ты, Аксель, не знаешь, что это совет семи священников, из которых один – дядя Арвид, но они уже окончили свое земное существование, хотя им и доставляют оленье мясо”.

Когда Жанетт думала о том, что происходило в доме Старейшин, ей приходило на ум слово “театр”.

Или “спектакль”. Какая-то инсценировка, чтобы запугать детей и заставить их слушаться.

В последние недели несколько психологов с переменным успехом проводили терапию “детей из Витваттнета”, как их прозвали журналисты. Строго говоря, Нино и Мелисса уже не дети, но во многих отношениях они все еще ими были, и Нино снова начал замыкаться в себе.

Луве Мартинсон начал прием на месяц раньше, чем собирался, и теперь разработал для детей что-то вроде групповой терапии.

Они с Жанетт пока еще не встречались.

“Луве как будто избегает меня”, – подумала она.

Глава 77

Белая меланхолия

Я уже в седьмой раз еду в вонючей коляске, которая называется “машина”. Я начала к ней привыкать, и меня больше не тошнит. На этот раз за рулем Нильс, и хотя они с Оливией говорят, что едут медленно и осторожно, мне так не кажется.

Видар кладет голову мне на плечо, а я держу за руку Ингара – Ингара, который больше не хочет, чтобы его называли Ингар, а хочет, чтобы его называли Нино. У меня это не укладывается в голове, и я решила пока называть его Ингар-Нино, а его это смешит.

Не будь его сейчас здесь со мной, я сошла бы с ума.

Мне твердят, что меня зовут Мелисса, но я и слушать не хочу. А еще мне твердят, что моя настоящая мама умерла, а моего настоящего отца зовут Томми.

Вот уж нет. Однажды меня заставили встретиться с ним, и я сразу увидела, что у него голодные волчьи глаза, как у Валле.

Конечно, Томми плакал, но если у человека взгляд хищника, этого никакие слезы не скроют.

Его рассказы показались мне лживыми, а на картинках из фотографического аппарата, которые он мне показывал, я увидела несчастливую девочку – и только.

Для меня мои настоящие отец и мать – Пе и Эм, но с тех пор, как мы с Видаром в Стокгольме, нам не разрешают с ними видеться, потому что их арестовала полиция. А Ингар-Нино ездил к своим настоящим родителям. Они живут в Норвегии. Может, и мы с Видаром когда-нибудь туда отправимся.

Мы едем по городу, и я вижу много фотографий Пе и Эм. Листы бумаги наклеены на стены домов, на окна, но говорится в них одно и то же, можно без труда выучить наизусть. “Квидинги: убийство и культ смерти. Новая информация по делу Квидингов: детей из Витваттнета заставляли голодать и подмешивали им яд”.

И зачем люди вывесили столько одинаковых листков? По одному с каждым рассказом вполне бы хватило. Но в этом городе вообще много странного.

Удивительно, как много в Стокгольме стариков. Пока я сюда не приехала, самым старым человеком в моей жизни был Пе, а здесь каждый второй ходит, опираясь на палку, или их возят на стульях с колесиками.

Пе рассказывал о стариках и старухах и объяснял, почему над ними нельзя смеяться. Когда они становятся забывчивыми, у них в голове все путается, и они начинают разговаривать с людьми, которых другие не видят – например, с друзьями, которые давным-давно умерли. Они не виноваты. Некоторые считают, что разум покидает стариков, но на самом деле мозг нарочно затихает, чтобы дать место предчувствию Потустороннего мира. Человеческий мозг создан, чтобы объяснять земную жизнь, и это тяжкий труд, который не позволяет человеку видеть сердцем.

Стать старым, забывчивым и путаться в собственных мыслях значит стоять на пороге между двумя мирами. Мне кажется, это все равно, что мельком увидеть вечность и услышать приветливые голоса с другой стороны, где по тебе соскучились.

Я сижу в вонючей коляске и смотрю на стариков на улицах. Интересно, что случилось с моим мозгом, когда я приехала сюда. Может, и у меня мысли перепутались, потому что всему тому непонятному, что мне довелось увидеть, просто не нашлось места.

Из первой недели я не помню почти ничего – только множество лиц и машин, еще мы летели по воздуху. Меня рвало, и я много спала.

Но я помню, что Ингар-Нино все время был со мной, а Видар лежал в белой кровати, и к нему от какой-то машины тянулись провода.

Мне сказали, что у Видара синдром какого-то Дауна, поэтому он не как другие. Я не понимаю, что люди имеют в виду. Видар – он и есть Видар.

К счастью, жар у него спал, и мы едем к другу Нино. Нильс, Оливия и этот человек были очень добры к нам с тех пор, как мы сюда попали.

Все думают, что Луве – мужчина, но я знаю, что это не совсем так. Ингар-Нино тоже так думает, потому что мы говорили об этом, и он со мной согласен.

Луве – это и то, и другое, вот как деревья и цветы – не мужчины и женщины, а просто деревья и цветы.

Луве лучше других знает, как устроена голова. Он-она поможет нам понять новый мир и привыкнуть к нему, но мне этого не нужно.

Намерения у здешних людей, может, и добрые, но я не хотела, чтобы меня сюда привезли.

Я не просила об этом ни единого человека.

* * *

Наконец машина перестает фырчать и останавливается у большой двери, наполовину стеклянной, наполовину деревянной. В Стокгольме таких дверей много. А в Витваттнете окна проделаны не в дверях, а в стенах, там, где им и место.

Ингар-Нино указывает на высокий серо-зеленый каменный дом, который построен вместе с почти таким же серо-коричневым. У нас в Витваттнете были сарай и курятник; если бы их соединить вместе, вышло бы похоже. Хотя этот дом, конечно, гораздо больше.

– Луве живет здесь? – спрашивает Ингар-Нино. – Какой большой дом.

– Он не один здесь живет, – объясняет Оливия. – В этом доме много людей.

– А сколько? – спрашиваю я.

– Не знаю.

Вот еще одна странность этого мира. Когда я о чем-нибудь спрашиваю, люди говорят, что не знают ответа, или говорят, что на мой вопрос трудно или вообще нельзя ответить, пока я не узнаю множества новых для меня вещей, – тогда я пойму, о чем спрашиваю. Хотя я спрашиваю только о том, что прямо у нас перед носом.

Некоторые вопросы, которые я задаю, имеют не один ответ, а много разных.

Например, в Стокгольме повсюду пластины с картинками, очень похожие на ящик, который снился мне иногда в Витваттнете. Раньше я думала, что в таких ящиках живут люди. А оказывается, там живые картины, сделанные фотографическим аппаратом, текст и что-то, что называется “про-грамма”.

Когда я спрашиваю, что это за картины, мне всегда отвечают по-разному. Те-лик, нот-бук, эк-ран, а есть досочки, которые называются “сотовый”, будто их делают пчелы в улье. Когда я спрашиваю, для чего они, мне отвечают по-разному, и один ответ мало похож на другой. Вправду ли люди знают, на что смотрят? А смотрят они, кажется, дни напролет.

Мы выходим из машины, Нильс нажимает кнопки на двери дома, она пищит, жужжит и открывается сама. В Стокгольме это тоже обычное дело. Я уже спрашивала про такие двери, но не помню, что ответил Нильс, – помню только, что мне это показалось ужасно сложным. По крайней мере, он хорошо управляется с дверями, потому что они всегда открываются, а Оливии иногда приходится спрашивать у своего теле-фона, как быть. Телефоны – это пластины с картинкой поменьше, и через них якобы можно разговаривать с людьми по всему миру, даже в самой Америке.

Как и почти везде в Стокгольме, в доме Луве есть клеть, которую тянут между этажами вверх и вниз на веревках или цепях. Она называется лифт, и я помню, как каталась в такой клети, давным-давно или во сне.

Лифт небольшой, мы все не вмещаемся, и уезжают только Видар с Нильсом. Лифт смешит Видара, и его смех эхом разносится по дому.

Лестница ведет мимо множества дверей. Двери почти как в Витваттнете – деревянные, с настоящими ручками, и на них есть имена, некоторые странные, потому что за этими дверями живут люди из других стран, а не только шведы.

У двери наверху нас ждут Нильс и Видар. На двери написано “Луве Мартинсон”.

Оливия стучит, и Луве открывает.

Он-она что-то печет: пахнет сладко, вкусно.

* * *

Я делаю маленький глоток сока – ничего вкуснее я в жизни не пила. Стараюсь, чтобы стакана хватило надолго. У Видара и Ингара-Нино уже почти ничего не осталось, да и печенье на их тарелках кончилось.

У меня самой на тарелке три медовые вафли. Я откусываю кусочек и долго жую.

– Как вы думаете, мы с Видаром сможем повидаться с Пе? – спрашиваю я.

Луве сидит в большом мягком кресле. Кивает, склоняется вперед и складывает ладони, будто в молитве.

– Я вообще не понимаю, почему вас к нему еще не отвезли. Но я постараюсь устроить встречу.

Мы сидим в таких же креслах, что и у Луве. Кресло чудесное, в таком хочется сидеть долго-долго.

Луве что-то серьезно обдумывает.

– Я могу сказать, что вы с Видаром скучаете по отцу и матери и очень страдаете от того, что не видите их. Что вы можете заболеть, если вам не разрешат увидеться с родителями, а это очень плохо.

Я киваю и смотрю на остальных. Ингар-Нино понимает, но Видар, кажется, даже не слушает: ему больше нравится рассматривать все, что есть в этой большой комнате.

У Луве пахнет клеем и еще чем-то – запах для меня новый, от него немножко щиплет в носу. Луве говорит, что комнаты недавно переделаны, покрашены и оклеены обоями, поэтому тут до сих пор пахнет краской.

А так эта комната, наверное, самая красивая во всем Стокгольме. В потолке проделано большое окно, которое ведет прямо к небу, и мы как будто сидим во дворике. На стенах у Луве нет как-бы-картин, которые или мигают и верещат, или просто черные. У Луве настоящие картины, очень похожие на ту, что висела у меня над кроватью, с русской усадьбой, – картину, которая погибла, когда горел дом.

К счастью, дневники мои уцелели, потому что Пе перепрятал их, увез на остров под названием Рогхольмен. А “Драгоценности королевы” и другие книги сгорели.

У Луве несколько книжных полок с сотнями книг. Можно читать, какую хочешь – просто не верится. Полицейские сказали, что Пе написал шестнадцать книг, в одной из них говорится обо мне и о нашей жизни в Витваттнете. Мне ее показали и дали почитать.

Иногда было очень похоже на мои дневники, хотя Пе кое-что изменил.

Я еще не решила, нравится мне то, что он сделал, или нет.

Луве задумчиво смотрит на нас.

– Нино, может быть, ты расскажешь, что чувствуешь, живя в Стокгольме? Что тебе здесь нравится?

Ингар-Нино берет меня за руку.

– Странный вопрос, – говорит он. – Стина же теперь здесь.

Он поводит по моей ладони пальцами (мне чуть-чуть щекотно), а потом говорит:

– Душ. Показали, как надо.

Луве кивает.

– Хорошо… А еще?

– Наша комната в больнице.

Я понимаю, о чем он говорит. Где-то через неделю, когда у меня в голове все успокоилось, я перестала кричать и меня больше не рвало, мне разрешили жить с ним в комнате, где мы могли оставаться наедине. “Каждую ночь”, – думаю я, чувствуя, как удары сердца отдаются у него в ладони.

Эта комната – единственное, что мне нравится в Стокгольме по-настоящему.

Нам разрешили одолжить виолончель и никельхарпу, и неважно, что играть по вечерам и по ночам нельзя.

Комната Видара рядом с нашей, там полно игрушек. Я знаю, брату его комната тоже нравится. Он-то здесь точно счастливее, чем дома в Витваттнете, и это хорошо, хотя и странно.

– Что будет после суда? – спрашиваю я.

Я знаю, что такое суд, потому что Тинтомаре тоже случилось попасть под суд.

Но этот суд будет другим, потому что полицейские считают, будто Пе и Эм скверно обошлись со мной, Видаром и Ингаром-Нино. Я совсем не согласна с полицейскими. По-моему, Пе никогда никому не причинял зла с умыслом.

Эм, конечно, злая, но не настолько, чтобы сажать ее в тюрьму. Единственный настоящий негодяй – Валле, но следствие по его делу завершено. Он понес наказание.

Мне хватает ума, чтобы помалкивать об этом.

– После суда вы и Нино переедете в специальный дом, где вам будут помогать, – говорит Луве, – а Видара, если я правильно понимаю, готова принять одна семья.

“Да, так полицейские и говорили”, – думаю я, и мне тут же делается плохо.

Луве снова задумчиво смотрит на меня.

– Но вам этого не хочется, да?

– Не хочется, – говорю я. – Никому из нас не хочется.

Особый дом – это, может, и ничего, мы с Ингаром-Нино будем жить там примерно как в больнице: кто-то будет приходить, проверять нас.

Но “семья” значит, что Видар будет жить где-то еще, с новыми папой и мамой, может, за много миль от нас.

– Это несправедливо, – говорю я, глядя на Видара. – Надо, чтобы он жил с нами.

Луве откидывается на спинку кресла.

– Я ничего не могу вам обещать, но я сделаю все, чтобы помочь вам и найти другое решение.

– А еще печенье осталось? – спрашивает Видар.

– Хватит, – шепчу я и строго смотрю на него. – Это невежливо.

– Ничего страшного. – Луве встает. – Я принесу. Налить вам еще сока?

Мы, все втроем, киваем, и Луве подходит к завитой лестнице, которая ведет вниз, на кухню. Мне нравится этот дом в доме. Можно пожить в таком месте, а потом вернуться домой. Видар на одном этаже, а мы с Ингаром-Нино на другом.

Я зарываюсь пальцами ног в мягкий ковер под столом Луве. Он соткан из бесчисленных мелких нитей, и я представляю себе, что ковер – это трава между нашими домами в Витваттнете. Летом трава прохладная от утренней росы. Она так сильно пахнет, что я чувствую ее цвет. В дождь наливаются лужи, а иногда трава сухая, ломкая, как сено, и пахнет солнцем.

А в Стокгольме травы мало. Она или жесткая, как камень или асфальт, или скучная, как линолеум.

Вот о чем думаю я, Стина из Витваттнета, когда мечтаю уехать отсюда.

Я поднимаю глаза на голубое небо, видное через окошко в потолке. Да, небо здесь такое же, как там.

Глава 78

Квартал Крунуберг

Жанетт Чильберг выглянула в открытое окно кабинета. В равнодушный гул уличных кафе и по-летнему редких машин время от времени вторгались резкие крики морских птиц. В домах напротив люди снова начали выходить на балконы.

Жанетт, всю жизнь прожившей в Стокгольме, начинала надоедать манера обитателей столицы идеализировать скандинавское лето. А ведь наша осень предлагает такие возможности, думала она. Выйти под дождь, в запах прелых листьев, и предаться размышлениям о смерти. Но мы, едва на улице стемнеет, отгораживаемся от темноты сериалами и начинаем приводить себя в форму к следующему лету. Нам все кажется, что лето – это настоящая жизнь, что смерть далеко, но на самом деле летом смерть куда коварнее, чем осенью. Осенью она честнее, она – понятна. Темно, холодно и сыро, как в могиле.

Запищал интерком. Жанетт закрыла окно, заглушив звуки лета, и включила динамик.

– Здравствуйте, Жанетт, – сказала молодая телефонистка. – Вам звонят из Соединенных Штатов, из Чикаго.

– Так… А кто?

– Она говорит, что ее зовут Стина.

* * *

Встретившись со Шварцем у дверей управления, чтобы отправиться пить обещанное пиво, Жанетт уже могла изложить ему историю, которая отвлекла бы его от вопросов о новой работе – о ней Жанетт не могла и не хотела говорить.

Они выбрали первое же приличное место – маленькую пивную, такую маленькую, что Жанетт раньше не обращала на нее внимания. В дальнем конце бара нашлась пара свободных стульев, а вообще в баре было многолюдно и шумно, хотя дело еще только шло к восьми.

– Обвинение против Квидинга – сенсация мирового масштаба. Сам понимаешь, некоторые слегка слетели с катушек, – начала Жанетт, когда бармен налил им по первой порции светлого лагера. – Но я только что разговаривала по телефону с человеком из Соединенных Штатов, который, кажется, в эту категорию не попадает.

Шварц провел пальцем по шапке на поверхности пива и слизнул пену.

– И с кем?

– Мою собеседницу звали Стина Пирс-Уилсон.

– Стина?

Жанетт кивнула.

– Она живет в Лейк-Форесте, в красивом пригороде Чикаго. Ее назвали в честь прабабушки, которая первой из Квидингов ступила на американскую землю.

Шварц отпил пива.

– Ну-ну… Понимаю, к чему ты клонишь.

– Теперь мы знаем, что было дальше со Стиной-старшей, – сказала Жанетт.

И она рассказала историю, изложенную ей семидесятисемилетней преподавательницей колледжа на пенсии, Стиной Пирс-Уилсон. У женщины сохранились письма, которые писали друг другу во второй половине девятнадцатого века Стина и ее двоюродный брат Аксель.

– Стина воссоединилась с Акселем в Чикаго, – рассказывала Жанетт. – Ей к тому времени исполнилось тридцать, с ней был мужчина на десять лет моложе ее – за него она потом и вышла замуж. Они переехали в Миннесоту, но жили не на собственной земле, а в лачуге в Свид-Холлоу – шведских трущобах Сент-Пола.

Жанетт умолчала об одной важной детали, о которой сообщила ей бывшая преподавательница: Стина встретила свою любовь еще на “Орландо”, когда пароход проходил мимо Стюршё в гетеборгских шхерах. Некоторые представители семьи до сих пор могут похвастаться огненно-рыжей шевелюрой, которой отличался тот молодой человек.

Прямо как в шведской ветви рода, подумала Жанетт и продолжила:

– У пары было четверо детей. Выжили все, “а miracle from God[16]”, в том числе и бабушка Пирс-Уилсон.

Шварц нахмурился.

– И зачем она тебе все это рассказала?

– Она хочет связаться с Пером. Они же все-таки родня. Хоть и дальняя.

– А откуда ты знаешь, что ее катушки на месте?

“Такое всегда сразу чувствуешь”, – подумала Жанетт и ответила:

– Интуиция.

Старая преподавательница рассказала, что знает о своей связи с Швецией: у нее есть знаменитый родственник, только ей не хотелось его беспокоить. Сейчас он сидит в тюрьме, ему наверняка не помешают хорошие новости, вот она и набралась смелости.

“Well, it cannot harm your investigation, – сказала она. – His story can come to an end with a miracle. Who knows? Maybe he becomes a better person? God is all about miracles, you know. My life has been wonderful and I would not exist without Stina Qviding”[17].

Фамилию она произносила протяжно: Куии-динг.

– Я дала ей телефон Рингстрёма, – сказала Жанетт, с улыбкой вспоминая пожилую американку, так искренне верившую в Бога и чудеса.

Саму ее в этом вопросе раздирали противоречия.

Ведь чудо, которое произошло, перестает быть чудом. В дело вступает сухая логика, та самая логика, которая не приемлет феномена интуиции, и в итоге приходишь к выводу, что то, что казалось тебе чудом, на самом деле более или менее очевидное следствие сложившихся обстоятельств.

А чудеса бывают только в сказках.

Глава 79

Ренстирнас-гата

Луве сидел в гостиной с книгой, которую читал хмурыми июльскими вечерами. “No Mercy – Без пощады”. Написала ее Мерси Абиона, девушка, которая когда-то проходила терапию в “Ведьмином котле”. Это было поразительно сильное описание человека, потерявшего себя, человека, который превратился в кого-то другого и мечется в поисках собственного “я”. У нее был тот же, что и у Луве, опыт утраты своей личности, и книга заставила Луве задуматься о детях из Витваттнета, особенно о Мелиссе, которая больше других страдала от того, что ее новая картина мира не совпадает с прежней.

Нино и Мелисса, малыши, жившие среди наркоманов и алкоголиков и ставшие в емтландской глуши Ингаром и Стиной, обрели друг друга, а потом Ингар снова стал Нино, а Стина – Мелиссой. Одновременно существовала Стина вымышленная, придуманная отцом Стины-Мелиссы, и Стина, которая была старше их обеих на полтора века.

У Стины остались только Нино и младший брат Видар. Пер и Камилла оказались не теми людьми, за кого она их принимала, и Мелиссе предстояло не по своей воле стать новым человеком в новых обстоятельствах.

Когда Луве беседовал с ней и Нино, ему казалось, что они считают друг друга единым существом. Не столько мужчиной и женщиной, сколько зверем, именуемым animal coeleste.

Луве сел за компьютер и открыл текст, который начал писать сразу после событий, развернувшихся в горах в конце июня.

“Твое имя – это ты, – писал он. – Твое имя – это твоя личность. Твердое доказательство того, что ты существуешь”.

Луве на протяжении жизни доводилось носить разные имена, разрываться между разными “я” и разными реальностями. У текста не было адресата; Луве пошел на это сознательно, потому что текст предназначался ему самому и никому больше.

Он писал о женщине, которая решила бросить все, вырвалась из своей стокгольмской жизни и уехала куда глаза глядят. Вернувшись из путешествия, она помогала полиции расследовать дело серийного убийцы.

После этого она, с помощью Ларса Миккельсена, который служил в Государственной уголовной полиции (тогда она называлась так), сумела сделать первые шаги по лестнице, которая привела ее к тому, чтобы стать Луве Мартинсоном.

Мартинсоном – в честь покойного друга детства. Луве – потому что это относительно нейтральное имя, по которому не определишь пол человека.

Луве потянулся назад, за бутылкой, и налил себе белого вина.

Он помнил женщину, которая стала Мартинсоном, женщину, которой и до этого случилось носить разные имена и проживать разные жизни.

Первое имя она получила, когда родилась. Второе – в сентябре 1988 года уже благодаря Ларсу Миккельсену.

Лассе единственный в мире знал, кто Луве Мартинсон на самом деле.

Луве допил вино, налил еще и начал писать.

Он и через тридцать лет помнил первую встречу с Лассе в подробностях.

“Сентябрь 1988 года, – написал он. – Полицейский участок в Кунгсхольмене. Мой отец рассек жизнь, как акула рассекает воду. Там, где другие – например, мой психолог – видели плавник и чувствовали ужас, таящийся под поверхностью, я видел зияющую пасть и древний голод”.

Луве прикрыл глаза и вспомнил кабинет Лассе в полицейском участке, а потом продолжил писать.

“Когда я в первый раз пришел к Лассе, внизу живота у меня еще болело после медицинских осмотров, которые проводило судебно-медицинское управление. Я говорил о бесконечной череде насилия, которому подвергался всю жизнь, и сказал, что могу вынести их по отдельности, но вместе они срослись в одно долгое изнасилование, выносить которое стало уже невозможно”.

Луве посидел, не зная, как продолжать. История Мелиссы, Нино и Видара подчеркивала истинность того, что говорил Лассе в тот осенний день 1988 года. Речь шла об обладании и собственности.

“Лассе говорил про пережитки средневекового мировоззрения, которые еще остались в обществе. В Средние века существовал обычай похищения невесты: мужчина имел право жениться на женщине и завладеть всем ее имуществом, похитив и изнасиловав ее. Изнасилование считалось не преступлением против женщины, а похищением имущества.

Принятые позже законы, карающие за изнасилование, всего лишь защищали права мужчин на их сексуальную собственность.

Когда Лассе сказал, что пережитки средневекового взгляда на женщину сохранились до сего дня, я сразу понял, что он имеет в виду.

Это когда сам факт изнасилования подвергается сомнению.

Ты лжешь, чтобы упрятать его в тюрьму?

Почему ты не убежала?

Почему была так легкомысленно одета?”

Луве подумал. Он знал, что видел в глазах Мелиссы. Сексуальное насилие не сморгнешь. В Витваттнете ее насиловали, и Луве точно знал, кто насильник. Эрик “Валле” Маркстрём никогда больше не притронется к ней физически, но еще долго будет преследовать ее душу.

Луве вернулся к тексту. Изложив свой взгляд на изнасилование и на женщину как собственность мужчины, Лассе заговорил о другой стороне средневекового наследия. Луве продолжил писать:

“Еще в девятнадцатом веке с детьми обращались как с маленькими взрослыми, и закон карал их так же, как взрослых. До сих пор детей в разных странах мира сажают в тюрьмы и даже казнят.

У ребенка нет права, которое есть у взрослого, – права принимать решение касательно собственной жизни. Поэтому ребенок – несовершеннолетний и в то же время наказуем по закону.

Важно помнить, что взрослые и сегодня считают ребенка своей собственностью, что они воспитывают и наказывают в соответствии со своими собственными законами”.

Луве нажал “сохранить”. Лассе говорил, что в закрытом обществе могут существовать особые законы. Дети из Витваттнета оказались во власти законов, царивших в изолированном месте, где они росли. Наказывали их в соответствии с этими законами.

Для Луве закрытым обществом была его семья, точнее – отец и друзья отца.

Папа Бенгт, вечно голодная акула.

Мама Биргитта, великое безмолвное море вокруг них.

Ребенок с постоянно кровоточащей раной, а ведь акулы отлично чуют кровь.

И его отец, и Пер Квидинг то считали себя всесильными, всемогущими, то через миг в собственных глазах становились ничтожествами.

Луве знал: эти перепады от всемогущества к самоуничижению – следствие ложного представления о себе.

* * *

Тук-тук.

Луве вздрогнул, когда в дверь постучали. Он посмотрел на часы. 22.22. Должно быть, он задремал за компьютером.

Тук-тук.

Он встал, вышел в прихожую и открыл дверь.

На лестничной площадке стояла Жанетт. Глаза у нее блестели.

– Здравствуй, София, – сказала Жанетт. – Я хочу, чтобы ты рассказала мне о Луве Мартинсоне все. Ты поняла?

Луве кивнул. Пересохшее горло сдавило.

– Надеюсь, еще не слишком поздно, – произнес он высоким, легким голосом Софии Цеттерлунд.

– Нет. Никогда ничего не поздно, – сказала Жанетт и шагнула в прихожую.

Примечания

1

Черт (финск.).

2

Традиционный музыкальный инструмент, “шведская клавишная скрипка”.

3

Меня это не касается (англ.).

4

Стиг Дагерман “Наша жажда утешения неутолима” (пер. Наталии Пресс).

5

Стиг Дагерман “Осень”.

6

Песня группы “Ramones”.

7

Ребята воодушевились, они готовы (англ.).

8

Великий голод (“Лишайный год”), разразившийся в Швеции в 1866–1869 гг. из-за неблагоприятных погодных условий в предшествующие годы. Массовый голод спровоцировал рост потока эмигрантов из Швеции в Северную Америку.

9

Смерть – это не конец (англ.). Песня Боба Дилана.

10

Когда тебе грустно и одиноко, и друга нет, просто вспомни, что смерть – это не конец (англ.). Строчки из “Death Is Not the End”.

11

Центральный персонаж известной повести Карла Юнаса Луве Альмквиста “Драгоценность королевы”.

12

Пришедшие в упадок индустриальные районы не северо-востоке США.

13

Ларс-Инге Свартенбрандт, один из самых известных шведских заключенных, “опаснейший человек страны”. Провел в тюрьме в общей сложности более 40 лет.

14

Саамское название Лапландии.

15

Buerie båeteme! – Добро пожаловать! (саамск.)

16

Благодаря Господу.

17

Вашему расследованию это не навредит. Его история может закончиться чудом. Кто знает? Может, он исправится? Бог – это чудеса, понимаете? Моя жизнь была прекрасна. Если бы не Стина Квидинг, то и меня бы не было (англ.).

Content

Эрик Аксл Сунд
Бумажные души

Глава 1 Сортировочная станция Томтебуда

Глава 2 Мидсоммаркрансен

Глава 3 Белая меланхолия

Глава 4 Кварнхольмен

Глава 5 Кварнхольмен

Глава 6 Салем

Глава 7 Квартал Крунуберг

Глава 8 Скутшер

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 9 Васастан

Глава 10 Ренстирнас-гата

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 11 Квартал Крунуберг

Глава 12 Ренстирнас-гата

Глава 13 Туннель на станции “Катарина”

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 14 Гамла Стан

Глава 15 Белая меланхолия

Глава 16 Следственная тюрьма Крунуберг

Глава 17 Норрурт

Глава 18 Квартал Крунуберг

Глава 19 Бергсхамра

Глава 20 Семь лет назад

Глава 21 Бергсхамра

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 22 Бергсхамра

Глава 23 Квартал Крунуберг

Глава 24 Бергсхамра

Глава 25 Пятнадцать лет назад

Глава 26 Белая меланхолия

Глава 27 Квартал Крунуберг

Глава 28 Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 29 Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Глава 30 Белая меланхолия

Глава 31 Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Глава 32 Белая меланхолия

Глава 33 Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 34 Мидсоммаркрансен

Глава 35 Белая меланхолия

Глава 36 Ренстирнас-гата

Глава 37 Мидсоммаркрансен

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 38 Хёкарэнген

Глава 39 Губбэнген

Глава 40 Мидсоммаркрансен

Глава 41 Больница Худдинге

Глава 42 Квартал Крунуберг

Глава 43 Новая Каролинская больница

Глава 44 Безвременье

Глава 45 Новая Каролинская больница

Глава 46 Мидсоммаркрансен

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 47 Белая меланхолия

Глава 48 Озеро Клара

Глава 49 Новая Каролинская больница

Глава 50 Квартал Крунуберг

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 51 Фалун

Глава 52 Свег

Глава 53 Белая меланхолия

Глава 54 Фалун

Глава 55 Хаммарстрёммен

Глава 56 Фалун

Глава 57 Херьедален

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 58 Белая меланхолия

Глава 59 Восемьдесят четвертое шоссе

Глава 60 Триста первое шоссе местного назначения

Глава 61 Белая меланхолия

Глава 62 Михте

Глава 63 Белая меланхолия

Глава 64 Анарисфьеллен

Глава 65 Пятнадцать лет назад

Глава 66 Белая меланхолия

Глава 67 Анарисфьеллен

Глава 68 Анарисфьеллен

Глава 69 Витваттнет

Глава 70 Анарисфьеллен

Глава 71 На заброшенном хуторе

Глава 72 Анарисфьеллен

Глава 73 Витваттнет

Пер Квидинг “Жизнь и смерть Стины” (отрывок)

Глава 74 Вингокер

Глава 75 Квартал Крунуберг

Глава 76 Тюрьма предварительного заключения Крунуберг

Глава 77 Белая меланхолия

Глава 78 Квартал Крунуберг

Глава 79 Ренстирнас-гата

Примечания