Марио Эскобар

Колыбельная Аушвица

Мы перестаем существовать, когда не остается никого, кто нас любит

Моей любимой жене Элизабет, с которой мы вместе посетили Аушвиц и которая влюбилась в эту историю. Мне хочется провести с тобой остаток жизни

Более чем двадцати тысячам этнических цыган, над которыми издевались и которых убили в Аушвице, и четверти миллиона, убитым в лесах и рвах Северной Европы и России

Ассоциации памяти геноцида цыган (Asociación de la Memoria del Gencidio Gitano) за их борьбу ради истины и справедливости

Противоположность любви – не ненависть, а безразличие. Противоположность красоты – не уродство, а безразличие. Противоположность веры – не ересь, а безразличие. И противоположность жизни – не смерть, а безразличие к жизни и смерти.

– Элли Визель

Через час после выезда из Кракова наша колонна остановилась на большой станции. На указателе было написано название «Аушвиц». Для нас это ничего не значило. Мы никогда не слышали об этом месте.

– Миклош Нисли

Нужно было обладать необычайной моральной силой, чтобы удержаться на краю нацистской низости и не сорваться в яму. И все же я видела, как многие интернированные до самого конца держались за свое человеческое достоинство. Нацистам удалось унизить их физически, но они не смогли унизить их морально.

– Ольга Лендьель

Mario Escobar

Auschwitz Lullaby

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2018 by Mario Escobar

Published by arrangement with Thomas Nelson, a division of HarperCollins Christian Publishing, Inc.

© Перфильев О., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Предисловие автора

«Колыбельная Аушвица» оказалась самой трудной книгой за всю мою карьеру писателя. Но это не из-за трудностей с изложением или сомнений в том, куда движется сюжет. Меня беспокоило то, что на страницах этой книги я не смогу передать истинное величие духа Хелены Ханнеманн.

Люди – это мимолетное дуновенье ветерка посреди урагана обстоятельств, но история Хелены напоминает нам о том, что мы можем оставаться хозяевами своей судьбы, даже если против нас будет настроен буквально весь мир. Не могу утверждать, что эта книга сделала меня лучше, но она точно научила меня меньше оправдываться за свои ошибки и слабости.

Услышав историю Хелены, мой друг и издатель Ларри Даунс сказал, что ее должен узнать весь мир. Но зависит это не от нас, а от тебя, дорогой читатель, и от твоей любви к правде и справедливости. Помоги мне поведать миру историю Хелены Ханнеманн и ее пятерых детей.

Мадрид, 7 марта 2015 года

(чуть более семидесяти лет после освобождения Аушвица)

Пролог

Март 1956 года

Буэнос-Айрес

На время крутого подъема самолета я затаил дыхание. За все шесть проведенных в Аргентине лет я практически не выбирался за пределы Буэнос-Айреса. От мысли о том, что мне придется много часов просидеть в тесном пространстве, у меня сдавило грудь. Но вот самолет выровнялся, и дыхание у меня восстановилось. Я успокоился.

Миловидная стюардесса спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить, и я сказал, что чай будет в самый раз. Может быть, и нужно было заказать что-нибудь покрепче, чтобы успокоить нервы, но я отказался от спиртного еще в Аушвице. Было отвратительно наблюдать, как мои коллеги изо дня в день напиваются, а комендант Рудольф Хесс с остекленевшим взглядом едва ли что-то соображает. В последние месяцы войны многие пытались заглушить алкоголем отчаяние от поражений и боль от потери жен и детей, погибших в результате налетов авиации противника. Но я считал, что, несмотря на любые обстоятельства, немецкий солдат – а тем более член СС – должен оставаться собранным.

Стюардесса аккуратно поставила чашку с горячим чаем на откидывающийся столик, и я с улыбкой поблагодарил ее. У девушки были совершенные черты. Полные губы, ярко-синие глаза, маленькие румяные щеки – идеальное арийское лицо.

Сделав несколько глотков, я перевел взгляд на свой потертый чемодан. Чтобы не скучать в полете, я взял с собой несколько учебников по биологии и генетике. А еще – даже не могу объяснить почему – в последнюю минуту я захватил пару тетрадей из детского сада при цыганском лагере в Аушвице-Биркенау[1]. Много лет назад я сложил их вместе со своими отчетами о проведенных в Аушвице генетических исследованиях, но никогда не возвращался к ним и не перечитывал. Эти тетради были дневниками немки Хелены Ханнеманн, с которой я познакомился в Аушвице. Эта женщина, ее семья и война – все это было теперь частью далекого прошлого, в которое я бы предпочел не возвращаться. Тогда я был молодым офицером СС, и все обращались ко мне «герр доктор Менгеле»[2].

Я протянул руку и взял первую тетрадь. Обложка совсем выцвела и вся покрыта пятнами, а бумага приобрела тот самый блекло-желтый цвет старых историй, которые уже никому не интересны. Но я все же медленно перевернул первую страницу.

И вдруг будто костлявая рука Хелены Ханнеманн, директора детского сада в Аушвице, схватила меня и затащила обратно в Биркенау, в секцию BIIe, где содержались цыгане. Грязь, изгороди из проволоки, по которым пропущен электрический ток, и приторный запах смерти – таким Аушвиц остался в моей памяти.

Глава 1

Май 1943 года

Берлин

Было еще темно, когда я, полусонная, вылезла из постели. Ежась от утренней прохлады, я влезла в свой легкий атласный халат и, стараясь не разбудить Иоганна, пошла в ванную. К счастью, в нашу квартиру еще поступала горячая вода, и я смогла быстро принять душ, прежде чем будить детей. Всем им, кроме маленькой Адалии, в это утро нужно было идти в школу. Вытерев запотевшее зеркало, я несколько секунд рассматривала свое отражение. С грустью отметила, что появилось еще несколько морщинок, а под глазами отчетливо обозначились мешки. Впрочем, это неудивительно для матери пятерых детей, работающей в две смены. Пока сушила волосы, услышала, как проснулись близнецы Эмили и Эрнест.

Когда я вошла в комнату, они сидели в постели и тихо переговаривались. Два их старших брата продолжали лежать, свернувшись калачиком, пытаясь насладиться последними секундами сна. Адалия до сих пор спала со мной и мужем, потому что детская кровать была слишком мала для пятерых.

– Потише, милые. Остальные еще спят. Маме нужно приготовить завтрак, – прошептала я и тихонько положила на кровать их одежду. Близнецам было уже по шесть лет, и помощь в одевании им не требовалась.

Я прошла на нашу крошечную кухню и начала готовить завтрак. Через несколько минут помещение наполнил горький аромат дешевого кофе. Точнее, просто горячей воды с коричневым оттенком – единственного способа скрыть отвратительный вкус разбавленного водой молока. Хотя к этому времени старшие дети знали, что пьют не настоящее молоко. Если повезет, нам удавалось достать несколько банок сухого молока, но с начала года, по мере ухудшения ситуации на фронте, пайки становились все скуднее и скуднее.

С шумом на кухню прибежали дети и, усевшись за стол, жадно уставились на тарелку с кусочками хлеба с маслом и сахаром.

– Потише, милые. Отец и Адалия еще в постели, – строго сказала я, пока они занимали свои места.

Несмотря на голод, они не набросились на хлеб, а подождали, пока я расставлю кружки, а потом еще произнесли короткую молитву благодарности за еду.

Через три секунды тарелка опустела, дети допили кофе и отправились в ванную чистить зубы. Я тем временем зашла в нашу спальню, чтобы взять ботинки, пальто и шапочку медсестры. Иоганн не пошевелился, глаза у него были закрыты, но я-то знала, что он притворяется спящим и встанет с постели, только когда услышит, как закрывается входная дверь. Ему было стыдно, что теперь кормилец семьи – я. Но ничего не поделаешь: за время войны в Германии все изменилось.

Иоганн был скрипачом-виртуозом. Он много лет играл в Берлинской филармонии, но начиная с 1936 года ограничения в отношении всех, кто не вписывался в расовые законы нацистской партии, стали намного жестче. Мой муж был представителем народности «рома»[3], хотя большинство немцев называло их «цыганами» (Zigeuner). В апреле и мае 1940 года практически вся его родня была депортирована в Польшу. К счастью, в глазах нацистов я считалась «чистокровной», поэтому нас они пока что не беспокоили. Тем не менее мое сердце замирало каждый раз, когда кто-то стучал в нашу дверь или звонил по телефону ночью.

Дети возились в прихожей, как обычно подшучивая друг над другом. Я оглядела их, покрепче завязала шарфы, как обычно, по очереди расцеловала их. Самый старший – Блаз – иногда отстранялся от меня, но Отис и близнецы от всей души наслаждались поцелуями, оттягивая момент, когда наконец нужно будет отправляться в школу.

– Ну ладно, идем; не хочу, чтобы вы опоздали. Да и у меня всего двадцать минут до начала смены, – сказала я, открывая дверь.

Не успели мы выйти на лестничную площадку, как снизу раздался стук сапог по деревянной лестнице. По спине у меня пробежал холодок. Я тяжело сглотнула комок в горле и попыталась улыбнуться детям, которые, почуяв мою тревогу, беспокойно смотрели на меня. Чтобы приободрить их, я беззаботно махнула рукой, и мы принялись спускаться по лестнице. Обычно мне приходилось удерживать их, чтобы они не бросались сломя голову вниз по лестнице, но сейчас они жались ко мне, как утята.

Топот шагов становился все оглушительнее. Казалось, что он звучит со всех сторон. Сердце у меня бешено заколотилось. Я задыхалась, но продолжала спускаться по лестнице, надеясь, что несчастье в очередной раз обойдет меня стороной. Я отказывалась верить в то, что беда сегодня выбрала именно нас.

Полицейские столкнулись с нами на середине второго лестничного пролета. Это были молодые люди, одетые в темно-зеленую форму с кожаными ремнями и золотыми пуговицами. Они остановились прямо перед нами. На мгновение мои дети с восхищением посмотрели на их остроконечные шлемы с золотым орлом. Сержант, поднимавшийся первым, окинул нас взглядом и, слегка отдышавшись, заговорил. Длинные прусские усы колыхались в такт угрожающим словам.

– Фрау Ханнеманн, боюсь, вам придется вернуться в вашу квартиру вместе с нами.

Прежде чем ответить, я посмотрела прямо ему в холодные зеленые глаза. Отблеск зрачков пронзил меня страхом, но я постаралась сохранить спокойствие и улыбнуться.

– Сержант, боюсь, я не понимаю, что происходит. Мне нужно отвезти детей в школу, а потом пойти на работу. Что-то случилось?

– Фрау Ханнеманн, я бы предпочел поговорить с вами в вашей квартире, – сказал он и сжал мою руку.

Его движение испугало детей, хотя он и не проявил откровенной агрессии. Конечно, мы уже много лет были свидетелями насилия со стороны нацистов, но настолько острую угрозу для себя лично я почувствовала впервые. Все эти годы я надеялась, что они просто не заметят нас. Лучший способ выжить в новой Германии – превратиться в невидимку. До сегодняшнего утра моей семье это удавалось.

На площадке раздался скрип приоткрывшейся двери: сквозь щель я увидела бледное, изрезанное морщинами лицо фрау Вегенер. Она бросила на меня полный сочувствия взгляд, затем открыла дверь пошире.

– Господин полицейский, моя соседка фрау Ханнеманн – замечательная жена и мать. Она и ее семья – образец вежливости, доброты и благонадежности.

От такой ее смелости и желания помочь у меня на глазах выступили слезы. В разгар войны обычно никто не рисковал публично противостоять властям. Я с благодарностью посмотрела на нее.

– Мы всего лишь исполняем приказ. И хотим просто поговорить с вашей соседкой. Пожалуйста, пройдите к себе и позвольте нам спокойно сделать свою работу, – сказал сержант и захлопнул дверь квартиры фрау Вегенер.

Дети беспокойно зашевелились, Эмили заплакала. Я взяла ее на руки и прижала к груди. Единственными словами, которые смогли пробиться сквозь охваченное туманом и горем сознание, были:

– Я никому не позволю обидеть вас, дети.

Через несколько секунд мы стояли перед дверью нашей квартиры. Я принялась искать ключ в сумочке, набитой салфетками, бумагами и косметикой, но один из полицейских оттолкнул меня в сторону и застучал по двери кулаком.

Звук эхом разлетелся по лестнице.

Послышались торопливые шаги, а затем дверь открылась, и площадку осветил свет изнутри. В проеме стоял Иоганн, растрепанный, с темными кудрявыми волосами, падавшими прямо на глаза. Он посмотрел сначала на полицейских, затем перевел взгляд на нас. Всем видом мы безмолвно молили о помощи, но все, что он мог сделать – это открыть дверь пошире и впустить внутрь незваных гостей.

– Иоганн Ханштайн? – спросил сержант.

– Да, герр полицай, – дрожащим голосом ответил мой муж.

– По приказу рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера все синти и рома Рейха должны быть интернированы в специальные лагеря, – отбарабанил сержант.

Наверняка он повторял эту фразу десятки раз за последние дни.

– Но… – начал было мой муж.

Ему так и не удалось больше ничего сказать, потому что полицейские окружили его и скрутили руки.

Я обратилась к сержанту:

– Прошу вас, не надо. Вы напугаете детей.

Несколько секунд в его взгляде читалось смущение. В конце концов с ним разговаривала немка, такая же, как его сестра или кузина, а вовсе не опасная преступница.

– Пожалуйста, позвольте моему мужу самому собраться. Я отведу детей в другую комнату, – мягко попросила я, пытаясь разрядить обстановку.

Сержант махнул своим людям, чтобы они отошли от Иоганна. Но тут же выпалил:

– Дети тоже пойдут с нами.

Эти слова ножом вспороли мне внутренности. Я едва не упала от охватившей меня тошноты и потрясла головой, не веря своим ушам. Куда они хотят забрать мою семью?

– Дети тоже цыгане. Приказ распространяется и на них. Не беспокойтесь, лично вы можете остаться.

– Но их мать немка, – постаралась возразить я.

– Это не имеет значения. Кстати, одного ребенка тут нет. Согласно моим сведениям, здесь должны находиться пять детей и один отец.

Тон сержанта не допускал возражений. Да я и не могла ничего ответить. Меня парализовал страх. Я пыталась сглотнуть слезы. Дети не сводили с меня глаз.

– Сейчас я их соберу. Мы все пойдем с вами. Младшенькая еще в постели.

Я удивилась, услышав свой голос. Казалось, что эти слова произносит какая-то другая женщина.

– Вы не идете, фрау Ханнеманн. Только те, в ком течет цыганская кровь, – сухо сказал сержант.

– Господин полицейский, я пойду вместе со своей семьей. Пожалуйста, позвольте мне собрать наши вещи и одеть мою младшую дочь.

Полицейский нахмурился, но взмахом руки приказал нам всем выйти из комнаты. В спальне я, взобравшись на стул, достала с платяного шкафа два больших фибровых чемодана и принялась складывать в них одежду. Дети молча стояли рядом. Они не плакали, хотя на их лицах явно читалась тревога.

– Куда мы едем, мама? – спросил Блаз.

– Нас отвезут в место вроде летнего лагеря. – ответила я, выдавливая из себя улыбку.

– Мы едем в лагерь? – спросил Отис, со смесью недоумения и восхищения в голосе.

– Да, милый. Мы проведем там некоторое время. Помнишь, я рассказывала, что несколько лет назад туда отвезли твоих кузенов. Может, мы даже увидимся с ними, – изо всех сил я старалась сохранять бодрый тон.

Близнецы заметно оживились, словно мои слова заставили их забыть обо всем, что они только что видели.

– Можно мы возьмем с собой мяч? А еще коньки и другие игрушки? – спросил Эрнест, всегда готовый организовать какую-нибудь игру.

– Мы возьмем только самое необходимое. Я уверена, что там, куда мы едем, есть много всего для детей.

Мне самой отчаянно хотелось верить в это, хотя я и знала о том, что евреев и других «врагов» Рейха интернируют в концентрационные лагеря. С другой стороны, мы же не представляли для нацистов никакой угрозы. Наверняка нас решили просто подержать в каком-нибудь импровизированном лагере до конца войны.

Проснувшаяся Адалия испугалась, увидев беспорядок на кровати. Я взяла ее на руки.

– Все хорошо, дорогая. Мы отправляемся в путешествие, – сказала я, крепко прижимая ее к груди.

Тут у меня в горле снова встал комок, и меня захлестнуло беспокойство. Я подумала, что надо бы позвонить родителям, чтобы они хотя бы знали, что нас увозят, но сомневалась, что полицейские позволят сделать звонок. Одев Адалию и собрав чемоданы, я прошла на кухню. Там я взяла несколько консервных банок, немного оставшегося сухого молока, немного хлеба, мясные обрезки и пачку печенья. Я понятия не имела, сколько времени займет наша поездка, и хотела как следует подготовиться.

Вернувшись в гостиную, я увидела, что муж все еще в пижаме. Я сняла с вешалки его лучший костюм, галстук, шляпу и пальто. Пока он переодевался под пристальным взглядом полицейских, я в спальне сменила форму медсестры на костюм и блузку. Когда я вернулась в гостиную, Иоганн уже надевал шляпу. Полицейские повернулись ко мне.

– Вам не обязательно идти с нами, фрау Ханнеманн, – настойчиво повторил сержант.

Глядя ему прямо в глаза, я спросила:

– Вы и вправду считаете, что какая-то мать оставит своих детей в такой ситуации?

– Я много чего повидал в последние несколько лет. Рассказать, так вы не поверите, – ответил он. – Ну хорошо. Можете доехать с нами до станции. Мы должны посадить их на поезд до десяти часов.

Родных моего мужа депортировали куда-то на север, но я почему-то решила, что нас повезут в цыганский лагерь, созданный недалеко от Берлина.

Через гостиную мы прошли к входной двери. Первым шел муж с чемоданами, за ним двое полицейских. Затем следовали два моих старших сына и я. Близнецы вцепились в мое пальто, Адалия сидела на руках. На площадке я обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на наш дом. Подумать только, чуть больше часа назад я проснулась в полной уверенности, что нас ждет обычный день. Блаз немного нервничал из-за контрольной перед каникулами; Отис жаловался на сильную боль в ушах – верный признак того, что он вот-вот заболеет; близнецы были совершенно здоровы, но все равно ворчали, что им приходится так рано вставать в школу; Адалия, этот маленький ангелочек, всегда вела себя хорошо и изо всех сил старалась не отставать от своих братьев и сестер в их играх. Никаких предзнаменований того, что вся эта нормальная жизнь скоро развеется как дым на ветру.

На лестнице царил полумрак, и только через дверь внизу пробивался отблеск утреннего солнца. На мгновение я ощутила резкую боль от того, что прощаюсь со своим домом. Но нет, это неправда; мой дом – это мои пять детей и Иоганн. Я заперла дверь квартиры и стала спускаться, напевая под нос мелодию колыбельной, которую всегда меня просили спеть дети, когда были чем-то расстроены или плохо засыпали. Не высказанные вслух слова заполнили пустоту лестничного пролета и успокоили детские сердца перед нашим походом в неизвестность.

Guten Abend, gute Nacht,

mit Rosen bedacht,

mit Näglein besteckt,

schlupf unter die Deck:

Morgen früh, wenn Gott will,

wirst du wieder geweckt,

morgen früh, wenn Gott will,

wirst du wieder geweckt.

Guten Abend, gute Nacht,

von Englein bewacht,

die zeigen im Traum

dir Christkindleins Baum:

Schlaf nur selig und süß,

schau im Traum’s Paradies,

schlaf nur selig und süß,

schau im Traum’s Paradies.

Спокойного вечера, спокойной ночи,

Укройся одеялом,

Усыпанным розами

И гвоздиками со всех сторон,

Укройся одеялом.

Завтра утром, если Бог пожелает,

Ты проснешься снова.

Завтра утром, если Бог пожелает,

Ты проснешься снова.

Спокойного вечера, спокойной ночи,

Под взглядом ангелов,

Которые показывают тебе во сне

Дерево Христа-младенца.

Спи спокойно и сладко,

Увидь во сне Рай.

Спи спокойно и сладко,

Увидь во сне Рай.

Глава 2

Май 1943 года

Дорога в Аушвиц

Дальше все происходило стремительно. На железнодорожной платформе теснились сотни человек. Сначала мы были буквально ошарашены и ничего не понимали: полицейские передали нас группе солдат СС. Темно-коричневый вагон для перевозки скота с широко открытыми дверями сбил меня с толку, но я быстро поняла, что к чему. Продолжая держать Адалию, другой рукой я схватила холодные, но потные ладошки близнецов. Двое старших цеплялись за чемоданы, которые Иоганн прижимал к себе изо всех сил. Солдаты стали толкать нас, люди забирались в вагоны, платформа постепенно пустела. Иоганн поставил чемоданы и помог взобраться Блазу с Отисом. Затем поднял близнецов.

И тут толпа едва не разлучила нас. Я протянула Иоганну Адалию, он подхватил ее, но людской поток из мужчин, женщин и детей уносил меня дальше, в сторону других вагонов. Сердце у меня екнуло, я попыталась вернуться, ухватилась за какую-то металлическую перекладину на вагоне и изо всех сил подпрыгнула, на долю секунды зависнув над головами толпы, но охнула, почуяв острую боль в теле. Обернувшись, я увидела солдата СС, который пытался оттолкнуть меня дубинкой. Муж видел, что происходит. Он пробрался вдоль открытой двери к тому месту, где я тянула к нему свободную руку. Наши глаза встретились, когда второй удар чуть не сбил меня с ног, и я чудом не упала обратно в толпу. Мне удалось дотянуться до руки Иоганна, и он втащил меня внутрь вагона.

Тут в нос мне ударила ужасная вонь, и я едва сдержала позыв к рвоте. Обстановка была отвратительная. Нам удалось найти для детей свободное местечко на сене, от которого несло мочой и плесенью, а сами мы остались стоять. Всего в вагон набилось человек сто, мало кому повезло сесть.

Поезд дернулся и начал понемногу набирать скорость. Резкий рывок едва не сбил нас с ног, но толкучка не дала нам упасть. Так началось наше поистине адское путешествие.

Все в поезде были цыганами, как и мой муж. Поначалу люди старались сохранять спокойствие. Но потом начались споры и даже стычки. Часа через четыре серьезной проблемой стала жажда. Еще через какое-то время дети начали плакать от голода, а пожилые люди теряли сознание от усталости и неудобных поз, в которых мы все были вынуждены находиться. А поезд все не останавливался.

Иоганн и еще несколько мужчин помогали поддерживать порядок и выделили один из углов под уборную, поставив там ведро и занавесив его свисающим с потолка одеялом, предоставляющим хоть какое-то уединение.

Мне удалось дать детям немного еды и несколько глотков молока. Немного утолив голод, они свернулись на сене и уснули.

Света не было, но его и не требовалось, чтобы представить себе страх и печаль на лицах всех путешественников. Условия, в которых нас перевозили, не оставляли никаких иллюзий относительно дальнейшей нашей жизни. Я больше не могла сдерживаться и, уткнувшись Иоганну в плечо, зарыдала. Но слезы не приносили облегчения. Чем сильнее я плакала, тем больше погружалась в отчаяние.

– Не плачь, милая. В лагере все обязательно наладится. В тридцать шестом году много цыган вывозили из-за Олимпиады, но через несколько месяцев им разрешили вернуться домой.

Тон Иоганна успокаивал, и я позволила себе немного расслабиться. Очень хотелось верить, что пока я рядом с ним, со мной ничего плохого не случится.

– Я люблю тебя, – сказала я, обнимая его.

С момента нашего знакомства я повторяла эти слова бесчисленное количество раз. Но теперь, в таком ужасном месте, в окружении отчаявшейся толпы, они прозвучали как будто впервые.

– Цыган преследовали на протяжении многих веков, но мы всегда выживали. Выживем и на этот раз, – продолжал Иоганн, поглаживая меня по лицу.

Мы познакомились еще в детстве, когда его семья переехала в городок Фрайталь под Дрезденом, где я родилась. Мои родители принимали активное участие в просветительских проектах нашей церкви и помогали цыганским детям освоиться в обществе. Увидев Иоганна, они сразу поняли, что он особенный. Моим родителям приходилось бороться с предрассудками в отношении цыган. Большинство наших соседей считали, что цыганам никогда нельзя доверять, что в любой момент они солгут или попытаются обмануть. Семья Иоганна занималась куплей-продажей всевозможных товаров. Иногда отец Иоганна приходил к нам домой, чтобы показать последние новинки, которые ему удалось достать: скатерти и полотенца, вышитые вручную в Португалии, тончайшее постельное белье… Моя мама сначала недоверчиво рассматривала ткань, но почти всегда в итоге соглашалась что-нибудь купить. Мой отец и отец Иоганна несколько минут спорили о цене, а затем скрепляли сделку рукопожатием.

Мои же глаза были прикованы к мальчику с огромными темными глазами – он казался мне настоящим персидским принцем. Но мы почти никогда не разговаривали. Иногда нам разрешали поиграть в мяч во дворе, но мы только смотрели друг на друга, неловко пиная мяч туда-сюда. Иоганн понравился моим родителям. Они позаботились о том, чтобы он окончил среднюю школу, а потом оплатили его обучение в консерватории.

Однажды утром отец Иоганна принес в наш дом старые карманные часы и поклялся моему отцу, что они кварцевые с золотой инкрустацией. Поторговавшись некоторое время, отец купил часы. Через две недели они перестали работать, а золото оказалось латунью. Мужчины довольно долгое время не разговаривали, но Иоганна мои родители продолжали поддерживать. И наши чувства друг к другу постепенно росли, хотя о предложении речь не заходила до тех пор, пока он не окончил обучение. Довольно скоро он стал одним из лучших скрипачей страны.

Когда я призналась родителям, что влюблена в Иоганна, они предупредили меня, чтобы я хорошенько все обдумала и не сделала неверного шага. Но в конце концов любовь преодолела препятствия и предрассудки окружающего нас мира. Естественно, после свадьбы нам пришлось многое пережить. С одной стороны, законы против цыган были очень строгими, да и цыгане не одобряли смешанных браков. Один из пасторов попытался отговорить нас от брака, называя его «противоестественным союзом», но мы, несмотря ни на что, были счастливы и никого не слушали.

Теперь все эти воспоминания и былые трудности казались мне неимоверно далекими, всего лишь каплей в той глубокой, ужасающей бездне, в которую мы погружались.

На следующее утро мы остановились на несколько часов на станции под названием Прушкув, что подтвердило наши догадки о том, что нас везут в Польшу. К тому времени нас уже сводили с ума жажда и вонь от рвоты, мочи и фекалий. Дышать в вагоне было почти невозможно. Когда в единственное крошечное окошко вагона заглянул солдат СС, люди стали умолять его дать им воды и еды.

Но он, направив в окно свой «люгер», закричал:

– Давайте все ценное, что у вас есть с собой!

Иоганн помог другим собрать наручные часы, кольца и другие украшения. В обмен солдат принес ведро воды. Всего лишь одно ведро – ничтожно мало для почти ста человек. Каждому досталось лишь по глотку теплой, пахнущей тиной воды. Когда очередь дошла до нас, первой несколько крошечных глотков сделала Адалия, за ней последовали близнецы и Отис.

Блаз посмотрел на меня, проведя языком по пересохшим губам, и передал мне ведро, не выпив. Он понимал, что вода гораздо нужнее больным и малышам. На глазах у меня выступили слезы; его мужество поразило меня: он решил терпеть жажду, чтобы ее могли утолить другие люди.

К полудню второго дня у нескольких детей в вагоне поднялась температура, а некоторые пожилые пассажиры выглядели серьезно больными. Мы ехали уже полтора дня почти без еды и воды и почти без сна. Вторая ночь была еще хуже первой. У пожилого мужчины случился сердечный приступ, и он упал прямо рядом с нами. И мы ничем не могли ему помочь. Мужчины перенесли его в угол вагона, где уже лежало несколько трупов.

– Сколько нам еще ехать? – спросила я Иоганна.

– Не думаю, что так уж долго. Лагерь должен находиться где-то в Польше. Поскольку идет война, у них должны там располагаться лагеря для пленных, – сказал Иоганн.

Я надеялась, что он прав и что наша поездка близка к завершению. Ведь, будучи медсестрой, я знала, что через два-три дня без еды и воды начнут массово умирать дети, потом пожилые и слабые взрослые. У нас оставался всего один день, чтобы продержаться в этих ужасных условиях.

Наше нынешнее бедственное положение заставило меня вспомнить наш первый дом. После свадьбы мы переехали на окраину города, к тетке и дяде Иоганна, разрешившим нам спать в маленькой, сырой комнатушке. Но мы были настолько счастливы просто находиться вместе, что почти все ночи напролет смеялись, накрывшись одеялом, стараясь не беспокоить старших. Однажды, когда Иоганн ушел, его тетя набросилась на меня, обвинив меня в том, что я ничего не делаю по дому. Покончив с оскорблениями, она вытолкала меня из дома. На улице был безумный снегопад. Я сидела на чемоданах, промокшая и дрожащая, и ждала возвращения Иоганна.

Увидев меня, он тут же подбежал ко мне, обнял и попытался передать мне все тепло своего тела. Ту ночь мы провели в дешевой гостинице, а на следующий день нашли небольшой дом с кухней и крошечной ванной. Через две недели Иоганн получил место в консерватории, и понемногу наши дела пошли в гору.

Третий день нашего путешествия выдался особенно холодным. Мы надели на себя все, что только можно, но стены в вагоне для перевозки скота не могли защитить людей от пронизывающего ветра. На очередной остановке тот же солдат, что и накануне, снова предложил нам немного воды в обмен на драгоценности и ценные вещи. На какое-то время мы уняли жажду, но затем она стала еще непереносимее. К тому моменту уже пять человек упали в обморок, но самое печальное было то, что на руках у своей молодой матери Алисы скончался младенец. Ее родственники уговаривали положить безжизненное тельце сына к другим трупам, но Алиса отказывалась верить, что ее малыш умер и продолжала укачивать его и вполголоса пела ему колыбельные. Я боялась, что через час, два или через день тоже могу оказаться на ее месте, и при мысли об этом мое сердце разрывалось. Я вспоминала все счастливые проведенные вместе с детьми дни и не могла осознать всю реальность происходящего. Мои дети были совершенно невинны. Единственным их преступлением было то, что их отец – цыган. Эта война сводила с ума весь мир.

Снова наступила ночь. Дети рядом со мной лежали совершенно неподвижно. У бедняжек не осталось сил. Усталость, жажда и голод грозили в любую минуту потушить их жизни, как дрожащее на ветру пламя свечей. Иоганн держал Адалию на руках – вялую, с сухой от обезвоживания кожей. Единственное, что она хотела – спать, спать и спать.

Я пробралась к деревянным стенам вагона и постаралась рассмотреть что-нибудь сквозь щели. Моему взору предстал огромный вокзал с высокой башней. Затем мы снова тронулись, и вдоль железной дороги потянулся длинный забор из колючей проволоки. Мощные прожекторы освещали территорию за ним. Это был лагерь – огромный и ужасный, но, по крайней мере, предоставляющий какую-то надежду на то, что мы наконец-то выберемся из этого адского вагона.

Когда поезд остановился, люди заволновались и начали готовится к выходу, но прошло четыре часа, а к нашему вагону так никто и не подошел. Измученные, все легли на пол и свернулись калачиком, стараясь держаться как можно дальше от трупов и пытаясь хотя бы немного поспать. Рядом с трупами оставалась только мать умершего ребенка, как будто смирившись с тем, что и ее скоро унесет тьма.

Моя семья спала крепко, словно подойдя к самой грани небытия, а я тихо плакала, ощущая себя виноватой. Виноватой за то, что не догадалась заранее, к чему приведет все это нацистское безумие. Нам нужно было бежать в Испанию или в Америку, постараться оказаться как можно дальше от овладевшего нашей страной и почти всей Европой сумасшествия. Я надеялась, что люди однажды очнутся и увидят, что представляют собой Гитлер и его приспешники, но никто не очнулся. Все соглашались с его фанатичными бреднями, превращающими мир в голодный и воюющий ад.

На рассвете нас разбудил лай собак и топот ног по гравию вдоль железной дороги. Дверь распахнулась, и в проеме мы увидели около пятидесяти солдат, офицера СС и переводчика, который дублировал приказы на нескольких языках.

Мы поспешили выбраться из кошмарного вагона, не понимая, что попадаем из огня да в полымя.

Из других вагонов тоже спускались люди, вливаясь в огромную толпу. Солдаты и заключенные в полосатых робах разделяли всех на колонны.

– А ну живее! – крикнул нам один из них.

В нескольких метрах от нас располагались сторожевые башни, а вдали виднелись огромные трубы, из которых валил дым. Но времени как следует осмотреться не было.

Иоганн спрыгнул из вагона, а затем помог спуститься мне и детям. Мои ноги казались ватными, мышцы болели, холод пробирал до костей.

Нас разделили на две огромные группы: женщины и дети с одной стороны, мужчины – с другой. Поначалу я пыталась держаться рядом с Иоганном, сжимала его руку, пока один из заключенных не подошел и не сказал спокойно:

– Вы увидитесь позже. Не волнуйтесь, мадам.

Передав мне чемоданы, Иоганн перешел в другую колонну. Он попытался улыбнуться, чтобы успокоить нас, но его губы, скорее, искривились от невыносимого страдания.

– Почему папа не с нами? – спросила Эмили, потирая покрасневшие глаза.

Что я могла ответить? Онемев от горя, я просто не могла осознать бессмысленность всего происходящего. Опустив глаза, чтобы дочка не видела моих слез, я просто погладила ее по голове.

– С нами пойдут мужчины от двадцати до сорока лет, – крикнул один из эсэсовцев.

Иоганна и еще несколько сотен мужчин увели прочь. Муж шел впереди колонны, так что я лишь пару секунд видела его удалявшуюся спину и темные кудрявые волосы. Уже много лет все мое существование вращалось вокруг него. А с его уходом душа моя опустела. Жизнь без Иоганна не имела смысла. Затем я перевела взгляд на наших детей. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь прочесть мои мысли. В этот момент я поняла, что быть матерью – это гораздо больше, чем растить детей. Это значит напрягать свою душу до тех пор, пока мое «я» навсегда не пропитает их прекрасные, невинные лица.

Колонна мужчин была уже довольно далеко, а я все еще кусала губы, чтобы не заплакать. За Иоганном шло много других мужчин, скрывающих его. Я молила небеса позволить мне увидеть мужа еще раз.

Глава 3

Май 1943 года

Аушвиц

По мере того как наша колонна двигалась вдоль бесконечного забора из колючей проволоки, моя тревога росла и приобретала фантасмагорические очертания. Прерываясь лишь короткими, поросшими травой участками, перед нами тянулась бесконечная череда деревянных бараков, похожих на остовы выброшенных на берег кораблей. Вокруг них стояли «жертвы кораблекрушения» – худые, больше напоминающие тени, люди с потухшими взглядами. Они напоминали пациентов какой-то психиатрической больницы. Бритые головы, полосатая форма, отсутствующее выражение на лицах. Кто все эти люди? И почему нас привели сюда?

В воздухе витал жуткий сладковатый запах, робкие лучи утреннего солнца затуманивал серый дым. Тем временем женщины-охранники гнали нас, словно солдат на марше, не переставая отдавать приказы. Дети были измучены и голодны и уже еле держались на ногах, но нам не дали возможности хоть немного передохнуть и не покормили. Потом прежде, чем войти, мы почти два часа простояли перед небольшим зданием с надписью на немецком «Регистрация».

Внутри четыре женщины в арестантской одежде, выглядевшие немного лучше тех, которых мы видели за колючей проволокой, вручили нам по зеленому листу бумаги, на котором нужно было написать свои имена и личные данные, а также по белому листу с предписанием из центрального аппарата Рейха немедленно поместить нас в лагерь. Заполнение документов заняло у меня некоторое время, потому что Адалия не давала себя посадить, а остальные дети цеплялись за мое пальто.

– Быстрее, женщина. Мы не собираемся возиться тут целый день, – нетерпеливо сказала работница из числа заключенных.

У следующего стола несколько мужчин-заключенных наносили на тела вновь прибывших татуировки с номерами, указанными на зеленом листе. Уколы были довольно болезненными, но мужчина быстро закончил. Сразу понятно, что эта работа для него привычна. Без всякого выражения в голосе он сказал:

– А теперь дети.

– Дети? – переспросила я в ужасе.

– Да, таков приказ.

За круглыми очками виднелись пустые глаза. Он напоминал робота, полностью лишенного всех чувств.

Блаз как самый старший без колебаний протянул руку, и снова мое материнское сердце сжалось от гордости за него. Его примеру последовал Отис, а затем близнецы. Они немного покривились от боли, но никто из них не дергался и не мешал делать татуировку.

– У младшей такая тонкая рука, – показала я на Адалию.

– Мы нанесем ей номер на бедро, – сказал заключенный.

Мне пришлось спустить белые колготки Адалии и обнажить молочно-белую ногу, на которую мужчина нанес номер с предшествующей ему буквой Z – Zigeuner, «цыган».

На улице нас снова построили в длинную колонну, чтобы отправить в цыганский лагерь.

Симпатичная охранница – позже я узнала, что ее звали Ирма Грезе, – отдала приказ двигаться. Мы двигались длинной вереницей по опушке небольшого леса, начинавшего зеленеть после суровой польской зимы. Контраст между полными жизни деревьями и грязными дорогами лагеря заставил меня задуматься о жалких способностях человека: только мы, люди, можем уничтожить природную красоту и превратить мир в негостеприимное место.

В цыганском лагере, который немцы называли «Zigeunerlager Auschwitz», сначала нас встретили длинные бараки, служившие кухнями и складами. За ними стояло около тридцати бараков для проживания заключенных, лазарет и уборные.

На выданной нам бумаге был указан номер барака, в котором мы должны были жить, но все были настолько ошеломлены, измучены и голодны, что передвигались как зомби, не понимая, куда идем и что делаем.

Наконец я собралась с силами и прежде, чем одна из уже терявших терпение охранниц ударила меня дубинкой, поняла, что нас определили в барак номер четыре.

Главная дорога представляла собой сплошное грязное месиво, но, добравшись до нашего барака, мы с изумлением увидели огромные грязные лужи и внутри. Это был даже не барак, а какой-то поганый хлев, в котором даже жестокий хозяин не рискнул бы держать коров, овец или свиней. Вот кем мы были для нацистов – дикими, бесправными животными, и именно так они с нами обращались.

От нашего нового жилья несло потом, мочой и грязью. Большая кирпичная печь делила помещение на две части. С каждой стороны стояли три ряда нар. В каждой секции этих деревянных клеток помещалось до двадцати человек. Кто-то спал на голых досках, а единственной защитой было истрепанное одеяло, кишмя кишевшие блохами. Кому повезло чуть больше, имели мешки, набитые опилками, которые можно было использовать как матрас. Но таких «коек» на всех не хватало, и большинству приходилось спать на грязной земле или на каменной скамье, тянувшейся вдоль всего барака.

– Тут где-нибудь есть свободное место? – спросила я у нескольких женщин, сидящих на скамейке.

Они посмотрели на меня и загоготали. Никто из них не говорил по-немецки. Наверное, они были цыганками из России.

С чемоданами в руках я искала, куда бы приткнуться, но безрезультатно. Дети начали хныкать. Они провели почти целый день на ногах и проголодались.

Одна из женщин сказала, что есть полка в последнем ряду нар, но все мы там точно не поместимся и кому-то придется спать на полу. Во всяком случае, пока где-то не освободится место.

Я не поняла. Как это – «пока не освободится место»? Значит, кого-то могут отправить домой? При этой мысли во мне затеплилась надежда – надежда на то, что мы с Иоганном воссоединимся и вернемся к нормальной жизни. А там и война закончится и все, все разъедутся по своим домам. Лишь позже я узнала, что это значит, когда в бараке освобождается какая-то полка. Либо какая-то пленница умерла от болезни или невыносимых условий жизни, либо погибла от рук охранников.

Дети попытались забраться на нары, но начальница блока сказала, что для отдыха есть строго установленные часы и ложиться на койки можно только с наступлением ночи.

Блаз попросился выйти на улицу, и, хотя шел дождь, я решила, что для детей будет лучше не находится в удушливой атмосфере барака.

– А где уборные и душевые? – спросила я надзирательницу.

– В тридцать пятом и тридцать шестом бараках в конце лагеря, но их можно посещать утром или в установленные часы днем. Душевые только утром, – нахмурилась она, очевидно, недовольная тем, что я задаю так много вопросов.

Она говорила с сильным русским акцентом, и я с трудом ее понимала.

– А как же дети? Маленькие вряд ли смогут терпеть, – спросила я.

– Они могут ходить в угол барака. Ночью там стоит ведро, и новенькие, как ты, должны выносить его, когда оно наполнится.

От одной мысли об этом у меня внутри все затрепетало. Я с трудом могла представить себе, как через несколько часов моча достигнет краев ведра, и мне придется выходить с ним на улицу и опорожнять его в ледяной темноте.

– Через полчаса все должны быть в бараке. Потом принесут ужин, и после этого мы не сможем выходить на улицу до завтрашнего утра. Если вас поймают снаружи, наказание будет суровым, – сказала женщина тоном, не терпящим возражений.

Я ничего не понимала. Правила казались абсурдными и бессмысленными. Я много лет проработала в больницах медсестрой и знала, что порядок необходим, но в услышанном не было никакой логики.

Я повела младших в барак, где были уборные, и увидела, что Блаз разговаривает с мальчиками примерно его возраста. Он присоединился к нам.

– Что это за место, мама? – спросил он.

Я понимала, что не смогу его обмануть. Пока его младших братьев и сестер не было рядом, я попыталась объяснить ему ситуацию.

– Нас привезли сюда, потому что мы цыгане, – сказала я. – Не знаю, как долго нас тут продержат, но мы должны вести себя как можно тише и не привлекать к себе лишнего внимания.

– Хорошо, я понял тебя, мама. Я позабочусь о малышах и постараюсь найти нам какую-нибудь еду.

– Пойдем, немного приведем себя в порядок, – ответила я, взъерошив его темные волосы.

Когда мы вошли в барак, где я предполагала увидеть душевые, сердце мое упало. Здесь воняло еще хуже, чем в спальном бараке. Внутри находилось нечто вроде длинного желоба или кормушки для животных. Внутри него была вода, но она отвратительно воняла серой и была темно-коричневого цвета. Я не верила своим глазам. Как мыть в ней детей?

– Не трогай воду! – крикнула я, когда Отис шагнул вперед, чтобы попить.

– Но мы хотим пить, – заныл он.

– Эта вода заразная, – сказала я, отводя их от длинного желоба.

Их глаза расширились в недоверии. Их перепачканные после поездки в вагоне для скота лица, сухая от обезвоживания кожа, мешки под глазами, ослабшие от голода тельца – все это лишало меня дара речи. Мне хотелось проснуться от этого кошмара, но я не должна была сдаваться. Именно это я повторяла себе, сдерживая свой гнев. Впервые в жизни я совсем не знала, что делать или говорить.

В конце так называемого «свободного часа» мы вернулись в барак и стали пробираться к отведенному нам месту. Наклонившись, чтобы достать из наших чемоданов пижамы, и с удивлением обнаружила, что они открыты и в них почти не осталось одежды. Исчезли и остатки еды, которую мы взяли с собой, мое пальто и почти все детские вещи. От отчаяния, усталости, чувства безысходности я разрыдалась. И в этот момент услышала позади себя смех, который меня разозлил. Одна из женщин прятала под своим одеялом ночную рубашку Адалии. Я подбежала к ее койке и рывком откинула одеяло.

– Что вы делаете, немецкая фрау? – закричала она с сильным акцентом.

– Это наше, – схватила я рубашку и потянула на себя.

Другая женщина схватила меня за волосы и собралась прижать меня к нарам. Но я не хотела так просто сдаваться и попыталась оттолкнуть ее, когда воровка ударила меня по лицу. И хотя ощущение несправедливости придавало мне сил, они были сильнее меня и вдвоем легко бы со мной справились, если бы не надзирательница, такая же, как и мы, заключенная. Кстати говоря, эти женщины должны были поддерживать порядок в бараках, а капо[4], тоже из числа заключенных – снаружи.

– А ну тихо! – крикнула она, оттаскивая меня в сторону.

– Они украли мои вещи!

– Неправда! – выпалила одна из женщин. – Эта проклятая нацистка просто хочет неприятностей.

– Это правда? – спросила надзирательница.

– Нет! Они забрали все, что у нас было, – ответила я с яростью.

– Все так говорят. Возвращайся к своему месту и не создавай проблем. Иначе мы сообщим блокфюреру[5], и тебя накажут. Ты мать. Тебе лучше держаться подальше от проблем с другими интернированными, – сказала надзирательница, подталкивая меня к нашим нарам.

Я вернулась на свое место с разбитым лицом и ощущением полного бессилия, но я понимала, что охранница права. Через десять минут вошли две заключенные с большим ящиком, в котором находилось непропорционально мало черствого черного хлеба – основными ингредиентами его были опилки, – чуть-чуть маргарина и немного свекольного компота. На всем этом мы должны были продержаться до следующего дня. Заключенные и дети быстро выстроились в очередь с маленькими мисками в руках. Одна женщина передала мне миску с пайком для меня и детей. Если бы не этот жест доброй воли, мы наверняка остались бы голодными. Я была почти последней в очереди.

Когда дети увидели, что я принесла им поесть, они на мгновение замешкались, но голод взял верх, и они проглотили все за несколько секунд. Я разделила между ними и свою порцию, но понимала, что надолго этого не хватит.

Электричества в бараке не было, и с наступлением темноты нам всем пришлось лечь и попытаться уснуть. Дождь снаружи прекратился, но вода продолжала просачиваться внутрь отовсюду: через крышу, стены и пол. Я сняла с Адалии ботинки, попросила Блаза следить за ними и уложила младшую дочь на нарах. Затем помогла лечь рядом с ней близнецам. Рядом с нами лежали еще четыре женщины, толкавшие детей, так что тем пришлось прижаться спинами к мокрым доскам барака. Отис протиснулся между своими братьями и сестрами и нашими соседками по нарам и, несмотря на протесты женщин, сумел освободить чуть больше места для нас. Прежде чем уснуть, я посмотрела на лица своих детей. Они казались такими спокойными, несмотря на весь окружавший нас ужас.

Мы находились в грязном хлеву в окружении незнакомых людей, среди которых было немало озлобленных и настроенных против нас. Мой муж, Иоганн, исчез, а будущее было настолько неопределенным, что единственное, на что у меня хватило сил – произнести слабую молитву о сохранении моей семьи. Я не посещала церковь почти семь лет, но в тот момент обращенная в ночь мольба казалась мне единственным способом ухватиться за тонкую ниточку надежды. Голод, страх и боль топили разум, и казалось, что выживать в этом лагере – это все равно что пытаться дышать под водой.

Я снова представила прекрасное лицо мужа. Его глаза сказали все. Я увижу его снова. Он не оставит меня одну, даже в аду. Подобно Орфею, спустившемуся в подземный мир, чтобы спасти свою жену Эвридику, Иоганн придет, чтобы выхватить меня из лап самой смерти.

Ночь, казалось, длилась вечно. Я почти не спала, объятая страхом и неуверенностью, но твердо решила не сдаваться. Пока Иоганн не вернется за нами, силы мне будут придавать наши дети.

Глава 4

Май 1943 года

Аушвиц

Я все еще не понимала, что единственное правило, которым руководствуется лагерь – это выжить любой ценой, не ожидая помощи ни от кого. Матери выхватывали малейшие крошки хлеба, чтобы накормить своих истощенных детей; мужчины ссорились, пытаясь получить работу получше в надежде прожить хотя бы еще один день. Женщины-надзирательницы и эсэсовцы издевались над пленницами с особой жестокостью и садизмом. Логика Аушвица не поддавалась никакому сравнению с тем, что происходило по ту сторону электрического забора с колючей проволокой.

Нас разбудили, когда до рассвета оставалось еще часа два. На сборы было отведено всего несколько минут. Было нелегко поднимать пятерых детей за такое короткое время, но Блаз помогал с Адалией, пока я занималась остальными. Хлюпая ботинками по грязи, мы побежали в уборную. Нам пришлось ждать своей очереди снаружи под дождем. Сначала я отправила детей в туалет, но они так мало съели и выпили накануне, что на эту процедуру много времени им не понадобилось. Несмотря на то что вода в корытах, служивших умывальниками, была ледяная, я заставила их умыться. Даже в таких чудовищных условиях нужно следить за собой.

– Только не пейте воду отсюда, – предупредила я детей.

Не нужно было быть медсестрой, чтобы понять, что эта вода не годится для питья.

Едва мы успели вытереться, как капо вытолкнули нас, чтобы освободить место для следующих. На обратном пути в барак мы безуспешно пытались укрыться от пронизывающего ветра. Я даже думать боялась о том, каково тут будет осенью или зимой.

Я старалась получше рассмотреть здания на территории лагеря. Все бараки выглядели одинаково, за исключением ближайших к уборным. Один назывался «Баня» и предназначался для дезинфекции заключенных, а названия другого, стоявшего рядом с ним, я прочитать не смогла. Бараки с двадцать четвертого по тридцатый походили на лазареты. Мысль о том, что начальство лагеря беспокоится о нашем здоровье, меня слегка утешила, и я подумала, что смогу предложить свои услуги. Возможно, это даже улучшит наше положение в лагере.

Тем временем нас заставили построиться и долго пересчитывали, чтобы убедиться, что никто не пропал. Затем мы вернулись в барак и взяли выданные накануне вечером миски. Две работницы кухни разливали темную, дурно пахнущую жидкость, которую называли «кофе». Я подошла к одной из них и спросила:

– Нет ли немного молока для детей?

Женщина смерила меня презрительным взглядом, а потом повернулась к своей коллеге и фыркнула:

– Герцогиня хочет немного молока для своих маленьких принцев. – Мне же с издевкой в голосе бросила: –  Жаль вам сообщать, но голубая кровь не дает здесь никаких привилегией.

Слышавшие наш диалог заключенные хрипло засмеялись, а потом начали подтрунивать надо мной. Пришлось мне молча взять миску с кофе и вернуться к детям.

Это пойло, конечно, было отвратительным на вкус, но благодаря ему можно было немного согреться и обмануть желудки.

После завтрака оставалось полчаса «свободного времени», и я предпочла выйти с детьми на улицу, чтобы не оставаться в этом мерзком месте. В здании неподалеку располагались кухня, кладовые и администрация. Я хотела было заговорить с одной из женщин в конторе, но путь мне преградила охранница.

– Куда это ты? – спросила она, поднимая хлыст.

– Я хотела задать вопрос, – ответила я, посмотрев ей прямо в глаза.

Дети инстинктивно прижались ко мне.

– Это тебе не летний лагерь отдыха. Что, размещение не соответствует ожиданиям? Или хочешь сделать заказ блюд на ужин? Возвращайся в свой барак, шлюха, – сказала она и ударила меня кулаком по лицу.

Из носа у меня хлынула кровь, потекла по шее и мгновенно пропитала одежду. Дети заплакали от страха, но Блаз выступил вперед, чтобы защитить меня.

– Не надо, Блаз! – крикнула я, оттаскивая его назад.

– Забирай своих выродков, и чтобы я вас здесь больше не видела, понятно?

Всю дорогу в барак я вытирала с лица перемешанные с кровью слезы. Мы забились в наш маленький уголок и не двигались, пока не принесли еду. Я была как в тумане, сознание будто покинуло меня. Раз за разом я повторяла себе, что должна как-то реагировать на происходящее вокруг, должна встать, что-то сделать, но тело не слушалось меня. Единственное, что еще как-то заставляло меня окончательно не впасть в отчаяние, – это мысли о детях. Пусть я и теряю желание бороться, но у них впереди вся жизнь и шанс, что у них есть это будущее, могу дать только я.

– Мама, позже я попробую найти какую-нибудь помощь. Должен же здесь быть кто-то, кто захочет нам помочь, – сказал Блаз.

Блаз всегда был хорошим мальчиком, ответственным и ласковым. Я знала, что он постарается сделать ради нас все, что в его силах, но боялась, что он пострадает или даже погибнет.

Я с благодарностью посмотрела на сына и приласкала его. Каков же был мой ужас, когда я увидела в его волосах каких-то насекомых. Боже мой, неужели все мы завшивеем, покроемся блохами и клопами.

– Дорогой, не нужно ничего делать и где-то искать поддержки. Здесь очень опасно. Мы вместе что-нибудь придумаем. Господь никогда не бросает своих детей, – сказала я.

– Думаю, что в таком месте было бы неплохо и самим немного помочь Богу, – серьезно ответил он.

Никто из охранниц больше нас пока что не беспокоил, и я задремала. Несколько секунд мне снился Иоганн и наши первые годы брака. Мы были так счастливы, несмотря на недоброжелательные взгляды окружающих. В том числе и из-за них мы переехали в Берлин. В этом пестром городе, казалось, ничего никого не может возмутить, тем более брак между арийкой и цыганом. Тогда, в середине 1930-х, столица стала пристанищем для всех, кто хотел забыть о лишениях и экономическом кризисе, в котором после Первой мировой войны все еще находилась Германия.

Еще одной причиной переезда стало то, что в нашем городке никто не хотел брать цыгана на работу, которая могла бы достаться «добропорядочному немцу». Хотя многие цыгане тоже воевали за нашу страну. Отец Иоганна даже получил Железный крест за спасение раненого офицера, которого дотащил с передовой до военного госпиталя. Но военные заслуги не давали привилегий, когда работы почти не было.

К тому времени у нас уже родился Блаз, и только доброе сердце соседки-булочницы не позволило нам умереть с голоду. Она делилась с нами своим хлебом, благодаря чему у меня оставались силы для заботы о Блазе и поддержании жизни нашей семьи. Мечта Веймарской республики о более справедливом обществе обернулась кошмаром.

Однажды Иоганн принес домой несколько апельсинов. Это было Рождество, а у нас в тот вечер из еды был лишь вареный картофель и две сосиски. Иоганн давал маленькому Блазу по одной дольке апельсина, каждый раз посмеиваясь, когда сын причмокивал и закрывал глаза от удовольствия.

Постоянный голод заставляет все время думать о еде. Пришедшие с обедом работницы вернули меня к реальности лагерной жизни. Мы сползли с нар, чтобы получить свой скудный паек – водянистый, дурно пахнущий суп. Я даже представить не могла, что когда-то смогу кормить этим своих детей. Но так или иначе, он был теплый и становился очередной обманкой для желудка. Свою порцию я разделила между детьми. Я не ела уже три дня, и силы начинали покидать меня. Нужно что-то придумать, иначе через несколько дней я уже не смогу заботиться о малышах. Без меня они не проживут и недели.

После обеда мы снова отправились гулять. После стычки с охранницей мы старались держаться подальше от главного входа и двинулись вдоль барака в сторону уборных. Проходя мимо одного из бараков, я услышала немецкую речь – разговаривали две пожилые женщины с младенцами на руках. Я приблизилась к ним с осторожностью: мало ли чего можно было ожидать в этом страшном месте. Дети держались рядом со мной, кроме более самостоятельного Блаза.

– Вы немки? – осмелилась я спросить.

Они посмотрели на меня с удивлением – то ли из-за моей арийской внешности, то ли из-за ссадин на лице или из-за того, что за мной следовал целый выводок детей. Одна из них жестом попросила меня подойти ближе и провела рукой по моему лицу. От нежного прикосновения я заплакала. Простое проявление ласки в этом аду показалось лучшим на свете подарком.

– Боже правый, что они с тобой сделали? – спросила она почти шепотом.

– Меня ударила охранница, когда я подошла к конторе, – объяснила я.

– Должно быть, это та садистка Мария Мандель или Ирма Грезе, настоящая бестия. Самые страшные животные здесь, в Биркенау.

– Это место называется Биркенау? – спросила я.

– Да, в Биркенау, хотя оно также называется Аушвиц II. Но ты же не цыганка, – не спросила, а скорее утвердительно произнесла она.

Я покачала головой и тихо сказала:

– Я – нет. Но мой муж и дети – цыгане. Их хотели привезти сюда без меня, но я не могла их бросить.

– А где твой муж? – спросила другая женщина.

– Нас разлучили сразу после приезда, – ответила я.

– Он был больным или очень худым? – спросила женщина постарше.

Ее вопрос озадачил меня.

– Нет, он сильный и здоровый как бык.

– Точно?

Я не понимала ее настойчивости и лишь позже узнала о том, что происходило по ту сторону колючей проволоки с детьми, стариками и больными.

– Значит, тебе не стоит беспокоиться о нем. Те, кто может работать, получают немного больше еды, и их даже вывозят отсюда на фабрики, – сказала другая женщина.

– Куда они поместили вас с детьми? – спросила пожилая женщина, по-прежнему держа руку на моем лице.

– В четвертый барак.

– Боже, с русскими! – мой ответ ее явно поразил. – С этими беднягами так плохо обращаются, что в них не осталось ничего человеческого. Вам нужно убраться оттуда как можно скорее.

– Но как?

– Мы поговорим с надзирательницей нашего барака. Она обратится с просьбой к начальнику СС. Обычно наши просьбы выслушивают без особых нареканий. Нас здесь и так уже много, но поскольку мы – немцы, администрация старается не создавать такой давки, как в других бараках. Мы найдем вам место. Правда, сегодня сделать уже ничего не получится, но будем надеяться, что завтра вас переведут в наш барак. Только ни с кем не разговаривайте и не ввязывайтесь в неприятности. Эти женщины очень опасны, – предупредила она.

Ее слова одновременно и повергли меня в уныние, и приободрили. Конечно, изначально нам не повезло, что нас разместили в худшем месте цыганского лагеря, но зато у нас появилась и надежда на улучшение.

Одна из женщин пошла в барак и вернулась с бинтом и маленьким флаконом. Промыв мне лицо спиртом, она перевязала рану.

– Одна из наших подруг – медсестра, польская еврейка. Она дала нам несколько бинтов для детей, – объяснила она.

– Я тоже медсестра, – вырвалось у меня.

– Ну, хвала небесам! Им в лазарете очень нужна любая помощь. Там мало работников и почти нет лекарств.

Я побеседовала с женщинами еще немного. Впервые за время пребывания в лагере я почувствовала радость от человеческого общения. А теперь нам предстояло вернуться в свой ужасный четвертый барак и провести там еще одну ночь. Я молила Бога, чтобы надежда на помощь, которую нам дали сегодня, оправдалась.

Пришедшая из четырнадцатого барака надзирательница записала мои данные и передала их секретарше, которая отнесла их в администрацию. Наверняка этому поспособствовал и тот факт, что я была медсестрой. Кроме того, согласно неписаному правилу, с заключенными из Германии обращались чуть менее строго, чем с другими. Правда только в том случае, что они – не евреи.

– Всем нам повезло больше, чем бедным евреям, – сказала пожилая женщина.

– А в чем дело? Почему вы так говорите? – озадаченно спросила я, потому что пока что не заметила никаких особых привилегий для цыган.

– Их отделяют от остальных сразу по прибытии. И что происходит с ними потом, никто не знает. Исчезают, как не было. Может, их отвозят в другие лагеря, – объяснила женщина.

Другая женщина нахмурилась и прошептала:

– Говорят, их убивают, а тела сжигают.

– Тише, а то навлечешь на нас baxt, – зашипела пожилая женщина, осеняя себя крестным знамением.

– Да-да, это происходит, когда их уводят мыться в «баню». А потом тела бедолаг сжигают в печах.

– Да это всего лишь слухи. Нацисты не способны на такие зверства. Даже у Гитлера были мать и отец, – пожилая женщина заметно нахмурилась.

– Бэнг – вот кто его отец. Сатана, – злобно выплюнула другая.

– Не могу представить, что они дошли до такого, – сказала я.

За последние несколько лет я повидала немалое, но ведь даже у человеческой жестокости имеются свои пределы – по крайней мере, тогда я так думала.

Мы вернулись в барак прямо перед ужином, который состоял из куска черного хлеба и свекольного компота. После этого дети сразу легли спать – они были слишком измотаны: слишком много переживаний и недостаточно еды, чтобы сохранить какую-то энергию в такое позднее время.

Когда совсем стемнело, мы с Блазом обсудили сегодняшний день.

– Лагерь справа от нас – это больница, – поведал Блаз. – С другой стороны находится лагерь для еврейских мужчин. Они каждый день уходят на рассвете работать на нацистских фабриках.

– Я очень надеюсь, что завтра нас переведут в новый барак. Не думаю, что он будет намного лучше, чем этот, но, по крайней мере, люди там кажутся добрее, – я не могла придумать, что еще сказать.

Блаз продолжил свой рассказ:

– Я познакомился с детьми и нашел небольшой сарайчик рядом с администрацией.

– Пожалуйста, я же просила тебя не ходить туда, – прервала его я.

Наши утренние злоключения показали, что находиться рядом с охранницами или эсэсовцами очень опасно.

– Не бойся, я не подходил близко. Только посмотрел на барак эсэсовцев за складом. Они ходят туда пить и курить, и еще я видел, как туда заходили несколько девушек из лагеря.

– Я не хочу, чтобы ты туда возвращался. Это слишком опасно, – предупредила я его.

Под стоны, ворчание и перебранку обитателей барака мы наконец заснули.

Следующее утро снова выдалось очень холодным. Небо было ясным, а на земле лежал плотный иней. Крыша барака почти не задерживала морозный воздух снаружи. Мы быстро встали. Я отчаянно цеплялась за надежду на перевод в новый барак. Сходив в уборную и выпив кофе, мы остались внутри. Дети дрожали от холода, и все мы жались друг к другу в попытке согреться, хотя от недостатка калорий в организме это было почти бесполезно.

К нам подошла одна из самых агрессивных русских цыганок с чем-то вроде шила в руке и сказала:

– Мне нужны твои пальто, герцогиня. Моим детям холодно.

Сейчас, когда решается наша судьба: переведут нас в другой барак или нет, мне совсем не хотелось устраивать шумную разборку. Но, с другой стороны, я и не могла позволить этой женщине забрать верхнюю одежду моих детей.

Я посмотрела ей прямо в глаза и спокойно произнесла:

– Мне бы хотелось помочь, но моим детям тоже холодно. Обратитесь за помощью к администрации лагеря.

Тут я заметила, что к нам приближаются две подруги этой женщины. Бороться с тремя, одна из которых вооружена, было бы верхом неразумности.

Тем временем Блаз вскочил, проскользнул между женщинами и поспешил к выходу из барака. Они не смогли его остановить, да никто и не осмеливался выходить из барака в этот час.

– Куда это твой сопляк рванул? Ничего, скоро его приволокут сюда, избитого. И поделом. Думаешь, с такими, как вы, не случается ничего плохого? Думаешь, это только мы заслуживаем всех бед в мире?

– Я никому не желаю зла. Мы все здесь находимся несправедливо. И если мы будем помогать друг другу, то, возможно, еще и выкарабкаемся, но если будем вести себя как животные, нацисты расправятся с нами в мгновение ока, – попыталась объяснить я.

Но, похоже, мои убеждения на этих женщин не действовали. Та, что потребовала отдать нашу одежду, сначала замахнулась на меня рукой, в которой было шило, а потом стала размахивать им, подступая ко мне все ближе и ближе. Не сводя с нее глаз, я сняла пальто и намотала его на правую руку. Иоганн мне как-то показывал, как цыгане защищают себя в драке с ножом. Русская цыганка удивленно посмотрела на меня, как бы раздумывая, что делать дальше, но продолжила угрожать нам. Силы явно были неравны – трое на одного, и я понимала, что долго не продержусь.

Младшие дети рыдали, только Отис сохранял спокойствие. Он встал рядом со мной, как будто и вправду мог помочь мне в борьбе с тремя агрессивными женщинами.

Остальные заключенные с детьми столпились вокруг, не желая пропустить такое увлекательное зрелище. Сердце мое бешено колотилось. Во мне вспыхнули остатки жизненной энергии. Я не могла позволить им снова унизить меня.

– Не отдашь по-хорошему, тогда я пощекочу тебя вот этой штукой. Поверь, я не знаю людей, кому бы это доставило удовольствие, – с угрозой произнесла цыганка и сделала первую попытку ударить меня шилом.

Мне удалось увернуться, а свободной рукой я смогла ударить ее в живот. Она вскрикнула и согнулась от боли, но тут же ее подруги набросились на меня и повалили на грязный пол. Та, что напала первой, воспользовалась этим, уселась сверху мне на грудь и приставила шило к горлу. Отис попытался защитить меня и стукнул одну из женщин, но одного ее пинка было достаточно, чтобы он полетел на нары.

– Делай, что я тебе говорю, иначе твои дети останутся без матери. Хотя все равно. Рано или поздно они все равно сдохнут. Такие, как вы, в таком месте долго не живут.

Я попыталась подняться, но две другие женщины крепко держали меня. Я подумала о том, чтобы умолять их, но мои мольбы ничего не изменили бы. На людей в таком животном состоянии не действуют никакие уговоры.

В этот момент в дверях появился Блаз в сопровождении нескольких мужчин и женщин – это к нам на помощь пришли цыгане из четырнадцатого барака.

– Русские, оставьте гаджо[6] в покое! – крикнула пожилая женщина, с которой я познакомилась накануне.

Три мои обидчицы с вызовом встали, но, увидев с дюжину мужчин и женщин, вооруженных ножами и заточками, просто отошли в сторону и позволили немецким цыганам подойти ко мне.

– Собирай свои вещи. Тебе уже разрешили переехать в наш барак, – сказала пожилая женщина, улыбаясь.

Оглядевшись вокруг, она прошипела:

– Не прикасайтесь к ней, понятно? Даже если вы хотя бы подумаете о том, чтобы причинить ей какой-то вред, мы не остановимся, пока вы не умрете. Понятно?

Ее слова произвели желаемый эффект. Я же быстро собрала все наши немногочисленные пожитки и выбежала из барака, крепко прижимая к себе детей. Немецкие цыгане окружили нас, как наши личные охранники, и отвели в свой барак. Причем никто из капо не вмешивался. Очевидно, эти заключенные пользовались каким-то влиянием в лагере, и никто с ними не связывался.

Их барак был немного лучше тех, которые я видела. Здесь было чище, да и заключенных поменьше. Конечно, раем назвать его язык не поворачивался, но, по крайней мере, здесь было меньше ада, чем в первые часы нашего пребывания в Аушвице. Моя новая знакомая показала мне наше место на нарах.

Едва разложив вещи, я почувствовала, как перед глазами у меня все плывет. Не успев сесть, я рухнула на пол. Когда я пришла в себя, вокруг меня стояли несколько женщин, а другие успокаивали детей. Одна положила мою голову себе на колени и, увидев, что я открыла глаза, спросила, когда я ела в последний раз. Она протянула мне нечто похожее на колбасу. Я откусила несколько кусочков – на вкус казалось, что она скоро испортится, – но потом покачала головой и сказала, что лучше отдать еду детям.

– Не волнуйся, мы им тоже сейчас что-нибудь принесем, но и тебе нужно подкрепиться. Если ты не будешь есть, у них не будет матери, которая о них сможет позаботиться. И тогда их отправят в барак для сирот. А там бедняжки долго не протянут.

Я медленно съела остаток колбасы, смакуя ее как восхитительный деликатес. Очень скоро я почувствовала, что ко мне постепенно возвращаются силы. Приподнявшись, я поискала глазами своих детей. Они играли с другими детьми и выглядели более спокойными и менее испуганными, чем всего час назад.

– Вот увидишь, вам всем здесь будет лучше. Конечно, и тут не курорт, но мы стараемся помогать друг другу. И, кстати, завтра ты начнешь работать в больнице. Врачи были просто счастливы, узнав, что в лагере появилась новая медсестра, – говорила пожилая женщина, не переставая улыбаться.

Это была музыка для моих ушей. В таком месте, как Аушвиц, работа могла стать единственным спасением от верной смерти.

Единственное, что меня беспокоило, где будут дети, пока я буду в больнице.

– Не бойся, мы за ними присмотрим.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Анна, Анна Розенберг, хотя многие зовут меня просто Ома.

В ту ночь я впервые, с тех пор как мы покинули свой квартиру, спала спокойно. Робкие лучи надежды забрезжили передо мной. Теперь я была частью общины, и новые знакомые были готовы помочь мне. Только мысли о муже тревожили меня. Где он? Что с ним? Жив ли он?

Некоторые женщины говорили, что очень трудно установить контакт с кем-то из заключенных за пределами нашего лагеря, но я не хотела отказываться от этой идеи.

Иногда, когда реальность страшна, лучший способ сбежать от нее – немного помечтать. Закрыв глаза, я попыталась представить себе, как сложится наша жизнь, когда закончится этот кошмар. Иоганн точно вернется в филармонию, наши дети пойдут в колледж, и мы купим себе небольшой домик на окраине Берлина. Я очень ясно видела его в своих мечтах.

А когда родятся внуки, мы будем играть с ними у камина, а за окном большими хлопьями будет тихо падать снег и накрывать землю восхитительным белым ковром.

Глава 5

Май 1943 года

Аушвиц

Из всего, о чем я тогда мечтала, единственное, что сбылось, и сбылось уже на следующее утро – это снежный ковер, прикрывший всю грязь в Биркенау. Никто не ожидал снега в конце мая, но тем не менее он выпал, навсегда избавив от боли и страданий многих беззащитных. Работа в последующие недели была изнурительной. Некоторые из давно находящихся в Аушвице заключенных из числа польских военнопленных рассказали мне, что надпись над ведущими в лагерь воротами гласит: «Arbeit macht frei» – «Работа освобождает». Ежедневно через лазарет проходили десятки людей, большинство из которых умирали в течение двух-трех дней. У нас не хватало инструментов, лекарств или хотя бы элементарных обезболивающих, чтобы хоть немного уменьшить страдания несчастных больных.

Мы с другой медсестрой по имени Людвика работали под началом доктора Зенктеллера. Людвика была польской еврейкой, и до лагеря ей довелось пройти через несколько еврейских гетто. Ее лицо, как никакое другое, отражало бесчувственность, которой рискуют заразиться в Аушвице. Доктор Зенктеллер, очевидно, сдался еще не совсем, требовал, чтобы больницу обеспечили лекарствами, и настаивал на необходимости лучшего обращения с бедными пациентами.

В лагере свирепствовали тиф, малярия, дизентерия, но медицинский персонал ничего не мог поделать. Единственным способом предотвратить распространение эпидемии была полная дезинфекция бараков. Но главного врача больницы – доктора Виртса – похоже, совершенно не заботило то, что заключенные мрут как мухи.

Пациентов он называл «подопытными свинками». И хотя при общении с ними он и старался придать своему лицу участливое выражение, в действительности Виртс редко проявлял что-то похожее на человечность. Доктор Зенктеллер рассказал мне, что его брат Эдвард однажды был свидетелем того, как Виртс оперировал пациента с несколькими злокачественными опухолями и операционное вмешательство он проводил без анестезии. Без малейших признаков сострадания он мучил страдающего человека.

Стоит ли удивляться, что при виде нас, людей в белых халатах, у пациентов часто случались приступы паники. Мы были для них не надеждой на спасение, а предвестниками боли и долгих страданий.

А теперь в больнице ждали прибытия нового врача. Доктор Менгеле оказался молодым человеком чуть старше тридцати лет, получившим ранение на Восточном фронте. Он был довольно красив и при первой встрече произвел на меня впечатление вежливого и приятного человека. Он всегда улыбался, особенно был нежен и внимателен с детьми и не походил на других нацистов из Аушвица. Те, в своей серой или черной форме, выглядели служителями Смерти, собиравшими косами свой мрачный урожай на полях Польши.

Свою деятельность Менгеле начал как раз с того, что сделать было необходимо. По его предписанию к концу мая все бараки были продезинфицированы. Правда, как и всегда в лагере, эта процедура сопровождалась жестокостью по отношению к заключенным со стороны администрации. Я следила за процессом в четырнадцатом бараке, где жили мы с детьми.

В то морозное утро капо и надзирателям приказали вывести из барака всех заключенных полуодетыми. Никому не разрешили ничего брать с собой с нар. Потом нас заставили полностью раздеться и под угрозой избиения заставили залезать в ванну с обжигавшим кожу дезинфицирующим средством. Мне запомнилась одна женщина – Анна, с младенцем на руках. Обнаженное тельце малыша посинело от холода, но ей не разрешили его накрыть. Она все умоляла и умоляла охранниц, пока одна из них не вырвала ребенка из рук матери. Тот едва шевелился от холода и слабости. Охранница погрузила его в дезинфицирующий раствор, едва не утопив. Младенец надрывался от боли, мать кричала, пока ребенок умирал у нее на руках.

Охранницы и капо не обращали никакого внимания на пол или возраст: пройти через дезинфекцию должны были все. Сразу после этого заключенным брили волосы и бороды. Затем они еще оставались стоять голыми на снегу, пока им не разрешали пройти в уборную, чтобы привести себя в порядок и одеться.

Бараки продезинфицировали, но уже через несколько дней они снова стали рассадником паразитов. Жестокая, зверская дезинфекция оказалась напрасной.

Когда в конце мая выявились новые случаи тифа, доктор Менгеле собрал всех врачей и медсестер в бараке номер двадцать восемь, где жил весь медицинский персонал, кроме меня. Мы с детьми продолжали жить в четырнадцатом бараке. За несколько дней наше отношение к новому главному врачу переменилось. Менгеле стоял перед нами и говорил с хмурым видом:

– Тиф вернулся, и бараки под номерами девять, десять, одиннадцать, двенадцать и тринадцать заражены. Нельзя допустить распространения эпидемии. Недавние меры по дезинфекции не произвели желаемого эффекта. Поэтому я отдал приказ устранить всех обитателей бараков с восьмого по четырнадцатый.

Мы пришли в ужас от слов Менгеле. Получалось, что все страдания, которые претерпели узники во время недавней дезинфекции, были бесполезными. Что он имел в виду, говоря об «устранении»? Что будет с заключенными всех этих бараков? Все подчиненные молчали. Никто не осмеливался задать вопрос, а уж тем более – возражать офицеру СС, прекрасно понимая, что даже одно слово может стоить жизни.

Закончив речь, Менгеле отвернулся, давая понять, что совещание окончено. Один за другим мои коллеги покидали помещение, но я оставалась на месте, ожидая, пока мы останемся с ним наедине.

Наконец Менгеле повернулся и, увидев меня, опустил голову и нетерпеливо прочистил горло, ожидая, что я скажу.

– Господин доктор…

– Что вам нужно? Ваш номер?..

– Я медсестра, Хелена Ханнеманн. Мои родители немцы, и я училась в Берлинском университете.

– Вы что, немецкая еврейка?

– Нет, господин доктор. Я арийка, как и мои родители.

– Тогда вы политическая заключенная?

– Нет, я здесь, чтобы заботиться о своих детях. Мой муж – цыган, и полиция сочла, что и моих детей нужно привезти сюда, потому что они наполовину цыгане. Но я не могу позволить им остаться без матери, – сказала я.

– У меня нет времени выслушивать трогательные личные истории. Я здесь, чтобы не дать лагерю вымереть. Если не принять решительных мер, тиф уничтожит всех нас за несколько недель.

Доктор, казалось, догадывался, о чем я хотела спросить. Несмотря на приветливые манеры и широкую улыбку, он был всего лишь жестоким офицером СС.

– Вы сказали, что нужно устранить всех обитателей бараков с восьмого по четырнадцатый. А это более полутора сотен невинных человек.

Голос мой дрожал.

– Незначительное досадное неудобство. В противном случае умрут более двадцати тысяч цыган во всем лагере, – сухо ответил он.

– Бараки номер восемь и четырнадцать не заражены… – я замолчала не договорив.

– Но из-за близости к зараженным баракам в них, скорее всего, тоже имеются зараженные, – сказал он таким тоном, будто наш разговор его утомил.

– Их можно было бы ликвидировать при новой вспышке, – сказала я.

– Об этом не может быть и речи. Гораздо лучше предотвратить, чем лечить. Законы войны суровы. В такие времена нам всем приходится идти на жертвы. Вы не представляете, что мне пришлось вынести на русском фронте. По сравнению с ним это место – рай на земле.

Он с отвращением покачал головой.

Я покрылась потом. Похоже, Менгеле не желал меня слушать, а я и так уже слишком многим рисковала. Моя жизнь для него абсолютно ничего не значила. Он мог бы избавиться от меня одним росчерком пера, причем совершенно недрогнувшей рукой.

– В чем проблема? – нетерпеливо спросил он. – У вас есть родственники в тех бараках?

– Да, в четырнадцатом бараке находятся мои дети, – ответила я, чуть посомневавшись, ведь он мог бы воспользоваться этими сведениями против меня.

– Хорошо, если это вас так беспокоит, мы заберем ваших детей из барака. Теперь вы довольны? Можете идти, – сухо сказал он.

Я продолжала стоять. Менгеле сделал несколько шагов в мою сторону. Он подошел так близко, что я ощутила запах его одеколона. Такого приятного запаха я не ощущала уже несколько недель.

– Что еще вы хотите? – спросил он, нахмурив брови.

– Я прошу вас пощадить бараки номер восемь и четырнадцать, господин доктор. Было бы преступлением убивать всех этих невинных людей.

Я не могла поверить, что у меня изо рта вырвались эти слова. Я только что подписала себе смертный приговор.

Он удивленно посмотрел на меня. Слово «преступление», похоже, разозлило его, но перед ответом он постарался собраться. Наверное, еще никто не говорил с ним в таком тоне, тем более заключенная. Не знаю, спасло ли меня арийское происхождение или обескураживающая смелость моих слов, но факт остается фактом: Менгеле склонился над столом, написал записку и передал ее мне.

– Бараки восемь и четырнадцать пока что не тронут. Но если обнаружится хотя бы еще один случай заболевания тифом, то я распоряжусь очистить их немедленно, понятно? Я делаю это не ради вас. Я просто хочу, чтобы вы поняли, что мне это не доставляет никакого удовольствия. Мы должны жертвовать слабыми, чтобы смогли выжить сильные. Единственный способ для природы не сбиться с верного пути – это позволять ей самой выбирать, кому жить, а кому умереть.

– Да, господин доктор, – ответила я, дрожа, хотя и попыталась унять сердцебиение, когда он протянул мне подписанную бумагу.

– Отнесите эту записку секретарю Гуттенбергер. Она еще не успела обработать приказ, – сказал он.

– Благодарю вас, – сказала я.

– Не благодарите меня, фрау Ханнеманн. Моя работа заключается в том, чтобы сохранить лагерь и выполнять свои обязанности, а не заботиться о жизни каждого заключенного. Германия сохраняет жизнь тысячам неарийцев, но не потому, что заботится о них или следует каким-то абсурдным гуманитарным соображениям, – высокомерно ответил он.

Я выскочила из барака и почти бегом бросилась в канцелярию, боясь, что дополнение к приказу придет слишком поздно. У самого барака я остановилась, чтобы перевести дыхание, и в этот момент ко мне подошла одна из охранниц – Мария Мандель. У меня еще не зажила рана, которую я получила от нее сразу же после нашего прибытия в Аушвиц.

– Куда это ты собралась, цыганская шлюха? – спросила она, поднимая кнут.

– У меня приказ от доктора Менгеле, – протянула я бумагу.

Она сделала вид, будто хочет скомкать ее и выбросить, но тут у нее за спиной возникла другая охранница, Ирма Грезе, прошипевшая:

– Ты что, ищешь неприятностей? Разве ты не узнаешь подпись Менгеле?

Мандель нахмурилась. Удостоверившись в подлинности подписи, она разрешила мне пройти.

Едва смея дышать, я вошла в главное помещение и положила бумагу на стол Элизабет Гуттенбергер. Это была умная и красивая цыганка. За все время нашего пребывания в лагере мы едва обменялись с ней парой слов, но большинство заключенных отзывались о ней хорошо. Ее семья торговала антиквариатом и струнными инструментами в Штутгарте. Отец ее был депутатом Рейхстага и одним из самых известных членов цыганской общины.

– Доктор Менгеле отменил ликвидацию бараков восемь и четырнадцать, – сказала я, все еще пытаясь перевести дух.

– Хвала Богу хотя бы за это. У меня кровь в жилах застыла, когда я увидела приказ, – сказала Элизабет, ставя печать на записку.

– Мне так жаль всех, кто завтра умрет, – ответила я.

– Единственное, в чем я уверена, так это в том, что мы все умрем. Но если мы сможем спасти хотя бы кого-то, наша ежедневная борьба того стоит, – сказала Элизабет. – Я здесь с середины марта и видела только смерть и опустошение. Всю мою семью в Мюнхене арестовали. Здесь в лагере находятся несколько моих братьев и сестер, и я пытаюсь воспользоваться своим положением, чтобы помочь им, но это почти бессмысленно. Здесь нечем делиться.

– Ну, у тебя хотя бы приличная работа.

– Когда мы приехали сюда, нам пришлось строить бараки и прокладывать улицы лагеря. Мой отец не выдержал напряженного труда и умер первым. Кто знает, сколько из нас выберется отсюда живыми? Иногда я думаю, что никто.

Ее слова в очередной раз подтвердили неумолимую реальность Аушвица. Откладывать смерть нескольких человек бессмысленно, если всем нам здесь предстоит умереть. Конец разговору положила вошедшая охранница Мандель – суровая женщина, способная посеять ужас в душе одним лишь своим взглядом. Я никогда не могла понять, как охранники достигали такой высокой степени бесчеловечности. В конце концов я просто смирилась с тем, что они видят в нас животных, за которыми нужно следить и при необходимости уничтожать. Я медленно вернулась в свой барак и глубоко вдохнула, прежде чем войти. Увидев всех своих соседей, я медленно выдохнула. Приди я в канцелярию на пару минут позже, всех их на следующий день уничтожили бы.

Блаз, которому было поручено заботиться о младших братьях и сестрах, дал мне полный отчет за день. Отис подрался с другим мальчиком. Близнецы украли костыли у пожилого мужчины по имени Клаус, но все обернулось шуткой для всех. И, наконец, Адалия вела себя как обычно, то есть очень хорошо. Весь день она почти не отходила от Анны, а та обращалась с ней, как с родной внучкой.

Я накормила их тем, что удалось раздобыть сегодня. Благодаря моей должности медсестры мне было легче достать хлеб, картофель или банку сардин. Это было немного, но каждый день я передавала их разным семьям в бараке. Потом я немного посидела и поговорила с Анной.

– Все в порядке? – спросила она. – Сегодня ты какая-то особенно подавленная.

– Трудный выдался день, – ответила я, не желая вдаваться в подробности.

– Разве не так всегда? Здесь каждый день как подъем на высокую гору.

– Это точно, – рассеянно кивнула я.

– Нам уже все известно, – добавила она чуть тише, стараясь, чтобы никто не услышал.

Лагерь – маленькая деревня, и новости тут распространялись подобно лесному пожару.

– Я ничего не могла для них сделать, – покачала я головой в отчаянии.

– Но ты смогла спасти нас. Рано или поздно их все равно бы убили. Больные люди здесь долго не живут. И вообще, не всегда получается так, как задумаешь. Я выросла во Франкфурте. У нашей семьи была текстильная фабрика. И мы все вместе там работали. Однажды я познакомилась с учительницей по имени Мария. Она была настоящим ангелом: добрая и внимательная. Она попросила моего отца позволить ей научить меня читать и писать. И вот днем я работала на фабрике, а вечером и в воскресенье приходила к Марии заниматься. За месяц я научилась читать и писать. Мне было уже тринадцать лет, но я обладала острым умом и любознательностью. И мне захотелось учиться и дальше. Но затем одна семья посватала нам своего сына и наши семьи договорились о браке.

– В тринадцать лет? – недоверчиво спросила я.

– Да, они согласились подождать, пока мне не исполнится четырнадцать. Но как только меня посватали, мама запретила мне продолжать учебу. По ее мнению, теперь мне нужно было учиться другим вещам: готовке, шитью и всему тому, что должна уметь замужняя женщина.

– Печально, – сказала я.

– Нормально, – пожала она плечами. – Как обычно. Мне было непросто с мужем, но у меня было пятеро замечательных детей. Я следила за тем, чтобы все они ходили в школу, включая девочек, но это мало что дало. Нацисты разрушили все мои мечты.

– Но вы хотя бы смогли дать своим детям образование. Здесь, в лагере, у вас получилось сохранить порядок среди немецких цыган, и вы спасли меня с детьми. Я восхищаюсь вами, Анна. Мало найдется таких храбрых женщин, как вы.

Анна была очень мудрой женщиной. Она руководила немецкими цыганами, поддерживала мир, следила за тем, чтобы никого не обделили, и вообще относилась ко всем нам как к огромной семье.

И в тот день я почувствовала, что выступила против зла и победила. Доктор Менгеле представлял собой идеальное сочетание бессердечия и эффективности. Он понимал, что не стоит настраивать абсолютно всех против себя в цыганском лагере, но желал, чтобы начальство одобрило его работу. И это было его слабым местом. В отличие от остальных эсэсовцев, он мог пойти на уступки, если надеялся таким образом повысить свою репутацию в глазах начальства или заручиться помощью подчиненных в осуществлении задуманного.

Когда принесли ужин, я вернулась к своим детям. Они были бойчее, чем пару недель назад, но с каждым днем становились все грязнее и худее. Я понимала, что в случае их болезни я мало что смогу сделать для их спасения. А ведь они оставались для меня единственной надеждой, поддерживающей мою жизнь. Их улыбки заставили меня на мгновение забыть тяжелые испытания последних недель. И я старалась не думать о завтрашнем дне, когда более тысячи человек расстанутся с жизнью по прихоти одного врача. Но ведь для него – для всех них – мы не более, чем животные, приносимые в жертву во имя высшего идеала. Будь прокляты идеалы, делающие людей настолько мерзкими!

Возможно, для мужчин убивать и умирать за идеи – это естественно. Но для женщин – носительниц жизни – убивать ради идеалов – худшее извращение, на какое только способно человечество. Дающие жизнь матери никогда бы не стали соучастницами стольких смертей.

Глава 6

Май 1943

Аушвиц

На следующее утро никому не разрешили выходить из барака в уборную. Но врачам и медсестрам приказали находиться снаружи, ведь эсэсовцам требовалась помощь в обращении с теми несчастными, которых собирались в тот день уничтожить. Накануне им объявили, что всех больных отправят в больницу для лечения тифа. Менгеле явился в черном автомобиле с открытым верхом, как будто в этот солнечный день собирался поехать на пикник, а не на бесчеловечную резню. Через несколько минут на центральную улицу выехало с полдюжины темно-зеленых грузовиков с эсэсовскими охранниками для быстрой погрузки всех заключенных из бараков с девятого по тринадцатый. Они походили на стервятников, выискивающих свою ежедневную добычу.

Цыганам было приказано выходить по очереди и строиться в колонны. Мы стояли рядом с доктором Менгеле, который беззаботно мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, пока мимо нас бесконечной вереницей проходили несчастные. Сначала шли самые сильные, которые, возможно, еще не были заражены, но имели несчастье оказаться не в том бараке. Затем шли больные. Некоторые заключенные выносили самых слабых из своей группы на самодельных носилках, и их складывали в грузовики, как бревна, наваливая одного на другого, не заботясь о том, что больные нуждаются в особом уходе.

У меня не было сил смотреть на это страшное зрелище. Особенно больно было от того, что люди доверчиво шли, надеясь на помощь. И хоть мне и удалось спасти несколько сотен человек, но все равно я ощущала себя соучастницей убийства.

Из дверей одного из бараков вышла мать, держа за руки своих детей. Один из них рванулся к нам, но охранники в масках и перчатках поставили его обратно в строй.

Когда стали выводить обитателей последнего барака, люди заметно больше нервничали. Должно быть, к тому времени до них уже дошел слух о том, что их отправляют на верную смерть. Несколько человек предприняли неудачные попытки побега или бросались к ногам доктора Менгеле, умоляя сохранить им жизнь. Он же продолжал напевать, брезгливо глядя на обреченных, пока всех их не погрузили в грузовики.

– Теперь ваша очередь. Вы все отправляетесь в больницу и отбираете тех, кто болен тифом. В лагере не должно остаться ни одного очага заболевания, – приказал нам Менгеле.

По спине у меня пробежал холодок. Отбор, конечно, будут делать врачи, но присутствовать при этом должны и мы, медсестры. И нам после осмотра придется отводить больных к выходу и передавать их солдатам.

Сначала мы прошли через мужской госпитальный барак. У двадцати человек были обнаружены симптомы тифа, среди которых был ребенок, ровесник Отиса. И через несколько минут ему предстояло угаснуть навсегда. В женском больничном бараке происходили еще более душераздирающие сцены, поскольку у нескольких женщин были грудные дети. Одна из них, смуглая молодая цыганка с огромными зелеными глазами, дернула меня за форму и прошептала:

– Малышка не больна. Пожалуйста, позаботьтесь о ней.

Я посмотрела на Менгеле, который увлеченно обсуждал с доктором Зенктеллером случай двух пожилых женщин, которые, возможно, болели тифом, а возможно, и нет. Я взяла девочку, завернутую в чистое белое одеяло – какое редко найдешь в лагере, – и отнесла ее в дальний конец помещения, положив ее в одну из пустых кроваток. Поступок этот мог стоить мне работы или даже жизни, но я тоже мать и знаю, что чувствовала эта молодая женщина, умолявшая спасти ее ребенка.

Процедуры по «очистке» повторялись, пока не опустел последний барак и последнего больного тифом не погрузили на грузовик СС. С отъездом солдат жизнь в лагере вернулась в привычное русло, но повсюду ощущалась накрывшая его тень ужаса. Кто будет следующим? Что будет завтра с нами, с нашими детьми? В этом адском месте человеческая жизнь ничего не стоила.

После обеда в лазарете неожиданно появился доктор Менгеле и созвал всех на очередное совещание. Было странно, что он пришел в такое время, потому что ему недавно поручили отбирать вновь прибывших на железнодорожной платформе. Мы догадывались, что его визит не сулит ничего хорошего, но, по крайней мере, нам позволялось знать, чего стоит ожидать. В то время как другие заключенные пребывали в неведении и не знали, что готовит им следующее утро.

Я шла по главной дороге с Людвикой, которая расстроилась едва ли не сильнее меня.

– Не знаю, столько я еще это вытерплю. Я надеялась, что привыкну, но после того, как сюда приехал доктор Менгеле, стало только хуже, – сказала она, сдерживая слезы.

– Ну да, по сравнению с его предшественником Менгеле, возможно, больше действует напоказ, но, по крайней мере, мы знаем, что им движет. Если бы мы смогли убедить его, что улучшения в лагере поспособствуют его карьере, то стало бы даже лучше, – попыталась приободрить ее я.

– Считаешь, что с честолюбивым человеком иметь дело лучше, чем с фанатиком? Мне кажется, что в Менгеле воплощены обе эти черты.

– Ну, не будем забегать вперед, – сказал я, когда мы поднимались по ступенькам.

В бараке находились с дюжину человек – среди них двое мне незнакомых.

– Дорогие коллеги, позвольте мне представить нашего нового сотрудника, доктора Зосю Улевич. Она будет моим личным ассистентом в лаборатории, которую я намерен открыть. А это – Бертольд Эпштайн, известный педиатр, который будет помогать нам лечить детей. Вы уже знаете, что мы получаем неоценимую поддержку от Берлинского института имени кайзера Вильгельма, особенно от его директора фон Фершуэра. Мы должны очень хорошо выполнять свои обязанности, чтобы продолжать получать его помощь. Надеюсь, вы все готовы усердно работать. Не забывайте, что вы одни из самых привилегированных работников здесь, в Биркенау, – сказал Менгеле со всей серьезностью.

Взяв со стола лист бумаги, доктор помахал им перед нашими лицами.

– Пока же вы плохо справляетесь со своими обязанностями. Меня заверили, что в бараке номер восемь нет случаев тифа, но сегодня днем я сам диагностировал два случая. Вы понимаете, что это значит? Я вынужден зачистить еще один барак. Такого бы не произошло, если бы вы хорошо выполняли свою работу.

Его слова заставили нас оцепенеть. Мы полагали, что самые худшие ужасы чистки уже позади, но в Аушвице о логике можно было забыть. Каждый день был совершенно непредсказуемым.

– Завтра мы ликвидируем восьмой барак, и, надеюсь, нам не придется ликвидировать весь цыганский лагерь, и все из-за вашей оплошности. Можете себе представить, как будет недоволен доктор Роберт Риттер[7] в случае уничтожения его цыганской колонии? Вы знаете, насколько профессор увлечен своими теориями арийского происхождения, особенно в связи с цыганами, которые поддерживают чистокровность со времен своего прихода из Индии, – продолжал он с нарастающей яростью.

Мы были потрясены, но наши чувства беспокоили Менгеле не больше, чем то, что испытывают заключенные в лагере. Его интересовало только, насколько эффективно мы способны выполнять работу. В конце концов, небрежно махнув рукой, он отпустил нас. Я уже была у двери, когда услышала вкрадчивый, но от того еще больше парализующий меня голос:

– Сестра Ханнеманн, попрошу вас задержаться ненадолго.

Людвика бросила на меня тревожный взгляд. Желание доктора поговорить со мной наедине было нехорошим знаком. Я предвидела, что просьба пощадить восьмой барак выйдет мне боком, но была готова к последствиям. Боялась я только за своих детей, хотя и знала, что Анна позаботится о них, если со мной что-то случится.

– Представляю, как вся эта ситуация выбила вас из колеи. Я изучил ваше дело, потому что мне нужно было прояснить несколько вопросов. Вашей расовой чистоте можно позавидовать; ваши родители – активные члены своей общины, хотя, к сожалению, они не являются членами партии. Вам я, наверное, кажусь каким-то чудовищем, но, уверяю вас, это далеко не так. Я лишь стараюсь действовать логично и эффективно. Вы уже поняли, что ресурсы в Аушвице весьма ограничены, а больных много. Догадываюсь, что вы не одобряете мой метод сдерживания тифа, но я лишь позволяю природе сделать свой выбор. Слабейшие должны умереть, а сильнейшие выжить.

Он продолжал свою псевдонаучную речь. Я знала, что он не любит прямого зрительного контакта, особенно с заключенными, поэтому стояла молча, не поднимая глаз. Но в следующую секунду я вздрогнула, почувствовав на лице прикосновение его пальцев.

– Я восхищаюсь вашим мужеством, – продолжил он. – Но не понимаю, почему вы пожертвовали собой ради детей смешанной крови и почему вы вообще вышли замуж за цыгана. Пойти на все это по доброй воле… Не понимаю… Но надзиратели говорят, что у вас есть организаторские способности и что вы умеете поддерживать дисциплину. Да и многие заключенные-цыгане уважают и восхищаются вами. Все взвесив и оценив ваше достойное восхищения самообладание, я решил, что вы – идеальный кандидат. Я хочу, чтобы вы стали директором детского сада и школы, которые я собираюсь открыть в Аушвице-Биркенау.

Я не могла сразу взять в толк, что он говорит. Неужели кому-то могло прийти в голову открывать детский сад в концлагере. За то короткое время, что я пробыла здесь, я видела только страдания и смерть. Я сомневалась, что доктором Менгеле движет альтруизм. Он не был щедрым и уж точно – сентиментальным. В его сердце не было сострадания к тем, в чьих жилах текла кровь неарийца.

– Я прикажу привезти все необходимое: еду, одежду, молоко, игрушки, книги. По крайней мере, детям не придется страдать, как остальным интернированным.

– Я подумаю, – промолвила я, не зная, что ответить.

– Буду ждать вашего ответа завтра к полудню, – сказал он с улыбкой, прекрасно понимая, что я не посмею ослушаться. Ведь это не просьба, а приказ, невыполнение которого влечет за собой смерть.

В барак я возвращалась, словно в тумане. Возможно, я действительно смогу сделать что-то полезное для детей лагеря и в то же время спасти своих собственных. Я понятия не имела, что стоит за резкой сменой настроения Менгеле, но не могла отказаться. Дети для меня были на первом месте.

Я приняла решение, когда, зайдя в барак, увидела исхудалых детей, бегающих на тощих ножках и едва прикрытых грязной одеждой. Я постараюсь по мере сил сделать детский сад лучшим местом во всем концлагере. Пришло понимание, почему судьба привела меня в Аушвиц, я видела, как все складывается воедино: разлука с мужем, первые, самые жуткие, дни – возможно, все это было бы не напрасно. Теперь я смогу предоставить какую-никакую надежду цыганам в Биркенау. Постараюсь сохранить как можно больше детских жизней, пока не закончится эта ужасная война. Иоганн как-то рассказывал мне про речь Гиммлера по радио, в которой тот заявлял, что после войны все цыгане будут переведены в резервацию, где смогут жить по обычаям предков без вмешательства со стороны. Все это походило на бесплотную фантазию, на воздушные замки, но в тот день я позволила себе немного помечтать. На меня была возложена миссия по спасению цыганских детей в Биркенау, и начаться она должны была с возрождения их воли к жизни посреди царящей здесь смерти.

Глава 7

Май 1943 года

Аушвиц

Первой, к кому я обратилась за советом, была Анна. Она была не только мудрой женщиной с большим сердцем, но и была очень проницательной и ею было невозможно манипулировать.

– Что тебя беспокоит? – спросила она, хотя я ни слова не успела промолвить.

– Последние дни выдались такими трудными. Эсэсовцы не только выселили зараженные бараки, они и потребовали от нас отобрать из лазарета больных тифом, чтобы вывезти их из лагеря. Нам не сказали, что с ними будет, но понятно же, что их повезли не в лагерный госпиталь. Они просто исчезли в неизвестном направлении, и никто из них обратно не вернется.

Я выплеснула все, что накопилось у меня на душе.

Анна ответила мягким тоном:

– Здесь умерло много человек, и умрет еще немало. Нацисты свезли сюда неугодных не для того, чтобы заботиться о нас. Единственное, чего они хотят – это контролировать нас, и при малейших признаках неповиновения уничтожат нас не задумываясь. Ты не должна питать никаких иллюзий, хотя у тебя как у немки чуть больше шансов выжить. Мы для них всего лишь грубые животные; а ты в их глазах – сошедшая с ума арийка, приехавшая сюда вслед за своими цыганскими детьми.

Я ценила способность Анны одновременно проявлять оптимизм и реально оценивать ситуацию. Ее было не так легко одурачить, как многих других заключенных. Пожалуй, с какого-то возраста жизнь уже не удивляет, не сбивает с толку. Цыган преследовали с тех пор, как они появились в Европе лет пятьсот назад. Короли, императоры, суды – все они пытались истребить их или ассимилировать, но государства возникали и исчезали, а цыгане продолжали заниматься тем, чем занимались на протяжении пяти сотен лет.

Наконец я решилась сказать то, ради чего начала этот разговор:

– Доктор Менгеле предложил мне руководить детским садом здесь, в лагере.

Анна кивнула, казалось, ничуть не удивившись. Идея звучала абсурдно и казалась очередной мрачной шуткой нацистов, вздумавших поиздеваться над нами, но она даже глазом не моргнула, а просто посмотрела на меня и сказала:

– И чего же ты ждешь? Хуже того, что уже произошло с этими детьми, не будет. А так, по крайней мере, они смогут немного поиграть, чуть лучше питаться и хотя бы на время забыть об этом кошмаре. При нашей первой встрече я разу поняла, что Бог привел тебя, чтобы хоть как-то облегчить нашу боль. И хотя ты выглядела потерянной и напуганной, но в твоих глазах было столько яростной решимости!

Вместо того чтобы что-то ответить, я просто обняла ее и разрыдалась. Впервые с момента нашего прибытия в Аушвиц слезы мои не были вызваны отчаянием, гневом или страхом; меня, скорее, сломило напряжение последних нескольких дней. Раньше я не подозревала, что ощущение, что от тебя зависит жизнь или смерть другого человека, гораздо хуже осознания своего собственного гибельного положения.

Я не доверяла доктору Менгеле. После его приезда дела в лагере стали еще хуже, но тем не менее я надеялась, что нам удастся как-то воспользоваться его тщеславием и помочь заключенным. Это была рискованная игра, но она того стоила. У детей будет чистое, сухое и теплое место, они станут лучше питаться, у них появится надежда выжить.

Хотя я уже почти все решила, все равно пошла в барак, где ночевали врачи и медсестры, чтобы поговорить с Людвикой. Она прожила в Аушвице дольше меня и знала, чего можно ожидать от эсэсовцев. Она могла бы что-то посоветовать, прежде чем я приму окончательное решение.

В комнате одна из новых помощниц Менгеле, еврейка Зося, читала при свечах какую-то медицинскую книгу.

– Вы не знаете, где Людвика? – спросила я.

Зося на мгновение оторвала взгляд от книги и раздраженно сказала на безупречном немецком языке:

– Это была ваша идея спасти ребенка? Людвика уже два дня держит ее в нашем бараке. Если эсэсовцы обнаружат ее, нам всем несдобровать. Доктор Менгеле ясно дал понять, что нужно устранить всех больных тифом и тех, кто с ними контактировал. Вам нужно убрать младенца отсюда как можно скорее.

Я не винила Зосю за ее страх – я тоже боялась. Услышав наш разговор, из палаты вышла Людвика с девочкой на руках. Нахмурившись, она подошла к Зосе и положила ребенка ей на колени.

– Отлично, вот и отдай ее эсэсовцам. Ты же знаешь, что они с ней сделают. Ты этого хочешь? Пусть никто из нас не выйдет отсюда живым, но я не позволю нацистам уничтожить мою душу. Пока во мне есть хоть капля человечности, я буду рисковать своей жизнью ради других.

Слова польской медсестры, казалось, тронули Зосю до глубины души. Взяв ребенка на руки, она опустила голову и заплакала. Затем крепко прижала девочку к груди и начала качать ее, шепча какое-то имя, которое не удавалось расслышать. Мы с Людвикой с удивлением наблюдали эту картину.

– Мой малыш… его отобрали у меня сразу же, как мы оказались в Аушвице, – Зося говорила так тихо, что нам пришлось наклониться к ней. – Вырвали из моих рук. Меня оставили в живых лишь потому, что я врач. А моего мальчика уничтожили. Поэтому, увидев этого ребенка, я постоянно задавала себе один и тот же вопрос: почему этот малыш выжил, а мой нет? Но ведь она, эта девочка, ни в чем не виновата. Она такая маленькая, беспомощная. Господи, сколько еще будет длиться этот кошмар?

Она продолжала раскачиваться взад и вперед с ребенком на руках, выплескивая свою боль, пока Людвика осторожно не взяла малышку и не убаюкала ее.

– Я позабочусь о ней, – сказала я. – Вы правы; если ребенка найдут, то всем нам не поздоровится. Но в нашем бараке десятки детей, так что охранники вряд ли обратят внимание еще на одного. Кроме того, я решила взять на себя обязанности заведующей лагерным детским садом, – добавила я с улыбкой.

Обе женщины с удивлением уставились на меня. И в немалой степени потому, что в Аушвице улыбка была крайне редким явлением. Такую роскошь позволяли себе только дети и охранники, хотя на лицах охранников-эсэсовцев скорее красовались зловещие ухмылки, отравленные смесью безразличия и презрения.

– Детский сад здесь, в Аушвице? – в недоумении спросила Людвика.

– Да, детский сад. С качелями, рисунками на стенах, едой, молоком и всем, что нужно детям, – ответила я с пьянящим ликованием.

Каждый раз, произнося эти слова вслух, я ощущала новый прилив эйфории и начинала верить в то, что так и будет на самом деле. Я уже мысленно представляла, как мы будем украшать это место, как на стену повесим доску, разложим на столах тетради с карандашами и мелками. На завтрак дети будут выпивать по полному стакану молока, а мы будем читать им сказки…

Людвика не могла оправиться от потрясения.

– Но кто дал на это разрешение?

– Доктор Менгеле. Более того: он сам это предложил и попросил меня взять руководство детским садом на себя, – ответила я.

– Сам доктор Менгеле? – на этот раз недоверчиво спросила Зося.

– Да, он сам. Я тоже не могла поверить, что немцы способны на такую идею.

Я сияла, не в силах сдерживать бурлящую во мне надежду. Однако мои коллеги не разделяли мой энтузиазм – насколько я понимала, из-за того, что провели в Аушвице дольше времени, чем я.

– И что ты ему ответила? – спросила Людвика.

– Пока ничего, хотела узнать ваше мнение.

Держа ребенка на руках, она пожала плечами и сказала серьезным тоном:

– Мое мнение, наверное, не имеет значения. Но если детям станет хоть немного лучше, то это уже достаточная причина для того, чтобы согласиться. И знай, что всегда и во всем можешь на меня рассчитывать. Помогу, чем смогу.

Мы обнялись, а Зося молча смотрела на нас, и в глазах ее читался страх. Наверное, матери, недавно потерявшей ребенка, тяжело было слышать о том, что другие дети пойдут в детский сад, где о них будут заботиться. Потом я забрала девочку у Людвики, потому что хотела немедленно забрать ее в свой барак.

– Я хотела провести с ней еще одну ночь, но да, так будет лучше. Любить кого-то в таком месте – плохая затея. За что бы ты ни зацепилась душой, рано или поздно это исчезнет. Лучше вообще ни к чему и ни к кому не привязываться, – хмуро произнесла Людвика и ушла за вещами.

Вернувшись, она передала мне сумку с несколькими пеленками, одеждой, старой погремушкой и одеялом.

– Большое спасибо вам обеим за поддержку. Не могу дождаться, когда завтра дам ответ Менгеле, – сказала я, выходя из барака.

В этот вечер я впервые после нашего прибытия в Биркенау ощутила нечто, похожее на счастье. Я не замечали грязи под ногами, глаз не задерживался на виде убогих стен, а когда я появилась в своем бараке с ребенком на руках, вокруг меня собралась группа женщин. Было странно наблюдать, как даже здесь младенец вызывает такую же реакцию, как и везде, – смесь нежности и любви.

Вокруг меня сгрудились мои дети, тоже пытавшиеся разглядеть малышку. В конце концов Адалия, широко распахнув глаза, спросила:

– Мамочка, у тебя родился еще один ребенок? Это моя новая сестренка?

Все женщины разразились смехом, хотя близнецам эта мысль не понравилась. Они скрестили руки на груди и надулись.

– Нет, милая, у этой малышки нет мамы, и мы позаботимся о ней некоторое время, – ответил я.

Анна взяла девочку на руки и принялась укачивать ее.

– Я оставлю ее на ночь у себя. Тебе ведь нужно отдохнуть, – сказала она.

– Точно хотите оставить?

Спать с ребенком было нелегко, а Анна была уже довольно пожилой, и к тому же лагерь сильно истощил ее силы.

– Это такое счастье – снова почувствовать прикосновение к нежной коже ребенка. У меня было пятеро. Трое умерли на моих глазах, а где Анхель и Данко, я не знаю. Им удалось спастись в суматохе, когда нас везли в лагерь, в который свозили евреев, цыган и гомосексуалистов. Я схожу с ума, когда думаю, как они где. Может быть, их вообще убили… Мы с Фремонтом, моим младшим внуком, оказались сначала в лагере Аушвиц I. Условия там чуть лучше, чем здесь. Не такие, как у нас, бараки, которые продувает со всех сторон, а кирпичные дома. Но в конце марта нас перевели сюда, где как раз заканчивалось строительство бараков. Нам не повезло – мы стали первыми обитателями нового лагеря.

Выражение лица Анны было таким печальным, что у меня перехватило дыхание. Когда при мне кто-то давал волю своим чувствам, мне было во сто крат тяжелее, хотя всем нам было несладко. Поэтому через какое-то время я вывела для себя правило: здесь можно выжить, только если думать как можно меньше и заглушать свои чувства.

Мы с детьми легли на свои нары. Трое малышей окружили меня, как неоперившиеся цыплята свою мать-наседку. А вот Блаз и Отис не спешили ложиться: им не терпелось рассказать о своих дневных приключениях.

– Сегодня мы с ребятами осматривали часть лагеря за баней и по другую сторону забора увидели мужчин. Они все были черными от сажи, и от них пахло дымом. Когда они вышли из бани, один мой друг спросил их, может, они пекари. Мужчины заулыбались и сказали, что да, а друг сказал им, что черный хлеб, который они пекли, ужасный на вкус. Они сильно смеялись, а потом эсэсовцы повели их к тем большим домам сзади.

Когда Отис уснул, Блаз устроился рядом со мной и тяжело вдохнул.

– Малыши не умеют держать язык за зубами. Лучше бы мы не знали, что происходит в тех домах, – начал он.

– Это точно, – согласилась я.

А он неожиданно спросил:

– Так это правда про детский сад?

– Откуда ты знаешь? – отпрянула я, застигнутая врасплох.

– Люди уже говорят. Ты же знаешь, здесь нет секретов, – серьезно ответил он.

– И что ты сам думаешь об этом?

Некоторое время Блаз молчал, нахмурившись. Он был глубоким мыслителем и не любил отвечать, не обдумав все как следует. Помолчав с минуту, он ответил вопросом на вопрос:

– Ты думаешь, они разрешат?

– Они сами попросили меня руководить детским садом, – ответила я.

– Но ты же понимаешь, что нацисты никогда ничего просто так не делают. Я постараюсь выяснить, что они затеяли.

Его взгляд на вещи удивил меня. Ему удалось разгадать механизм, согласно которому происходило все в этом огромном лагере. Мы были всего лишь крохотными винтиками в огромной и сложной машине. И конечно, мой сын был прав: ничего здесь не происходило без определенной цели. Кто-то более высокий, чем Менгеле, разрешил ему открыть детский сад, поэтому доктор должен был высказать в пользу этой идеи какую-то убедительную причину. Тем более что достать все необходимое для обустройства сада в разгар войны было нелегко. Даже такому человеку, как Менгеле.

– Да, наверное, ты прав. Но умоляю тебя: не нужно ничего выяснять, – сказала, но прекрасно знала, что он не послушается.

– Не беспокойся. Я буду осторожен. А ты уже знаешь, с какого возраста туда будут принимать детей?

– Все случилось так быстро, я еще ничего не успела выяснить. Давай-ка лучше ложиться. Завтра будет очень длинный день. Нам нужно выспаться.

– Да, я тоже устал, – сказал он, целуя меня.

– Я люблю тебя, Блаз, – сказала я, укрывая его одеялом.

– Я тоже люблю тебя, мама.

Я не сомневалась, что он улыбается.

Я легла, но мысли в моей голове мешали уснуть. Они крутились, сменяя одна другую. В ту ночь я не думала ни о муже, которого не видела вот уже много недель, ни о том, что будет с нашими детьми, ни о еде. Все мои мысли были о моей новой работе. «Детский сад в Аушвице», – шепотом повторяла я. А вдруг это жесткая шутка? Ведь как такое возможно? Но если детский сад будет, то я и вправду смогу облегчить участь детей из лагеря, дав им хотя бы несколько часов передышки от жестокости, царившей вокруг нас. Как не воспользоваться такой возможностью? Как мать, я должна была сделать это не только ради своих детей, но и ради остальных малышей – голодных, которые бродили по лагерю в обносках, с затравленным страдальческим взглядом.

Глава 8

Май 1943 года

Аушвиц

В эту ночь я так и не сомкнула глаз. Когда нас вызвали на утреннюю поверку, я быстро одела детей и, выпив отвратительный кофе, направилась в медицинский барак. Обычно я не приходила так рано, но мне не хотелось терять время. Анна осталась с девочкой, которую мы решили назвать Ильзе. Впопыхах, когда мать отдавала мне ее, я не успела узнать ее настоящее имя. В каком-то смысле Ильзе стала первой воспитанницей будущего детского сада.

Услышав звук мотора, я вышла на крыльцо. «Никогда бы не подумала, что с таким нетерпением буду ждать доктора Менгеле», – подумала я, когда рядом с бараком остановился его черный автомобиль. Шел мелкий дождь, но я едва замечала его из-за пробегавшего по спине холодка.

Доктор Менгеле ступал по грязи твердой, уверенной походкой. Выражение полнейшего равнодушия на его лице заставило меня содрогнуться. Напевая себе под нос какую-то мелодию, он поднялся по лестнице. Окинув нас явно пренебрежительным взглядом, он лишь кивнул на наше приветствие и направился внутрь, чтобы переодеться.

Я не решилась обратиться к нему. Через несколько минут Менгеле вошел в комнату в белом халате, держа в руках металлический планшет с несколькими чистыми листами бумаги.

– Фрау Ханнеманн, не соизволите ли вы пройти со мной? – спросил он, едва взглянув в мою сторону.

Мы молча двинулись к бараку номер тридцать два. Там располагалась знаменитая лаборатория доктора, в которой он проводил свои эксперименты. Сердце мое бешено колотилось, ноги были как ватные. Посторонившись, Менгеле первой пропустил меня в лабораторию. Мало кто из медицинского персонала, за исключением непосредственных помощников доктора Менгеле, удостаивался такой чести – быть допущенным в святая святых.

– Итак, вы готовы дать ответ на мое предложение? – спросил он, бросая планшет на стол и поворачиваясь, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

– Да, я как раз хотела с вами поговорить об этом, – произнесла я дрогнувшим голосом, стараясь тщательно выговаривать слова, как будто каждый слог имел вес. Я очень боялась, что он передумает.

– Значит, вы… – он оставил фразу незаконченной.

– Да, я с радостью взяла бы на себя ответственность за руководство детским садом в Аушвице, но нужно приобрести для него кое-какие материалы. Не хотелось бы, чтобы это место стало очередным бараком, куда просто переводят детей. Мне хочется, чтобы малыши там по-настоящему смогли бы забыть о войне и трудностях, с которыми им приходится сталкиваться.

Мне удалось справиться с волнением, и я говорила решительным тоном.

– Да-да, конечно. Делая предложение, я был абсолютно серьезен. Вам предоставят все необходимое. Я тоже хочу, чтобы дети ни в чем не нуждались. Вы сможете взять себе двух-трех помощниц. Пару дней назад приехали новые медсестры, и я завтра пришлю их сюда. Продукты, одежда и игрушки тоже начнут поступать завтра, – сказал он, впервые улыбнувшись за время нашей беседы.

А улыбался он только тогда, когда добивался своего. В его ухмылке было нечто коварное и в то же время инфантильное, но она хотя бы означала, что он находится в хорошем настроении.

А значит, нахождение рядом с ним не таит в себе никакой опасности.

– Спасибо, – выдавила я из себя.

– Не стоит благодарности. Я прекрасно знаю, что большинство вас считает нас сборищем чудовищ, и, возможно, в какой-то степени вы правы. Но перед нами стоит особая задача. Отвечать на зов долга нелегко, но это всегда приятно. Уверяю вас, пока я нахожусь здесь, эти дети будут наслаждаться привилегированным обращением.

Как всегда, он не смог удержаться от проповеди о долге и самопожертвовании.

Пропустив его проповеди мимо ушей, я спросила:

– Где вы планируете разместить детей?

– Мы освободили бараки двадцать семь и двадцать девять. Этого будет более чем достаточно, – ответил он.

Это было больше, чем мне представлялось в мечтах. Значит, мы сможем разместить там не только детский сад, но и ясли для самых маленьких и небольшую начальную школу для старших. Два больших барака – чрезвычайно щедрое пожертвование. Я быстро посчитала в уме примерное количество детей, которых можно было бы там разместить: около сотни.

– Вы со своими детьми будете жить в бараке номер двадцать семь. Полагаю, вы сможете лучше заботиться о чужих детях, если вам не придется беспокоиться о собственных. Насколько мне известно, у вас их пятеро, в том числе близнецы, – продолжил Менгеле.

Сама не знаю почему, но его замечание заставило меня понервничать. Но я не показала своих эмоций и просто ответила:

– Спасибо, герр доктор.

– Не стоит. А теперь мне нужно вернуться к работе. Вот вам ключи от бараков.

У медицинского барака меня поджидала Людвика, и вместе мы направились в женскую часть лазарета. Ей не терпелось узнать, что произошло, но она не решалась спросить.

– Мы начинаем завтра же. Нам выделили эти два барака, – указала я на здания прямо напротив лазарета.

– Как хорошо! Мы всегда сможем вам помогать, – сказала Людвика.

Я отправилась к доктору Зенктеллеру – мне нужно было доложить ему, что с завтрашнего дня я не работаю в лазарете, потому что принимаю на себя руководство детским садом.

– Детский сад. Какая чудесная затея. У меня у самого сердце кровью обливается всякий раз, когда я вижу этих голодных детей, – сказал он.

– Спасибо. Надеюсь, у меня хватит опыта руководить таким местом, – ответила я.

Положив руку мне на плечо, он кивнул:

– Конечно, хватит.

Мне поскорее хотелось поделиться новостями с Анной и детьми, но день тянулся бесконечно. С утра работы было немного. После последних «чисток» доктора Менгеле число больных в лазарете резко сократилось. Заключенные теперь боялись обращаться к медикам, опасаясь исчезнуть навсегда.

Но ближе к обеду в лагерь доставили еще около четырех тысяч цыган. Несколько десятков сразу после поезда отправили в лазарет. У кого-то были раны, полученные, видимо, в схватке за место в вагоне, у других обострились хронические заболевания. Но наша помощь им, к сожалению, была минимальна. Лекарств, перевязочных материалов и еды и так не хватало. Ведь их выделяли примерно одинаково, что на десять, что на пятнадцать тысяч заключенных. А это значит меньше еды, меньше места и больше болезней.

Когда рабочий день наконец закончился, я вернулась в свой барак и обнаружила, что на полу и на немногих ранее пустовавших нарах разместились еще двести человек.

Анна укачивала Ильзе, а мои дети играли у барака с другими, среди которых были и вновь прибывшие.

– Нам пришлось потесниться, – сказала Анна, увидев меня.

– А среди них много детей? – спросила я.

– Да, порядочно. Их привезли из Богемии, Польши и других мест. Есть даже целый детский дом, который содержали монахини, – ответила она.

– Как мы это все переживем? – спросила я, обескураженная.

Едва ситуация, на мой взгляд, начинала казаться менее мрачной, как возникли новые сложности.

– А что там с доктором Менгеле? – Анна с нетерпением ждала подробностей.

– Все отлично. Мы открываем детский сад. Завтра начнут доставлять материалы, и мне выделят нескольких помощниц, – рассказ о детском саде несколько вернул мне силы.

Анна поделилась новостями с другими женщинами. Некоторые даже танцевали от радости.

– Как чудесно! Тебе нужна помощь? Мы сейчас свободны, мы могли бы пойти убирать бараки, – предложила Анна.

Мне хотелось организовать все как можно лучше, но не следовало забывать об осторожности. Увидев в пустой казарме пятьдесят цыганок, эсэсовцы могли бы пожаловаться своему руководству, и тогда наша мечта иметь место для детей пошла бы прахом.

– Нет, я пойду завтра. Тогда и попрошу вас помочь мне.

– Конечно, ты права, – сказала Анна, снова с серьезным настроем. – Прости меня. Бедная старушка иногда так увлекается. Но, знаешь, у меня тоже есть хорошие новости. В нашем лагере организовали оркестр, и будет играть несколько раз в неделю. Как же я люблю петь и танцевать!

– Замечательно! – воскликнула я, поддавшись ее заразительному оптимизму. – Действительно, кое-что становится лучше. Может быть, нам поначалу было так трудно, потому что лагерь был организован наспех. Все наладится.

Мне и самой хотелось верить своим словам.

С маленькой Ильзе на руках я направилась к своим детям. Первым меня встретил очень взволнованный Блаз, который держал в руках маленькую скрипку. Она была очень похожа на ту, которую Иоганн подарил ему несколько лет назад. У нашего старшего сына не было отцовского дара, но все же он играл очень неплохо.

– Мама, меня приняли в оркестр! Сегодня утром было прослушивание, и дирижер подарил мне скрипку.

Глаза его горели от восторга.

– Вот здорово! Просто великолепно. Сегодня и вправду одни лишь хорошие новости, – сказала я.

После ужина мы легли спать. Это была одна из наших последних ночей в этом бараке, обитатели которого были так добры к нам. Более того, они спасли нам жизнь. Я уходила отсюда с огромным чувством благодарности, но я была уверена, что наша жизнь при детском саде будет хоть немного легче.

Мне приснился Иоганн. Мы бежали по лесной поляне, которая напоминала ковер из цветов. Наверное, это моя душа хотела одарить меня приятными воспоминаниями. Нам было лет по шестнадцать, и на выходные по случаю Страстной недели мы, с разрешения родителей, поехали за город. Всю ночь перед поездкой я готовила закуски, а уже с первыми лучами солнца прибежала на станцию, не желая терять ни секунды. Иоганн уже ждал меня там. Всю поездку мы держались за руки. Некоторые пассажиры смотрели на нас с укоризной, но нам хотелось каждую секунду чувствовать тепло друг друга.

Мы вышли в очаровательном горном поселке и гуляли часа три. Я наслаждалась каждым шагом. На какое-то мгновение мне даже показалось, что мы – единственные люди на всей земле, как были когда-то Адам и Ева. По узкой тропинке мы взобрались на высокую скалу, и вдруг перед нами открылась бескрайняя долина. Это было одно из самых красивых мест, которые я когда-либо видела в жизни. Присмотрев небольшую полянку, мы расположились под высокой сосной, расстелили одеяло и начали пировать.

До станции мы добрались уже ночью. В конце моего сна прекрасная долина начала затягиваться дымкой, цветы увяли, а потемневшее небо предвещало ливень. А потом вдруг, словно сорняки, проросли заборы из колючей проволоки, вода в горном ручье, в котором мы только что умывались, приобрела густой кроваво-красный цвет.

От неожиданности я проснулась. Впервые после приезда в Аушвиц мне приснился приятный сон. Очевидно, разум мой постепенно начинал расслабляться. Но мрачный финал напомнил мне о суровой реальности.

В бараке все еще спали, а ко мне сон не шел. Ну ничего. У меня много дел, начну день пораньше. Перед тем как идти в детский сад, нужно зайти к секретарю Элизабет Гуттенбергер. Я хотела попробовать выяснить, где находится мой муж. Но прежде нужно было понять, можно ли доверять Элизабет, прежде чем просить о помощи. Кроме того, нужно было отнести ей список всего необходимого для детского сада. К тому же надо было получить разрешение на то, чтобы мне помогали две медсестры, и я хотела выбрать в качестве одной из помощниц цыганку. Детям было бы гораздо спокойнее с той, кого они уже знают, а не с какими-то неизвестными женщинами.

Главная дорога в лагере была еще пуста. Впервые за все время пребывания здесь прогулка показалась мне почти приятной – вероятно, на мое восприятие повлиял душевный подъем, да и погода налаживалась.

В канцелярии секретарь уже сидела за своим столом и занималась составлением списков новых заключенных. Немцы, как правило, все тщательно документируют.

– Guten Morgen, – поприветствовала я Элизабет.

– Guten Morgen, – ответила она с улыбкой.

– Странно, что ты в таком хорошем настроении. В последнее время заключенных сюда доставляют целыми толпами, – сказала я.

– Да, но я же знаю, зачем ты сюда пришла. Детский сад в лагере – это очень хорошая новость.

– Вот список некоторых материалов, которые нам понадобятся. Не могла бы ты добавить его к тому, что уже передал доктор Менгеле? – спросила я, протягивая свой список.

По мере того как она изучала, ее брови поднимались все выше и выше. Дело в том, что большинство из того, о чем я просила, было недоступно с начала войны. Но она знала, что если кто-то и может это раздобыть, то это влиятельный доктор Менгеле.

– Ну, у доктора большие связи в Берлине. Ему покровительствует директор Института имени кайзера Вильгельма фон Фершуэр. Думаю, он выполнит его просьбу.

– Надеюсь, – сказала я.

– Через несколько часов должны прийти кандидатки. Куда их посылать, в барак для медперсонала?

– Да, конечно. И еще мне хотелось бы включить в число помощниц Зельму и двух-трех женщин из числа матерей, – попросила я.

– Хорошо. Я отошлю их в барак с принадлежностями для уборки, – сказала Элизабет.

Контору я покинула с ощущением, что дела в Аушвице идут на поправку, и сразу же направилась к баракам, в которых должны были разместиться детский сад, ясли и начальная школа. По дороге ко мне присоединились Блаз и Отис.

Когда мы открыли деревянную дверь первого барака, в нос нам ударил сильнейший запах гнили, заставивший инстинктивно задержать дыхание. Мальчики нерешительно стояли в дверях, и я вошла первой.

Помещение было в несколько лучшем состоянии, чем наш барак. Здесь было даже некое подобие подпола, укрытого досками, которые сдерживали сырость и холод. Посередине барака стояла большая железная печь, а в дальней комнате – печь поменьше. Ни электричества, ни водопровода, разумеется, здесь не было, но детям хотя бы было куда пойти днем.

– Свинарник, – вынес свой вердикт Отис.

– Пока что да, но через несколько дней здесь станет так красиво, что вы подумаете, будто вернулись в школу, – сказала я, улыбаясь.

– А это будет школа? – спросил Отис.

– Конечно, – ответил Блаз, шлепнув Отиса по шее. – Сюда смогут приходить дети, а мама будет их учить.

– О нет. Единственное, по чему я не скучаю, так это по школе, – недовольно пожаловался Отис.

– У нас будут мультфильмы, тетради, цветные ручки, хлеб и молоко, – сказала я, стараясь увлечь его тем, что понравилось бы большинству детей в лагере.

– Ну, это уже лучше, – на словах о хлебе и молоке Отис начал улыбаться и облизнулся.

Вооружившись принесенными метлами, мы принялись за уборку. Сначала поднялись тучи пыли, но через открытые окна внутрь постепенно проник свежий воздух. Несколько часов мы усердно занимались уборкой помещения и дезинфекцией, пока не пришла Зельма. Это была худая и очень красивая цыганка со смуглой кожей и зелеными глазами. Красоты ее не могло скрыть даже грязное платье и потерявший цвет платок.

– Фрау Ханнеманн, спасибо, что выбрали меня своей помощницей, – произнесла она, опустив голову.

– О, прошу тебя, не называй меня фрау Ханнеманн. Для тебя я просто Хелена. Не воспринимай меня как свою начальницу. С вашей помощью я просто организую работу школы и детского сада.

– Настоящая работа – это значит, что жизнь в лагере становится немного легче. Я очень рада, что смогу заботиться о детях.

Конечно, Зельма слышала, что у нас будет хлеб, молоко и другие вещи для детей. Она прекрасно понимала, что эти «предметы роскоши» помогут выжить двоим ее детям и ей самой.

– Как ты думаешь, другие матери захотят привести сюда детей? – спросила я.

Несмотря на очевидные плюсы детского сада, некоторые мамы не хотели разлучаться со своими детьми, и я прекрасно их понимала. Каждый день до нас доходили слухи о детях, с которыми ужасно обращались или которые просто пропадали.

– Если детям будут давать настоящую еду, то да. Большинство наших малышей ужасно худые. С тех пор как мы приехали, я не видела ни молока, ни настоящего хлеба.

Мы продолжали работать все утро. В полдень пришла Людвика с нашими обеденными пайками и привела с собой двух медсестер, которых Менгеле выбрал для помощи нам. Это были еврейки из Польши – Майя и Касандра – очень молодые и здоровые на вид. Они не говорили по-немецки, выглядели напуганными и держались робко. Впрочем, это неудивительно. С евреями в Аушвице обращались еще хуже, чем с цыганами. Их семьи разлучали сразу же по прибытии, и, как я слышала, условия в их бараках были еще более жалкими, чем у нас.

Увидев консервированную зеленую фасоль и горошек, которые мы ели, девушки едва сдержались, чтобы не наброситься на еду. Людвика поделилась с ними едой, и хотя выделяемые нам порции едва ли можно было назвать достаточными, они, по крайней мере, были больше, чем те, которые давали заключенным.

– Ешьте помедленнее, не то будут проблемы с желудком, – посоветовала им Людвика по-польски.

Конечно, то, что Майя и Касандра не понимали по-немецки, будет проблемой, но не могла же я отправить их обратно в их барак. Для них это стало бы смертельным приговором. С другой стороны, в цыганском лагере было довольно много польских семей, и многие дети тоже говорили только по-польски.

Молча поев, мы продолжили уборку первого барака, а затем перешли во второй. К тому времени к нам присоединились еще несколько матерей-цыганок. Благодаря их помощи процесс уборки пошел гораздо быстрее.

Закончили мы как раз перед ужином. В тот вечер, впервые с момента приезда в Аушвиц, я ощутила приятную усталость от напряженной работы ради значимого дела. Когда мы вошли в барак, остальные матери устроили нам торжественный прием. Мы уже собирались ложиться спать, как услышали громкие крики. Мы с Анной выбежали на улицу и увидели у забора с колючей проволокой нескольких детей, которые рыдали в голос. Увидев, как один ребенок обмяк, повиснув на колючей проволоке, Анна завопила и в отчаянии начала рвать на себе волосы. Это был ее внук – Фремонт. Из-под его потрепанной одежды поднимался дым.

Сцена была ужасной. Мальчика убило сильным разрядом тока, и к нему нельзя было прикоснуться. Глазами я отыскала в толпе своих детей. По грязным щекам Эмили, Эрнеста и Адалии текли слезы. Я благодарила небеса за то, что с ними ничего не случилось, но с каждым мгновением груз на сердце становился все тяжелее. Я не в силах была посмотреть на Анну.

– Фремонт! – кричала она и пыталась подобраться поближе к ребенку, но две женщины схватили ее за руки и не пускали.

Подошли двое капо и несколько охранниц. Не задавая вопросов, они сразу же принялись разгонять толпу дубинками, невзирая на то что здесь были беременные матери, дети и старухи. Многие разбежались, но Анна осталась стоять на коленях перед трупом своего единственного родного человека.

Дубинка Ирмы Грезе со всего размаха обрушилась на Анну. Из раны на голове у нее хлынула кровь. Анна повернулась, и на долю секунды наши взгляды встретились. Дети убежали в барак вместе со всеми, но я осталась рядом с подругой. Меня охранницы не трогали, словно меня защищала аура доктора Менгеле.

– Оставьте ее в покое! У Анны только что погиб внук, а она даже не может его обнять! – крикнула я с выступившими на глазах слезами.

– Закрой свой поганый рот, шлюха! – заорала Мария Мандель.

Капо попытались поднять Анну и утащить ее, но она вырвалась, подбежала к внуку и обняла его. Фонари на заборе замерцали от перепада напряжения. Анна дергалась и корчилась, а потом рухнула на землю, все еще цепляясь за тело своего мальчика.

– Анна! – закричала я, пытаясь дотянуться до нее, но капо удержали меня.

Два трупа лежали в вечном объятии, навеки соединенные победой любви над чудовищной реальностью Аушвица. Теперь они были свободны.

Капо волокли меня по грязи к главной дороге, и мне на секунду захотелось разделить судьбу своей подруги – закрыть глаза и навсегда избавиться от усталости и душевной боли, освободиться от невидимых нитей, связывавших меня с этим миром. Может, лучше было бы броситься к забору и позволить своей душе вырваться из тирании тела, подняться над серыми облаками и устремиться в лучшее место, где нет места страданиям.

Без Анны я чувствовала себя невероятно одинокой. Я больше не услышу ее нежный голос, не почувствую прикосновения маленькой руки, не увижу улыбки своей старшей подруги, которая так поддерживала меня все это время. Смерть казалась подарком небес, но я знала, что это избавление пока что не для меня. Я должна была продолжать бороться за своих детей, пытаться сохранить надежду, смело смотреть каждому дню в лицо и молиться о том, чтобы этот кошмар наконец-то закончился.

Глава 9

Июнь 1943 года

Аушвиц

Никогда я еще не была свидетелем события, похожего на Рождество в июне. Утром доктор Менгеле прибыл в лагерь, а за его машиной следовало четыре грузовика, доверху набитые предметами для детского сада. Тут были и школьные принадлежности, и качели, игрушки, и кровати. В лагере начался большой переполох. Дети из Германии распевали традиционную школьную песню, как будто выбежали на встречу со своими учителями. Их родителей, которые до сих пор не испытывали ничего, кроме усталости и страха, тоже охватило возбуждение.

Доктор Менгеле вышел из своего автомобиля с широкой улыбкой на лице. Несколько секунд он придирчиво рассматривал мою ожидавшую у лестницы команду и собравшихся тут же детей, которые в нетерпении ждали начала разгрузки. Потом он беззаботно сделал несколько шагов навстречу и раздал каждому ребенку по конфете, улыбаясь и гладя их по голове.

По его приказу несколько заключенных начали разгружать вещи и заносить их в бараки.

– Ну что, фрау Ханнеманн, надеюсь, вы довольны. Мне удалось приобрести все, что вы просили, и даже больше. Это будет самый лучший детский сад в регионе, – мечтательно произнес Менгеле. Такой интонации и такого восторженного выражения лица я прежде у него не замечала.

– Большое спасибо, герр доктор. Детям нужна была надежда, и вы дали им ее, – ответила я.

Между тем к нам приблизились охранницы. Ирма Грезе и Мария Мандель стояли с жестокими ухмылками на лицах, представлявшими столь разительный контраст с улыбкой доктора Менгеле. Я вспомнила вчерашние ужасные сцены избиения заключенных, подбежавших на помощь бедному ребенку, погибшему от удара пущенного через забор тока. Неужели у этих женщин совсем нет души?

Грезе уверенно встретила мой взгляд. В ее глазах было столько ненависти, словно ей было противно все то, что доктор делал для нас.

А тем временем одна группа заключенных начала собирать качели и песочницу для малышей. Другая группа приступила к монтажу электрической проводки. Водопровода в бараках не было, но Менгеле приобрел два больших бака, в которых можно было хранить воду для питья – бесценная роскошь в лагере с зараженной, непригодной для питья водой.

Пока заключенные работали, мы с командой стали красить стены в яркие цвета и расстилать ковры с изображением животных. Мы торопились, потому что хотели провести торжественное открытие и яслей, и школы уже на следующий день. Я взяла несколько банок краски разных цветов и кисть и приступила к работе над вывеской у входа в барак.

Доктор Менгеле, который все еще находился на улице перед бараком, спросил:

– Как вы думаете, к завтрашнему дню все будет готово?

– Я очень на это надеюсь. Мне хочется, чтобы дети оказались здесь как можно быстрее.

– Отлично! – воскликнул он. – Завтра приезжает комиссия из Берлина, и я хотел показать ей, чем мы здесь занимаемся.

Конечно, я догадывалась, что не из альтруистических побуждений нацисты решили организовать детский сад в концлагере. Несомненно, часть пропаганды, но мне казалось, что еще рановато показывать нас миру. В один из последних наших с Иоганном походов в кинотеатр перед художественным фильмом показывали короткий документальный фильм о Терезиенштадте, лагере в Богемии, куда депортировали тысячи евреев. Там они якобы жили в нормальных условиях. На экране показывали кадры с кроватями с чистым бельем, кружевными занавесками, сидящими за столами людьми, которые читали, занимались шитьем или спокойно беседовали. Теперь-то я понимала, что все это было ложью, манипуляцией общественным мнением. В каком-то смысле и детскому саду в Аушвице предстояло стать частью этого фарса, фальшивой версии реальности, в которой эсэсовцы хорошо относятся даже к своим врагам.

– О чем вы думаете?

Менгеле подошел ближе и мягко положил руку на мое плечо. Такой человеческий жест потряс меня. Я предпочитала видеть в нацистах бездушных чудовищ. Но когда их поведение казалось похожим на поведение обычных людей, они становились еще более ужасными, потому что это означало, что каждый из нас способен стать настолько же отвратительным, как и они.

Не поднимая глаз, в которых доктор мог прочитать мои мысли, я только и смогла промолвить:

– Мы успеем.

– Замечательно! Отличная работа, фрау Ханнеманн! – снова воскликнул доктор, снял шляпу и быстро провел пальцами по своим темным волосам с пробором.

Потом раздался стук сапог по деревянному настилу; я повернулась и увидела, как он идет по главной дороге, а за ним вприпрыжку бегут дети. Никто не сказал им, что этот человек и есть их тюремщик. Теперь они обожают его, а он знает, как вызывать улыбки на их лицах и пробуждать в них привязанность к себе.

Закончив вывеску, я некоторое время разглядывала ее. Потом позади меня раздался голос Отиса.

– А доктор хороший или плохой, мама?

Я не знала, как ответить на его вопрос. Менгеле, несомненно, был преступником, как и все, кто держал нас в Аушвице против нашей воли. Пусть он и вел себя порой добрее, чем некоторые солдаты или охранники, но факт оставался фактом – он такой же палач. Я медлила с ответом, потому что нужно было как-то дать понять сыну, что не стоит подходить слишком близко к доктору, но ведь он мог бы запросто простодушно разболтать всем в лагере, что я настроена против Менгеле.

– Понимаешь, дорогой, люди, которые держат нас здесь взаперти, нам не друзья. Я не хочу, чтобы ты прямо уж так ненавидел их, но держись от них подальше. Так понято?

Отис кивнул и вернулся к своим играм, а ко мне подошел Блаз с ведром краски и тихо сказал:

– Солдаты платят некоторым девушкам, чтобы те спали с ними. Мне рассказал об этом один мальчик, Отто; его заставляют потом прибираться в их комнатах. Некоторых девушек принуждают силой. А другие вызываются сами, в обмен на еду.

Я пришла в ужас от того, что знает мой сын. Ему приходилось очень быстро взрослеть, а ведь он еще не был готов осознать все грубые реалии жизни.

– Только не подходи к ним! – В голосе моем прозвучал гнев. Я испугалась, что эти люди уничтожат моих детей не только физически. – Прости, дорогой, я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Прошу тебя, не уходи далеко от детского барака. Понятно?

Теперь и Блаз опустил голову:

– Да, мама.

Вернувшись в барак и увидев, как все идет своим чередом, я немного успокоилась. Яркие стены превращали это место в своего рода оазис посреди богом забытой пустыни на территории Польши.

Глаза Зельмы сияли.

– Это просто чудесно! – воскликнула она в таком восхищении, что и я попыталась воспрянуть духом.

Так мы работали еще несколько часов, а потом я созвала всех, чтобы поесть и обсудить план дальнейшей работы. Заботиться о нескольких десятках детей – задача не из легких.

– Мы пока не знаем точно, сколько детей находится в лагере. Может, даже человек сто. Несколько дней назад они привезли не менее сорока ребятишек из детского дома в Штутгарте.

Касандра сказала:

– Но детей слишком много для такого количества воспитательниц.

Меня тоже заботила эта мысль. Совсем малыши потребуют постоянного внимания, не говоря уже о младенцах.

– А что, если попросить еще трех женщин из числа матерей? Например, цыганок, которые знают другие языки, на которых говорят здесь, в лагере, – предложила Людвика.

Я записала все предложения, чтобы потом обсудить подробности с Менгеле. Без его одобрения мы не можем принимать никаких решений.

– Как ты думаешь, трудно будет убедить матерей оставить своих детей с нами? – спросила я Зельму о том, что продолжало беспокоить меня.

– Некоторые матери-цыганки, в том числе и я, очень ревниво относятся к своим детям. Но, наверное, все мы понимаем, что здесь наши дети получат то, что никогда не смогут получить в бараке.

– Ты права. Значит, наша задача на сегодня – рассказать о детском центре матерям в лагере.

– А ты не слишком торопишься с открытием? Почему именно завтра? – спросила Людвика, удивляясь моей поспешности.

– Потому что завтра в лагерь приедут важные гости из Берлина, – вздохнула я. – И доктор Менгеле хочет, чтобы детский центр уже работал вовсю.

Людвика покачала головой. Нацисты далеко не в первый раз организовывали экскурсии в Аушвиц для высших чиновников. А мы ощущали себя животными в зоопарке, выставляемыми напоказ для удовольствия и насмешек наших палачей. Я постаралась сменить тему и приободрить свою команду:

– Итак, у нас есть школьные принадлежности, одежда, мебель, две меловые доски, мел; печки работают, хотя сейчас они нам не нужны. Есть кинопроектор и пять мультфильмов. Проведено электричество, и, что самое главное, у нас есть еда! Молоко, хлеб, немного овощей, немного колбасы, сухое молоко, мясные и рыбные консервы, детское питание. Есть основные лекарства от лихорадки или обычных инфекций, – я не могла сдержать улыбку.

Женщины захлопали в ладоши, поддаваясь всеобщей радости. Такие бурные проявления удовольствия были тут настолько редки, что мы с опаской огляделись, не слышал ли нас кто. Но нас слышали только мои дети, игравшие в комнатке, которую мы обустроили для своего проживания.

У выглянувшей из двери Адалии над губами красовались молочные усы. Впервые за все время в лагере она выглядела бодрой и полностью проснувшейся. Плохое питание ослабляло организм детей, но сейчас, когда у них появилась настоящая еда, они быстро восстанавливались. Близнецы играли с новыми игрушками, а двое старших держали в руках тетради с карандашами.

– Идите играйте, все хорошо, – сказала я.

Дети заулыбались и вернулись в нашу новую комнату.

Некоторое время мы еще поработали, а затем отправились поговорить с матерями лагеря. Нужно было убедить их в том, чтобы на следующее утро привести детей к нам.

Я шла с Зельной, и она заговорила об Анне:

– Анна сейчас обрадовалась бы, узнав, как у нас идут дела.

– Да, но сейчас она в лучшем месте. Похоже, смерть – единственный способ покинуть Аушвиц.

– Я знаю пару цыган, которым удалось бежать. Но они строили лагерь и могли знать слабые места в ограждении. Да и охрана сейчас стала намного строже.

Мы прошли почти до конца лагеря, в сторону уборных, где ожидали найти женщин, которые в «свободный час» будут мыть своих детей. Проходя мимо последнего барака, я увидела, как из железнодорожного состава выгружается очередная партия заключенных. Огромная толпа людей, отчаянно прижимающих к себе свои пожитки, ждала, пока их распределят по группам.

Я уже почти забыла, как несколько недель назад сама приехала в одном из этих ужасных товарных вагонов. Я снова подумала об Иоганне, о том, что я до сих пор ничего не знаю о нем. Завтра нужно найти время и расспросить Элизабет Гуттенбергер.

– О чем задумалась? Ты вдруг замолчала, – сказала Зельма.

– Да так, вспомнила нашу кошмарную поездку из Берлина, – ответила я.

– А нас привезли из гетто в Лодзе. Всех цыган оттуда почему-то решили отправить сюда. В той дыре я жила с 1941 года, и там родилась моя дочь. Сын родился раньше. Было очень трудно добывать еду, евреи относились к нам настороженно или даже враждебно, так что работу найти было очень трудно. Наконец, моему мужу удалось найти работу на шинном заводе, и стало чуть полегче.

Делясь болезненными воспоминаниями, Зельма прикрыла глаза и понизила голос.

– И что случилось с твоим мужем? – невольно вырвалось у меня.

Она просто опустила голову и ничего не сказала.

Мы смотрели на несчастных, прибывших в конечный пункт назначения. Большинство из них были неплохо одеты – наверняка какие-нибудь зажиточные обитатели благополучного городка в Богемии или Польше. Но долго они такими не останутся. Через пару дней они с трудом узнают себя в зеркале. Но в тот момент многие еще держались высокомерно и требовательно, как будто туристы, остановившиеся в санатории Биркенау или каком-нибудь горнолыжном курорте в Альпах.

Охрана вела себя на удивление сдержанно – наверняка пытаясь успокоить пассажиров без применения силы. Мое внимание привлекла светловолосая девочка. На ней было красивое зеленое пальто, а в руке она держала маленький чемоданчик. Бедняжка плакала и ходила взад и вперед, видимо, пытаясь найти своих родных. К ней подошел офицер, державший за руку другую маленькую девочку. Обе походили друг на друга как две капли воды. Офицер опустился на колени и начал гладить девочек по голове. Его лицо было скрыто от нас, но когда поднялся, то оказалось, что это Менгеле.

Передав близняшек одному из своих помощников, он встал перед заключенными и принялся расхаживать, энергично жестикулируя. Выражения его лица издалека разобрать было нельзя, но вся поза казалась спокойной и расслабленной, как будто он выполнял обычную повседневную работу. Я вспомнила, как такой же офицер разлучил нас с мужем. Во мне вскипели гнев и ярость, и меня замутило.

Зельна заметила, как я побледнела, и с тревогой спросила:

– Вы в порядке, фрау Ханнеманн?

– Да, только голова немного кружится, – задыхаясь, пролепетала я.

Тут же меня охватил приступ рвоты, и я не смогла сдержаться. Меня рвало так долго, что казалось, что изо рта у меня вот-вот вылетит желудок. Каким-то образом мой дух понял, что я служу самому дьяволу, хотя я и пыталась отрицать это разумом.

Мы вернулись в детский барак. Моим детям не терпелось поесть и лечь спать пораньше, чтобы поскорее наступило завтра, когда они увидят торжественное открытие детского сада. Я попыталась разделить их чувства, но поняла, что весь мой восторг пропал. Я представила себе нацистских высокопоставленных чиновников, которые будут нас разглядывать, и мне снова стало дурно.

Зельма попрощалась и пообещала вернуться завтра с тремя другими помощницами. Я ей доверяла. Она была расторопная и очень ответственная. Кроме того, у нас были общие темы для разговоров. Мы обе потеряли мужей, хотя я все еще цеплялась за надежду увидеть своего.

В нашей комнате стояли две кровати. В одной я уложила Блаза с Отисом и близнецами, а в другой, поменьше, устроилась сама с Адалией. По сравнению с сырыми, жалкими нарами бараков наше нынешнее жилье казалось роскошным отелем. Рабочие хорошо утеплили стены и крышу. Здесь было чисто, сухо и тепло.

Перед сном я почитала малышам одну из новых сказок. Давно мы не видели книг. Они завороженно следили за тем, как я медленно переворачиваю страницы с красивыми картинками. К тому времени, как я закончила, Адалия уже спала. Я подоткнула одеяло, а затем отнесла близнецов на другую кровать.

– Спокойной ночи, ангелочки, – впервые сказала я за все время нашего пребывания в лагере.

– Мама, можешь спеть нам песню? – спросила Эмили, пристально глядя на меня прекрасными ясными глазами.

– Конечно. Но только сегодня.

В тишине барака мой голос звучал странно. Мне с трудом удалось настроиться на нужный лад, но вскоре песня вызвала воспоминания о моем собственном детстве и о более счастливых временах, проведенных с моими детьми. Они были как прочные звенья цепи, на которой держалась вся моя жизнь.

Когда с моих губ сорвались последние строчки колыбельной, я задрожала. В каком-то смысле я ощущала себя так же, как и тогда, на верхней площадке лестницы возле нашей квартиры, когда отчаянно надеялась, что несчастье в очередной раз обойдет меня стороной. Но не обошлось: меня заставили стать винтиком гигантской машины ужаса, этой раскинувшейся зловещей паутиной системы немецких концентрационных лагерей.

Последние слова колыбельной едва были слышны, прозвучав тихо и печально. Но на то это и колыбельные, чтобы успокаивать малышей. Близнецы к этому времени уже уснули. У Блаза и Отиса тоже уже слипались глаза. Я поцеловала их и вышла в главное помещение. Там я несколько минут просто смотрела на окружавшие меня вещи – картинки на стенах, парты, меловую доску. Мне казалось, что это какой-то сон. Детский сад и школа в Аушвице – само по себе уже звучит абсурдно, но это было реальностью. Я села за одну из маленьких парт, достала тетрадь с разлинованными листами, взяла ручку и начала писать:

Дорогой Иоганн!

Я понимаю, что с моей стороны нелепо рассказывать тебе о своей жизни здесь, в лагере. Конечно, тебе, где бы ты ни находился, так же плохо или даже хуже, чем здесь, но ведь мы никогда ничего не скрывали друг от друга, не так ли? Когда ты потерял работу, а я была беременна Адалией, мы часами гуляли по улицам Берлина, пока дети были в школе. В парки таких изгоев, как мы, уже не пускали, но в городе оставалось достаточно красивых бульваров, чтобы можно было немного помечтать. Помнишь, как мы мечтали о поездке в Америку и о том, какой будет жизнь, когда Германия проснется и избавится от Гитлера?

То же самое я переживаю и сейчас и доверяю свои чувства тетради. Но мне кажется, что это поможет мне представить, что мы говорим с тобой по душам. Тебя нет рядом, но я чувствую твою любовь и тепло твоей руки.

Именно в эту минуту я решила, что буду вести дневник. Это был мой ответ тем, кто унижал нас, пытался подавить нашу волю.

Палачи хотели украсть у нас все, включая воспоминания, но мои сделанные наспех записи возводили вокруг моих воспоминаний надежную ограду, чтобы никто не смел их похитить. Возможно, это был мой способ избавиться от чувства опасности, постоянно витавшей над нашими головами. Рано или поздно всем нам предстоит умереть, но в концентрационном лагере казалось, что ты не умираешь по-настоящему, а просто перестаешь существовать. Здесь гибли целыми семьями, и мало кто выходил живым за пределы огороженного колючей проволокой пространства. Погибших никто не вспоминал, а их собственные воспоминания рассеивались, как туман под палящим солнцем. Но я верила, что мы бессмертны. Мои родители говорили, что наши имена навсегда останутся в памяти Бога. Нацисты же хотели стереть нас с лица земли и навсегда превратить в безвестных и нерожденных.

Глава 10

Июнь 1943 года

Аушвиц

Я проснулась раньше обычного, чтобы подготовиться к первому дню занятий. Через несколько часов должен был приехать доктор Менгеле с нацистскими шишками, и я хотела, чтобы у них остались хорошие впечатления о яслях и школе.

Пока мои дети спали, я раскладывала на партах школьные принадлежности и устанавливала кинопроектор, а потом пошла проверить, как идут дела в другом бараке. Открыв двери, я увидела Майю и Касандру – они тоже заканчивали подготовку к первому дню работы детского центра. Я беспокоилась о том, получится ли у Зельмы найти еще трех помощниц и смогут ли они убедить цыганок доверить нам своих детей на полдня.

Вернувшись к первому бараку, я увидела группу детей, идущих по дороге. Это были прибывшие несколько дней назад сироты из детского дома при монастыре. Они были такие худые и такие грязные! Их привел молодой человек, которому поручили заботиться о них, но очевидно, что он не очень хорошо справлялся со своей работой.

– В таком виде их нельзя пускать в ясли и школу. Сначала их нужно отвести в баню и постричь, – сказала я ему, нахмурившись.

Майя с Касандрой вызвались мне помочь.

– Ты моешь меня, как моя мама, – пролепетала одна девчушка, пока я растирала ее мочалкой.

Сердце у меня сжалось. Я и вправду годилась им всем в матери.

Закончив мыть детей, мы переодели их в чистую одежду и повели обратно в барак. Тем временем прибыла еще одна группа – в основном близнецы и нецыгане. Их недавно начал отбирать сам доктор Менгеле из вновь прибывших, и их держали в бараке, где располагалась его лаборатория. Мы все задавались вопросом, что он там делает и почему такое внимание уделяет детям, но никто не решался спросить об этом вслух. А его нездоровый интерес к близнецам заставлял меня лично всерьез беспокоиться. Мне не хотелось, чтобы он приближался к моим детям, и я запретила им лишний раз показываться на глаза доктору Менгеле.

К восьми утра у наших бараков собралось более пятидесяти малышей в возрасте от трех до семи лет. Но это были еще не все дети лагеря. Когда бедняжки входили в ясли и в школьный барак и видели яркие стены, парты, карандаши и тетради, они либо застывали в безмолвном изумлении, либо разражались восторженными возгласами. Некоторые из них никогда не были ни в детском саду, ни в школе.

Пока две медсестры из Польши помогали детям постарше освоиться, я ухаживала за малышами в яслях. Рассадив их за столами, мы подали завтрак. Вместе с ними сидели и трое моих младших. Отис ушел в другой барак, но Блаз решил помочь мне с ясельниками. По возрасту – одиннадцать лет – он уже не годился для младшей школы и, скорее, мог сойти за моего помощника.

Несмотря на голод, все дети терпеливо ждали, пока им принесут чашки с молоком. Затем мы раздали печенье – черствое, но показавшееся юным узникам свежеиспеченным пирогом.

Когда малыши заканчивали завтракать, пришла Зельма с тремя помощницами. И вместе с ними – почти все оставшиеся в лагере дети. Мы завели досье на каждого воспитанника нашего центра. Это были цыганские и еврейские дети, и они говорили на семи языках. Конечно, было нелегко общаться сразу со всеми, поэтому мы решили обучать их на немецком и польском как самых распространенных.

Потом мы все вместе смотрели мультфильм про Микки-Мауса. Большинство наших малышей никогда не видели никаких мультфильмов. Их буквально загипнотизировал мышонок, весело бегавший и скакавший вместе со своим другом-псом Плутоном. Мы – взрослые – воспользовались киносеансом как передышкой и вышли отдохнуть наружу, оставив присматривать за детьми Блаза.

Медсестры из Польши поделились сигаретами, а матери-цыганки достали немного хлеба с сыром.

– Ну как вы, довольны? – спросила Зельма. – Кажется, все прошло так, как мы и планировали.

– Да, довольна. Хотя мы могли бы обойтись и без визита нацистского начальства, – ответила я, немного волнуясь и понимая, что любой, даже мимолетный, комментарий и любая прихоть со стороны высшего начальства обладают большим весом для лагерной комендатуры. Мы не могли позволить себе ни малейшей оплошности.

– Все будет хорошо, – приободрила меня Зельма. – Мы постарались на славу, и дети выглядят сейчас совсем иначе – более счастливыми и здоровыми.

– Мне бы твой оптимизм, – вздохнула я. – Они провели здесь всего лишь один неполный день.

Но я оценила поддержку Зельмы. Оптимизм в Аушвице был редкостью.

В ту же минуту послышался рев моторов, и по дороге, ведущей через цыганский лагерь, в нашем направлении двигалось несколько автомобилей. Метрах в двадцати от детского сада процессия остановилась. Спустившись по ступенькам, я приказала всем помощницам выстроиться в шеренгу, как будто мы были отрядом солдат, подготовившихся к инспекции.

Когда же я наконец услышала голос и подняла голову, то передо мной стоял Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Я узнала его по кинохронике, которую крутили перед фильмами в кинотеатрах. У него был вид обычного государственного служащего, но все знали, что этот человек с бледным лицом и маленькими глазками за круглыми очками – один из самых влиятельных руководителей Третьего рейха.

Улыбнувшись, он любезно обратился ко мне:

– Так это вы директриса школы? Герр доктор Менгеле очень хорошо о вас отзывался. Немка – как раз то, что и нужно в таком месте.

Я не могла придумать, что ответить, и слегка дрожала, глядя на него, как маленькая девочка перед строгим учителем. Наконец я пробормотала:

– Благодарю вас, рейхсфюрер СС.

– Это ясли? – спросил он, а затем, повернувшись к сопровождающим, добавил: – Ну и как теперь эти коммунистические и еврейские отбросы посмеют называть нас бесчеловечными чудовищами?

Все рассмеялись.

В знак приветствия рейхсфюрер СС всего лишь кивнул остальным моим помощницам. По-видимому, на большее представители низших рас рассчитывать не могут. Доктор Менгеле представил меня коменданту лагеря Рудольфу Хессу.

– Превосходная работа, фрау Ханнеманн. Доктор Менгеле отметил ваше мастерство и преданность делу. Немцы всегда ценят возможность показать, на что они способны, – сказал он.

Менгеле продолжал улыбаться, а затем, положив руку мне на плечо, велел показать объекты посетителям. Я вошла в барак и попросила детей встать.

Малыши смотрели на мужчин в эсэсовской форме с испугом. Даже самые маленькие обитатели концлагеря знали, что лучше держаться подальше от тех, кто носит такую форму со свастикой. Не боялись они лишь Менгеле, присевшего перед первым столом и принявшегося раздавать конфеты.

– Пожалуй, даже некоторые немецкие школы могли бы позавидовать этому заведению, – сказал Гиммлер, упираясь руками в бока.

– Мы хотим, чтобы цыганские дети и близнецы герра доктора жили в самых лучших условиях, – подхватил Хесс.

– Благодарю вас, комендант, – слегка поклонился Менгеле.

Гиммлер повернулся ко мне.

– Сколько всего детей в детском саду?

– Девяносто восемь. Пятьдесят пять находятся здесь, в яслях, а остальные сорок три – в школе, – ответила я.

– На каком языке ведется обучение?

Я точно не знала, как ответить.

– Мы планируем обучать их на немецком и польском.

Я боялась, что он рассердится тому, что мы преподаем и на польском, но он только потер подбородок и сказал:

– Отлично.

Потом Гиммлер присел перед ближайшим ребенком – цыганским мальчиком по имени Андрей, который без страха смотрел прямо в глаза незнакомому военному. Тот снял фуражку, пробежал руками по волосам и спросил:

– Тебе нравится школа?

– Да, герр офицер, – очень серьезно ответил мальчик.

Ему едва исполнилось четыре, но он казался более сообразительным, чем остальные дети в его возрасте.

– Тебя хорошо покормили за завтраком? – спросил Гиммлер.

– Да, нам давали молоко и печенье, – ответил Андрей.

– Как и мне в детстве, – улыбнулся рейхсфюрер.

Подняв глаза, он осмотрел остальных детей в классе. Прежде чем встать, он обратился к другому мальчику:

– Ты знаешь, для чего нужны большие трубы по ту сторону забора?

Мальчик на мгновение задумался, а затем, с некоторым озорством в глазах, ответил:

– Там работают пекари, которые каждый день делают хлеб для нас.

Ответ удовлетворил Гиммлера, который встал, взъерошил волосы мальчика и попрощался с классом. Дети ответили ему хором. Все офицеры вышли из комнаты, и я последовала за ними.

– Все в порядке, – сказал комендант лагеря, – но, я думаю, вам следует внимательнее следить за гигиеной детей. Я знаю, что цыгане от природы имеют неприятный запах, и с ним нужно что-то придумать.

От его замечания внутри меня все закипело. Он прекрасно знал, что мои собственные дети – цыгане, но ему и в голову не пришло, что он ранит меня своим замечанием. Кто мы для него? Постаравшись придать своему лицу и голосу покорность, я ответила:

– Да, герр комендант.

Последним попрощался со мной доктор Менгеле, сжавший мне плечо холодными, костлявыми пальцами. Улыбаясь, он сказал:

– Хорошая работа. Поговорим позже.

Все мы вздохнули с облегчением, когда группа посетителей вернулась в свои машины и выехала из цыганского лагеря. Пока помощницы перед возвращением детей в бараки раздавали им еду, ко мне подошла Людвика.

– Ну, как все прошло? – спросила она.

– Очень хорошо, пожалуй. Хотя с этим вороньем ничего нельзя утверждать наверняка, – отшутилась я.

Мне нужно было расслабиться.

– Давай пройдемся, – предложила подруга.

Мы направились в дальнюю часть лагеря. На огромной железнодорожной станции, где останавливались поезда – так вышло, что в то утро их не было, – стояли несколько женщин из женского оркестра Аушвица. Когда к станции подъехали машины с Гиммлером и другими чиновниками, они заиграли. Группой руководила Альма Розе, скрипачка из Австрии.

При первых тактах музыки Людвика тяжело вздохнула. А меня звуки скрипки заставили вспомнить об Иоганне. Я гнала от себя мысли, что с ним могло случиться самое худшее, и каждую ночь молила Бога защитить его и воссоединить нас.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь выберемся отсюда живыми? – спросила Людвика, пока оркестр продолжал играть.

Я посмотрела на голубое небо, на лес, покрывавшийся зеленью, на робко проглядывающие сквозь траву цветы. Шла самая страшная в истории мира война, гибли миллионы людей, а весна и лето шли своим чередом. Смена времен года была самым убедительным доказательством того, что жизнь продолжится и после того, как закончатся все эти ужасы.

– Мы обязательно выберемся отсюда, но вот живыми или мертвыми – сказать не могу. Они могут удержать взаперти лишь наши тела, кучку костей и плоти, которая рано или поздно неминуемо обратится в прах, но не наши души.

Меня саму потрясли вырвавшиеся из моих уст слова. Обычно я не затрагивала в лагере тему смерти, тем более в разговоре с подругой, но в осознании того, что нацисты были не способны уничтожить мою душу, было нечто вдохновляющее и вселяющее надежду.

В молчании мы вернулись в барак, и гул детских голосов поднял нам настроение. Ученики организованно вышли и разделились на три группы. Первая направилась к бараку детского дома, вторая – к бараку, который Менгеле оборудовал рядом со своей лабораторией, а третья вернулась к своим матерям по всему лагерю.

Мария с Касандрой помогли мне убраться в помещениях, а потом я поужинала со своими детьми. Я ужасно устала, и волнения дня вымотали меня. Мне хотелось уложить детей пораньше, чтобы написать несколько страниц в дневнике и лечь спать самой. Сон был одной из немногих возможностей почувствовать себя по-настоящему свободными.

Дети ели, широко улыбаясь. Им больше не нужно было ходить в грязные лагерные уборные, они лучше питались, а наша простая комната по сравнению с четырнадцатым бараком казалась настоящим дворцом.

Прочитав сказку младшим и поцеловав старших, я закрыла дверь и уселась в одно из маленьких кресел. Но не прошло и двух минут, как я услышала чьи-то шаги, обернулась и увидела Блаза.

– Все хорошо, дорогой? – спросила я и жестом предложила подойти поближе.

– Когда у нас забирали документы и все вещи, которые мы привезли с собой, мне удалось кое-что сохранить в одежде. Раньше я не хотел говорить тебе об этом. Я боялся, что ты рассердишься. Каждую ночь я держу это в руках и иногда достаю, чтобы посмотреть.

– О чем ты? – нетерпеливо спросила я.

Он молча достал маленькую фотографию и протянул мне. На ней были изображены все мы. В тот момент я была беременна Адалией. Мы сфотографировались летом, перед тем как Иоганна отчислили из оркестра. Война еще не началась, и хотя нацисты уже доставляли нам проблемы, жизнь все еще была относительно мирной и счастливой. Я долго всматривалась в наши улыбающиеся лица. Снимок запечатлел один из самых радостных моментов. Летний воздух, звуки оркестра на заднем плане, запах сахарной ваты – все это казалось таким же далеким, как и мое детство. Но на фотографии все это осталось навечно.

Я заплакала, а Блаз прижался ко мне. Наши слезы смешались, как когда-то смешалась наша кровь, когда он был в утробе матери. На несколько секунд мы снова стали единым целым, одним соединенным пуповиной организмом. Я закрыла глаза и представила лицо Иоганна. Всеми фибрами своей души я желала, чтобы сейчас он был рядом с нами.

– Спасибо, золотце мое, – бормотала я между всхлипами.

Блаз посмотрел на меня заплаканными глазами. Он не часто позволял себе слезы.

– Я позабочусь о тебе, мама. Я позабочусь обо всех, пока не вернется папа, – серьезно сказал он. – Я знаю, что он где-то рядом. Я чувствую его и скучаю по нему. Вспоминаю, как он играл на скрипке у окна в гостиной, как мы гуляли с ним, и мечтаю когда-нибудь стать таким же большим, как он.

– Ты обязательно станешь большим, как он, мой маленький книрпс[8], – сказала я и снова прижала его к себе.

Комнату охлаждал северный ветерок. Ослепительные прожекторы Аушвица мешали рассмотреть звезды и луну. Когда-нибудь, когда этот лагерь станет темным и безмолвным, небесные светила снова омоют его своим чистым светом, как это было всегда, и жизнь в мире снова будет замечательной и спокойной.

Глава 11

Август 1943 года

Аушвиц

Усталость – лучший друг времени. Она позволяет нам быстро перелистывать страницы жизни, как в плохой книге. Порой нас охватывает смесь тревоги, связанной с желанием узнать, чем же закончится история, и апатии, возникающей в результате повторения ежедневной рутины, пусть даже такой ужасной, как рутина Аушвица. С тех пор как я в последний раз изливала свою душу на этих страницах, прошло несколько недель. До сегодняшнего дня не случалось ничего примечательного. Дни проходили без отдыха и каких-либо важных новостей. С другой стороны, то, что ничего не происходит, – хороший знак для лагеря. Потому что практически все, что случается в Аушвице, оборачивается бедой и страданиями.

С начала лета людей в лагерь стали привозить едва ли не каждый день. Не знаю, как обстоят дела в остальной части Биркенау, но в цыганском лагере серьезной проблемой стала перенаселенность, и все мы боимся новой эпидемии тифа и очередной процедуры дезинфекции, которую мы едва пережили весной. Я очень боюсь за детей. Дорогой Иоганн, как же мне тебя не хватает и как мечтаю отдохнуть в твоих крепких, надежных объятиях.

Доктор Менгеле держит слово: продукты и школьные принадлежности нам привозят регулярно. Он гордится нашим детским садом и не перестает расхваливать мою работу, но мне бывает очень неловко, когда мы остаемся наедине. Дело не в том, что он невежлив, совсем наоборот. Возможно, дело в его холодном взгляде. В его глазах – бесконечная пустота. Пугающая пустота.

– Мама! – позвал Эрнест, потирая глаза.

Я так погрузилась в дневник, что не услышала, как проснулся сын. А между тем у нас сегодня был праздник. Первый семейный праздник, с тех пор как мы в лагере. Сегодня день рождения близнецов.

– Ты что так рано проснулся? Иди сюда, – протянула я руки навстречу Эрнесту.

– Сегодня наш день рождения. Ты не забыла? – спросил он немного охрипшим от сна голосом.

– Как я могла забыть? Семь лет назад у меня был огроменный живот, как отсюда до стены, можешь себе представить? Мне хотелось родить ребеночка, но Господь подарил мне двоих!

Я обняла одного из своих именинников, а тут и вторая подоспела. Эмили прижалась ко мне с другой стороны, и мы втроем просидели так некоторое время в тишине, наблюдая, как утренние лучи пробиваются сквозь проволочную ограду.

Но меня ждали дела, и мне пришлось встать, чтобы собрать детей до прихода учеников. Матери уже привыкли отдавать своих детей в ясли и школу. Они знали, что о тех тут хорошо заботятся и здесь они получают больше еды, чем в бараках. Правда, ходили слухи, что доктор Менгеле плохо с ними обращается, но я никогда не видела, чтобы он хотя бы раз позволял себе какую-то особую грубость по отношению к ним. Многие дети болели и умирали, но это было нормально для лагеря с грязной водой, недостаточным питанием и скудной одеждой.

Через полчаса наши бараки были уже полны детей. Мы не справлялись с нагрузкой, и мы давали им меньше молока, чем вначале, но все равно это было лучше, чем в остальной части лагеря. Учителя начали занятия, а я сосредоточилась на своих обычных утренних обязанностях.

Сначала я осматривала заболевших детей, большинство из которых находились в лазарете перед нашим бараком. Затем я обсудила список поставок для яслей с Элизабет – секретарем канцелярии цыганского лагеря.

Каждый раз, когда я шла по главной дороге к входу в лагерь, меня не оставляла надежда, что у нее появятся какие-то новости об Иоганне. Элизабет помогала мне искать его уже более двух месяцев, но в Аушвице содержалось несколько десятков тысяч человек, и каждый день ряды узников пополняли новые люди.

Элизабет встретила меня улыбкой.

– Доброе утро, Элизабет, – улыбнулась я в ответ.

– Фрау Ханнеманн, насколько я помню, у ваших близнецов сегодня день рождения; поздравьте их от моего имени.

– Почему бы вам самим не зайти на праздник, который мы собираемся устроить? – спросила я.

Хотя это и не запрещалось, но сотрудники канцелярии обычно не заходили в бараки.

– Спасибо за приглашение. Я постараюсь. Вы принесли список для меня?

– Да, он сегодня длинный. Детей все больше и больше, – постаралась сказать я в свое оправдание.

Она внимательно изучила бумагу, а затем, широко улыбнувшись, сказала:

– А у меня для вас есть кое-что особенное. Мне принесли эту записку вчера, но я не смогла попасть в барак, чтобы передать ее вам.

Я с недоумением посмотрела на нее. Пару дней назад мы оставляли заявки еще на несколько мультфильмов для детей, фрукты, вещи, но мне показалось, что Элизабет имеет в виду вовсе не это.

– Что это? Не тяните, ради бога.

– Вот, – сказала она, вручая мне листок с текстом, написанном от руки.

Сердце мое учащенно забилось. Это точно новости об Иоганне! Я буквально пожирала глазами строчки на бумаге. Но там было только несколько слов: «Канада» и личные данные моего мужа.

– Он в «Канаде»? – спросила я в замешательстве.

«Канадой» назывался один из лагерных участков, где располагались склады, на которых работало несколько тысяч заключенных. Ни для кого в Аушвице не было секретом, что большинство из тысяч ежедневно прибывающих на поезде людей отправляются в газовые камеры, а затем их тела сжигают. Все вещи этих несчастных, включая одежду, обувь, чемоданы, предметы личной гигиены, доставляли на хранение в «Канаду». Хотя нацистов в первую очередь интересовали золото и деньги, они не брезговали и всем прочим. С фабрики смерти в Биркенау эти вещи распределялись среди немецкого населения, пострадавшего из-за войны, – инвалидов, раненых, сирот и вдов.

– Да. Вы не должны беспокоиться: рабочие там хорошо питаются, имеют хорошую одежду и занимаются не таким уж тяжелым трудом, как многие другие, – поспешила успокоить меня Элизабет.

– Он жив и так близко, – прошептала я, вздохнув.

– Теперь вы знаете, что ваш муж жив и, судя по тому, что он работает на складе, здоров.

– Я могу с ним увидеться или как-то связаться? – с надеждой спросила я.

– Я могу передать ему сообщение, но для встречи потребуется разрешение офицера. Для посещения других частей лагеря необходим пропуск, – сказала Элизабет.

В школу я возвращалась, почти не чувствуя земли под ногами. Мне хотелось побыстрее поделиться с кем-нибудь счастливыми новостями, и я отправилась на поиски Людвики. Она была для меня самым близким человеком во всем лагере, хотя наша дружба не походила ни на какие мои другие отношения до Аушвица. Нас свели настолько трагичные обстоятельства, что трудно было сказать, были ли мы действительно подругами или просто товарищами по несчастью.

В лазарете, пока я ждала Людвику, делающую перевязку пациенту, разглядывала людей, которые лежали на таких же, как и в обычных бараках, нарах. Врачи и медсестры рассказывали, что лекарств почти нет. И получалось, что больные должны были поправляться только за счет отдыха. Но доктору Менгеле и это, видимо, казалось роскошью. Он отдал приказ об «устранении» любого пациента, который задерживается в лазарете более чем на пять суток. Сам он никогда лично не присутствовал при «устранении», но докторам приходилось выполнять его приказы. Людвика рассказывала, что у медицинского персонала сердце кровью обливается, когда им приходится выгонять с коек больных людей, которых не вылечил, да и не мог вылечить, пятидневный постельный режим, который прописал доктор Менгеле.

Я подошла к кровати семилетней девочки, которая последние несколько недель ходила в нашу школу. В лазарет она попала с обычной ветрянкой, но у ее организма не было защитных сил, чтобы бороться с болезнью. К счастью, мы вовремя обнаружили болезнь, пока она не распространилась на других детей.

– Привет, Ядзя. Как ты себя чувствуешь? – спросил я, поглаживая ее по голове.

– Хорошо, учительница, – слабо ответила она.

Лицо ее покрывали язвы, тельце исхудало, а на грустном личике отпечаталось выражение ангельской невинности. Мне пришлось отвести взгляд, чтобы не показывать ей, что плачу. Несмотря на все пережитое в Аушвице, я все еще не могла удержаться от слез при взгляде на умирающего ребенка.

– Мы сейчас вернемся, Ядзя, – сказала подошедшая к кровати Людвика.

– Как она? – спросила я, когда мы вышли на улицу.

– Доктора ее отобрали. Сегодня днем ее заберут.

Глаза Людвики затуманились болью. Несколько секунд мы молчали, глядя на небо и на огромный вокзал. В то утро на нем снова была толпа новоприбывших.

– Какой ужас, – наконец с болью сорвались с моих губ слова.

– Все здесь сплошной ужас. Из сотни можно спасти разве что одного-двух. В остальных случаях болезнь – это смертный приговор, – ответила Людвика.

– Да, надеюсь, никто из детей больше не заразился.

Меня и вправду это очень беспокоило. Я думала не только о своих собственных детях, но о каждом мальчике и о каждой девочке, которые ходили в ясли и школу. Мы все к ним привязались.

– Придется подождать по крайней мере неделю. Вирус может проявиться не сразу. Но ведь сегодня у вас праздник. День рождения близнецов, не так ли?

В этот момент праздник показался мне плохой идеей. Как можно веселиться в тот же день, когда убьют Ядзю?

– Да. Им исполняется семь лет. Но по их виду не скажешь, они такие худые!

– Все тут исхудали. Главное, что не заболели, – сказала Людвика.

– Твоя правда… Кстати, еще одна новость. Похоже, что Иоганн находится в «Канаде».

– В «Канаде»? Невероятно! Всего в километре отсюда, а ты все это время ничего о нем не знала.

– Да. Элизабет пообещала передать ему записку, чтобы он знал, что с нами все в порядке, но увидеться с ним можно только с разрешения офицера.

– Но ведь можно попросить Менгеле! Ты же одна из его любимиц. Не еврейка, не цыганка и никогда не была коммунисткой. Он обязательно даст тебе разрешение, не сомневайся.

– Ты думаешь? – с недоверием спросила я.

– Уверена. Подойди к нему. Сегодня он в хорошем расположении. Наверное, жена приехала.

И вправду, нужно было воспользоваться подвернувшейся возможностью. Доктор отличался довольно переменчивым характером. Когда у него было плохое настроение или что-то не ладилось в лаборатории, ему на глаза лучше было не попадаться.

Ну что ж, была не была – попробую прямо сейчас. Повидаться с отцом – лучший подарок детям.

Я спустилась по лестнице и пошла по пыльной дороге в сторону бани. До нее было всего восемь бараков, но мне этот путь показался необычайно долгим. Чем ближе я подходила к бараку, где располагалась лаборатория доктора, тем сильнее меня одолевали сомнения. Я уже собиралась развернуться и уйти, но поняла, что терять мне нечего. Я заведовала детским садом, и Менгеле знал, что я хорошо справляюсь со своей работой. Разумеется, он с легкостью мог бы найти мне замену, но я уже поняла, что он не любит перемен.

Я постучала в дверь и, услышав разрешение войти, медленно открыла дверь в слабо освещенное помещение. По одной стене стоял рабочий стол и книжный шкаф, а по другой – больничная кровать для наблюдения за пациентами. Тут же был шкаф с инструментами и лекарствами.

Менгеле поднял голову, явно озадаченный моим появлением.

– Фрау Ханнеманн, чем я обязан таким приятным сюрпризом? Я вас не ждал. Что-то случилось с детьми? – спросил он, сведя брови.

Беспокойство его казалось искренним, и этим он в очередной раз удивил меня. Как можно испытывать такую привязанность к детям и одновременно отправлять их на смерть из-за простой болезни?

– Нет, господин доктор, я пришла по личному вопросу.

Голос мой дрожал, я никак не могла скрыть волнение.

– Понятно. Раньше вы никогда не просили меня о чем-то для себя. Полагаю, что это нечто очень важное. Я вижу в вас хорошую немецкую мать, настоящий образец для нашей расы. Знаете, я даже рассказал о вас своей жене Ирен, и она захотела прийти сегодня, чтобы познакомиться с вами и посмотреть на детский сад.

Для меня его слова стали неожиданностью. Жены офицеров в лагере – такого мы никогда не видели.

– Сочту за честь принять ее, – сказала я.

– Но больше я ничего не разрешил ей посещать. Лагерь – не место для дамы.

И снова я поразилась. А разве мы не матери, не жены и не дамы в отличие от Ирен? Каждый день здесь погибали тысячи женщин, детей и стариков. Хотя что говорить? Для нацистов мы – лишь существа с вытатуированным номером.

– Мы устраиваем праздник через два часа.

– Отлично, тогда мы приедем. Вы же знаете, что, когда женщина вобьет себе что-то в голову, переубедить ее невозможно. Но о чем вы хотели со мной поговорить? – спросил он, опустив взгляд на бумаги.

Я замялась. Возможно, я выбрала неподходящее время, ведь он выглядел занятым, да и все его мысли сейчас были о жене. Я все никак не могла набраться смелости, чтобы попросить его о свидании с Иоганном, и он сказал с нетерпением:

– Ну же, говорите.

– Моего мужа нашли. Он в «Канаде». Я хотела попросить у вас разрешения увидеться с ним. Я впервые получила известия о нем с тех пор, как мы приехали сюда в мае, – выпалила я в спешке, как будто хотела как можно быстрее убежать в безопасное место.

– Прекрасно. Я выпишу вам пропуск для прохода в «Канаду». В вашем распоряжении будет час после праздника. Не уверен, что вам позволят увидеться с ним наедине, но таков порядок. Да и повторный визит будет вряд ли возможен. Личные отношения отвлекают моих помощников от работы. Вы продемонстрировали преданность делу, и мне хочется показать, что я ценю вашу преданность, но работа всегда должна быть на первом месте. Это ясно? – спросил он с ледяным взглядом.

– Да, господин доктор, – сказала я, тяжело сглотнув.

Он достал лист бумаги с бланком, несколько секунд что-то писал, запечатал его и протянул мне.

– Один час, и ни минутой больше, – сказал он, глядя мне прямо в глаза.

– Да, господин доктор.

Покидая лабораторию, я ощущала, как сердце буквально вырывается у меня из груди. Как жаль, что дети не смогут увидеться с отцом! Я решила ничего не говорить им до следующего дня, чтобы они зря не беспокоились и не расстраивались. Но когда они узнают, что с отцом все в порядке и он всего в нескольких сотнях метров от них, они, конечно же, обрадуются и это придаст им сил.

А в детском бараке тем временем все пребывали в большом нетерпении. Это был первый праздник в лагере. И хотя мы не могли предложить детям ничего особо выдающегося, нам удалось испечь простой торт и покрыть его шоколадом. Мы с Касандрой, Майей и Зельмой сделали гирлянды из цветной бумаги и даже раздобыли несколько воздушных шаров и немного серпантина. Когда мы закончили, все пришли в такой восторг, что я на мгновение даже забыла о предстоящем визите к Иоганну.

Я предупредила детей, что через час придет жена доктора Менгеле и что они должны быть с ней очень вежливы.

Выстроив детей между бараками, мы ждали в тени прихода доктора с женой. Прошел час, а они все еще не появлялись. Возможно, Менгеле понял, что его жене может прийтись не по душе увиденное в лагере, поэтому и решил отказаться от этой затеи.

Детям было жарко, они устали и с нетерпением ждали начала праздника.

– Давайте играть, – сказала я детям, и им не надо было повторять это дважды.

Дети охотились за сокровищами, открывали «секретики», слушали сказки и смотрели поставленный воспитательницами кукольный спектакль. Никогда я не видела их настолько счастливыми, но главный сюрприз ждал их впереди. Мы выключили свет, и я вышла с тортом, на котором горели две свечи. Близнецы попеременно смотрели то на торт, то на свечи, то на меня, то на друг друга, будто не веря, что это происходит в ними. Я поставила торт на стол и обняла их.

– Подходите все, – пригласила я всех. – Вы загадали желание? – спросила я у близнецов.

– Да! – воскликнули они хором.

– Только не говорите никому, а то не сбудется, – предупредила я их.

Не обращая внимания на мое предупреждение, Эмили тут же выпалила:

– Мы хотим, чтобы с папочкой было все хорошо, и хотим увидеть его!

Я так и замерла. Всего на пару секунд, но перед глазами промелькнули картинки прошлых дней рождения, на которых всегда присутствовал и Иоганн. Это был первый день рождения, который он пропустил.

– Задувайте свечи! – сказала я, поспешив вытереть выступившие на глазах слезы.

Близнецы задули свечи, и все запели. Помещение наполнилось невинными голосами почти сотни детей, и их песню слышал весь лагерь. Это был настоящий гимн жизни посреди кладбища. Сначала мне такая радостная песня показалась кощунством, но потом я подумала, что пока дети поют, у мира еще есть шанс. Их голоса проникали в наши души, истощенные так же, как и наши тела, наполняя их силами. Зло в Аушвице казалось настолько осязаемым, настолько плотным, что его можно было сравнить с пустырем, где все хорошее рано или поздно увядает. Я понимала, что детский сад посреди этого ужаса не исключение, но, несмотря на это, старалась наслаждаться тем, что давал нам каждый день.

Глава 12

Август 1943 года

Аушвиц

С трудом я нашла предлог, чтобы объяснить своим детям, почему мне нужно уйти. К счастью, близнецы были так увлечены подаренной мною маленькой деревянной лошадкой, что почти не заметили, что я ухожу. Адалия слишком устала, чтобы сильно протестовать, но двое старших продолжали засыпать меня вопросами, пока я не оставила их с Зельмой и ее детьми и не направилась к входу в цыганский лагерь.

Мне предстояло пройти через три контрольных пункта, и хотя у меня был пропуск доктора Менгеле, я все равно боялась, что охранники придерутся к чему-нибудь и не пропустят меня.

Никогда еще раньше я не подходила настолько близко к выходу из лагеря. Остановившись перед главными воротами, я перевела дыхание.

– В чем дело? – сурово спросил меня охранник.

– У меня пропуск, выписанный доктором Менгеле на посещение «Канады», – сказала я дрожащим голосом, протягивая бумагу.

Руки у меня тоже дрожали.

Солдат взял мой пропуск и сказал:

– Все в порядке, но через час стемнеет. Ты должна вернуться до захода солнца.

Я с облегчением выдохнула, кивнула и взяла пропуск обратно. Когда я проходила через ворота, в голову мне вдруг пришли две мысли. Во-первых, я осознала, что давно уже не смотрелась в зеркало, не подкрашивала седые корни и не подравнивала хотя бы челку.

Я, конечно, постаралась подстричься, но выглядела убого. В лагерных условиях у женщин не было возможности ухаживать за собой. Поэтому на первое, после долгой разлуки, свидание с мужем я шла осунувшаяся, с мешками под глазами; на мне был старый и потрепанный халат медсестры, а из дыр на носках башмаков выглядывали пальцы. Вытащив розовую ленточку из кармана халата, я попыталась собрать волосы в хвост, пощипала себя за щеки, чтобы стали ярче, и бодрым шагом направилась по направлению к «Канаде». Второе, что я поняла, – это то, что в лагере никого не называют по имени. И поэтому у меня сейчас будет большая проблема: на складах работает больше тысячи человек. Учитывая, что в моем распоряжении только час, шансы найти среди них Иоганна очень небольшие. И даже если мне повезет, у нас почти не останется времени, чтобы поговорить.

Широкая дорога, которая вела к следующему контрольному пункту, была совершенно пуста. Однообразный пейзаж проволочных заграждений и бараков за ними прерывали большие сторожевые башни. Я прошла мимо ворот, ведущих к лагерному госпиталю, и остановилась на другом контрольно-пропускном пункте. Здесь было гораздо больше солдат, чем в цыганской части. В «Канаде» хранились настоящие сокровища, отобранные у прибывающих в лагерь и убитых заключенных. Я показала пропуск сержанту, и меня пропустили в одну из наименее доступных зон Биркенау. Далее мой путь лежал между двумя огромными крематориями. Повернув за угол, я, наконец, оказалась у входа в «Канаду».

На этой территории рядами стояли десятки бараков. Располагавшиеся сзади были забиты ожидавшими сортировки вещами. Работа здесь не прекращалась ни на минуту.

Я показала пропуск охранникам на входе, и они без проблем пропустили меня внутрь. Несколько секунд я в отчаянии рассматривала по меньшей мере бараков пятьдесят. Быстро отыскать Иоганна в таком месте казалось совершенно невозможным. Но только не для меня! Мое желание увидеть мужа было столько велико, что я готова была обойти все бараки и склады, чтобы хоть на несколько минут увидеть Иоганна.

Но тут у меня появилась одна идея, которая значительно сократит время поиска: в «Канаде» было не так уж много цыган.

Узнав, где находятся мужские бараки, я направилась туда. В дверях одного из них я столкнулась с мужчиной лет сорока с темными волосами, одетого в старый, но довольно элегантный костюм.

– Я ищу цыгана по имени Иоганн. Он играет на скрипке, – сказала я.

Я не знала, есть ли в «Канаде» оркестр; но если есть, то Иоганн наверняка бы в нем бы играл.

– Цыган? – произнес мужчина недовольным тоном и даже скривился, как будто в рот ему попало что-то неприятное. – Не видел тут таких.

Я продолжила свои поиски, в отчаянии поглядывая на солнце, которое все ниже и ниже клонилось к горизонту. Забегая во все бараки, я громко выкрикивала имя Иоганна. Я была настолько близка к своей цели, что не могла сдаться.

Один барак. Второй. Третий. Все безрезультатно. Заключенные провожали меня недоуменными взглядами. Все, кого я встречала на пути, на мой вопрос лишь качали головами. Пора была уже прекращать поиски – скоро мне нужно было возвращаться. И тут я наткнулась на мальчика лет пятнадцати, в рабочем комбинезоне и не по размеру больших солдатских ботинках.

– Фрау, знаю я одного цыгана, который очень подходит под ваше описание. Но сейчас его нет в бараке, он работает на железнодорожной платформе.

Я была готова рухнуть на землю и зарыдать, как ребенок, но постаралась собраться и просто порадоваться тому, что Иоганн жив. Но какая мрачная ирония судьбы – я наконец-то нахожусь здесь, а он ушел. Возможность встретиться с каждым мигом становилась все призрачнее.

– А ты мог бы передать ему вот это? – спросила я, протягивая письмо, которое написала и взяла на тот случай, если не увижусь с мужем.

– Конечно, фрау.

Поблагодарив его, я медленно побрела к выходу, остро переживая невезение, хотя и понимала, что жаловаться мне не на что. Почти все заключенные в Аушвице потеряли всех своих близких сразу же по прибытии в лагерь, а про своих я знала, что они живы.

Выйдя из первого уровня заграждений, я увидела идущую мне навстречу большую группу мужчин с чемоданами и остановилась, чтобы посмотреть, нет ли среди них Иоганна. Я бежала вдоль колонны, но не увидела его и в отчаянии начала выкрикивать его имя.

– Фрау, вам нельзя здесь находиться, – оттолкнул меня дубинкой один из капо.

– Прошу вас, у меня есть пропуск. Здесь мой муж, цыган Иоганн, – быстро проговорила.

И тут заключенные начали хором выкрикивать имя Иоганна. Через секунду из рядов вышел мужчина, на вид которому было не менее пятидесяти лет, в простой рубахе и брюках, свободно свисавших с его тощего тела.

– Хелен! – крикнул он знакомым голосом, спутать который я не могла бы ни с каким другим.

Колени у меня подкосились, и я зарыдала. Мы подбежали друг к другу и заключили друг друга в долгие объятия, не произнося больше ни слова. Мы целовались на глазах у всех, а солдаты и капо в шоке смотрели на нас.

– Сегодня день рождения близнецов, – сказал он наконец, прижимаясь лицом к моему залитому слезами лицу.

– Да, да, они все в порядке и очень скучают по тебе.

– Боже правый, я думал, что потерял всех вас навсегда, – произнес он между всхлипываниями.

Я крепко обняла мужа и жадно вдыхала его запах. Несмотря на свой печальный вид, для меня он оставался по-прежнему прекрасным. Впалые щеки, порезы от редкого бритья, ямочка на подбородке, кустистые брови, зачесанные назад темные с проседью волосы – это было прекрасное лицо мужчины, которого я любила. В то мгновение ради него я была готова отказаться от всего на свете, даже от своих детей. Такого не понять никому, кроме влюбленной женщины, которая только что обрела своего давно потерянного возлюбленного. Это были единственные минуты в Аушвице, которые пролетели незаметно. Обычно время здесь текло с неестественной медлительностью, но рядом с Иоганном стрелки часов как будто пустились в безумную гонку.

Солнце садилось. Наши руки оставались переплетенными, но я начала отходить в сторону выхода.

– Мы увидимся снова?

Вопрос его казался вопросом спящего, который он обращал к прекрасному призрачному видению. В глазах Иоганна отражалась боль, и я снова расцеловала его. Я не хотела лгать и позволила тишине ответить на его сомнения. Наши пальцы прикоснулись друг к другу в последний раз, и меня как будто пронзило электрическим током. Я возвращалась к нашим детям, но пока могла, не сводила глаз со своего любимого.

Рабочие побрели дальше к «Канаде», загипнотизированные только что увиденным. В Аушвице не существовало любви, а если ей и удавалось вырасти среди гнилых отбросов, она быстро увядала в атмосфере жестокости, боли, унижений и страха.

Я шла, и мне казалось, что я оставила позади свою душу.

Ворота цыганского лагеря показались мне адскими вратами. Но я должна быть сильной и не пустить ад в свою душу. От меня зависят не только мои сыновья и дочери, но и около сотни детей и женщины, которые мне помогают. Одна маленькая ошибка может разрушить все, что мы так кропотливо строили. И все же в тот момент я ощущала внутри зияющую пустоту.

Когда я вошла в барак, дети уже спали. Людвика вопросительно посмотрела на меня, но, видя мое состояние, молчала в ожидании, что я сама начну рассказ.

– Я его нашла, – наконец смогла сказать я, пытаясь сглотнуть слезы и комок в горле. – Мы виделись всего несколько минут, но я успела прикоснуться к нему и поцеловать его.

– Я очень, очень рада, – Людвика сжала руку. – Не сдавайся. Ты делаешь такое замечательное дело, заботишься обо всех этих детях. С тех пор как ты приехала в лагерь, в него проник луч надежды. Может, ты этого и не осознаешь, но ты вдохновляешь всех нас и даешь нам надежду. Посмотри, чего ты добилась всего за несколько месяцев, – она обвела рукой ясли. – Но это только начало. Буря еще впереди. Война для немцев складывается не очень удачно, и я не знаю, как они отреагируют, когда поймут, что скоро проиграют. Я боюсь худшего, поэтому так важно иметь таких людей, как ты, которые умеют вести за собой.

– О чем ты говоришь, Людвика?! Я просто бедная мать, которая пытается заботиться о своих детях, – ответила я.

– Нет, Хелен. Тебя нам послал Бог. Нам так нужен был глоток надежды, и вот появилась ты со своей прекрасной семьей.

Ты заставляешь меня снова гордиться принадлежностью к человеческому роду, Хелен Ханнеманн.

Эти слова придали мне сил, которые я разом потеряла, когда мне пришлось покинуть Иоганна.

– Пока я жива и у меня есть силы, я сделаю все возможное, чтобы нацисты относились к нам как к людям. Это будет нелегко, но мы постараемся не терять наше достоинство, – сказала я.

Моя подруга выпрямилась и подняла высоко голову. К ней вернулась часть ее гордости, которую она потеряла, приехав в Аушвиц. Я видела, как из ее глаз уходит страх. А ведь это было главное оружие нацистов – господство посредством страха.

Спустя несколько месяцев я вспомнила наш разговор. Людвика оказалась права. Тогда, в конце лета, и вправду приближался шторм, хотя какое-то время мы надеялись, что он минует нас стороной.

Глава 13

Октябрь 1943 года

Аушвиц

К осени 1943 года стало понятно, что нацисты теряют былую мощь и начинают проигрывать войну. Начали приходить новости о больших потерях на русском фронте, о продвижении союзников в Италии и уничтожении большей части немецкого воздушного флота. С начала лета немецкие города регулярно подвергались бомбардировкам – мы сами видели, как в сторону Германии летят тяжелые самолеты.

В Аушвице ситуация тоже накалялась. Из-за военных неудач охранники бесчинствовали, а наш куратор – доктор Менгеле – стал более раздражительным.

Почти все время он проводил на железнодорожной станции или в бараках лазарета, куда по его приказу для экспериментов доставляли близнецов. Никто не знал, чего он добивался от этих бедных созданий, хотя некоторые говорили, что он поставил себе целью увеличить плодовитость немецких матерей, чтобы они заполнили всю землю своим потомством. Для нацистов женщины были фабриками по производству детей. Мы должны были производить сильных, здоровых детей для Рейха, который затем забирал бы их и бросал в огонь войны. Сколько же мальчиков погибло за своего безумного вождя в России или Африке?

Менгеле лелеял мечты о том, чтобы снабжать нацистскую машину уничтожения тысячами и тысячами невинных существ арийской крови. Детский сад и школа, по всей видимости, теперь его нисколько не интересовали. Несмотря на мои неоднократные просьбы выделить нам необходимые для детей материалы, он только отсылал формальное письмо коменданту лагеря или попросту игнорировал меня. Мы превратились в сломанную игрушку, играть в которую уже неинтересно.

Несмотря на кучу проблем и общее ухудшение лагерной жизни, в лагере открылась школа для мальчиков постарше. Блаз посещал занятия, совмещая их с дневными репетициями цыганского оркестра. А в свободное время помогал мне в яслях и с младшими детьми.

Однажды вечером сын пришел в нашу комнату очень взволнованный. Оказывается, на следующий день некоторые офицеры лагеря решили послушать наш оркестр. И музыканты боялись, что если их выступление зрителям не понравится, то у всех могут быть серьезные проблемы. Я решила воспользоваться этим случаем, чтобы попросить о помощи детскому саду с учебными материалами и продуктами.

Музыка, звучавшая в тот прохладный день, заставила всех нас на несколько минут позабыть о тягостной реальности. Я закрыла глаза и мысленно перенеслась в то время, когда я была счастлива и были счастливы мои дети. Прекрасные звуки, казалось, одинаково действовали как на жертв, так и на их палачей. Творимое ими зло не отменяло того факта, что они тоже были измученными душами, которые тонули в океане ненависти и жестокости.

Когда я открыла глаза, передо мной предстала прекрасная картина: мой сын, с впечатляющим мастерством играющий на скрипке. Он так напоминал мне Иоганна в молодости: та же простая элегантность и расслабленная поза, те же глаза, та же немного печальная улыбка. Скрипка печально пела в его руках, пробуждая наши лучшие чувства, которые мы в последние месяцы подавляли в себе.

Менгеле сидел недалеко от меня, и каждый раз, поворачиваясь, я видела его восхищенное лицо. За те несколько месяцев, что я его знала, он очень изменился. Он напоминал главного героя «Портрета Дориана Грея» Оскара Уайльда, продавшего свою душу дьяволу в обмен на сохранение молодости и красоты. И хотя внешне он и остается привлекательным, внутреннее его состояние со временем ухудшается, что заметно по портрету, который он хранит взаперти в своей комнате. В конце концов на картине появляется образ чудовища.

Раньше я никогда не воспринимала Менгеле в таком ключе и не могла выразить словами свое отношение к нему. Мне он внушал ужас. Однажды Зося – одна из ассистенток доктора в его экспериментах – пришла в школу, чтобы забрать двойняшек. Я проводила ее до двери, и как только мы оказались на улице, она велела двум девочкам пройти немного вперед по дороге, закрыла лицо ладонями и разрыдалась:

– Я больше не могу. Если бы я раньше знала, что этот сумасшедший делает с бедняжками… Каждый день, просыпаясь, я говорю себе, что помогаю ему в последний раз, – рыдала она. – Первая моя мысль – броситься на забор, где проходит ток, и покончить со всем этим, но у меня не хватает смелости.

– Это ненадолго, Зося. Скоро нацистов разобьют и нас освободят отсюда, – попыталась я утешить ее.

– Но пока этого не произошло, это чудовище продолжит мучить несчастных детей.

Ее слова пробрали меня до мозга костей. И прежде ходили слухи о том, что происходит в бане и в четырнадцатом бараке лазарета, который некоторые заключенные называли «зоопарком». Но вот я услышала о бесчеловечных опытах из первых уст – от одной из помощниц самого доктора. И это стало настоящим потрясением.

– Каждый день мы проводим эксперименты на детях разных возрастов. Обследуем, проводим опыты, пытаясь изменить цвет их глаз. Очень многие умерли от инфекций или остались слепыми. Сейчас мы заражаем детей всевозможными болезнями, чтобы потом убить их и сделать вскрытие. Это ужасно! Я не могу больше этим заниматься!

Я обняла ее, пока чуть поодаль нас дожидались близняшки – Елена и Жозефина, две красивые еврейские девочки, которых доктор отобрал вскоре после их приезда. Обычно они спали в бараке для сирот, но я уже знала, что после официального запроса доктора дети никогда не возвращались в детский сад или в цыганский лагерь и оставались в больничном бараке номер четырнадцать навсегда. Сначала Менгеле посылал за близнецами лишь изредка, но, начиная с августа, из нашего лагеря пошел непрерывный поток: одна-две пары близнецов в неделю. В детском саду уже почти не осталось близнецов, и каждый день я боялась, что доктор попросит прислать для своих экспериментов моих собственных детей.

Вскоре Зося взяла себя в руки, утерла слезы и повела девочек в лабораторию Менгеле. Я смотрела им вслед, и моя душа наполнялась ненавистью и ощущением беспомощности. Я ненавидела доктора и всех нацистов в лагере, но понимала, что никак не могу помочь этим девочкам, которые все дальше уходят от меня по дороге…

Когда концерт закончился, я подошла к доктору. Он разговаривал с другими офицерами и сделал вид, что не заметил меня. Я терпеливо стояла рядом, решив во что бы то ни стало попросить его улучшить наше положение в детском саду. Наконец он повернулся, посмотрел на меня сверху вниз своими ледяными глазами и холодно спросил:

– Кажется, вы хотите сказать что-то важное, заключенная?

– Да, герр доктор, – заикаясь, ответила я.

– Я получил ваши отчеты и просьбы и делаю все, что могу. Но за последние несколько месяцев ситуация изменилась в худшую сторону. Бомбардировки со стороны коммунистов и евреев становятся все более жестокими. Тысячи немецких детей лишены крова и практически умирают от голода. Вы же не хотите, чтобы мы перестали кормить немцев, чтобы набить животы еврейских крыс и представителей низших рас?

Я знала, что отвечать на этот вопрос было бы неосмотрительно с моей стороны, но во мне клокотала ярость. Я глубоко вздохнула, стараясь сохранять спокойствие, и сказала:

– Я понимаю. Но у нас больше нет молока, пайки крайне скудны, и большинство детей болеют. Половина из них не доживет до зимы.

– Ну, значит, будет меньше ртов, которые надо кормить. Не забывайте: выживает сильнейший. Это просто естественный отбор, – сказал он равнодушным тоном.

Но я не сдавалась:

– Они находятся в заключении и не имеют шансов выжить. Это не естественный отбор; их принуждают погибнуть от голода, непогоды и страданий.

– Следите за своим тоном! До сих пор я терпел вашу дерзость, потому что вы немка, представительница арийской расы, но всякое терпение имеет свои пределы. Помните, что вам самой нужно кормить пять ртов. Беспокойтесь о них, а не о всех этих цыганах. Какое вам дело до того, что станет с остальными? Продуктов, которые я получаю от Института имени кайзера Вильгельма, едва хватает, чтобы накормить детей из четырнадцатого барака. Я не могу содержать всех цыган в Биркенау, я им не отец.

Он терял самообладание и все ближе подступал ко мне, брызжа слюной. Я отпрянула назад, содрогаясь от страха и гнева.

– Здесь не место для обсуждения. Жду вас в своем кабинете в пять часов. Я хочу закрыть эту тему раз и навсегда.

Внешне он казался спокойным, но внутри него кипела ярость. Отвернувшись от меня, он сверкнул улыбкой перед остальными офицерами, снова превратившись в совершенно другого человека: очаровательного Йозефа, приятного собеседника и любимчика дам.

Я взяла своих детей за руки и пошла в сторону детского барака. Мне хотелось оказаться как можно дальше от этого страшного человека. Меня догнала Зельма и с грустным видом спросила:

– Что сказал доктор?

– Он хочет увидеть меня позже, – кратко ответила я, не желая вдаваться в подробности.

– На этой неделе умерло еще пять детей. Такими темпами мы потеряем половину до января, – нахмурилась она от этой мысли.

– Я знаю. И думаю об этом каждый день, каждую минуту. Как я уже сказала, я постараюсь сделать все возможное, но будет нелегко.

Однако в глубине души я старалась изо всех сил убедить себя в том, что нужно продолжать попытки убедить Менгеле, что ему еще стоит сохранять наши жизни.

– Я буду молиться за вас. Нелегко заключать сделки с дьяволом, – сказала Зельма, повернулась и пошла прочь, низко опустив голову.

– Мама, мы уходим? – спросил Блаз.

Его вопрос вывел меня из задумчивости.

– Да, милый, извини. Вернемся в наш барак. Ты так хорошо играл сегодня! Может, тебя даже слышал отец. Ведь «Канада» недалеко отсюда, а ветер разносит звуки на несколько сотен метров, – постаралась я приободрить его.

О встрече с их отцом я рассказала детям на следующий день. Все они принялись жаловаться, что я не взяла их с собой. Все, кроме Блаза. Он прекрасно понимал, что я обязательно взяла бы их, если бы это было в моих силах.

– Да, это был хороший концерт. Но, мама, мне так не хотелось играть перед всеми этими людьми. Они злые. Наш учитель, господин Антонин, рассказал нам, что они делают с людьми в том здании с трубами. Они их там убивают каждый день. Всех: женщин, маленьких детей, стариков.

Я слушала, охваченная ужасом. Я знала, что рано или поздно сын узнает, что происходит со всеми людьми, прибывающими на поездах, но меня пугала мысль о том, как эта ужасная правда повлияет на него. Одиннадцатилетний ребенок не всегда готов к некоторым жизненным фактам, особенно к тому, что пришлось пережить всем нам в Аушвице.

– Прошу тебя, только не говори никому. Мы должны выжить, Блаз. Наша единственная надежда – продержаться до конца войны. А чтобы выжить, мы должны оставаться незамеченными и вести себя тихо.

Я учила старшего сына тому, как не привлекать к себе лишнего внимания, а самой мне через несколько часов предстояло войти в логово того, в руках кого находится и моя жизнь, и жизни моих детей, да и всех детей в этом лагере. От одной мысли о том, что я войду в лабораторию доктора Менгеле, у меня по коже пробегали мурашки.

Я уже собиралась выходить, когда в детский барак пришла Людвика. Я подскочила от стука в дверь, хотя это и не мог быть Менгеле. Он ни за что не пришел бы к нам лично. Подруга решила успокоить и поддержать меня. Дети почувствовали, что что-то не так, и засуетились вокруг меня, словно перепуганные цыплята вокруг курицы-мамы. Схватив за руку, Людвика вывела меня под прохладное полуденное солнце.

– Тебе нужно немного прихорошиться. Накрась губы и постарайся веди себя непринужденно, беззаботно, – сказала она, протягивая мне тюбик помады.

– Ты с ума сошла? Ты думаешь, я иду флиртовать с ним? – яростно воскликнула я.

Как моя подруга могла сделать мне такое пошлое предложение?

– Я и не предлагаю соблазнить его; у него уже есть любовница. Все знают, что с тех пор, как уехала его жена, он спит с Ирмой Грезе. Она – настоящая дьяволица, но, похоже, черти притягивают друг друга.

Что-то в ее словах меня обеспокоило. Я знала, что она права, но даже в худшие моменты в Менгеле проскальзывало нечто человеческое. Разумеется, в извращенном виде и бессердечное, но все же человеческое. А вот женщины-охранницы были уже настоящими чудовищами, зверями.

И все же, последовав совету подруги, я пригладила волосы, подкрасила губы и решительным шагом направилась в лабораторию Менгеле. Я вышла замуж очень рано, и мой опыт общения с мужчинами был настолько ограничен, что я была несведуща в искусстве соблазнения. Другим женщинам достаточно было улыбнуться мужчине, пококетничать, и те уже готовы сделать для дамы все что угодно. Мой же арсенал женских уловок был довольно скудным.

Глубоко вздохнув, я постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла в кабинет. Доктор сидел за своим столом и пил что-то безалкогольное. Я никогда не видела, чтобы он употреблял алкоголь, хотя остальные охранники и офицеры лагеря не считали нужным воздерживаться. Пиджак у него был расстегнут, и он выглядел осунувшимся. Лицо Менгеле ошеломило меня – оно вовсе не походило на лицо того высокомерного человека, с которым я спорила несколько часов назад. Он будто бы постарел на двадцать лет – таким потухшим был его взгляд.

– А, это вы, фрау Ханнеманн. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. – Он выглядел немного рассеянным, но говорил с таким же обаянием и вежливостью, как и в тот раз, когда впервые предложил мне обсудить идею детского сада.

– Благодарю вас, герр доктор, – прохладно ответила я и села.

– Я прошу прощения за свое поведение этим утром, – начал он. – Объем работ с каждым днем растет, а ресурсов становится все меньше. Мне хотелось бы сосредоточиться на своих экспериментах, но поезда приходят один за другим, и приходится проводить большую часть времени на платформе. Это трудная, но необходимая работа. Надеюсь, вы понимаете?

– Мне очень жаль, что вам приходится сталкиваться с трудностями, но уверяю вас, что большинство детей в цыганском лагере находятся на грани жизни и смерти. Они чрезвычайно истощены и больны.

– Я знаю; я же их доктор. Хотя теперь мне приходится все больше времени проводить в общей больнице для всего лагеря. Могу заверить вас, что мы беспокоимся о цыганских детях, но получить помощь нелегко, – сказал он, вставая.

Я прекрасно знала, что это ложь. Ему было наплевать на всех нас, но пафос и нацистская риторика настолько прочно угнездились в нем, что, казалось, иначе он уже не может разговаривать. Не удивлюсь, что он и со своими домочадцами говорит в таком же тоне.

Пройдя через все помещение, он встал прямо за мной. Я не могла его видеть, но ощущала его близость.

– Я лично попрошу коменданта прислать в ясли молоко, хлеб и другие продукты питания, а также необходимые школьные принадлежности. Кстати, коллеги рассказали мне о болезни, которой болеют многие цыганские дети. Она называется «нома». Вы слышали о ней?

Я обернулась и посмотрела на него. Действительно, доктор Зенктеллер и Людвика сообщали мне о том, что у некоторых детей на лице и половых органах обнаруживаются странные высыпания. В последнее время случаи участились, и после сокращения рациона у многих детей на лице появилось нечто вроде кровавой язвы.

– Нома – заболевание, распространенное в Африке, и до сих пор в Европе не было ни одного случая. Это полимикробная гангренозная инфекция полости рта и гениталий. Причин возникновения много, но предрасполагающими условиями являются антисанитарные условия жизни и недостаток витаминов А и В. Обычно нома поражает детей до двенадцати лет, и смертность очень высока – до девяноста пяти процентов заболевших.

Я задержала дыхание. В детском бараке до сих пор серьезных случаев было немного, но я не могла поверить, что болезнь может быть настолько опасной.

– Вот почему я не разрешаю возвращать близнецов в ясли или школу. Я боюсь, что они заразятся этой болезнью, – объяснил Менгеле.

– А она заразна? – спросила я.

Я смутно припоминала, что слышала об этой болезни в школе медсестер, но до сих пор не видела ни одного случая.

– Мы так не считаем. Ее можно остановить с помощью антибиотиков и обогащенной диеты. Не могу гарантировать поставку первых, так как большинство лекарств отправляется на фронт или в наши города, которые ежедневно бомбят британцы и американцы, но мы можем частично улучшить питание ваших подопечных.

– Но, герр доктор, диеты будет недостаточно.

– Я исследую ному вместе с доктором Бертольдом Эпштейном и надеюсь в ближайшее время найти более эффективное лекарство. Вот почему мы перевели некоторых детей, особенно с тяжелыми случаями, в лагерную больницу, – продолжал он.

Ну что ж, по крайней мере, мне удалось убедить его хоть немного улучшить условия содержания цыганских детей в нашем лагере.

– И, пожалуйста, не волнуйтесь, если мы будем забирать кого-то из здоровых детей. Мы считаем, что нома – заболевание наследственное. Цыгане – эндогамный[9] народ.

Доктор улыбнулся. У него был вид озорного молодого человека, который просто не способен причинить кому-то вред. Но он уже не мог обмануть меня своими мягкими словами и вежливыми манерами.

– Я буду сотрудничать с вами до тех пор, пока вы держите свое слово и стараетесь улучшить условия содержания детей. Пожалуйста, не забывайте, что они такие же люди, как и мы. Может, у них и не арийская кровь, но это все равно кровь, герр доктор.

По мере того как я говорила, выражение его лица резко менялось: он бледнел, губы сжимались, в глазах появился стальной блеск. На мгновение я даже испугалась, что зашла слишком далеко. Но тут же почувствовала, что, несмотря на жесткие слова, Менгеле уважает меня за прямоту, за умение сказать при нем то, что действительно думаю, даже если такая прямота может обернуться для меня ужасными последствиями. Конечно, моя принадлежность к «арийской расе» в какой-то степени была мне защитой, но если бы он пристрелил меня на месте, то никто бы и не подумал сделать ему даже замечание.

– Когда-нибудь вы поймете, что именно я делаю для Германии и всего мира. Поверьте, мы не хотим истребить все расы, а лишь помогаем каждой из них занять свое законное место. После войны будет организована колония, где смогут жить все цыгане. Об этом заявил рейхсфюрер СС Гиммлер. А этот человек, уверяю вас, всегда держит свое слово.

Я ничего не ответила, только склонила голову в знак извинения, и доктор проводил меня до двери. Не оборачиваясь, я вышла из барака. В этот день я потеряла последние надежды найти в Менгеле хоть что-то человеческое. За полгода пребывания в Биркенау – примерно столько же здесь находилась и наша семья – он полностью завершил свое зловещее превращение из героя войны в кровожадного врача, безразличного к страданиям своих пациентов и безнаказанно отбирающего людей для убийства.

Только вернувшись в свою комнату, я поняла, насколько я измотана и лишена всех сил. В моем сердце и в теле прочно засело уныние.

– Ну, как прошло? – неуверенно спросила Людвика.

– В каком-то смысле хорошо. Он пообещал проследить за питанием детей, – ответила я спокойным тоном.

– Что ж, это хорошая новость.

– Не уверена. У меня было какое-то зловещее предчувствие. Мне кажется, мы должны готовиться к худшему. Будущее всех нас тесно связано с тем, что происходит за этими заборами. В случае поражения нацисты захотят стереть все следы своих преступлений. Но даже если они победят, то тоже избавятся от нас.

До поздней ночи мы проговорили с Людвикой. Мы были относительно молоды, и нам хотелось верить, что жизнь продолжится, что у нас еще все впереди. Но смерть не различала виноватых и невиновных. Каждый год она пожирала сотни тысяч душ, пополнявших ее жуткий список опустошения. Все наши имена были в ее списке. Спасти нас могло только чудо.

Глава 14

Декабрь 1943 года

Аушвиц

Подходил к концу 1943 год. Я вспоминала, как в предпраздничной, радостной суете мы раньше проводили декабрь. Теперь же он сулил нам лишь тревогу и неуверенность. Приходили новости о непрекращающихся бомбардировках Берлина и других немецких городов, и это влияло на настроение охранников Аушвица. Они стали еще злее, больше пили и всегда пребывали в отвратительном настроении. Некоторые из них стали бояться, что рано или поздно им придется ответить за свои преступления.

Менгеле сдержал свое слово лишь наполовину. В октябре и ноябре дела в детском саду пошли лучше, но в декабре поставки снова начали сокращаться. Руководство лагеря объяснило это участившимися атаками противника. Однако поезда с новыми заключенными продолжали прибывать в Биркенау беспрепятственно.

А вот численность цыганского лагеря уменьшалась с каждым месяцем. Зима 1943-го выдалась особенно жестокой. Большинство бараков не отапливалось. Подобную роскошь можно было найти лишь в яслях, школе и лазарете.

И хотя дети проводили первую половину дня в тепле и чистоте, но после обеда они вынуждены были возвращаться в грязные и холодные общие бараки. В конце ноября я обратилась к коменданту с просьбой разрешить младшим детям спать в яслях и школьных бараках, но мою просьбу отклонили. С каждой неделей умирало все больше детей и все больше страдало от ужасных симптомов номы.

В декабре наш штат воспитательниц пополнился еврейкой из Чехии Верой Люк. Несмотря на свой болезненный и исхудалый вид, в те мрачные дни она стала для нас поддержкой и глотком свежего воздуха.

Утром, перед приходом детей, я собрала команду воспитательниц, и мы обсудили последние несколько недель. Больше всего меня волновал вопрос, как мы встретим зиму в таких неблагоприятных условиях.

– Рада представить вам новую коллегу, Веру Люк. У себя на родине она работала медсестрой, – объявила я.

Улыбнувшись, Вера сказала:

– Когда мне сказали, что я буду работать в детском саду в Аушвице, я подумала, что надо мной издеваются, но теперь я вижу, что действительно можно создать оазис в пустыне.

Многие из нас уже давно не улыбались, поэтому улыбка Веры сначала многих удивила. Но она была такая лучезарная и искренняя, что мы и сами не заметили, как начали улыбаться.

– Спасибо, Вера. А теперь посмотрим, каких припасов нам не хватает.

Я начала зачитывать список, который, как казалось, с каждым днем становился все длиннее. Закончив, я посмотрела на остальных, опустивших в унынии головы.

– Думаю, вам стоит обратить внимание не на то, чего нет, а на то, что осталось, – сказала Вера. – Я в лагере уже два месяца и научилась ничего не ожидать, а стараться наслаждаться каждым днем, не думая, что будет завтра. Поэтому предлагаю устроить акт неповиновения. Отпразднуем Рождество!

Это было так неожиданно, что нам потребовалось время, чтобы прийти в себя. Для большинства из нас Рождество было символом праздника и надежды, но в Аушвице не было ни того, ни другого. Что же было праздновать?!

– Устроив праздник, мы вернем детям частичку веры. У них появятся новые надежды, мечты, стремления. Пожалуйста, не дайте нацистам лишить их еще и этого.

Вера в ожидании смотрела на нас с широкой улыбкой. В этот момент я попыталась представить, как мои дети будут праздновать Рождество. Это было их любимое время года, они всегда с нетерпением ждали праздника и готовились к нему. Но потом меня начали одолевать сомнения. Как мы раздобудем все необходимое? Что мы сможем им предложить?

– Но у нас нет ничего для праздника, – сказала я мрачно.

Впервые за все время, что я руководила детским центром, я не испытывала никакой радости по поводу предстоящего события.

– Мы можем поставить елку, а украшения и подарки сделаем своими руками, – не сдавалась Вера. – Постараемся достать немного сахара и муки, чтобы испечь печенье. А остальное – колядки и небольшое представление.

Ее энтузиазм заразил нас, и мы все заговорили одновременно. Пока все шумели, я разглядывала Веру. Она хотела, чтобы мы снова смогли мечтать, но я боялась, что очередная неудача лишит нас последней надежды, которая пока еще удерживала нас вместе.

– Хорошо, мы отметим праздник. Попробуем уговорить администрацию помочь, хотя, скорее всего, они будут против. Итак, на приготовления у нас всего два дня. Приступаем к работе! – сказала я, убеждая в первую очередь себя.

Следующий час мы провели, планируя, как пройдет праздник, и распределяя обязанности. Нехватка еды и неопределенное будущее отошли на задний план. Вера напомнила нам о том, что лучшая пища для души – это надежда.

Когда настало время принимать детей, я быстро объяснила Вере ее новые задачи, и все мы, как обычно, встали у входа в барак, чтобы поприветствовать учеников. Широкая центральная дорога была покрыта снегом. Ночью температура упала, и белое покрывало почти целиком покрыла ледяная корка. Холодный ветер хлестал по лицу и проникал сквозь одежду, жаля кожу. Через десять минут ожидания на улице мы решили вернуться в здание.

Было такое впечатление, что во всем лагере не осталось ни души.

– Кто-нибудь знает, в чем дело? Почему дети сегодня не пришли? – встревоженно спросила я.

Зельма робко подняла руку, а другие матери-цыганки хмуро посмотрели на нее.

– Женщины волнуются и не хотят отпускать своих детей.

– Почему вы мне ничего не рассказали? Что происходит? Здесь единственное место в лагере, где дети могут погреться хотя бы несколько часов и получить какую-никакую сносную пищу.

В моем голосе проскальзывало недовольство. Мне казалось, что меня предали мои собственные помощницы.

– Они боятся, что больше не увидят своих детей, если приведут их в школу. Доктор Менгеле забрал много близнецов и некоторых цыганских детей с глазами разного цвета. Они нам больше не доверяют. Я умоляла их поговорить с тобой, но они говорят, что ты немка, а значит – пособница нацистов.

Последние слова Зельма почти прошептала – ей было явно не по себе от того, что ей приходится сообщать эти плохие новости.

– Но это не так! Многие дети давно бы погибли, если бы не ясли и не школа. Зима, холод – вот настоящая проблема. Много детей сейчас умирает, но не мы виноваты, что не можем обеспечить их всем необходимым, – сердито сказала я.

Неожиданно одна из цыганок повернулась прямо ко мне и начала высказывать то, что, очевидно, сдерживала месяцами:

– Твои дети получают лучшую еду. Они живут и спят в этом теплом, уютном месте. Почти все мы потеряли хотя бы одного ребенка или двух, а ты сохранила всех пятерых, они все в безопасности и все здоровы. Ты – любимица доктора, но вопрос в том, что ты даешь ему взамен? За то, что он пообещал не трогать твоих детей?

Ее лицо исказила гримаса ненависти. Обвинения ее, конечно, были беспочвенны, ведь я всегда старалась изо всех сил улучшить условия жизни всех детей. Поэтому решила, что лучше не отвечать. Вместо этого я встала и подошла к двери.

– Вы куда, фрау Ханнеманн? – спросила Зельма.

– Хочу посетить каждый барак и поговорить с каждой матерью, – сказала я, застегивая пальто и выходя на морозную улицу.

Все они молча последовали за мной. Их присутствие служило мне моральной поддержкой. Мы подошли к первому бараку, и я решительно вошла внутрь.

Здесь было почти так же холодно, как и снаружи. А запах пота, мочи и гниющего дерева напомнил мне о первых днях пребывания в Биркенау. Одно за другим в моей памяти промелькнули пережитые ужасы и испытания. В таком месте было практически невозможно сохранять здравый ум и рассудок. Эти женщины были настоящими героинями, но их почти полностью парализовал страх.

– Мне очень жаль, что между нами возникло недоверие. Жизнь здесь, в лагере, очень тяжелая. Я знаю, что о нас ходят самые разные слухи. Но мы хотим только помочь вам. И у нас нет привилегий, – сказала я. – Я просила коменданта разрешить всем детям спать в наших бараках, но он отказал мне. Некоторую помощь нам оказал герр доктор. Правда, он также берет детей для своих экспериментов, но он сказал, что они проводят исследования, чтобы найти лекарство от болезней, поражающих детей в цыганском лагере.

Сказав это, я сделала паузу, чтобы внимательнее посмотреть в глаза этим женщинам, которые ожесточились от голода и страха. Они казались призраками, парящими среди могил на темном кладбище.

– Вы должны доверять нам. Вспомните: ведь ваши дети получают в яслях и школе чуть больше еды, чем здесь, в бараке. И хоть и полдня, но они могут находиться в тепле. Поверьте, я не могу сделать так, чтобы кого-то из детей не забирали в лазарет, но постараюсь заботиться о них, когда они рядом со мной. Заботиться так, как если бы это были мои собственные дети. Обещаю.

Следующие три часа мы повторяли эту сцену в каждом бараке цыганского лагеря. Когда закрылась дверь последнего барака, мы все изрядно замерзли и были измотаны, но, по крайней мере, нам удалось уговорить по меньшей мере девяносто пять процентов женщин. Они отпустили своих детей с нами.

Ближе к полудню, когда остальные воспитательницы и учителя приступили к занятиям, я пошла в лазарет. Именно в это время я обычно посещала самых больных детей. Едва я перешла дорогу, как стала свидетельницей поистине поразительной сцены.

Навстречу мне по снегу брела охранница Мария Мандель, таща за собой маленькие деревянные санки, на которых сидел цыганский ребенок лет пяти, одетый в красивую, дорогую одежду. Он сидел безмятежно и, казалось, даже наслаждался поездкой. Мария остановилась прямо передо мной.

– Заключенная, я хочу, чтобы ты позаботилась об этом ребенке. Его зовут Бавол, он сын одного цыганского короля из Германии. Говорят, что три года назад его коронацию проводил архиепископ. Наверное, отцу мальчишки это ударило в голову, потому что он организовал цыганское восстание в гетто Лодзи. Родителей было приказано казнить, но про ребенка в приказе ничего не говорилось. Так что позаботься о нем. Он стоит больше, чем все эти отродья, вместе взятые.

Вид злобной охранницы, которая везет на санках маленького «принца», меня шокировал. Я посмотрела на ребенка с гладким личиком и широкими темными глазами. Внешне он выглядел безупречно. На синей бархатной одежде не виднелось ни пятнышка.

– После занятий вы придете за ним? – неуверенно спросила я, ведь от Марии Мандель можно было ожидать чего угодно.

– Конечно! – рявкнула она. – Не приду я, так придет один из капо. Ребенок находится под моим непосредственным наблюдением. И чтобы никто его не трогал.

Затем она наклонилась и, улыбнувшись, дала малышу кусочек шоколада.

У меня сложилось впечатление, что мальчик был для нее кем-то вроде домашнего животного, развлекавшего ее и служившего объектом для проявления привязанности. Говорят, что мы перестаем существовать, когда в мире не остается никого, кто способен нас любить.

Охранница развернулась и пошла обратно, а я протянула Баволу руку, улыбнулась и спросила, не хочет ли он пойти со мной. Маленький «принц» ничего не ответил и просто улыбнулся в ответ.

Следующие два дня прошли в бешеном ритме. Наша команда воспитательниц и учителей приходила за два часа до начала занятий, а я протоптала солидную тропу между бараками и конторой, делая запросы на все, что могло нам понадобиться. Доктор Менгеле согласился выделить дополнительные продукты для праздника, а один из капо принес елку.

Все утро мы репетировали рождественские песни и представление. Нам хотелось, чтобы все было, как на настоящем Рождестве.

Младшие дети приготовились спеть две-три песенки, старшие – разыграть представление о рождении Иисуса, а потом было запланировано угощение для детей и их родителей. Мы рассчитывали, что администрация ограничится небольшой помощью и никто из них не придет на наш праздник.

Развешанные по всему детскому бараку гирлянды и свечи создавали особую рождественскую атмосферу. Пушистая елка с маленькими свечами и лентами превратила помещение в по-домашнему уютную гостиную.

За полчаса до начала праздника в детский барак начали собираться родители детей. На импровизированную сцену вышла одетая в некое подобие туники Вера и обратилась к зрителям:

– Дорогие родители, бабушки и дедушки, братья и сестры, сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить один из самых любимых детьми и взрослыми праздников – Рождество. Ваши дети вложили много любви в подготовку этой программы, поэтому я попрошу вас…

Неожиданно она замолчала, замерев, как будто увидела призрака. Я повернулась и сначала ощутила холод, проникающий внутрь через полуоткрытую дверь. А потом в барак вошла Мария Мандель в, как всегда, безупречно сидящей на ней форме. Люди в страхе сторонились ее. Все подумали, что она пришла, чтобы сорвать мероприятие, или что она сейчас начнет избивать гостей. Но Мандель просто прислонилась к стене и продолжила спокойно стоять.

К Вере вернулся дар речи.

– Сначала дети споют «O du Fröhliche», – объявила она.

Раздались робкие аплодисменты, и на сцену вышли дети с маленькими черными галстуками-бабочками и подтяжками, а их белоснежные рубашки блестели в свете свечей. Они посмотрели на свою учительницу Майю и запели, а Блаз аккомпанировал им на скрипке.

Хор прекрасных юных голосов, порхавших между стенами яслей, за стенами которых на землю тихо падали снежинки, перенес всех нас в более счастливые рождественские дни. Постепенно всеми присутствующими овладела меланхолия. И тут один из малышей заплакал, а вслед за ним и другие дети, вспомнившие счастье и подарки прошлых праздников в своей жизни.

Слезы заглушали их голоса, сначала как тихий шепот, а затем как горный поток, уносивший и погружающий всех нас в бездну печали. Я смотрела на стоявшую рядом с маленькими девочками Адалию и издалека видела блестящие жемчужинки, плясавшие в ее голубых глазах. Я думала об Иоганне, от которого не получала никаких известий с момента нашей встречи в «Канаде». Мы впервые, с тех пор как были подростками, встречали Рождество отдельно друг от друга. Возможно, это будет и наше последнее Рождество. Больше никаких угощений, никакого пения перед камином, никаких подарков под елкой на следующее утро. Не будет детей, нетерпеливо разрывавших красочную бумагу, с сияющими от радости широкими, как блюдца, глазами.

Я попыталась воспротивиться унизительному чувству жалости к себе. Нельзя было испортить этот вечер мрачными мыслями или печалью о тех, кого больше нет с нами. Я встала рядом с детьми, взяла Адалию за руку и запела. Сначала мой голос был одинок в забитом людьми помещении, но потом ко мне присоединились другие учителя, и вскоре уже все хором пели прекрасный рождественский гимн.

Потом маленькие девочки спели еще две песни, а дети постарше исполнили сцену о рождении Иисуса. Роль Марии исполняла Эмили, а Иосифом был Эрнест.

Затем Зельма с Касандрой устроили кукольное представление для детей, которые к тому времени уже уселись на колени к своим родителям. Бавол, маленький цыганский принц, сидел с Марией Мандель. Похоже, она тоже наслаждалась представлением – и это было первое за все время, что мы ее знали, какое-то проявление человечности с ее стороны.

Когда представление закончилось, мы пригласили всех к столам со скромным угощением. Хотя большинство взрослых давно уже не пробовали ничего подобного, почти все они оставили детям.

Час спустя семьи покидали барак-ясли с неким подобием счастья в глазах. Через несколько минут им предстояло снова оказаться в невыносимой реальности лагерного существования, но все они благодарили нас за неожиданный подарок, который хоть на мгновение дал им почувствовать вкус истинной жизни.

После окончания праздника учителя помогли мне навести порядок, а после я уложила детей спать. Они так сильно устали, что почти даже не сопротивлялись. Блаз и Отис получили в подарок по маленькой рогатке. Они были запрещены в лагере, поэтому я попросила сыновей не выносить это детское оружие за пределы барака. Близнецы получили в подарок однорукую куклу и старую, выцветшую лошадку, но Эмили и Эрнест в тот вечер считали их самыми драгоценными игрушками на свете. Адалия прижалась к себе новую тряпичную куклу и поцеловала меня, прежде чем уснуть, свернувшись калачиком, на нашей кровати.

Дождавшись, когда дети уснут, я открыла свой дневник. Давно уже я ничего не писала в нем. Ничего хорошего не происходило, а неприятные события не хотелось переживать заново, пусть и на бумаге.

Но едва я успела написать пару строк, как послышался скрип входной двери. Спрятав дневник под пальто, я с тревогой посмотрела на силуэт в дверном проеме. К моему удивлению, это снова была Мария Мандель. Слегка сгорбившись, она шла ко мне. Невольно я задрожала. Эта женщина никогда не приносила хороших новостей, и все ее боялись. Когда она подошла ближе, я увидела, что глаза у нее красные, а взгляд свирепый.

– Его забрали, – были ее единственные слова.

Я догадалась, что она говорит о ребенке, которого она взяла под свое покровительство. Правда, было не совсем понятно, что именно она имеет в виду. Спрашивать я боялась, потому что реакция Мандель может быть непредсказуемой, включая агрессию, которая может быть направлена на меня и детей.

– Бавола забрали. Очистили барак для сирот. Дюжину перевели в лагерную больницу, а остальных через несколько минут уже не будет.

Голос у нее был хриплым, как будто она долго плакала. Я подумала, уж не выпила ли она.

– Могу я что-то вам предложить? – спросила я, не очень хорошо понимая, что у меня может быть такое, чего нет у охранницы.

– Нет, просто не хотелось оставаться одной сегодня вечером. Все, что здесь произошло… – она не закончила фразу.

– Мне так жаль. Он был красивым и умным ребенком.

– Да что ты знаешь об этом, шлюха? Ты – немка с кучей дрянных выродков от цыганского ублюдка. Ты совсем не похожа на меня. Такие люди, как ты, – сплошное дерьмо. Попридержи свое сострадание, очень скоро оно понадобится тебе для твоих собственных детей.

После этого взрыва злобы и ненависти она, резко развернувшись, вышла в метель. Ее слова пронзили меня как раскаленные кинжалы. Что она имела в виду? Угрожала ли мне или просто выплескивала свой гнев?

Я же не хотела, чтобы меня изнутри съедала ненависть. Я должна была полюбить даже своих врагов, потому что это был единственный способ самой не превратиться в чудовище.

Глава 15

Март 1944 года

Аушвиц

Зима подходила к концу, но мы знали, что здесь, в Польше, до весны еще далеко. На смену снегу, который все еще покрывал территорию лагеря, вскоре должен был прийти непрекращающийся дождь и грязь.

Еды по-прежнему не хватало. Тяжелее всего приходилось женщинам без мужей, представителям небольших цыганских общин и детям. В самом лучшем положении находились мои бывшие подруги из немецких цыган. Несколько раз я приходила к ним в четырнадцатый барак, пытаясь уговорить их поделиться с другими, но неизменно слышала один и тот же ответ: они не могут дать погибнуть своим собственным детям.

По мере приближения фронта к границам Германии лагерная охрана все чаще напивалась, чтобы забыться, и все больше ленилась, пренебрегая дисциплиной и своими обязанностями.

Немцы закрыли школу Антонина Стрнада для старших мальчиков, и я боялась, что в любой момент может прекратить существование и наш детский сад. Однажды воскресным утром, когда мои дети еще спали в задней комнате, я услышала тихий стук в дверь.

На пороге стояла молодая голубоглазая женщина.

– Фрау Ханнеманн, позвольте представиться. Меня зовут Дина Готтлибова, я художница. Доктор Менгеле послал меня написать портреты некоторых цыган в лагере. Не могли бы вы представить меня кое-каким матерям с детьми?

Ее просьба удивила меня, но я знала, что Менгеле очень интересовался антропологическими и биологическими исследованиями. Возможно, портреты детей были ему нужны именно для этого. Кроме того, в том, чтобы нарисовать портреты школьников, вроде бы не было ничего плохого. Да и для детей это будет развлечением и возможностью немного отвлечься от монотонности лагерной жизни.

Позже я узнала, что Менгеле попросил Дину запечатлеть оттенки кожи цыган, которые не могли передать фотографии.

– Я могу подготовить для вас список, и вы можете приступить к работе завтра, но не обещаю участия со стороны взрослых. Люди в лагере очень несчастны, и, боюсь, некоторые откажутся.

– Большое спасибо за помощь.

– Хотите чаю?

Приготовленный мною напиток вряд ли можно было назвать чаем, но, по крайней мере, он был горячим и обманывал желудок на пару минут.

– О, чай. Всегда с удовольствием, – улыбнулась она.

Приготовление напитка не заняло много времени. Когда я вернулась, она, похоже, была поглощена разглядыванием росписей на стенах.

– Кто это нарисовал?

– Этот – я, а тот, что побольше, сделала цыганка по имени Зельма.

– Очень хорошо сделанные рисунки. Похожие картины спасли мне жизнь, – сказала девушка.

– Правда? – спросила я с искренним удивлением.

– Да, сразу после того, как меня привезли в Аушвиц, кто-то в моем бараке спросил, не смогу ли я нарисовать на стене Белоснежку с семью гномами из диснеевского мультфильма. Я подумала, что охранники накажут меня, но доктор Менгеле увидел рисунок и решил, что мои таланты могут ему пригодиться.

– Доктор Менгеле всегда ищет тех, кто поможет ему в экспериментах, – сказала я мрачно.

– Да, я понимаю, но именно это спасло нас с матерью. Условия у нас получше, чем у других, к тому же мне нравится то, чем я занимаюсь, – сказала Дина, делая глоток чая.

Дина едва успела закончить фразу, как снаружи донесся женский крик. Мы выбежали на улицу и увидели метрах в тридцати от нас женщину с четырехлетними мальчиками-близнецами, Гвидо и Нино. Несколько дней назад их, несмотря на мои протесты, из детского сада забрал солдат-эсэсовец. С тех пор мать мальчиков постоянно приходила сюда и спрашивала о них. Мы подбежали к ней. Она била себя в грудь, а дети ее громко кричали. Когда мы подошли ближе, то увидели, что мальчики накрыты рваным одеялом. Они сильно дрожали, а грязные лица исказились от нестерпимой боли.

– Что с детьми? – спросила я, наклоняясь, чтобы поднять женщину с земли.

– Боже правый! Он чудовище! – кричала она.

От захлестывающих ее переживаний речь ее была почти непонятна.

– Успокойтесь. Что случилось? – спросила я, все больше пугаясь.

– Посмотрите сами. Этот изверг изуродовал их!

Я осторожно приподняла одеяло. Спины и руки близнецов были сшиты между собой. Огромный шрам сочился гноем, а кожа вокруг воспалилась и была сине-бордового цвета.

Затем я ощутила запах. Кожа гнила. Скоро у них разовьется системная инфекция, переходящая в гангрену. А это – неминуемая смерть.

Я немедленно повела мальчиков и их мать в лазарет, где нас встретили доктор Зенктеллер с Людвикой.

– Кто это с ними сделал? – спросил доктор, выпучив глаза в недоумении.

– Менгеле, – я почти выплюнула это имя.

Они в шоке переглянулись. Глубокие, грязные раны не походили на работу профессионала.

– Инфекция достигла кости. Единственный выход – это ампутировать руки, но у нас нет ни достаточного количества морфия, ни антибиотиков. Инфекция распространится по всему организму, и смерть будет мучительной, – сделал заключение доктор.

Я покрылась потом, к горлу подступила тошнота, мне стоило невероятных усилий сдержаться.

– Так что мы можем сделать для них? – спросила я в отчаянии.

Несколько месяцев назад я поклялась матерям лагеря, что буду защищать их детей всеми доступными мне средствами. Но с тех пор под предлогом поиска средств излечения от номы пропали четыре пары близнецов и еще пять цыганских детей, хотя ни у одного из них не было ни малейших симптомов этого заболевания. Но в случае с Гвидо и Нино мы стали свидетелями чего-то иного. Менгеле окончательно сошел с ума. Он ни перед чем не останавливался, лишь бы провести свои эксперименты.

– Если ничего не предпринимать, дети не проживут и суток. Можно дать им немного оставшегося у нас морфия, чтобы они не мучились, – сказал доктор.

– Да, спасибо, – только и смогла сказать я, потому что слезы душили меня.

В коридоре несчастная мать мальчиков подняла на меня умоляющие глаза, но когда я покачала головой, принялась снова рыдать и бить себя кулаками в грудь.

– По крайней мере, они больше не будут страдать, – сказала я, крепко обнимая ее.

Так мы сидели обнявшись некоторое время, пока она не успокоилась. Я вызвалась ее проводить, но когда мы шли по дороге к их бараку, она вдруг вырвала свою руку из моей и бросилась в сторону электрического забора. Я побежала за ней, но догнать не смогла. В метре от забора она прыгнула вперед и крепко ухватилась за него. Яркая вспышка искр заставила меня остановиться. Женщина на мгновение забилась в конвульсиях, а потом упала на спину, отброшенная разрядом тока. На лице ее застыло выражение ужаса. Наконец-то она обрела покой в смерти, но в ее пустых глазах, устремленных в серое мартовское небо, отражался лишь страх.

Я обнимала ее обгоревшее тело, пока вокруг нас не стали собираться другие заключенные. Капо вырвали у меня из рук ее тело и, убедившись, что она мертва, унесли ее и бросили в кучу трупов, которые каждый день накапливались за бараком лазарета.

Дина помогла мне встать.

Не успели мы пройти и двух шагов, как нас догнала толпа заключенных, направлявшихся к забору в задней части лагеря. Вот-вот должен был начаться футбольный матч, и люди спешили посмотреть на игру между эсэсовцами и членами зондеркоманды[10]. Все с восторгом встречали каждый промах эсэсовцев, а когда один из заключенных забил гол, то их восторженный крик был слышен во всем лагере.

Еще не охладевшее тело матери близнецов лежало поверх десятков других трупов всего в нескольких метрах, но до него уже никому не было дела. И тут на крыльце бани я увидела Менгеле. Он стоял, опираясь одной рукой на деревянные перила, посматривая на футбольное поле и улыбаясь, как будто сидел в личной ложе на стадионе. Я пришла в такую ярость, что не смогла сдержаться, пробралась сквозь толпу и подошла прямо к нему. Когда я поднялась по ступеням, он вместо приветствия нахмурился.

– Герр доктор, двое близнецов из моей школы сегодня вернулись от вас в ужасном состоянии. Врачи полагают, что дети умрут в течение суток, – я пыталась изо всех сил сохранять спокойствие.

– Не сейчас, прошу вас. Вы не вовремя. Я смотрю игру! – сказал он, отмахиваясь от меня.

Я встала прямо перед ним. Я была чуть выше его и загораживала ему обзор. Он грубо оттолкнул меня в сторону, и я упала бы в снег, если бы не успела ухватиться за перила.

– Что вы с ними сотворили, герр доктор? – не унималась я.

Он в ярости схватил меня холодными руками и начал трясти.

– Чертова женщина! Зря я хорошо относился к вам и к вашей семье, давал вам разные поблажки. Вздумал даже побаловать вас детским садом и оркестром. Не забывайте, что все, что вы имеете, получено благодаря мне. Будь на то воля начальства лагеря, от всех цыган избавились бы еще несколько недель назад. Надеюсь, это ясно?

Я в ужасе застыла. Умом я понимала, что он говорит правду, но она была настолько жуткой, что я не могла смириться с ней. Мне захотелось умереть, прямо там, на месте. Я завидовала решительности матери близнецов, бросившейся на электрический забор и покончившей со страданиями.

– Немецкие дети голодают и страдают от последствий войны! Беременные женщины теряют своих детей! Старики и женщины умирают на улицах, выпрашивая хлеб! Вы не вправе требовать от меня большего; я и так делаю все, что в моих силах. Если ради блага Германии придется пожертвовать немногими, то так тому и быть. В итоге они спасут гораздо больше. Вы хотите, чтобы следующими стали ваши дети?

Его выпученные красные глаза выглядели так, как будто были готовы вот-вот взорваться. Выхватив свой «люгер», он приставил его к моему виску. Я подумала, что вот и настал мой конец, но тут раздались громкие крики. Немцы забили гол. Доктор разжал пальцы и опустил пистолет. Я упала на мокрый снег, ощущая себя униженной, уничтоженной, полностью истощенной и готовой окончательно сдаться. Но тут неизвестно откуда появился Блаз и помог мне встать на ноги.

– Пойдем, мама, – сказал он и, подставив мне плечо, повел меня домой.

В бараке я рухнула на стул возле одного из столов, на котором до сих пор стояли наши утренние чашки.

– Я сделаю тебе чай, – сказал Блаз.

– Не надо, все хорошо. Иди, смотри игру.

Но он подошел к нашей импровизированной печке и вскипятил немного воды. Через пару минут передо мной стояла чашка с горячим напитком. Я сидела и думала об Иоганне. Наверняка он наблюдал за игрой со своей стороны забора, находясь так близко и в то же время невероятно далеко. Я знала, что он постарался бы защитить меня от этого чудовища, но при этом потерял бы свою жизнь.

И вот в этот момент я твердо решила, что буду бороться до последнего вздоха. Пусть даже мир вокруг меня будет разваливаться на куски, я все равно буду твердо стоять на своем.

Глава 16

Май 1944 года

Аушвиц

По всему лагерю как искры разносились слухи. Армии США и Великобритании заняли почти всю Италию, и люди говорили, что вскоре со стороны Атлантики откроется второй фронт. Советская армия вытесняла гитлеровскую армию со своей земли. В результате бомбардировок были разрушены главные города Германии, и Гитлеру требовалось все больше рабов для производства оружия. В апреле эсэсовцы забрали из цыганского лагеря более восьмисот мужчин и почти пятьсот женщин. По мере сокращения лагеря в нем оставалось все меньше полезных, с точки зрения нацистов, людей, и их условия жизни ухудшались.

Работы в яслях и школе тоже стало меньше: в каждом классе оставалось не больше двадцати детей. С момента нашей последней встречи с доктором Менгеле я не разговаривала с ним, и наше общение сводилось к письменным отчетам о работе и связанным с детьми просьбам, которые систематически игнорировались. Мои помощницы демонстрировали признаки серьезной усталости, и все мы боялись, что скоро и их заберут.

В те майские дни одна из капо – Ванда привела к нам восьмилетнюю девочку из Германии по имени Эльза Бакер. Это была красивая девочка с тонкими чертами и умным выражением лица. Даже удивительно, что, несмотря на трудности, которые выпали на ее долю в лагере, она была мягкой и нежной. Я подошла к ней и, улыбаясь, спросила:

– Хочешь остаться здесь с нами?

Она кивнула, и я повела Эльзу в школьный барак, где теперь вместе с остальными занимались мои близнецы, – Эмили и Эрнест, хотя им было всего семь лет. Теперь мы не могли предложить детям почти ничего, разве что отвлечь на несколько часов. Проектор сломался, бумага с карандашами закончились, и, что хуже всего, еды тоже не было.

Едва я открыла дверь, ко мне бросилась Вера Люк.

– Я как раз собиралась искать тебя. Близнецов забрали, – с болью сказала она.

Я смотрела на нее и не могла взять в толк, что она говорит. «Близнецов забрали». Моих близнецов?? Куда забрали? Кто? Зачем? Но когда наконец до меня дошел смысл услышанного, я почувствовала резкую боль в груди и согнулась пополам. Колени подогнулись, и Вера едва успела подхватить меня и усадить на стул. Мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Но что же я сижу?! Надо что-то делать. Я пыталась приказать себе двигаться, идти за Эмили и Эрнестом, но паника парализовала меня.

– Нужно идти к секретарю или искать детей прямо в бане. Если их выведут из цыганского лагеря, то они уже не вернутся, – сказала Вера.

Отпустив руку Эльзы, я выбежала с Верой из барака. Мы неслись что есть силы под мелким дождем и вскоре промокли насквозь. Серость неба подчеркивала насыщенную зелень дворов между бараками. Через несколько минут мы стояли на крыльце бани, где размещалась лаборатория доктора Менгеле.

– Возвращайся к детям, – сказала я Вере.

Мне не хотелось впутывать ее в неприятности. В конце концов, речь шла только о моих сыне и дочери. Я ради их спасения была готова пойти на любой риск, но нельзя было заставлять страдать других.

В лабораторию я вошла решительно и без стука. Внутри находилась Зося с какими-то документами в руках. Она как раз собиралась выйти и со страхом посмотрела на меня.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела она, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Они забрали близнецов, – всхлипывала я, задыхаясь между рыданиями.

– Сегодня в лагере царит полнейшее безумие. Руководство потребовало вывезти почти всех оставшихся молодых мужчин и еще восемьдесят женщин. Может, твои дети попали в список случайно; для эсэсовцев они просто номера, – объяснила она.

– Может, так, а может, и нет. В школе нам ничего не сказали. Как можно было так ошибиться? – спросила я недоверчиво.

Я больше не доверяла Зосе – ведь она помогала Менгеле в его экспериментах.

– Ну, не знаю, что еще сказать, – покачала она головой и твердо дала понять, что мне следует покинуть кабинет. Но я проскользнула мимо нее и побежала в сторону лаборатории.

Зося вскрикнула как раз в тот момент, когда я распахнула дверь. С тех пор как я была здесь в последний раз, внутри все изменилось. Теперь это помещение мало напоминало исследовательский центр. Скорее все тут выглядело как пыточная или темница, где Менгеле мучил невинных детей. Вдоль стен висели рамки с глазными яблоками и фотографии ужасных экспериментов. На полках стояли банки с человеческими органами разных размеров. На отдельном стеллаже хранились сосуды, где в формалине плавали деформированные зародыши близнецов.

Менгеле был здесь. Он стоял в конце лаборатории, спиной ко мне, частично закрывая своим телом голые ноги двух детей, сидевших на длинной лавке. Я подумала, что это мои дети, и побежала туда, готовая в случае необходимости напасть на Менгеле. Но он обернулся и сурово посмотрел на меня.

– Что вы здесь делаете?

Я обошла его и посмотрела на детей. Это были не Эмилия с Эрнестом. На лицах этих малышей застыло выражение страха, и они потянулись ко мне в надежде, что я смогу вывести их из этого страшного места. Менгеле потянул меня за рукав и вывел в коридор.

– Вы что, с ума сошли? Однажды я едва не убил вас. Вы решили снова испытать судьбу?

– Где мои дети? – крикнула я. – Кто и куда увел моих близнецов?

– Здесь их нет. Наверное, произошла какая-то ошибка. Я каждый день подписываю ордера на заключенных, которых увозят из лагеря. Фабрикам требуется рабочая сила, и кое-кого из молодежи отправляют в другие лагеря, но не детей, – серьезно ответил Менгеле. Но все же я чувствовала, что он что-то недоговаривает.

Тут раздался шум грузовиков, и я подбежала к двери. Машины припарковались на дороге, и из них выскочили около сотни солдат, начавших облаву на цыган всех возрастов. Я понятия не имела, что делать. Нужно было вернуться и постараться защитить остальных детей, но ведь я должна была найти и своих близнецов.

Я знала, что мои помощницы готовы пожертвовать жизнью ради остальных детей в школе и яслях, поэтому побежала к грузовикам в надежде, что мои дети там.

Поначалу солдаты не встречали сопротивления со стороны заключенных. Но потом какой-то мальчик бросил камень в одного из солдат, угодив тому прямо в лицо. У того из носа потекла кровь, и он тут же выстрелил в ребенка. Находившиеся поблизости цыгане набросились на солдата и начали его избивать, а вскоре их примеру последовали и другие заключенные. Мужчины, женщины, пожилые люди и подростки бросали в солдат все, что попадалось под руку, били их палками и пытались отобрать у них оружие и дубинки. Раздалось несколько выстрелов, но командир приказал солдатам отступить.

Но людей было уже не остановить. Они зажигали факелы и кидали их на брезентовые покровы грузовиков. Водители поспешили отвезти машины ближе ко входу в лагерь. Начался хаос. Солдаты отступили и затаились между бараками, пытаясь понять, как действовать в непривычной для них ситуации. Ведь обычно пленники Аушвица почти не сопротивлялись, но в тот день мучители встретили достойный отпор.

Меня охватила гордость за этих цыган. Большинство людей считали их «антисоциальными элементами», но они единственные оказались способными защитить своих родных и сопротивлялись тому, чтобы их как бессловесный скот вели на убой.

Я вдруг заметила Блаза, у которого была рогатка в руках и какой-то солдат как раз целился в него. Я подбежала к солдату и сильно толкнула его. Немец потерял равновесие, и пуля улетела в небо.

– Блаз, немедленно слезай с крыши и возвращайся в наш барак! – крикнула я.

Тут другой солдат ударил меня прикладом в лицо.

Блаз спрыгнул с крыши и вцепился солдату в горло. К нему присоединилась группа мальчишек, и солдаты поспешили отступить к своим товарищам.

Сын помог мне встать. Я обхватила его за плечи и спросила:

– Ты видел близнецов?

Он покачал головой, но один из его друзей показал на несколько оставшихся у ворот лагеря грузовиков. Брезент был порван, и из машин пытались выбраться человек тридцать пленников, среди которых были и близнецы.

Несколько солдат отгоняли заключенных, побежавших на помощь пленникам в грузовиках, но большая часть эсэсовцев отступали. Грузовик, в котором были близнецы, развернулся и поехал в сторону ворот. Капо выстроились в живую стену, чтобы не пустить заключенных, но напор бегущих сшиб их с ног. Я ухватилась за борт грузовика, заглянула внутрь и крикнула близнецам, чтобы они прыгали. И хотя они с опаской посмотрели на землю метрах в двух с половиной под собой, Эрнест перелез через деревянный борт, схватил Эмили за руку, и вместе они спрыгнули в грязь.

Тем временем грузовик проехал через ворота, и солдаты быстро закрыли их. Большинству цыган удалось выпрыгнуть из машин, в которых осталось лишь с десяток человек.

Люди сломя голову побежали к баракам, боясь, что охранники откроют огонь на поражение, но выстрелов не последовало.

В ту ночь все дети лагеря оставались с нашей группой учителей в яслях и школьном бараке, пока остальные цыгане готовились к новой атаке. Повстанцы совершили набег на склад и кухню и соорудили что-то вроде баррикады. Мы сидели в ожидании нападения эсэсовцев.

К десяти часам вечера в лагере воцарилась тревожная тишина. Все были в ожидании, когда она нарушится. Дети спали на полу, а учителя с помощницами сидели у двери, готовые в любой момент встать на пути охранников лагеря и защитить детей.

Деревянный пол насквозь промерз, и у меня заломило кости. Близнецы не отходили от меня и жались ко мне с двух сторон.

– Думаю, это конец, – прошептала Зельма.

Я тоже так думала. Каждый день прибывали все новые и новые поезда с венгерскими евреями, а мы, казалось, стали лишь досадной помехой для нацистов.

– Участь некоторых была решена сразу же, как они вышли из поезда. По крайней мере, мы смогли сделать что-то достойное перед смертью, – сказала я, хотя вовсе не была уверена, что ради этого стоило продлевать агонию детей, попавших в лапы Менгеле.

– Для меня было честью познакомиться и поработать с вами.

– Зельма, не вешай нос. Нацистам нужны молодые люди для работы на оружейных заводах. Я уверена, что у тебя и других воспитательниц есть шанс остаться в живых. А я неплохо пожила. Жаль, конечно, детей, но кто знает, какой мир их ждал бы после войны? Может быть, смерть – это выход для всех нас?

Но, несмотря на мысли о скорой смерти, я не была готова сдаваться. Драться до последнего вздоха – вот что я должна делать.

– Сын моей подруги – Клаус – сказал, что дети могут пролезть через окошки туалетов в бане и оказаться на футбольном поле. Там можно пройти мимо крематориев и спрятаться в лесу, – серьезно сказала Зельма.

– Это безумие. Отсюда пути нет, – ответила я.

– Но некоторым за последние месяцы уже удалось это сделать. Да, у большинства не получилось уйти далеко, но есть те, кто смог убежать.

– Мы окружены. Такой путь для побега – самоубийство, – сказала я, закрывая тему.

Зельма замолчала, и вновь наступила тишина. Остаток ночи я провела в беспокойном сне, прислушиваясь к дыханию детей. С первыми лучами солнца нас разбудил резкий свисток, а через несколько минут раздался голос из мегафона.

Это говорил Иоганн Шварцхубер, оберштурмфюрер цыганского лагеря. Его не часто видели в лагере, но его пронзительный голос был безошибочно узнаваем.

– Друзья-рома, вопреки слухам, которые распространяются в лагере, в наши намерения вовсе не входит всеобщее уничтожение цыган. Вы – наши гости, и после войны мы сделаем так, что вы будете жить в хорошем месте. Вчера часть мужчин и женщин были отправлены в другие рабочие лагеря, чтобы помогать Германии в войне против коммунизма. В знак нашей доброй воли мы объявляем, что никто не понесет наказание за вчерашние акты неповиновения. В ближайшие дни мы сообщим старейшинам общины имена заключенных, которые тоже будут переведены в другие лагеря. Сегодня капо раздадут двойную порцию еды, а завтра жизнь в лагере вернется в обычное русло.

Мы удивленно переглядывались. Никто не верил словам офицера СС, но, по крайней мере, было такое впечатление, что нацисты заключили с нами перемирие. Возможно, они испугались, что восстание распространиться и на другие части лагеря. Но так или иначе, обещание было исполнено: спустя два часа капо раздали еду, и все вернулось на круги своя.

А через десять дней нацисты исполнили второе свое обещание: более пятисот заключенных отправили в другие лагеря. В итоге к концу мая в Аушвице осталось около четырех тысяч человек из более чем двадцати тысяч, находившихся в лагере в мае 1943 года. Кто-то погибал от насилия, голода и болезней, но большинство окончило свою жизнь в огне крематориев.

Глава 17

Август 1944 года

Аушвиц

Летом 1944-го невыносимая жара, казалось, предвосхитила ад, который предстояло пережить узникам Аушвица. Наши и без того скудные запасы воды сократились до минимума, а порции еды уменьшились настолько, что многие заключенные передвигались по лагерю как привидения. В конце мая нацисты увезли большинство моих помощниц: двух медсестер – Майю и Касандру, а также нескольких цыганских матерей. Остались только Зельма и Вера Люк, ставшая моей основной помощницей. Вместе с тем уменьшилось и количество детей, о которых нужно было заботиться. Школьный барак закрылся, как и некоторые медицинские бараки. Среди медработниц осталась одна Людвика.

Ночами стояла духота. Но жара и влажность – это было еще не самое худшее. Самым невыносимым был удушливый запах дыма от крематориев и непрерывно горевших летом костров. И это все на фоне непрекращающихся свистков поездов, прибывавших днем и ночью из Венгрии. Иногда два или три поезда стояли в тупиках, а их несчастные пассажиры больше суток ждали своей участи за закрытыми дверями.

Менгеле в цыганский лагерь почти уже не заходил. Я видела его только тогда, когда он стоял на платформе, выбирая жертв для своих экспериментов среди непрерывной волной прибывавших в Биркенау венгерских евреев. С такого расстояния он казался спокойным и уравновешенным, как всегда – в безупречной форме, как будто развал Третьего рейха и упадок Аушвица его не волновали. Иногда он присылал нам немного еды. В каком-то смысле он продолжал защищать мою семью. Наверное, в докторе иногда просыпались какие-то остатки человечности.

А вот в стане охранников наблюдались совсем другие настроения. Они одновременно были подавлены и взбешены. Большую часть суток они пьянствовали и куражились, ослепленные от крови и ненависти, словно загнанные в клетку бешеные собаки, пытавшиеся изо всех сил вырваться, перед тем как их увезут на убой. Дня не проходило, чтобы кто-то из них не убил заключенного просто так, по прихоти.

Повсюду царил хаос. Нацистов теснили по всем направлениям, и мы понимали, что наш лагерь представляет головную боль для начальства Биркенау. В нашем лагере в основном оставались лишь дети, женщины и старики, и потому мы были легкой мишенью для нацистов. Несколькими неделями ранее солдаты СС ликвидировали единственный в Аушвице еврейский семейный лагерь. За несколько дней почти всех его обитателей отправили в газовые камеры. Чешские евреи почти не оказывали сопротивления, хотя их было гораздо больше, чем нас.

Однажды утром капо и охранники, которые в последние несколько недель почти не осмеливались заходить в наш лагерь, провели перекличку и сообщили, что на следующий день в другой лагерь будет переведена почти тысяча заключенных. Слушая монотонное перечисление, мы услышали имя Эльзы Бакер. Я подошла к ней, взяла за руку и поздравила.

– Эльза, завтра ты покидаешь Аушвиц. Надеюсь, ты скоро увидишь своих родителей, – сказала я, гладя ее по голове.

– Спасибо, фрау Ханнеманн, – сказала она, счастливо улыбаясь.

Мы все тогда были уверены, что после Аушвица любой другой лагерь покажется раем.

Незаметно ко мне подошла секретарь лагеря Элизабет Гуттенбергер и предложила немного прогуляться. К тому времени я была так истощена, что любые перемещения мне давались с трудом. Я быстро уставала, а из эмоций оставалась разве что апатия. Единственное, что поддерживало меня – это мои дети и дети лагеря.

– Все кончено.

– Что это значит? – спросила я, недоумевая.

Элизабет взяла меня за руки и крепко сжала.

– Я не могу рассказать все, но нацистам понадобились эти бараки для заключенных из Венгрии. А до цыган им теперь нет дела.

– Кое-кого они увозят. А что будет с остальными? Завтра останется, пожалуй, тысячи три.

– Оглядись. Остались только непригодные для работ. Лазарет разобрали. Завтра в цыганском лагере уже не будет никаких капо, никаких охранников, канцелярии и кухни.

Я смотрела на грубые деревянные бараки, которые в действительности были стойлами для животных. Рассматривала пыльную дорогу и забор с колючей проволокой, тянувшийся вдоль всей границы цыганского лагеря. Я не знала, какие еще испытания приготовили для нас нацисты и почему они считали нас такими опасными. Большинство содержавшихся в Аушвице заключенных никогда не совершали никаких преступлений.

– Не думаю, что Менгеле позволит просто так убить нас. Даже сейчас он в каком-то смысле заботится о моей семье. Да, он совершал бесчеловечные, ужасные поступки, но вряд ли он допустит убийство немецкой женщины с ее детьми.

Я пыталась держаться уверенно, но понимала, что лагерная логика не поддается никакому разуму. Здесь даже самые бессмысленные приказы выполнялись с поразительным усердием, несмотря на всю их варварскую суть.

– Что ж, как бы то ни было, я отправила коменданту прошение с просьбой о твоем переводе. Надеюсь, ответ придет завтра утром. Вам нельзя оставаться здесь, – сказала Элизабет, обнимая меня.

Со стороны это выглядело так, как будто две старые подруги прощаются на железнодорожной платформе после проведенного вместе прекрасного отпуска. Но на самом деле мы были двумя несчастными пленницами, затерянными посреди бушующего моря войны и человеческого безумия. Нацисты хотели избавиться от всего, что стояло на их пути к окончательной победе, и мы были частью этих военных «отбросов».

Вторая половина дня в лагере тянулась долго. Я собрала детей, чтобы они поели что-нибудь перед сном. После скудного ужина все, кроме Блаза, заснули. А он в этот вечер был особенно на взводе.

– Завтра многих увозят. Говорят, что с нами поступят так же, как с чехами.

– Я знаю, милый. Не волнуйся. Элизабет договорится, чтобы нас забрали со следующей партией.

– Не будет больше никаких партий, мама. Нам нужно попытаться проскользнуть вместе с теми, кого завтра отправляют в другие лагеря, – сказал Блаз, как будто это было так легко – испариться на глазах у нацистов с пятью детьми.

– Не так-то это просто, как ты говоришь.

Блаз с горечью опустил голову, но вскоре продолжил настаивать на своем:

– Мы могли бы выбраться через окна в туалете…

– Твои братья и сестры слишком маленькие, а я слишком большая.

– Ну, не можем же мы просто сидеть и ничего не делать, – от отчаяния Блаз чуть не плакал.

– Завтра мы обязательно что-нибудь придумаем. Элизабет постарается вытащить нас отсюда, – сказала я, поглаживая его по голове.

Когда Блаз наконец заснул, я вышла в главное помещение и прибралась, насколько могла. Завтра занятий не будет, и я не знала, возобновятся ли они когда-нибудь вообще, но мне хотелось оставить все в чистоте и порядке. Я задержалась, чтобы посмотреть на рисунки на стенах, на маленькие столики, на огрызки цветных карандашей и маленькие кусочки бумаги, на которых дети пытались рисовать.

Несмотря на все трудности и горе, с которыми мы столкнулись, я была довольна. Эта работа не была напрасной. В какой-то мере она сохраняла в нас чувство человеческого достоинства и давала нам право на то, чтобы к нам относились не только как к животным. Чтобы мы сами не забывали, что мы – люди, а не бессловесные существа.

Я открыла дневник и записала в нем свои последние мысли, изливая чувства более откровенно, чем раньше.

Все подходит к концу, как в шекспировской драме. Трагедия неизбежна, как будто автор этого мрачного театрального представления хотел произвести на зрителей как можно более шокирующее впечатление. Минуты неумолимо приближают к финальному акту. Когда занавес опустится, Аушвиц продолжит писать свою повесть об ужасе и зле, а мы станем душами, приходящими из чистилища на стены гамлетовского замка, но неспособными поведать о преступлениях, совершенных против цыганского народа. Я скучаю по Иоганну. Я не знаю, что с ним, но боюсь, что в охватившем Аушвиц хаосе нацисты избавляются от всех свидетелей их преступлений.

Я легла рядом с детьми, но не могла заснуть. Перед глазами одно за другим проносились воспоминания целой жизни. Мне было чем гордиться: я вышла замуж за удивительного человека. Я вспоминала своих родителей. Они были уже старыми, и я сомневалась, что они смогут пережить войну. Но они прожили полную, счастливую жизнь. Рядом со мной спали мои дети, самые желанные, самые чудесные и самые красивые дети на белом свете. И в этот момент меня охватил глубокий страх, что эта, относительно мирная ночь может быть последней. Тогда я вознесла молитву о том, чтобы Бог прогнал из моего сознания все дурные мысли. Приняв его волю, я с уверенностью заснула.

Когда я проснулась, было уже почти десять часов. Мне нечем было накормить детей, и нам пришлось довольствоваться только чаем. Мы молча потягивали его, прислушиваясь к доносящемуся снаружи гулу очереди на отбор.

В дверь постучали, и я пошла открывать. На пороге стояла Зельма с детьми, перекинув через плечо узел со своими немногочисленными пожитками. На лице ее отражалась печаль, но она одарила меня одной из своих самых прекрасных улыбок.

– Фрау Ханнеманн, я пришла попрощаться. Для меня было честью познакомиться с вами.

– А для меня – познакомиться с тобой, – сказала я, обнимая ее.

– Я никогда не забуду вас и ваших детей.

Мои дети высыпали на порог попрощаться; Зельма обняла и поцеловала каждого по очереди, а я поцеловала и обняла ее сына и дочь. Под конец на ее больших зеленых глазах выступили слезы. Я с грустью смотрела, как они идут к выстроившимся в колонну цыганам.

Из неработающего лазарета вышла Людвика и направилась к нам. Она казалась сдержаннее Зельмы, но попрощалась со мной по-своему.

– Элизабет сказала мне, что собирается получить приказ о переводе всех вас в другой лагерь. Вас вообще не должны были привозить сюда, – сказала она, борясь со слезами.

– Почему нет? Я ничем не лучше других. Светлые волосы, голубые глаза, немецкие родители – все это случайность. Я чувствую родство с цыганами. Я бы хотела, чтобы они приняли меня как одну из своих. Они из века в век жили так, гонимые и презираемые всеми, но в их сердцах сохраняются утраченные миром величие и благородство.

Людвика уткнулась мне в плечо и заплакала. Я утешала ее до тех пор, пока не поступил приказ отобранным заключенным размещаться по грузовикам.

Большинство оставшихся заключенных вернулись в свои бараки еще до наступления вечера. Духота тут была удушающая, но все равно казалось, что как-то безопаснее находиться в деревянных стойлах. Но я предпочла остаться снаружи. Мне хотелось просто еще немного насладиться августовским днем.

Я увидела, как по дороге брела Элизабет. Сейчас она была сама на себя не похожа. И следа не осталось от энергичной женщины с твердым характером. Она остановилась в нескольких метрах от крыльца, не стала подниматься и лишь просто покачала головой. Заплакав, она прикрыла грязной рукой рот, стараясь сдержать рыдания, резко контрастировавшие с вечерней тишиной.

– Сколько нам осталось? – спокойно спросила я, как будто единственное, о чем оставалось беспокоиться, так это о расписании.

– Они будут здесь через два часа.

– Спасибо. Спасибо за все, – сказала я.

Элизабет повернулась и медленно пошла обратно по дороге. Я вернулась в комнату и следующие два часа играла с детьми, ожидая, что эсэсовцы ворвутся в любую минуту. Но небеса дали нам еще немного времени, чтобы мы провели его вместе.

Потом я написала еще несколько строк в своем дневнике и оставила его на столе. Несколько секунд у меня ушло на то, чтобы собраться с мыслями, перед тем как поведать детям, что сейчас произойдет. Но тут раздался стук в дверь.

Вошел доктор Менгеле в длинном черном кожаном пальто. Он вежливо поприветствовал нас и спросил, может ли он поговорить со мной наедине. Я отправила детей в нашу комнату, а мы с ним сели за один из столов – как два старых друга, но, конечно же, никакой дружбы между нами не было.

Он долго молчал, а потом положил на стол лист бумаги.

– Что это за документ? – спросила я.

– Пропуск, который позволит вам беспрепятственно выйти из лагеря. Это – официальное подтверждение того, что вы не являетесь заключенной Третьего рейха и потому можете вернуться к себе домой, – серьезно ответил он с помрачневшим лицом.

– Значит, мы можем поехать домой? – спросила я, не столько обрадовавшись, сколько изумившись.

– Нет, только вы. Ваши дети должны остаться, – жестко констатировал он факт.

– Я не могу уехать без них. Я мать, герр доктор. Вы все воюете ради каких-то великих идеалов, защищаете свои фанатичные убеждения о свободе, стране и расе, но у матерей есть только одна родина, один идеал, одна раса: семья. Я не оставлю своих детей, что бы ни было уготовано им судьбой.

Менгеле встал и нервно пригладил волосы. Мои слова как-то встревожили его. По всей видимости, я не оправдала его ожидания и не походила на созданный им в воображении идеал арийской женщины.

– Сегодня ночью их всех уничтожат в газовых камерах. От них останется лишь масса искореженной плоти. А потом их трупы сожрет пламя, и они превратятся в пепел. Но вы сможете жить дальше. Нарожаете других детей, дадите им то, что не смогли дать этим. А так вы только зря выбрасываете на ветер свою жизнь. Посмотрите на себя, вы стали призраком себя былой, одни только кожа да кости.

На его слова я отреагировала так, что он онемел и в ужасе уставился на меня. Я улыбнулась. Потому что в тот момент поняла, что я выше его и выше всех убийц, управлявших этим адом. Всегда была и буду выше. Они могли в считаные секунды уничтожить жизни десятков тысяч людей, но не могли породить жизнь. Одна хорошая мать стоила больше всей убийственной машины нацистского режима.

Я убрала руку от бумаги. На мгновение я подумала о том, чтобы броситься ему в ноги и умолять пощадить детей, но тут же меня охватило необъяснимое внутреннее спокойствие.

Менгеле взял лист со стола и положил его в карман кителя. В глазах его промелькнуло нечто, уже не похожее на презрение, но не дотягивающее до уважения.

– Фрау Ханнеманн, я не понимаю вашего выбора. Это акт индивидуализма, достойный сожаления. Вы ставите личные чувства выше блага своего народа. Национал-социалистическая партия стремится как раз к обратному. Есть только нация, личность не имеет значения. Но надеюсь, что вы уверены в своем решении. Назад дороги уже нет.

Повернувшись, он вышел. Услышав, что я снова одна, из комнаты выскочили дети и обняли меня. Мы были единым организмом с шестью сердцами, бьющимися в унисон.

– Нас отвезут в лучшее место, – сказала я с комком в горле.

Пусть это и была ложь, но в этот момент я действительно верила своим словам. Мысль о смерти в этот момент показалась сладкой, как мысль о вечности. Через несколько часов мы будем свободны навсегда.

Малыши вскоре вернулись к своим играм, но Блаз остался рядом со мной.

– Дорогой, я думаю, тебе стоит поторопиться. У нас осталось минут пятнадцать. Я собрала тебе еду, которую откладывала на крайний случай, и немного денег. Не спрашивай, как я их достала. Говорят, за пределами лагеря тем заключенным, которым удается сбежать, помогает польское сопротивление.

– Но я не могу бросить тебя, – сказал Блаз ошеломленно.

– Иди, поцелуй своих братьев и сестер. Они останутся жить в тебе. Твои глаза будут их глазами, твои руки – их руками. А значит, наша семья не будет полностью стерта с лица земли.

Блаз заплакал, обнял меня, и я в последний раз ощутила тепло его тела. Потом он попрощался со своими братьями и сестрами, которые равнодушно обняли его и вернулись к своим играм, не понимая, что означают эти объятия. Его глаза впивались в них, запоминая их худые лица. Время с его ненасытным аппетитом пожирает наши воспоминания и лица тех, кого мы любили, но с ним борется память, полагаясь на силу наших слез и болезненных вздохов любви.

Я поправила его кепку, застегнула верхнюю пуговицу на рубашке, заметив, что она опять болтается на одной нитке. «Надо бы пришить, когда вернется», – отметила про себя по привычке. И тут же мысленно споткнулась: «когда вернется…»

Я проверила, все ли необходимое он положил в свой узелок, и проводила до двери. Затем я поцеловала его на прощанье, и он направился в сторону бани. Едва он скрылся между бараками, как послышался вой сирены. Под ложечкой у меня засосало, я затаила дыхание. На несколько мгновений лагерь накрыла жуткая тишина, а потом резко прервалась ревом двигателей и лаем собак.

Я вернулась в наш барак, где дети продолжали играть, и начала вырезать фигурки из бумаги. Перед мысленным взором у меня было улыбающееся лицо Иоганна, и мне хотелось верить, что он спасется от гибели, однажды найдет Блаза и вместе они восстановят нашу разрушенную семью.

В эти последние минуты я вспоминала утро в нашей квартире: запах настоящего кофе и волшебные минуты перед завтраком, когда все наслаждались сном под сенью моих крыльев. «Благословенная повседневность, пусть ничто не сломит тебя, ничто не ранит тебя, ничто не лишит тебя красоты и тех сладких образов, которые ты рисуешь в наших душах», – написала я в своем дневнике, прежде чем закрыть его, скорее всего навсегда.

Эпилог

Когда жизнь сильнее смерти…

Дописав эти строки, я закрыла дневник и несколько секунд не могла решить, как поступить с ним. Оставить ли здесь, на столе или взять с собой… Нет, все же пусть останется.

«Фрау Ханнеманн, Хелен».

Я вздрогнула от неожиданности: занятая своими мыслями, я не услышала, как в барак зашла Элизабет.

«Послушайте меня, пожалуйста, внимательно, – она говорила очень тихо и то и дело оглядывалась на входную дверь. – Кажется, я могу вам помочь».

Я с недоумением посмотрела на нее: «Помочь? Но чем же? Как?..»

«Умоляю, не отказывайтесь сразу. Я знаю, вы честная, но, возможно, это – шанс выжить…»

«Господи! О чем вы?..»

«Выслушайте меня. У нас есть всего несколько минут, – Элизабет схватила мои руки, пытаясь успокоить меня, но ее саму трясло от волнения. – Я только что узнала, что в одну из машин сейчас грузится какое-то оборудование и она отправится в колонне грузовиков, но дальше выедет за ворота лагеря. Сейчас машина стоит за этим бараком».

Я все еще не понимала, для чего Элизабет говорит мне это.

«Я видела: там в кузове есть маленький выступ, а под ним ниша и кучи какого-то тряпья. Там можно спрятаться», – она выпалила это на одном дыхании.

«Вы предлагаете мне…»

«Я думаю, что надо попытаться вырваться отсюда».

Я смотрела на Элизабет как на умалишенную. Покинуть лагерь можно только одним способом – умереть своей смертью или погибнув в газовой камере. Об этом знали все.

«Нет времени на раздумье. Собирайте детей. – В этот момент к Элизабет вернулась ее решимость, и она твердо посмотрела мне в глаза. – Вы ничего не теряете, а только получите шанс спасти своих детей. Я дам вам знать, когда можно будет выходить»…

Мое сердце билось так сильно, что я боялась, что оно выдаст нас, сначала когда водитель закрывал борт грузовика, и когда охрана на воротах осматривает содержимое кузова, и даже когда мы проезжали через ворота. Спрятавшись за ящиками и накрывшись тряпьем, мы с детьми покидали это страшное место. Впереди была неопределенность, и, возможно, нас ждала мучительная смерть, но я была благодарна Богу за этот шанс.

…Я не могу сказать, сколько дней мы шли по лесу, шарахаясь от каждого шороха и сжимаясь в комок даже он неожиданного крика какой-то птицы. Дети уже даже не плакали от голода и усталости, а хрипели. Я поочередно несла на руках то Эмилию, то Эрнеста, а Отис помогал мне с Адалией. А потом наступила темнота…

В себя я пришла от того, что кто-то ударял меня по щеке:

«Kim jesteś?»[11]

Сквозь туман я разглядела лицо пожилого мужчины, который тряс меня за плечо:

Czy to wasze dzieci? Nie bój się, nie zrobię ci nic złego[12]…

Мне не хотелось погружаться в воспоминания. Правда, передо мной постоянно вспыхивали ощущения товарищества тех лет и разбитые мечты о наших идеалах. Но одновременно мне хотелось, чтобы это прошлое оставалось непотревоженным воспоминаниями.

Я бросил потрепанную школьную тетрадь на сиденье рядом с собой и закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Чтение отняло у меня силы, так, как если бы я слишком быстро поднялся на крутую гору. Чтение заняло у меня весь трансатлантический перелет, и я устал. Но безжалостная память не давала расслабиться, подкидывая отчетливые воспоминания о Хелене Ханнеманн. Образы хлестали глаза, как яростные и мстительные удары кнута. В тот вечер второго августа тысяча девятьсот сорок четвертого года я последний раз подошел к бараку, где располагался детский сад. Все-таки это была гениальная идея – детский сад в концентрационном лагере! Пусть попробуют обвинить нас в том, что мы не заботились о детях, даже в таких условиях. Сносные условия, еда, игрушки, чистые постели, нянечки, преподаватели… Конечно, это против моих правил, но я решил дать одной из них еще один шанс. Убедить, что ей – арийке – не место в этом цыганском племени.

В лагере царила почти гробовая тишина, лишь изредка нарушаемая лаем собак. Я приоткрыл дверь и вдруг услышал, как кто-то поет. Через секунду я узнал голос Хелен Ханнеманн. И песню тоже узнал: так в детстве меня убаюкивала мама. Колыбельная? В лагере? Определенно она потеряла разум. Ну что ж, тем лучше. Не заходя в барак, я прошел мимо.

А буквально через полчаса и весь цыганский лагерь превратился в сумасшедший дом, полный криков и мольбы. Мои люди раздавали цыганам хлеб и колбасу, чтобы убедить их в наших благих намерениях и в том, что мы перевозим их в другой лагерь. Но, похоже, никто из заключенных в это уже не верил.

К тому времени, когда грузовики подъехали к воротам и повернули к крематорию, крики стихли, а стенания уступили место безмолвию смерти.

На Аушвиц снова опустилась тишина.

Эпилог

…иногда реальность бывает жестока

Мне не хотелось погружаться в воспоминания. Правда, передо мной постоянно вспыхивали ощущения товарищества тех лет и разбитые мечты о наших идеалах. Но одновременно мне хотелось, чтобы это прошлое оставалось не потревоженным воспоминаниями.

Я бросил потрепанную школьную тетрадь на сиденье рядом с собой и закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Чтение отняло у меня силы, так, как если бы я слишком быстро поднялся на крутую гору. Чтение заняло у меня весь трансатлантический перелет, и я устал. Но безжалостная память не давала расслабиться, подкидывая отчетливые воспоминания о Хелене Ханнеманн. Образы хлестали глаза, как яростные и мстительные удары кнута. Я до сих пор вижу, как ее уводят солдаты в тот вечер второго августа тысяча девятьсот сорок четвертого года. Цыганский лагерь превратился в сумасшедший дом, полный криков и мольбы, но она оставалась безмятежной, как будто просто выводила своих детей на прогулку в парк. Мои люди раздавали цыганам хлеб и колбасу, чтобы убедить их в наших благих намерениях и в том, что мы перевозим их в другой лагерь. Но Хелен просто взяла еду, помогла своим детям забраться в грузовик и велела им медленно съесть последнее в их жизни угощение.

Мне не хотелось подходить к ней близко. Ее мужество действовало на меня каким-то необъяснимым образом, наполняя меня сомнениями в своих убеждениях. Я наблюдал за ней издалека. Когда машина тронулась, Хелен прижала к себе самых маленьких. Другие заключенные вопили и причитали, а она запела колыбельную. Ее голос обволакивал этих несчастных существ и успокаивал их. К тому времени, когда грузовик подъехал к воротам и повернул к крематорию, крики стихли, а стенания уступили место глубокой тишине смерти.

Я остался с солдатами, которые обыскивали опустевшие бараки. Мы нашли несколько цыган, пытавшихся спрятаться от своей судьбы и умолявших пощадить их, а у меня в голове продолжал звучать голос Хелены Ханнеманн, напевавшей старую колыбельную. Той ночью, когда я ушел из цыганского лагеря навсегда, ее слова развеялись вместе с пеплом ее тела. Столько мужества, столько любви посреди абсолютной тьмы: на мгновение они ослепили меня.

Исторические уточнения

История Хелены Ханнеманн (Helene Hannemann) и ее пятерых детей полностью правдива. Хелена была немкой, вышедшей замуж за цыгана. В мае 1943 года их семью отправили в Аушвиц и содержали в цыганском лагере в Биркенау. Доктор Йозеф Менгеле выбрал ее в качестве руководителя детского сада – яслей и начальной школы лагеря (Kindergarten). До лагеря Ханнеманн работала медсестрой, и Менгеле считал, что немка справится с этой работой лучше других заключенных. Под началом Хелены было несколько помощниц-цыганок, две медсестры из Польши и одна – из Чехии.

Ясли и начальная школа располагались в двух бараках; в них была столы, за которыми дети занимались и играли, школьные принадлежности, кинопроектор и даже качели. В детском центре доктор Менгеле брал детей для своих экспериментов, используя их как подопытных морских свинок.

В ночь со 2 августа на 3 августа 1944 года цыганский лагерь был ликвидирован. Несмотря на обещания Менгеле, Хелену Ханнеманн и ее детей убили в газовой камере. У нее был шанс уйти из лагеря одной, но только одной, однако она отказалась бросать своих детей. В повести у Блаза есть шанс выжить, так что у читателя остается хотя бы крупица надежды, но в действительности в ту ночь погибли все пятеро детей Хелен.

Я изменил имена детей и мужа Хелены, но сохранил подлинные имена большинства реальных человек, живших и страдавших в цыганском лагере Аушвица. Людвика Вежбицкая – медсестра и подруга Хелены – на самом деле работала в лазарете цыганского лагеря. Реальными были и все упомянутые в книге члены медицинской бригады. Так же как и существовала женщина по имени Элизабет Гуттенбергер – секретарь лагеря, которой удалось пережить и истребление цыган, и Вторую мировую войну.

В изображении нацистских охранниц – Ирмы Грезе и Марии Мандель – я пытался по возможности придерживаться исторической правды. Ходили слухи, что Ирма Грезе, очень красивая и одновременно чрезвычайно жестокая молодая женщина, была любовницей доктора Менгеле, у которой в лагере произошел выкидыш. Мария Мандель – одна из самых злобных охранниц, как и описано в книге, привязалась к одному из цыганских детей, которого ей пришлось отправить на смерть. Впоследствии Грезе и Мандель были признаны виновными в военных преступлениях и повешены. Дина Готтлибова (впоследствии Дина Бэббит) также была реальным человеком. Менгеле заставлял эту молодую еврейку из Чехии писать портреты заключенных цыган.

Детский сад в цыганском лагере Аушвица существовал на самом деле и проработал с мая 1943 года по август 1944 года.

Согласно официальным данным, в Аушвице содержались 20 943 этнических цыгана. В основном это были жители Германии, протектората Богемии и Моравии и Польши, хотя в лагере были цыгане и из других стран. Но это не совсем корректные данные, поскольку несколько тысяч были убиты по прибытии в лагерь без какой-либо отчетности и не оставили после себя следов. Впрочем, исследователь Михаэль Циммерман утверждает, что на самом деле в лагере содержались 22 600 заключенных, из которых 3300 выжили, когда, примерно в середине 1944 года, их перевели в другие лагеря.

Две попытки уничтожить лагерь были реальными событиями, как и сопротивление цыган в мае 1944 года, отсрочившее ликвидацию лагеря до августа того же года.

Гиммлер не посещал Аушвиц весной 1943 года. В последний раз он был в лагере смерти летом 1942 года.

17 января 1945 года вместе с несколькими другими врачами Аушвица Менгеле был переведен в концентрационный лагерь Гросс-Розен в Нижней Силезии. Он взял с собой две коробки с документами, а остальные его бумаги уничтожили эсэсовцы незадолго до прибытия в лагерь советских войск. В апреле Менгеле удалось сбежать, затерявшись среди нескольких тысяч захваченных союзниками солдат. Позже под вымышленным именем Фрица Холльмана он уехал через Геную в Аргентину. Несмотря на то что за голову Менгеле была назначена высокая награда, его так и не поймали, и он, предположительно, утонул во время купания в Бразилии 7 февраля 1979 года.

В феврале 2010 года внук одной из жертв Холокоста приобрел дневник Менгеле. В 2011 году был продан еще тридцать один том его дневников, которые купил анонимный коллекционер. Вела ли на самом деле дневник Хелена Ханнеманн, неизвестно, но если вела, то, вероятно, он был бы похож на историю от первого лица героини, изложенную в этой книге.

В 1956 году доктор Менгеле посетил Швейцарию, чтобы повидаться со своим сыном. Предполагается, что это был его последний визит в Европу.

Хронология цыганского лагеря в Аушвице

1942

16 декабря. Генрих Гиммлер, руководитель СС, подписывает указ о заключении цыган в тюрьмы на оккупированной нацистами территории и о создании цыганского лагеря в Аушвице (Освенцим).

1943

1 февраля. Официально открыт цыганский лагерь в Аушвице, хотя в нем на тот момент уже находились цыгане, заключенные за общеуголовные преступления.

26 февраля. В лагерь смерти прибывают первые цыгане.

Март. Прибывают 23 партии этнических цыган – всего 11 339 человек.

23 марта. Для предотвращения распространения тифа в Аушвице уничтожают около 1700 мужчин, женщин и детей.

Апрель. Прибывают еще 2677 этнических цыган.

Май. В качестве медицинского работника цыганского лагеря в Аушвиц прибывает доктор Йозеф Менгеле.

Май. В цыганский лагерь привозят еще 2014 заключенных. В цыганском лагере организован детский сад.

25 мая. Во избежание новой эпидемии тифа Менгеле приказывает убить 507 мужчин и 528 женщин.

1944

15 апреля. Около 884 мужчин и 437 женщин переведены в концентрационные лагеря Бухенвальд и Равенсбрюк.

16 мая. Узники цыганского лагеря оказывают сильное сопротивление, и попытки их уничтожения прекращаются.

23 мая. В другие лагеря переводят еще 1500 заключенных.

21 июля. В цыганский лагерь прибывают последние цыгане.

2 августа. В другие лагеря отправлены около 1408 заключенных. Остальные 1897 мужчин, женщин и детей были убиты в газовой камере Биркенау.

9 ноября. 100 новых заключенных-цыган переводятся в концентрационный лагерь Нацвайлер для проведения опытов, связанных с лечением тифа.

1945

27 января. Советские войска освобождают оставшихся 7600 узников Аушвица (Освенцима).

1947

Первый судебный процесс над палачами Освенцима в Кракове, Польша. Осуждены около сорока бывших офицеров и солдат СС. Часть из них повешена.

1963

Второй процесс по делу палачей Аушвица во Франкфурте-на-Майне. Перед судом предстали двадцать два нациста, семнадцать были осуждены.

Глоссарий

Arbeit macht frei: «Труд освобождает».

Baxt («бакст»): удача.

Beng («бэнг»): дьявол.

Blockführer («блокфюрер»): староста блока.

Gadje («гадже»): нецыган, нецыганка.

Guten Morgen: доброе утро.

Kindergarten: ясли, начальная школа, центр ухода за детьми.

Knirps («книрпс»): маленький мальчик.

Obersturmführer («оберштурмфюрер»): старший штурмовой командир.

Sonderkommando («зондеркоманда»): группы еврейских заключенных мужского пола, которых заставляли утилизировать трупы из газовых камер или крематориев.

Zigeunerlager: немецкое название семейного цыганского лагеря.

Вопросы для обсуждения

1. Хелене приходится принимать множество трудных решений, начиная с решения сопровождать членов своей семьи, когда их уводят полицейские. Какой выбор сделали бы вы, если бы была такая возможность?

2. Как вы думаете, догадывается ли Хелена о том, что ее ждет, когда решает пойти с полицейскими?

3. Условия жизни в Аушвице были нечеловеческими и почти непереносимыми. Размышляя о пережитых заключенными ужасах, обсудите, как физические мучения в лагере повлияли на сознание узников.

4. Как вы считаете, почему доктор решил создать детский сад? Какова его цель?

5. Почему, на ваш взгляд, Хелена согласилась управлять детским садом? Какие она испытывает сомнения и обоснованы ли они?

6. Опишите некоторые из самых смелых поступков Хелены. Хватило бы лично у вас смелости и сил, чтобы совершить нечто подобное?

7. Опишите какой-нибудь момент или сцену, которые особенно трогательны и заставляют чаще биться сердце. Почему они вызывают у вас такие эмоции?

8. Как можно сохранить свое достоинство в условиях бесчеловечного унижения? В чем ценность борьбы, даже когда кажется, что все потеряно?

9. Какова ценность надежды в таком месте, как Аушвиц?

10. В чем, по вашему мнению, заключается наследие Хелены? Как вы объясните свой ответ?

11. Что эта история говорит нам о силе любви? О силе самопожертвования?

12. Эта повесть основана на истории реальной женщины, которая жила и умерла в Аушвице (Освенциме). Как осознание реальности случившегося повлияло на ваши впечатления от книги?

Благодарности

Память о Хелене Ханнеманн и ее семье навсегда останется не только на страницах этой книги, но в большей степени еще и в умах и сердцах тех, кто ее читает. Когда никого из упомянутых ниже не останется, люди продолжат знакомиться с поразительным наследием этой великой женщины и матери.

Я хочу выразить свою благодарность Музею Освенцима, который позволил нам посетить и познакомиться с лагерями «Аушвиц I» и «Аушвиц II – Биркенау».

Мои благодарности также касаются следующего: письменных свидетельств Миклоша Нисли, ассистента Менгеле. Работы Славомира Капральского, Марии Мартыняк и Джоанны Талевич-Квятковской о цыганах в Освенциме Roma in Auschwitz (Oświęcim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2011). Показаний палача и коменданта Освенцима Рудольфа Хесса, написавшего для очистки совести позорную книгу, в которой тем не менее излагаются ценные подробности. Биографов Менгеле, Джеральда Л. Познера и Джона Уэйра. Свидетельства выжившего цыгана Отто Розенберга. Душераздирающего рассказа доктора Ольги Лендьел и журналиста Лоуренса Риса, написавшего книгу «Аушвиц: Нацисты и „окончательное решение“» (Auschwitz: The Nazis and the ‘Final Solution’; London: BBC Books, 2005).

Благодарю Мигеля Паласиоса Карбонелла, выдающегося члена цыганской общины Испании, поведавшего мне прекрасную историю Хелены Ханнеманн и ее семьи.

Президента HarperCollins Español Ларри Даунса, который имеет глаза и уши в слепом и глухом мире.

Весь коллектив HarperCollins Español: Грасиэлу, Роберто, Джейка, Карлоса, Альфонсо и Лювию.

Об авторе

Марио Эскобар – обладатель степени лиценциата[13] по истории и диплома о высшем образовании в области современной истории. Он – автор множества книг и статей об инквизиции, католической церкви, эпохе протестантской Реформации и о религиозных сектах. Особенные увлечения Эскобара – исторические тайны, история церкви с противоборством различных сектантских групп и эпоха колонизации Америки.

* * *

Примечания

1

Немецко-фашистский концентрационный лагерь Аушвиц-Биркенау, известный также под названием Освенцим. В мировой практике принято использовать немецкое название «Аушвиц», а не польское «Освенцим», поскольку именно немецкое название использовалось нацистской администрацией.

2

Йозеф Менгеле – немецкий ученый-медик – врач, проводивший медицинские опыты на узниках концлагеря Аушвиц.

3

Рома – одна из ветвей цыган, наряду с синти и кале.

4

Капо (сокращенное от kameradschaft-polizei) – привилегированный заключенный в концлагерях фашистской Германии, работавший на администрацию и выполнявший функции надзирателя.

5

Блокфюрер (руководитель блока) – военизированное звание СС, характерное для Totenkopfverbande (службы концентрационных лагерей). Блокфюрер СС обычно отвечал за бараки для заключенных, насчитывавшие от двухсот до трехсот заключенных концлагерей; в более крупных лагерях это число могло достигать 1000 человек.

6

Гаджо, или гадже (мн. ч. «гадже»), – в цыганской философии обозначение человека, не имеющего романипэ. Таким может быть даже этнический цыган, воспитанный вне рамок цыганской культуры, не имеющий цыганских качеств и не стремящийся принадлежать к цыганскому сообществу. Но все-таки обычно «гаджо» практически означает «нецыган».

7

Роберт Риттер – немецкий психолог. Автор работ, обосновывавших необходимость планомерного преследования цыган как «неполноценной нации».

8

Knirps (нем.) – карапуз.

9

Эндогамия – это практика вступления в брак внутри определенной социальной группы, религиозной конфессии, касты или этнической группы.

10

Зондеркоманда – специальное подразделение, обычно евреев. Под угрозой собственной смерти они сопровождали заключенных в газовую камеру, а затем уничтожали трупы.

11

Кто вы? (польск.)

12

Это ваши дети? Не бойтесь, я не сделаю вам ничего плохого (польск.).

13

Лиценциат – степень, аналогичная степени магистра, выдаваемая папскими университетами и университетами некоторых стран Европейского союза и Латинской Америки.

Content

Марио Эскобар
Колыбельная Аушвица
Мы перестаем существовать, когда не остается никого, кто нас любит

Предисловие автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог Когда жизнь сильнее смерти…

Эпилог …иногда реальность бывает жестока

Исторические уточнения

Хронология цыганского лагеря в Аушвице

Глоссарий

Вопросы для обсуждения

Благодарности

Об авторе

Примечания