Татьяна Устинова, Ольга Володарская, и другие

Отпуск&Детектив

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Елена Логунова. Золотая Катрин

– Только ты могла так хорошо устроиться! – завистливо вздохнула Трошкина, обласкав взглядом белоснежную громаду лайнера с красивым названием «Аркадия». – Взять отпуск на одной работе, чтобы попробоваться на другую, причем испытательный срок пройти не где-нибудь, а в круизе!

Я не успела ей ответить, потому что заговорил Денис:

– Может, все-таки откажешься, Ин? Не нравится мне все это.

Я опять не успела ответить, потому что вскипела Трошкина:

– С ума сошел, Кулебякин?! Отказаться от бесплатного путешествия в Италию и Грецию – ради чего? Чтобы три недели сидеть в нашей пыльной провинции?! И когда – сейчас, когда в Европу особо не выберешься, вся доступная нам заграница – Абхазия и Турция?! Даже непонятно, каким чудом Мамаев запустил этот свой круиз.

– Чего тут непонятного? – пожал плечами, встряхнув сидящего на них сынишку, брат мой Зяма. – Деньги по-прежнему решают если не все, то очень многое, а их у Мамаева полно. Владелец заводов, газет, а теперь еще и пароходов…

Все снова посмотрели на лайнер. У входа на трап приплясывали на ветру разноцветные воздушные шарики, привязанные к декоративной арке, по обе стороны от нее расположились музыканты духового оркестра. Они играли «Прощание славянки», щедро разбрасывая солнечные зайчики сияющими золотыми трубами.

– Пора, – сказала я, определенно чувствуя: прощанье затянулось.

Можно подумать, я не в круиз по теплым морям отправляюсь, а в суровый дальний поход.

– Я помогу с багажом. – Денис нагнулся к чемодану.

– Я тоже! Аллочка, подержи. – Зяма передал ребенка жене и тоже потянулся за моим багажом.

– Ой, да не надо мне так кланяться, можно просто поздороваться! – засмеялся проходивший мимо пижон в белых шортах и полосатом поло, с бежевым джемпером на плечах. – Привет, Малевич! Ты тоже в плаванье?

Зяма, который по паспорту Казимир, а потому в кругу друзей-художников неизбежно Малевич, разогнулся и поморщился:

– Привет, Баклан.

И, вспомнив о привитых мамой хороших манерах, представил нам своего знакомого:

– Знакомьтесь, Антон Бакланов, фотограф.

– Фотохудожник-портретист! – поправил его тот.

Он был еще молод, но уже лыс, как колено, и по количеству производимых его загорелой глянцевой головой солнечных зайцев мог поспорить с тромбоном неутомимого оркестра.

– Как же, как же, наслышан. – Зямина улыбка сделалась откровенно кислой. – Мамаев заказал тебе фотопортрет своей красавицы жены. Говорят, за баснословный гонорар?

– Достойный моего таланта, – а вот теперь Бакланов улыбался радостно.

– Но что-то ты никак с этим заказом не справишься, да, Антош? – Наверное, братец хотел спросить это сочувственно, но получилось злорадно. – Два месяца уже трудишься, и не выходит каменный цветок?

– Так ведь шедевры – не кролики, быстро не родятся, – отшутился фотограф. – Опять же в наших родных широтах колорита мало, а вот Италия и Греция – совсем другое дело, уж там-то я развернусь.

– А еще говорят – не продается вдохновенье, – опять съязвил Зяма.

Но Бакланов его уже не услышал – кинулся с руганью к парнишке, нагруженному кофрами с аппаратурой. Тот как раз уронил одну из сумок, и та пугающе загремела.

– Везет же дуракам. – Братец покачал головой – кудрявой, не как у фотохудожника-портретиста. – Такой заказ оторвал обормот! Мамаев ему мало того что огромный гонорар посулил, так еще и на новую аппаратуру раскошелился и в круиз везет на всем готовом, лишь бы только Баклан вдохновился как нужно.

– А покажите мне этого Мамаева, – попросил Денис, озираясь.

– Какой-то тон у тебя нехороший, – отметила чуткая Трошкина. – Как в «Ревизоре»: «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» Ты что-то имеешь против уважаемого владельца заводов, газет, пароходов?

– Да подозрителен он мне, всеобщий благодетель, – признался мой милый. – Бакланову этому золотые горы посулил, Инке нашей тоже наобещал с три короба…

– Усовестись, Кулебякин! – не выдержала я. – Какие еще три короба? Приличную оплату за непростую, между прочим, работу!

– Вот-вот! – развернулся ко мне любимый, играя желваками на щеках. – Что это за работа такая – дневной секретарь? Поди, есть еще и ночной? Пройдешь испытательный срок – получишь соответствующее повышение?

– Фу, как некрасиво! – втиснулась между нами Трошкина. Строгая и справедливая, как Богоматерь с младенцем. – Майор Кулебякин, что за пошлая ревность?

– Да, есть и ночной секретарь! Его Васей зовут, – сообщила я раздувающему ноздри Денису поверх плеча невысокой Трошкиной. – Уж не знаю, зачем он Мамаеву нужен, видимо, некоторые люди работают днем и ночью!

– Ясен пень, миллиардерами лежа на боку не становятся, – поддакнул Зяма. – Вот, кстати, и сам Мамаев подъехал. Гляди, Дэн, ты же хотел на него посмотреть!

На причал выехал сияющий дорогой автомобиль и подкатил почти к самому трапу. Водитель выскочил, открыл двери пассажирам. Джентльмен выбрался сам, а дама дождалась, пока ей подадут ручку.

– Это и есть Мамаев? – В голосе Дениса послышалось облегчение. – Да он же старикашка.

– Аркадию Кирилловичу шестьдесят два, – нарочито безэмоционально подсказала я.

– На кузнечика похож! – развеселился Кулебякин. – На сверчка, точнее. Серенький такой, в этих своих штанишках, как подстреленный!

– Это, брат, не штанишки и не серенькие, – поправил Зяма, жадно рассматривая наряд миллиардера. – А настоящий богемный яхт-шик. Стильный брючный костюм песочного цвета, идеально для мероприятия формата Cocktail Attire, вот только шейный платок тут, по-моему, лишний…

– Платочек отстойный, – радостно согласился Денис. – Такие реально только старикашки носят. – Он повернулся ко мне: – Ладно, Инка, иди уже. Не заставляй дедусю ждать.

Мамаев уже поднялся до середины трапа и, развернувшись к лайнеру спиной, снисходительно махал ручкой публике на причале и в колоннаде Морвокзала. Жена его, блондинка в белоснежном костюме, дожидалась возможности взойти на борт, нетерпеливо похлопывая по перилам ручкой с бриллиантом на пальце и притопывая по ступеньке ножкой в лаковом лофере. От этих ее телодвижений количество солнечных зайчиков на причале умножилось в разы.

– Дедуся меня не ждет, – сухо ответила я Денису. – Приступаю к работе только завтра в девять утра.

– И все же не будем задерживаться, я хочу еще рассмотреть интерьеры. – Зяма наконец подхватил мой чемодан и заспешил к трапу.

Мамаев и его супруга уже взошли на борт. Поднявшись, мы не увидели их на палубе, но там и без того было на что посмотреть. Неизбежная при посадке толчея мешала полюбоваться лайнером спокойно, в режиме неспешной прогулки, но даже марш-бросок до отведенной мне каюты позволил убедиться: «Аркадия» – шикарное судно.

– Позолота, венецианская мозаика, но при этом много воздуха, – бормотал, озираясь на ходу, братец – известный дизайнер по интерьерам. – В коридорах репродукции Климта, в каютах… да открывай уже… ага, у тебя Шиле. Экспрессионизм, значит, уважает наш дедуся. Редкий случай – есть и деньги, и вкус!

– Идем. – Алка потянула мужа за руку. – Оставим Инку и Дениса, пусть попрощаются.

Мы с Кулебякиным остались вдвоем.

Я плюхнулась на кровать, занимающую большую часть одноместной каюты, и похлопала ладонью рядом с собой, но Денис не стал присаживаться. Он опустился на корточки и, глядя мне в глаза, настойчиво попросил:

– Пожалуйста, будь внимательна и осторожна. У меня дурное предчувствие…

– С чего это? Не на «Титанике» плыву. – Я попыталась отшутиться.

– Не знаю. Должно быть, интуиция матерого опера, – не улыбнулся майор Кулебякин.

– Не нагнетай, – попросила я.

А надо было прислушаться.

Интуиция матерого опера – вещь посильнее «Фауста» Гёте!

Через несколько дней после отплытия жизнь на лайнере вошла в свою колею. То есть праздные путешественники, конечно, каждый день предавались все новым удовольствиям, а вот у меня потянулась рутина. На берег я не сходила, так как должна была находиться рядом с боссом, а тот редко покидал свои покои.

У Мамаева апартаменты были не чета моей скромной каютке: гостиная, спальня, столовая, кабинет и еще библиотека, подсобные помещения вроде туалета-ванной-гардеробной вообще не в счет. У него даже собственный бассейн на персональной палубе имелся, массажный кабинет, сауна, две бани – инфракрасная и турецкая, а также тренажеры. Зачем, в самом деле, выходить из такого жилища? А видами портовых городов, в которые заходила «Аркадия», ее тезка и владелец любовался с террасы и через панорамные окна своих апартаментов.

Я, конечно, немного досадовала, что лишена возможности посещать достопримечательности в городах по маршруту круиза, но утешала себя тем, что, в отличие от прочих пассажиров, в путешествии не трачу денежки, а зарабатываю их. И не сказать, что в поте лица!

Как оказалось, главной моей задачей было следить за расписанием Аркадия Кирилловича и фиксировать его выполнение (или редкие отклонения от него) в специальном журнале. День босса даже в круизе был расписан поминутно, и Мамаев практически никогда не оставался один. И днем, и ночью поблизости – необязательно в том же помещении, но не дальше, чем за стеночкой, – находился секретарь.

Не знаю, чем по ночам занимался на посту мой сменщик Вася, а я работала с документами, разбирала почту, писала письма… Если честно, работы было не так уж много, и порой я откровенно скучала.

От нечего делать рассматривала интерьеры, о чем меня особо просил Зяма, у которого не было возможности лично попасть в апарт Мамаева. Недолго думая, я просто фотографировала те помещения, к которым имела доступ, камерой своего смартфона и отправляла снимки братцу.

Если у него возникали вопросы, он мне звонил или писал и уточнял, как вот сейчас:

– А это что за блямба на стене, не понял?

– Сама еще не поняла, если честно, – призналась я, понизив голос, чтобы не услышал босс в своей спальне.

Дежурный дневной созвон с родными и близкими производился вскоре после обеда, когда у Аркадия Кирилловича по расписанию был тихий час. Сиеста, как принято говорить в тех странах, вдоль прекрасных берегов которых мы плыли.

– Но это не блямба. Какие-то доски.

Я встала из-за стола и подошла к стене, на которой помещался предмет разговора.

– Даже не знаю… Оригинальное художественное произведение «Деревянный квадрат»?

– Ближе покажи, – потребовал Зяма, и я переключила камеру, направив ее на стену. – Нет, это явно не цельная доска, вижу вертикальную линию стыка посередине… Так, теперь сбоку покажи. О! Я понял!

– Объясни, – потребовала я, устав терзаться любопытством.

Скучный деревянный квадрат на стене не представлялся мне объектом, достойным любования, и было совершенно непонятно, почему Мамаев повесил перед столом в кабинете именно его. В других помещениях стены украшали очень симпатичные акварели.

– Это киот.

– Да ладно?! – не поверила я.

Прекрасно знаю, что такое киот: это шкафчик или застекленная рама для хранения иконы. Само слово происходит от греческого κῑβωτός – «ящик, ковчег», а назначение предмета – обеспечить максимальную сохранность иконы, защитив ее от непосредственных прикосновений, пыли, влаги, а также перепадов температуры.

– Мамаев не производит впечатление человека религиозного. И потом, разве иконы не в углу вешают? В правом, именуемом красным?

Зяма хихикнул:

– Это в крестьянских избах. В жилищах миллиардеров свои правила. И, думаю, там никакая не икона.

– А что тогда?

– Вот и мне это интересно! Что такое твой босс прячет от чужих глаз? – Голос брата зазвенел азартом. – В столовой открыто висят акварели Тьерри Дюваля и Джозефа Збуквича, явно подлинники, в гостиной – авторские работы Стива Хэнкса, его эмоциональный реализм ни с чем не перепутаешь. Боюсь представить, что хранится в киоте. Ты не слышала, Лувр не ограбили, «Мона Лиза» на месте?

– Да ладно, Мамаев не настолько богат, чтобы владеть мировым шедевром, – возразила я неуверенно.

Киот и на меня произвел впечатление.

– Хочешь, я попробую его открыть? – Во мне вдруг проснулся дух авантюризма.

– Ни в коем случае! Даже не думай! – встревожился Зяма. – Он наверняка под охраной, тронешь неосторожно – включится сигнализация! Тебя арестуют, попрут с этой работы…

Я не успела растрогаться, что братец принимает так близко к сердцу мою судьбу.

– …и я никогда не узнаю, что там спрятано! – договорил Зяма. – Не трогай его руками. Вообще не выдавай своего интереса. Лучше попытайся неназойливо расспросить босса или просто подсмотреть… Не может быть такого, чтобы он всегда держал киот закрытым? Наверняка периодически уединяется, распахивает створки и эгоистично любуется шедевром в полном одиночестве!

– Возможно, – согласилась я. – Давай потом поговорим, мне нужно кое-что проверить.

Я открыла журнал, который вела самым добросовестным образом, и с новым интересом изучила распорядок дня Мамаева.

Мне представлялось, что человек, который так детально планирует свое времяпрепровождение, не мог не включить в расписание момент общения с неизвестным мне (пока) произведением искусства.

Да вот же!

Мой палец застыл на строчке, повторяющейся изо дня в день: «8.45–9.00, просмотр почты»!

В восемь из покоев босса уходит ночной секретарь Василий, оставляя Мамаева наедине с доктором – Аркадий Кириллович очень заботится о своем здоровье и возит с собой личного врача. Но доктор укладывается с дежурным осмотром в четверть часа, это тоже записано в журнале, и в 8.15 является горничная, чтобы сделать уборку. Уходит она ровно через полчаса, а я заступаю на пост в 9.00, значит, на пятнадцать минут босс остается в одиночестве. Причем как раз в кабинете: каждое утро я нахожу его именно там. Но вовсе не за компьютером! Просмотр почты мы начинаем вместе, и это я всякий раз первой открываю новые письма!

Ах, Мамаев, ах, хитрец!

«8.45–9.00, созерцание таинственного шедевра в киоте» – такой должна быть правильная запись!

Чтобы раскрыть эту тайну, мне всего-то нужно явиться завтра на работу на четверть часа раньше обычного.

Наутро я прибыла к месту свершения своих скромных трудовых подвигов с опережением графика – в 8.40. Увы мне, дверь покоев босса оказалась банально заперта.

Но я совсем недолго скучала в одиночестве – почти сразу за мной явился Бакланов. Я немного удивилась, потому что в расписании Мамаева этого визита не было, но решила, что сегодня, наверное, день такой: не только у меня возникло желание нарушить строгий режим.

Фотохудожник-портретист был нервозен. Он перекладывал из руки в руку кожаную папку и сердито сопел. Мне лишь кивнул, разговор заводить не пожелал, ну и я тоже не стала утруждать себя реверансами.

Едва дверь, под которой мы с ним переминались, открылась, Бакланов ринулся внутрь, чуть не сбив с ног выходящую горничную.

– Осторожнее! – возмутилась она, в последний момент уклонившись от столкновения. И пожаловалась мне: – Какой невоспитанный тип!

– Зато, говорят, талантливый, – дипломатично ответила я, прикидывая, не ворваться ли мне в апартаменты на плечах штурмовавшего их Бакланова.

Можно ведь сделать вид, будто я пытаюсь остановить нарушителя порядка, и под этим предлогом вломиться за ним в кабинет. Мамаев там, наверное, как раз киот открывает, можно будет увидеть его таинственное содержимое.

– Кто это говорит? Екатерина Максимовна? – Горничная хмыкнула и плотно прикрыла дверь перед моим носом.

– Я слышала, супруга Аркадия Кирилловича разбирается в искусстве.

– Да уж, она такая разборчивая. – Горничная, покачивая головой, пошла по коридору.

Я задумчиво посмотрела ей вслед, а когда женщина свернула за угол, прижалась ухом к двери.

– Но это уже восемьдесят пятый вариант! – донесся до меня звенящий негодованием голос Бакланова.

– Да хоть сто восемьдесят пятый, – невозмутимо ответил Мамаев. И добавил еще что-то, чего я не расслышала.

В отличие от фотографа босс не орал.

Зато я услышала приближающийся топот и вовремя отпрыгнула от двери.

Бакланов, размахивая папкой, выскочил в коридор и помчался, буквально сверкая пятками в звучно шлепающих резиновых тапках. Соблюдением дресс-кода художник не озаботился, явился на аудиенцию к заказчику в шортах и майке. Творческая личность, что с него возьмешь!

Хотя кое-что можно… На полу валялся белый лист, выпорхнувший из папки Бакланова.

Я подняла его, перевернула: это оказалась распечатанная на принтере фотография. Портрет эффектной дамы в летящих одеждах на фоне морского заката – Екатерины Максимовны Мамаевой.

Я пересняла его камерой мобильного, сложила лист и сунула его в сумочку, а сделанное фото переслала Зяме с вопросом: «Знаком с ней?»

Расписание Аркадия Кирилловича времяпрепровождение Екатерины Максимовны не регламентировало, и у меня сложилось впечатление, что супруги не всякий день видятся. Что до ночей, то у каждого из них была отдельная спальня в персональных апартаментах. Не знаю, как часто встречались сами «половинки», а я мадам Мамаеву видела всего раз или два.

Точно, два: перед самым отплытием и днем позже, за торжественным ужином, когда все знакомились. Помнится, Аркадий Кириллович меня Екатерине Максимовне представил, а она закатила глаза, припоминая: «Индия Кузнецова, Индия Кузнецова… где-то я слышала…» – но не справилась с ранним склерозом и потеряла ко мне интерес.

Сейчас я сопоставила это со словами горничной о том, что любительница искусства Екатерина Максимовна «такая разборчивая», и возникло у меня одно нехорошее подозрение…

Зазвонил мой смартфон. Я посмотрела, кто меня вызывает. Хм, помяни черта…

– Ну прям Ника Самофракийская! – язвительно прокомментировал полученное фото Зяма. – Это и есть хваленый шедевр Баклана?

– Восемьдесят пятая попытка создать шедевр. Заказчик не спешит принять работу.

– Ха! Так Баклану и надо! – порадовался братец. – Будет знать, как зазнаваться раньше времени!

– Родной, а у тебя только творческая ревность? – вкрадчиво спросила я. – Скажи, насколько близко ты знаком с мадам Мамаевой?

– Что за вопрос, Дюха? – Зяма занервничал. – Ты знаешь, у меня было бурное прошлое, но после свадьбы с Аллочкой я никогда…

– А до свадьбы, значит, у тебя с Мамаевой что-то было, – догадалась я.

– До свадеб! – уточнил братец. – Она тогда еще не была Мамаевой. А почему ты вообще об этом спрашиваешь?

– Она как-то странно реагировала на мое имя. «Индия Кузнецова, Индия Кузнецова… где-то я это слышала…» – передразнила я пресловутую мадам.

– А! Наверняка я рассказывал ей о нашем дружном семействе, уже не помню сейчас, давно это было. – Зяма поторопился свернуть разговор.

Я посмотрела на часы на дисплее смартфона – до начала моего рабочего дня оставалось четыре минуты. Я решила ими пренебречь. Точность – вежливость королей, а я-то девушка простая: мама – писатель, папа – полковник в запасе. Брат в прошлом ловелас, каких еще поискать…

Звякнул смартфон.

«Аллочке не говори, она про Мамаеву не знает», – написал мне Зяма.

«Не скажу», – пообещала я в ответ и толкнула дверь покоев босса-миллиардера.

Опоздала: Аркадий Кириллович как раз закрывал створки деревянного киота. Даже не дал мне подсмотреть, где та кнопочка, нажатием которой таинственный шкафчик ставится под охрану! Едва я сунулась в кабинет, сразу скомандовал:

– Индия, закройте двери на веранду!

Я молча отступила, развернулась к гостиной, и уже в спину мне прилетело:

– И шторы! Велите им не шуметь, пожалуйста!

В гостиной было светло от утреннего солнца и пляшущих на потолке бликов от воды в бассейне. За стеклянной стеной на просторной террасе разворачивалась подготовка к фотосессии. Все шезлонги, кроме одного, были сдвинуты в сторону, а перед оставшимся парнишка-помощник Бакланова создавал композицию из одного софита и двух штативов – с фотокамерой и с белым зонтом. В углу под навесом на вынесенном из гостиной полумягком кресле восседала Екатерина Максимовна в белоснежном махровом халате, перед ней высилось большое зеркало, за ее спиной стояла Клавдия – личный стилист мадам.

Быстрым шагом из покоев Мамаевой на террасу с бассейном вышел Бакланов. Он небрежно швырнул свою папку на ближайший шезлонг, взмахом руки отогнал прочь Клаву, навис над мадам и начал что-то ей выговаривать. Та, сидевшая в расслабленной позе, напряглась, вздернула подбородок и возбужденно затрясла головой, отвечая фотографу.

Я толкнула дверь, выглянула на террасу и громко сказала:

– Всем доброго утра и творческих успехов! Аркадий Кириллович просит тишины, не шумите, пожалуйста!

– Ах, тишины он просит! – с готовностью развернулся ко мне Бакланов. – Покоя жаждет!

– Антон, – недобро зыркнув на меня, позвала Мамаева.

– Что – Антон? Что – Антон?! Я виноват, что ему все не нравится?!

– Закройте дверь, Инга, мы постараемся не шуметь, – холодно сказала мне мадам.

– Индия, – напомнила я и потянула дверь на себя.

Но еще успела услышать, как фотограф заорал:

– Какая пудра с блестками, с ума сошли?! У Катьки лицо будет в пятнах, как сито дырявое!

Я прикрыла дверь и задернула плотные шторы, полностью закрыв вид на террасу. В гостиной сделалось темно и тихо.

– Индия, давайте займемся почтой! – донеслось из кабинета.

В голосе Аркадия Кирилловича угадывалось легкое недовольство. Не мной, надеюсь? Я не опоздала, даже немного раньше пришла.

Успокоив себя, что босс, наверное, на психованного фотографа злится, я проследовала в кабинет.

Эх, жизнь несправедлива: кому в бассейн погружаться, а кому в рутину трудового дня…

В 20.30 я сдала вахту ночному секретарю Василию и отправилась в бар. Хотелось тоже немного приобщиться к празднику жизни.

В баре было шумно и весело. Я с порога огляделась, пренебрегла компанией нетрезвых молодых людей, приветствовавших мое появление одобрительным свистом и призывными взмахами рук, и предпочла присоединиться к группе товарищей по несчастью. За дальним столиком чинно соображали на троих мои временные коллеги из штата сотрудников супругов Мамаевых: личный врач Аркадия Кирилловича Рубен, стилист Екатерины Максимовны Клавдия и их общая горничная Лиза.

– Не помешаю? – спросила я, подойдя.

– Как можно? Мы тут лечимся. – Рубен скользнул по кожаному диванчику, освобождая мне посадочное место. – Медициной установлено, что люди, употребляющие небольшие дозы алкоголя, меньше подвержены смерти от нарушений давления. А еще употребление спиртных напитков во многом предотвращает развитие желчнокаменной болезни! – Доктор набулькал мне в стакан граммов пятьдесят крепкой шотландской «микстуры».

– А вот от разлития желчи виски не спасает, – помотала головой Клава, уже заметно нетрезвая. – Бакланчик наш уже весь желтый от злости и горьким ядом сочится, будто дерево гончар.

– Анчар, – машинально поправила я и вопросительно посмотрела на заботливого доктора. – Рубен, а вы только за здоровье Аркадия Кирилловича отвечаете или мы все тут ваши пациенты?

– Какие пациенты, душенька, что вы? Я вижу на редкость здоровых, можно сказать, цветущих людей! – запротестовал доктор, снова хватаясь за бутылку. – Еще по пятьдесят? Исключительно в целях профилактики.

– Клавка, пошли танцевать! – Горничная, уже изрядно подлечившаяся, утащила стилистку на танцпол, и мы с Рубеном остались за столиком вдвоем.

– Индия, душенька, я вижу, нам нужно побеседовать. – Он заговорщицки склонился ко мне. – Мне кажется, вы неправильно трактуете мое присутствие на борту. Признайтесь, решили, что господин Мамаев слаб здоровьем и нуждается в постоянном врачебном присмотре?

Я немного смутилась.

Ну да, именно так я объяснила себе регулярные – дважды в день – визиты доктора к боссу.

– Ему за шестьдесят. И ведь здоровый человек не повез бы в круиз личного врача? – ответила я вопросом на вопрос.

– А я не личный врач Аркадия Кирилловича! – громким шепотом сообщил мне Рубен и радостно засмеялся.

«Кажется, коллеги приговорили на троих не одну бутылочку, – подумала я. – Вон, девушки на танцполе качаются, как рябинки на ветру, а доктор выдает мне свои секреты».

– Личный врач Мамаева, чтоб вы знали, профессор Арутюнян из краевой клинической, – просветил меня Рубен.

– А вы разве не Арутюнян? – не поняла я.

– Я Арутюнян! – Доктор энергично кивнул и приосанился. – Арутюнян, и еще какой! Но не профессор пока что, а только доцент. Профессор – мой дядя. Он мне и устроил эту замечательную шабашку! – Рубен раскинул руки и стал прищелкивать пальцами в такт музыке. – Вах, красота! Вах, хорошо! Два раза в сутки проведал уважаемого пожилого человека, температуру ему измерил, давление, сахар, пульс посчитал – и гуляй, Рубенчик! Повезло, что дядя клинику оставить не может.

– Так вы, получается, тоже совсем недавно знакомы с Аркадием Кирилловичем? – удивилась я. – А я-то думала, он с персональным доктором не расстается, потому что неважно себя чувствует.

– Он чувствует себя важно! – Доцент Арутюнян опять засмеялся.

– Тогда не понимаю… Я ведь решила, что строгое расписание с обязательным присутствием какой-нибудь живой души поблизости – это мера безопасности, – призналась я. – На случай, если боссу вдруг станет плохо.

– Вот! Именно об этом нам надо поговорить. – Доктор постарался сесть ровно и сделал строгое лицо. – С Аркадием Кирилловичем все в порядке, просто он очень мнительный. Бывают, знаете ли, люди, которые настолько дорожат своим здоровьем, что панически боятся малейшего ему ущерба и готовы при первом же чихе найти у себя пару-тройку смертельных болезней…

– От родильной горячки до воды в коленной чашечке, – пробормотала я, вспомнив любимого О’Генри.

– Да! Точно! – Доцент Арутюнян очень обрадовался моему пониманию. – И Аркадий Кириллович, насколько я могу судить, именно такой! А потому вы, милочка, ни в коем случае не должны укреплять его в разрушительных мыслях о собственном нездоровье!

– Да как я его в них укрепляю?!

– А так! – Рубен вытаращил и без того выпуклые глаза и щедро добавил во взор вековечной скорби. – Вы смотрите на него так сочувственно и жалостливо! Как будто он умирающий!

– Так я же думала…

Я смешалась.

– А вы не думайте, милочка. – Доцент похлопал меня по руке. – Наслаждайтесь жизнью. Этим прекрасным моментом! Когда еще доведется вот так, на просторах Средиземноморья и Адриатики, под звездным небом сладостного юга, да в прекрасной компании! – И он потянул мою руку к своим густым усам, явно намереваясь ее облобызать.

Я высвободила руку и погрозила доктору пальцем:

– Не нужно ко мне клеиться! У меня жених есть.

– А у меня вообще жена! – отмахнулся веселый эскулап. – Но кого и когда это останавливало, да?

Он подмигнул мне, но я решила не продолжать тет-а-тет, встала из-за столика и, сообщив, что должна попудрить носик, ретировалась в дамскую комнату.

Когда вышла из нее, увидела, что доктор самозабвенно отплясывает с Клавой и Лизой, а за столиком сидит нахохленный и угрюмый Бакланов. Подойдя за оставленным на стуле жакетом, я заметила, что фотохудожник тоже сильно нетрезв, но, в отличие от доктора и барышень, совсем не весел.

При моем появлении он поднял голову, скользнул по мне расфокусированным взглядом и пробормотал что-то вроде «восемьдесят шесть коту под хвост».

Я не стала уточнять, что имелось в виду – явно не ректальные термометры, – молча взяла свой жакет и удалилась.

Уже на подходе к своей каюте встретилась в коридоре с красивой, как кукла, мадам Мамаевой.

– Инна…

– Индия. – Я остановилась, вежливо давая мадам возможность закончить начатую фразу.

– Конечно, Индия. – Екатерина Максимовна выглядела безупречно, но была чем-то сильно озабочена. Гладкий белый лоб прорезала горизонтальная морщинка. – Вы не видели Антона?

– Видела и Антона, и Рубена, и Лизу, и Клавдию в баре на третьей палубе, – не скрыла я.

– И что они все там делали? – поморщилась мадам.

– Думаю, спаивали коллектив.

– Спаяли?

– Споили. – Я открыла свою дверь ключ-картой и шагнула в каюту. – Спокойной ночи, Екатерина Максимовна!

В ответ в коридоре раздался негромкий звук удара. Мне показалось или изысканная мадам бухнула в стену кулачком?

Вот кому не помешало бы принять микстуру от нервов.

Наутро я пробудилась раньше обычного, но вовсе не потому, что выспалась. На рассвете «Аркадия» вошла в порт, и этот процесс сопровождался сложносоставным шумом: менялся звук работы двигателей, слышались гудки, что-то гремело, стучало, кто-то бегал, топал, слышны были возгласы и целые тирады на русском и греческом.

Я села в своей узкой, но вполне удобной кровати, посмотрела в окно-иллюминатор на крутой берег, сплошь облепленный, как птичьими гнездами, кубиками белых, розовых и голубых домиков, и вздохнула. Не доведется мне погулять по прекрасному острову, опять придется сидеть в четырех стенах со старичком-миллионером! Прям новая версия старой сказки «Василиса и Кощей».

Для полноты сходства с Василисой я старательно заплела косу, умылась, оделась и направилась в чертог Кощея Кирилловича. Думала, приду пораньше, раз все равно уже не сплю, авось повезет увидеть содержимое киота.

Очень уж оно интриговало меня. Я перед сном даже поиск в Интернете учинила, пытаясь выяснить, какие такие бессмертные произведения искусства поменяли владельцев за последние полгода.

Приблизительно определиться со сроком мне помог Зяма. Братца тоже очень интересовал шедевр в киоте (неуемное любопытство – наша семейная черта), и поздно вечером, когда я уже вернулась из бара, он позвонил мне, чтобы узнать, не разгадала ли я эту тайну. Проболтался, что с бывшей своей подругой, нынешней супругой Мамаева, до сих пор эпизодически общается, но уже бесконтактно, в режиме, который англичане называют small-talk – «короткая беседа», разговор «ни о чём». Таковой, как известно, имеет огромное значение в культурах англоговорящих стран, но практикуется и в нашем светском обществе. А Зяма, модный и дорогой дизайнер, вхож в соответствующие круги.

– На Рождество виделись у губернатора на балу, танцевали с ней даже, и Кэт ни полслова мне про этот шедевр не сказала! – возмущался братец.

– А должна была? – не поняла я. – Кто ты ей, чтобы откровенничать?

– Да при чем тут откровенность? Как можно – таким приобретением не похвалиться? – удивился Зяма. – Должно быть, Кэт тогда просто не знала о нем, Мамаев купил шедевр недавно. Или сделал это втихомолку. Тайно приобрел и заныкал.

– В смысле – заныкал? Спрятал в киот?

– Заныкал – в смысле, жене ничего не сказал. А, ты же не знаешь! – Братец оживился. – Кэт очень повезло оказаться в нужном месте, я имею в виду замужем за нашим миллиардером, в нужное время. Мамаев, чтобы под санкции не попасть, кучу добра на жену переписал, так что она и сама теперь дамочка очень состоятельная. Может не беспокоиться о своем будущем и заодно не бояться, что какая-нибудь новая красотка у нее богатого мужа уведет. Мамаев с ней теперь не расстанется, иначе ему и с заводами-газетами-пароходами попрощаться придется.

– А шедевр? – Я вернулась к теме.

– Что шедевр?

– Его не придется делить, если их брак распадется?

– Не распадется, – уверенно сказал Зяма. – Мамаев этого не допустит. Во всяком случае, пока не сможет все активы обратно на себя переписать, а нынешняя ситуация, сама знаешь, к этому не располагает.

Закончив разговор с братом, я поискала в открытых источниках информацию о картинах, проданных на аукционах за последние полгода-год. Узнала, что в минувшем году общая стоимость произведений искусства, реализованных аукционными домами Christie’s, Sotheby’s и Phillips, достигла почти 18 миллиардов долларов, что стало рекордным показателем для всего арт-рынка. Ознакомилась с топ-10 самых дорогих картин, ушедших с молотка в интересующий меня период, но решила, что у Мамаева в киоте что-то другое – не из этого списка. Там все-таки очень дорогие полотна были: за занявший первое место в рейтинге портрет Мэрилин Монро работы Энди Уорхола заплатили рекордные 195 миллионов долларов! Мамаев не настолько богат, тем более теперь, после того как переписал свои активы на супругу.

Я сменила язык поиска на английский и без особого труда нашла специализированный сайт с базами данных аукционных результатов. Там не было информации о покупателях, зато указывались жанровая принадлежность полотен и их размеры.

Я вспомнила габариты киота – довольно небольшого и почти плоского, и рассудила, что картина маслом в подобающей раме туда точно не влезла бы. Отфильтровала произведения по технике исполнения и размерам, а потом, вспомнив Зямины комментарии во время пробежки по судну, сделала выборку по поисковым запросам «экспрессионизм» и «модерн».

Оказалось, в интересующий меня период с молотка не особенно дорого ушли две акварели Эгона Шиле, один из набросков к известному портрету работы Густава Климта, гравюра Василия Кандинского и рисунок Макса Бекмана, сделанный в самом обыкновенном блокноте «на пружинке». Не супершедевры, уж точно не «Мона Лиза».

Несколько успокоившись, я легла спать.

А утром, выйдя из своей каюты, неожиданно попала в плотный встречный поток: по коридору на выход нестройной толпой шли люди, причем знакомые.

Зевающая в ладошку Екатерина Максимовна меня то ли не узнала, то ли даже не заметила, – обошла, не удостоив внимания, как столб.

Следующая за ней Клавдия зыркнула недружелюбно, проворчала:

– Тебе-то чего не спится? – и прошла дальше, не дожидаясь ответа.

Я не обиделась: по зеленоватому и помятому лицу стилиста было видно, что ей не очень хорошо после вчерашнего. В таком состоянии нужно в постели лежать и рассол пить, а не гулять по горам и долам. Хотя Клава, судя по всему, не на променад собралась, а на работу: в одной руке у нее был чемоданчик, раскладывающийся, как я знала, в подобие туалетного столика с зеркалом, в другой – сразу несколько вешалок с нарядами в чехлах.

За Клавой шел еще более нагруженный Дима, ассистент Бакланова. На плече у него на манер коромысла в неустойчивом равновесии помещался сложенный штатив, надетая поверх футболки разгрузочная операторская жилетка топорщилась набитыми карманами, через грудь висел профессиональный фотоаппарат на ремне, даже на голове была камера GoPro. Поблескивающая на лбу линза придавала молодому человеку сходство с циклопом. Я подумала, что это хорошо сочетается с греческим островом, и хихикнула.

– Ну хоть кому-то весело. – Парень встрепенулся, отреагировав на мой смешок. – Привет!

– Привет, вы на берег? – Я посторонилась, чтобы дать Диме с его штативом больше места.

– На натуру, чтоб ее! – со вздохом провозгласил он и оглянулся, отчего штатив опасно поехал по кругу, едва не задев меня по уху.

– Не тормози, – буркнул шествующий замыкающим Бакланов.

Вид у него был помятый, настроение явно пасмурное. В руке полуторалитровая бутыль минералки, на плече сумка для ноутбука.

Привычно не удостоив меня приветствиями, фотограф бутылью подпихнул в спину замешкавшегося ассистента и погнал жертв искусства дальше.

Я проводила их взглядом до поворота коридора, пожала плечами и пошла себе дальше.

У Мамаева как раз был доктор. Едва войдя, я услышала его голос:

– …состояние внушает беспокойство, – и несколько напряглась.

Вчера доцент Арутюнян уверял меня, что с боссом все в порядке!

Не то чтобы я сильно тревожилась за Аркадия Кирилловича – кто он мне? Всего-навсего работодатель, никаких иных отношений, кроме трудовых, у нас нет. Узнать его как человека я еще не успела, проникнуться симпатией не смогла. Мое беспокойство объяснялось исключительно тем, что уж очень мне не хотелось оказаться в ситуации, когда придется самолично оказывать боссу экстренную медицинскую помощь. Сестра милосердия из меня еще та, я разве что ссадину зеленкой залить в состоянии, но вряд ли Мамаеву потребуется лечить разбитые коленки.

– И что вы предлагаете? – как обычно, негромко и спокойно спросил босс.

– Есть прекрасные препараты с успокаивающим действием, полностью натуральные лекарства, способные справиться со стрессом…

– А как же тонкость восприятия? Разве оголенные нервы – не обязательное условие творчества?

Это было похоже не на консилиум, а на абстрактную дискуссию. Я успокоилась.

Мамаев и Арутюнян беседовали в кабинете. Надо как-то сообщить о моем приходе, чтобы не получилось, что я невежливо подслушиваю, – я погромче хлопнула дверью.

Из кабинета выглянул доктор.

– Душенька, что вы так рано? Не спится? Бессонница? А есть прекрасные препараты…

– Индия, сделайте нам кофе, – не показавшись и не поздоровавшись, распорядился Мамаев. – Мне как обычно.

– А мне капучино с двойным кокосовым сиропом. – Арутюнян улыбнулся и снова скрылся за дверью.

Я прошла в зону кухни и включила кофемашину. Приготовила кофе по-венски для босса, капучино для доктора и американо для себя. Отнесла им в кабинет чашки, воду, сахарницу и вазочку с курабье на подносе, вернулась в кухонный закуток и выпила свой кофе с печеньем.

День обещал быть долгим, имело смысл подкрепиться.

Ушел доктор, явилась горничная. Что значит молодость: по Лизе вовсе не было видно, что вчера она злоупотребляла алкоголем. Мое присутствие на рабочем месте ее удивило, но не сильно. Мне показалось, что девушке хотелось поболтать с кем-то близким ей по возрасту и статусу. Что ни говори, а секретарь в табели о рангах не намного выше горничной.

– Наши-то на остров отправились. – Ловко протирая и без того чистое стекло большого панорамного окна, Лиза подбородком указала на берег. – Эх, красота-то какая! Может, на этот раз Антон не оплошает.

– В каком смысле?

– Ой, а ты что подумала? – Девушка покраснела. – Я про портрет Екатерины Максимовны, разумеется. Все же знают, что уже срок подходит, Антону скоро работу сдавать, а у него никак не получается угодить Аркадию Кирилловичу.

– Видимо, у них разные представления о прекрасном, – философски заметила я.

– Да ладно, разные! – Лиза засмеялась, потом ойкнула и хлопнула себя ладошкой по губам.

Эта пантомима меня заинтересовала. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на что намекала горничная – и сейчас, утверждая, что вкусы у Мамаева и Бакланова одинаковые, и раньше, когда съязвила на счет разборчивости нашей мадам. Зная, что у Екатерины Максимовны была интрижка с Зямой, я могла предположить, что супруга босса питает слабость к молодым талантливым художникам, и с Антоном они не только творческим проектом занимаются. Это, кстати, объясняло и супервыгодный заказ, полученный Баклановым от Мамаева: наверняка мадам подсуетилась, уговорила мужа облагодетельствовать возлюбленного фотографа.

Странно только, что Аркадий Кириллович на это согласился. Он не производит впечатления тугодума, неспособного сложить два и два.

Хотя что я знаю о взаимоотношениях супругов Мамаевых? Может, Екатерина Максимовна держит благоверного за горло? Это же она теперь владелица заводов, газет, пароходов, а Мамаеву в его положении не позавидуешь. Даже зная, что у него растут и ветвятся рога, бедняга должен делать хорошую мину при плохой игре.

Лиза закончила уборку и ушла. Аркадий Кириллович с четверть часа пребывал в кабинете в одиночестве, – я изнывала от недостойного желания хотя бы в замочную скважину заглянуть, – потом позвал меня, и мы сели разбирать почту.

Доставили завтрак. Боссу чинно-благородно накрыли в столовой, мне, как обычно, вручили ланчбокс, и я с аппетитом уплела его содержимое на кухне. Жить стало лучше, жить стало веселей. До обеда я писала ответы на те письма, которые Мамаев счел достойными отклика, согласовывала с боссом тексты, отправляла их адресатам. После обеда Аркадий Кириллович удалился на заслуженный послеполуденный отдых, а я осталась в кабинете. До конца дня мне предстояло разобрать стопку накопившихся распечаток и факсов: просмотреть их, рассортировать, разложить по папкам.

Неожиданно один из документов, пришедших по электронной почте, меня заинтересовал. Это был договор подряда, заключенный Мамаевым с Баклановым, с комментариями адвоката Аркадия Кирилловича. Мелкими буквами, убористым почерком юрист на полях пояснял отдельные пункты договора. Изучив сам текст и пометки к нему, я поняла, что Зяма совершенно напрасно завидовал Бакланову. Договор только выглядел супервыгодным, на самом деле он был кабальным.

Очевидно, фотограф так прельстился несусветной суммой обещанного ему гонорара, что даже не дал себе труда как следует ознакомиться с условиями договора, а они были жесткими. В случае невыполнения взятых на себя обязательств по созданию «высокохудожественного оригинального произведения – фотопортрета Е. М. Мамаевой» Бакланов должен был вернуть полученный аванс (сто тысяч рублей) и возместить затраты на приобретение оборудования, реквизита, костюмов, оплату работы нанятого персонала и прочие накладные расходы, включая стоимость круиза для трех человек – самого фотографа, его ассистента и приглашенного стилиста. Я прикинула, на какую сумму Антон попадет, если не выполнит работу, и, не удержавшись, присвистнула. Пойдет наш фотохудожник-портретист по миру голым! Прямо из Греции, пешочком и даже без узелка с пожитками на палочке: до крайнего срока осталось меньше недели!

Даже Зяма, услышав об этом, посочувствовал Антону:

– Да-а, влип Баклан, как кур в ощип! Он что же, не оговорил в договоре количество вариантов? Обычно это три-пять, с таким гонораром, ладно, можно десять сделать, но не ваять же до бесконечности! Клиенты, знаешь, не всегда вменяемые бывают, у некоторых такие элитные тараканы в голове, что им никак не угодишь. Тем более речь о произведении искусства, а уж тут на вкус и цвет похожих нет.

– Кому и горький хрен малина, а нам и бланманже полынь, – поддакнула я словами Козьмы Пруткова. – У нас уже тут все в курсе, что Мамаев капризничает, никак работу не принимает, а Бакланов нервничает и из себя выходит.

– Да? Ты тогда на всякий случай подальше от него держись, от Баклана-то, – встревожился братец. – Антоша – он же психованный! И разораться может, и швырнуть чем-нибудь тяжелым. По слухам, однажды чуть под суд не пошел – избил натурщицу, как-то не так она ему, видите ли, позировала, мешала гениальный творческий замысел воплотить. Хорошо, девчонка сговорчивая оказалась, взяла отступные, забрала заявление, а то снимал бы наш Баклан портреты зэков и пейзажи лесоповалов.

После ужина я откровенно бездельничала и скучала. Листала книжки из библиотеки Аркадия Кирилловича, дожидаясь, пока истечет срок моей вахты, и с радостью встретила появление сменщика.

Он явился сияющий, точно греческое солнышко, и не с пустыми руками – принес свежую, еще пахнущую химией фотографию. На острове был, поняла я, завидуя.

– Вот. – Вася торжественно фото вручил боссу. – Наш талантливый друг представляет на ваш суд свое очередное произведение.

– Ну-ка. – Босс взял снимок. Заметив, что я вытягиваю шею, силясь рассмотреть изображение, он повернул его ко мне. – И как вам, Индия?

– Роскошно, – сказала я, потому что это было самое подходящее слово.

Натура греческого острова не подкачала. Пляжный песок, набегающая на него легкая волна, лежащая в полосе прибоя обнаженная красавица, ее разбросанные кудри, даже круглая соломенная шляпа, положенная на живот и образовавшая минимальное прикрытие женских прелестей, – всё было цвета золота. Я будто не на фото смотрела, а на полированную пластину драгоценного металла с чеканкой.

Не знаю, насколько высокохудожественным был этот портрет, но он определенно производил впечатление и мог украсить собой если не музейную экспозицию, то обложку модного журнала.

– Н-да… Золотая Катрин, – задумчиво произнес Мамаев и вдруг вернул фото Васе. – Довольно пошло, мне кажется. Я хотел бы видеть свою супругу в более пристойном виде. Так и передайте нашему талантливому другу. А впрочем, не надо, я сам ему скажу. – Он ушел в кабинет.

– А мне казалось, это гениально, – огорченно пробормотал Вася. Я заподозрила, что Бакланов пообещал ему процентик от гонорара за содействие, но осмотрительно промолчала.

Невозмутимый Аркадий Кириллович вышел из кабинета, держа на отлете визжащий смартфон. Доносящийся из трубки голос я не узнала, но предположила, что это Бакланов. Обманулся, бедняга, в ожиданиях.

– Индия. – Босс обратился ко мне, но тут же перевел взгляд на моего сменщика. – Нет, Василий, Индия уже может быть свободна. Сообщите капитану, пусть уведомит пассажиров, что мы остаемся тут до завтра.

– Нарушим расписание круиза? – удивилась я, еще не сообразив, какой подарок получила.

– Дадим нашему талантливому другу второй шанс воспользоваться островной натурой, – объяснил Мамаев.

Только тут до меня дошло, что все это значит: я свободна до утра и могу провести ночь на прекрасном греческом острове!

– Разрешите идти? – прозвучавший в моем голосе энтузиазм заставил обычно невозмутимого босса усмехнуться.

– Свободны, Индия! Увидимся в девять ноль-ноль.

Спал ли хоть кто-нибудь в эту ночь? Сомневаюсь.

Кажется, все пассажиры лайнера предпочли максимально насладиться пребыванием на берегу и заполонили весь остров, не давая покоя и местным жителям. Впрочем, в городках, чье благополучие целиком завязано на туризме, против сверхурочной работы обычно не возражают.

Прогуливаясь, я проходила мимо маленьких ресторанчиков и кофеен со столиками прямо на узких улочках и даже на лестничных площадках. На берегу шумела и сверкала огнями дискотека, там и тут звучала музыка, люди танцевали, смеялись, обнимались в самых неожиданных местах. Всем было весело, я тоже не cкучала и даже не чувствовала себя одинокой, хотя мне, конечно, хотелось бы оказаться в приятной компании. Эх, Денис, где ты…

Меня то и дело пытались то увлечь в пляс, то подтянуть к барной стойке, но я нигде надолго не задерживалась. Летние ночи коротки, а другой такой возможности у меня может и не быть! Если Бакланов использует свой второй шанс и все-таки снимет на прекрасном острове такой фотопортрет мадам, который устроит ее взыскательного супруга, «Аркадия» больше не выйдет из расписания, и до конца круиза я буду заточена на борту.

Странное дело, стоило только вспомнить Бакланова, как я его увидела.

Антон не отдыхал, он работал. И не давал отдыхать другим – своей модели, ассистенту, стилисту. Из-за этого маленькая группа напряженных людей с сердитыми лицами сильно диссонировала с окружающими.

Я постаралась обойти их так, чтобы меня не увидели. Не нужно, чтобы и меня привлекли к организации съемочного процесса! Я слышала, как Бакланов ругал Диму, у которого элементарно не хватало рук, чтобы держать одновременно фонарь и просторное светоотражающее полотнище из подобия фольги.

Я предусмотрительно отошла подальше от этой творческой группы, но ее участники еще пару раз нагоняли меня, поскольку двигались все дальше в поисках новых выигрышных локаций. В конце концов они пошли в гору, а я вернулась на «Аркадию». Близился рассвет, а мне предстоял очередной трудовой день, надо было хоть немного поспать.

Перед тем, как закрыть плотной роллетной шторой окно в своей каюте, я бросила прощальный взгляд на берег и вздохнула. Ступенчатая громадина острова, поднимающаяся к бледно-розовому небу в рваной сети набежавших под утро сине-сиреневых облаков, выглядела очень красиво.

Если Бакланов на такой натуре не сделает фантастические снимки, грош цена ему как художнику!

Не проспала я лишь потому, что сообразила поставить будильник в телефоне, но все же явилась на работу с небольшим опозданием. Было уже начало десятого.

Подавив предательский зевок, я одернула на себе строгую блузку и толкнула дверь апартаментов Мамаева.

– Аркадий Кириллович, доброе утро, прошу прощения за опоздание…

– Ничего себе – доброе утро. – Из кухни выглянул Василий. – Или ты еще не в курсе?

– А что случилось? – Я прошла в помещение. – И где Аркадий Кириллович?

– На берегу.

Запищала кофеварка, Вася взял полную чашку и покосился на меня:

– Будешь?

– Сама сварю. – Я оттеснила его от кофемашины, привычно задала ей программу. – Так почему босс на берегу?

– Катерина разбилась.

Я чуть не выронила чашку – к счастью, еще пустую.

– Как – разбилась?!

– Упала с кручи во время фотосессии. – Вася глотнул кофе, поморщился, поискал глазами сахарницу и потянулся к ней. – Бакланов в погоне за красивым кадром поставил ее слишком близко к обрыву.

– А сам не упал?

– Нет. Но и Катерину не удержал. – Он замялся, слишком старательно размешивая сахар в чашке.

– Говори уже, – потребовала я.

– Похоже, он ее и столкнул, – неохотно сказал Вася. – Орал, руками размахивал, ну и зацепил… Не думаю, конечно, что нарочно…

– Насколько сильно разбилась Екатерина Максимовна? – осторожно спросила я.

Кофеварка пискнула отчетливо издевательски.

– Ну а сама-то как думаешь? – рассердился коллега. – С сорока метров на скалистый берег… Максимально она разбилась. Совсем. То есть насмерть.

Я тяжело опустилась на стул.

– Ох… И что теперь будет?

– Босс вернется – узнаем. – Вася поставил на стол опустевшую чашку и с силой потер лицо. – Я посплю пока, ладно? К себе не пойду, на диване прилягу.

Он ушел в гостиную. Я выпила свой кофе, совершенно не ощутив ни его вкуса, ни ожидаемого прилива бодрости, и на цыпочках, чтобы не мешать устроившемуся на диване коллеге, прокралась в кабинет. Разбирать почту в отсутствие Мамаева казалось неприличным, да и вообще было непонятно, чем уместно заниматься в такой момент.

Я все-таки села за стол с компьютером, пригорюнилась и задумалась.

Деревянный квадрат на стене неприятно мозолил глаза.

Я долго смотрела на него, потом встала, подошла к стене и решительно потянула на себя деревянные створки.

Против ожидания они легко открылись. И никакой сигнал тревоги не зазвучал – во всяком случае, в кабинете и вообще в апартаментах было тихо, только на диване в гостиной тихо посапывал Вася.

А киот не пустовал. В нем действительно помещалось произведение искусства, но совсем не то, которое я ожидала увидеть.

В обрамлении темного дерева сияла сусальным золотом фотография Екатерины Мамаевой работы Антона Бакланова – тот самый снимок, сделанный вчера. С соломенной шляпой вместо фигового листа.

– Золотая Катрин. – Я вспомнила слова Мамаева.

В голове не то щелкнуло, не то пискнуло.

Моя внутренняя «кофемашина» наконец-то переварила разрозненные факты, соображения, подозрения – и выдала готовый продукт.

Аркадий Кириллович вернулся к вечеру. Едва войдя в свои апартаменты, он распорядился вызвать Васю, доктора и Лизу. Я пригласила их, они явились без задержки, и босс объявил нам, выстроившимся в ряд на пороге гостиной, что более не нуждается в наших услугах.

– Вы можете вернуться домой, я оплачу перелет, или остаться на борту и продолжить круиз в качестве пассажиров, все расходы за мой счет. – Мамаев явно устал, но не выглядел выбитым из колеи.

Я с невольным уважением подумала, что настоящую акулу империализма даже личной трагедией не проймешь.

– Подчеркну, что претензий к вашей работе не имею, готов дать рекомендации, оплату по контрактам произведу полностью. Благодарю за службу, с этого момента вы свободны.

Вася молча кивнул и вышел. Доцент Арутюнян открыл рот, снова закрыл его, пожал плечами, развернулся и тоже удалился. Лиза, плаксиво кривясь, пробормотала слова соболезнования и выбежала. Я осталась стоять, пристально глядя на босса.

– Хотите что-то спросить или сказать, Индия?

На самом деле Аркадию Кирилловичу явно было неинтересно, что я могу спросить или сказать. Он уже повернулся, чтобы уйти, даже взялся за ручку двери кабинета, но я произнесла:

– Всего два слова. «Золотая Адель»!

Мамаев сначала замер вполоборота, а затем распахнул дверь и подвинулся:

– Заходите, поговорим.

В кабинете он сел за стол, а я прошла к окну с видом на остров.

– Продолжайте, – сухо сказал босс.

Я повернулась к нему.

– Что будет с Антоном?

– Это решит суд. Свидетели видели, что он толкнул Катерину, и дали соответствующие показания местной полиции. Однако оба – и ассистент фотографа, и эта девушка-гример…

– Клавдия.

– …уверены, что произошел несчастный случай. Фотограф и модель спорили, он крайне бурно жестикулировал, а она стояла слишком близко к обрыву. Он ничего такого не хотел.

– Он-то да, – кивнула я. – А вы, Аркадий Кириллович? Именно такую развязку планировали?

– Не понимаю вас.

– Понимаете.

Я подошла к киоту и распахнула деревянные створки.

– Как вы назвали вчера это фото – «Золотая Катрин»? Подходяще. Но я уверена, что до недавнего времени тут помещалось другое произведение искусства. Не покажете мне его?

С минуту Мамаев молчал. Я уж подумала – откажет мне и прогонит прочь, но неожиданно он усмехнулся, встал из-за стола, открыл встроенный сейф в стене и вынул оттуда небольшой бумажный лист.

– Уж извините, в руки не даю, сами понимаете, музейная ценность.

– Понимаю, – согласилась я, жадно разглядывая рисунок.

С виду – ничего особенного. Довольно небрежный карандашный набросок дамы, сидящей в кресле.

– Не впечатляет? – съязвил Аркадий Кириллович.

– Не впечатлил бы, если бы я не знала, сколько вы за него заплатили на аукционе. Это же Густав Климт, не так ли?

– Разбираетесь в искусстве?

– Не очень. Но знаю, что это один из сотни набросков к самому известному произведению Климта – портрету Адели Блох-Бауэр, известному также как «Золотая Адель». Читала историю этой дамы.

Мамаев запер рисунок в сейф, вернулся за стол и всем своим видом показал, что готов слушать дальше.

Я не заставила себя упрашивать.

– Адель Блох-Бауэр была женой немолодого сахарозаводчика и покровителя искусств Фердинанда Блоха – и любовницей Климта. Ее муж узнал о связи Адель с художником и придумал хитрый ход. Он заказал Климту портрет супруги в расчете на то, что за время работы над картиной любовники пресытятся друг другом. Так и вышло. Еще бы! Ведь Климт писал «Золотую Адель» долгих четыре года, сделал больше ста набросков, пока получилось так, как он хотел.

– И вы провели параллель?

– Она очевидна, не так ли? Вы узнали о романе Екатерины Максимовны с Антоном. Конечно, сейчас другие времена, и развестись с неверной супругой не составило бы труда, но только не для вас. Ведь вы переписали на нее значительную часть своих активов.

– Все-то вы знаете.

– Не все, – возразила я. – Скажите, случайными людьми в большом количестве вы в этом круизе окружили себя специально? Доктор, ночной и дневной секретари, горничная, само это строгое расписание – все нужно было на случай, если в какой-то день и час вам понадобится алиби? Полагаю, вы единственный наследник своей жены.

– Думаете, я планировал преступление?

– Во всяком случае, рассчитывали на что-то подобное, – рассудила я. – Наверняка выяснили, что Бакланов вспыльчив, знали ту его историю с избитой моделью… В любом случае добром все не кончилось бы, так или иначе, но после этого круиза любовники расстались бы.

– Еще что-то? – Аркадий Кириллович слегка приподнял брови.

– Все. Финита ля комедия. – Я встала и пошла к двери.

– Вы же понимаете, что все это абсолютно недоказуемо? И ненаказуемо.

– Абсолютно, – согласилась я.

И уже вышла из кабинета, когда услышала за спиной неожиданное:

– Индия, а ведь вы прошли испытательный срок. Хотите в штат? Я люблю умных людей.

– А я – порядочных.

Я без вульгарного стука, но плотно прикрыла за собой дверь кабинета.

Прошагала по коридорам, вышла, жмурясь от солнца, на палубу. Кажется, никогда еще не была здесь белым днем…

У бассейна все шезлонги были заняты, в воде мокли, плавали, плескались безмятежные люди. Похоже, пассажирам о трагической гибели жены олигарха не сообщили – и правильно, зачем портить людям отдых.

Я набрала знакомый номер и, едва дождавшись отклика в трубке, сказала:

– Привет, Денис, у меня получилось закончить работу досрочно, и уже завтра или послезавтра я буду дома! Ты доволен?

– Очень! – обрадовался любимый. – Но как же твой круиз?

Я посмотрела на море, на белую, как сахарная голова, гору в домиках, на глянцевое голубое небо, с которого бесследно пропали облака…

– А в круиз мы с тобой отправимся вместе.

Татьяна Устинова. Куртка из проклятий

Просто так шататься по Иерусалиму не имеет никакого смысла. Правда.

«Просто так» можно шататься по Питеру или, скажем, по Парижу. По Екатеринбургу можно, я пробовала. Вот набережная, а вот река Урал. А вот памятник основателям железоделательных заводов – нашему Демидову и голландцу Генину. А вот и надпись, повествующая о том, что это памятник именно им, а не Минину и Пожарскому. А что? Вполне можно перепутать – два дядьки в странных одеждах, кто их знает, кто такие!..

В Иерусалиме такие штучки не проходят. Там как-то очень быстро понимаешь, что здесь все началось и здесь же, по всей видимости, все и закончится. Там булыжник не перекладывали с тех самых пор, как по нему бродили Иисус и Пилат.

Там узкие улочки и странные стены. Там мальчишки играют в футбол на улице, которая ведет к Храму, – а зачем нужна улица, которая не ведет к Храму (писать непременно с большой буквы)…

Там пещеры, чахлые деревья и кладка времен крестоносцев кажется оскорбительным новоделом.

И там Митя.

Мы полетели в Израиль на книжную ярмарку, и почему-то не было никакой культурной программы. Мы зашли в туристическое агентство посреди Тель-Авива и обрели Митю.

Видимо, навсегда.

Разумеется, он доктор наук и, ясное дело, из Питера. Разумеется, он ироничен, тонок, смешлив и до неприличия хорошо образован.

Ходить с Митей по Иерусалиму каждый раз серьезное испытание, потому что он не признает никаких рамок. Вот эта вся канитель – у вас оплачено два часа, а мы гуляем уже два часа десять минут – решительно не про него. За ним хорошо бы записывать – но где там!.. Наши познания в истории, философии, географии так смешны, что это все равно, что мой сын Тимофей девяти лет от роду принялся бы записывать лекции по физике за Львом Ландау.

Ну все равно ничего, кроме смеху, не вышло бы.

Любая экскурсия по Иерусалиму состоит в том числе из крыш.

Во-он крыша храма, где перестала дышать дева Мария, мама Иисуса. А вон, весь в зелени, дом с горницей, где проходила тайная вечеря – в Гефсиманском саду.

В какой-то очередной раз мы с Митей залезли на крышу и простояли там примерно часа полтора. Митя все рассказывал, а мы все слушали.

– А вон в том доме, – сказал Митя, и мы покорно повернулись и посмотрели, – музей истории Холокоста. Сходим?..

Тут я очень тихим от усталости и очень твердым от переживаний голосом объявила своим подельникам, что в музей Холокоста я не пойду. И точка.

Есть вещи, которые я не могу проделывать.

Ну вот я никогда не посещаю детских домов. Ни образцово-показательных, ни заброшенно-ужасных. Никаких. Я точно знаю, что после посещения такого рода заведений стану социально опасной и меня придется изолировать от общества.

И в музей Холокоста – ни за что.

– Да и не нужно, – сказал Митя осторожно. – А историю хотите?.. Я расскажу.

Вот вам история: в одном лагере смерти очень старому и очень религиозному еврею немцы приказали сшить им кожаную куртку, но не из простой кожи, а из самого святого, что только может быть в жизни любого религиозного еврея, – из свитков Торы. Как известно, Тору делают из кожи кошерного животного, и кожа эта самая тонкая и прочная. Или куртка, сказали немцы, или мучительная смерть, и не только ему, но и всем, кто был с ним в бараке. А это человек двести, что ли.

И у старого еврея получился выбор: или святотатство, отвратительное, худшее из того, что можно себе представить, или смерть – не только его, но и совсем не религиозных молодых мужиков, ничего не понимающих в том, что Тора того стоит, и перепуганных пацанят, которые держатся из последних сил, и мальчишек вроде нашего Тимофея, которые совсем ничего не понимают, кроме того, что жизнь в одночасье стала ужасной, неуютной, голодной и страшной, и непонятно, где мама и зачем нужно каждое утро вместо завтрака под окрики часового мчаться на построение и показывать выжженный на детском запястье порядковый номер!..

И вы знаете, он сделал выбор.

За ночь он сшил эту проклятую куртку.

И его не расстреляли. И барак не расстреляли тоже, по крайней мере на этот раз.

Старик был очень старым и уж точно читал на древнееврейском. В отличие от нацистских ефрейторов.

Он раскроил куртку так, что она оказалась сшитой исключительно из тех мест, где проклинались злодеи, а нацисты ничего не поняли. Совсем ничего. Ничегошеньки.

Козлы потому что.

И Митя рассказывал, как бы немного посмеиваясь надо мной, что я не хочу идти в музей и боюсь его!..

Это вопрос выбора, вот что. Вся наша жизнь – вопрос выбора. Какая новая и свежая мысль!..

Можно погибнуть, потому что недоумки с автоматами или обстоятельства сильнее, или попытаться их обойти, оставив обстоятельства и недоумков с носом.

И с тех пор, как Митя мне это объяснил, я все время помню про старого еврея, кожаную куртку и выбор. И точно знаю, что он у меня есть.

Ольга Баскова. Беспокойный отпуск

Глава 1

Сергей Белоногов, майор полиции одного из многочисленных городков Центральной полосы, неожиданно получил отпуск в июле.

Для семьи это оказалось праздником. Если уточнить, что отпусками полицейских не радуют и вообще у них все зависит от загруженности, Сергею повезло просто несказанно. Когда до восьмого июля осталась неделя, Белоногов попросил жену ни словом не упоминать о грядущем событии – не дай бог, сглазят! – и сам боялся об этом думать. В результате на море в Ялту они не попали. Июль, что ни говори, – один из самых удачных месяцев для отпуска, и южные городки до отказа набиты курортниками – теми, кто жаждет поджариться на солнышке и поплавать рядом с дельфинами в теплой, иногда слишком, воде. В общем, из-за этого билетов в Крым и на Кавказ не оказалось, и Белоногов малость приуныл. Хорошо, хоть сыну повезло, нашлось место в детском оздоровительном лагере на Азовском море. Теща же, напротив, не скрывала радости.

– Дача давно вас ждет! – зловеще прошептала она. – Приезжайте, отдохните, тут вам и речка, и лес.

«Отдохните» звучало довольно странно, если учесть, что на огороде и в саду всегда была масса работы. Жена посмотрела сначала на маму, потом на мужа и неохотно изрекла:

– Может, действительно им помочь?

Сергей чуть не сорвался, но вовремя сдержался. Он мечтал о самом настоящем отдыхе, на пляже с белым песочком, а не на фазенде – тесть называл дачу только так – со шлангом или лейкой в руках.

– Мне обещали путевку в санаторий, – произнес он неуверенно, и жена почувствовала, что супруг, мягко говоря, обманывает.

– Да что ты, какую путевку, кто тебе даст? – закудахтала она, но Белоногов счел нужным не распространяться и прекратил разговор, к которому, правда, они вернулись вечером.

– Лана, ну не хочу я трудиться, трудиться и трудиться, как вождь мирового пролетариата, – жалобно проговорил полицейский. – Может, что получится с морем?

– Если до восьмого не получится, едем к моим. – Лана умела расставлять все точки над i. Белоногов попытался возразить, но совсем слабо, и утром принялся искать варианты отправиться на море. Ему повезло. Возвращаясь из магазина, он столкнулся в подъезде с соседом, бледным программистом Владиком, и тот вцепился в его мужественную руку.

– Серега, выручай.

– Смотря как, – отшутился майор, и Владик, не выпуская его руки, затараторил:

– Мы с Дашкой купили путевку в санаторий «Ай-Петри» в Таманском под Феодосией. Там классно, песочек такой золотой и водичка прозрачная. А тут Дашка в супермаркете какой-то акционный стиральный порошок купила и выиграла поездку в Таиланд. До этого за границей мы не были и неизвестно когда поедем. Теперь нам позарез нужны деньги. Выручишь, а? Заодно и в море искупаешься.

Сосед смотрел на полицейского с преданностью и готовностью выполнить любое поручение и был очень удивлен, когда Белоногов легко, как ребенка, подхватил его и покружил на месте:

– Дружище! Спасибо тебе, выручил! За путевку деньги тебе дам и еще сверху прибавлю.

Так супруги Белоноговы оказались под Феодосией, в трехэтажном корпусе, с прекрасным парком. Отдыхающих набилось несметное множество, с детьми разных возрастов, которые разнообразили спокойную санаторную жизнь шумом и гамом. Тем не менее Белоноговы благодарили судьбу. Они взяли напрокат машину и с утра уезжали то в близлежащие городки, то на дикие пляжи, возвращаясь в номер с наступлением темноты. Однажды в очереди за билетами в дельфинарий Белоногова окликнул знакомый мужской голос:

– Серега, ты?

Майор обернулся и заулыбался:

– Сашка? Карагодов? Какими судьбами?

– Вот перевели из Питера, – его однокурсник ни капельки не изменился, оставшись таким же стройным и подтянутым. – Сначала скучал по культурной столице, потом привык и даже стало нравиться. А ты какими судьбами?

– Банально в отпуске, – пояснил Белоногов. – Отдыхаю в санатории «Ай-Петри». Будет время – заходи.

– Ты же знаешь, какие мы свободные, – улыбнулся Карагодов. – Лучше вы к нам. Давай обменяемся телефонами.

Высылая телефон приятелю, Сергей заметил пару, которая давно привлекла его внимание. Женщина лет тридцати, стройная, белокурая, с огромными зелеными глазами и точеными чертами лица, работала в санатории медсестрой. Мужчина, намного старше, седой, почти белый, с красноватым нездоровым цветом лица, годился ей в отцы, и Лана, встречая их в парке, говорила мужу:

– Видно, медсестричка отца своего позвала подлечиться. Интересно, ему все бесплатно, если дочь тут работает?

– Она ему не дочь, – отвечал Белоногов. – Смотри, как он поглаживает ее спину и обнимает за талию. Это жених и невеста, не иначе.

Лана махала руками:

– Да бог с тобой! Какие жених и невеста! У них разница лет тридцать!

– Ты же смотришь телевизор, – удивлялся майор ее упрямству. – Там такие браки сплошь и рядом. Уверен, если поспрашивать, выяснится, что дядя занимает или занимал высокий пост и, как говорится, в шоколаде с ног до головы.

Лану задели его слова, и в тот же день она знала о паре все. К ее изумлению, муж оказался прав. Спутник медсестры, Евгений Павлович Дубов, имел долю в бизнесе и несколько квартир в разных городах России. Раньше он приезжал сюда с женой, но три года назад она умерла, и Дубов остался один-одинешенек: деток ему бог не дал. С Валей, медсестрой, он был знаком давно, а сошелся только год назад и звал замуж. Пара собиралась пожениться, как только у Евгения Павловича закончится санаторное лечение, и Валентина сообщила всем, что увольняется.

– Здравствуйте, – Дубов подошел к Белоногову, с которым иногда перебрасывался общими фразами, встречая его в холле корпуса, – решили немного проветриться?

– Решили, – кивнул Сергей. – Вот встретил тут старого друга, которого не видел лет десять.

Мужчины представились друг другу, пожали руки.

– А я вот Валечку вывел, – радостно сообщил Евгений Павлович. – Давно она хотела на дельфинов посмотреть. Ну ладно, не будем вам мешать. – Он взял женщину за локоть и увлек за собой.

– Папа и дочка? – осведомился Александр, потирая нос. – А ничего себе штучка. Я бы с такой замутил.

– Не выйдет, – усмехнулся Белоногов. – Бери выше – жених и невеста, без пяти минут муж и жена. По-моему, уже подано заявление в загс.

Карагодов присвистнул:

– Да ты что? Ну дают люди. Наверное, он богатый и знаменитый.

– Это мне доподлинно неизвестно, – отшутился Сергей. – Краем уха слышал, что у него доля в бизнесе и несколько квартир.

– Так я и думал, – огорчился Карагодов. – Почему все самое-самое достается богатым? Но хороша чертовка.

– Да, эта Варвара тебе не пара. – Белоногов подтолкнул его к кассе. – Так что не зевай, друг. Пропустишь свою очередь.

Друзьям удалось взять билеты, и Александр пообещал привести на представление свою жену.

– С твоей Ланой познакомлю, – сказал он на прощание. – После представления можно и в кафе сходить. Знаю тут одно. Грузинская кухня на самом высоком уровне.

– Отлично, – обрадовался Белоногов. – Мы только за.

Друзья и не догадывались, что на это представление не попадут не только они.

Глава 2

– Как ты думаешь, мне надеть это платье? – Лана вертелась перед зеркалом в белом платье чуть выше колен, которое она считала нарядным.

– В дельфинарий сошли бы и джинсы, – усмехнулся Сергей, как раз их и натягивая. – Это не театр.

– Не скажи, – насупилась жена. – Это в какой-то степени тоже культурное заведение.

– Может быть, – отмахнулся от нее майор, не желая вступать в спор, и взял со стола мобильный: – Слушай, тут Карагодов мне пять раз звонил, пока я в море плескался.

Он набрал старого приятеля:

– Привет. Сегодня встречаемся в дельфинарии?

– Не получится, – отозвался Александр. – Я тебе по этому поводу и звоню. Я уж точно не попаду в дельфинарий, супружница отправится без меня. А с тобой мы можем встретиться прямо сейчас. Я сижу в холле твоего санаторного корпуса.

Сердце Сергея сжалось, почувствовав неладное.

– Уже спускаюсь, – буркнул он и повернулся к жене. – Я буду на первом этаже. Там Карагодов, значит, что-то случилось. Надеюсь, не слишком серьезное.

– Там и увидимся, – бросила Лана, с упоением нанося на лицо тональный крем.

Карагодов примостился в холле на диванчике перед огромным плазменным телевизором.

– Ночью умер Евгений Павлович Дубов, – сообщил он, едва пожав Сергею руку. – Помнишь, тот старичок, который собирался жениться на медсестре?

– Разумеется, помню. – От неожиданности Белоногов заморгал. – Но он же вроде не собирался.

– Не собирался, – вздохнул Александр. – А кто туда собирается, скажи на милость? Смерть наступила около трех часов ночи, точнее, утра. Его обнаружила дежурная медсестра. Ей показалось странным, что у приличного пациента так орет телевизор. Пришла, а там… Ну, сам понимаешь. Естественно, женщина сразу же вызвала дежурного врача, и ему ничего не оставалось, как констатировать смерть от сердечной недостаточности. У трупа было красное лицо, оно и понятно: он гипертоник.

– Причину смерти уже выяснили?

– Да по документам все нормально. – По лицу Александра было видно, что он сомневается. – Как я и сказал, сердечная недостаточность. Честно говоря, особо никто не заморачивался. Дубов перенес два инфаркта, постоянно лечил сердце.

– Если все так, зачем здесь ты? – уточнил майор. Старый приятель замялся:

– Видишь, какое дело. Сегодня ко мне в отделение пришла Валентина Троценко, ну, та самая медсестра. Так вот, она заявила, что смерть ее жениха не случайна. Вчера приезжала его племянница, так сказать, единственная родственница. Валентина слышала, как та ругалась с дядей, кричала, что он совсем выжил из ума, раз нашел невесту на тридцать лет моложе – явную охотницу на его деньги. Потом они ушли из номера, и Дубов вернулся уже без племянницы. Он позвонил Вале, сказал, что все в порядке: мол, Ирина – так зовут родственницу – в конце концов все поняла и пожелала ему счастья. Они посидели в ресторане, все обговорили и остались довольны друг другом. А через несколько часов Дубов скончался. Ирина примчалась ни свет ни заря, забрала тело и увезла в станицу под Темрюк. Валентина уверяет, что племянница подкупила главврача и тот выдал все нужные справки. Несостоявшаяся жена сомневается, что будет произведено вскрытие. Короче, просит нас во всем разобраться, обвиняя Иру в смерти дяди.

– Ты говорил с главврачом? – поинтересовался Сергей, прищурившись от ярких лучей солнца, пробивавшихся сквозь темно-красные шторы.

– Разумеется, – кивнул Карагодов. – Тот утверждает, что все было сделано по правилам. Вскрытие сделают в морге Темрюка или родной станицы Дубова, но в принципе ему и без вскрытия все понятно. Все признаки сердечного приступа налицо.

– Может быть, эта Валя истерит? – предположил майор. – Такое ведь тоже бывает. Потеряла любимого человека и всех обвиняет в его смерти.

– Все может быть, – согласился Александр. – Только я все же вызову к себе эту племянницу или сам туда смотаюсь. В Темрюке работает наш с тобой однокурсник, Витя Роговенко, я ему уже позвонил. – Он встал и вздохнул. – Сейчас прямо и отправлюсь. Ехать туда часа два с половиной, но на представление я не успею.

– Не спешишь ли? – попытался охладить его пыл Сергей. – Валентина ведь еще и заявление не написала. Не исключено, что ты столкнешься с обычными бабскими разборками. Человек умер, это большое горе, а они друг друга обвиняют. Кстати, тебе бы пообщаться с главврачом, прежде чем ты ринешься на поиски Ирины. И с Валей не мешало бы поговорить.

– На ловца и зверь бежит, – усмехнулся Александр и кивнул на входную дверь. Белоногов увидел хмурую и заплаканную Валентину. Она шла по холлу, ни на кого не глядя, и майору удалось остановить ее, схватив за локоть.

– Валя, постойте!

Женщина вздрогнула, но послушно остановилась. Сергей подвел ее к диванчику:

– Садитесь. Нам нужно с вами поговорить.

– О нем? – Медсестра тяжело вздохнула и заплакала.

– Ну, ну, слезами горю не поможешь, – постарался успокоить ее Белоногов. – Лучше расскажите, в чем вы подозреваете племянницу. Все было действительно так, как вы рассказали капитану?

Валя затрясла головой, и аккуратно уложенные белокурые волосы рассыпались по плечам:

– Конечно, все так и было. Товарищ Карагодов сказал мне, что я могу написать заявление. Я решила это сделать.

– Это ваше право, – согласился майор. – Но что конкретно в поведении Ирины вас насторожило? На ее месте так бы повели себя многие. Возможно, она испугалась, что дядино добро уплывет из рук.

– Испугалась и отправила Женю на тот свет, – грустно добавила Валя. – Поверьте, Дубов был почти здоров. Именно так можно выразиться о любом человеке его возраста.

– Не скажите, – вмешался Карагодов. – Он жаловался на сердце и перенес два инфаркта.

– Но его вылечили! – запротестовала женщина, ломая руки. – Женя бегал по утрам, ходил на большие расстояния, плавал в море. Какое вам еще нужно доказательство?

– Возможно, такие нагрузки оказались ему не под силу, – констатировал майор. – Он хотел выглядеть молодым и достойным вас, но на самом деле… Кстати, какое он получал лечение?

Она замахала руками:

– Да, в общем, явно не для тяжелых сердечников. Общеукрепляющая терапия, массажи там всякие, витамины, фиточаи… Ну, конечно, ему делали уколы, поддерживающие сердечную мышцу, все из-за инфаркта. А в целом Женя чувствовал себя бодрячком.

Майор прищурился:

– Может быть, только при вас?

Валентина закусила губу.

– Короче, я напишу заявление. Можно прямо сейчас?

– Лучше завтра вы придете в отдел и напишете все по форме, – вставил Александр и поднялся. – А теперь идите к себе и отдохните. Мне нужно поговорить с главврачом.

– Я с тобой. – Сергей тоже встал с дивана, провожая медсестру глазами. – Вот, кстати, и моя подошла. – Он улыбнулся Лане. – Дорогая, сегодня я тебе не составлю компанию.

Глаза жены метали громы и молнии:

– Как это понимать?

Карагодов адресовал ей самую обворожительную улыбку из своего арсенала.

– Ланочка, у нас в санатории умер человек, впрочем, вы знали Евгения Павловича.

Женщина заморгала:

– Евгений Павлович?

– Вот именно, – поддакнул капитан. – Медсестра Валентина, которую вы тоже знаете, хочет написать заявление, чтобы по этому факту было проведено расследование. Мы с вашим мужем не смогли отказать.

Лана выглядела ошарашенной.

– Тогда конечно. Но ваша жена составит мне компанию?

– Разумеется, – расшаркался Карагодов. – Если хотите, водитель подвезет вас к дельфинарию. Во дворе стоит полицейская машина.

– Да уж будьте добры, – отозвалась Лана не очень любезно, и супруг строго посмотрел на нее:

– Желаю вам хорошо повеселиться.

Женщина ничего не ответила, только поджала губы. Это майора нисколько не беспокоило: таких случаев в его семейной жизни можно было насчитать с сотню, и всякий раз жена отходила и еще просила прощения.

– Недовольна, – заметил капитан, когда Лана ушла. – С моей, как пить дать, споются. Держу пари, косточки нам перемоют добела.

– Да ну их, – отмахнулся Сергей и взглянул на часы. – Слушай, давай сначала с главврачом побеседуем. Может, и ехать никуда не придется.

– Думаешь? – с сомнением протянул Карагодов, но послушно отправился с приятелем на второй этаж.

Глава 3

Кабинет главврача Андрея Юрьевича Сивцова располагался в самом конце коридора. Полицейским повезло: он оказался на месте. Увидев высокого красивого мужчину лет под сорок, Белоногов опешил: он представлял его совсем иначе, во всяком случае, гораздо старше. Впрочем, внешность и возраст тут ни при чем. Доктор обязан уметь хорошо лечить. Поздоровавшись, друзья вытащили удостоверения, но Синцов, едва взглянув на них, замахал руками:

– Ой, верю, верю, граждане, я вас ждал. Валентина мне весь мозг вынесла. А случай, между прочим, рядовой, и Дубов не такой здоровый, как ей казалось. Я считаю, что он просто не рассчитал свои силы: хорохорился, хорохорился перед молодой невестой, пока богу душу не отдал. Да вот, сами посмотрите. – Он открыл ящик стола, достал папку и вытащил из нее какой-то документ в файле.

– Хорошо, что мы заставили его это написать. Между прочим, Валентина сомневалась.

Белоногов поднес бумагу к глазам. Это была расписка о том, что Евгений Павлович предупрежден о своей болезни сердца, при которой желательна госпитализация, но остается в санатории и в случае чего не имеет претензий к врачам.

Сергей хмыкнул и передал документ Карагодову. Тот от изумления выпучил глаза:

– И тем не менее Валентина хочет подать заявление?

Синцов развел руками:

– Хоть вы ей объясните, что это бесполезно. Всем, даже не медикам, известно, что сердечники могут скончаться скоропостижно. Но она вбила себе в голову: мол, племянница приложила к этому руку. Видите, вас сорвала, мне покоя не дает. Я, между прочим, за свои заключения о смерти отвечаю.

– Спасибо, вы нам очень помогли. – Майор и капитан попрощались с главврачом и вышли из его кабинета.

– Считаешь, не нужно ехать к племяннице? – поинтересовался Александр, и Белоногов задумался:

– Знаешь, дорогой, у меня странное ощущение. Такое всегда бывает, когда я в чем-то сомневаюсь или что-то мне не нравится. Так вот, вся история мне кажется странной. Есть в ней что-то такое… Даже не знаю, как объяснить. Давай все же поговорим с этой племянницей, тем более, если Валентина напишет заявление, расследовать все равно придется.

– Что ж… – Карагодов посмотрел в окно. – Машина на месте, значит, отвезла твою благоверную. Надеюсь, они хорошо проведут время.

– Я тоже надеюсь. – Сергей подмигнул: – Ну, поехали?

Глава 4

Дом, где жила племянница Дубова Ирина, новая многоэтажка, как две капли воды похожая на все дома в этом районе, стоял неподалеку от лимана. Друзья набрали номер квартиры на домофоне, но им никто не открыл.

– Неужто не приехала? – удивились друзья, и Александр достал мобильный.

– Давай-ка напросимся в гости к Витьке Роговенко, – пробормотал он, смахивая со лба назойливые капли пота. – Может, у него в отделении и кондиционер имеется? Тогда у нас есть шанс не умереть от жары.

– Я с удовольствием. – Белоногов попытался прибить назойливого комара. – Смотри, они и днем летают как хозяева жизни.

– Что поделаешь, лиманы! – усмехнулся капитан и пробасил в трубку: – Привет, Витек. Я тебе уже звонил. Мы с Белоноговым в твоей вотчине и ждем приглашения. Хорошо, скоро будем.

Александр сунул мобильный в карман и назвал водителю адрес:

– Гони, друг. Нам обещали ледяную минералку и мороженое.

Шофер присвистнул и погнал машину по маленьким улочкам Темрюка.

Капитан Витя Роговенко сильно изменился с курсантских лет. Теперь это был, несмотря на молодой возраст, полный мужчина с бледным лицом, явно страдавший отдышкой. Майор подумал, что его бывший сокурсник вряд ли сдавал физподготовку.

– Привет, друзья! – пропел он приятным баритоном и погладил жидкие волосы. – Я тут своих оперов снарядил за мороженым. «Пломбир» любите?

– А то! – Друзья переглянулись.

– Ну, тогда налетайте. – Он открыл холодильник и достал три эскимо. Александр и Сергей не заставили себя ждать, и вскоре от эскимо остались одни палочки.

– А теперь к делу. – Карагодов сразу посерьезнел и сдвинул брови. – Я тебе обо всем рассказал утром. Ты дал мне адрес этой Ирины, а дома ее нет.

– Может, в морге или в больнице, – протянул Виктор. – Оформляет тело и с похоронами договаривается. Попробуем заехать попозже.

– Неизвестно, сколько она проторчит во всяких инстанциях, – пробурчал Белоногов. – Витек, ты наверняка и телефончик ее пробил.

Роговенко степенно кивнул:

– А как же!

– Вот и отлично, звони, – командным голосом произнес майор, и Виктор, усмехнувшись, послушно набрал номер.

– Недоступна, – сообщил он с кислой миной. – есть у нас в Темрюке такие места… Да и не только у нас.

– Может, разрядился, а она в суматохе не заметила, – предположил Белоногов. – Что ж, давайте еще раз к ней наведаемся.

Но и этот визит ничего не дал. Дверь полицейским никто не открыл, а Ирина оставалась недоступной.

– Она вроде замужем, – процедил Роговенко. – Интересно, где ее супружник? Сейчас мне пробьют и его телефон.

Но муж Ирины, Владимир, тоже был недоступен.

– Чертовщина какая-то, – недоуменно проговорил Карагодов. – Не сбежали же они…

– Все может быть, – протянул Белоногов и вдруг махнул рукой: – Ладно, сегодня мы здесь ничего не словим. Витя, ты этой Ирине периодически позванивай. Как только дозвонишься – сразу сообщи нам, и мы примчимся.

Роговенко театрально приложил руку к сердцу:

– Чего только не сделаешь для друзей!

Сергей кивнул Карагодову:

– Поднимай своего шофера. Наверняка он заснул где-нибудь в холодке.

Глава 5

Вопреки ожиданиям Сергея Лана вернулась из дельфинария возбужденная и полная впечатлений.

– Ты бы видел, что они выделывали! – Она размахивала руками, ее серые глаза блестели. – Там еще и тюлениха была, такая смешная! Она и танцевала, и переворачивалась. А кит? Нет, это надо было видеть! – Жена погладила его по спине. – Мы с Галиной получили огромное удовольствие. А как дела у вас? Что, Дубова действительно убили? Я в парке эту Валентину видела, она с главврачом разговаривала. Мне показалось, ссорились они.

– Это понятно, – согласился Белоногов. – Ну посуди сама, женщина из кожи вон лезет, чтобы доказать: ее жених был здоровым и не мог умереть от сердечного приступа, а этот Синцов считает иначе. Мы с ним утром беседовали.

Лана села у зеркала и принялась расчесывать волосы.

– Завтра опять в Темрюк? Можешь меня не обманывать, я тебя знаю. Где бы и когда бы ты ни был, даже в отпуске в Гималаях, ты и там не упустишь что-то расследовать.

Сергей улыбнулся и, подойдя к жене, провел рукой по ее щеке.

– Хорошо ты меня знаешь!

– Я же майорша, – сыронизировала женщина и потянулась. – Приму душ – и спать. Между прочим, мы с Карагодовой подстраховались на случай вашего завтрашнего отъезда. Тут цирк московский приехал, и нам удалось достать билеты.

– Молодцы! – восхитился Сергей. – Видимо, хочешь не хочешь, а завтра нам придется ехать. На нас-то билеты не взяли?

Лана опустила глаза:

– Не взяли.

– Может, это и к лучшему. – Белоногов потянулся за пультом и включил телевизор. – Что там говорят о международном положении?

Утром майор проснулся рано. Стараясь не разбудить спящую жену, он сгреб полотенце, плавки и отправился на пляж. Белоногов не взял с собой телефон, опасаясь, что звонок Карагодова прервет утреннее купание. Переодевшись в раздевалке, Сергей бросил на песок одежду и полотенце и, разбежавшись, кинулся в теплую до неприличия воду. Ему показалось, что она немного пахла тиной, и, отфыркиваясь, он поплыл, разгоняя руками водоросли. На глубине, метрах в трехстах от берега, вода была холоднее и освежала. Перевернувшись на спину, Белоногов смотрел в небо, провожая глазами чаек, которые сначала парили в воздухе, как аэропланы, а потом садились на воду и качались на ней, как буйки, стараясь поймать мелкую рыбешку. Некоторым это удавалось. Находились и такие, кто не собирался заниматься ловлей. Они лениво бродили по песку, тыкались желтыми клювами в кучки, подходили к отдыхавшим и, сверкая бусинками глаз, выпрашивали кусочек хлеба или крошки. На их счастье, сердобольных курортников было гораздо больше равнодушных. Сергей с сожалением перевернулся на живот и поплыл к берегу. Выходя из воды, он увидел Валентину, разговаривавшую с какой-то женщиной и уже не выглядевшую убитой горем. «Наверное, передумала писать заявление, – решил Белоногов, вытирая полотенцем покрасневшие плечи. – Может, оно и к лучшему. Но разобраться во всем все-таки нужно». Он сунул полотенце под мышку и отправился в корпус, искренне надеясь, что Карагодов уже позвонил. Сергей сам не понимал, что ему не нравилось в этой истории, вроде все потихоньку становилось на свои места, и все же что-то мешало успокоиться. Александр действительно успел позвонить ему целых пять раз, и вскоре майор услышал его голос:

– Ну где ты бродишь? Я уже истосковался. Во-первых, Валентина таки написала заявление. Во-вторых, Ирину так и не нашли. Витька только что об этом сообщил. Ума не приложу, где ее искать.

– Пусть звонит ей через каждые десять минут, – что-то подсказывало Сергею: Ирина скоро объявится, и он не ошибся. Роговенко позвонил после обеда и с радостью доложил, что племянница Дубова нашлась.

– Через три часа будем, пригласи ее на это время, – дал команду Карагодов, и вскоре служебная машина несла их в Темрюк.

Глава 6

Ирина Ведерникова оказалась довольно приятной женщиной лет тридцати пяти. Ее каштановые волосы красиво падали на плечи, а зеленые, с золотистыми крапинками, глаза смотрели тревожно и удивленно.

– Я, собственно говоря, не понимаю, почему понадобилась органам. – Она попыталась улыбнуться, чтобы скрыть беспокойство, но это ей не удалось.

– Почему вы отключили телефон? – поинтересовался Виктор, строго взглянув на нее, и Ирина махнула рукой:

– Кто вам сказал, что я отключилась? В этом санатории, скажу я вам, полный бардак. Пока я ждала документы на выдачу тела, кто-то украл у меня телефон. Понятное дело, вчера мне было не до восстановления сим-карты, я даже заблокировать ее не успела, сегодня с утра похороны. Только потом сбегала в салон и восстановила карту. Телефон у дяди дома нашелся, правда, кнопочный, – она достала из сумочки старый-престарый аппарат и покрутила им перед носом полицейских. – Убедились?

– А муж? – поинтересовался Карагодов.

– Муж в загранкомандировке, он выходит на связь по другому номеру, – пояснила племянница Дубова.

Сергей встал и подошел к ней, его беспокоило другое:

– То есть вы сегодня похоронили своего дядю? Без вскрытия?

Ирина смутилась:

– Ну допустим. А что тут такого?

– Вам известно, что вскрытие обязательно? – продолжал наседать Белоногов. – Почему вы этого не сделали? Не захотели, чтобы врачи узнали правду?

Она покачала головой:

– Я об этом даже не думала. Когда я приехала в санаторий за телом, главврач убедил меня не делать вскрытие: у них нет прозекторской, дескать, по его справкам и так все оформят, можно при случае и немножко подмаслить. Я сразу пообещала отблагодарить, если все оформят быстро. Поймите, я хотела похоронить дядю как можно скорее.

– И стать владелицей его наследства, – невинно заметил Александр. Ирина сделалась пунцовой, будто кто-то вымазал ее щеки свекольным соком.

– Какая чушь! – громко заявила она. – Если мне это положено законом, то вовсе не значит, что я думаю об этом день и ночь.

Белоногов посмотрел в окно на соседний высотный дом и перевел взгляд на Ирину. Она словно не понимала, что своим поступком усилила подозрения.

– Вы вызвали меня только из-за вскрытия? – уточнила племянница Дубова. – Если так, то я вам все объяснила. – Она демонстративно встала. – Извините, у меня дела. Сегодня сын приезжает из лагеря, нужно обед готовить.

– Не только, хотя этого вполне достаточно. Валентина написала заявление, – будто между прочим обронил Белоногов, не сводя с нее пытливых глаз. – Она утверждает, что дядя умер после разговора с вами и явно не своей смертью.

На лице Ирины менялись краски: из пунцового оно становилось белым, почти прозрачным.

– Вот негодяйка. – Женщина задыхалась от гнева. – Кого нужно проверить в первую очередь, так это ее. Думаете, она любила дядю Женю? Ничуть не бывало. Ее интересовало только наследство. Знаете что, – Ирина вдруг положила руки на стол следователя, – я тоже напишу заявление. Пусть эту дамочку проверят по полной.

– Не кипятитесь, – примирительно сказал майор. – Может быть, придется делать эксгумацию. Вы не против?

На лице Ирины не дрогнула ни одна клеточка.

– Конечно, не против, – заявила она. – Делайте. Мне нужно что-то подписать?

– Витя, прими у гражданки бумаги по всем правилам, – сказал Сергей. – Если они обе напишут заявление, труп все же придется эксгумировать.

– Да без проблем. – Виктор повернулся к шкафу и достал листы белой бумаги. – Я вам все продиктую. Паспорт у вас, насколько я знаю, с собой.

– Пока будет вестись следствие, – добавил майор, – вы не должны покидать город. Надеюсь, это понятно?

Она вскинула голову:

– Разумеется.

Белоногов и Карагодов встали и подмигнули Виктору. Он вышел с ними в коридор.

– Мы возвращаемся в санаторий. – Александр похлопал его по плечу. – Держи нас в курсе. Хотя, я уверен, эта никуда не сбежит.

– Хорошо. – Роговенко покосился на дверь. – Вы тоже звоните.

Друзья распрощались и поехали в Феодосию. По дороге Белоногов задумчиво смотрел на море и вдруг хлопнул себя по лбу:

– Слушай, как это у меня вылетело из головы! Звони своим. Пусть они поднимут документы и узнают, было ли у Дубова завещание. Если да, то на кого.

– Верно, – расцвел Карагодов, немного разомлевший от жары. – Я тоже об этом не подумал.

Он достал телефон и стал набирать своих подчиненных.

Глава 7

Карагодову вместе с Роговенко пришлось присутствовать на эксгумации, и они радовались, что раскапывают свежую могилу. Рано утром труп доставили в морг больницы Темрюка, и судмедэксперт, проведя необходимые исследования, на следующий день назвал причину смерти. Александр позвонил майору почти в час ночи и выдохнул:

– Ты оказался прав. Знаешь, отчего умер Евгений Павлович?

– Полагаю, что сердечный приступ спровоцировали, – протянул Белоногов. – Интересно, чем?

– Инъекцией одного алкалоида, – отчеканил капитан. – Этого препарата в организме в избытке.

– Значит, Валентина, – проговорил Сергей. – Вряд ли дядя без всякой причины позволил сделать укол своей племяннице.

Карагодов с шумом втянул воздух:

– Представляешь, в этом санатории за день до смерти Дубова пропала целая упаковка ампул с лекарством. Они лежали в шкафу, в служебном помещении. Их не хватились сразу, потому что ни одному из больных это лекарство не было показано.

– Точно Валентина, больше некому. – Белоногов заволновался. – И завещание Дубова наверняка написано на нее. Саша, а ведь она может сбежать. Не думаю, что далеко: вечером я ее видел. Но ты все же поторопись.

– Есть, товарищ майор. – Голос Карагодова звучал уже бодрее. – С завещанием ты тоже прав. Старый дурень Дубов все отписал этой девице!

– Жди, – отозвался друг и отключился.

Как и полагали друзья, Валентину Троценко на рабочем месте они не нашли. Никого не предупредив, она уехала из санатория, и вдогонку ей понеслись ориентировки и оперативники. Врача Синцова задержали у него дома, когда добрый доктор уже готовился «делать ноги». Сергей надавил на него, и тот признался, что помогал своей любовнице Валентине отправлять стариков на тот свет. Кроме Дубова они «помогли умереть» двум одиноким старушкам, которые отписали свои квартиры пронырливой медсестре. На вопрос, почему Троценко разыграла комедию, давшую толчок расследованию, так называемый доктор объяснил: ей не давала покоя племянница Дубова. Боясь, что та ее опередит и начнутся проверки, медсестра поспешила в полицию, уповая на любовника: дескать, если к нему придут, он как главврач сумеет убедить в ее неадекватном состоянии, вызванном смертью жениха. Зачем же поднимать шум, если Валентина просто не в себе! Надеясь на смягчение наказания, Синцов дал адрес сестры Валентины в Коктебеле, где могла отсидеться эта прыткая девушка. Он оказался прав: там ее и поймали. Медсестру повезли в СИЗО, а приятели уселись в просторном санаторном парке под высоким кипарисом, чтобы еще раз прокрутить все обстоятельства «санаторного» дела – так, не сговариваясь, они его назвали.

– Не ожидал, что у меня будет такой плодотворный отпуск, – признался Белоногов, с наслаждением отхлебывая из высокого бумажного стаканчика заботливо принесенный администратором кофе глясе. – Ух, красота, лучше газировки.

– Наверное, мы, следователи, притягиваем разные неприятности, – пошутил Карагодов, блаженно вытянув ноги. – Зато тебе не пришлось скучать. Неделя пролетела незаметно. Сколько до конца твоего отдыха?

– Еще неделя. – Белоногов сурово сдвинул брови, но вдруг расхохотался. – Даже не представляю, что буду делать. Купаться я в промежутках успевал, вчера даже в город выбрался. В общем, придется кричать «караул».

– Ты мне здорово помог. – Александр тронул палочкой еще не растаявший кусок мороженого. – И организацию твоего досуга я беру на себя. В общем, утром жди моего звонка. Моя жена в восторге от твоей Ланы, и мы с ней вместе подумаем, чем вас занять.

– Ну, спасибо, друг. – Сергей кинул стаканчик в урну и попал. – А теперь поднимайся. Пойдем попробуем водичку. Надеюсь, ты не забыл плавки?

Наталия Антонова. Клубничная корзина

Румяное июньское утро пахло клубникой…

Может быть, потому, что корзина с клубникой стояла на столе.

Хозяйка частного детективного агентства Мирослава Волгина любовалась спелыми душистыми ягодами, не в силах оторвать от них взгляд.

Наконец она проговорила, обращаясь к своему помощнику Морису Миндаугасу:

– Зачем ты собрал так много клубники?! Мы же ее не съедим!

– Я ее собрал не для еды, – невозмутимо ответил он.

– А зачем? – удивилась она.

– Я собираюсь варить клубничное варенье.

– А, – протянула Мирослава.

Морис взял было корзину, но Мирослава быстро уцепилась за край:

– А что, есть мы ее совсем, что ли, не будем?

– Будем, если вы будете себя хорошо вести, – добавил он, усмехнувшись.

– Буду, – пообещала она и сладко потянулась, не отпуская при этом края корзины.

– Не будьте ребенком! Отцепитесь, – попросил он.

– Ни за что!

– Я взвешу, вымою и засыплю сахаром часть клубники, – принялся терпеливо объяснять он. – Остальную клубнику вымою и поставлю на стол.

– Не обманешь? – с притворным недоверием спросила она.

– Нет!

– Ладно уж, попробую поверить. – Мирослава отпустила край корзины.

Морис облегченно вздохнул. Но не успел он приподнять корзину, как ее рука ловко скользнула в ароматную глубину и выхватила из нее несколько ягод.

– Она же грязная, – укоризненно проговорил Миндаугас.

– Я вымою, – заверила его Мирослава.

– И почему вы такая нетерпеливая?

– Такая уродилась, – беззаботно отозвалась она.

На самом деле оба прекрасно знали, что терпения ей не занимать, если оно, конечно, требовалось для дела.

В это время зазвонил стационарный телефон. Морис снял трубку и через несколько секунд включил громкую связь.

Из трубки лился взволнованный женский голос. Он был полон отчаяния и мольбы.

– Мне очень нужна ваша помощь, – говорила женщина.

– Кто посоветовал вам обратиться к нам?

Женщина назвала хорошо знакомую детективам фамилию.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил Миндаугас, – и продолжайте.

– Меня зовут Тамара Макаровна Тучковская. Четыре дня назад неизвестный убил моего брата Фрола Макаровича Тучковского. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу.

– Полиция занимается этим делом?

– Можно сказать и так, – неуверенно ответила женщина.

Морис посмотрел на Мирославу, она кивнула, и тогда он проговорил в трубку:

– Тамара Макаровна, вам удобно будет приехать к нам, скажем, через два с половиной часа?

– Я приеду тогда, когда вы скажете. В любое время дня и ночи.

– Тогда записывайте адрес.

– Он у меня есть.

– Что ж, ждем вас. До свиданья.

– До свиданья, – еле слышно ответила женщина.

Морис как ни в чем не бывало вернулся к прерванному занятию с клубникой.

Мирослава обнаружила, что ягоды в ее руке пустили сок, но все-таки решила ополоснуть их под краном и съесть.

Миндаугас отсыпал часть клубники в дуршлаг, тщательно промыл ее, пересыпал на блюдо, поставил на стол и сказал:

– Ешьте!

– Ты ангел! – улыбнулась Мирослава. – Спасибо!

– Пожалуйста.

За домашними делами и работой в саду время промчалось быстро.

Когда детективы пили чай на террасе, Мирослава спросила:

– Морис, если бы у тебя было столько денег, что потратить их было бы невозможно и за десять самых бесшабашных жизней, ты бы отказался от работы?

– Нет, – не задумываясь, ответил он.

– Почему?

– Потому что жизнь без смысла не для меня. Я должен что-то делать и видеть результат проделанной работы.

– И я такая же, – удовлетворенно кивнула она.

– Вот только я хотел бы, чтобы время от времени у нас был отпуск.

– Хорошая идея, – согласилась она, – распутаем очередное дело и устроим себе отпуск.

– Малюсенький, как мышиный хвостик. – Морис показал при помощи пальцев размер крохотного отпуска.

При слове «мышиный» насторожил уши кот Дон, лежащий на одном из плетеных кресел. Но потом быстро успокоился.

Мирослава после чая отправилась в свой кабинет, мысленно настраивая себя на работу.

Вскоре Морис услышал, как к их воротам подъехала машина. Но звонок раздался только через пять минут. Клиентка, должно быть, нервничала.

Когда он открыл ворота, на подъездную дорожку въехала «Киа» цвета мокрого асфальта. Из салона выбралась женщина средних лет и посмотрела на Миндаугаса внимательными серыми глазами. Морис отметил, что ее одежда при всей кажущейся скромности, стоит дорого. Седых волос в темных волосах не было, но это могло говорить о том, что у женщины хороший парикмахер.

Она протянула детективу руку:

– Тамара Макаровна Тучковская.

Он осторожно пожал ее:

– Морис Миндаугас. Проходите в дом, Мирослава Волгина вас ждет.

Тучковская, не издав больше ни звука, пошла по дорожке впереди него. Только перед входом он опередил ее, чтобы открыть перед ней дверь.

Женщина поблагодарила его кивком головы и проследовала в направлении, которое он ей указал.

Дверь кабинета детектива была открыта, и Тамара Макаровна уверенно шагнула внутрь.

Свет, упавший ей на лицо, сначала ослепил ее, но она быстро с ним справилась, тем более что на самом деле он не был ослепительным и показался ярким лишь в первое мгновение после полумрака коридора.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила Мирослава, поднимаясь навстречу будущей клиентке.

– Вы Мирослава Волгина? – спросила Тучковская.

– Она самая, – ответила детектив и заметила, что напряженное лицо клиентки разгладилось. «Опять меня перехвалили», – с легкой иронией подумала Мирослава.

– Убили моего брата, его зарезали в собственном кабинете, и в сложившихся обстоятельствах я могу надеяться только на вас.

– Вам не кажется, что вы немного преувеличиваете? – мягко спросила Мирослава.

– Нет, – твердо заявила Тучковская.

– Я вас слушаю.

– Мой брат Фрол Макарович Тучковский живет, простите, жил, – женщина нервно облизала губы, – в поселке, который условно можно назвать дачным.

– Почему условно?

– Потому, что сначала там селились дачники, а потом были построены несколько коттеджей. Поселок этот не особо престижный, и жить в нем предпочитали те, кто не ищет престижности. Совсем рядом с поселком деревня. Поодаль еще одна, сельскохозяйственные угодья, заливные луга. Бывали случаи, когда коровы местных сельчан заходили в поселок, если ворота были открыты, забредали на участки и буквально заглядывали в окна.

– Как интересно, – тихо сказала Мирослава.

– Мой брат Фрол тоже находил это занимательным. Но его точку зрения не разделяли его жена и экономка.

– Ваш брат был женат?

– Да, целый год. До этого пятьдесят лет он прожил закоренелым холостяком. Мы уже и не надеялись, что он когда-нибудь обретет семейное счастье.

– А он его на самом деле обрел? – спросила Мирослава с нескрываемым интересом.

– Как ни странно, но да, – решительно ответила Тучковская. – И это несмотря на то что женился Фрол на девушке вдвое моложе себя.

– Действительно, – согласилась Мирослава задумчиво и спросила: – Ваш брат был богат?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – грустно вздохнула Тамара Макаровна, – мой брат не был нуворишем, тем более олигархом, но он был вполне обеспеченным человеком.

– А его жена?

– Вия? – слегка удивилась Тучковская. – Нет, она недавно окончила институт и искала работу. Фрол поначалу познакомился с Вией именно как с соискательницей. Она пришла устраиваться на работу в их фирму, – пояснила женщина.

– И что же, устроилась?

– Нет, она не подошла им, но брат попросил ее на всякий случай оставить свои координаты. Девушка с радостью сделала это, надеясь, что в ближайшей перспективе появится что-то и для нее.

– Появилось? – спросила детектив.

– Можно сказать и так, – кивнула Тамара Макаровна. – Брат позвонил Вие спустя несколько дней и пригласил ее в кафе. Потом был театр, ресторан и так далее. А потом Фрол сделал ей предложение.

– И она сразу согласилась?

– Брат сказал, что сразу, – кивнула Тучковская, – никакого кокетства со стороны Вии не было.

– А как полное имя вашей снохи?

– Вия Валентиновна. В девичестве Макаревская.

– Она местная?

– Да.

– То есть жилье у нее было.

– Она жила со своей матерью и теткой в Старом городе недалеко от Волги. Мать Вии училась в нашем городе, вышла замуж за человека, который был значительно старше ее.

«Так, – подумала Мирослава, – выбирать мужа постарше в семье Вии дело, скорее всего, семейное».

– Когда ее муж умер, – донеслось до слуха детектива, – мать Вии вызвала к себе свою старшую сестру Валентину из Краснодара.

– Сестра была не замужем?

– Брат говорил, что Валентина старая дева. Она сначала жила с родителями, а потом вот стала жить с сестрой и ее дочерью.

– И сколько женщины прожили втроем? – зачем-то спросила Мирослава.

– Более двадцати лет.

– Мать Вии не пыталась снова выйти замуж?

– Вия говорила, что она до сих пор любит отца. Фролу очень импонировала в теще эта черта. Он надеялся, что Вия ее унаследовала.

«Не понимаю я этого желания мужчин, да и некоторых женщин удерживать свою вторую половину и из могилы. Ну, умер ты, и лежи себе спокойненько, дай живому человеку дальше жить своей жизнью. Так нет же, требуют верности не только до гробовой доски, но и после. По-моему, ни к чему хорошему это привести не может», – подумала детектив.

– Так, значит, ваш брат, – спросила она, – надеялся, что, овдовев, Вия останется верна ему?

– Да, он на это надеялся.

– А как к этому относились вы?

– Как к чудачеству поздно влюбившегося мужчины.

– Вы одобрили решение брата жениться?

– Мы, конечно, этому сначала не обрадовались, – нехотя призналась Тамара Макаровна. – Но потом выяснилось, что Вия на самом деле любит моего брата.

– Это бросалось в глаза?

– Нет, что вы! Просто было видно, как Вия относится к Фролу, заботится о нем.

– То есть вы в конце концов порадовались за брата.

– Да, – кивнула Тучковская. – И такая Вия хозяйственная оказалась. Это даже Полина Ивановна признала.

– Кто такая Полина Ивановна?

– Экономка моего брата Полина Ивановна Тихонова.

– Молодая жена и экономка поладили между собой, правильно ли я вас поняла?

– Совершенно верно, – кивнула женщина.

– И что, за все это время между ними не было никаких ссор или хотя бы недоразумений? – усомнилась детектив.

– Представьте себе, нет. Они обе любили моего брата и заботились о его покое и комфорте.

«Можно было бы сказать, неплохо устроился мужчина, если бы его не убили», – подумала детектив.

– Простите за вопрос, который может показаться вам бестактным, но я вынуждена задать вам его.

– Задавайте.

– Кому отойдет имущество и все прочее после смерти вашего брата?

– Вие, – спокойно ответила Тучковская.

– Вы уверены, что вам брат ничего не оставил?

– Не думаю, – на миг задумалась женщина, – видите ли, я ни в чем не нуждаюсь. У меня обеспеченный муж, у сына неплохой бизнес, да и сноха наша из семьи бизнесмена и владеет салоном красоты, который подарил ей ее отец.

– У вас есть внуки?

– Да. Один учится в университете. Другой уже работает на предприятии своего деда, то есть отца снохи.

– А почему не на предприятии вашего сына?

– Потому, что он по образованию химик, и отец снохи как раз владеет химическим комбинатом. А мой сын занимается производством строительных материалов. Вот второй внук после университета будет работать с ним. Теперь вы понимаете, что у меня не было потребности в наследстве брата.

– Понимать-то я понимаю, – кивнула Мирослава, – но тем не менее вам могло быть неприятно, что брат все оставит жене, с которой прожил всего год. Не поторопился ли он с завещанием?

– Вия ждет ребенка.

– Вот как? Тогда другое дело. Хотя все равно… – Мирослава не закончила свою мысль. Постучала шариковой ручкой по блокноту, она предпочитала делать заметки именно в блокноте, и сказала: – Мне нужен адрес дома вашего брата. Кстати, почему ваш брат был дома?

– А где же ему быть?

– На работе.

– Ах, я же забыла вам сказать, что брат как раз накануне взял отпуск.

– И что же, он решил провести его дома? – удивилась детектив.

– Да. Понимаете, у него была бумажная работа, что-то типа научных исследований. Я в этом плохо разбираюсь. Но брат из-за них решил остаться дома.

– Отпуск дома, – проговорила Мирослава, – неожиданно для обеспеченного человека.

– Так получилось, – вздохнула Тучковская.

– А как к перспективе провести лучшее время в году дома отнеслась молодая жена вашего брата?

– Вия, конечно, расстроилась, но потом она поняла мотивы мужа и смирилась.

– Сцен не устраивала?

– Ну что вы! Вия и сцены несовместимы.

– Тамара Макаровна! Поселок охраняемый?

– Нет, – покачала головой Тучковская. – Я вам говорила, что там в основном старые дачи еще советских времен, и их владельцы говорят, что у них воровать нечего. Те, кто построил там коттеджи не так давно, пытаются организовать старожилов. В последнее время они хотят от них только согласия на охрану поселка, обещая не требовать с них денег.

– А что отвечают старожилы?

– Отвечают, что они не верят нуворишам. Хотя там в основном интеллигенция типа профессоров, художников, поэтов…

– Откуда у поэтов деньги на коттедж? – удивилась Мирослава, мысленно соглашаясь с опасениями владельцев советских дач.

– Относительно поэта. По-моему, участок Савве достался от деда, а коттедж он строил лет семь.

– Понятно. А ваш брат настаивал на охране?

– Нет. Он относился к этому равнодушно. А Вия и Полина Ивановна настаивали.

– Отлично. В смысле, что пока охраны нет и никто не будет препятствовать моему приезду в поселок.

– Да. Вы собираетесь поехать туда?

– Естественно, – кивнула Мирослава. – Мне нужно будет поговорить с вашей снохой, экономкой, опросить соседей.

– Бесполезно.

– Что бесполезно? – удивилась детектив.

– Опрашивать соседей. В доме слева живет глухая старуха, вдова профессора философии, справа дом вообще пустует. Своей задней частью дом брата выходит на пустырь.

– Что за пустырем?

– Мост. А за ним деревня.

– В задней части участка есть калитка?

– Есть. Но откуда вы знаете?

– Козлы-то, наверное, забредали из деревни, проходя через пустырь, а раз она в той стороне, то и калитка должна быть.

– Вообще-то да.

– Прекрасно. В таком случае мне нужно будет переговорить со следователем, ведущим это дело. Как там его бишь?

– Максим Дмитриевич Вахряков – следователь. Одно название, – сердито проговорила Тамара Макаровна.

– Почему?

– Старший лейтенант! Мальчишка! И ему позволили расследовать убийство моего брата!

– Не позволили, а поручили, – поправила Мирослава.

– Тем более! – воскликнула Тучинская.

– Я постараюсь со всем этим разобраться, – попыталась успокоить женщину Мирослава. – А вы расскажите мне, как именно произошло убийство.

– Я могу это сделать только со слов Полины Ивановны.

– Хорошо, – ответила детектив и приготовилась внимательно слушать. Она, конечно, потом переспросит экономку, но ей хотелось выслушать версию произошедшего и от сестры убитого, пусть она даже и появилась на месте убийства спустя несколько часов.

– Мне позвонила Полина Ивановна и сказала, чтобы я срочно приезжала. Я хотела спросить зачем. Что случилось? Но она отключила сотовый. Потом я узнала, что сделать это ее заставил следователь для того, как он выразился, чтобы у меня не смазалась картина восприятия. И что я после этого должна думать о его мозгах?

– Скорее всего, Вахряков хотел увидеть вашу первую реакцию, – мягко заметила Мирослава.

– Вот я и говорю, где его мозги? Хотя вы правы, – вздохнула Тучинская, – он, скорее всего, не сразу вычеркнул из списка подозреваемых меня и мою семью. Потом он убедился, что мы не выезжали за пределы города в тот день. А сначала, прежде чем он дал мне поговорить с Полиной Ивановной, он вытащил из меня все нервы и намотал их на клубок.

«Молодой, старательный, – подумала про себя Мирослава о следователе, – но опыта пока не хватает».

– Так что же после ухода следователя рассказала вам Полина Ивановна?

– Она сказала, что после одиннадцати утра, точнее она сказать не может, так как не посмотрела на часы, в дверь позвонили.

– Вы хотите сказать, нажали на звонок, на воротах?

– Нет, именно в дверь!

– Доступ на участок свободный? – не поверила своим ушам Мирослава.

– Представьте себе! Мой брат, вообразив, что он живет в сельской местности, считал, что запираться здесь не от кого. Правда, на ночь Полина Ивановна ворота все-таки запирала. Но каждое утро мой брат отправлялся на часовую пешую прогулку и, возвращаясь, оставлял ворота открытыми.

«Вера в доброту человечества не всегда доводит до хорошего», – подумала Мирослава и попросила:

– Продолжайте.

– Полина Ивановна открыла дверь и увидела на пороге незнакомца. Он был высок ростом, худощав, у него была бородка клинышком и темные очки.

– Странно, что очки не насторожили экономку.

– Полина Ивановна сказала, что подумала о том, что у мужчины больные глаза. Голос у него был какой-то ломаный. Экономка даже подумала, что он иностранец. Незнакомец сказал, что ему срочно нужно видеть Фрола Макаровича.

– Он знал имя вашего брата?

– В том-то и дело! – воскликнула Тамара Макаровна. – Это расположило экономку к пришедшему.

Волгина же считала, что узнать имя-отчество хозяина того или иного жилища можно без особых трудностей.

– Полина Ивановна пропустила незнакомца в дом?

– Нет. Она спросила, назначена ли ему встреча. И когда он покачал головой, сказала, что в таком случае она пойдет и спросит хозяина. Попросила пришедшего представиться.

– Он представился?

– Да, назвался Салтыковым-Щедриным.

– А имя-отчество он назвал?

– Кажется, нет.

– Экономка отправилась к хозяину, оставив дверь открытой?

– Не совсем. Она оставила его в прихожей, а дверь в комнаты заперла. Дойдя до кабинета брата, она сказала, что его хочет видеть Салтыков-Щедрин.

– Ваш брат не удивился?

– Нисколько. Он ценил юмор в других и велел пригласить пришедшего. Полина Ивановна выполнила его распоряжение и отправилась готовить обед в летнюю кухню. Сейчас, когда жарко, она готовит в летней кухне. Это небольшое здание недалеко от дома. И так как окна в кухне, как и в кабинете Фрола, были открыты, то она слышала, как мужчины поздоровались. Потом что-то очень тихо начал говорить незнакомец. А Фрол неожиданно начал ругаться на него. Полина Ивановна отчетливо слышала, как он воскликнул: «Да как вы смеете, негодяй вы эдакий, трепать честное имя моей жены?»

– Вот как?

– Да, Полина Ивановна забеспокоилась и хотела уже бежать за Вией.

– Бежать?

– Да. Вия утром собиралась идти собирать клубнику. Она большая любительница этой ягоды, и клубникой у них засажен большой участок, который они называют клубничной грядкой.

– Экономка могла бы ей позвонить.

– Вия обычно не берет с собой мобильник, когда идет работать в саду.

«Муж держит открытыми ворота, жена не берет с собой мобильник, идя в сад», – подумала Мирослава, но тут вспомнила, что и сама оставляет свой мобильник в доме где ни попадя.

– Насколько я понимаю, что-то заставило экономку передумать и она не пошла за хозяйкой?

– Вы правы. Полина Ивановна услышала, что мой брат сначала издал возглас удивления, а потом стал безудержно хохотать и даже, как показалось Полине Ивановне, хлопать в ладоши.

– Даже так? – спросила Мирослава. – Интересно, что же могло так сильно удивить и развеселить вашего брата.

– Понятия не имею! – горько выдохнула Тамара Макаровна.

– Что же было дальше?

– Мужчины стали тихо разговаривать, больше Полина Ивановна ничего не слышала, пока не раздался выстрел.

– Выстрел? Вы же сказали, что вашего брата зарезали?

– Так и есть! Но экономка услышала выстрел, она выбежала из кухни и побежала в дом. Двери в кабинет моего брата были закрыты изнутри, некоторое время она стучала в них, потом начала буквально ломиться. Но, конечно же, выбить дверь ей не удалось, и только после этого она сообразила выбежать из дома и побежать к окну.

Тут она увидела, что со стороны сада бежит Вия. Она уже набрала полную корзину клубники и несла ее с собой.

– И что же?

– Под окном клумба с пионами, хорошо, что они уже отцвели.

– Почему хорошо?

– Потому, что женщины их сильно помяли, прежде чем им удалось заглянуть в окно.

– И что они там увидели?

– Мой брат лежал на полу вниз лицом. Полина Ивановна подсадила Вию, она залезла и перевернула мужа. В его груди торчал нож!

– Ваша сноха дотрагивалась до него?

– Я же вам говорю, что она перевернула Фрола.

– Я имела в виду, дотрагивалась ли она до ножа?

– Скорее всего, нет. Я не знаю, – растерянно отозвалась Тучковская.

– Кто вызвал полицию?

– Вия и вызвала.

– Что делала в это время экономка?

– Отнесла на кухню клубнику и вошла в кабинет моего брата.

– Кто ей открыл дверь?

– Так Вия и открыла.

– Разве она не знала, что на месте преступления ничего трогать нельзя?

– Так она и не трогала.

Мирослава мысленно закатила глаза. Перевернуть труп, открыть запертую дверь – значит ничего не трогать. Еще и экономка вошла в кабинет. «Бедный Вахряков», – пожалела Мирослава незнакомого ей пока следователя.

Оценив реакцию детектива на действия снохи, Тучковская попыталась защитить ее:

– Ведь Вия не знала, что с Фролом.

– Она подумала, что в него выстрелили? – спросила детектив.

Тамара Макаровна кивнула.

– Вот она и хотела посмотреть, может, Фрол жив.

– «Скорую» нужно было вызвать, а не самодеятельностью заниматься.

– Когда Вия увидела, что Фрол не дышит, она вызвала полицию.

– «Скорую» нужно было вызвать в любом случае.

– Прибывший следователь тоже так сказал. Он сам ее и вызвал. Но все зря! – горестно вздохнула Тучковская.

Мирослава не стала больше втолковывать клиентке, что так положено. Просто сказала:

– Вашу сноху я навещу сегодня же.

– Мне поехать с вами? – тут же вызвалась Тучковская.

– Нет, ваше присутствие мне не понадобится. Я справлюсь сама.

Про себя детектив подумала, что маячащая рядом клиентка будет только мешать расследованию. Та покорилась, заключила договор, внесла аванс и отбыла восвояси, получив от Мирославы обещание информировать ее о всех результатах.

Проводив клиентку, Морис вошел в кабинет Мирославы. Она стояла у окна и смотрела в сад. Он подошел ближе и заметил, что взгляд ее скользит поверх деревьев. Если бы Морис не успел достаточно хорошо изучить Мирославу, он бы подумал, что она любуется крошечным облачком, казалось бы, зацепившимся за самый край неба и теперь машущим земле с высоты точно беленьким платочком.

Но он знал, что Волгина смотрит не на облако и даже не на небо, в таких случаях она погружалась в себя.

Поэтому он не стал мешать ей, повернулся и тихо вышел из кабинета. Встретились они на кухне примерно через час. Мирослава взяла со стола кусочек хлеба и стала задумчиво жевать его.

Он вопросительно посмотрел на нее, не дождался ответа и стал расставлять на столе тарелки с едой.

Она очнулась и сказала:

– Я собираюсь поехать в поселок, в котором жил брат Тучковской.

– Не поздно? – спросил он.

– В смысле? – несколько удивилась она.

Он кивнул на висящие на стене часы.

– А, это, – проговорила она с некоторым облегчением, – нет, в самый раз. После полудня те, с кем я хочу переговорить, надеюсь, несколько притомились, а следователь, наоборот, с утра разгреб основную массу своих дел.

– Я бы не был в этом так уверен, – усмехнулся Морис.

Мирослава в ответ пожала плечами и принялась за еду.

Сложив в мойку грязную посуду, Морис спросил:

– Мне ехать с вами?

– А как же варенье?

– Варенье я буду варить завтра.

– Тогда поехали, если хочешь.

– Хочу, – решительно заявил он и спросил: – Нас там ждут?

Мирослава покачала головой. Она могла бы попросить клиентку позвонить снохе и предупредить ее о приезде детектива. Но Мирославе хотелось свалиться как снег на голову Вие и посмотреть на ее реакцию.

– Едем на «БМВ» или на «Волге»? – спросил помощник.

Мирослава задумалась на одно мгновение. По словам Тучковской, богатых людей в поселке было мало, а она к тому же собиралась навестить следователя, который навряд ли возжаждет откровенно беседовать с частным детективом, разъезжающим на «БМВ». Да и сельские жители, если возникнет по ходу расследования надобность беседовать с ними, отнесутся к приезжим на дорогой иномарке настороженно, поэтому она проговорила:

– На «Волге».

Морис уловил ход ее мыслей и поэтому согласно кивнул.

Дверь детективам открыла женщина средних лет. По ее внешнему виду Мирослава догадалась, что это и есть экономка Тихонова, поэтому она сказала:

– Здравствуйте, Полина Ивановна! Нам нужно поговорить с вашей хозяйкой по поручению Тамары Макаровны Тучковской.

– Я сейчас скажу Вие Валентиновне, – ответила женщина и оставила их в слабоосвещенной прихожей.

– Не думал, что богатые так экономят на свете, – усмехнулся Морис.

– Меня удивляет другое, – ответила Мирослава, – она не попросила нас предъявить документы. Неужели убийство хозяина ничему ее не научило?

– Вы сказали, что мы от Тамары Макаровны Тучковской.

– С таким же успехом я могла сказать, что мы от папы римского.

Морис пожал плечами.

– Во всяком случае, она могла бы позвонить хозяйке по телефону, а не ходить к ней, оставляя нас одних в прихожей.

– Дверь в комнаты она заперла, – сказал Морис.

– Я заметила это, и тем не менее.

Договорить она не успела, вернулась экономка и сказала, что Вия Валентиновна ждет их в гостиной.

Как и ожидала Мирослава, Вия Валентиновна Тучковская не обрадовалась неожиданному появлению на пороге теперь уже полностью ее дома частных детективов.

Мирослава протянула ей удостоверение и сообщила, что работает на Тамару Макаровну Тучковскую.

Ей показалось, что женщина не только удивлена, но и раздосадована. Ее досада могла быть вызвана разными причинами, поэтому особо заострять на этом внимание Мирослава не стала.

Вдова же сумела взять себя в руки и стереть со своего лица выражение явного неудовольствия. Она сказала, что сейчас же позвонит родственнице и уточнит информацию.

– Ваше право, – пожала плечами Мирослава.

После короткого разговора с сестрой своего мужа Вия Валентиновна повернулась к детективу и проговорила:

– Я вас слушаю.

Мирослава усмехнулась про себя, подумав, что слушать будет не она, а ее. Вслух же предупредила:

– Вы не обязаны со мной разговаривать.

– Знаю! Не маленькая, – отрезала Тучковская, – но если Тамаре взбрело в голову нанять вас для расследования, то я ничего не имею против.

– Вот и прекрасно, – обрадовалась Мирослава, сохраняя бесстрастное лицо. – Расскажите, пожалуйста, о дне гибели вашего мужа с самого начала.

– Пожалуйста! Мне скрывать нечего, садитесь! – обратилась она одновременно к Морису и Мирославе.

– Спасибо.

– Мы с мужем позавтракали, как обычно, – начала свой рассказ Вия. – У мужа был первый день отпуска, ему не нужно было уезжать из дома. И он сообщил мне, что до обеда будет работать у себя в кабинете. А я собиралась пойти собрать клубнику.

– Во сколько завершился ваш завтрак?

– Около десяти.

– Вы так поздно завтракаете?

– Муж предпочитает поздний завтрак, а я приноровилась к его привычкам, – сухо пояснила хозяйка.

Мирослава кивнула в знак согласия и уточнила:

– Сразу после завтрака вы отправились к клубничным грядкам?

– Не сразу. Сначала я зашла к Полине Ивановне, мы договорились о том, что приготовить к обеду, потом я поднялась к себе, переоделась и только после этого взяла корзину и пошла собирать клубнику.

– Понятно. И сколько было времени?

– Наверное, немного больше одиннадцати.

– А клубничная поляна находится далеко от дома?

– Не очень. Несколько минут обычным шагом.

– Виден ли дом с того места, где вы собирали клубнику?

– Нет, дома не видно, его закрывают деревья.

– Но звуки долетают хорошо?

– Не так чтобы, – замялась женщина, – например, разговоров и прочего не слышно.

– Но выстрел вы услышали?

– Выстрел, да, услышала, он был громким.

– И что вы подумали в то мгновение?

– Я ничего не подумала, просто испугалась! – Женщина, вспомнив те мгновения, приняла испуганное выражение лица и спросила: – Вы меня понимаете?

– Вполне. И что вы сделали?

– Схватила корзину с клубникой и побежала к дому.

– Корзину вы взяли с собой?

– Я сделала это чисто машинально. Тем более что она уже была полностью заполнена клубникой.

– Вы поспешили в дом?

– Нет! Подбегая, я увидела Полину Ивановну, она спешила к окну кабинета мужа, и я бросилась туда же.

– Экономка сказала вам, что кабинет вашего мужа закрыт?

– Да, но не сразу. Сначала мы обе устремились к окну.

– Ваш муж имел привычку, когда работал, закрывать дверь изнутри на ключ?

– В том-то и дело, что нет! Мы заглянули в окно, увидели Фрола на полу. Я хотела бежать в дом, но Полина Ивановна сказала, что кабинет закрыт, надо лезть в окно. Что я и сделала.

– Вы трогали что-то в комнате?

– Нет, я только перевернула мужа.

– Зачем?

– Я думала, что он жив! Как вы не понимаете?

– Вы вызвали «Скорую»?

– Нет, я сразу поняла, что Фролу она не понадобится, и пошла открывать дверь Полине Ивановне.

– Как вы поняли, что ваш муж мертв?

– А вы жестокая! – вырвалось у женщины, потом Вия взяла себя в руки и ответила: – Фрол не дышал.

– Вам это могло только показаться.

Женщина почти до крови закусила нижнюю губу и покачала головой.

– Что вы сделали потом?

– Позвонила в полицию и сообщила, что моего мужа убили.

– Как скоро появилась полиция?

– Почти мгновенно.

– Следователь вызвал «Скорую»?

– Вызвал. Только зачем? Ведь было ясно…

– Так положено, – перебила ее Мирослава. – Что было дальше?

– Полицейские стали осматривать дом и участок. Следователь допросил меня и Полину Ивановну. Но по выражению его лица я догадалась, что это ничего ему не дало.

– Полиция не обнаружила подозрительных следов чужака?

– Представьте себе, нет.

– Вы видели мужчину, пришедшего к вашему мужу?

– Откуда же! Я в это время собирала клубнику. Когда я прибежала, его и след простыл.

– А экономка видела, как он уходил? Или, может быть, убегал?

– В том-то и дело, что нет!

– Как это могло случиться?

– Так Полина Ивановна, впустив его, ушла в летнюю кухню!

– Однако она слышала разговор незнакомца с вашим мужем, – заметила Мирослава.

– Это потому, что окна кухни и кабинета выходят в сад. А чтобы дойти до входной двери, нужно обойти дом.

– Интересное расположение.

– Обычное, – пожала плечами вдова. – Так удобнее.

– Я могу посмотреть снаружи на окно кабинета вашего мужа и на летнюю кухню?

– Да, конечно. Пойдемте, я покажу вам, – охотно предложила женщина, поднялась со своего места, и оба детектива последовали за ней.

Для того чтобы добраться до окна кабинета Фрола Макаровича, им на самом деле пришлось практически обойти весь дом снаружи. Окно смотрело в сад. В это время из-за обилия листвы на деревьях видно почти ничего в глубине сада не было, кроме проложенной в нем тропинки.

Под окном была клумба. И находилась она в плачевном состоянии. Было видно, что потоптались на ней не только женщины, но и кто-то из полицейских.

Проследив за взглядом Мирославы, Вия объяснила:

– Они, наверное, искали мужские следы. Может быть, им пришло в голову, что преступник вылез через окно.

– Но они ничего не нашли?

– Нет, он ушел через дверь. Здесь только мои следы и следы Полины Ивановны.

– Как же он мог уйти через дверь, если она была закрыта изнутри? – спросила Мирослава.

– Понятия не имею! Может, у него был ключ от двери мужа.

– Тогда он должен был быть вхож в ваш дом.

– Как жаль, что я его не видела, – огорченно проговорила Вия.

– Ваша экономка назвала его незнакомцем?

– Да, она так назвала его, – согласилась Тучинская, – но, может, она просто не узнала его.

Мирослава сильно в этом сомневалась, но спорить с вдовой не стала и сказала:

– Мне нужно поговорить с вашей экономкой.

– Да, конечно, – ответила Вия спокойно, – я сейчас ей позвоню.

– Благодарю, – ответила Мирослава дружелюбно и попросила: – А вы, Вия Валентиновна, не могли бы пока показать моему помощнику свои клубничные грядки? Тем более что он большой специалист по клубнике. – Мирослава бросила в сторону Мориса лукавый взгляд. Но он проигнорировал его и приветливо улыбнулся хозяйке дома.

Вия кивнула:

– С удовольствием покажу.

Красивый молчаливый парень понравился ей сразу же, не то что достававшая ее всевозможными вопросами Мирослава.

Когда они углубились по дорожке в сад, Вия спросила:

– Мирослава ваша девушка?

– Она моя работодательница, – не моргнув глазом ответил он и по лицу Тучковской понял, что его ответ пришелся женщине по вкусу.

Мирослава дождалась появления экономки, которая явно не спешила. Когда же Полина Ивановна пришла, то Волгина заметила, что вид у нее стал еще более удрученным, чем в тот момент, когда она открыла им с Морисом дверь, а потом препроводила их к хозяйке.

– Что-то еще произошло? – осторожно спросила Мирослава.

Женщина покачала головой и отвернулась. Волгина заметила, что Тихонова вытерла слезы платком, который достала из кармана фартука и тотчас убрала на место.

– Вия Валентиновна велела переговорить с вами.

– Да, если вы ничего не имеете против. Я частный детектив, и по закону вы не обязаны разговаривать со мной, – сочла нужным предупредить Мирослава.

Женщина сделала неопределенный взмах рукой, то ли давая понять, что она не возражает, то ли намекая детективу на то, что ее желание или нежелание не имеет значения, если на то есть воля хозяйки.

– Я готовлю, – сказала Тихонова, – может, вы согласитесь поговорить со мной в летней кухне?

– Конечно! – отозвалась Мирослава, скрывая радость. Она так и так собиралась осмотреть летнюю кухню и понять, как экономка могла слышать разговор хозяина с незнакомцем, но не видела их.

Едва подойдя к небольшому строению, она убедилась в том, что слова женщины правдивы. Окна летней кухни располагались на стороне, с которой можно видеть только сад. Однако, если открыты окна и в доме, и в летней кухне, то разговор находящихся в доме слышать можно.

Женщины вошли в помещение, и экономка предложила детективу стул, обитый кожей цвета топленого молока. Мирослава присела и сразу же стала задавать вопросы:

– Полина Ивановна, вы давно работаете в этом доме?

– В этом доме восемь лет, – ответила женщина. – Но если вас интересует, давно ли я работаю у Фрола Макаровича, то я отвечу: двадцать пять лет. – И, не давая Мирославе переспросить, пояснила сама: – Просто сначала мы жили в городской квартире, а потом Фрол Макарович решил переехать за город.

– Все это время вы жили вместе с Тучковским?

– Да, Фрол Макарович сразу же выделил мне комнату.

– А своя квартира у вас есть?

– Есть, но не в губернской столице, а в городе под ней.

– Вы ее сдаете?

– Нет, в ней живет моя племянница.

– Полина Ивановна, насколько я поняла, вы долгое время жили вдвоем с Тучковским?

– Да.

– А как вы отнеслись в женитьбе хозяина?

– Сначала настороженно, – призналась женщина, – поначалу даже плакала и подумывала о том, чтобы уволиться.

– Но потом передумали?

Женщина кивнула.

– Так получилось, что Вия Валентиновна сама зашла ко мне и попросила ни о чем не волноваться, заверила, что для меня с ее появлением в доме ничего не изменится.

– Так и произошло? – спросила Мирослава.

– Почти.

– Почти?

– Да. В том смысле, что постепенно управление домом перешло в руки хозяйки, и я стала получать распоряжения от нее. Но пожаловаться на Вию Валентиновну я не могу. Она всегда относилась ко мне очень хорошо. – Немного помолчав, экономка добавила: – Мне даже вышли некоторые поблажки.

– В смысле? – заинтересовалась Мирослава.

– Вия Валентиновна сама занялась садом, огородом. И мне уже было не нужно разбираться с приходящим садовником и нанимать девушек из деревни для сбора ягод.

– Выходит, что работы у вас стало меньше?

Экономка кивнула.

– А как это отразилось на зарплате?

– Никак не отразилось, – ответила Тихонова.

– Полина Ивановна, я понимаю, что вам трудно быть со мной откровенной в некоторых щепетильных вопросах, – осторожно проговорила Мирослава.

– В каких щепетильных вопросах? – удивилась экономка.

– Например, как ладили между собой ваши хозяева. Часто ли они ссорились. Что было причиной ссор.

– Ах вы об этом, – с облегчением вырвалось у женщины. – Так тут нет никаких секретов. Фрол Макарович и Вия Валентиновна жили душа в душу. И ссор между ними никогда не было.

– Совсем? – не поверила Мирослава.

– Совсем! Им просто не о чем было спорить. Фрол Макарович в жене души не чаял. А Вия Валентиновна только и думала о том, как угодить мужу.

– И впрямь идиллия, – невольно вырвалось у Мирославы. Про себя же она подумала, что так в реальной жизни не бывает. Взять хотя бы Мориса. Уж на что хладнокровный человек, хоть он ей и не муж, но без особой надобности старается не перечить ей. Однако время от времени искры все-таки пролетают между ними. А тут муж с женой, и такая тишь да благодать. Детектив вспомнила своего любимого кота: «Даже Дон иногда хвостом машет, выражая свое неудовольствие».

Однако Полине Ивановне она о своих сомнениях говорить не стала, подумав о том, что Морис непременно возразил бы ей, приведя в пример «Старосветских помещиков» Николая Васильевича Гоголя, намекнув тем самым на то, что супруги могут жить в мире, если у обоих из них ангельский характер. У нее-то он точно не ангельский. Был ли он таковым у супругов Тучковских, вопрос.

– Полина Ивановна, – обратилась детектив к экономке, – расскажите мне поподробнее о дне убийства вашего хозяина.

– Чего же я могу вам рассказать, кроме того, что рассказала полиции, – вздохнула женщина.

– Для начала расскажите мне то, что вы рассказали полиции. Но лучше начните с самого начала.

– Как это? – не поняла Тихонова.

– А так. Во сколько вы встали в тот день?

– Как всегда, в семь утра.

– И что стали делать?

– Прибралась и стала готовить завтрак.

– Во сколько начинали завтракать ваши хозяева?

– Обычно в десять часов.

– Не поздновато?

– Так Фрол Макарович решил. А Вия Валентиновна ему не перечила.

– Угу. И в тот день ничего не было необычного?

– Нет. Все как всегда. Только хозяину не надо было уезжать на работу. Он дал себе отпуск.

– А после завтрака?

– Хозяин ушел к себе в кабинет, а Вия Валентиновна собиралась идти собирать клубнику.

– И пошла?

– Конечно!

– Почему вы так решили? Вы видели, как она вышла из дома?

– Нет. Я после завтрака занялась домашними делами и не следила за тем, что делает хозяйка, – ответила несколько сердито экономка, – но позднее я уже видела собственными глазами ее с корзиной, полной клубники.

– Давайте тогда перейдем к тому времени, когда вы услышали звонок в дверь.

– Давайте, – вздохнула женщина. – Услышала я, значит, звонок в дверь, пошла открывать. Гляжу, на пороге стоит незнакомец. Я его спросила, что ему нужно. А он ответил, что он к Фролу Макаровичу по срочному делу. Я поинтересовалась, назначена ли у них встреча с хозяином. Он ответил, что нет, но что Фрол Макарович его обязательно примет. Я спросила его фамилию. Фамилия странная – Салтыков-Щедрин, прямо как у писателя. Но мало ли чего на свете не бывает. Я спросила Фрола Макаровича, и он разрешил впустить посетителя. Я его впустила, а сама пошла на летнюю кухню готовить.

Кабинет хозяина окнами выходит в сад и кухня близехонько. Правда, окна двух помещений, как вы сами могли заметить, друг с другом не совпадают, но летом они открыты, и слышимость хорошая.

– И что же вы слышали?

– Сначала они вроде как поздоровались, – неуверенно сказала экономка, – а через некоторое время я услышала, как хозяин заговорил на повышенных тонах, и я поняла, что Фрол Макарович с ним ссорится. Я хотела уже было идти к кабинету хозяина, но вдруг слышу, Фрол Макарович издал такой звук, будто он чему-то сильно удивился, а потом стал смеяться. Я и успокоилась, тем более что говорить они стали так тихо, что нельзя было разобрать ни одного слова.

– А до этого вы разбирали слова?

– Не совсем, – смутилась экономка.

– Хорошо, – сказала Мирослава, – вы услышали, что беседа двух мужчин, как вам показалось, перетекла в мирное русло, и вы успокоились.

– Да, – кивнула Тихонова.

– Что было потом?

– Через некоторое время раздался выстрел, – испуганно ответила женщина. – Я поначалу остолбенела, а потом выскочила из летней кухни и побежала в дом. Но дверь оказалась закрытой.

– Дверь дома?

– Нет, кабинета.

– По пути в дом и в доме вам никто не встретился?

– Нет, – покачала головой экономка. – Дверь в кабинет я открыть не смогла. Стала кричать, звать хозяина. Но Фрол Макарович не откликался. Тогда я выбежала на улицу и увидела, как к дому спешит хозяйка. Она, как я вам говорила, собирала клубнику и тоже услышала выстрел.

– У нее ничего не было в руках?

– Было.

– Что?

– Корзина с клубникой. Вия Валентиновна поставила ее на землю, и мы побежали к окну.

– Вы заглянули в окно?

– Да.

– Обе?

Женщина кивнула.

– Фрол Макарович лежал на полу. Я подсадила Вию Валентиновну, и она забралась в комнату. Я увидела, как она перевернула хозяина, охнула, потом велела мне бежать в дом к двери.

– И вы побежали?

– Конечно!

– Зачем?

– А как же?! – озадаченно спросила экономка.

– Хорошо, вы подбежали к двери. Что дальше?

– Вия Валентиновна открыла мне ее, и я вошла.

– Зачем?

– Чтобы помочь хозяину!

– Помогли?

– Нет! Он уже не дышал.

– И что делали вы?

– Просто стояла рядом. А хозяйка вызвала полицию. Мы дождались приезда местного следователя и всей их группы. Нас потом из кабинета выгнали. И дальнейшее я помню плохо.

– А что стало с корзиной клубники?

– Я отнесла ее на кухню. Следователь про нее тоже спрашивал и даже захотел на нее посмотреть.

– Посмотрел?

– Посмотрел. Даже зачем-то порылся в ней. Будто что-то искал. Но не нашел. Вид у него, по крайней мере, был разочарованным.

– Вы сказали, что слышали выстрел?

– Да.

– То есть вы решили, что вашего хозяина застрелили?

– Да. Я так подумала. Но Фрола Макаровича зарезали, – прошептала женщина.

– А как же выстрел?

– Выстрелили из ракетницы. Это нам следователь сказал.

– Опишите мне незнакомца, приходившего к вашему хозяину.

– Да как его опишешь…

– Он был высокий? Низкий?

– Выше меня, но ниже вас.

– Худой, полный?

– Средний, но, скорее, худощавый.

– Какого цвета глаза?

– Не рассмотрела…

– И все-таки.

– Я же говорю, что не рассмотрела. Да и как тут рассмотришь, если он был в темных очках.

– И это вас не насторожило?

– Нет, сейчас многие в таких ходят. Вон и артисты! Я по телевизору видела, правда, давно, – вздохнула женщина.

– Почему давно?

– Я теперь не смотрю телевизор.

– Отчего же?

– Да так… – ответила Тихонова. Мирослава догадалась, что отвечать на этот вопрос женщина не хочет. Знать бы еще, по какой причине. Впрочем, разве это важно? Но на всякий случай взяла это на заметку.

– Полина Ивановна, надеюсь, вы запомнили, какого цвета у него были волосы?

– Волосы запомнила, – обрадовалась женщина, они у него были кудрявые, как у Пушкина на портретах.

– Русые? – уточнила Мирослава.

– Нет! Черные! Он же был внуком арапа Петра Великого.

«О-хо-хо», – подумала про себя Мирослава и не стала говорить женщине, что у поэта были темно-русые волосы, ближе к каштановым, и светлые глаза. Вера Нащокина, жена друга Пушкина Павла Нащокина, писала, что они были голубыми. Кому-то из современников глаза поэта казались серыми. Сам Пушкин в шутку по-французски писал о своей внешности: «У меня свежий цвет лица, русые волосы и кудрявая голова».

– Бакенбарды у незнакомца были? – спросила детектив.

– Нет. Не заметила. Зато были усы и небольшая бородка!

– Как он был одет?

– Джинсовая рубашка и брюки, тоже джинсы, и кроссовки.

«Не жарко ли в такую жару в джинсовой рубашке, – подумала Мирослава, – хотя если это всего лишь экипировка, то ищи-свищи ветра в поле…» Она уже почти не сомневалась в том, что все это именно так и было.

– А какой у него был голос?

– Обычный, – ответила экономка, – хотя он картавил, – проговорила она недоуменно, только сейчас подумав о том, что первоначально не обратила на это внимания.

– Сильно картавил?

– Некоторые буквы вообще не выговаривал.

– Полина Ивановна, вы вот сказали, что незнакомец был худощавым. А вы не помните, щеки у него были впалыми?

– Нет, что вы! Совсем наоборот!

– То есть?

– Полноватые.

– Как у хомячка?

Экономка прыснула.

– Немножко. – А потом неожиданно для Мирославы добавила: – Следователь назвал его невидимкой.

– Это еще почему? Вы же видели его!

Тем временем Мирослава подумала: «Хотя можно сказать, что и не видела, и следователь в какой-то мере прав».

– Видела! – воскликнула тем временем Тихонова. – Но следователь сказал, что в доме нет посторонних следов.

– Вот как?

Женщина кивнула.

– Возможно, незнакомец был в перчатках? – спросила Мирослава.

– Нет, ну что вы! – возразила женщина. – Перчатки я бы точно заметила.

– Но как случилось, что он не оставил следов?

– Не знаю, – растерялась экономка и предположила: – Может быть, он стер их? Я и следователю так сказала.

– Возможно. Вы уверены, что не видели, как он выходил из дома?

Женщина покачала головой.

– Нет. Если бы видела, то сразу сказала бы полиции.

– Что ж, спасибо вам за то, что ответили на мои вопросы. Надеюсь, что вы не станете возражать, если мне снова придется побеспокоить вас?

– Не стану, – ответила экономка, и слезы снова подступили к ее глазам, – вы только найдите убивца Фрола Макаровича.

– Я обязательно его найду, – пообещала Мирослава и, выйдя из летней кухни, направилась по тропинке в сад. Препятствовать ей никто не собирался. Вернее, некому было. Экономка осталась горевать в летней кухне, а Вия Валентиновна где-то бродит с Морисом.

Мирослава присела на лавочку возле тропинки и попыталась систематизировать услышанное от Вии Тучковской и от Полины Ивановны Тихоновой. Мыслей приходило много, но из них не выстраивалось ни одной версии.

Тут до Мирославы донеслись голоса, и вскоре на тропинке появились две фигуры – мужская и женская. И шли они так близко друг с другом, что вполне могли бы сойти за любовную парочку, если бы не холодные глаза Мориса Миндаугаса. Вия Валентиновна, наоборот, казалась теплой, хоть и печальной.

Мирослава поднялась со скамьи и произнесла:

– Что ж, Вия Валентиновна, спасибо за гостеприимство.

Тучковская отчего-то на миг смутилась.

А Мирослава продолжила спокойно:

– Мы вас покидаем.

– Не думаю, что я сумела вам хоть чем-то помочь, – отозвалась хозяйка дома.

– Может быть, и помогли, – неопределенно отозвалась детектив.

– И куда теперь? – спросил Морис, когда они оказались в салоне автомобиля.

– В местное отделение полиции.

Он кивнул, и Мирослава, заметив в зеркале его кивок, спросила:

– Из вдовы тебе ничего вытянуть не удалось?

– Увы, увы, – отозвался он, – Вия Валентиновна говорила мне в основном о своем муже, рассказывала о том, каким он был замечательным человеком.

– Это естественно, – обронила Мирослава.

– Почему?

– Не могла же она говорить тебе о том, что ее муж был плохим человеком.

Он почти свел брови на переносице, потом проговорил задумчиво:

– Вообще-то да.

– А о поре своего девичества она тебе ничего не рассказывала?

– Нет, хоть я и пробовал перевести разговор на ее недавнее прошлое.

– Не упоминала ни об одной подруге?

Он покачал головой.

– Жаль. Ладно, что-нибудь придумаем.

– Зачем вам ее прошлое? Ведь Тучковского убили в ее настоящем.

– Которое тоже уже успело стать прошлым, – заметила она.

Миндаугас промолчал. Ему было интересно, как Волгина, ни у кого не спрашивая дорогу, собирается доехать до полицейского участка. Но ей это каким-то образом удалось. Остановив машину недалеко от входа, она проговорила:

– Ты останешься в машине.

– Хорошо. – Проводив ее глазами, он достал из кармана маленький томик стихов и погрузился в их чтение.

Мирослава между тем уверенно открыла дверь управления и вошла внутрь. Приблизившись к дежурному, она сказала, что ей нужен Максим Дмитриевич Вахряков.

Дежурный посмотрел на нее оценивающе удивленно и спросил:

– А вы кто ему будете?

– И вам и ему я буду частный детектив Мирослава Волгина.

– Не понял. – Дежурный почесал в затылке.

– Лейтенант, поднимите трубку, – она кивнула на стоящий на столике внутренний телефон, – и сообщите следователю Вахрякову, что с ним хочет переговорить детектив, нанятый Тамарой Макаровной Тучковской, сестрой убиенного Фрола Макаровича Тучковского.

– Убиенного, – зачем-то повторил дежурный и как на автомате выполнил просьбу Мирославы.

Краем уха она услышала донесшееся недовольное ворчание. Потом дежурный положил трубку и сказал:

– Идите в кабинет номер восемь.

– Благодарю.

– Не за что. Служба, – тихо донеслось ей вслед.

Мирослава постучала в дверь кабинета под номером восемь и вошла, не дожидаясь ответа.

Максим Дмитриевич Вахряков, а это был он, так как больше никого, кроме него в кабинете не было, приподнялся со стула и спросил:

– Так это вы Мирослава Волгина?

– Мирослава Волгина я, – согласилась детектив, – здравствуйте.

– Здравствуйте, – обронил он.

Следователь был ослепительно молод…

– Чтобы не тратить время на выяснение отношений, я хочу сразу сказать вам, что я часто сотрудничаю с полицией. Мои слова могут подтвердить следователь Александр Романович Наполеонов и Юрий Тимофеевич Абашкин. Может быть, вы помните дело «Зимняя месть»?

– Помню, – закивал он.

– Оно тоже в некотором роде расследовалось в дачном поселке.

– Да, но девушку убили в городе! – воскликнул Вахряков.

– Совершенно верно, Максим Дмитриевич, – кивнула детектив.

– Максим, – сказал он и залился ярким румянцем.

– Хорошо, Максим, – согласилась Мирослава, пряча улыбку.

– Так вы принимали участие в этом деле? – почему-то обрадовался он.

Мирослава кивнула головой. Она не стала уточнять, что собственно она и раскрыла это дело. Не в ее правилах было обрывать листья с венка, который она сама и водрузила на голову следователя. Делать ей это приходилось не впервой. Но обычно она увенчивала друга детства Александра Наполеонова. А тут подвернулся Абашкин.

– Так, выходит, вас наняла Тамара Макаровна?

– Она самая.

– Она уже мне здесь плешь проела, – пожаловался следователь.

Мирослава посмотрела на его макушку. До плеши там было явно далеко.

Но молодой следователь, не заметив ее ироничного взгляда, продолжал жаловаться:

– Я ведь не волшебник какой-то.

– Понимаю, вы только учитесь.

– Вот и вы смеетесь, – смущенно укорил он ее.

– Я и не думала смеяться. Просто сначала у всех не очень получается, но постепенно приходит опыт.

– Хоть бы уже скорее он пришел, – вздохнул Вахряков.

– Кто он?

– Опыт, о котором вы упомянули.

– А! Он не заставит себя долго ждать. А пока расскажите мне, как вы попали на место убийства. И что там увидели.

– Обыкновенно, по вызову.

– Вызов поступил из дома Тучковского?

– Да, позвонила Вия Валентиновна.

– Вы прибыли на место и…

– Что – и? – проговорил он возмущенно. – Следы затоптаны! Все захватано! Вдова мало того что сама влезла в кабинет мужа через окно, так она еще и открыла дверь кабинета, чтобы впустить экономку!

– Непорядок, – согласилась Мирослава.

– Даже не говорите! – замахал он обеими руками.

– Вам удалось обнаружить хоть какие-то следы?

– Никаких посторонних отпечатков пальцев мы не нашли.

– А следы обуви на клумбе?

– На клумбе следы обуви вдовы и экономки и… – он сделал красноречивую паузу, прежде чем продолжил: – и следы кроссовок. Скорее всего, мужских.

– Почему вы так решили?

– Размер большой, – пояснил следователь.

– Вам удалось проследить, откуда и куда ведут мужские следы.

– Вошел преступник, как следует из слов экономки Тихоновой, через дверь, а выбрался через окно и побежал по дорожке в сад.

– Побежал?

– Да, судя по нажиму отпечатков, он бежал.

– Вы это на взгляд оценили?

– Нет, – обиделся на ее иронию Вахряков, – эксперт сказал.

– Не обижайтесь, Максим, – дружелюбно проговорила она, – в раскрытии преступления чаще всего важны мелочи.

– Это я понимаю, – важно ответил он.

– Значит, преступник вошел в сад? По идее, в саду следы отследить легче, – заметила Мирослава.

– Легче, – согласился следователь и добавил: – Было бы легче, если бы они не оборвались.

– То есть?

– Представьте себе! – воскликнул Вахряков. – Он не вошел в сад и не повернул назад, а точно в небо поднялся!

– Скорее уж под землю провалился, – усмехнулась Мирослава и, заметив удивленный взгляд уставившегося на нее следователя, пояснила: – Он все-таки преступник, а не ангел.

– А, да, если в этом смысле, – уныло согласился он.

– Но мы с вами по собственному опыту знаем, что преступники без посторонней помощи под землю не проваливаются. Поэтому нам нужно выяснить, как ему удалось исчезнуть.

– Как?

– Для начала расскажите мне, что вам удалось узнать от вдовы и экономки.

Вахряков послушно пересказал то, что сама Мирослава уже слышала от обеих женщин.

– Вы не пытались составить фоторобот неизвестного со слов Тихоновой?

– Пытались, – ответил Вахряков, при этом в голосе его прозвучала ничем не прикрытая обреченность.

Это не так уж и удивило Мирославу, но все-таки она спросила:

– Я могу взглянуть на фоторобот?

– Да пожалуйста! – Следователь положил перед ней портрет мужчины. Это был вылитый Александр Сергеевич Пушкин, только без бакенбард, зато с усами, бородой и в темных очках.

– Шикарно! – вырвалось у Мирославы.

– И я о том же, – махнул рукой следователь, – просто маскарад какой-то!

Даже этот юноша так подумал, но экономку внешний вид пришедшего в дом не удивил.

– Дмитрий, вы не заметили, что в прихожей у Тучковских царит полумрак?

– Заметил. Не пойму, зачем так на освещении экономить.

– Я тоже. Но я это к тому, что экономка видела посетителя только в прихожей и при таком освещении, она навряд ли могла рассмотреть его лучше. К тому же она близорука, хотя и не носит очков.

– Откуда вы знаете, что она близорука? – удивился следователь.

– А вы разве не заметили, что Полина Ивановна постоянно щурится.

– Я не обратил внимания, – смущенно признался следователь.

– А на корзину с клубникой вы обратили внимание? – спросила Мирослава.

– Да, корзинку я видел. Крупные ягоды, спелые. Сами в рот просятся.

– Вы не удержались и попробовали?

– Нет, что вы! – возмутился он. – Это же что-то типа вещдока.

– В каком смысле? – поинтересовалась детектив.

– В том смысле, что Вия Валентиновна с утра собирала клубнику и в доме ее не было.

– Она не сказала вам, в каком часу она начала сбор клубники?

– Точно она не помнит, но после одиннадцати.

– Корзина была полной?

– Да, всклень.

– А вы не заметили, она была мокрой или сухой?

Следователь ненадолго задумался, потом проговорил уверенно:

– Влажной. А какое это имеет значение?

– Во сколько убили Тучковского?

– В двенадцать тридцать. Как сказал судмедэксперт, плюс-минус полчаса.

– К этому времени клубника должна была высохнуть от росы.

– Не понимаю…

– Вы городской или деревенский?

– Городской.

– Понятно. А дача у вас есть?

– Какая мне дача, – отмахнулся он, – я живу на работе.

Старший лейтенант явно преувеличивал, но в планы Мирославы не входило его обличение, поэтому она только дружелюбно улыбнулась и спросила:

– А у ваших родителей есть дача?

– Есть, старая советская, еще от прабабушки осталась, им с прадедом на работе шесть соток дали… А что?

– Вы там часто бываете?

– Не очень, – со вздохом признался следователь, припомнив укоры родителей.

– Понятно, смотри пункт первый, – пошутила Мирослава.

– Типа того, – улыбнулся он в ответ.

– Но хоть знаете, есть ли у ваших родителей клубника?

– Есть, раз они на зиму снабжают меня клубничным вареньем.

– Тогда позвоните своей маме и спросите ее, когда она собирает клубнику – в смысле рано утром или когда высохнет роса?

– Это имеет значение?

– Еще какое! Рачительные хозяева собирают клубнику сухой. А вы сказали, что в корзине была влажная клубника.

– И что это нам дает, кроме осознания того, что Вия Валентиновна не рачительная хозяйка? – пожал плечами Вахряков.

– Сестра убитого характеризует свою сноху как весьма хозяйственную женщину, – не согласилась с ним детектив.

– И на старуху бывает проруха, – по-стариковски вздохнул юный следователь.

Мирослава невольно улыбнулась:

– Все может быть. Если бы не одно «но».

– Какое «но»?

– Вия Валентиновна утверждает, что клубнику она отправилась собирать не ранее одиннадцати утра. Роса к этому времени высохла.

– А вдруг на их участке роса в силу каких-то обстоятельств высыхает позднее? – предположил Вахряков.

Мирослава решила оставить росу в покое и спросила:

– Здесь поблизости есть село?

– Да, совсем рядом, – несколько рассеянно ответил следователь.

– Там никаких происшествий не было в последние дни?

– В общем-то нет, – сказал он и все-таки решил добавить: – Не считая того случая, когда девушка ночью шла на свидание, упала в реку и утонула.

– Это было сразу после убийства Тучковского?

– Нет, уже дней пять прошло. А вы что, думаете, что эти случаи могли как-то быть связаны?

– Пока не знаю.

– Да нет, – сказал он, – какая связь может быть между Тучковским и деревенской девчонкой?

– Я не сказала, что между ними была связь.

– А, ну да, вы просто спросили.

– Вот именно. Максим, она не умела плавать?

– Кто она?

– Девушка, которая утонула.

– Не знаю. Но она могла оступиться.

– В смысле?

– В смысле поскользнуться на мосту.

– С чего бы ей поскальзываться? – удивилась Мирослава.

– Так накануне дождь прошел! – радостно сообщил Вахряков и добавил: – Вы же этого не знаете.

– Да, про прошедший у вас дождь я не знала.

– Вот видите! – продолжал он радоваться. – Так что доски были мокрыми, и она запросто могла поскользнуться и упасть в реку, а там дно каменистое.

– То есть вы думаете, что она могла удариться головой о подводные камни?

– Я не думаю! Я знаю! У нее гематома на голове!

– А вам не приходило на ум, что гематома на ее голове появилась до того, как девушка оказалась в реке?

– Как это?

– Ее сначала ударили, а потом сбросили с моста.

– Да не. Кому ее там ударять? Я проверил, парень, к которому она могла идти, был в это время с другой.

– Назначил свидание утопленнице и не пришел?

– Он мог не назначать свидания. Она сама его выдумала!

– Зачем?

– Чтобы объяснить, матери, почему она ночью уходит из дома. А сама пошла следить за своим парнем, чтобы застать его с другой и устроить им скандал.

– Так, может, это они ее убили?

– Нет. Она не дошла до дома соперницы.

– Почему вы уверены, что она пошла именно устраивать разборки со своим парнем?

– Так куда же ей еще идти ночью в деревне?

– Резонно, – усмехнулась Мирослава и спросила: – Вы смотрели телефон девушки?

– Мы не нашли его.

– То есть?

– Его не было в ее сумочке.

– А сумочка была?

– Была, она словно мертвой хваткой в нее вцепилась, извините за мрачную тавтологию.

– Ничего, переживу. Скажите лучше, вы разговаривали с тем, к кому, как вы предполагаете, она шла на свидание?

– Разговаривал я с этим парнем, но он не признается.

– В чем?

– В том, что они созванивались.

– Как звали девушку?

– Анна Юрьевна Липатова.

– Где она жила?

Вахряков назвал адрес и спросил:

– Вы что, хотите туда сходить?

– Да. С кем она жила?

– Вдвоем с матерью. – Помолчал и проговорил: – Бедная Светлана Семеновна одна осталась.

– Вы хорошо знали Липатовых?

– Я их тут всех знаю. Но не так, чтобы хорошо. Ну, вы понимаете? – Он бросил на Мирославу вопрошающий взгляд.

– Понимаю, – ответила она, – и разрешите откланяться. – Детектив направилась к двери.

– Погодите, – окликнул ее Вахряков.

Мирослава остановилась.

– Что-то вспомнили?

– Да нет, какой там! Просто, может, мне лучше с вами пойти?

– Пойдемте, – не стала возражать она.

Они вышли из управления, Мирослава предложила Вахрякову сесть на заднее сиденье, он кивнул и, усаживаясь, заметил еще одного пассажира.

– Вы кто? – спросил удивленно.

– Это мой помощник, – пояснила Мирослава, не оборачиваясь.

– Морис Миндаугас, – представился детектив.

– Максим Вахряков.

Парни пожали друг другу руки.

– Говорите, куда ехать, – попросила Мирослава.

– Сначала выезжаем на дорогу, потом в объезд или можно по грунтовке через поле. Дальше я скажу.

Мирослава выбрала грунтовую дорогу и вскоре уткнулась в небольшую деревеньку.

– Вот, видите, у нас тут все рядом, – с ноткой гордости в голосе сказал следователь.

– В город не тянет? – спросил Морис.

– Сначала тянуло. А потом привык и оценил местные красоты, – то ли всерьез, то ли в шутку проговорил следователь.

Миндаугас решил, что парень, скорее всего, говорит правду, так как он сам, пожив какое-то время в коттеджном поселке, ни за какие коврижки не хотел снова жить в городе – шумно, тесно и воздух такой, что порой не продохнуть.

– Здесь налево, – прозвучал голос Вахрякова. – Вот эта улица, что нам нужна, дом от начала шестой по счету на четной стороне, – продолжил разъяснять он.

Мирослава послушно следовала его указаниям и остановилась возле дома Липатовых.

Следователь выбрался из машины первым, подошел к калитке и постучал. Потом крикнул:

– Светлана Семеновна! Это следователь Вахряков.

Из дома не донеслось ни звука. Следователь, подождав немного, возобновил свои попытки достучаться и докричаться до хозяйки.

Вышла соседка из дома напротив.

– Ну чего вы стучите и кричите? – сердито спросила она. – Светы нет дома.

– Как это нет дома? – искренне удивился следователь.

– А где же она?

– Уехала к сестре в Октябрьск, – ответила соседка.

– А мне она говорила, что у нее нет родственников.

– Есть, правда, седьмая вода на киселе, – то ли троюродная, то ли четвероюродная сестра.

– Понятно. Не сказала, когда вернется?

– Сказала, что пробудет у них дня три. Ведь у нее скотина. Оставила мне ключи, и я кормлю кур и поросенка.

– Понятно, – снова сказал Вахряков. – А уехала она давно?

– Два дня уже прошло.

– Понятно. – проговорил следователь в третий раз, поблагодарил соседку и, вернувшись в салон автомобиля, спросил: – Слышали?

– Так точно, – ответила Мирослава.

Вахряков посмотрел на нее и сказал:

– У меня есть телефон Липатовой. Я ей сейчас позвоню.

– Погодите, не нужно, – остановила его Мирослава, – если она обещала приехать через три дня, то осталось подождать еще один день, так что лучше не дергать бедную женщину и дать ей хоть немного прийти в себя.

– Наверное, вы правы, – покорно вздохнул Вахряков.

– Максим, – обратилась Мирослава к следователю, – позвоните мне, как только узнаете, что Липатова вернулась. Хорошо?

– Хорошо, – покладисто согласился он.

– Не ходите к ней, пожалуйста, один. – В ее голосе прозвучали просительные нотки.

Он внимательно посмотрел на нее широко расставленными глазами и сказал:

– Ладно, пойдем вместе.

«Вот и умница», – подумала про себя Мирослава и сказала вслух:

– У меня для вас, если можно так выразиться, еще одно важное партийное поручение. – Она улыбнулась ему.

– Что за поручение? – спросил он, насторожившись.

– Посетите местную поликлинику и поговорите с окулистом, у которого наблюдается Тихонова.

– Экономка? – удивился Вахряков.

– Она самая, – подтвердила Мирослава.

– А вы думаете, что она у него наблюдается? – недоверчиво спросил он.

– Да, я так думаю.

– Хорошо, я схожу и поговорю. Какие будут еще поручения?

– Никаких. Мы подбросим вас до управления.

– Невелик барин, – пробурчал Вахряков, – пешком дойду.

– Нам все равно по пути, – заметила детектив.

– Знаю. Это я цену себе набиваю, – пошутил он.

– Я догадалась, – улыбнулась Мирослава.

– Тогда поехали! Чего ждем-то?

– Вашего одобрения.

– Считайте, что уже одобрил. – Следователь широко улыбнулся ей в зеркале.

«Дите», – вздохнул про себя Морис.

Домой детективы вернулись на закате.

После легкого ужина Морис спросил:

– Есть ли у вас какие-то идеи?

– Есть, – кивнула она.

– Но делиться ими со мной вы не намерены?

– Пока не намерена, – уточнила Мирослава. – А что думаешь ты?

– Я бы заподозрил экономку, будь она помоложе и попроворней.

– Ей не было смысла убивать хозяина.

– Может быть, он оставил ей какое-то наследство и она узнала об этом.

– Не знаю, что там Тучковский оставил Тихоновой, но она прожила бок о бок с ним двадцать лет, можно сказать, отдала ему немалую часть своей жизни. И куда ей теперь идти?

– У нее есть своя квартира.

– Ну да, в которой сейчас живет племянница.

– И что?

– А то, что родную племянницу на улицу Тихонова, скорее всего, не выставит, а жить вместе, пусть даже с родней, не больно-то сладко.

– Тут вы, скорее всего, правы. Кто же у нас остается?

– Вдова.

– Она собирала клубнику. Целую корзину собрать не так-то легко.

– Клубника была влажной.

– И что?

– Ты собрал сухую клубнику.

– Потому что высохла роса.

– Почему же она не высохла на участке Тучковских?

– Может быть, накануне был дождь.

– Вот и посмотри прогноз погоды на утро или ночь перед днем убийства Фрола Макаровича.

– Хорошо. Что еще?

– Посмотри, пожалуйста, страницы Вии Тучковской в соцсетях.

– Это нужно сделать сегодня?

– Желательно, – кивнула она и пояснила: – Я хотела бы иметь эту информацию до приезда домой Светланы Семеновны Липатовой.

– Не понимаю, как они могут быть связаны, – недоуменно проговорил Морис.

– Вот мы и посмотрим.

Морис пожал плечами и стал убирать посуду со стола. Он знал, что спорить с Мирославой абсолютно бесполезно. Если она приняла какое-то решение, то оно непременно должно быть выполнено.

– Ты иди, – сказала она, отталкивая его от мойки, – займись делом, а с посудой я сегодня управлюсь сама.

– Как скажете.

Было уже полвторого ночи, когда Морис позвонил Мирославе на мобильник. Она в это время сидела у раскрытого окна в своей спальне и смотрела на яркие звезды, усыпавшие, казалось, все небо.

Она как раз рассматривала ковш Большой Медведицы, когда зазвонил ее мобильник, который она предусмотрительно положила на подоконник.

– Да, – проговорила она тихо.

– Вы не спите? – шепотом спросил Морис.

– Нет, я жду, когда ты меня осчастливишь, – проговорила она вкрадчивым голосом.

– В смысле? – растерянно отозвался он.

– В том смысле, что сообщишь мне какую-либо полезную информацию! – рявкнула она.

– Ах это, – голос Мориса стал радостным, – всегда рад услужить работодательнице. Я к вам или вы ко мне?

– Не придуривайся! Сейчас спущусь в кабинет.

– Может быть, подождем до утра? – спросил он, зевая.

– Нет уж! Зря я, что ли, пока ждала тебя, успела все звезды пересчитать?!

Он тихо рассмеялся и отключил связь.

Мирослава встала с кресла и направилась к двери.

Большой черный пушистый кот Дон спрыгнул с кровати и увязался за ней.

Когда неразлучная парочка вошла в кабинет, Морис уже сидел там. Мирослава хотела спросить, как ему удалось так быстро спуститься, но тут же сообразила, что Морис наверх и не поднимался, он сидел со своим ноутбуком в гостиной.

Прочитав ее мысли, Миндаугас улыбнулся.

– Выкладывай, что ты там накопал! – потребовала она.

– До своего замужества, – начал Морис без предисловий, – Вия была обычной девушкой, как и миллионы других.

– То есть?

– Училась, сидела в соцсетях, ходила в клубы, бары и кафе, имела подруг. Но стоило ей выйти замуж или даже чуть раньше, на стадии жениховства Фрола Макаровича, она удалила все свои страницы.

– Если она их удалила, то откуда же ты все это узнал?

Морис закатил глаза, а потом ответил:

– Я восстановил страницу Вии Валентиновны.

– Ты гений! – воскликнула она.

– Не совсем, – скромно потупил он смеющиеся глаза, – но кое-что умею.

– Итак? – спросила она нетерпеливо.

– С учетом ограниченности выделенного мне вами времени я успел восстановить далеко не все. Но выяснил, что у Вии была закадычная подружка Клара Робертовна Иванова.

– И что это нам дает?

– Я зашел на страничку этой Клары и по косвенным замечаниям, отпускаемым в адрес бывшей подруги, понял, что расстались Клара и Вия не очень хорошо. А это значит…

– Это значит, – перебила его Мирослава, – что Клара будет рада поделиться с нами информацией о своей бывшей подруге.

– Вот именно.

– Телефон Клары есть?

– И даже адрес. – Морис вздохнул. – Никогда не понимал людей, которые так неосторожно обращаются со своими личными данными.

– И не говори, – согласилась Мирослава, – но нам это на руку.

– Жаль, что не только нам, – заметил Морис с искренним сожалением и пододвинул Мирославе листок бумаги с адресом и номером телефона Клары Ивановой. Он-то знал, что Мирослава предпочитает бумажные носители. И не пытался ее исправить.

– Завтра, – сказала Мирослава, – вернее, уже сегодня я постараюсь встретиться с этой Кларой. Спасибо тебе, солнышко. – Она чмокнула Миндаугаса в щеку, подхватила на руки терпеливо дожидающегося ее кота и отправилась спать.

Морис же прижал руку к щеке и долго так сидел. Потом тихо вздохнул и тоже пошел в свою комнату.

Несмотря на то что легла поздно, встала Мирослава рано.

После завтрака она подумала и решила предварительно позвонить Кларе Ивановой.

Как и ожидали оба детектива, Клара, едва услышав, что позвонившая незнакомка интересуется ее бывшей подругой Вией, сразу же согласилась встретиться с ней, даже не спросив, кто она и зачем ей информация о Вие.

– Девушка превзошла все наши ожидания, – сказала Мирослава Морису с улыбкой и, взяв ключи от машины, добавила на ходу: – Ладно, я в город. Прозвоню, как освобожусь.

– Будем ждать, – ответил Морис за себя и за сидящего на подоконнике кота.

С Кларой Ивановой детектив встретилась в небольшом кафе «Заячья лапка». Клара работала в этом районе, и ей было удобнее всего встретиться именно там. Мирослава не возражала. Она хорошо знала это уютное скромное кафе, как бы спрятавшееся за большим парком, который когда-то, до разрастания города, был лесом. В парке сохранились старые деревья, обитали белки, утки плескались в пруду, на ветвях порхали разные птицы.

В это время кафе было почти пустым. Его и так-то посещали только жители этого района и любители, случайно открывшие его для себя при посещении парка.

Мирослава приехала немного раньше назначенного срока и села за столик, с которого хорошо просматривались и вход в бар, и окно.

В черноволосой худенькой девушке с короткой стрижкой и любопытным взглядом, быстро обежавшим зал, детектив сразу узнала Клару Иванову. Она привстала со своего места и помахала девушке рукой.

– Ах, вы уже пришли, – сказала Клара, присаживаясь к ее столику. – Я с работы отпросилась всего на полчаса, – прощебетала она, – нам ведь хватит этого времени?

– За глаза! – заверила ее Мирослава и представилась: – Я частный детектив Мирослава Волгина.

– Частный детектив? Как интересно! – вырвалось у девушки. – Но по телефону вы спрашивали меня о Вие…

– Совершенно верно, – подтвердила детектив.

– Так Вия во что-то вляпалась? – Глаза Клары округлились, а в голосе прозвучали нотки недоброй радости пополам с надеждой.

– У Вии убили мужа, – ответила Мирослава сдержанно.

– И она наняла вас расследовать его убийство? Да ни в жизнь в это не поверю! – категорично заявила Клара.

– Это почему же, разрешите вас спросить?

– Разрешаю, – милостиво кивнула Иванова, – и объясняю: Вию убийство ее мужа могло бы только осчастливить!

– Даже так?

– И никак иначе! Поэтому не надо наводить тень на плетень. Кто вас подослал ко мне?

– Вообще-то никто меня к вам не подсылал. Расследуя убийство Тучковского, мужа Вии Валентиновны…

– Валентиновны, – фыркнула Клара.

– Мы прибегли к помощи Интернета, – продолжила Мирослава как ни в чем не бывало, – и узнали, что вы лучшая подруга Вии Валентиновны.

– Бывшая лучшая подруга, – сердито поправила Клара.

– Хорошо, пусть бывшая, – не стала спорить Мирослава, – но тем не менее вы хорошо знаете Вию.

– Как облупленную, – заверила ее Иванова и спросила: – На кого вы все же работаете?

Клиентка не просила держать в тайне имя нанимателя, даже позволила использовать его, если это пойдет на пользу делу. В данном случае Мирослава почувствовала, что если она не скажет, по чьему заданию занимается расследованием, девушка может замкнуться. И она сказала:

– В наше частное детективное агентство обратилась сестра Фрола Макаровича Тучковского Тамара Макаровна.

– Понятно, – кивнула Клара, – спрашивайте, что вас интересует?

– Меня интересует, какой Вия была до свадьбы, как она познакомилась с Тучковским и почему вышла за него замуж.

– Ну вы даете! – усмехнулась Клара. – Все как на ладони.

– И все-таки.

– Мы с Вией дружили со старших классов. Точнее, с девятого, нас посадили за одну парту, и мы сошлись, хотя учились в одном классе с первого. Так бывает, – сказала Клара.

– Бывает, – согласилась Мирослава.

– И с тех пор мы были неразлейвода, даже несмотря на то что нам обоим нравился один и тот же парень. Олежка Овчинников. Но он выбрал Вию, – тихо вздохнула Клара, – и я решила им не мешать.

– Вы нисколько не ревновали любимого и подругу?

– Ревновать? Нет. Просто было больно вот тут! – Клара прижала ладонь к груди. – Но потом я смогла принять это. Даже к психологу ходила. Хороший психолог. Он помог мне. И наша жизнь вроде бы вошла в почти что привычное русло. И тут Вия выкинула офигенный номер!

– Номер?

– Ну да, она искала работу и обратилась в одну из фирм. Ни одна вакансия ей там не подошла, по крайней мере, так мне сказала Вия. Но я подозреваю, что не ей вакансии не подошли, а она вакансиям. Так или иначе, но ей дали от ворот поворот. Обычное дело? – Девушка вопросительно посмотрела на Мирославу, и та, соглашаясь, кивнула.

– Но дело на этом не закончилось, – продолжила Клара. – На Вию запал руководитель фирмы и назначил ей свидание.

– И она сразу согласилась?

– Да. Этот старпер пригласил ее в такой крутой ресторан, что у нее не хватило духу отказаться.

– Между прочим, как вы выразились, старперу было всего-то пятьдесят лет.

– А Вие было вдвое меньше, – ответила Клара.

– Тем не менее она со временем влюбилась во Фрола Макаровича.

– Какой там! – усмехнулась Клара.

– Но она ведь приняла его предложение.

– Конечно, приняла! Вия всегда хотела все и сразу! Она была помешана на красивой жизни. Ей грезились зарубежные поездки, дома мод, в перспективе вилла на Лазурном Берегу.

– Вы уверены?

– На все сто!

– Если это так, – тихо проговорила Мирослава, – то Вия просчиталась. Все, что она получила, это дом в дачном поселке и вполне комфортную, но не шикарную жизнь.

– Угу.

– Но с вами она общаться перестала?

– Да. До замужества. Дала понять, что теперь мы с ней люди из разных миров.

– А как же ее бывший парень?

– Олежка? – переспросила Клара. – Когда я задала ей этот же вопрос, знаете, что она сказала мне про Олега?

– Что же?

– Овчинка выделки не стоит. Намекнула на его фамилию! Олежка же Овчинников.

– То есть она с ним больше не встречалась?

– А зачем? – пожала плечами Иванова.

– Мало ли. Говорят же, что старая любовь не ржавеет.

– Вия не могла допустить, чтобы муж заподозрил ее в измене. Она с самого начала надеялась недолго промучиться в браке и обрести свободу и деньги.

– Но ведь, как мы с вами уже говорили, Тучковский не был старым и мог бы благополучно прожить еще лет тридцать.

– Мог, – согласилась Клара. – Но не прожил же! – В глазах девушки сверкнуло ожесточение.

– Клара, – тихо спросила Мирослава, – я могу переговорить с Олегом Овчинниковым?

– Зачем? – взорвалась Иванова. – Чтобы растревожить его еще не зажившую рану? Или вы хотите подарить ему надежду?

– Какую надежду?

– Ну как же! Вия овдовела, и Олежка снова может к ней подкатиться! Но только это пустой номер!

– Почему?

– Потому что Вийка с полученными от мужа деньгами будет ловить птицу более высокого полета. Олежка ей не нужен!

– А вы не задумывались о том, что вот-вот наступит время, а может, оно уже наступило, когда Вия будет не нужна Олегу Овчинникову?

– Что вы такое говорите? – недоверчиво спросила Клара.

– Мужчина не может позволить обманывать себя бесконечно!

Мирослава блефовала, но другого выхода она не видела.

– Что вы имеете в виду? – спросила Иванова.

– Что, если Вия встречалась с Овчинниковым после своего замужества и снова обманула его, пообещав, что будет продолжать встречаться с ним и дальше.

– Но зачем ей это? – недоверчиво спросила Иванова.

– На это могут быть разные причины.

– Например? – уперлась Клара.

– Например, чтобы сильнее привязать к себе мужа или чтобы не утерять права на наследство, ей понадобилось срочно забеременеть. А муж ее, как вы сами заметили, был не первой молодости.

– Но… – Клара задумалась, потом сказала: – Беременеют и от столетних мужей.

– Мы с вами живем не высоко в горах среди мужчин-долгожителей.

– Тоже верно. Но ведь в том, на что вы намекаете, заключается большой риск.

– Этого я не отрицаю. Но почему бы не проверить мою версию?

Клара снова задумалась. На этот раз она молчала гораздо дольше. Потом заявила:

– Я согласна!

– На что? – спросила Мирослава, пряча в уголке рта улыбку.

– На проверку вашей маловероятной версии.

– Значит, вы едем к Олегу Овчинникову?

– А вот и нет!

– То есть?

– К Олегу я поеду одна.

Мирослава попыталась возразить. Но Клара прижала палец к губам. А потом сказала:

– Уверяю вас, что так будет лучше. Если что-то было, Олег мне скажет.

– С какой стати? – усомнилась детектив.

– Вы не понимаете, – она грустно улыбнулась, – после всей этой истории с Вией мы стали с Олегом очень большими друзьями. Понимаете – очень!

И Мирослава неожиданно для себя поверила девушке и решилась доверить ей щекотливую миссию.

– Олег, наверное, удивится моему приходу.

– Почему же?

– Потому что мы с ним расстались вчера поздно вечером.

– Вот как?

– Вы не то подумали.

– Я еще ничего не успела подумать.

– Разрешите вам не поверить. Ладно! Олег только вчера вернулся с гастролей, и я встречала его на вокзале.

– Овчинников артист?

– Нет.

– Певец?

– Да нет же! Он гример! Ездил вместе со своим театром.

– Гример? – У Мирославы перехватило дыхание.

– Чему вы так удивляетесь? – пожала плечами Клара.

– Ничему, просто я подумала, что Вия была права…

– В чем?

– В том, что кошелек бизнесмена намного толще кошелька гримера.

– О да! В этом она была права, – со злой улыбкой ответила Клара.

– А как долго длились гастроли театра, в котором служит Олег Овчинников?

– Месяц.

– И Овчинников все это время был при актерах?

– А как же! – с долей удивления непонятливостью детектива ответила Клара.

– Ну что ж, – обронила Мирослава.

– Вы не волнуйтесь. Я осторожно выведаю у Олежки, было ли у него что-то с Вией после того, как она вышла замуж, и позвоню вам в любом случае, – заверила ее Клара.

– Хорошо, – сказала Мирослава, и девушки расстались.

После того как Мирослава рассказала помощнику о беседе с Кларой Ивановой и об уговоре с ней, Морис усомнился в успехе.

– По крайней мере, я ничего не стал бы рассказывать о своих взаимоотношениях с любимой девушкой ее подруге.

– Ситуации и люди бывают разными. Нельзя всех мерить по себе. И потом, ты не учитываешь того факта, что Клара не только подруга Вии, но и Олега. Тем более что в последнее время чаша ее дружбы полностью склонилась в сторону Овчинникова.

– Вы хотите сказать, любви, – уточнил он.

Она в ответ только пожала плечами.

И Морис подумал о том, что она права. Не будь между ним и Мирославой глубоких доверительных дружеских и партнерских отношений, как ни крепка была его любовь к ней, все могло бы уже давно оборваться.

Клара Иванова позвонила детективу ближе к полуночи. Голос у девушки был слегка охрипшим, он прерывался и дрожал. И произнесено Кларой было только два слова.

– Вы правы. – После чего она повесила трубку.

А утром позвонил Максим Вахряков и попросил приехать побыстрее. Объяснив, что Светлана Семеновна вернулась домой вчерашним вечером.

– Чего же сразу не позвонили? – спросила детектив.

– Поздно уже было, не хотел дергать вас на ночь глядя.

– Спасибо за заботу.

– Так вы приедете?

– Уже выезжаем!

Морис, не дожидаясь ее распоряжения, спустился вниз и вывел из гаража машину.

Дмитрий Вахряков обрадовался им, как родным, и они сразу же отправились в деревню.

На этот раз Светлана Семеновна Липатова оказалась дома. Открыв им калитку, она выжидающе посмотрела на следователя.

– Это товарищи из города приехали, – пояснил старший лейтенант, кивая в сторону детективов, – выяснились некоторые новые обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – быстро спросила женщина.

– Извините, – вклинилась в их разговор Мирослава, – меня зовут Мирослава Волгина, я детектив, а это Морис Миндаугас.

– И что?

– Светлана Семеновна, нам нужно задать вам несколько вопросов.

– Так задавали же уже! – выкрикнула женщина.

– Мы понимаем ваше состояние, но ведь вы хотите, чтобы мы нашли убийцу вашей дочери?

– Разве Анечка не сама… – запнулась Липатова.

– Увы.

– Спрашивайте!

– Уходила ли ваша дочь куда-нибудь накануне утром?

– Вроде да, – нерешительно ответила женщина.

– Куда?

– Я спросила, но она не ответила.

– Вы ничего не заметили странного в ее поведении?

– В этот день нет. А на следующий она стала нервничать и все время звонила куда-то.

– Вы видели, как она ушла ночью?

– Нет.

– Вы не встревожились утром, что дочери нет?

– Я не сразу схватилась.

– У нее был парень?

– Был. Но они поссорились.

– Из-за чего?

– Он изменил ей, спутался с замужней, ну Аня и вспылила.

– А как зовут парня?

Следователь хотел было напомнить, что имя парня известно ему и он уже имел с ним приватную беседу. Но Мирослава как бы случайно наступила Вахрякову на ногу, и он обиженно засопел.

– Степой его зовут, – ответила Светлана Семеновна.

– Живет он рядом?

– На улице через мост.

– Спасибо, Анна Семеновна, вы не помните, Анна взяла свой телефон с собой?

– Да, когда мы с ней разговаривали, он как раз заряжался, но дома его нет, значит, Аня в последний момент сняла его с зарядки и прихватила с собой.

– Значит, больше она при вас никому не звонила?

– Звонила! Попросила мой телефон и ушла разговаривать на крыльцо.

– А телефон она вам потом вернула?

– Да, – несколько удивленно ответила женщина.

– Где он теперь?

– У меня.

– Вы позволите нам на время забрать его?

Анна Семеновна не успела ответить, а Вахряков уже кинулся за понятыми.

– И еще нам нужна расческа или щетка для волос вашей дочери.

– Аня всегда расчесывалась гребнем.

– Тогда гребень.

Светлана Семеновна принесла его и молча отдала следователю.

– Куда теперь? – спросил Вахряков, когда они снова оказались на улице.

– К бывшему парню Липатовой. Как там его бишь?

– Степан Владимирович Красов.

– Указывайте дорогу.

– Надо через мост пройти. Машина там не проедет. Если на машине, то в объезд.

– Перейдем пешком.

Красов встретил детективов неласково. Он нахмурился сразу же, как узнал следователя.

– Я же вам все сказал!

– А теперь поговорите с нами, – дружелюбно попросила Мирослава. – Мы не отнимем у вас много времени.

– Ну?

– Анна Липатова звонила вам накануне своей смерти?

– Нет, мы повздорили.

– Когда?

– Месяц назад.

– Из-за чего?

– Я другую полюбил и честно признался Аньке.

– А она?

– Истерику закатила! Стала угрожать!

– Чем?

– Что все расскажет Люськиному мужу!

– Ваша новая женщина замужем?

– Люся в состоянии развода. И у нас все серьезно. Мы с ней поженимся.

– Как к этому относится ее муж?

– Наплевательски.

– То есть?

– У Славки баба в городе. Он давно с ней крутит. Так что никаких проблем.

– Понятно.

– Можно ваш телефон? – попросил Морис.

– Да, пожалуйста, – сердито проговорил Красов и сунул в руки Миндаугаса свой мобильник, который тот возвратил ему через несколько минут..

– Спасибо, что поговорили с нами.

– Всегда пожалуйста, – буркнул Степан и захлопнул за ними калитку.

– И что теперь? – спросил Вахряков. – Опять как ежики в тумане?

– Не совсем, – улыбнулась Мирослава и спросила: – На клубничных грядках много было следов?

– Только от обуви вдовы.

– Где теперь эта обувь?

– Так у нее в доме.

– Обувь нужно изъять.

– Зачем?

– Чтобы узнать, кто их надевал.

– В смысле?

– В прямом смысле, Максим! И сравнить с ДНК с гребня Анны Липатовой.

– Вы думаете?

Мирослава кивнула.

– Понял… – Судя по взгляду старшего лейтенанта, он уловил версию Мирославы.

– И не забудьте спросить телефон у вдовы.

– Я уже спрашивал, – ответил следователь.

– И что?

– Она сказала, что телефон исчез, когда она ездила в город.

– Как интересно…

– Я тогда ничего такого не думал, – смущенно проговорил следователь.

Мирослава пропустила мимо ушей его оправдательный лепет и сказала:

– Нужно взять отпечатки пальцев у вдовы и сравнить их с теми, что вы найдете на перилах моста.

– Понял! – отчеканил он.

– Кстати, вы были у окулиста в местной поликлинике?

– Да. Вы оказались правы. Тихонова стоит в очереди на операцию. У нее не только близорукость, но и катаракта.

– Вот и отлично! В смысле, надеюсь, зрение Полины Ивановны восстановится. Но это объясняет, почему она так плохо рассмотрела незнакомца и не смогла разглядеть в нем знакомые черты. Хотя… Не факт, что виновато только ее слабое зрение.

– А что еще?

– Бывший парень Вии Валентиновны гример в театре.

– Так вы думаете, что он…

– Нет. Его не было в городе. Но, встречаясь с ним, Вия, по всей видимости, уговорила и ее научить гримироваться.

– Зачем?

– Сначала, может быть, в шутку.

– Ну дела.

– Еще нужно хорошо осмотреть все укромные места вблизи клубничных грядок, посмотреть, не примята ли где-то трава. И как следует исследовать дно реки.

– Найти телефон?

– Не только…

Прошло полторы недели, прежде чем старший лейтенант Вахряков позвонил Мирославе.

– Это Максим, – проговорил он в трубку.

– Я так и подумала, – улыбнулась Мирослава. Хорошо, что он не видел ее улыбку.

– Вы могли бы приехать сейчас?

– Конечно. Уже еду.

И она действительно сразу же сорвалась с места. На этот раз Мирослава поехала одна, оставив Мориса и кота на хозяйстве.

Войдя в кабинет следователя Вахрякова, она встретилась с ним взглядом и догадалась, с каким нетерпением он ждал ее приезда.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте еще раз.

– Садитесь.

– Спасибо.

– Это вам спасибо. Сам бы я это дело ни в жизнь не вытащил бы! – признался он. – Я до сих пор не могу представить, как ей это все удалось! Нет, ну обмануть Тихонову, она, конечно, сумела легко. Но как муж поверил?! Как он мог позволить ей убить себя?

– Я думаю, что Вия, войдя в кабинет мужа, начала нести какую-то околесицу. Помните, экономка сказала, что поначалу Тучковский сердился и кричал. А потом она услышала возглас изумления и смех. Вия понимала, что долго дурачить мужа она не сможет, да она и не собиралась делать этого, поэтому сняла на глазах опешившего мужа парик и избавилась от грима. Тогда у него вырывается возглас удивления, который слышала экономка. А потом он смеется, и она вместе с ним. Розыгрыш! Но тут она подходит к мужу и вонзает ему в грудь нож. После чего вылезает в окно, бежит к клубничным грядкам, сняв на дорожке кроссовки мужа.

– Да, – сказал он, – бежит она в бахилах, которые надела на ноги, чтобы не испачкать ноги землей.

– Угу. Она снимает одежду «Незнакомца» и все запихивает в большой полиэтиленовый пакет. Под ней заранее надето то, в чем она вроде бы собирала клубнику, которую на самом деле собрала Анна. Вия попросила девушку надеть ее обувь, чтобы муж не догадался, что она ленится и нанимает для сбора других. Анну эта просьба скорее развеселила, чем удивила. А клубнику у Тучковских она и раньше собирала, как я думаю. Только тогда ее нанимала экономка.

Вия прячет в кустах пакет с одеждой и орудием преступления, стреляет из ракетницы, берет корзину и бежит обратно. И разыгрывает второй акт задуманного представления. Ночью ей удается выбросить в реку пакет. Тут у нее возникают неприятности. Анна Липатова, узнав об убийстве Тучковского, что-то заподозрила и стала добиваться встречи. Вие пришлось избавиться от девушки. Она не заметила, что Анна звонила ей не со своего телефона.

– И все идет по плану до тех пор, пока сестра Тучковского не обращается к вам, – обронил Вахряков. – Я лопухнулся по полной!

– Не стоит так корить себя. Со временем к вам придет опыт, и вы будете раскалывать дела как орехи.

– Вашими бы устами… Впрочем, – оживился он, – ведь Тучковская проколола бахилы, когда бежала в них по земле. Внутри одной из ее полукроссовок капелька ее крови и, как вы и сказали, ДНК Липатовой. Ее-то Тучковская не могла попросить надеть бахилы, прежде чем совать ноги в ее обувь.

– Надо думать, – улыбнулась Мирослава.

Через день, когда клиентка полностью рассчиталась с агентом, Мирослава сказала:

– Вот видите, Тамара Макаровна, все-таки наследство брата достанется вам.

– Скорее, его ребенку.

– Мне жаль вас огорчать, но я рекомендую вам провести экспертизу на отцовство.

– Вы думаете, что это ребенок не моего брата? – встрепенулась Тучковская.

– Я почти уверена в этом, – тихо проговорила Мирослава.

– Когда вы заподозрили Вию? – спросил Морис Мирославу, едва они остались одни.

– Почти сразу.

– Но почему? Они же мирно жили.

– Во-первых, потому, что смерть Тучковского была выгодна только ей. Во-вторых, меня насторожило странное поведение Фрола Макаровича – сначала сердится, потом удивляется, потом смеется. И в третьих, зачем Вия открыла дверь экономке и впустила ее в кабинет.

– Она могла сделать это от растерянности.

– Нет, ей нужно было дотронуться до ключа и тем самым объяснить, откуда там ее отпечатки поверх отпечатков мужа.

– Но вы забываете о корзине с клубникой, – грустно усмехнулся он.

– Нет, – покачала головой Мирослава, – эта корзина была чуть ли не главной обличительницей Вии с самого начала.

– Помню, на клубнике была роса.

– Вот именно, а, по словам самой Вии, она отправилась собирать клубнику ближе к одиннадцати часам или даже позднее. Поэтому я предположила, что клубника была заранее собрана другим человеком и спрятана в условленном месте.

– Не удался отпуск Фрола Макаровича, – грустно проговорил Морис.

– И не говори, – согласилась Мирослава.

В доме так славно пахло клубничным вареньем, что Мирослава сразу же отправилась на кухню.

Но она в некотором роде опоздала, так как за столом сидел Шура Наполеонов с большой ложкой и вычерпывал со дна банки уже последние пенки от клубничного варенья. Он поднял голову, торжествующе посмотрел на Мирославу и, не скрывая удовольствия, высунул язык и облизал ложку.

Мирослава и Морис переглянулись и не смогли удержаться от искреннего смеха, волны которого звонкими раскатами прокатились по всему дому.

– Хохочите, хохочите, – сказал Шура, зажмурил глаза и ласково погладил свой живот.

Прошло около года, когда Мирославе позвонила Клара Иванова.

– Вы, наверное, и думать обо мне забыли, – сказала девушка.

Несмотря на то что так и было на самом деле, Мирослава сказала:

– Как я могла о вас забыть?

– Ладно, проехали. Я чего звоню-то?

– Надеюсь, что у вас ничего не случилось.

– Случилось! – ошарашила ее Клара и быстро проговорила: – Только не пугайтесь! Случилось хорошее для меня!

– Что же?

– Вия родила ребенка и сразу же отказалась от него. Но ДНК у ребенка уже брали по настоянию Тамары Макаровны Тучковской. Он не сын ее брата. Мы с Олежкой сразу догадались, чей он сын. ДНК показало, что так оно и есть. Ребенка отдали отцу. Мы с Олегом поженились, и теперь у маленького Саши есть и мама, и папа.

– Вы назвали его Сашей?

– Да! В честь Александра Пушкина, – рассмеялась Клара.

– Я рада за вас.

– Спасибо. И еще, у экономки, что жила в доме Фрола Макаровича, тоже все хорошо. Тамара Макаровна взяла ее к себе. И зрение у Полины Ивановны после операции восстановилось почти стопроцентное.

– Вы, Клара, добрая вестница.

– Я, в свою очередь, никогда не забуду, что если бы не вы, то моей свадьбы с Олегом могло бы и не быть.

– Вы преувеличиваете.

– Да ни капельки! – весело рассмеялась девушка, не скрывая счастья, переполнявшего ее душу.

Евгения Михайлова. Морской козел

Несчастье было таким жестоким, таким непоправимым, что оно просто придавило Артемия Петровича. Он уже не первый час полулежал на диване, хватая воздух открытым ртом. Он видел себя со стороны, знал, что похож на большую, белую, умирающую на суше рыбу, и не мог даже шевельнуть рукой для собственного спасения. Вот она, смерть в одиночестве. Артемий всегда понимал, как это страшно. Но теперь, в этот черный беспросветный миг, он приветствовал свое одиночество. Никого не хотел бы он видеть сейчас рядом с собой. И не нужен ему пресловутый стакан с водой.

Несчастье, которое его убивало, называлось унижением. Он бы предпочел сгореть заживо на костре, только не это. Не издевательское, садистское, предательское истребление всего, чем он жил. Не взрыв, который разнес в клочья его иллюзии. Артемий никогда не допускал сомнений в своей исключительности. Его жизнь, по сути, – это поиск подтверждений. Он их находил! Подтверждения были произнесены, были написаны на бумаге. Они были правдой! И все завалено, задавлено парой чудовищных, преступных фраз. И горше всего то, что он поверил именно этим фразам. Прекрасной руке, которая их написала.

Он сумел изменить позу, скрючиться между диванными подушками. Боль была острой и нестерпимой. Но вздохнуть удалось. Значит, это не сердце, не инфаркт. Значит, это душа. Душа материальна, раз так страшно болит, как будто ее режут скальпелем без наркоза.

Он добрался до ванной и понял, что лежал на диване, умирая, вечер и полночи. Вспышка яркого светильника у зеркала обожгла слизистую глаз. Артемий смотрел сожженными глазами на отражение седого, мятого и жалкого старика. Он думал, что ничего ужаснее в жизни не видел. Этот богатый старик – нищее ничтожество. Он – посмешище. Он – повод для грубой шутки той, в ком наконец нашел идеал. Над ним надругалась, его растоптала и отбросила со смехом ногой та, которой он готов был служить на коленях. Та, в которую он вложил все свои надежды и свою последнюю страсть.

Артемий Гусаров был писателем. У него выходили красиво изданные, дорогие книги, его узнавали по портретам. О нем печатали длинные хвалебные рецензии серьезные критики с именами. Артемий вел переговоры с продюсерами и режиссерами об экранизациях. Были даже ролики с голливудским, очень известным продюсером, который говорил: «Гусаров – это будет бомба в кино». Проходили годы и десятилетия, но обещанной бомбы все не было.

Это и не бывает просто, понимал Артемий. Надо работать. Надо встречаться, объяснять, рассказывать. Надо наконец, чтобы его романы прочитали по-настоящему профессиональные люди со вкусом и способностью понять чужую богатую душу. Душу гения. Артемий давно уже сказал себе это слово. Иначе ведь и не назовешь творца, который не может не общаться с миром с помощью таких произведений. Каких? Таких, которые будут окончательно поняты не сегодня. Они прозвучат и через века. А пока на их пути мелкая человеческая суета, низменные интересы, заказы, авансы, корысть тех, кто понимает ценность культуры лишь в суммах прописью…

И Гусаров щедро платил. За свои интервью в газетах, за портреты, за обещания продюсеров, за издания и переиздания книг в разных странах. Он начал издаваться, будучи богатым человеком. И был уверен, что каждую минуту приближает свой формат существования. Известность и богатство – это уже есть. А впереди вкус настоящей славы. И в качестве бонуса – прекрасная, идеальная спутница жизни, которая оценит его гений совершенно бескорыстно. Она просто полюбит. Она не сможет не ответить на его призыв, когда он найдет такую женщину.

До сих пор идеальный женский образ существовал лишь в его произведениях. А по жизни прошлись склочные, жадные бабы, которые семьей считали ежедневную пошлую торговлю. Они вырастили его дочерей своими подобиями.

Артемий до боли сжал веки. Он понял, что не может больше смотреть на себя. Что не сможет раздеться и увидеть дряблое, обвисшее тело. Тело никому не нужного, забракованного, заклейменного мужчины. Тело козла.

Он добирался до кровати, держась за стены. В темноте лег в одежде поверх покрывала. Провалился то ли в обморок, то ли в тошнотворное забытье, в просветах призывал ночь, чтобы послала глоток свежего воздуха. Ему казалось, что он задохнется от собственного нечистого запаха. И ночь сжалилась. Ночь послала… Тот самый день.

Артемий очень хорошо выглядел в тот день. Парикмахер в гостинице Иерусалима красиво уложил его богатую серебряную гриву. Его светло-карие глаза сияли в зеркале, как на самых лучших портретах. Это был взгляд мудрого человека, который любит и понимает всех людей, а сам даже не претендует на понимание. Его устраивает его положение непонятого гения, которого каждому только предстоит узнать и понять. Белая рубашка и бежевые брюки отлично сидели на крупной, статной фигуре. Он всего несколько дней в стране, побывал на двух пляжах, а морской воздух уже позолотил его кожу.

Артемий приехал на книжную ярмарку Иерусалима. Организаторы его отлично встретили. Его книги занимали почетное место. У стенда постоянно толпились журналисты. Артемий такие мероприятия никогда не пускал на самотек. Он шел легкой, энергичной походкой, улыбался знакомым. Подписывал желающим авторские экземпляры своих книг. Он всегда дарил книги, не допуская, чтобы читатели покупали их.

Эту женщину он заметил, когда вошел в маленькое кафе выпить кофе. Хрупкая, нежная, с прекрасным лицом, которое показалось ему знакомым. Он так ей и сказал, остановившись у столика, за которым она пила воду со льдом.

– Я не мог вас где-то видеть? – И представился: – Артемий Гусаров, писатель.

– Меня вряд ли, – улыбнулась женщина. – А мои фотографии могли видеть на книжной ярмарке. Как я видела ваши. Меня зовут Кристина. Кристина Карева, вряд ли вы слышали это имя. Я пишу скромные дамские романы. И читают их только женщины. В основном домохозяйки.

Артемий опустился рядом с ней за столик. На самом деле он просто пал, поверженный. Он мог бы придумать такой женский образ. А написать бы побоялся, так это было нереально. И просто не может быть, что такая женщина встретилась ему в этом маленьком кафе, в этом жарком и благоуханном городе, на пороге его будущих громких триумфов. В этом месте они казались такими очевидными.

Вечером они гуляли по городу. Затем пили кофе в его номере. Артемий не узнавал себя. Он не говорил о себе, он расспрашивал о ней. И все, что говорила Кристина, казалось ему откровением. Он попросил ее рассказать содержание хотя бы одного ее романа и почувствовал, как слезы потрясения, изумления закипели у него в глазах. Ее сюжеты были очень женские, и звучали они пронзительно по-женски, а в его сердце это нашло острый и щемящий отклик. А сама Кристина… Она нравилась ему так отчаянно, бешено, нестерпимо, что он боялся лишнего слова и вздоха, чтобы не выдать себя и не отпугнуть ее. И слышал, как будто со стороны, свой робкий голос, свои корявые слова, каких никогда вроде не произносил. Он говорил: «Я вас по-дружески уважаю, я вами профессионально восхищаюсь, я готов вас на коленях по-дружески благодарить за искренность и внимание ко мне».

Кристина уехала на такси с пакетом его подарочных изданий. Артемий даже не решился ничего написать над автографом. Он и автограф не поставил. Просто написал школьным почерком: «Гусаров».

Ночью Артемий пролетел свою мужскую жизнь в обратном направлении – к точке, с которой она начиналась. Он ворвался в тот незабываемый, чистый и беспощадный огонь.

Свою раннюю юность Артемий преодолевал в строгой, пуританской семье. В такой семье детям не говорят правду о том, как они появились на свет. Тайна отношений родителей за семью печатями. Муки собственной плоти, очень долго не понятые, не расшифрованные, застали Артемия врасплох. Ему не с кем было этим поделиться. Его тело рвалось на части, сердце билось на пределе, а он даже не знал, чего именно хочет. Он не знал, как называется то, что с ним происходит. Почему его бросает в жар при виде колена соседки. Обычной тетки, которая еще вчера была ничем не примечательна. Почему он взмокает до нитки, налетев на девочку-одноклассницу, которую недавно даже не замечал. А по ночам он пылал и мечтал. Он страдал и находил в том высшее счастье.

Юный Артемий влюблялся в собирательный женский образ из чужих книг. Его первым опытом любви были, пожалуй, эротические сны с бесплотными видениями. Они мало общего имели с живыми женщинами, которых он встречал. Наверное, именно так он и поверил в свой талант: воображение помогало ему преодолеть контраст между тем, о чем он мечтал, и тем, что получал. Где-то в этом постоянном раздвоении и родилось представление об особой миссии, о собственной уникальности, о том, что результат должен готовить ты сам. Это твоя работа.

И Артемий строил свое здание будущего неутомимо. Фундамент – деньги, это было яснее всего. Он вошел в бизнес, скрывая от всех, что это абсолютно неприемлемый для него способ существования. Просто в жизни все так грубо. Жизнь в принципе приспособлена только для грубых людей. И он должен ее обмануть. Что-то захватить, урвать ради только ему понятных высоких целей. Юношеский тайный восторг и трепет стали горько-сладким прошлым. А по жизни Артемий встречал обычных женщин, попадал в тюрьму неудачных браков и приходил к выводу о том, что только гениям и даны несбыточные мечты о страсти к идеалу. И посылаются они свыше тем, кому суждено оставить миру бессмертные творения.

И в ночь после встречи с Кристиной все прежние желания вернулись. Вернулись в самом немыслимом варианте. Он встретил тот идеал, ту мечту мальчика-мужчины, которой просто не могло быть на грубой и некрасивой земле. Но он встретил ее! И в этом не могло быть сомнений. Такой страсти, какую он в эту ночь испытал, вспоминая ее взгляд, ее губы, прядь волос, – такой страсти он не мог себе даже представить. Видеть перед собой в темноте ее грудь под закрытой блузкой, ногу под шелковой юбкой было высшей мукой и высшим наслаждением. Артемий даже боялся представить себе наготу Кристины. Его сердце могло бы разорваться.

А в эту ночь он видел только взрыв. Все взорвалось – тот день, те мечты, слова и встречи. Остался он один под пеплом и обломками.

Тогда, в Иерусалиме, журналистка Лена Чернова допоздна работала на книжной ярмарке, записывала интервью с авторами. Потом решила позвонить своей приятельнице – автору дамских романов, чтобы выпить с ней кофе и обсудить сегодняшний день.

– Кристина, не спишь? Ты что! Что с тобой? Ты плачешь?

– Рыдаю, – еле сумела выговорить Кристина. – Ты далеко? Заходи ко мне.

Когда Лена влетела в номер подруги, та шагнула к ней навстречу – красная, растрепанная, с залитым слезами лицом… Лена не успела испугаться. Кристина сползла по стенке на пол, простонала «ой, не могу», и через мгновение они обе, сидя рядом, хохотали до икоты. Кристина умела очень заразительно смеяться, она была так смешлива, что выходила из этого приступа с трудом.

Когда они добрались до комнаты, Кристина, пытаясь вернуться в нормальное состояние, посадила Лену в кресло и показала ей стопку красиво изданных книг. Одна книга была открыта.

– Ты Гусарова читала? – спросила она Лену.

– Нет. Видела, конечно, но как-то руки не доходили. Так плохо?

– Так хорошо! Так немыслимо, невероятно чудесно. Никакой пародист так над человеком не поиздевается, как он сам. Но он пишет всерьез. Понимаешь, он пишет шедевры! Какими себе их представляет. Прочитай этот абзац.

– Боже, – простонала Лена, пробежав глазами страницу. – Ты уверена, что он это пишет всерьез?

– Сто процентов. И больше.

– Какой козел. Он идиот?

– Да нет. Он милый, трепетный и доброжелательный дядечка. Такой Санта-Клаус с белыми кудрями. У него просто что-то с мозгами. Они у него как будто у младенца, который набрался взрослых глупостей. Дай я тебе еще кое-что прочитаю… Ой, не могу. Я помираю, Лена. Дай мне воды, а еще лучше – вина. Я насмеялась сегодня на целый год. Надо это отметить.

Такая странная встреча случилась на книжной выставке в Иерусалиме. Мужчина нашел свою судьбу, а женщина даже не поняла, в какую нелепую ситуацию попала. И ей не удалось оставить это событие в качестве забавного эпизода в сюжете своей жизни.

…Утром обессиленный Артемий так и не дошел до ванной, так и не поел, не попил. Он отказался от мысли позвонить своему врачу: как он объяснит причину ужасного недуга? Разве у этой болезни может быть название? Можно ли назначить лечение? Артемий позвонил своему агенту, юркому и услужливому пареньку двадцати пяти лет.

Дима Зимин не один год удачно подворачивался под руку щедрому, амбициозному и крайне наивному автору, который так выделялся на фоне прожженных профессионалов. Никому, кроме Артемия Гусарова, Дима не взялся бы развивать мысль о своей безграничной и бескорыстной преданности. Исключительно во имя результата, во имя продвижения шедевров, который мир должен открыть для себя, если хочет быть измененным в лучшую сторону. Когда Дима говорил эти кондовые слова растроганному Гусарову, тот даже не сообразил, что он вычитал все нужные слова в его же книгах и интервью. Гусаров даже не допустил такой мысли. Ему была ближе идея об общей волне, о счастливом совпадении интеллектов и целей. А тот факт, что юноша оставляет за собой только техническую роль подачи чужого творчества, убеждал Гусарова в том, что Дима Зимин – подвижник. Личность, которая видит свое назначение в высшем служении гению. Это так благородно. И хотя Дима, разумеется, готов был все делать бесплатно, разве что за обед и ужин, Артемий постарался, чтобы мальчик ни в чем не нуждался. Он ведь ради него оставил работу в престижной редакции.

И был момент в их отношениях, когда Артемий, разочарованный полным безразличием своих дочерей, заговорил с Димой о завещании. Главным моментом в этой идее была судьба творческого наследия, конечно. Артемий не видел больше никого, кому это было бы важно. Ну а солидное состояние, особняк и две квартиры просто прилагались. Юноше нужно на что-то и где-то жить, пока он пробьет толщу человеческого непонимания, продвигая шедевры своего кумира.

Этот разговор был как раз перед книжной ярмаркой в Иерусалиме. После возвращения в Москву Артемий тему не поднимал. Но как-то бросил вскользь, что у него немного изменились жизненные планы. Точнее, сильно изменились. Он нашел не просто соратника, но единомышленницу, которую хотел бы видеть самым близким человеком. Дима, что называется, проехал. Не выдал никакой реакции.

Этим страшным утром Дима Зимин примчался по звонку Гусарова в считаные минуты. Артемий снимал для него квартиру рядом.

– Что делать, Артемий Петрович? – встревожился и засуетился он. – Где ваши лекарства? Давайте я приготовлю еду. Скажите же, чем я могу вам помочь? На вас страшно смотреть. Почему вы не позвонили раньше? Человек в вашем возрасте может умереть только от переживаний. Неужели на вас так подействовало то, что я прислал?

– Да. Подействовало, Дима. И ты прав. Я действительно мог умереть. А позвал я тебя не для того, чтобы ты готовил мне завтрак. Дима, скажи мне правду. Это точно подлинная переписка? Извини, но я не верю. И я не знаю, возможно ли такое в принципе – просто взломать и прочитать чужую почту. Разве ты хакер? Тебе придется представить мне доказательства. Я даже подумал, что нужно привлечь к этому следствие…

– Вы точно заболели, – спокойно сказал Дима. – Привлечь следствие – это значит посадить меня, заявить на весь свет о том, что вы послали меня на преступление, что заплатили за взлом почты любимой женщины, известной писательницы, кстати. И пусть мое имя ничего не значит, но вы навсегда останетесь для мира не писателем, а обманутым интриганом, заказчиком.

– Какой ужас! Что ты говоришь? Что за слова, что за тон! Я не посылал тебя на преступление, я тебе за него не платил…

– Это пусть и проверяет следствие. Вы деньги мне переводите на карту. Позавчера перевели в два раза больше, чем обычно. Вот пусть они и решают…

– Мне плохо, Дима, кажется, я умираю. Позвони кому-то… Врачу, дочерям.

– Позвоню. А пока побуду с вами сам, подожду, может, бредовое состояние пройдет. Я захватил с собой успокоительные таблетки.

Кристина отдыхала третий день. Она как будто вернулась из тяжелой и напряженной командировки. Ее жизнь после книжной ярмарки в Иерусалиме превратилась в круглосуточную осаду и оборону. У милого Санта-Клауса с белыми кудрями совершенно не оказалось тормозов. В Москве Кристина стала просыпаться по его звонку. Работу у компьютера она начинала с разбора его писем – длинных, взбалмошных, наполненных нереальными планами и даже требованиями к ней. И все это перемешано с его восторгами по поводу ее таланта, красоты, женской исключительности.

Артемий был уверен, что Кристина разделяет все его взгляды, что она только и мечтает вписаться в его планы. Гусаров не сомневался, что ради него и его шедевров она бросит всю ту ерунду, которой занимается сама. А о самом главном для себя Артемий писал так неловко и так невинно, как будто он не мужчина с караваном жен и дочерей позади, а влюбленный и обезумевший от страсти подросток, который даже не знает подходящих, понятных женщине слов.

Кристина привыкла выходить по утрам с оглядкой, бежать к машине и молить бога, чтобы Артемий не выскочил из-за угла с букетом цветов. Она ни в одной редакции, ни у себя в издательстве не была уверена, что Гусаров не появится. А по вечерам домой пробиралась огородами и партизанскими тропами, потому что самое ужасное – это наткнуться на Артемия у подъезда и путано объяснять, почему она не может его пригласить даже выпить стакан воды.

У Кристины была на исходе фантазия: к утру нужно сдать срочную работу, приехали деревенские родственники с грудными детьми, в квартире потоп и обвал, рабочие… Таким бредом ей пришлось спасаться после двух вечеров, в которые она не сумела отказать Гусарову.

Она встречалась с ним дважды, встречи длились не дольше двух часов, и Кристина поняла, что третьего раза не будет. Легче умереть. С таким содроганием она вспоминала его невинно-сумасшедший взгляд, его пафосные восторги, капли пота на лбу и над губой, пухлую, вялую руку, которой он пытался до нее дотронуться. Он сам и пугался, и задыхался, и был близок…

Ох, да черт его знает, к чему он был близок! Кристина не чувствовала такого отвращения ни к кому. Такой вроде бы приятный и милый Санта-Клаус, но как же нужно уметь прилипнуть к чужому человеку, чтобы тот не мог больше свободно дышать.

О том, чтобы что-то объяснить Артемию, не могло быть и речи. Он слышал только себя. И Кристина выбрала самый щадящий вариант. Она согласилась на соавторство. Только поставила условия. Получив его рукопись, она просто находит места, которые сумеет развить и продолжить. Она не правит и не рецензирует то, что он пишет. Но запрещает что-либо менять и в ее тексте. Она оставляет за собой право – в любой момент уйти из этой работы вместе со своими вставками.

Он принимал все ее условия с неизменным восторгом. Для него был огромным счастьем сам факт такого тандема, все остальное он уже додумывал в своих детских фантазиях: их общая слава, Нобелевка, Голливуд, миллиарды долларов потоком без конца. И разумеется, они уже никогда не расстанутся, связанные общей славой, работой и цепями душ и тел.

Тело Кристины при последнем слове сжималось от протеста. Даже смешливость уже не спасала. Смех тонул в безысходности. Кристина реально не знала, что делать.

– А если послать? Вот просто конкретно – послать, – советовала подруга Лена.

– Да не могу я, – почти плакала Кристина. – Он ни в чем не виноват. Он хороший. Просто вот такой нелепый.

– Да козел он! – невозмутимо отвечала Лена. – Ладно, потерпи сколько сможешь. Потом что-то придумаем.

Когда Артемий купил путевку в санаторий у моря, Кристина была счастлива. В день его отъезда они с Леной пошли в ресторан, пили шампанское, ели мороженое и много смеялись. Впереди был целый месяц свободы. Кристина собиралась наконец нормально поработать. Она уже сорвала срок сдачи своей рукописи.

Но она недооценила Артемия. Свободы он ей давать не собирался. Теперь оккупировать человека на любом расстоянии легко. Мобильник и компьютер – вот и все, что нужно для эффекта постоянного присутствия в чужой жизни.

Кристина забыла, что такое сон. Она круглосуточно вздрагивала от звукового оповещения очередного письма, потом в отчаянии читала длинные и безудержные признания, надоевшие ей до тошноты и головокружения комплименты и ужасные совместные планы. Ей нечего было писать ему в ответ. Она уже все сказала: нет, нет и нет по любому поводу. И только оборвать эту пытку не хватало характера.

Кристина просто боялась. Как она может знать, не убьет ли наивного и восторженного Гусарова разрыв этой нелепой, неслыханной связи? Она его временами ненавидела, но он даже не враг. Если с ним что-то случится, ей будет тяжело тащить свою вину. Она себя знает.

– Я уже не знаю, что тебе советовать. Ты ничего не принимаешь. И, по правде, ситуация на самом деле совершенно дурацкая, – сказала Лена. – Но ты можешь хоть на ночь вырубать все – и компьютер, и телефон. Ты же падаешь уже от недосыпа.

– Не могу. Это непонятно? У меня мама с больным сердцем, которая может позвонить в любое время. У меня есть друзья, у которых может что-то случиться.

Работать на него она начала на автомате. Или как это назвать: работа, которая ей неинтересна, результат, который точно не нужен.

Она открывала рукопись Гусарова, находила относительно нейтральные кусочки и продолжала уже от себя. Писала свою книгу со своим сюжетом, со своими героями. Даже удавалось на какое-то время забывать, зачем и для кого она пишет. Кристина выпадала, как всегда, из собственной жизни и шла по крутой и драматичной тропе героев, которые ей явились так неожиданно, но предать их Кристина уже не могла.

Артемий, прочитав первый кусок, зашелся от восторга, затем, вполне осознанно, оценив возможности свалившегося на него сотрудничества, начал делать то, что было ему под силу. Искать покупателя. Первый же критик, получив немаленькую сумму за рецензию, пришел без текста. Он просто сказал:

– Спроси у нее, сколько она возьмет за то, чтобы ее имя стояло вторым.

– Нет, я хочу, чтобы оно стояло первым!

– Без проблем. Но такое условие, Артемий: твоего текста в этой книге не будет вовсе. Тогда я берусь за продвижение.

– О чем ты? Я даже не понимаю… Ты просто не вник! Это так хорошо, потому что мы два гения – мужской и женский. На это ставка.

– Все ясно с тобой, – зевнул критик. – Ты, как всегда, в пролете. В кои веки у тебя появился товар, но ты не сможешь его продать, потому что дорожишь не им, а бумагой, в которую хочешь его завернуть. Пробуй с кем-нибудь другим. Я пас.

Артемий не расстроился. Сколько людей, столько мнений. Он найдет и таких, которые поймут ценность его идеи и творческого альянса. Он с замирающим сердцем открывал письмо Кристины, читал ее отчаянные призывы – не мешать ей работать. Мысленно целовал каждую букву и строчил ответ:

«Я так счастлив, моя дорогая и прекрасная Кристина. Я просто отрываю себя от компьютера и, опечаленный разлукой, иду к морю».

Через полчаса Кристина получала следующее письмо:

«Я у моря, думаю о тебе. Мечтаю о встрече. Сейчас пойду в ресторан ужинать, выпью за твое здоровье и за наше счастье».

Кристина затравленно смотрела на свой монитор, чувствовала себя полной идиоткой и однажды заплакала от злости и беспомощности. Такое стыдно даже рассказать кому-то. Но не выдержала и написала подруге Лене, пожаловалась. Лена ответила. Так и началась их переписка с темой письма «Морской козел».

Артемий спал и не спал. Несчастье давило без перерыва. В темноте, в пыли, в заброшенности он разглядывал закрытыми, горящими глазами яркие картинки, разные лица и мечтал лишь об одном: смыть все, что видит, обильными слезами. А слезы все не проливались.

Лицо Кристины было печальным и жестоким. Лица остальных – злорадными и насмешливыми. Он вставал, выдергивал из сети шнур и без того выключенного компьютера, он был готов его сломать, испортить, но не знал, как это делается. А потом появлялась больная надежда на то, что это все ему приснилось. Артемий вновь включал компьютер и открывал это… Увеличенную, четкую и беспощадно достоверную переписку с пометкой «RE: Морской козел».

От Кристины Каревой Лене Черновой. И наоборот.

«kristinakareva», тема письма «Морской козел»: «Лена, я больше не могу. У меня уже не только работать, – спать не получается! Он не дает мне дышать! И ничего не понимает. Ни-че-го! Говори и пиши хоть сто раз».

«lenachernova», тема письма «Морской козел»: «Успокойся. Дело в тебе. Ты не можешь человека поставить на место и сделала из этого великую драму. А хочешь посмеяться? Я посылала девочку-практикантку на книжную ярмарку в Сочи. Не сомневалась, что наш козел там будет. Она к нему подошла брать интервью. Сказала, что много о нем слышала. Говорит, давилась от смеха, а он ничего не заметил. Встал в позу, давал себя фоткать, потом какого-то парнишку ей показал, сказал, что это его продюсер. Напишите, говорит, и о нем. Это Дима. Если я – это мудрость, то он – это молодость. И есть у меня гениальный соавтор. Женщина. Практикантка жаловалась, что этот старик полностью ненормальный, и волосы у него растут из носа».

На этом месте у Артемия всегда заходилось сердце. Такая страшная, унизительная деталь. Такое подтверждение достоверности этого украденного документа. Это могут обсуждать только женщины, Дима сам не придумает. Проблема в том, что Дима ничего из этого текста придумать не мог. Он просто не знает таких деталей.

И вновь – то ли часы, то ли дни в полной глухоте. С отключенным компьютером, телефоном, звонком. Иногда в замке входной двери поворачивается ключ, трясется дверь. Это Дима пытается войти в квартиру, но у Артемия прочные внутренние засовы. Он, возможно, уже никогда и никому не откроет. Он не знает, захочет ли выйти отсюда сам. Может, это уже не квартира. Может, это его склеп.

Артемий Петрович лежал в пыльной спальне, натянув на голову одеяло, пряча лицо с зажмуренными глазами в подушку. Как человеку спастись от себя, от сознания, от слишком ясных представлений? Как быть человеку, которого предал даже сон?

И вдруг его достал странный звук. Он не понял, что это и откуда. Может, слуховые галлюцинации? Артемий приподнялся, прислушался, вышел в прихожую. Там натянул старые брюки. Звук раздавался из-за двери. Он подошел ближе, посмотрел в глазок…

О боже. В коридоре стояла внучка Зоя, она плакала и умоляюще звала:

– Дедушка, открой мне. Пожалуйста, открой!

У Артемия потекли капли пота по голой волосатой груди и животу. Он долго не мог справиться со своими запорами. Наконец дверь открылась. А Зоя стояла и не переступала порога. На ней были шорты и рубашка с длинными рукавами. Она почему-то держала руки за спиной.

– Что случилось, девочка? – выдохнул Артемий. – Где мама?

Зоя повернула голову, и к двери с площадки шагнул Дима. В руках он держал что-то вроде собачьего поводка. Им были связаны руки Зои сзади.

– Вот до чего доводит бессмысленное и безумное упрямство, Артемий Петрович, – назидательно произнес он. – Вы довели внучку до слез. В отличие от вас она думает о близких. Пришла спасти дедушку, который нуждается в помощи. Дайте нам войти, а то сейчас соберется публика.

Дима отодвинул Артемия от двери, втолкнул в квартиру Зою, вошел и запер дверь на все запоры.

Кристину терзало нехорошее предчувствие. И дело даже не в том, что она уже неделю не получала писем от Гусарова. И не в том, что он не звонил. И даже не в том, что сейчас она набрала его телефон, а он оказался вне зоны доступа. Все это бывает. И надо бы ей наслаждаться покоем и мечтать о том, что эта свобода – не случайная пауза, что так будет всегда. Но что-то страшно мешает расслабиться. Что-то дурное навязчиво ощущается в этой внезапной пустоте и тишине. Кристина знает это чувство: ей дано получать сигналы несчастья. Несчастья может еще не быть, никто ничего не знает, а у Кристины ноет и болит душа. Проходят часы, и сомнения исчезают.

– Лена, – позвонила она подруге. – Что-то ужасное произошло. Возможно, Артемий умер и лежит сейчас в запертой квартире. Надо ехать. Только как мы туда попадем, если он не откроет?

– Знаешь, что бы я тебе сейчас посоветовала? – проговорила Лена, выслушав все. – Забыть и жить дальше. Учиться жить нормально, без козла. Умер – не умер, – не твое это дело. Есть родственники, агент этот, тело нашли или найдут. Но тебе говорить это бесполезно. Ты со своими идеями не расстаешься. Поэтому собирайся и жди. Я позвоню человеку, который умеет входить в любые двери без формальностей и последствий. Он известный частный детектив. Для него такое дело – пустяки. И как только он найдется, поедем навещать козла. Буду счастлива увидеть, что он просто нашел себе новую жертву, закрылся, отключил телефоны и пытает ее своими шедеврами.

– Я тоже лишь в этом случае буду счастлива, – вздохнула Кристина.

Так получилось, что она приехала не первой. У подъезда дома Гусарова ее уже ждали Лена и высокий голубоглазый блондин с приветливой улыбкой. А неподалеку стояла машина полиции.

– Знакомьтесь, – сказала Лена. – Кристина, это Сергей Кольцов, частный детектив. Сережа, это и есть моя приятельница, талантливый писатель и человек, который не умеет сказать слово «нет». Это простая причина большинства ее бед. Кристина, мы уже были на этаже. Сережа там пошарил, послушал, что-то подергал и определил, что в квартире есть люди. Понимаешь, не один человек и не труп, а живые люди. На звонок они не открыли. Мы тихонько ушли, чтобы звонок выглядел случайным. Сережа на всякий случай вызвал представителей закона, так сказать. Он считает, что они могут пригодиться.

На этаж они все поднимались не на лифте, а по лестнице, гуськом, стараясь не стучать по ступеням. Полицейские замыкали шествие. Было решено, что дверь откроет Сергей, бесшумно, посмотрит, что внутри, и даст остальным знак. Если в квартире преступники, то нужно исключить возможность какого-то отчаянного поступка. Застать всех врасплох. Полицейские самокритично признались, что они в этом смысле – не ювелиры. Больше по части – выбить дверь и стрелять на поражение.

И вот Кристина как в кадре страшного кино. Она стоит в темной комнате и смотрит на плачущую девочку лет четырнадцати, на ее подбородок спустился платок, которым был завязан рот. Лицо девочки в синяках, рубашка стянута с одного плеча, шорты расстегнуты. На полу Сергей Кольцов придавил коленом лежащего лицом вниз парня, который шипит ругательства. Артемий, жалкий, несчастный, растекся в большом кресле и хрипло дышит. Увидев Кристину, он издал не крик, а писк, протянул к ней руку, и глаза его закатились. Лена уже звонила в «Скорую». Полицейские подняли парня и заковали в наручники.

– Кристина, принесите же воды своему приятелю, – сказал Сергей, а сам поднял со стола листки бумаги. Некоторые документы были даже с печатями нотариуса.

– Какой же ты мерзавец, Дмитрий Зимин. Я на ходу, в машине, нашел твои дела. До сих пор тебе удалось соскакивать. Несколько случаев вымогательства. И взять тебя вот так, на горячем, за руку и все остальные части тела никому еще не удавалось. Ты понял, что в ближайшие годы ничего из перечисленного в этой бумаге тебе не пригодится, даже если бы успел получить автограф владельца? Годы, а не десятилетия, если Артемий Петрович Гусаров останется жив. В этом пока нет уверенности.

– Не нужно так говорить, – повернулась к нему Кристина. – Артемий очень впечатлительный.

Она пыталась поить Артемия из большой чашки, но тот не смог сделать глотательное движение, толстый, как будто распухший язык вываливался изо рта. Кристина взяла его руку и с трудом прощупала пульс. Но он был!

«Скорая» увезла Артемия, полиция – Дмитрия, за Зоей приехала ее мать. Лена и Сергей еще разбирались в документах: завещаниях, которые заготовил Дмитрий Зимин. Ничего не забыл – ни квартир, ни особняка, ни счетов, только о творческом наследии в этих бумагах ни слова. Затем Сергей включил компьютер и начал смотреть последние сообщения в почте и запросы в поиске, чтобы иметь больше представления о сложившейся ситуации.

– Ух ты! – воскликнул он. – Девушки, эта прелестная переписка вам ни о чем не говорит?

– Говорит, – хмуро сказала Лена, взглянув на экран. – Теперь точно буду ездить каждый день на суд над этим мерзавцем. Он взломал почту – мою или Кристины. Ну да, мы просто так спасались.

– Я в ужасе, Лена. – Кристина побледнела, когда увидела переписку с темой: «Морской козел». – Такой чудовищный удар для Артемия. И я во всем виновата.

– Попрошу без самобичевания, – вмешался Сергей. – Вся история очень похожа на несчастный случай для обеих сторон. А виноват в таких ситуациях лишь тот, кто способен почувствовать себя виноватым. Тяжелая особенность, скажу я вам. Надо уметь с нею справляться.

Кристина точно не умела.

– Извините, – вздохнула она. – Я это уже не могу выносить. Я убегаю. Буду дома. Вам огромное спасибо. Вы спасли жизнь Артемию и Зое.

Дома она перевела дыхание и отважно подставила голову и грудь на растерзание вечному врагу и палачу по имени вина. Это ее проблема: как и когда она сумеет справиться. Ее вечная, наверное, самая большая проблема. Она видела перед собой беспомощный мокрый живот Артемия, тело, из которого уходила жизнь, его потрясенные, останавливающиеся глаза, и чувствовала, как ее собственная кровь замедляет течение, начинает остывать.

Вечером Кристине позвонила Лена и сообщила, что с сердцем у Гусарова все в порядке, приступ прошел. Его увез в свою частную клинику знакомый врач-психиатр Донской. Он сказал, что главное – вывести человека из стресса, а с такой реабилитацией справятся только специалисты.

Артемий проснулся от глубокого медикаментозного сна в маленькой белой палате. Он лежал неподвижно, а к нему медленно, на мягких лапах подбирались воспоминания. Оживали картинки того, что было. Самая яркая картинка: в густом полумраке мрачной комнаты просияло лицо Кристины. И это волшебным образом все изменило. Тут же был повержен преступник, спасена внучка Зоя. А руки Кристины легли на его грудь, на сердце, которое чудом не разорвалось. Вот почему он жив. Она явилась к нему в самый страшный час.

И Артемий не хотел нажимать кнопку на тумбочке. Он лежал, а слезы омывали его лицо, стекали на подушку, он благодарно ловил губами их соленую, живительную влагу. Они были сладкими для него, эти легкие слезы.

– Вот и отлично, – произнес рядом с ним голос профессора Донского. – Ты возвращаешься к нормальному восприятию. Ты рад тому, что жизнь продолжается. А вчера, когда тебя привезли, ты убеждал меня в том, что для тебя все кончено, что ты не сможешь существовать и дня с тем, что произошло. Дальше будет легче. Главное сейчас – окрепнуть, набраться сил. Еще главнее – любить себя. Ты всегда это умел лучше других.

– Я могу увидеть Кристину? Я должен ее поблагодарить. Она спасла меня.

– Конечно. Но не сейчас. Сейчас тебе нельзя тратить силы на других людей. Они нужны тебе самому. Начнем собирать тебя понемножку. У тебя все будет хорошо, мой друг.

Да, восстановление было очевидным под таким профессиональным присмотром. Но оно не было безболезненным. Следующий этап: Артемий вспомнил начало своей беды, этот острый кинжал, который пронзил его душу. Переписку Кристины с подругой.

Агент Дима всего лишь ее украл и переслал, он невиновен в том, что она была. Если вдуматься, то он просто раскрыл Артемию правду. И вот эта правда начала приобретать другие краски. Артемий увидел себя издалека и со стороны.

Он, такой приятный, известный, богатый. Он, такой открытый и добрый. Он полюбил красивую и душевную женщину и предложил ей все и сразу. Свою жизнь, свой талант, свое богатство. И она не оттолкнула его резко. Она шла навстречу, не мог же он так ошибаться. Она давала надежду: чем еще, если не обещанием, были ответы на его письма, их короткие встречи, согласие Кристины стать его соавтором… Она просто очень скромна от природы, а он слишком деликатен, потому их отношения не стали окончательно близкими.

Но Кристине зачем-то понадобилось посвятить чужого, явно плохого человека в какие-то детали их отношений. Она просто кокетничала, чтобы показать, что в нее влюблен такой известный человек. А потом увлеклась… Женщине всегда приятно говорить о том, что она не знает, как отбиться от чьей-то навязчивой любви. А в глубине души каждая женщина только об этом и мечтает. Гусаров – большой писатель, знаток человеческих душ, ему ли не знать такою простую истину?

Донской сообщил Артемию, что позвонил Кристине и пригласил приехать. Артемий чувствовал себя хорошо, настроение было почти таким, как всегда, чуть приподнятым, в ожидании приятных событий, чудесных перемен. Он испугался лишь на мгновение. Испугался своей реакции: вдруг опять все в нем сорвется, рванется, вдруг вернется то душное и тяжелое безумие, в котором он терял себя. Тот мрак, в котором он не видел ничего. Лишь Кристина ему светила, как коварная и манящая звезда, до которой не дотянуться.

Но через короткое время Артемий был внутренне готов. Он тщательно помылся и побрился перед визитом Кристины, надел джинсы и белую майку. Посмотрел на себя в зеркало и подумал, что рядом с ним хорошо бы смотрелась любая женщина. И любая была бы счастлива побыть в ореоле его славы.

– Ой, какой вы сегодня хорошенький, – всплеснула руками санитарка, которая пришла убирать.

Артемий кивнул серебряной головой и снисходительно улыбнулся.

Кристина была озабоченной и бледной. Она тоже похвалила его, сказала, как хорошо он выглядит. Смотрела со скрытым вопросом: простил ли он ей ту переписку, то преступление. Артемий не отводил взгляда. Пусть она прочитает: он ничего не простил, он никогда не забудет. Он просто может через это переступить, если она того заслужит. Если она достаточно страдает, если готова конкретными действиями искупить свою вину.

Кристина отлично все понимала. Она даже в чем-то была с ним согласна. И потому стала рассказывать о ходе следствия, о том материале, который будет подготовлен к суду над Дмитрием Зиминым. Кристина считала самым страшным его преступлением то, что он делал с Зоей. Так использовать девочку, так ее истязать, пугать. Зоя рассказала, что Зимин собирался ее изнасиловать перед тем, как люди вошли в квартиру.

– Сейчас Зоя под наблюдением врачей, – рассказывала Кристина. – А следователь ждет тебя. Ты – главный свидетель, можешь рассказать о том, что там у вас было, больше, чем она. Девочка в депрессии, жалуется на провалы памяти. Профессор сказал мне, что ты на днях выписываешься.

– Да, так и есть, – недовольно произнес Артемий. – Я выписываюсь, чтобы окончательно окрепнуть, вернуться к работе, к своим читателям, которые меня ждут. Но не для того, чтобы торчать в судах и в полицейских участках, теребить свою душу такими ужасными вещами. Есть профессионалы, пусть они делают свою работу. Мое время слишком важно не только для меня. Мне предложили две путевки в прекрасный санаторий в Ялте. Думаю, ты согласишься поехать со мной. Нам ведь важно преодолеть то, что есть между нами, не так ли? Ты ведь это понимаешь, раз захотела тогда спасти меня.

Кристина долго смотрела на него. На этого важного человека с седыми кудрями, под которыми есть что угодно, только не мозг. А по всем остальным частям тела блаженно расползлась самовлюбленность, и только. Кристина встала.

– Артемий, я очень рада за тебя. Ты выздоровел, у тебя будет все хорошо. И в этом санатории с двумя путевками тебе будет просторнее. А я, пожалуй, поторчу в полицейских участках и даже на суде. Удачи, мой дорогой.

Кристина впервые за все время их знакомства коснулась губами его щеки и очень тихо выдохнула: «Морской ты козел».

Она ушла, а он гладил свою щеку и думал о том, что это было. Так приятно и так непонятно. Странная она женщина. Пожалуй, это хорошо, что она не поедет с ним в Ялту. Слишком все сложно с ней. И эта ее потребность говорить неприятные вещи, создавать дискомфорт…

Через несколько месяцев писатель Гусаров с супругой приехал на книжную ярмарку в Таллин. После напряженного дня, выступления, банкета в ресторане они вернулись в свой номер люкс. Артемий чувствовал блаженную и важную усталость. Главным итогом дня была упоительная сумма, которую в разговоре с ним произнес один издатель. Он, правда, не читал его произведений, только рецензии и интервью. Но решил сделать ставку. Прочитает и поймет, что такой шанс выпадает издателям раз в сто лет.

Номер был уютный, к их приходу там стояли вазы с цветами и фруктами, бутылки хорошего вина. Артемий смаковал вино и слушал, как жена Влада рассказывала о том, сколько людей было у стенда с его книгами. Что говорили между собой журналисты. Как прекрасно выступил он сам. Какие сильные и убедительные слова нашел.

Артемий ласково кивал. Он смотрел с любовью на эту полную, немолодую, скромную женщину, похожую на уютную домохозяйку, которая так быстро стала настоящей подругой и спутницей великого писателя. Так он и представлял себе не счастье, а то, что значительнее и дороже самого счастья. Так выглядит его предощущение. Когда еще случилось не все, чего ждал, но ты уже знаешь, что все, самое невероятное, уже стало неизбежным.

Артемий засыпал, как младенец, знающий, что утром его разбудят поцелуями и подарками. И проснулся среди ночи от избытка чувств. От избытка любви к себе. Встал, походил по номеру, выпил вина, проглотил виноградинку, постоял у кресла с похрапывающей Владой. На коленях жены лежала книга, она читала ее полночи. На открытой странице Артемий прочел название рассказа: «Морской козел».

Не веря своим глазам, он захлопнул томик. Да, так и есть. Автор Кристина Карева. На обложке лицо, которое он так старался забыть. Нет, не старался, он просто его забыл. И эта красота, эта чужая и враждебная женственность не вызвала у него ничего, кроме содрогания. Как безрассуден он был, когда позволил себе так страдать, так разрушаться, так терять время, талант и чувства, столь нужные человечеству. Артемий положил на стол книгу, снял очки с носа спящей Влады и вернулся в свой вечно детский блаженный сон.

Ольга Володарская. У самовара

Глава 1

Николай Гаврилович Панкратов овдовел восемь лет назад. Рано, в пятьдесят шесть. Его супруге, Марии Ивановне, было и того меньше – всего сорок девять. Умерла от сердечного приступа. Вместе грядки пололи, он редис от сорняков избавлял, она морковь, и вдруг осела, вздохнула тяжело и упала. Жаркий день был, и Николай Гаврилович подумал, что голову напекло супруге. Сколько раз он ей говорил: платок повязывай или панаму надевай, а она только отмахивалась. Но не солнечный удар заставил ее упасть – сердечный.

…Похоронили.

Сыновья, а их было двое у Николая Гавриловича, оба взрослые, женатые, предлагали отцу переехать к кому-то из них. Боялись, что от тоски зачахнет, как-никак двадцать семь лет с супругой душа в душу… Но Николай Гаврилович отказался. Не хотел сыновьям мешать. Да и в себе был уверен. Тосковал по супруге, да, и так сильно, что выть хотелось на луну, но чахнуть – это не его история. Ему нельзя сдаваться, у него – дети. И не только родные, а также две внучки, но еще и подопечные – Николай Гаврилович работал директором школы. И за всех учеников он был в ответе.

Жил Панкратов в городе. В деревню, носящую милое название Жмуринка, приезжал только в садово-огородный сезон. Когда жива была Мария Ивановна, он начинался в конце апреля, а заканчивался в середине сентября, а после ее смерти стал вдвое короче. Николай Гаврилович наведывался на майские, приводил дом и огород в порядок, потом, уже в июне, заезжал на полтора месяца. Теплиц не ставил, картошку не сажал. Что-то сеял, если вырастало, собирал. Снимал ягоды да яблоки с деревьев тряс. Николаю Гавриловичу нравилось проводить время в Жмуринке. Тихо, спокойно, пахнет приятно (иногда коровьими лепешками, но это естественно, поэтому не безобразно). А как соловьи заливаются в березняке, что растет вокруг озерца, заполненного кувшинками! Да и лягушки в нем поквакивают мелодично. Особенно перед дождем.

Но самым любимым занятием Николая Гавриловича было вечернее чаепитие на веранде. С обязательным самоваром и вареньем из ягод с огорода. Эту традицию завела его супруга, покойница. После ужина Панкратовы выходили на веранду и гоняли чаи. И Николай Гаврилович неизменно напевал себе под нос: «У самовара я и моя Маша…»

И вот уже восемь лет прошло, как нет его Маши. А Панкратов все равно остается верным традиции…

И своей супруге.

– Дядя Коля! – услышал он звонкий детский голосок. – Дядя Коооооль!

– Что случилось, Вася? – откликнулся Панкратов, узнав голос соседского пацаненка. Шебутным он был, но смышленым. И, что немаловажно, не наглым и не жадным. Воровал с его огорода, но столько, сколько мог съесть. Такие Николаю Гавриловичу нравились.

– Беда! – лаконично ответил Васятка и явил собеседнику свою перемазанную чем-то зеленым физиономию.

Панкратов усмехнулся. Ох уж эти дети! Так любят все драматизировать. У Васьки велосипед был, старый-престарый «Школьник», на таком еще Николай Гаврилович гонял, будучи ребенком, именно он его ему и подарил. А что? Сейчас – одно китайское дерьмо. А в СССР вещи на совесть делали. Панкратов велик на помойке отыскал, подшаманил, шины поменял и Васятке вручил на день рождения. Тот на нем с удовольствием катался, но постоянно падал. Обычно страдали от этого только его колени, но сейчас наверняка и железному коню досталось.

– Велик сломал? – вслух высказал свое предположение Панкратов.

– Да, – закивал Васятка. – Руль погнул и колесо. В столб врезался и улетел в заросли ревеня. Но это не беда.

– А что тогда?

– Грымзу убили!

– Как убили?! Кто?

– Не знаю. Лежит с проломленной башкой.

Панкратов тут же отставил чашку, отбросил чайную ложку, в которой еще находилась вишенка с косточкой (Мария Ивановна варенье признавала только с ними), встал и спросил:

– Где?

– Ясно где. В проклятом месте!

Глава 2

Ее все называли Грымзой.

Это было обидно. Потому что слово «грымза», согласно словарю, означает: старая, ворчливая женщина. А Станислава считала себя дамой в самом расцвете лет – она едва седьмой десяток разменяла. Да, характер у нее был не сахарный, но и не сказать что кошмарный. Сложный. Как-то ее бабой Стасей назвали, так она обиделась, раскричалась, с тех пор превратилась в Грымзу.

Станислава до пенсии преподавала в железнодорожном техникуме. Держала в узде учащихся в нем парней. Они боялись ее и уважали. Нарекли Локомотивом. Для женщины не самое приятное прозвище, конечно, но все лучше, чем Грымза.

После ухода на заслуженный отдых Станислава решила покинуть город. Перебралась на дачу, завела кур, кроликов, поросенка. Жила в деревне круглый год. Зимой печку топила, на лыжах до поселка ходила, если что-то из продуктов кончалось (или в банк, на почту надо). В Жмуринке только в садово-огородный сезон магазин работал. Из-за нескольких аборигенов солидного возраста, что жили в ней, держать постоянного продавца владелец единственной лавки не желал.

Когда аборигены узнали о том, что к их старой гвардии примкнул еще вполне молодой солдат, Станислава, обрадовались. Решили, что она будет затариваться для всех. И поручения выполнять. Явились толпой к Стасе с записочками. Кому что купить, что отправить, что выяснить. Как будто у Станиславы не лыжи, а как минимум снегоход. А то и вертолет! Тетушка с забавным именем Афиногения (для деревенских – Фина) даже не попросила – потребовала привезти ей новую пятидесятилитровую флягу. Старая, видите ли, прохудилась. Станислава всех послала подальше. Только для одной бабки сделала исключение – согласилась привезти детские ботинки. Звали ее Зоей. И была она чуть старше Стаси. Но выглядела на все восемьдесят: зубов нет, на голове платочек, на ногах чёсанки. Бабуля. Дочка на нее своего последыша сплавила, Васятку. У нее старший был от одного мужа, средний – от другого, этот – от третьего. Но она нашла четвертого, молодого вдовца, у которого двое своих, и Вася оказался лишним.

Сейчас мальчишке было семь. Осенью в школу пойдет. Не в городскую, в сельскую. Как до нее будет добираться, никто не думал – ни мать, ни бабка. А о подготовительных курсах они будто и не слышали. И решила Стася с мальчиком заниматься, чтоб хотя бы писать и читать научился. Ему она возила книжки, тетради, кое-какие недорогие игрушки. Вася учился с неохотой, но, поскольку родился смышленым, грамоту освоил быстро. У Станиславы были хорошие прогнозы на его счет, но сосед Николай подарил мальчишке велосипед – и все… С учебой было покончено. Васька только и делал, что носился на своем драндулете. И ладно бы хорошо катался, а то постоянно падал. Стася соседа за это костерила. Если видишь, что ребенок неспортивный, так подари ему нормальный велик, пусть и подержанный, без рамы, маневренный, с ручным тормозом. Убьется же, падая! Свое мнение она высказывала вслух, но не в глаза соседу. Просто будто сама с собой разговаривала, когда он мимо проходил. Николай на нее не обращал внимания. Не специально. Просто он был погружен в свои мысли так глубоко, что редко кого замечал. Поэтому не догадывался о том, что четыре бабенки в деревне по нему сохнут. В том числе Стася.

Ох как нравился ей этот чудаковатый, но добрый, интеллигентный и красивый мужчина! Внешность привлекала не меньше остального. Николай оставался подтянутым, густоволосым. Ему очень шли очки и седые усики. Стася свою симпатию к Николаю скрывала. А остальные, напротив, всячески демонстрировали. И всех активнее – Фина. Когда-то давно она слыла первой красавицей не только деревни – округи. И даже спустя несколько десятилетий себя таковой ощущала. Надо отдать ей должное, выглядела Афиногена прекрасно. Гораздо лучше Васиной бабки, которая была лет на семь старше. Во флягах своих она ставила брагу, потом перегоняла ее и изготавливала из самогона дивные настойки. Летом продавала их дачникам. Шли на ура. Николаю Гавриловичу она их дарила. Только он был трезвенником и презенты раздавал.

Кроме Фины в Панкратова были влюблены две дачницы, мать и дочь. Шестидесяти и тридцати девяти лет. По возрасту Николаю больше подходила старшая, а по темпераменту – младшая. Тихая, мечтательная, подбирающая выпавших из гнезда птенцов и кормящая всех котов в округе. Мать, Алена, родила ее в браке, но супруга – пьяницу и дебошира, выгнала почти тут же. Девочка росла без отца и, наверное, поэтому прониклась к соседу в летах. А Алена всегда мечтала о порядочном, хорошо образованном, непьющем мужчине, но поскольку работала на стройке крановщицей, ей попадались совсем не такие.

Мама с дочкой тоже наведывались к Николаю Гавриловичу. Алена ему гвозди забивала да лампочки меняла, а ее чадо, Сонечка, цветочки сажала, травки приносила для чая, и обе норовили с Панкратовым его испить, но он если из вежливости их к столу и приглашал, то довольным не казался. Ему нравилось одному сидеть за самоваром и витать в облаках.

С соперницами своими Стася общалась мало. Афиногена ее не любила, как и все аборигены, включая бабу Зою. Той бы быть благодарной за то, что кому-то на ее внука не наплевать, но где там! Только и знала, что кости ей с товарками перемывала. С дачницами же Стася поругалась, едва они появились в Жмуринке. А все из-за Сонечки. Та, увидев кроликов, без спросу вошла во двор, чтобы их погладить, и в итоге была покусана одним из них. Ее мать тут же бросилась выяснять отношения с хозяйкой грызунов, но получила отлуп. Месяц Стася и Алена друг с другом не здоровались даже, но все же заговорили. Помогла настойка Афиногены. Станислава поминала мать, сидя на крылечке, закусывая «клюковку» недозрелыми яблоками, Алена мимо шла, приостановилась. Поздоровалась впервые за долгое время. Спросила, не случилось ли чего. Стася объяснила что. И женщины стали поминать покойницу вместе. Тогда-то Алена и проболталась о том, что увлечена Николаем Панкратовым. Как будто Станислава сама не догадывалась. Она за объектом своей симпатии приглядывала и все отмечала.

– Дочка твоя тоже к нему неравнодушна, – сообщила она Алене.

– Да что ты такое говоришь! – фыркнула та. – Он ей в отцы годится.

– И что? Многим молодым нравятся мужчины постарше.

– Но у него уже внуки.

– Вот и хорошо, у тебя готовые будут. А то Сонечке твоей почти сорок, а детей все нет.

– Вот не зря тебя Грымзой называют! – рассердилась Аленка. – Злобная ты баба!

– А что я такого сказала?

– За своими детьми следи, чужих не тронь! Или бросили они тебя? Слышала я, у тебя и сын, и дочка… Только никто не видел их тут.

– У них – своя жизнь. Слава богу, пристроены. А не как твоя престарелая принцесса у маминой юбки все…

– Да пошла ты!.. – и матюгами облаяла. Но преподаватели железнодорожного техникума не хуже строителей матерятся… И полился трехэтажный сразу из двух уст. Услышав ругань, Васька с велика свалился и бросился к забору, чтобы посмотреть да поучиться. Его глаза горели удивленным восхищением. Вот бабки дают!

Ругающихся утихомирил Панкратов словами: «Как вам не стыдно при ребенке!» Женщины тут же замолчали. Но не перед Васяткой совестно стало, его бабка пусть не так виртуозно ругалась, но часто, обыденно, – а перед Николаем Гавриловичем. От него слова дурного не услышишь, а тут женщины, которым он нравится, при нем, как сапожники…

Стыдно.

С тех пор прошло четыре дня. Алена со Стасей опять не разговаривала. Зато Сонечка начала. Увязалась за ней, когда та пошла клевер для кроликов собирать.

– А почему вы именно туда за ним ходите? – спросила после того, как обсудила погоду.

– Где самый сочный клевер растет, туда и хожу.

– Не боитесь?

– Чего? – не поняла Стася.

– Проклятого места.

Женщина рассмеялась. Деревенская страшилка передавалась из уст в уста уже век.

За озером, на лужочке, было место, где сожгли ведьму. Случилось это в восемнадцатом году двадцатого века, и повинна женщина была во многом, в том числе в голоде. Не коммунисты, что отбирали по продразверстке зерно, а колдунья. По ее вине и мужики из Жмуринки страдали, а ведь богатой деревней она была когда-то, кулаков несколько имелось – кого просто без штанов оставили, а двоих расстреляли. Когда же вся скотина полегла в деревне, тут уж сомнения отпали – порчу на нее навела колдунья. Сожгли женщину. А через некоторое время в колодце, где воду набирали для живности, нашли разложившееся тело. Выходит, отравились коровки трупными водами. Но все на это глаза закрыли. А кто-то даже пустил слух, что именно она человека убила и скинула в колодец. Якобы он к ней похаживал, но жену бросать отказался, вот ведьма и расквиталась с ним.

Забылась бы эта история, если бы не два обстоятельства. Первое: на том месте, где погибла колдунья, перестала расти трава. И снег ровным белым слоем не лежал. Летом – черное пятно, зимой – серое. Кругом клевер дивный, трава по пояс… Или сугробы. А на проклятом месте – черно да серо. Но это еще не так страшно. Хуже другое: за сто лет в деревне произошло два убийства. Смертей множество было, что естественно, но насильственных – лишь две. И в обоих случаях убийцы не были найдены. Будто призрак лишал людей жизни.

С тех пор деревенские обходят проклятое место стороной. И всем дачникам советуют. Но Стася смеялась им в лицо и ходила к проклятому месту регулярно. Вокруг него на самом деле рос самый лучший клевер. От него ее кролики жирели и плодились… как кролики! А что касается самого черно-серого участка… Так мало ли каких природных аномалий не бывает? Может, этот круг всегда там был? А история с сожжением колдуньи – просто деревенская легенда?

– Нет, вы правда не боитесь? – повторила свой вопрос Сонечка.

– Я не верю ни в колдуний, ни в призраков, ни в проклятые места. Глупости это все.

– Нет, зря вы. Я вот к гадалке ходила в прошлом году. Так она мне всю правду рассказала: и про прошлое, и про настоящее, и про будущее.

– То есть что она спрогнозировала, стало сбываться?

– Да. Она была уверена, что я встречу свою судьбу этим летом. Описала внешность мужчины, его характер, и… – Сонечка зажмурила свои невыразительные глаза, цвет которых трудно было определить. – И, кажется, я понимаю, о ком шла речь.

«Я тоже», – подумала про себя Стася. Гадалка, как хороший психолог, быстро прочитала старую деву Сонечку, что-то ей накидала, а та уж сама остальное додумала.

– А каковы успехи? – поинтересовалась Стася. – В завоевании мужчины мечты?

– Мы никуда не торопимся, – промямлила барышня.

– Не станет он твоим!

– Кто?

– Он.

– Вы знаете, о ком я?

– О судьбе твоей… Нагаданной, – туманно ответила Стася. Не стала озвучивать своих мыслей о том, что Николай Гаврилович никогда не выберет Соню. Пусть она и самая молодая из всех его поклонниц и вроде по характеру и темпераменту ему подходит, но ему как раз более энергичная женщина нужна. Как говорят, был он под каблуком у своей жены-покойницы. Значит, Станислава просто создана для него. На второе после себя место она поставила бы Алену. На третье – Афиногению. У Сонечки же, по ее мнению, вообще шансов не было.

– Почему?

– Венец безбрачия на тебе, девонька. Вижу его… – и сделала пассы над ее головой.

– Да? И гадалка не заметила его? Как так?

Станислава пожала плечами. Прикалываться над Софьей ей надоело. И общество ее стало напрягать. За разговором они дошли до места. Стася присмотрела несколько пышных кустов клевера, поставила рядом с ними ведро и присела, чтобы начать сбор корма для своих питомцев, но Софья не отставала:

– Вот вы говорили, что не верите в ведьм. А сами?

– Что?

– Вы же только что мне сказали о венце безбрачия, который видите.

– Да я пошутила. Или поиздевалась? Не знаю, как лучше сказать.

– А между прочим, о вас ходят по деревне слухи.

– Какие?

– Шепчутся, что вы колдуете. А кур убиваете ради кровавых обрядов. Потому что не едите их – выкидываете.

Стася знала, о каких курах речь. Трех курей задрали собаки, когда они за калитку выбежали. Она их в мусор и кинула. Но, оказывается, это действие не осталось незамеченным. И уже обросло слухами.

– Иди уже отсюда, Соня, – махнула на нее рукой Станислава.

– Вы ступали когда-нибудь на проклятое место?

– Нет. Зачем?

– Боитесь?

– Чего мне бояться?

– Говорят, кто на него встанет и вокруг своей оси обернется, умрет. Те двое, кого нашли, так и погибли.

– Ой, не знала бы я, что ты высшее образование имеешь, приняла бы за деревенскую дурочку.

– Но только ведьма после этого выживет. И даже сильнее станет. И изменится внешне.

– «Битва экстрасенсов» по деревне плачет, – пробормотала Стася.

– Если вы такой скептик… Попробуйте.

– И ты после этого отстанешь?

– Да.

– Ладно.

Станислава смело шагнула на черный круг, обернулась вокруг своей оси и вопросительно воззрилась на дачницу.

– Ну?

– Вы – ведьма, – сипло проговорила та.

– Потому что со мной ничего не случилось?

– Не только. Вы поседели.

Стася не сразу поняла, о чем она. Ее волосы стали серебряными в сорок семь, когда сына посадили. За ерунду, но надолго. В такси работал, возил, среди прочих, каких-то сомнительных личностей. Об их делишках если не знал, то догадывался. Когда их замели, он тоже попал под раздачу. В итоге на восемь лет загремел. А спустя два года дочь «порадовала». Вышла замуж за египтянина, переселилась, родила наследника, а как проблемы в семье начались, супруг отказался отдавать ребенка. В итоге ради него осталась в Александрии, согласилась на то, чтобы не единственной женой быть. Сейчас вроде наладилось все. Со второй женой дружат. Но та забеременеть не может, боится, что муж прогонит и дочери придется уживаться с новой пассией вполне обеспеченного, но такого ветреного мужа.

А в пятьдесят один Станислава на нервной почве волосы начала терять. Ладно седая, так еще и лысая стала. И заказала она себе паричок из натуральных волос. Аккуратненький такой, естественный. В нем и выглядишь пристойно, и голова дышит. С тех пор носила. Как просыпалась, так надевала его. Сегодня поверх бейсболку натянула. Погода солнечная, клевера много надо – кролики плодятся, жрать хотят…

И когда Станислава резко крутанулась, с ее головы сползла не только кепка, но и парик! И Сонечка увидела ее седую челку.

– Ведьма! – закричала Соня и бросилась наутек.

Стася проводила ее взглядом, затем поправила парик вместе с кепкой и сошла с проклятого места. О Сонечке она была лучшего мнения. Думала, просто с чудинкой, а оказалась на всю голову больная.

Присев перед кустами клевера, Станислава стала срывать цветки вместе с верхними листиками. Занимаясь делом, думала о Николае Панкратове. Да, он неплох, но и не так хорош, чтоб сразу четырех баб с ума свести. А вскоре и пятая может объявиться! Сразу в несколько домов дачники заехали. В один – женщина одинокая. Ее уже начали обсуждать…

Станислава набрала треть ведра, когда почувствовала, что за спиной кто-то есть. Обернулась. И увидела черный круг проклятого места. Поежилась. Можно не верить в призраков, но напрягаться при мыслях о них.

…В следующий миг голову Стаси разорвала боль. Она родилась в шее, затем перекинулась на затылок и обволокла всю ее целиком. Станислава стала проваливаться в бездну проклятого места, мысленно вопя об одном: «Это все неправда!»

Глава 3

Маша шла по узкой тропке, по обе стороны которой росла молодая крапива, и думала о том, что из нее можно сварганить зеленые щи. Бабушка-покойница отлично их готовила. Просто проваривала порубленные листья и добавляла к бульону немного картошки и вареное яйцо. Маша в детстве не ела мяса, и этот легкий супчик ей очень нравился.

Дом, в котором бабушка жила, а ее внучка проводила два месяца лета, находился в живописной деревеньке, расположенной в семидесяти километрах от города. Добираться, если не имеешь машины, тяжело. На электричке, потом на автобусе, ходящем раз в час, а дальше пешком по раскисшей в дождливую погоду дороге. Маша, унаследовавшая дом зимой, думала, что ее в деревню будет возить муж Алеша, владелец старенького, но прыткого джипа. На нем по любому бездорожью проедешь. Но они с Алешей в первых числах марта развелись. По обоюдному согласию. Инициатором был муж. Но Маша, уставшая от его вечных придирок, бытовой лени, несоразмерных с зарплатой трат на охотничьи принадлежности, согласилась на развод без колебаний. Они были очень разными. Она – вся в литературе и искусстве, он – в мазуте и оружейной смазке. Маша работала экскурсоводом, в свободное время рисовала пейзажи, читала исторические книги, бродила по улочкам их старинного города, снимая короткие видеоролики, не набирающие более ста лайков. Алеша трудился автомехаником, развлекая себя стрельбой. В сезон охоты – по уткам и кабанам, в остальное время – по бутылкам.

Разными они были всегда. Но в начале отношений, пока бушевала страсть, это не мешало. Более того, обоим нравилось, что они так не похожи друг на друга.

Они поздно поженились. Обоим было уже под сорок. Так вышло, что Маше не везло с мужчинами. И она только в тридцать семь нашла, как ей казалось, достойного. Кто-то говорил – ухватилась за соломинку. Бросилась на первого попавшегося от отчаяния. Не упустила последний шанс. Но нет. Она полюбила Алешу. И он ее… Кто знает? Может быть, тоже. Или ухватился за соломинку? Был женат давно, имел сына, с которым долгие годы не общался, и устал от одиночества, а больше – от бытовых неудобств. Алеша не умел готовить, терпеть не мог убираться, особенно мыть полы, вечно терял носки. Маша навела в его доме порядок, наполнила жилье ароматами с душой приготовленной пищи. Чем удивила. Алеша думал, что такие, как она, на голову волшебные, – неряхи и неумехи, а оказалось…

И вот, спустя шесть лет они развелись. Без скандалов и дележа имущества: а что делить, если ничего вместе не нажили? И детей не родили. Так вышло. А точнее, не вышло.

Получив свидетельство о разводе, Маша отметила событие в кафе с подругами. Выпила шампанского, посмеялась над тостами своих девочек бальзаковского возраста. А дома поплакала. Да, любовь прошла, а на смену ей пришло раздражение. И толку от Алеши было немного, но даже старый диван, на котором восемь лет спала, выкидывать жалко, а уж с человеком, с которым у тебя была семья, расставаться… Тяжело.

А теперь оказалось, что и дополнительные неудобства появились.

Ну да тьфу на них.

Она приближалась к деревне и, чтобы срезать путь, пошла через лесок. За ним – луг, березняк, озеро, а там уже и околица. Но она ее не достигла. Увидела лежащую на траве женщину. Рядом с каким-то кострищем. Из ее головы сочилась кровь. Маша бросилась к ней, осмотрела рану. И тут же услышала мужской голос:

– Немедленно отойдите от покойной!

Обернувшись, Мария увидела мужчину в очках. За его спиной маячил пацаненок.

– Вы мне? – решила уточнить Маша.

– Вам, вам, барышня. Это место преступления, нужно ступать осторожно…

– С этим все ясно… – Она сделала шаг назад. – Только я не поняла, где покойный?

– Перед вами.

– Он, то есть она, дышит!

Очкарик тут же бросился к двум женщинам – лежащей и стоящей над ней. Первая застонала и перевернулась на спину.

– Какого хрена? – просипела она.

– Грымза жива! – возопил пацаненок. Маша видела его мельком, когда приезжала до этого в деревню. А вот его спутника (деда?) – нет.

– Рот на замок! – цыкнул он на мальчишку. И уже женщине: – Как вы, Станислава?

– Нормально вроде.

Она с помощью очкастого джентльмена поднялась. Но на ноги сразу вставать не решилась, просто села.

– Что произошло?

– Похоже, проклятое место меня достало…

– Вы серьезно?

– Я на нем постояла, вокруг оси обернулась, потом пошла собирать клевер и… – Она поморщилась, а затем натянула бейсболку, из-под которой выбивались и каштановые, и седые волосы. – Такая боль вдруг разорвала затылок, что я сознание потеряла.

– Вас ударили по голове, – сообщила ей Маша. – Чем-то тяжелым. Я медучилище окончила, могу распознать… И посоветовать: обратитесь в больницу. У вас может быть сотрясение.

– Моя башка и не такое выдерживала, – отмахнулась женщина. – Но я не слышала, чтобы ко мне кто-то подкрадывался. Взгляд почувствовала, обернулась, а за спиной – никого. Только дрянь вот эта, – и указала на черный круг.

– Проклятое место, – с дрожью в голосе проговорил пацаненок.

Маша вопросительно посмотрела на его деда. Или не деда?

– Вы тут новый человек? – полюбопытствовал он.

– У меня бабушка местная, из Жмуринки, сейчас я ее дом унаследовала.

– Добро пожаловать к нам. Я – Николай. А вас как величать?

– Марией.

– Какое прекрасное имя!

– Спасибо. А что с эти местом не так? Бабушка ничего такого не рассказывала…

– Берегла, наверное, – ответила ей Станислава. – А так Жмуринка страшными слухами полнится.

– Из-за них у деревни такое дурацкое название?

– Милое, – не согласился с ней Николай.

– Тут обитали жмурики?

– Именно.

– Зомби? – снова не сдержался и влез в разговор старших пацанчик. Не внук, решила Маша. Совсем не похож на Николая.

– Почему зомби? – не понял тот. – Жмурики. Иначе говоря, люди, которые щурились. Дозорные. Деревня на границе с татарским ханством была основана. Тут давным-давно башни стояли. Я же, Васятка, рассказывал тебе. Забыл?

– А я уж подумал, тут ходячие мертвецы бродили, – с досадой проговорил тот. – Но проклятое место все равно настоящее. Вот и баба Стася так считает.

– Я тебе не баба, – насупилась раненая женщина и поднялась-таки на ноги. – И не тетя. Называй меня Станиславой Игоревной.

– Язык сломаешь.

Мария достала из кармана телефон и спросила:

– Вызываю полицию?

– Зачем? – поинтересовалась Станислава, бросив Васю на сбор высыпавшегося из ведра клевера.

– На вас же напали.

– Не надо никуда звонить. Сами разберемся.

– Как так?

Она отмахнулась от Маши, оперлась на руку Николая и зашагала к деревне.

Глава 4

Ох, как понравилась Николаю Гавриловичу Мария!

Сначала ее имя, конечно. Самое его любимое. Но и она сама была хоть куда. Слишком молода для него, но он и не рассматривал ее в качестве дамы сердца. Какие ему романы? О душе уже думать пора. И о детях – своих и подопечных. А все же мысли о хорошенькой дачнице покоя не давали.

Они проводили Станиславу до дома. Мария обработала ей рану (не при Николае – его попросили выйти), забинтовала голову, уложила в кровать. Когда вышла из избы, возле ворот уже собрался люд. Вася всем раззвонил о том, что Грымза чуть на проклятом месте не померла. И люди подтянулись. Из десяти – восемь аборигенов. Во главе с Афиногенией. Эта женщина была вполне приятна, но непонятна. Зачем-то носила Николаю настойки, хотя знала, что он не пьет, и дважды просила осмотреть ее колени. Ей казалось, что у нее – деформация костей. Панкратов, хоть и не был ортопедом, диагностировал полное здоровье, поскольку ровнее и глаже ног ему трогать не приходилось.

Когда Мария показалась на крыльце, Панкратов улыбнулся. Так приятно ему было видеть ее милое лицо в обрамлении темно-каштановых кудряшек. Оказалось, у нее веснушки на носу. А он и не заметил сразу.

– Как Грымза? – тут же подлетела к ней с вопросом баба Зоя.

– Кто? – не поняла Мария.

– Станислава Игоревна, – подсказал ее внук.

– Нормально. Говорит, что даже голова не болит. Но я так не думаю. Предлагала «Скорую помощь» вызвать – отказалась наотрез.

– Приедет она, как же! – фыркнула Фина.

– Если что, у нас – машина, – подала голос одна из дачниц. – Можем ее в село отвезти, там есть поликлиника и наверняка дежурный врач.

– Да ничего с Грымзой не сделается. Она как танк – непробиваемая.

– Ведьма она! – выкрикнул кто-то из толпы.

Бабенки загалдели. Все, кроме Маши. Она, сокрушенно покачав головой, вышла со двора и направилась по укатанной дороге в сторону своего дома. Николай Гаврилович догнал ее и попросил разрешения сопроводить. Она не возражала. По пути болтали. Маша рассказывала о тех периодах своего детства, что проводила в Жмуринке. Как оказалось, Панкратов был знаком с ее бабушкой. Она держала козу, и он покупал у нее молоко. Милая была старушка.

– Вот мы и пришли, – сказала она, когда они достигли калитки.

– Да, – с сожалением ответил он. Идти бы и идти с этой женщиной… Хоть до края света.

– Спасибо, что проводили. До встречи.

– А приходите ко мне вечером на чай, – выпалил Николай. – Из самовара. С вареньем из крыжовника. Сам делал.

– С удовольствием.

Панкратов просиял. Затем назвал адрес (как-никак четыре улицы) и побежал к себе порядок наводить.

Глава 5

Башка трещала неимоверно. Пришлось сильную таблетку пить.

Когда она подействовала, Станислава, покряхтывая, встала с кровати и прошла в кухню. Хотелось крепкого сладкого чаю и бутерброд с колбасой. Как бы она ни болела, аппетит не пропадал. Поставив чайник, Стася задержалась у холодильника. В нем – три вида колбасы, поди выбери, какую хочешь больше. Как это ни странно, имеющая хозяйство женщина мясо ела только в супе. А бутерброды или макароны, крупы – всегда с покупной дрянью. Продаст крольчатину, купит на эти деньги колбасы да сосисок – и рада.

Отрезав себе четыре куска полукопченой и два – хлеба, Стася уселась за стол. Вода еще не вскипела, и она, подперев щеку, уставилась в окно. Задумалась.

Кто ж ее по башке-то шандарахнул?

И так подкрался тихо, что она и не услышала? Да, в траве сверчки стрекотали громко, и листва шелестела на ветру, но человеческие шаги она должна была различить…

Или нет? На лугу веток нет, хрустеть нечему…

Но когда Стася обернулась, никого за спиной не оказалось. Однако, судя по ране, злоумышленник, подобравшись к ней, встал чуть правее. Там – тень от деревьев. Поэтому она не только не услышала шагов, но и не увидела приближающегося человека.

Может, и надо было полицию вызвать? Но сначала она находилась в шоковом состоянии, даже в порядке бреда предполагала, что ее проклятое место чуть не забрало, а сейчас… Толк какой? Если и были улики, несостоявшийся убийца их прибрал. Орудие он сразу уволок. Стася оглядывалась, чтобы понять, чем ее ударили, но поблизости ничего не было, в том числе толстых веток.

Вода закипела. Станислава заварила себе крутого чаю. И продолжила размышления. Она любила детективы. Но только читать – не смотреть. Классические и современные. И во всех книгах сыщики в первую очередь определяли мотив.

– За что же меня? – спросила у самой себя Стася.

Ответ пришел тут же. За то, что ведьма. Сонечка нашла этому подтверждение, испугалась, убежала, потом вернулась и…

Долбанула Станиславу по голове? А силенок у нее мало было (весила Соня килограммов сорок пять), вот и не смогла череп проломить.

«Подозреваемый номер один, – подвела итог Стася. – Он же – главный!»

Ее матушка – второй. Зуб точит на Станиславу давно. И кишка у нее не так тонка, как у доченьки. Врежет запросто. Если не с целью убить, то проучить.

Стася отхлебнула чаю. Обожглась, закашлялась. Голова снова заболела. Нет, все же врачу нужно показаться…

– Баба Стася, тебе плохо? – услышала она обеспокоенный детский голосок.

– Сколько раз тебе говорить…

– Да, да, я помню. На вы и по имени-отчеству. – Васина мордаха показалась в окне. Он умылся, но плохо. Под носом все еще зелено. – Как башка?

– Трещит.

– А я вам ягод принес.

И положил на подоконник несколько гроздей красной смородины.

– У Гаврилыча надрал?

– Ага. Но с его разрешения.

– Заходи. Чаю попьем. С бутербродами.

Васю с окна тут же сдуло. Бабка его колбасой не баловала. А он обожал ее не меньше Станиславы.

Через несколько секунд мальчик вбежал в дом (в Жмуринке дверей не запирали), скинул башмаки и плюхнулся на табурет.

– Руки помой, – приказала ему Стася. А сама принялась нарезать колбасу. – И под носом вытри. Что у тебя там зеленое? Сопли?

– Не, сок. Я с велика упал мордой в ревень. Если хотите, я завтра вам его принесу. Компот сварите.

– Чего это ты такой заботливый?

– Как же? Болеете же.

– Темнишь. А ну колись, что натворил! – Станислава прищурилась. Она прикалывалась над ним, как и над Сонечкой. Ей было приятно участие Васьки. То бегал от нее, как от чумы, а теперь по пятам ходит. Значит, ему не все равно.

И тут мальчишка удивил. Он захныкал. Станислава ни разу не видела, чтоб он плакал.

– Эй, ты чего? – всполошилась она. – Хватит ныть. Я пошутила.

– Простите меня, – выдохнул Вася и снова начал всхлипывать. Как мог, старался слезы сдерживать, но они все равно выкатывались из глаз. – Это я виноват во всем!

– В чем?

– В том, что с вами случилось.

– Ты меня по башке долбанул? – ужаснулась Стася.

– Не… Я вас нашел уже с пробитой. Но это я… Я слухи распустил!

– Какие? – Стася подошла к пацану и дала ему полотенце, чтобы высморкался.

– Разные. Про то, что вы – ведьма.

– Зачем?

– Заколебали вы меня со своей учебой. Ладно зимой заниматься или весной, когда слякоть. Но летом! Даже у школьников каникулы. А вы все со своими книжками… – он поднял на Стасю глаза, в них – и обида, и сожаление. – И бабка еще: зу-зу-зу. Учись, дурак, пока учат. Тем более задарма. А мне как в мае дядя Коля велик подарил, я понял, что хочу спортом заниматься. Зачем мне эти науки? А читать я уже умею.

– И ты наплел бабке с три короба?

– Ага. Чтоб меня к вам не пускала.

– Вот ты гаденыш! – в сердцах воскликнула Станислава.

– Это еще не все, – сумрачно проговорил Вася. – Бабка остальным рассказала. Они начали вам кости мыть. Но все им мало было… Как это сказать… Того, что я сообщил им, – про кур, проклятое место, куда вы часто ходите… И они стали специально меня засылать к вам на разведку.

– И ты…

– Придумал новую историю.

– Тааак. И какую?

– Что у вас с дядей Колей шуры-муры.

– Чего-чего?

– Просто бабушкина лучшая подруга – Феня. С ней они вас чаще всего обсуждают. И когда утром сегодня они меня опять начали к вам засылать, я сказал, что вы у дяди Коли… Ночевали… И остались. Баба Феня расстроилась почему-то.

Вот и третий подозреваемый!

Афиногения-ревнивица. Решила избавиться от соперницы.

– Вы меня простите? – услышала Стася голос Васи.

– Только с условием, что ты никогда больше не будешь врать.

– Не буду.

– Ни про меня, ни про кого бы то ни было.

Он замотал головой.

– Поклянись на колбасе.

– Как это?

– Положи руку на кусок и дай слово. Если нарушишь его, век тебе колбасы не видать.

– Когда я вырасту, то куплю себе всякой, – хмыкнул он.

– Но не сможешь ее съесть. Желудок не примет. Это же клятва.

Васятка тяжело вздохнул и выдал:

– Ладно. Клянусь. А теперь можно мне бутерброд?

Глава 6

Она не была до конца уверена…

Точнее, не уверена совсем. Но Маше казалось, что Николай заинтересовался ею как женщиной.

Она косилась на него, особенно в те моменты, когда он мурлыкал под нос «У самовара я и моя Маша», и думала, не чудится ли ей это. Панкратов годился ей в отцы, но ее смущало не это. А то, что он постоянно рассказывал о своей покойной жене. Но при этом смотрел с обожанием на ее здравствующую тезку. Странный…

Они пили чай на веранде. Душистый, терпкий. С вареньем и белым хлебом, намазанным сливочным маслом. Казалось, ничего нет вкуснее. А самовар! Он барином стоял в центре стола. И придавал чаепитию шик, пусть и деревенский.

– У самовара я и моя Маша, – в который уже раз пропел Николай и обволок сотрапезницу ласковым взором.

– Это ваша любимая песня? – спросила та.

– Нет, но обстановка… Сами понимаете…

– Не понимаю. Я хоть и Маша, но не ваша.

– Простите, – тут же сник он. – Я отвык от женского общества. Супруга, покойница, все мои придури терпела. Но она умерла…

– Восемь лет назад, я помню. Может, хватит о вашей покойной жене говорить?

– Тогда о вашем муже? Я готов послушать.

– Он жив.

– Знаю. Вы говорили. Просто, может быть, вы хотите что-то рассказать о нем?

– Нет.

Как бы ни был вкусен чай, Маша решила, что пора топать домой. Общество Николая ее начало тяготить. Она решила доесть бутерброд с вареньем, запить его и топать к себе, как у калитки показалась интересная женщина в летах, которую Маша уже видела днем. Статная, русоволосая, с естественным румянцем. Красивая.

– Вот ты кобель все же, Гаврилыч, – нараспев произнесла она. – Утром – одна, вечером – другая!

– Извините? – Брови Николая взметнулись вверх и воспарили над очками.

– Я к тебе и так, и эдак… А ты вон что!

– Что?

– Сначала с Грымзой, а теперь с этой… Молью!

Маше было немного обидно слышать в своей адрес такое. Какая же она моль? Они – белесые. А у нее темные волосы и глаза, смуглая кожа с веснушками. Да, выглядит не феерично, потому что одеваться не умеет, как и краситься, вся из себя естественная, но все же… Не моль! Но потом поняла, что в статной красавице говорит обида.

– Между нами ничего нет, женщина! – решила успокоить ее Маша.

– Это пока. Он тебя соблазнит рано или поздно. Тут все бабы его.

– Даааа?

– Нет! – возопил Николай. – Я не понимаю, о чем вы, Фина!

– Аленку тоже оприходовал. И к дочке ее подкатывал. Вот я и не пойму, чем я плоха?

– Фина, вы – прекрасны. Но я вас уверяю, ни к кому я…

– Вся деревня гудит.

– Простите, мне пора, – вскочила Маша. – Спасибо за чай.

– Постойте! – Николай тоже поднялся и выпростал свою руку, чтобы ее удержать. Но где там! Маша включила первую передачу. И понеслась к калитке.

«Продавать! – мысленно возопила она. – Продавать бабушкин дом надо. Я тут не смогу. И место проклятое рядом, и люди сумасшедшие…»

Глава 7

Наевшись от пуза колбасы, Вася признался в том, что после того, как на Стасю напали, он, терзаемый угрызениями совести, сообщил бабке о том, что он все перепутал. И не она ночевала у Николая Гавриловича, а дачница Алена, мать блаженной Сонечки. Посчитал, что так лучше будет. Пусть другой тете кости моют, а Грымзе и так досталось.

– Но я больше не буду обманывать, я поклялся, – заверил ее Васятка. – Это было последнее мое вранье.

– Ладно, верю. Иди домой, я спать лягу.

– Может, посидеть с вами?

– Нужен ты мне.

– Я вам почитаю сказку. А лучше расскажу, а то будете ругаться, что я по слогам.

– Ты уже всей деревне ее рассказал. Хватит. Дуй домой.

– Ладно. Пока! – Он помахал ей и унесся, запихнув в рот оставшуюся колбасу.

Когда за пацаненком закрылась дверь, Станислава отправилась в комнату, легла на кровать и уснула.

Пробудилась ночью. Темнота кругом. Час, не меньше. Хотела встать, чтобы за водой сходить, но тут увидела силуэт…

Возле ее кровати кто-то стоял.

Как ни хотелось Станиславе заорать, она этого не сделала.

– Ведьма, – услышала она шепот. – Чтоб тебе в аду гореть…

Сонечка.

А кто еще?

Алена из личной неприязни могла напасть, а Фина – из-за ревности.

Тут же все очевидно: Стасю считают ведьмой и…

Что собираются с ней сделать?

Добить?

Сжечь? На том же проклятом месте? Но поди ее туда дотащи! Раньше надо было, пока валялась в клевере…

Под подушкой Станиславы лежал крохотный фонарик, похожий на тюбик губной помады. Она включала его, если ночью вставала в туалет. Осторожно достав фонарь, Стася перевернулась на спину и переместила его за голову. Тут же нажала на кнопку включения, и когда синий свет вырвался из-за шеи, попав на лицо, забормотала:

– Аве цезарь имепартор маратури те салютент! – Латынь она в пединституте изучала. Но фразу «Великий Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя» произносила неразборчиво и с завыванием. Добавила и хрипотцы в голос. Потом вспомнила другие слова и выражения. И начала их выдавать. Да еще глаза закатила. Будто в фильме ужасов снималась.

– Господи, прости и защити! – услышала вопль, а потом грохот. Человек, что нависал над кроватью, пал на колени.

Станислава приподняла голову. Воззрилась на него…

Неужели?

Баба Зоя? В руке лопатка, которой она червей выкапывала для рыбалки, – любила старуха удить.

– Внучек, кровиночка, мне дороже всех, – бормотала она, отбивая поклоны. – Захотела избавить его от дурного влияния нечистого… Мамка родная отказалась, разве мало этого? Еще и сатана через ведьмин дух прибрать хотел… Боженька, прости! Станислава Ивановна сама по себе – хорошая женщина, хоть и Грымза, но в нее духи вселились пакостные… Защити меня и Васятку!

– Слышу тебя, дочь моя, – донеслось из темноты.

Станислава едва с кровати не свалилась от удивления. Кто тут еще? Все ненормальные в ее дом сбежались?

– Ты, боженька, говоришь со мной? – вскинулась баба Зоя.

– Я, – и голос такой мягкий, приятный, можно даже сказать, благостный. – Изгони из этой женщины бесов. Это в твоей власти.

– Что нужно делать?

– Руку направь на нее и прочитай молитву.

– А как я пойму, что она очистилась?

– Светиться перестанет! – Стасе показалось, что в голосе промелькнула ирония.

– Поняла, поняла… Все сделаю! – И, как маг из фантастических фильмов, наставила на Стасю ладонь, затем начала что-то бормотать. Услышав «Аминь», та отключила свет.

– Спасибо тебе, господи! – выдохнула баба Зоя.

– А ты, раба божья Зинаида, больше самосуда не твори.

– Не буду, клянусь. Я просто как увидела, что Грымза не просто выжила, когда на проклятом месте вокруг оси обернулась, но еще и поседела, испугалась за внука и лопаткой ее по башке…

– Все с ним будет хорошо, обещаю тебе. А теперь иди.

– Иду.

И потопала к двери.

Когда баба Зоя покинула избу, Стася спросила:

– Это вы, Николай Гаврилович?

– Я. Стою тут под окном. В пышных кустах шиповника.

– Пришли зачем?

– Не спалось. Решил проведать.

– Спасибо, выручили.

– Думаю, вы бы и без меня справились. В вас и смекалка, и артистизм… Аве цезарь, надо же!

Повезло, что по ее душу явилась бабка неграмотная, а не Сонечка. Та бы, как и Панкратов, распознала фразу.

– Как думаете, отстанет от меня Зоя? Не хотелось бы на нее заявление писать.

– Уверен, что отстанет. Но все же я за ней присмотрю. И за вами. А вы все же дверь на ночь запирайте.

Она встала, чтобы сделать это, и услышала оклик Панкратова:

– Не хотите ко мне завтра на чай прийти?

Надо же, дождалась!

– Из самовара… С вареньем из крыжовника.

– У меня лучше предложение: давайте устроим чаепитие для всей деревни, как раньше, во времена нашего детства. Столы поставим на улице. Ваш самовар. И посидим по-соседски.

– Меня кое-кто тут не любит, – с сомнением произнес Панкратов. – Да и вас.

– Они просто нас не знают.

– Хорошо, уговорили! Спокойной ночи…

Стася пожелала ему того же и, заперев дверь, отправилась на кухню, чтобы поставить тесто для пирогов к завтрашнему чаепитию. Головную боль как рукой сняло.

Эпилог

Садово-огородный сезон прошел на отлично. Чаепития стали традицией. Каждую субботу и аборигены, и дачники собирались за общим столом. Алена помирилась со Станиславой, Афиногения с Панкратовым, а Сонечка встретила-таки своего суженого. Он оказался совсем не таким, какого ей напророчила гадалка: молодым, шумным кровельщиком с загорелой лысиной.

Маша бабушкин дом не продала. Сначала не могла покупателей найти, потом расхотела от него избавляться. К тому же она помирилась с мужем и осенью приезжала в Жмуринку с ним на машине.

Николай Гаврилович некоторое время продолжал ее смущать своими томными взглядами, но потом она к ним привыкла и перестала обращать внимание. В конце августа он съехал с дачи, оставив свой самовар на Станиславу.

Баба Зоя некоторое время косилась на нее. И крестилась всякий раз, когда та повышала голос или делала резкие движения. Но как-то после наливочки Афиногении бабы толпой отправились к проклятому месту, и каждая на нем вокруг своей оси крутанулась. Все остались живы. Никто не изменился. Только с головы Станиславы опять кепка с париком съехала, обнажив седую челку.

Перед началом осени она съездила в город, сняла все свои сбережения и купила старый милицейский «УАЗ». На нем она намеревалась в дождливые дни или морозы, когда не ходит автобус, возить Васятку и деток из соседних деревень в школу, а бабенок продуктами снабжать и свежей прессой. По Панкратову она сохнуть перестала. Впрочем, как и остальные. В Жмуринке купил дом отставной военный, красивый, здоровенный. В него влюбились все, даже баба Зоя.

Content

Татьяна Устинова, Ольга Володарская, и другие
Отпуск&Детектив

Елена Логунова. Золотая Катрин

Татьяна Устинова. Куртка из проклятий

Ольга Баскова. Беспокойный отпуск

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Наталия Антонова. Клубничная корзина

Евгения Михайлова. Морской козел

Ольга Володарская. У самовара

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог