Герман Канабеев

Отто

© Г. Канабеев, 2020

© ИД «Городец – Флюид», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

* * *

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Посвящается Анне – моей жене, моему критику, редактору и самой большой любви в жизни.

Часть первая

Глава первая

Я долго не решался приступить к описанию событий, участником которых стал, но теперь, когда до развязки осталось времени намного меньше, чем мне представлялось, выбора не остаётся. Кто-то должен рассказать, с чего всё началось, не приукрашивая и не плодя лишних сущностей, как это принято, когда происшествия, бывшие ещё вчера новостями, сегодня уже история.

Род моей деятельности не позволяет называть города, где всё случилось, более того, я не готов раскрывать настоящие адреса. Действительные имена участников также предпочитаю скрыть. Скажем, всё произошло в городе М. где-то между две тысячи семнадцатым и две тысячи двадцатым годами. Я понимаю, что легко можно определить город и узнать настоящие имена людей, о которых я расскажу, но для меня главное, чтобы всё это нельзя было приобщить к доказательствам в суде.

Итак, я – продавец. Хотя от моих покупателей чаще можно услышать презрительное – барыга. Наверное, они по-своему правы, да и кто я такой, чтобы судить их. Если честно, я вообще о них никогда не думал и рассматривал исключительно как источник дохода, не более. Пусть называют как угодно, главное, чтобы оставались покупателями, а я уж как-нибудь справлюсь с гордыней, отдыхая на их деньги в тёплой стране, где круглый год можно носить только тапочки, шорты и футболку.

Мои магазины нельзя найти на улицах, да и в интернете не получится, по крайней мере, в той его части, что индексируется Google и Яндекс. Через привычные поисковые системы можно только узнать название форума, в некоторых ветках которого я развернул бурную деятельность несколько лет назад. Сейчас я имею приличный доход, надёжно защищённый от посягательства бдительных органов правопорядка возможностями криптовалют. Если кто-то захочет ознакомиться с перечнем моих услуг и товаров, пусть устанавливает браузер Tor, и добро пожаловать в нелегальный сегмент интернета. Подробных инструкций я приводить не буду по известным причинам, но общее представление вы теперь имеете. Скажу только, что зарабатываю я благодаря любви наших людей к изменённым состояниям сознания. Если кому-то покажется, что я беспринципен и не гнушаюсь ничем, лишь бы заработать – это не так. Я никогда не продавал ничего, что можно колоть в вену, и того, от чего легко попадают в могилу. Мой продукт взят напрямую из кладовых природы, я предлагаю только траву.

Конечно, меня всегда тревожила перспектива сесть в тюрьму, что обычно и случается с теми, кто занимается подобным, поэтому я предлагал и вполне законные услуги, надеясь, что когда-нибудь откажусь от травы.

Так, в последнее время большой популярностью среди моих предложений пользуются экстремальные клады. Заказывая такой клад, придётся выложить приличную сумму, при этом покупатель даже не знает, что именно получит и будет ли это полезно. Скажу сразу – полезно не будет. Даже наоборот. Скорее всего, это будет эмоциональное потрясение, и чем больше денег будет заплачено, тем сильней оно окажется. Скажем, мой последний заказ. Это был гроб. В могиле, выкопанной в глухом лесу. В гробу труп, конечно, не настоящий, но натурально исполненный человеком, занимающимся созданием подобных декораций для кино. Конечно, можно подумать: «И что тут такого?» Но покупатель-то понятия не имел, что его ждёт. У него были только координаты клада. Место специально выбиралось так, чтобы до него было максимально сложно добраться. Вы когда-нибудь раскапывали могилу? А что-то похожее на могилу? Поверьте, когда лопата глухо стукнет по гробу, когда станет видна красная траурная обивка – проснется вечный животный страх смерти, пусть даже эта смерть чужая. Да, когда гроб извлечён и сбита крышка, когда прошёл первый шок, и стало понятно, что внутри не настоящий покойник, а натуралистическая кукла, вы засмеётесь нервным смехом и, возможно, подумаете, что деньги потрачены зря. Но человек небедный вскоре снова закажет у меня клад и заплатит ещё больше денег. Что произойдет в этом случае, пусть останется коммерческой тайной. Ну а если кто-то не верит, что подобный товар пользуется спросом, рекомендую поискать на YouTube видео по этой тематике.

Одним из моих постоянных клиентов, чьи заказы очень сытно меня кормили, был Андрей Михайлович Цапкин, на нём я бы хотел остановиться подробнее. Не только потому, что Цапкин – мой дражайший покупатель, но и потому, что он сыграл ключевую роль в описываемых событиях.

Мы – соседи, и в первый раз я увидел Цапкина в продуктовом магазине. В то летнее утро этот немолодой мужчина среднего роста с круглым и тугим, как баскетбольный мяч, животом, густо покрытый уже седой растительностью, стоял возле кассы в одних семейных трусах в мелкий кислотно-жёлтый смайлик и кроксах и пытался доказать кассирше, что плевать он хотел на законы, особенно на тот, что запрещает продажу спиртного до десяти часов утра. Он довёл девушку до такого состояния, что она уже не обращала внимания на, так скажем, неуместный наряд и теперь интересовалась Цапкиным исключительно как человеком, точнее, всеми силами пыталась объяснить доступным ей способом, что ничего человеческого в Цапкине нет, а есть только то, с чем должны разбираться компетентные органы. По её словам, эти органы должны были прибыть с минуты на минуту. Цапкин не растерялся и ответил: «Я тебе сейчас покажу, сука, орган, тот самый орган, которого ты заслуживаешь». И перешёл к делу: натурально спустил трусы и положил член в пластиковую тарелочку для купюр и мелочи. Девушка смотрела на член так, как, наверное, смотрел бы человек на НЛО, настолько невероятен был этот перформанс. Мне казалось, я слышу, как в голове у неё переключается множество тумблеров, пытаясь подобрать нужную комбинацию из приобретённого жизненного опыта и представлений о реальности, дабы хоть как-то объяснить себе происходящее. Прежде чем она опомнилась, Цапкин натянул трусы и вышел из магазина.

Его гладко выбритый череп сиял в слепящих лучах июльского солнца почти так же ярко, как само светило. Несмотря на то, что кроме трусов на Цапкине ничего не было, выглядел он не просто уверенно, а даже величественно. Словно не он, а все люди вокруг неуместны в своих одеждах. Конечно, я забыл, зачем оказался в магазине, и вышел на улицу вслед за Цапкиным. Что-то мне подсказывало, что представление только начинается. И действительно, не успел Цапкин сделать и десяти шагов, как путь ему преградила полицейская машина, откуда выскочил страж порядка. Тут я увидел то, что совсем не ожидал увидеть. Посмотрев на Цапкина, господин полицейский как-то сразу уменьшился в размерах, и мне показалось, будто даже отвесил поклон, неявный, конечно, но в его движениях было подобострастие, словно сработала глубинная холопская память. Подобное смирение можно увидеть на дороге, когда пугливые водители спешат убраться в сторону, заметив в зеркалах заднего вида догоняющий их автомобиль представительского класса. Я не слышал, о чём они говорили, но увидел, как полицейский услужливо открыл заднюю дверь автомобиля и предложил нашему герою присесть. В ответ Цапкин разразился такой отборной бранью, что я не смог бы дословно привести её здесь и не прослыть грубияном. Для завершения картины скажу, что дело происходило практически в центре города, на одной из исторических улиц, точнее, в одном из переулков исторической улицы. Здесь множество посольств, представительств и офисов, здесь самая дорогая недвижимость в городе. Конечно, не сказать, что здесь живут исключительно почётные и уважаемые горожане, зачастую наоборот, но подобные выходки обычному смертному здесь точно даром не прошли бы. «И что делать?» – спросил у неба Цапкин, когда полицейская машина скрылась из виду. Я решил завести знакомство со столь необычным персонажем и осторожно сказал: «Если вы о пиве, у меня дома есть три бутылки холодного нефильтрованного, могу угостить». Цапкин облизнулся, видимо уже почувствовав вкус пива. «Где дом?» – спросил он и стал внимательно меня изучать. Я показал рукой на здание, в котором снимал квартиру. Удостоверившись, что между ним и пивом совсем небольшое расстояние, Цапкин одобрительно улыбнулся и сказал: «Тащи».

В девяностые годы прошлого века, а точнее – в тысяча девятьсот девяносто четвёртом, Андрей Михайлович Цапкин, по его словам, заработал свои первые большие деньги. Он и до этого не был бедным человеком, но только благодаря капиталам семьи Цапкиных. До тридцати лет Андрей Михайлович и не думал, что ему нужно зарабатывать самостоятельно. Но когда отец с матерью решили вернуться на историческую родину – в Израиль, – Цапкин в первый раз задумался: «А что, если всё вдруг закончится?» – и, заняв у родителей необходимую сумму, поставил на улице А. ларёк с сигаретами, и тот простоял двадцать с лишним лет, пока новый мэр не снёс все подобные торговые точки в городе, как портящие исторический облик. К тому времени Цапкин уже не нуждался в доходе от продажи сигарет и держал ларёк исключительно из ностальгии.

Улица А. города М. вместе со всеми её переулками была для Андрея Михайловича поистине родной. Все поколения Цапкиных жили здесь ещё с тех времён, когда один из русских царей пожаловал древнему родственнику Андрея Михайловича имение. Позже, когда после революции дом Цапкиных отобрало государство и сделало многоквартирным, семье Андрея Михайловича пришлось ютиться в одной из квартир, что, в принципе, можно считать удачей, учитывая непростое отношение новых властей к зажиточному классу. Но Андрей Михайлович Цапкин не был бы собой, если бы не восстановил историческую справедливость уже в две тысячи первом году, отсудив у государства дом. Цапкин никогда не распространялся, как ему это удалось, но и без его объяснений мне было понятно, что Андрей Михайлович ближе к сорока годам обзавёлся достаточными связями, чтобы без особых трудностей добиваться любых поставленных задач, по крайней мере из тех, что не претендуют на звание высших. Когда наша дружба, спустя несколько месяцев после событий в магазине, окрепла, и Андрей Михайлович стал доверять мне в достаточной мере, я своими глазами видел в гостях у него людей в форме с самыми большими и яркими звёздами на погонах. Нередко Цапкин принимал у себя людей, что мелькают в политическом блоке новостей центральных каналов. Общался он с ними запросто, даже небрежно, но в их глазах я никогда не видел непонимания или строгости, скорее – в них читалось глубокое уважение с оттенком страха.

Отвоёванный дом Цапкин отремонтировал, превратив в один из самых дорогих домов в городе М., и стал сдавать квартиры, стоимость аренды которых достигала таких величин, что их неприлично произносить. Если вы думаете, что Андрей Михайлович Цапкин на этом остановился, то сильно ошибаетесь. Следующий его ход был поистине грандиозным. Цапкин справедливо полагал, что, владея настолько дорогой недвижимостью, он не может всё-таки гарантировать себе безоблачного будущего, и связано это не столько с его личными качествами, сколько с особенностями страны, где мы имеем счастье проживать. Нет, он не обвинял её в несправедливости. Нет, он не роптал и не размышлял о путях спасения, Цапкин с той самой русской обречённостью, на которую способны только евреи и немцы, принялся обеспечивать себе тыл. На всякий случай: не ровен час, опять начнут сносить памятники, которые поставили на место, после того как снесли их в прошлый раз, или начнут тасовать цвета на государственном флаге или снова на могилах умерших вместо крестов будут ставить обелиски со звёздами. Разве можно гарантировать хоть что-то в России в самом начале века, как сейчас? У нас можно гарантировать лет тридцать спокойствия только тогда, когда начнутся шестидесятые годы и далее. И снова рухнет всё, ближе к новому веку, чтобы в следующем, до новых шестидесятых, умирать за вскоре разрушенное будущее. И нет в этом фатума, и нет вины ничьей, просто Родина наша как женщина, у которой вот такие менструальные циклы. Пока эта женщина не начала истекать кровью, не приняв в лоно своё семя очередной национальной идеи, и не понесла, питая через пуповину истории своего спасителя, Андрей Михайлович Цапкин придумал, как ему остаться при своём, а лучше вообще на иждивении, при любом раскладе, включая беременность и выкидыш. А выкидыши у Родины нашей матушки случаются с завидной регулярностью, и это намного страшнее всего остального, ведь не может быть ничего страшнее, чем горе матери, бесконечно любящей как рождённых, так и своих не родившихся детей.

Решение оказалось простым и изящным – нужно вплести свою фамилию в историю и культуру. Желательно в ту историю и культуру, что не испачкана политикой, чей авторитет поддерживается государством при любом строе и при любой власти как часть духовной составляющей, как часть культурного кода. Цапкин решил было приобщить свой род к великим полководцам, но, скрупулёзно изучив вопрос, понял, что такие вроде бы незыблемые авторитеты первыми подвергаются нападкам в случае смуты. И прошлые подвиги их ставятся в упрёк, и великие победы оказываются поражениями, а завоевания во имя освобождения преподносятся как банальный захват территории в угоду сиюминутным интересам. Это в лучшем случае, а зачастую великих мастеров ратного дела и вовсе объявляют сумасшедшими, низводя героизм до диагноза. Андрей Михайлович Цапкин, будучи человеком умным, не стал надеяться на авось, он взялся за то, что ценится во все времена, а именно – русскую литературу. Не ту литературу, что была на стыке каких-либо эпох или идей. Не ту, где можно разглядеть идеи красные, белые, чёрные, а за ту её часть, что, в отличие от литературы западной, относящей себя к индустрии развлечений, взвалила на плечи бремя духовности. Из-за этой духовности до сих пор у нас писателя, зарабатывающего деньги на своих произведениях, считают еретиком. Дай волю, с удовольствием сожгут на костре, хоть и нет такой казни в наших традициях. У нас сажали на кол, но время сейчас такое, что даже столь лютое мучение легко могут подвести под статью за пропаганду сами знаете чего. И Андрей Михайлович Цапкин нашёл то, что хотел. Здесь, в городе М., на улице А. есть дом-музей именно такого писателя – настоящего и не про entertainments, а исключительно про духовность. Я, если честно, ничего из него не читал, но, по словам Цапкина, это был наилучший кандидат. Несмотря на гордое имя «дом-музей», само здание и прилегающая к нему территория представляли из себя жалкое зрелище. Хранителем в нём служил какой-то забулдыга, дом два раза горел, но был потушен местными жителями и их же силами отремонтирован. Вот здесь Андрей Михайлович Цапкин мобилизовал весь доступный ему ресурс и не только сначала объявил, а потом и доказал своё прямое родство с писателем, но и добился признания этого теперь уже факта в нужных инстанциях. Цапкин пошёл ещё дальше и, чтобы уж никаких сомнений ни у кого не осталось, издал книгу. На самом деле над книгой трудилось сразу несколько авторов, которые сначала было отказались участвовать в фальсификации, но после предложенного гонорара так рьяно взялись за работу, что книга вышла действительно неплохая. Кто-то из живых классиков разразился хвалебной рецензией, даже где-то в новостях проскочило имя нашего Цапкина. Кто-то в критической статье будто невзначай обронил – «ранний Достоевский», другой известный литературный критик вступил с тем критиком в перепалку, разглядев в произведении Цапкина Гоголя, но не Достоевского. И понеслось, заполыхало! Утихло, только когда уже совсем неосторожный критик сказал, что Цапкин превзошёл Булгакова, и, видимо, задел такие материи, что бушующий пожар, возгоревшийся от сияния новой звезды, затих сам собой. Но этого было достаточно. И вот Андрей Михайлович Цапкин – продолжатель великих традиций русской литературы, мастер словесности и скрытых смыслов, прямой потомок писателя, чей дом-музей на улице А. в городе М., – становится по праву не только хранителем дома-музея, но и владельцем как дома, так и земли под ним.

В руках Андрея Михайловича дом действительно преобразился: отремонтирован так, чтобы не была утрачена аутентичность, и в дом-музей даже наладился некоторый поток посетителей, но ненадолго. Скоро Цапкин закрыл достопримечательность для свободного посещения в целях сохранности исторической, а теперь и духовной ценности, хранителем коей он являлся, и всё для будущих поколений, конечно. А вы что подумали?

Впрочем, Андрей Михайлович Цапкин не стал довольствоваться только ветхим интерьером дома-музея: под фундаментом был вырыт котлован, в котором спокойно поместилось бы трёхэтажное здание. Собственно, оно и было там возведено, а если быть точным – утоплено. Шикарные апартаменты на тысячу квадратных метров со спортивным залом, сауной, бильярдной и многочисленными кабинетами, туалетами, кухнями и спальнями. Обносить глухим забором территорию дома-музея Цапкин не стал, наоборот, сделал всё, чтобы участок хорошо был виден.

Как только Цапкин добился всего, чего хотел, он тут же заскучал. Отсюда его странное поведение в магазине, и отсюда чугунная обшарпанная ванна во дворе дома-музея и длинный мангал, какие ставят в парках на городских праздниках, чтобы не оставить голодными праздношатающихся. Цапкин любил набрать из садового шланга воду в ванну, залечь в неё и смотреть на проезжающие мимо дорогие автомобили с дипломатическими номерами, что следовали в посольство одной из ближневосточных стран, располагавшееся по соседству. Цапкин не без наслаждения наблюдал за удивлёнными взглядами прохожих, не понимающих, что же тут происходит. Почему в самом центре города М. на улице А. образовалось такое непотребство. Откуда здесь деревянный дом, пусть с изысканной резьбой по наличникам, пусть дышащий стариной, но вот этот мужчина голый в ванной во дворе, он вообще кто? Ещё Цапкин любил разжечь мангал, дождаться угля и поставить жариться на шампурах с десяток килограммов дорогущей мраморной американской, а то и японской говядины вагю, от которой на всю округу разносился оглушительный запах мяса, шкворчащего на углях.

Кстати, если уж запах мяса от Цапкина начинает проникать во все переулки, закоулки и тупики, значит, сегодня у Андрея Михайловича гости. Как же я любил вечера у него. Когда город вспыхивает огнями, когда глазницы окон светятся нежным домашним светом, ещё и душистая зелень на деревьях, дурманящий аромат самой середины лета, и Цапкин в ванне во дворе дома-музея, что твой Архимед. Было в этом что-то величественное, что уже не казалось капризом избалованного деньгами и влиянием немолодого мужчины. Чувствовалась натуральная философия, и любой бы мог найти в таком действе скрытый смысл или посыл. Что, собственно, один раз и случилось. Какой-то модный фотограф сделал несколько снимков Цапкина в окружении гостей во дворе дома-музея, среди которых пресса рассмотрела известных личностей и не только в масштабах города М. Там была популярная певица, принципиально не дающая интервью и, по слухам, предпочитающая в качестве половых партнёров женщин, одной из которых является известная актриса. Там же засветился известный писатель, в существовании которого вообще до тех пор сомневались и считали его литературным проектом. Говаривали, что писатель выглядел именно так, как на редких фотографиях, разбросанных по сети: короткая стрижка, тёмные очки, несмотря на то, что дело происходило вечером. Те фотографии Цапкина вызвали живейшее обсуждение в интернете, многие задавались вопросом, кто же такой этот Цапкин на самом деле. Не найдя разумного объяснения, сошлись на том, что всё это последствия литературного таланта Андрея Михайловича, кто-то даже обронил: «гений».

Сам я никогда не напрашивался в гости к Цапкину, пока не произошло событие, в корне изменившее моё поведение. Я не только стал с нетерпением ждать приглашения в гости от Андрея Михайловича, но и, не скрою, искал возможности попасться ему на глаза. И всё после того, как к нему приехала и временно остановилась пожить Марианна Думкина. По паспорту ее звали Мариной, но она представлялась исключительно Марианной. Думкиной к тому времени было тридцать лет – возраст, когда женщина поистине прекрасна: с неё уже сошли наросты девичьей простоты и короста завышенных ожиданий от жизни. А внешность стала такой, какой, возможно, будет до самой смерти с небольшими поправками на старость, но вряд ли уже произойдёт в организме катаклизм, способный изменить её до неузнаваемости, как бывает с женщинами в промежутке между двадцатью и тридцатью годами. Цапкин говорил, что Думкиной он приходится отчимом. Оказалось, что была в биографии Андрея Михайловича и женитьба. Он рассказывал, что с ним случилась та самая настоящая любовь, определение которой никто не может дать, но все её жаждут, ищут и надеются на неё как на спасение; любовь, что сродни чуть ли не просветлению. По словам Андрея Михайловича, никакого просветления там нет, есть только невыносимое ощущение, что так продолжаться вечно не может, и оттого жизнь становится мучительной, что невозможно сохранить что-то по-настоящему важное, дарующее счастье. Такая любовь обычно сгорает в огне ревности, такая любовь превращает людей в безумцев и почти никогда не делает их по-настоящему счастливыми.

Цапкин считал, что ему повезло: большое, яркое чувство и не растрачено из-за непостоянства, присущего человеческой природе, не омрачено сомнениями и не испорчено временем, но расплатиться за это пришлось горем и слезами. Супруга Андрея Михайловича Татьяна Думкина погибла в автокатастрофе через два года после свадьбы. Фамилию Цапкина она так и не взяла, объясняя это тем, что смена фамилии – это смена судьбы, а на такой шаг она не готова. Цапкин, бывало, говорил мне, что вот взяла бы фамилию Андрея Михайловича и была бы жива сейчас. Марианна Думкина – дочь Татьяны Думкиной от первого брака. Когда погибла мать, Думкиной-младшей было шесть лет. Девочку забрала к себе жить в город С. на берегу моря бабушка, которая почему-то сомневалась в том, что Цапкин Андрей Михайлович может быть достойным отчимом, даже несмотря на то, что Цапкин безгранично любил девочку, словно родную дочь. И ещё сильнее стал любить после гибели жены, считая, что его Татьяна продолжает жить в Марианне. С тех пор Цапкин так и не женился, отдавая теперь предпочтение женщинам лёгким, не обязывающим и ценящим не столько Андрея Михайловича, сколько возможности, что он им предоставлял за время, проведённое с ним.

Конечно, Марианну Цапкин всячески баловал и не позволял забыть себя. Бабушка спустя несколько лет после гибели дочери полюбила Цапкина, убедившись в его серьёзности по отношению к Марианне. Думкина-младшая никогда ни в чём не нуждалась, но помимо финансовой помощи Цапкин принимал немалое участие и в воспитании Марианны, а та в свою очередь искренне любила Андрея Михайловича и называла отцом. Куда делся биологический отец Марианны Думкиной, история умалчивает.

В шестнадцать лет с Марианной приключилась жуткая история, вылившаяся в продолжительную болезнь. Её похитил, держал в подвале своего дома и две недели насиловал в особо извращённой форме недавно освободившийся из тюрьмы за подобное же выродок. Несмотря на то что насильник был схвачен, судим и получил срок, несмотря на то что заботами Андрея Михайловича перспективы отсидеть и выйти у него не было, несмотря на то что урода позже обнаружили повешенным с забитой в анус бутылкой из-под водки – всё это не вывело Марианну Думкину из глубочайшей клинической депрессии. Да и могло ли? Не всегда даже самая страшная месть приносит человеку покой, иногда месть должна остаться несовершённой, чтобы придавать смысл дальнейшей жизни. И тут на помощь Марианне пришла бабушка Анастасия Геннадьевна.

Во времена Советского Союза Анастасия Геннадьевна, имея докторскую степень по медицине и биологии, трудилась на благо родины в спецотделе КГБ, занимающемся синтезом и изучением психотропных веществ. Она была ответственна за демитилтриптозин и для более плотного изучения вопроса была командирована в Перу, где в традициях местных народов демитилтриптозин, или – упрощённо – ДМЗ, потреблялся в шаманских ритуалах как напиток аяуаска – отвар из лианы, с добавлением листьев растения чакруна, – который сами шаманы называли «лоза духов». Получающийся напиток содержал настолько убойную дозу демитилтриптозина, что шаманы не только общались с духами, но и постигали истинные смыслы человеческого существования и причины возникновения вселенной.

Проведя в Перу несколько лет и вернувшись обратно, Анастасия Геннадьевна Думкина синтезировала ДМЗ из обычной мимозы. Из той самой пресловутой мимозы, что все мы видим ранней весной в руках уличных торговок и мужчин в ботинках с квадратными мысами, в мятых брюках с лоснящейся мотнёй, в бесформенных куртках и, как правило, в кепках. Мужчины спешат домой, сжимая в кулаке несчастные цветы, и не подозревают, что кто-то где-то из этого неказистого букета может извлечь вещество, которое могло бы изменить всю жизнь этих мужчин, этих добрых, бесконечно любящих мужчин, и всю жизнь их уставших женщин с грустными, но прекрасными глазами.

То, что происходило дальше, больше похоже на байку, чем на реальную историю, но я рассказываю только то, что слышал сам, а поведал об этом мне Андрей Михайлович Цапкин и не доверять ему у меня нет основания.

После возращения из Перу Анастасия Геннадьевна уволилась из органов и вернулась из города М. в город С, где родилась. Цапкин рассказывал, что Анастасия Геннадьевна устроила в подвале своего дома лабораторию по синтезу демитилтриптозина. Зачем ей это было нужно – неясно: она не пыталась заработать денег на продаже, наверное, всё было организовано для личного потребления.

Когда с Марианной Думкиной случилась беда и врачи никак не могли вывести её из депрессии, после того как она несколько раз пыталась уйти из жизни, но все попытки оказались неудачными, она замолчала и не произнесла ни одного слова за три года. Марианна не выходила из дома, при виде незнакомых людей впадала в истерику, и Цапкин уже собирался класть её в психиатрическую больницу, но Анастасия Геннадьевна начала давать ей ДМЗ. Я не знаю эффекта от приёма этого вещества, никогда не пробовал, не собираюсь и вам не советую, но с Думкиной-младшей произошли совершенно чудесные изменения. Уже после третьего приёма она стала выходить и подолгу гулять по городу. После четвёртого – заговорила, а после пятого – окончательно поправилась. Да не просто поправилась, а стала совершенно другим человеком. Сначала Марианна ударилась в йогу, затем в практики холотропного дыхания. Спустя год Марианна уехала в Индию, и до Андрея Михайловича частенько доходили слухи о некой русской девушке в штате Гоа в Индии, к которой, словно к истинному гуру, многие мечтают попасть. Марианна Думкина даже внешне изменилась. Из бледной, худой, болезненной девушки получилась сильная, напитанная знанием и каким-то лучащимся из неё здоровьем женщина.

После Индии Марианна Думкина переехала в город М., где открыла школу йоги, ретритный центр и организовала в нём несколько групп, в которых обучала холотропному дыханию. Через год умерла Анастасия Геннадьевна. Цапкин боялся, что Думкина снова впадёт в депрессию, но Марианна на удивление легко пережила смерть бабушки.

Когда я в первый раз познакомился с Марианной, не скрою, я был поражён её красотой и энергией, которой было пропитано каждое её движение, каждое слово. Я был заворожён её улыбкой, да что там, я был влюблён, но это была настолько странная для меня любовь, что иногда я сомневался, что слово «любовь» уместно в этом случае. Любовь – это, прежде всего, жажда обладания, если мы не говорим о любви матери к ребёнку, так вот, я не хотел ею обладать, более того, боялся вообще чего-либо, что могло бы нас связать, и уж тем более не хотел бы жить с ней. Это была простая, но необъяснимая любовь к существующему в этом мире человеку, независимо от того, рядом он или нет.

Конечно, я искал встречи с ней и ждал, когда она навестит Цапкина, но зачастую, когда её визиты откладывались, даже радовался. Радовался, что она снова – всего лишь образ, который можно и нужно любить на расстоянии. «Держи дистанцию, – говорил я себе в такие моменты, – это правильно». И вот Марианна Думкина снова остановилась у Андрея Михайловича Цапкина.

В тот вечер Цапкин традиционно запалил мангал. Количество мяса, приготовленного для шашлыка, намекало, что гостей будет много. Цапкин наполнил ванну во дворе тёплой водой, улёгся в неё в семейных трусах, усыпанных жёлтыми смайлами, и время от времени просил меня подкидывать под ванну угли из мангала. Марианна Думкина сидела неподалёку под яблоней в позе лотоса, заткнув уши наушниками.

Кроме меня, Думкиной и Цапкина во дворе было ещё двое мужчин. Что-то мне подсказывало, что военных. Наверное, то, что, несмотря на тёплую погоду и неформальную обстановку, оба были в костюмах. Не при галстуках, конечно, и под пиджаками футболки, а не рубашки, но тем не менее. Тот, что постарше – лет шестидесяти, судя по выбеленной сединой голове, – держался с достоинством, каким отличаются мужчины, всю жизнь посвятившие военной службе. Насаживая мясо на шампур, он короткими рублеными фразами отдавал команды второму, который явно был младше, как возрастом, так и званием. «Налей водочки. Так, и мне. Лук, лук из маринада подцепи. Нормальное колечко возьми, потвёрже. Всё учить надо. Пей. Закусывай. Так. Мне налей. Вилку, лук. Так, давай». Я решил, что старший минимум в звании генерала. Мне показалось занятным, что водку военный наливал генералу из фляжечки с двуглавым орлом, которую аккуратно доставал из внутреннего кармана пиджака и так же аккуратно убирал обратно. Видно было, что фляжка явно куплена не в военторге и, похоже, искусно выполнена из серебра, ну а орёл, как полагается, – золотой.

Когда дрова в мангале прогорели, господа военные поставили мясо жариться, Думкина закончила медитацию, или чем она там под яблоней занималась, и принесла из дома несколько бутылок вина. Солнце скрылось за горизонт, но ещё подсвечивало самую его кромку у земли. Это был один из прекрасных летних вечеров в городе М., когда никуда не хочется спешить, когда хочется, чтобы он подольше не заканчивался, когда время словно остановилось, а скорее – вообще никогда не существовало.

– Кстати, – начал Цапкин, обращаясь ко мне, – а господа офицеры про твою честь, стало быть.

У Андрея Михайловича была странная особенность речи – при любом удобном случае говорить «стало быть».

– Хорошо, – сказал я, с удовольствием отметив про себя свою догадливость по поводу рода деятельности гостей Цапкина. – Чем могу быть полезен?

– Стандартное предложение для начала, ну, ты понимаешь.

– Понимаю.

– Стало быть, договорились, – Цапкин откупорил бутылку вина и отхлебнул из горла, не вылезая из ванной.

Тот, про кого я думал, что он генерал, смотрел на меня неодобрительно. Я подумал, что это из-за сомнительности услуг, которые я предлагаю. Тем страннее мне казалось то, что он решил за ними ко мне обратиться.

– А чем вызван интерес, если не секрет? – спросил я так, чтобы вопрос казался заданным сразу всем.

– Скучно, – ответил генерал и повертел шампуры с мясом над углями. – Хочется какого-то развлечения.

– Разве сейчас в армии может быть скучно? – вмешалась в разговор Думкина и стала греть руки над мангалом, хотя вечер был чрезвычайно тёплым.

– Скучно не всегда оттого, что ничего не происходит, иногда становится скучно от однообразия происходящего, да, Дим? – генерал словно проигнорировал Думкину, превратив ответ на вопрос в обращение к своему сослуживцу, и, не дав тому ответить, продолжил: – Вот Дмитрий у нас боевой лётчик, например, недавно вернулся из Сирии. Спросите, не скучно ли ему там было?

– И как там, Дмитрий? – спросила Думкина.

– Скучно. Подъем, завтрак, полетели. Или не полетели. Тогда вообще скучно.

– Вы так запросто об этом говорите. – Мне показалось, что Думкина сердится.

– А как об этом говорить? – вмешался генерал.

– Я не знаю, как об этом должен говорить человек, который каждый день сбрасывает бомбы на живых людей, но, мне кажется, не вот так вот.

– А как? С придыханием?

– То есть вы нормально себя чувствуете, убивая людей? – Марианна явно набирала обороты.

– Да люди ли это? – Генерал немного успокоился и вернулся к переворачиванию шашлыка.

Цапкин с живым интересом наблюдал за происходящим, не вылезая из ванной и время от времени прикладываясь к бутылке.

– Все люди, – Думкина сказала это тихо, и мне показалось, что она загрустила.

– Это долг, моя дорогая, да, Дим? – ответил генерал.

– Да, долг и приказ, – согласился тот. – А люди или нет, я не знаю, наверное, люди, раз у них руки и ноги есть. Но я людей не вижу. Максимум – разбегающиеся в разные стороны силуэты. А зачастую так и никаких силуэтов. Я могу даже не знать, что там люди. Есть только координаты цели. А над облаками всё, что под ними, почему-то кажется несущественным.

– Вы патриот, Дмитрий, да? Слова-то какие: долг, приказ.

– И облака, Марианна, ещё облака. Разве можно быть военнослужащим и не быть патриотом? – спросил Дмитрий.

– Ну что, как там мясо? Готово, стало быть? – перебил Цапкин, выбираясь из ванной. – Тогда я за более подходящим напитком, – сказал он и ушёл в дом.

Через пару минут Андрей Михайлович вернулся с двумя бутылками водки «Белуга» и подносом со стопками. Бутылки и стопки, хранившиеся, видимо, в морозилке, тут же покрылись инеем. Мясо источало такой аромат, что я сглотнул слюну в предвкушении.

Под водку и шашлык Думкина продолжила спорить с военными. Я бы не сказал, что в этом споре были негативные нотки, но явно господа офицеры и Марианна Думкина оказались по разные стороны баррикад. Я перестал вникать в суть разговора, полагая, что темы патриотизма, религии и политики самые неблагодарные: в них невозможно достичь единства, здесь нельзя ни о чём договориться, можно только остановиться и прекратить разговор. А Думкиной, как мне показалось, этот разговор доставляет удовольствие. Отдадим должное господам офицерам, особо они не напирали, но и не сказать, что в речах их было снисхождение, скорее искреннее уважение. Я любовался Марианной, ухватывая только обрывки фраз, – Думкина занимала всё мое сознание. Я, если честно, несколько раз представил такое, что самому стало стыдно. Скажу только, что в фантазии этой присутствовали мы с Марианной под той яблоней, где немного раньше она сидела.

Когда мясо было съедено, водка допита и пришло время расходиться, Цапкин взял меня под локоть и отвёл в сторонку:

– Организуешь моим друзьям, стало быть? – спросил он.

– Конечно, без проблем, – ответил я.

– Только пусть всё будет в лучшем виде, как для себя прошу.

Мне показалось странным такое уточнение от Андрея Михайловича, раньше он никогда не сомневался в качестве моих услуг. Я ещё раз сказал, что всё будет хорошо, и уже собирался уходить, когда к нам подошла Марианна. Цапкин вернулся к военным, оставив нас вдвоём. Когда Цапкин ушёл, Думкина немного растерялась, словно не понимая, зачем она подошла и что делать сейчас, когда Цапкин оставил нас наедине.

Между нами возникла та неловкая пауза, что бывает между мужчиной и женщиной, когда оба понимают, о чём пауза, но не понимают, зачем она и чем её заполнить. Я в этот момент подумал, что такие паузы можно заполнить только самим собой. Наверное, желание заполнить хоть чем-то любую продолжительную паузу от того, что не хочется проваливаться в самого себя слишком глубоко. Особенно, когда рядом стоит кто-то ещё, кто так же пытается не провалиться в себя и повиснуть в пустоте. И становится страшно от этой пустоты, мучительно и горько, но в то же время и сладко, потому что длится она всего лишь мгновение. Кто-то обязательно улыбнётся, моргнёт, кашлянет и наполнит пустоту движениями и мыслями. Пустота исчезнет, но останется странное ощущение, что оба всё поняли. А на самом деле поняли? В общем, в таких случаях кто-нибудь обязательно ляпнет глупость.

– Хороший был вечер, правда? – спросила меня Марианна.

– Да, вечер замечательный, – согласился я.

Глава вторая

Тем утром меня разбудил телефон, звонил Андрей Михайлович Цапкин. На самом деле именно с этого момента и начинается история, которую я хочу рассказать.

Звонок оказался столь ранним, что я невольно насторожился, прежде чем взять трубку. Никогда Цапкин не проявлял подобного нетерпения, более того, он вроде бы вообще первый раз вот так, напрямую звонил мне. Обычно Андрей Михайлович ограничивался текстовыми сообщениями и реже – сообщениями голосовыми. А тут звонок. Взяв трубку, я опешил от напора Цапкина. Он почти кричал: «Ты в своём уме, друг мой? Это вообще что такое, стало быть, а?» Спросонья я не мог сообразить, что произошло, и пытался успокоить Цапкина хоть немного, стараясь одновременно разобраться в происходящем. «Мигом ко мне, слышишь, пулей сюда и советую припасти разумные объяснения», – Цапкин бросил трубку.

Я не мог взять в толк, о чём он, но быстро собрался, не позавтракав и не выпив утренний кофе. Ссориться с Андреем Михайловичем мне совсем не хотелось, поэтому, не скрою, я чуть ли не побежал к нему.

Когда я пришёл, Цапкин нарезал круги по двору, сцепив руки в замок за спиной.

– Пришёл, наконец-то! – воскликнул Андрей Михайлович, увидев меня.

– Что случилось? – спросил я, искренне недоумевая.

– Ты чего учудил? Ты зачем живого человека в гроб положил? Да, я просил удивить наших офицеров, но чтобы вот так?! – Цапкин почти кричал.

– Андрей Михайлович, давайте спокойней, какой ещё живой человек? Вы с ума сошли? – Я изо всех сил пытался понять, о чём он говорит.

– Такого! Живого, стало быть! Приезжают они на место, всё чин чином, место понравилось, искали долго, антураж, все дела, начинают копать – откапывают гроб. Сбивают крышку, оттуда запах мерзотный, всё как полагается, смотрят, а в гробу парень молодой, да ещё и голый! Слава богу, живой оказался! Ты не в себе, стало быть, если такое устроил? У генерала чуть инфаркт не приключился!

Я не мог понять, о чём он говорит. Какой ещё голый парень?

– Андрей Михайлович, давайте по порядку. Вспомните, я же вам отправлял фотографию того, что в гробу будет. Помните? Вы ещё просили больше достоверности. Так я по вашей просьбе сходил в магазин, закупился, набросал в гроб мяса и требухи всякой, туда даже полведра опарыша заправил, видели? – Цапкин будто немного задумался и успокоился.

– Тем более гроб, до того, как ваши друзья до него добрались, неделю под землёй на двухметровой глубине находился: какой молодой человек? Да ещё и живой. Даже если бы я туда действительно кого-то запихнул, оказался бы он живой через неделю? Там были какие-то приспособления в гробу для дыхания? Может, вентиляция какая? Баллон с кислородом?! – Я не заметил, что от волнения уже кричу на Цапкина.

– Так, так, да, успокойся. – Цапкин под моим напором начал приходить в себя и, видимо, понял, что тут что-то не сходится. – Тогда откуда он взялся? – Андрей Михайлович посмотрел на меня с каким-то совсем уж детским недоумением в глазах.

– Я то же самое у вас могу спросить, – ответил я.

С минуту мы молча смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить происходящее.

– Ладно, тебе верю, но тогда я вообще ничего не понимаю. Пошли в дом, сам всё увидишь, стало быть, – прервал молчание Цапкин.

Мы вошли в дом-музей и спустились в подвал. Мы прошли на кухню, где за столом, укутавшись в тёплый плед, сидел парень. Перед ним стояла большая кружка с молоком, напротив – через стол, поставив локти на стол и уперев подбородок в кулаки, сидела Думкина.

Меня поразило бледное лицо парня, даже не бледное, а словно выбеленное известью, белое, как сода, но что ещё поразительнее – такие же белые волосы. Не седые, а именно белые. Если бы не отдельно торчащие волоски, можно было подумать, и волос нет, так они сливались с цветом лица. Такие же белые брови и ресницы. Тёмно-зелёные глаза смотрелись на фоне сплошной белизны совсем уж дьявольски, во мне даже шевельнулся на мгновение страх, как, наверное, бывает, когда смотришь в глаза дикому зверю, рыси какой-нибудь или волку. Тонкие губы – бледно-розовые, тоже, можно сказать, бесцветные. Казалось, это не лицо, а набросок лица, который художник не удосужился закончить до конца, словно не лицо, а шаблон, заготовка человека, на которой можно ещё бесконечно творить, рисовать, лепить и снова стирать, комкать и опять заново. Какие угодно черты легли бы на это лицо под умелой рукой мастера, пускай даже женские.

Парень сидел, молча уставившись на кружку молока, но взгляд его при этом казался расфокусированным. Я предположил, что ему лет двадцать, хотя благодаря своей необычной внешности он был словно вне какого-либо возраста.

– Три часа вот так сидит, не шелохнётся, – сказала Думкина, не отрывая взгляда от парня.

– Молчит? – спросил я.

– Молчит, пугается, если к нему подойти и мычит что-то похожее на «отойди», – сказал Цапкин и подошёл к парню, чтобы продемонстрировать. Тот вздрогнул, посмотрел на Цапкина и замычал: «Ото… отто…от…ото».

– Вот, – Цапкин будто был доволен результатом.

– И, кажется, он абсолютно не понимает, что мы говорим. – Марианна встала из-за стола и вышла с кухни.

Я услышал, как она поднимается по лестнице наверх. Цапкин отошёл от парня, и тот сразу успокоился, снова уставившись на кружку с молоком тем же расфокусированным взглядом. Я поднялся вслед за Марианной, поражённый увиденным, вскоре к нам присоединился Цапкин.

– Не боитесь его одного оставлять? – спросил я у Андрея Михайловича. На что он как-то неопределённо пожал плечами, словно сам ещё не знает, как правильно нужно относиться ко всей этой ситуации.

– Кажется, надо выпить. – Цапкин вопросительно посмотрел на нас с Марианной. Мы одобрительно кивнули. Я подумал, что пить до обеда то ещё удовольствие, но решил, что сегодня исключительный случай.

Андрей Михайлович ушёл в дом и вернулся с бутылкой вина, забыв бокалы и штопор. Пробку пришлось протолкнуть внутрь, и вместо того, чтобы всё-таки сходить за посудой, стали пить из горла, передавая бутылку друг другу.

– Ты, значит, ни при чём, стало быть? – начал Цапкин, обратившись ко мне.

– Андрей Михайлович! – Я начал уже раздражаться от его подозрений.

– Ладно, тогда давайте попытаемся понять, что происходит?

– Получается, он каким-то образом попал в лес, почему-то оказался голым, откопал пресловутый гроб, сам себя в нём заколотил и потом ещё сам себя закопал, находясь при этом в гробу. Будучи, по всей видимости, в беспамятстве до кучи, – приговорила всех нас разом Марианна.

– Бред какой-то, – сказал Цапкин.

– Полный бред, – согласился я, но, немного подумав, продолжил: – А может, это господа офицеры подшутить решили? Я не знаю, как объяснить, что парень ничего не помнит, но предположу, что ваши друзья, Андрей Михайлович, зачем-то сочинили всю эту историю про то, что нашли его в гробу, а на самом деле по какой-то причине воспользовались случаем и представили дело в таком виде, чтобы избавиться от нашего найдёныша.

– Клянутся, что всё не так, – Цапкин задумался на мгновенье, – но это самая разумная версия, стало быть.

– И что будем делать? – спросил я почему-то у Марианны.

– Пап, – обратилась она к Цапкину, – пусть у нас останется, посмотрим, что будет. Мне, например, до жути интересно. Может, он вспомнит что?

Мне показалось, что Цапкин тоже хочет оставить парня у себя. Много позже, когда всё закрутилось и завертелось, я нередко думал, пытаясь понять, зачем Цапкину это было нужно, и пришёл к выводу, что ему было просто скучно, и произошедшее он воспринимал как приключение. Да, иногда мне приходило в голову, что Цапкин сам всё устроил – сговорился со своими друзьями-военными выставить всё так, будто это они нашли Отто. Но тогда зачем он набросился на меня с обвинениями в том, что это я поместил парня в гроб? А он был очень убедителен в своём негодовании и непонимании происходящего. Да и дальнейшие события говорили о том, что Цапкин, в сущности, ни при чём.

– В общем, Отто пока останется у меня. Посмотрим, что из этого получится, – сказал тогда Цапкин. Да, такое имя дал ему Андрей Михайлович из-за непонятного мычания: «Ото…то…тоото», – которое Цапкин принял за «отойди» или «отойдите».

– Отто? – спросила Марианна.

– Надо же его как-то называть, – разумно объяснил Цапкин. – Не Васей же или ещё каким Сашей, ты его видела?

Мы с Думкиной засмеялись.

– Немец какой-то получается – Отто, – сказал я.

– А что, немец и есть, стало быть. – Цапкин одним глотком допил вино и кинул бутылку в мангал.

Дальше произошло такое, что все мы разом онемели, абсолютно не понимая происходящего.

– Русский я, – услышали мы со стороны дома.

Как по команде мы повернули головы и увидели, что Отто стоит на крыльце, теперь уже без пледа, совершенно голый.

– Русский я, – повторил он, словно мы пытались отрицать сказанное.

Цапкин мигом побагровел:

– Так ты говорить умеешь.

– Ото…отто…от, – замычал Отто.

– Удивительно, – сказала Думкина.

– Да уж, – согласился я и только тут заметил, что произнесла это Марианна, разглядывая Отто ниже пояса.

Конечно, мы кинулись пытать Отто. Все уверились в том, что он либо обрёл память, либо искусно дурил нас всё это время. Но Отто больше не сказал ни слова. И был так убедителен в своём молчании, что мы списали случившееся на сумбурность всего происходящего в принципе. Только Думкина предположила очевидное: «Что-то с нашим Отто не так, что-то с ним точно не так».

Отто производил странное впечатление. Можно, конечно, задаться вопросом: «А какое ещё он должен производить впечатление, учитывая всю историю?» – и я, пожалуй, соглашусь с его правомерностью, но дополню, что рассказываю всё это, опираясь не столько на привычное положение вещей, сколько на данность, в которой все мы находились в то время. И странность его я подразумеваю, прежде всего сравнивая с тем его состоянием, когда Отто был обнаружен. Мы – и Думкина, и я, и Цапкин – решили, что у Отто амнезия. Могли бы мы тогда поверить в какое-то его чудесное появление? Мы всеми силами пытались думать, что ничего особенного в нём нет, и всё происходящее хотели объяснить рационально. Мы не понимали, что на наших глазах прямо сейчас происходит нечто удивительное, такое, что изменит наши жизни и, может статься, не только наши.

Так вот, Отто казался странным потому, что несмотря на его беспамятство, он не оставлял впечатление глупого или неразумного человека, скорее казалось, будто это мы что-то не понимаем, что на самом деле так и было. Даже этот его расфокусированный взгляд, как я теперь понимаю, не потому, что он не может сосредоточиться на том, что видит, а от того, что взирает на окружающую действительность без точки опоры. Без точки той опоры, без которой и я, и Цапкин, и Думкина не смогли бы обойтись никогда. Представьте наши лица после слов Отто: «Я русский». Представьте ещё, как всё происходящее выглядело в натуре. Голый парень на крыльце дома-музея в самом центре города М. на улице А. такое говорит, что в современном мире могут принять за экстремизм. Я подумал, что лучше бы он сказал: «Я – россиянин», – но в этих его словах таилась такая гордость и вера в сказанное, что стало как-то не по себе. Мне, по крайней мере. Но Цапкин умудрился разрядить обстановку, сказав только: «Русский, стало быть. Сочувствую», – и решительно направился в дом, на крыльце схватив Отто за руку и всем видом показывая, что дальнейшее обсуждение бессмысленно.

С тех пор я стал частым гостем в доме Цапкина. Если быть ещё точнее, я каждый день с утра, как на работу, шёл к Андрею Михайловичу, радуясь не только тому, что появилась какая-то цель, но и тому, что Марианна теперь каждый день оказывалась в поле моего зрения. А зрение моё иногда вместо того, чтобы фиксировать реальность, частенько обращалось за картинкой к фантазиям. Если бы Думкина о них узнала, то вряд ли бы продолжила общение со мной. Эта её поза лотоса под яблоней превратилась в моей голове в абсолютно развратную картину, но и винить себя в этом я не мог. Сложно винить себя хоть в чём-то, когда видишь женщину с широко раздвинутыми в коленях ногами, даже если ситуация не располагает.

Отто с каждым днём эволюционировал. Другого слова и не подобрать. Скачок произошёл, по словам Цапкина, когда Отто пристрастился к телевизору. В укор Цапкину скажу, что смотрел Отто в основном то, что любил смотреть Андрей Михайлович. А питал Цапкин слабость к двум центральным каналам: первому и второму, что странно, учитывая, что никогда Цапкин не производил впечатление глупого человека.

Второй канал сейчас, как вы сами знаете, словно жуткий метастаз раковой опухоли, захватил и другие частоты и превратился в единое – канал «Россия». И Отто, наш удивительный Отто, многие часы проводил за просмотром бесконечных политических телешоу. Этим фактом для себя объяснял я позже заявление Отто по поводу его национальной принадлежности.

Но настоящие изменения в развитии Отто случились, когда во двор дома-музея упал мяч с баскетбольной дворовой площадки. Отто поднял мяч с земли, повертел в руках и вопросительно посмотрел на нас. На нас – это на бессменную нашу компанию: я, Цапкин, Думкина. Мы одобрительно промолчали, а я снял кроссовки и предложил их Отто. К счастью, они оказались ему впору. Цапкин снял с себя футболку и отдал ему. В шортах Отто не нуждался, на нём были такие же, как у Цапкина, трусы в жёлтых смайликах. Отто отправился на баскетбольную площадку, и, конечно же, мы все с интересом последовали за ним. Думкина даже подпрыгивала в нетерпении, словно предвкушая необычность будущей сцены.

Отто вышел на площадку и, несмотря на то, что на поле уже были люди, отсчитывающие классические «тридцать три» в одно кольцо, не целясь, отправил мяч в корзину, проводив его в высшей точке отрыва академической в баскетболе расслабленной кистью. Мяч, достигнув пика траектории, скользнул вниз, едва колыхнув сетку под кольцом, и все услышали характерное – шурш. Это был вызов! «Я один, вы все», – сказал Отто и повторил бросок – шурш! Удивительным было не столько его точнейшее попадание, сколько отскок мяча. Отто бил именно так, что мяч, пролетая сквозь кольцо, ударялся о поле, затем о борт, об землю и следующим рикошетом ему в руки. Это можно было бы назвать случайностью, но он повторил трюк ещё раз, и молодые люди, бившие «тридцать три», приняли вызов.

Я не большой любитель спорта, если честно, но такое удовольствие от баскетбола испытывал только однажды, когда в девяностые годы прошлого века транслировали NBA, кажется, по второму каналу с комментариями Гомельского. Как же я тогда был поражён. Я не догадывался, что смотрю игры великой команды Chicago Bulls в том составе, который навсегда войдёт в историю баскетбола. На площадке блистал Майкл Джордан, но мог ли когда-нибудь после этого я подумать, что живьём увижу такие трюки, что талант «летающего Майка» померкнет перед ними. И это был Отто. То, что он творил, не поддаётся описанию. Игра закончилась, практически не начавшись. Уже через пару минут все участники импровизированного матча просто стояли открыв рты. Отто, словно забыв, что здесь есть ещё кто-то, выдавал броски, проходы, бил сверху, бросал с закрытыми глазами, летал, оттолкнувшись от штрафной линии, до самого кольца. Конечно, мы были поражены, учитывая, что несколько дней назад этот парень и слова разумного сказать не мог. Скоро Отто устал, но было видно, что не физически, ему просто стало неинтересно. Он повертел в руках мяч и аккуратно катнул его в аут.

Отто вышел с площадки и пошёл в сторону дома. Мы поспешили за ним. Он спустился в подвал, прошёл на кухню, достал из холодильника пакет молока и налил полную чашку. Сделав несколько глотков, он поставил чашку на стол и стал смотреть на неё привычным уже для нас расфокусированным взглядом, словно пропитывался приобретённым только что опытом. Мы решили не стоять у него над душой и расположились в соседней комнате.

– Отто за несколько дней с помощью одного только телевизора научился говорить по-русски, стало быть, – начал Цапкин, – или знал его и вспомнил.

– Я почитала про амнезию, так не бывает, – вставила Марианна. – Мне кажется, он реально и не умел говорить никогда.

– Если честно, я уже не знаю, что думать и о чём предполагать, – сказал я. – Может, оставим пока попытки разобраться и подождём? Время покажет.

– Согласен, – сказал Андрей Михайлович.

– Это что, голосование? – Думкина засмеялась, и мы вместе с ней.

Хочу сказать, что все мы были очарованы Отто. Его стремительная эволюция, его необычайная внешность, его не поддающееся объяснению появление – всё это интриговало настолько, что никому не хотелось разбираться, что и как на самом деле. Было в этом что-то детское и наивное, как бывает, когда сталкиваешься с чем-то в первый раз в жизни, но, если в детстве такое происходит чуть ли не каждый день, во взрослой жизни каждому чуду становишься благодарен и стараешься всеми силами сохранить его ощущение.

День закончился, а на вечер я решил не оставаться. Не хотелось слишком уж мозолить глаза Цапкину и Думкиной.

Я вернулся домой и много думал об Отто. Признаюсь, он немного пугал меня. Мне казалось странным, что Марианна и Андрей Михайлович испытывали восторг от его игры в баскетбол и того, что он овладел языком за несколько дней. Кстати, о баскетболе – откуда это умение? Даже не умение – гениальность. Может, он видел по телевизору игру? Да, скорее всего, так и есть, просто увидел по телевизору, но тем удивительнее. Если он настолько легко овладевает не самыми, скажем, простыми умениями, что будет дальше? Что он будет уметь через год, через два, через десять лет? Конечно, может быть, он, как все вундеркинды, остановится в развитии на определённом этапе, как это бывает, когда ребёнок в шесть лет перемножает умопомрачительные числа в уме, и все пророчат ребёнку карьеру учёного или, более того, предрекают судьбу человека, который изменит науку, чьё имя встанет в один ряд с Ньютоном, Эйнштейном, Шрёдингером, но оказывается, что перемножение больших чисел в уме и есть его предел. И всё, чего он достигает – участие в каком-нибудь шоу талантов, где не выходит даже в финал. Но что ещё хуже, как мне кажется, не столько потолок, в который он упирается и который сам прекрасно осознаёт, а отношение окружающих. Сложно представить, что чувствует сорокалетний, теперь уже совершенно обыкновенный человек с одним лишь уникальным умением, да и то не самым полезным. Кто-то виртуозно вяжет шарфики, а кто-то прокачал все ветки развития какой-нибудь техники в компьютерной игре, а кто-то глазницей пиво открывает, а кто-то вот так перемножает в уме огромные числа, даже не понимая, как вообще работает математика. Что все они чувствуют повзрослев, если в детстве родители, разглядев талант к вязанию шарфиков, бросили все силы на то, чтобы ребёнок только эти шарфики и вязал? Чтобы гордиться: «Смотрите, какие шарфики! И это в шесть лет!»

Может быть, наш Отто окажется не таким и этот его баскетбол не конечное умение, а только одна из граней возможного таланта, и он никогда не опустится до шоу талантов. Что может быть унизительнее, чем талант, достойный лишь того, чтобы быть участником шоу? Если не считать, что сама жизнь – то ещё шоу, без меры напичканное рекламой нас же самих в профилях социальных сетей. Все мы теперь не люди, а «личный бренд», и как разглядеть среди этих «брендов» годные, сегодня совсем не простая задача. И хотя шоу уже порядком всем поднадоело, другой модели существования пока ещё не придумано, а то, что было придумано до того, как это шоу началось, благополучно сдохло из-за невозможности реализации. И будем смотреть шоу, и будем бегать на кухню, пока идёт рекламный ролик, и не заметим, как стирается наша память. Вернёмся к телевизорам или мониторам, перекурив или закусив бутербродом после рекламы, и в удивлении станем пучить глаза на кого-то нового на сцене, кто так легко перемножает в уме огромные цифры.

Почти неделю я не ходил к Цапкину, несмотря на то что звонил он каждый день и делился новыми успехами Отто.

Андрей Михайлович звал меня к себе, но я отказывался, ссылаясь на массу работы. Если честно, причина этого крылась в Думкиной. Когда Отто блистал на баскетбольной площадке, я наблюдал не столько за его трюками, сколько за реакцией Марианны. Невозможно не заметить, как меняется взгляд женщины, когда она начинает влюбляться. Нет, не когда она уже влюблена, а когда она ещё сама не понимает, что скоро влюбится, но уже чувствует это каждой клеточкой организма. Женская любовь всегда прекрасна в начале. Всегда удивительна при рождении – в ней столько чистой энергии, что непременно хочется стать объектом такой любви. Ведь самое удивительное в любви – не чувствовать, что тебя любят, а наблюдать, как из-за этой любви меняется человек, который любит. Как правило, тот, кого любят, не меняется совсем. Но большая ошибка считать, что влюблённый в тебя человек меняется из-за тебя. Это совсем не так. Он меняется именно и только из-за самой любви. Станете ли вы спорить с утверждением, что, если вас кто-нибудь когда-нибудь любил и вы расстались, некогда влюблённый в вас человек не меняется после того, как разлюбил? С ним это остаётся навсегда. Не бывает так, чтобы человек превратился в себя прежнего до этой любви. Не бывает.

И вот я увидел тогда, как Марианна меняется прямо у меня на глазах, и, конечно, я приревновал. А что делает человек, поглощённый ревностью? Что он делает в первую очередь? Естественно, всеми силами пытается доказать себе, что и не нуждается вовсе в том, кого приревновал, а единственный доступный способ доказать это для него в такой момент – самоустраниться. Так я и поступил, наивно полагая, что поможет. И, конечно, долго я не продержался. Уже через неделю сдался и сам отправился к Цапкину. Сначала я побродил немного возле дома-музея и, когда почувствовал запах шашлыка, когда услышал голоса и понял, что сегодня у Андрея Михайловича гости, решился и без приглашения вошёл во двор.

Глава третья

Если быть честным, я немного волновался. Всё-таки я не то чтобы друг Цапкину и уж тем более не родственник и не мог знать, насколько моё появление уместно. Но, увидев меня, Андрей Михайлович широко улыбнулся, от чего его лысина немного сморщилась и, чему я совсем удивился, обнял меня как-то совсем по-родственному.

Не только это удивило меня в тот день в Цапкине. Я настолько привык, что нормальной одежды он не носит в принципе, что вот этот строгий, явно сшитый на заказ костюм – так чётко он сидел на шарообразном теле Цапкина – белоснежная рубашка, галстук, представили Андрея Михайловича совсем в другом свете. Но, конечно, Цапкин не был бы Цапкиным, если бы и тут не пренебрёг условностями – кроссовки Adidas напоминали, что костюм, скорее всего, лишь очередная блажь.

Первое, что бросилось в глаза, – отсутствие уже привычной ванны во дворе. Вместо неё – шезлонг, выполненный из бамбука. В нем развалилась Думкина. Мне показалось, что она нарочито расслаблена. Такое ощущение всегда возникает, когда женщина не держит колени вместе. Нет, я не склонен к предрассудкам, но есть что-то в подобной женской позе необъяснимое. Она лежала в шезлонге, одетая в спортивные штаны и толстовку, капюшон которой был увенчан заячьими ушами. Отто сидел на корточках рядом с шезлонгом и нанизывал на шампуры новую партию шашлыков. Солнце уже падало за горизонт, и в сумерках лицо Отто показалось мне незнакомым. Черты стали слишком уж резко очерченными, даже брутальными, что совсем не вязалось с той его ничего не выражающей внешностью, к которой я привык. Я решил, что виноваты игра теней и отблески огня мангала.

Помимо Цапкина, Отто и Думкиной здесь были ещё два человека. Оба высокого и абсолютно одинакового роста. Они зачем-то стояли возле мангала и грели руки над огнём, словно на улице мороз. Замечу, что в тот день даже на закате было градусов двадцать пять тепла. Обычно так делают люди, которым некуда себя деть, некуда деть руки, и они пытаются выглядеть максимально непринуждёнными. Они зачем-то сбиваются в стайки около мангала, если это шашлыки, и всеми силами пытаются помочь: ворочают угли, дескать, знают, как углям правильно гореть, поправляют шампуры, несмотря на то что их только что переворачивали. Задумчиво смотрят на мясо, словно осуждая кого-то за какую-то неведомую не соблюдённую церемонию, будто в жарке мяса вообще может быть какая-то церемония. Такие люди легко могут сказать глупость, дескать, «мясо не терпит женских рук» или «шашлык – не женское дело».

Так вот, эти двое грели руки над мангалом. Думкина улыбнулась, встала, обнялась со мной и упала обратно в шезлонг, уткнувшись в телефон.

– Братья Фот, – представил Цапкин молодых людей.

Братья бросили греть руки и синхронно развернулись ко мне. На секунду я подумал, что трюк с синхронностью они разучили заранее. Братья крепко по очереди пожали мне руку и замерли в каком-то ожидании, попеременно глядя то на меня, то на Цапкина. По этому их взгляду стало понятно, что они просители. Да и чему тут удивляться, все, кто бывал в гостях у Андрея Михайловича, обычно что-то от него хотели. Если не денег, то какую-нибудь услугу.

Братьев звали Валентин и Кевин. Кевин – тот, что старше. Я сначала подумал, что братья – близнецы, так они были похожи, но, приглядевшись, заметил, что один из них, который Кевин – словно немного состарившаяся версия Валентина. Меня подмывало спросить, почему Кевин, откуда такое имя, но я счел это некорректным. Можно только представить, сколько раз за жизнь его спрашивали про имя и как он устал об этом говорить. Но объяснение для себя я нашёл, братья внешне были очень похожи на Маколея Калкина. Причём именно на Маколея времён фильма «Один дома». Я даже представил картинку, когда отец братьев, видимо человек, не лишённый чувства юмора, разглядел Калкина в первенце и назвал его Кевином в честь героя того легендарного фильма. Кевин Фот. В принципе, если такое имя произносить вместе с фамилией, звучит достойно. А вот Валентин Фот – в этом уже есть какая-то дисгармония. У обоих были длинные волосы, собранные на затылке в хвост и свёрнутые в странную загогулину. Виски выбриты, у старшего из братьев куцее подобие бородки. Оба в одинаковых тёмных джинсах, но Кевин в синей рубашке в клетку, а Валентин в зелёной и тоже в клетку. На ногах кеды. У старшего брата синие, у младшего зелёные.

Здесь мне нужно немного отвлечься от братьев и рассказать подробнее об изменениях, произошедших с Отто. Напомню, что не виделся я с Цапкиным, а значит, и с Отто, около недели, и первое, что я узнал – Отто теперь бьюти-блогер в Инстаграме. Да, именно так. Помните, я рассказывал про его удивительную внешность, которая похожа на заготовку человека? Так вот, Думкина тоже обратила на это внимание и, видимо, ради развлечения научила Отто делать макияж. Оказалось, не только баскетбол легко даётся Отто. После просмотра роликов на ютьюбе, где девушки показывают, как несколькими штрихами превратить себя в настоящих красавиц, и после того, как Марианна познакомила его с косметикой, Отто принялся экспериментировать. Нужно ли говорить, что и здесь он блистал? Он в совершенстве, всего за пару дней, овладел искусством мэйкапа, так что, разглядывая фотографии в Инстаграме, где на одной Отто – брутальный мужчина, на другой – красивая барышня, а на третьей – некое подобие ожившего персонажа аниме, невозможно было угадать, что это один и тот же человек. Поэтому в тот день Отто показался мне незнакомым, и отсюда его внезапно образовавшиеся жёсткие, отточенные мужские черты лица. Он, видимо, немало времени провёл перед зеркалом.

Инстаграм ему наскучил, как только Отто увидел по телевизору популярную передачу, где в красках рассказывали о масонах и инопланетянах и о том, что инопланетяне дали людям древности не только технологии, но и систему верований, а попросту – религию. И Отто начал шерстить интернет, тоннами поглощая подобную информацию.

Я как-то смотрел похожую передачу по телевизору. Там такое рассказали, что я чуть не поверил в плоскую Землю и в то, что скоро всех нас поработят инопланетяне. Или уже поработили: я не разобрался. Помню, что в городе потом видел рекламный баннер на остановке, на котором ведущий той передачи зазывал всех на свои выступления, а билеты были тысячи по три.

Затем Отто скачал из интернета Библию, Коран и буддийские сутры, после – основные философские труды и к тому дню, как я пришёл к Цапкину в гости, закончил изучение всего этого материала.

Вернёмся к братьям Фот. В своё время они оказали услугу Андрею Михайловичу Цапкину и теперь просили помощи у него. У братьев была идея – открыть в городе М., желательно где-нибудь в центре, «медитативное пространство», как они сами это называли. На деле подразумевалось что-то вроде центра нетрадиционной медицины, эзотерических практик и практик саморазвития. Несмотря на то, что в городе М. подобного и так было предостаточно, братья Фот решили, что их центр будет непохожим на всё остальное. Пространство должно быть открыто для бесплатного посещения. Захотел человек, допустим, йогой заниматься, здесь тебе йога и платить за неё не нужно, просто приходи, отдыхай, просвещайся, просветляйся. Решил пройти путь Кастанеды, здесь ты найдёшь мексиканского индейца и, если не будешь особо распространяться об учении, поучаствуешь в пейотной церемонии. Окупаться всё это должно было через продажи неведомых лекарств из трав, растущих только в Гималаях, секретной передачи из уст в уста таинственных практик, и самое главное – тут же собирались открыть бургерную, где каждая котлета готовилась бы под шёпот мантр монахов из таинственного монастыря в Непале. Ешь и приобщайся к вечности, одним словом.

Понятно, что братья Фот просто хотели открыть фастфуд, а вся история с «медитативным пространством» – мишура для привлечения, но Цапкину мысль понравилась, тем более, что у него в собственности был старый советский двухпалубный теплоход, пришвартованный напротив центрального парка культуры и отдыха, который и взяли у него в аренду братья Фот для открытия фастфуда. Теплоход давно уже был не на ходу, и на нижней палубе располагался грузинский ресторан, практически не приносивший прибыли. Лучшее место сложно было придумать, и дело двинулось. Теперь братья Фот хотели получить какую-то услугу от Цапкина, и услуга эта была связана с Отто.

Оказывается, об Отто стало уже известно в кругах, приближенных к Цапкину. Если честно, я почувствовал укол ревности: я почему-то думал, что в историю нашего найдёныша посвящены только я и Думкина. Не знаю, на чём именно держалась такая моя уверенность. Наверное, это связано с тем, что любой человек бесконечно верит в собственную исключительность, не имея на то должных оснований. На самом деле об Отто уже много кто знал, но нужно отметить, что знали не историю его появления, а о его невероятных способностях или, как говорил Цапкин, о его гениальности.

Я всегда опасался этих слов – «гениальность» или просто «гений». Должна же быть какая-то мера, какой-то эталон гениальности, чтобы причислять кого-либо к гениям? И где взять этот эталон? Нельзя же взять за пример, допустим, Гёте, а гением называть математика. Или наоборот. А много было гениев, которые таковыми оставались в любых ипостасях? Я не припомню. Может, только наше всё – Леонардо, но что-то мне подсказывает, что там больше домыслов, чем фактов. И несмотря на мои опасения, пускай пока в узком кругу, но Отто уже прослыл гением.

– Ладно, братцы, рассказывайте, чем могу помочь, – начал Цапкин.

Мне показалось, братья Фот не ожидали, что Андрей Михайлович сразу перейдёт к сути разговора. Но, надо отдать должное, они не стушевались.

– Андрей Михайлович, мы хотим пригласить Отто в наш центр.

– Пригласить? На экскурсию, что ли? – спросил Цапкин.

– Не совсем. – Старший из братьев явно взял обязанность всё объяснить на себя, и я не понимал, зачем тут младший – Валентин, и Кевин Фот, словно прочитав мои мысли, разъяснил: – У Валентина появилась несколько эксцентричная идея, и суть её, если вкратце, в том, что у нас должен быть уникальный учитель.

– У нас – это у кого? – Цапкин явно не понимал, куда клонит Кевин Фот.

– У нас в России, – вмешался Валентин.

– Нет пророка? – кинула Думкина, не вставая с шезлонга.

– Можно и так, мне кажется, закостенело у нас всё как-то. Вы замечали, сколько разных гуру приезжает каждый год? Откуда угодно. Из Тибета, из Индии, из Америки, из Европы. Такое ощущение, что их там в промышленных масштабах выращивают, а мы чем хуже? Почему нам не заиметь себе такого удивительного, но доморощенного гуру? У нас, стоит только изучить вопрос, выясняется, что если и появляются подобные, то уж совсем откровенные мошенники. То какой-нибудь сумасшедший себя богом объявит, богом Кузей, например, то другой возьмётся мёртвых за деньги воскрешать или по телевизору магическими пассами воду да кремы заряжать, пока не заинтересуются этими пассами и кремами в компетентных органах. Вот мы с братом и решили, что пора своего мудреца создавать, а Отто ваш очень на эту роль подходит. Человек без истории, ничего про него нигде нет. А в наше время пойди найди человека без истории. Может, только какие-нибудь вымирающие народности на Крайнем Севере? Да и те, мне кажется, в каких-нибудь «Одноклассниках» засветились.

– Интересно. – Цапкин действительно задумался, а Валентин, наслаждаясь произведённым эффектом, взял шампур с готовым мясом и начал снимать с него кусочки в тарелку.

– Вот и нам интересно, – поддержал брата Кевин.

– И мне интересно, – сказал Отто. – Кажется, я понимаю, о чём речь. Я согласен. У вас есть легенда?

– Легенды пока нет.

– Хорошо, легенда будет, дайте мне пару дней. Какой сегодня день?

– Воскресенье, – ответил Кевин Фот.

– Тогда давайте во вторник встретимся на вашем, точнее, на нашем теплоходе.

Было видно, что братьям не очень понравилось это – на вашем, на самом деле нашем, но они, конечно, ничего не сказали.

– Ну вот, стало быть, и славненько, – подытожил Цапкин.

Братья Фот явно остались довольны, несмотря на намёк Отто о теплоходе. Я же больше думал не о том, что предложили братья Фот, а о самом Отто. В нём так много изменилось. Голос стал твёрдым, и что-то такое появилось в его голосе, чему сразу веришь, что-то практически гипнотизирующее. Поведение Цапкина было понятно. Этого старого афериста просто волновало, что будет дальше. Вряд ли предприятие братьев Фот могло заинтересовать его по экономическим соображениям – он просто хотел угодить Думкиной, которая и привела братьев к нему, но ещё больше он хотел посмотреть, что учудит Отто. Меня смущало только одно: казалось, все забыли, откуда появился Отто. Я успел перекинуться с Цапкиным парой слов. Он сказал, что уже справил для Отто документы с пропиской. И вообще Отто теперь полностью легализован. Есть диплом о высшем образовании, военный билет, паспорт и свидетельство о рождении. На мой вопрос, зачем ему вся история с Отто, Цапкин ответил пространное: «Не знаю, посмотрим, стало быть, что получится». Мне начало казаться, что Андрей Михайлович слишком очарован Отто или вообще под каким-то его влиянием, но я всё же списал происходящее на его общую эксцентричность. А Думкина, наверное, влюбилась в Отто. А что можно понять в мотивации влюблённой женщины?

Остаток вечера Отто с Марианной сидели рядом и держались за руки. Она действительно смотрела на него влюблёнными глазами, он же не смотрел на неё вообще, но и руки её не отпускал. В чём же он был так хорош? Мне хотелось объяснить это для себя как-то, странно, что тогда мне не пришло в голову очевидное: да всем хорош Отто, наверное, абсолютно всем хорош этот чёртов баскетболист-инстаграмщик-бьюти-блогер, будь он неладен.

Вернувшись домой, я не мог выбросить Отто из головы. Мне почему-то очень хотелось разобраться, наконец, в тайне его появления. Я не понимал, для чего. Может, затем, чтобы предъявить доказательства, что ничего чудесного нет. Предъявить Думкиной в первую очередь. Только вот дало бы это хоть что-то мне? Стала бы она меньше любить Отто, если я правильно расшифровал её чувства? Конечно, не стала бы. Женщины не так устроены. Я не уверен, что знаю точно, как именно они устроены, но могу предположить, что влюблённая женщина – это иная форма жизни, отличная от человека. И если влюблённый мужчина мало чем отличается от самого себя в обычном состоянии, женщина меняется настолько, что сама потом себе удивляется. Самое поразительное, что влюблённая женщина может мгновенно разлюбить и при этом даже для себя самой не найдёт тому объяснений. Просто дождь шёл наискосок, просто был понедельник и эти причины оказались важнее, чем, например, узнать, что любимый мужчина маньяк и убийца, на чьём счету сотни человеческих жизней. Маньяк и убийца! Для влюблённой женщины это будет всего лишь повод любить его ещё сильнее. Может, это из-за того, что женщина в отличие от мужчины способна произвести на свет новую жизнь? Я вот слабо представляю, как бы себя чувствовал, если бы во мне вызревало что-то, что впоследствии будет есть и пить, думать и жить, ходить на работу, мечтать и надеяться, горевать и радоваться и вообще будет иметь две руки и две ноги. Как это возможно – жить с жизнью внутри себя?

Мучаясь такими мыслями, я не спал всю ночь, ворочался с боку на бок и уснул только под утро.

Через несколько дней я был приглашён на теплоход. Цапкин позвонил и сказал, чтобы я пришёл за пригласительным, потому что у него может не оказаться возможности меня встретить, а проблем с моим присутствием на мероприятии он не хотел. По его словам, в этот раз вход будет не для всех желающих, как обычно, а только для «своих».

Пригласительный оказался очень кстати. На причале у трапа пара крепких ребят тщательно проверяла по спискам желающих попасть на теплоход. Я удивился, как быстро они превратили грузинский ресторан на нижней палубе в бургерную. В фастфуд стояла приличная очередь, и все столы были заняты. Верхняя палуба по периметру была закрыта лёгкими белыми шторами, их трепал тёплый ветер, сквозь шум толпы, расхватывающей бургеры, можно было расслышать доносящийся с верхней палубы лёгкий бит дип транса. Туда я и отправился.

Здесь оказалось намного прохладнее, чем внизу и даже чем на улице в целом, словно где-то работает кондиционер. По палубе было разбросано множество мягких пуфиков, на нескольких вальяжно развалились какие-то люди. На вид всем им можно было дать не больше двадцати пяти лет. Мне запомнилась девушка с зелёными дредами и парень с тоннелями в ушах, остальные были смазаны общей схожестью: джинсы-«подстрелыши», кеды или кроссовки New Balance, примерно одинаковые причёски у парней, когда коротко по бокам и много сверху.

Девушки были менее однообразны в одежде, но их лица казались практически неотличимыми. Ярко очерченные, почти прямоугольные брови, да и всё остальное в их лицах было словно слепленным по лекалу. Если бы я попробовал вспомнить кого-то из них, получился бы только собирательный образ одного человека, похожего на всех сразу. На корме стояли диджейский пульт и колонки. Диджея я не увидел, но понял, откуда лилась музыка. Возле пульта я увидел Цапкина и Думкину, сидевших на пуфиках. «Не так уж он и занят, чтобы не иметь возможности встретить меня», – подумал я и подошёл поздороваться с Марианной и Андреем Михайловичем.

Отто я сначала не заметил, он сидел за диджейским пультом на полу, словно от кого-то прятался. Через пару минут появились братья Фот. Они поднялись с нижней палубы, и старший – Кевин – ещё дожёвывал бургер. Оба выглядели странно, даже нелепо. В каких-то белых балахонах с капюшонами. У Валентина на груди красовался санскритский «Ом», у Кевина написано по-русски – «не смешите мои Дхармы». За ними шёл человек, который выглядел здесь совершенно неуместным. Если бы я не знал, что посторонний в этот день попасть на теплоход не мог, подумал бы, что это классический забулдыга, стреляющий на чекушку. Грязные, длинные, спутанные волосы, раздолбанные кроссовки на ногах, рваные джинсы, натурально вдрызг изодранные, будто их владелец только и делает, что каждый день продирается через таёжный бурелом. Старый, в прошлом светлый свитер, сейчас больше походивший на грязную половую тряпку. На шее костяные чётки из маленьких человеческих черепков, выточенных из камня или из кости – не разобрать. Когда он приблизился, я ожидал, что от него пахнёт духаном бомжатины, но от этого странного мужика пахло очень даже свежо, то ли дезодорантом, то ли качественным парфюмом. Невозможно было определить, сколько ему лет. Кожа на лице тёмно-коричневого цвета, но это не природная смуглость, ощущение, будто он обуглился на солнце. Судя по разрезу глаз, можно было предположить, что он либо бурят, либо тувинец, либо кто-то из северных народностей.

Братья Фот подошли к нам, и Кевин представил своего странного друга: «Знакомьтесь – Чингиз».

Только теперь я разглядел, что Чингиз ещё молодой человек, максимум лет тридцати, и вывод такой я сделал, посмотрев ему в глаза. Глаза были кристально голубыми, без тяжести, которую можно разглядеть в глазах тех, за кого я его принял вначале. В них не было мутной пелены алкоголизма или пресловутой житейской мудрости. Скорее его глаза были похожи на глаза не по годам умного ребёнка, когда в них блестит разум одновременно с лукавством. У Чингиза оказалось мягкое тёплое рукопожатие и доброжелательная улыбка.

Чингиз сел на пуфик неподалёку, а я спросил у Цапкина:

– Андрей Михайлович, кто это?

– У него лекция сегодня здесь, – ответил Цапкин.

– Я думал, сегодня Отто говорить будет.

– Ему ещё рано, у Отто сейчас что-то типа тренировки, стало быть. Пусть посмотрит, как это бывает вообще. А Чингиз, Чингиз очень интересный человек.

Вот что рассказал мне Цапкин о Чингизе.

Чингиз вырос в детском доме в городе Горно-Алтайске, родителей своих не знает, как попал в детский дом, не помнит. Сам Чингиз предпочитал думать, что он там и родился.

Единственным увлечением Чингиза было рисование. Он не был по-настоящему талантливым художником и не обладал какой-нибудь сложной техникой, но те образы, что рождались в его голове, были удивительны даже для него самого. Он не мог объяснить, откуда они брались. Это было что-то похожее на наскальную живопись, мотивы индийских эпосов Махабхараты и тибетские мандалы. Его рисунки пользовались спросом в магазинах алтайских сувениров, и он зарабатывал с этого небольшую копейку.

Чем старше становился Чингиз, тем более осмысленными становились его картины, а в пятнадцать лет он вышел из детского дома и, как он сам говорил, просто пошёл вперёд.

С тех пор Чингиз бродил по Алтаю, останавливаясь только на зимовку. Личность он в тех краях известная, а сам себя называет сумасшедшим с редкими проблесками сознания.

Зимовал Чингиз в заброшенных домах, которых в алтайских безлюдных теперь деревнях полным-полно. Когда наступала весна, Чингиз сдавал всё, что нарисовал, в сувенирные лавки для туристов и снова шёл вперёд. Весной и летом он никогда не рисовал. Только бродил, не имея цели или какого-нибудь смысла. Так продолжалось до тех пор, пока о Чингизе не узнали братья Фот.

Они почему-то решили, что не может такой талантливый художник бродить просто так, у него обязательно должна быть философия. С тем они и поехали знакомиться с Чингизом.

Никакого скрытого смысла он им не открыл, потому что не было никакого скрытого смысла, но братья Фот такой смысл придумали и позвали Чингиза в город М. на семинары, читать лекции. Лекции Чингиза они назвали «система осознанной свободы». Будто свобода бывает неосознанной или вообще может быть ещё чем-то, кроме свободы.

Чингиз воспринимал поездку в город М. как продолжение алтайского бродяжничества, а на лекциях просто рассказывал, что видел, или о том, какие мысли его посещали в пути. Как сказал Цапкин, ничего особенного в этих мыслях не было, но слушателям его лекций ничего особенного и не было нужно. В их головах шаблон рушился только оттого, что так вообще можно жить, но при этом не быть вокзальным попрошайкой.

Они слушали его, снимали на телефоны, выкладывали фотографии в Инстаграм, подписывая примерно так: «Сегодня я узнал, что такое настоящая свобода #системаосознаннойсвободы #смотринамиршире #чистоесознание».

Денег за свои лекции Чингиз не брал. Довольствовался вырученным с продажи рисунков, а те разлетались на таких лекциях не хуже бургеров с нижней палубы. Цапкин считал, что всё-таки что-то Чингиз точно знал, но не говорил, словно боялся, что, рассказав, потеряет смысл обретённого знания. В этой истории меня больше заинтересовали братья Фот, чем Чингиз, если честно. Я никак не мог понять, что они за люди и зачем носятся со всей этой эзотерикой. О чём и спросил у Цапкина.

Андрей Михайлович был словоохотлив и рассказал мне немного о Валентине и Кевине Фот.

Парни были родом из города С, где своё детство провела Думкина, и были единственными её детскими друзьями. По крайней мере, до той печальной истории, после которой Марианна стала затворницей. Как сказал Цапкин, братья ему близки, потому что привык относиться к ним почти как к своим детям. Андрей Михайлович смеялся, когда рассказывал об их увлечении эзотерикой, вспоминая, что, будучи подростками, братья Фот всерьёз были поглощены сатанизмом. Но не в той мере, как об этом принято думать, а так, как увлекаются подобным молодые люди, открывшие для себя чудесные группы в жанре тяжёлой музыки. Конечно, это было всего лишь подражание с опорой на книги Антона Шандер Лавея.

Они носили пентаграммы и перевёрнутые кресты на шеях, но в таком возрасте от сатанизма до буддизма один шаг. Ещё вчера хотелось истребить человечество, а уже сегодня жаждешь освобождения от страданий всех живых существ. Главное, чтобы в таком случае уничтожение людей не стало идеей для их освобождения.

Также Цапкин рассказал, что многие годы братья метались в поисках хоть какой-нибудь добротной и не разваливающейся на глазах концепции духовного пути. Благо отец братьев был человеком обеспеченным, и они могли себе это позволить, вместо того чтобы с раннего возраста впахиваться в работу, чтобы обеспечить своё существование.

После долгих поисков, нужно отдать должное, не только теоретических, но и практических, братья Фот пришли к выводу, что истины нет. Правда, при этом они обнаружили, что на самом поиске истины можно неплохо зарабатывать, и решили придумать новое учение. Оказалось, что это не так уж просто, как виделось вначале, ведь нужно, чтобы такое учение не стало банальным сектантством. Тогда братья Фот решили пойти от обратного и начали искать людей, которые могут обладать каким-нибудь необычным знанием, на основе которого можно было бы слепить такое учение.

Они долго путешествовали по стране. Искали в Бурятии, искали в Якутии, искали на Сахалине и уже на Алтае встретили Чингиза.

Когда братья узнали об Отто, они решили, что их поиски окончены. Осталось только сформулировать основные постулаты нового учения, взяв идею «философии» свободы Чингиза, и вложить их в голову Отто. Они уже знали о его талантах в познании и были уверены, что из этого выйдет что-то по-настоящему дельное.

Необычная внешность Отто вкупе с его потенциалом окрыляла братьев. Я спросил у Цапкина, а зачем лично ему всё это, на что он мне ответил: «Знаешь, должна же быть у человека высшая цель, нет? Обычно высшая цель, если исключить очевидное – стать богатым или хотя бы ни в чём особо не нуждаться, – никак в человеке не обнаруживается. А если и обнаруживается, то для её осуществления обязательно нужно сначала стать богатым или хотя бы ни в чём не нуждаться. А дальше что? Спасение души? В спасение души я не верю, в Бога не верю да ни во что не верю. Я вот думал, может, литература для меня, например, высшей целью станет, но не дано мне писать. Высшая цель – это что? Высшая цель – оставить после себя хоть что-нибудь кроме червей в твоём разлагающемся трупе в могиле. А вот задумка братьев, как мне кажется, вполне тянет на то, чтобы стать сверхидеей. Знаешь, мне даже думается, что Отто не просто так появился. Может, это такое мне благословение?»

Я не знал, что ответить Цапкину. Возможно, он и прав. В конце концов, ещё ни одно учение, ни одна религия не была спущена человечеству с небес, как бы этого ни хотели адепты. Всё придумали люди, скорее всего, даже подобные братьям Фот и Цапкину. И, наверное, есть хотя бы один человек за всю историю человечества, кому религия или какое-нибудь учение по-настоящему помогло, когда было трудно, а может, и спасло, и потому даже такой вот совсем человеческий вариант возникновения любой религии всё же лучше, чем если не было бы совсем ничего. Религия – это же не обязательно спаситель или высшее существо, это и космос в его самом что ни на есть научном понимании, это и государственное устройство, и деньги, о да – деньги, и любовь – та же религия, если присмотреться к ней внимательнее. Пусть любовь – самая добрая религия из всех, но, тем не менее, так же рукотворна, как и все остальные, и не менее других разрушительна. Религия – это прежде всего идея или, если хотите, множество идей.

Страшно подумать, скольких людей сгубили эти человеческие идеи, сколько во имя идей было уничтожено. Но убивать друг друга – в природе людей, и если бы всё это не было упаковано в красивую обёртку религии, они придумали бы что-нибудь ещё. Так что идея – вот что важно. И если идея в том, чтобы спасти хотя бы одного человека – разве это не претендует на, как говорит Цапкин, высшее?

Мне такими вопросами терзаться никогда не нравилось: зачем копаться или разбираться, где тут истина? Да и кто я такой, чтобы судить об истине или решать, что истинно, если я по-настоящему не уверен даже в том, что окружающий меня мир на самом деле существует или на самом деле такой, каким я его вижу. Нет, пусть истина меня судит, если она действительно есть. Но вот почему всё это так интересно Цапкину, мне было непонятно.

Увлекшись размышлениями Цапкина, я не заметил, что лекция Чингиза не только началась, но, кажется, уже подходила к своему финалу. Может, это не только оттого, что я заслушался рассказом Андрея Михайловича, но и потому что Чингиз не старался заинтриговать: он ничего не проповедовал, не пытался привлечь внимание. Он говорил так, словно не закладывал никакого смысла в сказанное, словно сам не верил в то, что говорит.

Единственным, кто слушал Чингиза, пытаясь не проронить ни единого сказанного им слова, оказался Отто. Он перестал прятаться за диджейским пультом и теперь стоял за ним во весь рост.

Публика была убеждена, что он всего лишь рулит музыкой, а мне казалось, что, пытаясь различить сумбурные концепции Чингиза, Отто шевелит ушами то ли от удовольствия, то ли в попытке не упустить важное.

Он смотрел на Чингиза так, словно слушал откровение, именно библейское откровение. Он впитывал каждое слово. Чингиз не говорил о том, что и кому делать, он просто рассказывал о себе. О том, что считает себя на самом деле сумасшедшим, но способным контролировать своё безумие. Его постоянное желание куда-то идти без цели и смысла – всего лишь способ окончательно не свихнуться. О том, что, оставаясь на месте, он слишком погружается в окружающую действительность, начинает чувствовать себя причастным к обыденной реальности. Потому и рисует только зимой, чтобы не бродяжничать в холода, а прятаться в заброшенных домах, топить печь и рисовать, не позволяя себе думать о том, как мир догоняет его, когда он останавливается.

Чингиз говорил, что реальность напоминает ему голодного волка, бегущего по его следу и ждущего, когда он – Чингиз – выбьется из сил, чтобы сожрать душу, чтобы не было души, чтобы не было жажды быть, а было только желание жить.

Я не совсем понимал, о чём именно он говорит. Да и публика не понимала. Девочки и мальчики на пуфиках смотрели на Чингиза через камеры смартфонов, они перемигивались и набирали сообщения в мессенджерах. Им не были важны слова Чингиза, им было важно, что они находятся там, где говорят о чём-то удивительном. Это как если бы прямо сейчас на палубу сел инопланетный корабль и можно было бы отправиться с его экипажем к далёким галактикам, но вместо этого кто-то решил, что важнее всего сообщить остальным, что приземлился инопланетный корабль.

Но Отто слушал. Он слушал очень внимательно, и, когда Чингиз закончил, когда мальчики и девочки побежали на нижнюю палубу за бургерами, Отто подошёл к нам и сказал Цапкину: «Я с ним поеду», – и показал пальцем на Чингиза. Было видно, что Цапкин рад. Рад, что всё получилось именно так, как задумывали братья Фот. Цапкин повернулся ко мне и подмигнул. Отто подошёл к Чингизу и что-то сказал ему на ухо, прикрывая рот ладонью, как говорят дети, когда пытаются сообщить свой страшный детский секрет. Чингиз внимательно слушал, после чего подошёл к Цапкину и спросил: «Мы побродим с ним немного?» Цапкин только улыбнулся в ответ и подозвал братьев Фот.

Через неделю Отто, Чингиз и Думкина уехали. За день до их отъезда Думкина зашла навестить меня. На самом деле зашла она, чтобы как следует накуриться травы, но мне приятно было думать, что визит исключительно про мою честь.

Марианна показалась мне одновременно грустной и счастливой. Наверное, в настоящем счастье обязательно должна быть капля грусти. Мы выкурили добрый грамм, Думкина развалилась на диване, я сидел в кресле и смотрел на неё с теми мыслями, о которых ей лучше было не знать. Я спросил у неё:

– Думаешь, хорошая идея отправиться с Отто?

– Не знаю, – ответила Марианна, – знаешь, нет мысли хорошо это или плохо, скорее, просто хочется и всё.

– Из-за Отто? – спросил я и пожалел. Мне показалось, что этим вопросом я выдал свои чувства с головой. Но Марианна или не заметила, или сделала вид, что не заметила.

– Из-за него, конечно.

– Любовь?

– Что-то большее.

– Как это?

– Ну как… я же с ним каждый день провожу: никогда не встречала таких людей, и я не о том, откуда он вообще появился, я об его уме, энергии, не знаю, как это объяснить. С ним рядом чувствуешь себя причастным к чуду или к чему-то по-настоящему высокому, значимому, понимаешь?

– Не очень, если честно.

– Это, наверное, чисто женское, мужчине трудно понять. Ладно, вот тебе пример, представь, что у тебя появилась возможность провести жизнь с самой красивой женщиной на свете, самой замечательной, женщиной идеальной во всех отношениях, согласился бы?

– Не знаю, я никогда не считал, что отношения с женщинами – это самое важное в моей жизни.

– Если бы считал?

– Тогда, наверное, да.

– Тут такое же. Я вот не могу представить, с каким мужчиной ещё можно быть, если не с таким, как Отто. И если я сейчас, допустим, откажусь от возможности быть с ним, сможет ли хоть один мужчина в будущем сравниться с ним, я же всех буду сравнивать.

– А Отто что? Он как к тебе относится?

– Нежно, – Марианна по-кошачьи зажмурилась. – Он сам позвал меня ехать с ним.

– Знаешь, ты мне тоже нравишься, – сказал я и сам удивился своей смелости.

– Знаю. Но ты же понимаешь, да?

– Понимаю что?

– То, что я тебе только что рассказала.

– Понимаю, да.

– Ладно, я пойду, спасибо за «дудку».

– Не за что.

На пороге Марианна поцеловала меня в щёку, сказала: «Ещё увидимся», – и вышла.

Остаток вечера я провёл бессмысленно пялясь в телевизор. Я не вникал в суть того, что показывали, я думал о том, что, кажется, начинаю ненавидеть Отто. Для этого не было разумных причин, но разве можно говорить о ненависти с точки зрения разума?

Я долго не мог уснуть, пытаясь объяснить себе это чувство, но единственное, что понял – я стал ненавидеть Отто потому, что он не только лучше меня, но и потому, что я вообще стал думать о том, насколько я хорош. Самый изматывающий вопрос для человека, особенно когда этот вопрос застаёт врасплох.

Прошёл ровно месяц, и Думкина вернулась. За это время я ни разу не был у Цапкина. После отъезда Отто исчезла причина, и стало понятно, что никаких особых дружеских отношений у нас с Андреем Михайловичем нет. Не сказать, что я как-то горевал по этому поводу, но мне теперь были понятны слова Марианны, не в том смысле, какой она в них вкладывала, но близко. Только теперь я понял, что появление Отто – что-то из ряда вон. Не то чтобы я забыл, как всё начиналось, скорее, я был удивлён, что даже такое событие оказалось чем-то настолько будничным и естественным, что я даже умудрялся скучать во время этих событий.

Что, интересно, должно происходить с человеком, чтобы каждый новый день удивлял его одним тем, что этот день настал, что солнце по-прежнему светит над головой? Даже не так. Что нужно человеку, чтобы всегда восхищаться, что там, в космосе, горит огромная звезда, и он – способный это понимать – летит вместе с ней? Я всеми силами пытался вернуть ощущение того момента, когда в первый раз увидел Отто. Когда Цапкин орал на меня, думая, что я его в гроб засунул. Это же было что-то действительно чудесное, но почему оно больше не кажется мне чудесным? Наверное, чудо потому и чудо, что нельзя быть очарованным им хоть сколько-нибудь продолжительное время.

Марианна Думкина вернулась, и я её не узнал. Нет, она, как и раньше, была обворожительной женщиной и, как раньше, одно её присутствие будило во мне самые низкие, но сладостные мысли, но что-то случилось с её глазами. Что-то она потеряла. До поездки на Алтай в любом её движении чувствовалась уверенность и грация пантеры, теперь все её движения были похожи на повадки домашней кошки, которую беспечные хозяева оставили на улице. И вроде бы у неё есть когти и зубы, есть инстинкты и сила, но нет понимания, как этим пользоваться. Марианна снова пришла ко мне, снова развалилась на диване, но теперь в её позе была осторожность, словно эта женщина была не уверена, что уместна сейчас. Мы снова курили траву, и, как мне кажется, не заведи я сам разговор, она так бы и молчала, а потом молча ушла.

– Отто тоже вернулся? – спросил я.

Она странно на меня посмотрела, как будто обиделась на то, что в первую очередь я спросил про Отто, а не про неё. Нет, она не подала виду, но промелькнуло во взгляде неуловимое, как бывает, когда смотришь человеку в глаза и вдруг понимаешь, что он врёт. И никаких доказательств нет, и даже невозможно сказать об этом тому, кто врёт, но все почему-то всё поняли.

– Я одна вернулась. Знаешь, а я даже соскучилась.

– По городу?

– По городу, да. И по чему-нибудь простому.

– Такое обычно бывает, если было слишком сложно.

– Сложно было, – сказала Марианна.

– В чём сложность?

– Я стала ему мешать. Но знаешь, было бы не так обидно, если бы он дал это понять, а не сказал открытым текстом. Просто взял и сказал: «Ты мешаешь мне, я не хочу о тебе думать. Я хочу заниматься тем, зачем сюда приехал, и отвлекаться у меня нет времени. Можешь уехать?» Представляешь?

– Ну, он был честен, по крайней мере.

– Да кому она нужна, эта честность, когда любишь?

– А ты уверена, что он тебя любит?

– Я так думала.

– Так и в чём его вина?

Думкина посмотрела на меня с недоумением.

– Дело не в вине, дело вот в этой честности. Мог же и помягче сказать, придумать что-нибудь.

Я ничего не ответил. Во-первых, мне наскучило говорить об отношениях Марианны и Отто, во-вторых, мне казалось странным, что она ещё месяц назад говорила об Отто как о самом невероятном человеке, а теперь удивляется и даже обижается на то, что он был с ней честен, удивляется и обижается, что у самого невероятного человека могут быть интересы, выходящие за рамки отношений с ней. Может, тогда не надо искать чудес в жизни, если не сможешь потом с этими чудесами жить только потому, что они не вписываются в твою систему ценностей? Но человек не такой, человеку подавай самое лучшее, самое удивительное, а он потом всеми силами будет пытаться превратить это в то, что способен понять и чем хочет обладать. Он не будет замечать, как гибнет чудо в паутине его примитивных эмоций и чувств, а если удивительное и чудесное, опираясь только на свою природу, вытолкнет такого человека со своей орбиты, тот ещё при этом будет удивляться, злиться и обижаться. Словно можно обижаться на то, что солнце всё равно светит, даже если ты пытаешься закрыть всё небо облаками.

Признаюсь, я злорадствовал. Не открыто, конечно. Необъяснимое чувство. Вместо того, чтобы посочувствовать, я повторял про себя: «Так тебе и надо». Мне было неудобно от такой мысли. Я гнал её, но она всё равно была рядом на уровне ощущения.

Когда так происходит, когда гонишь от себя злые мысли, они замещаются жалостью. Хочется сказать: «Ну я же говорил». Хотя я ничего не говорил. Зато понял, что теперь Марианна для меня намного ближе и доступнее, чем была до отъезда. Да и она теперь смотрела на меня несколько иначе. Мне казалось, что Думкина присматривается ко мне и даже чувствует во мне ту жалость, природа которой в «я же говорил». Жалость она, наверное, принимала за сочувствие, а моё ничтожное состояние, когда она уезжала с Отто и я не смог спрятать в своих словах мои чувства к ней, теперь казалось ей тем искренним и настоящим, чего она не смогла получить от Отто. Что ж, я решил, что это хороший вариант, тем более, признаюсь честно, мои чувства к Марианне по-прежнему были сильны с той лишь поправкой, что теперь я ощущал себя несколько уверенней.

Я понимал, что теперь мне даже не нужно предпринимать каких-то усилий. Но одна мысль просто окрыляла меня. Я вдруг понял, что тоже нравлюсь Думкиной и единственная причина, по которой у нас всё не завязалось намного раньше – Отто. Его присутствие всё портило.

Травы в тот вечер мы скурили много и не заметили, как наступила ночь. Мы лежали на диване и слушали музыку из плейлиста Думкиной в ВКонтакте. Мы специально как будто неловко ворочались, чтобы лишний раз прикоснуться друг к другу. Эти «случайные» прикосновения, словно разведка, попытка понять «а можно ли». Моя рука «случайно» коснулась её бедра, её рука «случайно» касалась моей руки. Так же случайно, будто на самом-то деле мы ничего не хотели, просто так сложилось, что мы тут «случайно» друг к другу прикасаемся, я начал раздевать Марианну, она помогала мне и в свою очередь раздевала меня. В открытое окно врывался освежающий августовский ветерок. Музыка замолчала, и вместо неё комната наполнилась стонами Марианны.

Уже ближе к рассвету мы наконец уснули, и я, если честно, надеялся на замечательное утро, что обычно бывает после замечательной ночи. В такое утро мужчина и женщина ещё мало знают друг о друге. Они забывают про обычные утренние привычки, не кидаются читать ленты соцсетей и не проверяют сообщения. Они смотрят глаза в глаза, варят вместе кофе, готовят завтрак, и нет ничего в этом мире, что могло бы их отвлечь друг от друга. Они ещё не стали частями привычной реальности, они пока только те, кто скоро её создаст, и в ней будут совсем другие утренние часы. Без взаимного кофе. Они слишком хорошо будут друг друга знать, и знание это не позволит им так же, как в то первое утро, наслаждаться взаимным существованием.

Не знаю, почему я верил, что утро будет таким. Марианна развеяла мои сладкие грёзы сразу, как проснулась. Она вскочила, начала судорожно одеваться и оглядываться, словно не помнила, как оказалась в моей квартире. Она не была груба, не сказала ничего особенного, но я почувствовал, что ей хочется побыстрее убежать, и, наверное, не столько от меня, сколько от самой себя вчерашней, когда она поддалась слабости и променяла Отто на меня.

Да, я снова начал думать об Отто. Мне казалось, что он чуть ли не провел с нами всю ночь в одной кровати. Но я не стал лезть к Марианне с поцелуями или объятьями и вообще вёл себя так, словно ничего не произошло. Я предложил ей завтрак и после – ещё немного покурить травы. Увидев, что я не собираюсь к ней приставать со своими чувствами, Марианна успокоилась и согласилась на позавтракать.

Она была отстранена, и я, поддавшись её настроению, тоже чувствовал себя так, словно между нами ничего не произошло. Ну а если так, мне стало до жути интересно, как там наш Отто в отъезде, без привязки к растрёпанному состоянию Марианны, о чём я её и спросил, и внимательно слушал, пока готовил и накрывал на стол.

Я опущу рассказ Марианны, как они тряслись в поезде почти четверо суток и какой ужасный сервис у нас на железных дорогах. Также опущу историю про таксиста, содравшего с них втридорога, когда они пытались добраться из Барнаула в Горно-Алтайск. Остановлюсь на том, что, приехав в город, Чингиз не собирался задерживаться в нём и, забрав деньги за свои картины в магазине сувениров, которых порядочно накопилось, пока он был в городе М., тут же отправился по одному ему известному маршруту к своей летней стоянке в лесу на берегу реки Катунь.

Думкина пыталась протестовать и настаивала, что им нужно на какое-то время остаться в городе, чтобы осмотреться, но, увидев, что Отто и Чингиз не понимают, о чём она вообще говорит, сдалась и отправилась в ближайший магазин для туристов запастись необходимым оборудованием для похода. И даже тут она не была понята ни Чингизом, ни Отто. Вообще, по словам Думкиной, её удивляло, что эти двое, пока ехали в поезде, практически не перекинулись ни словом, но понимали друг друга так, будто общались телепатически. Стоило одному на мгновение засмотреться на что-нибудь, другой становился увлечённым тем же самым. Они только обменивались улыбками, угадывая друг в друге одинаковое течение мыслей.

Думкиной было вдвойне неудобно. Никто из этих двоих и не думал о том, чтобы помочь ей. Когда она, купив объёмный горный рюкзак в туристическом магазине и забив его необходимой снедью, какими-то походными кастрюльками, сухим горючим, консервами и таблетками для обеззараживания воды, попыталась его поднять и не смогла, ни Чингиз, ни Отто даже не дёрнулись, чтобы взять себе часть её вещей. Они только улыбнулись, как сказала Марианна, всепонимающими улыбками идиотов, и Чингиз спросил Отто: «Ты можешь стрелять?» Её удивило это «можешь». Он не спросил, умеет ли Отто стрелять, будто это даже не обсуждалось. Вопрос из его уст звучал именно так, как он его задал, что редко бывает у людей. Люди всегда подразумевают в своих вопросах не то, на что хотят получить ответ на самом деле. И Отто ответил: «Могу». Тогда Чингиз сказал: «Нужно заехать к моему другу, забрать ружьё и патроны». Это всё, что обсудили между собой Чингиз и Отто вслух за долгое время в пути.

Думкиной пришлось напрячь все силы, взвалить на себя рюкзак и переть его самой, что снова вызывало усмешку сначала у Чингиза, потом и Отто. Они не подтрунивали, но искренне смеялись, когда Думкиной становилось совсем тяжело и она просила отдохнуть.

Думкина запаслась не только котелками, но и лекарствами: антибиотиками, таблетками «от живота», обезболивающими и антибактериальными, включая мази и спрей с перекисью водорода. Она успокаивала себя таким образом: «Вот посмотрим, что вы будете делать, когда начнёте дристать или заболеете, и тогда надо мной посмеетесь, да?» Больше всего её злил не сам смех, а то, что Отто был на одной волне с Чингизом. Причём это не было нелепой солидарностью, он действительно думал и смотрел на всё происходящее одними глазами с этим сумасшедшим бродягой.

Добравшись до стоянки Чингиза, они оба вообще забыли о том, что с ними Думкина. Она пыталась на костре готовить им завтраки, но они их даже не ели. Вместо завтраков они уходили на горный обрыв над Катунью и сидели там до вечера, не разговаривая, ничего не обсуждая, только смотрели на солнце. Чтобы не повредить зрение долгим смотрением на солнце, оба обматывали голову. У Чингиза был специально для этого припасённый шарф, Отто снимал с себя футболку и пользовался ей. Когда солнце склонялось к горизонту, они возвращались к стоянке, Отто брал ружье и уходил в лес. Он всегда возвращался с мелкой дичью. Чингиз готовил, затем они ложились спать, и так две недели. Именно через две недели Отто и сказал Думкиной, что она ему мешает. Конечно, она не могла просто так исчезнуть, на что, как ей казалось, искренне рассчитывали Чингиз с Отто. Ещё неделю она добиралась до города, затем четыре дня на поезде до города М. Мне стало немного жалко Думкину после её рассказа, и меня удивило, что ни Чингиз, ни Отто даже не проводили её и не помогли добраться до города, но я почему-то не был удивлён этим обстоятельством. На мой вопрос, что Отто собирается делать дальше и когда вернётся в город М., Думкина пожала плечами и, как мне послышалось, с раздражением в голосе сказала: «Да я без понятия».

Марианна Думкина ещё много раз приходила ко мне. В какой-то момент я начал думать, что у нас что-то складывается. Мы неплохо проводили время и, если бы Марианна иногда не «зависала»: не смотрела подолгу в окно и не грустила в такие моменты, я бы начал верить, что у нас тут случилась идиллия. Но эта пресловутая идиллия складывалась не столько из-за того, что мы готовы были признать постоянное существование друг с другом как данность, сколько благодаря немереному количеству травы, которое мы скуривали. Благодаря моему способу зарабатывать в траве не было недостатка. И что я хочу сказать вам по этому поводу: любовь или то, что люди привыкли называть любовью, а привыкли они этим словом называть совсем не то, что оно под собой подразумевает, очень хорошо ложится на изменённое состояние сознания. В таком состоянии не думаешь о том, что наступит завтрашний день, не думаешь, что обязан что-то в жизни делать, куда-то бежать, куда-то спешить, что-то решать. Мы просто были, несмотря на то что просто быть совсем непросто. Мы слушали музыку, трахались, смотрели в окно и удивлялись, как быстро сентябрь изжелтил берёзу под окном. Мы радовались теперь уже прохладному октябрьскому дождю, Марианна выскакивала на улицу и снимала для сториз в Инстаграме осенние лужи. Было ли это счастьем? Нет, конечно, не счастье – покой, когда никто ничего не ждёт, и единственное, чего желаешь от нового дня – ещё немного музыки, ещё немного холодного дождя и ноября за октябрём, чтобы понимать – время течёт, что-то меняется в мире, но не меняемся мы. И от этого «не меняемся» становится тепло и уютно. Мы ждали, когда включат отопление, и Думкина целыми днями пряталась под тёплым пледом, я готовил ей чай, а она, глядя на это, вворачивала фразу из какого-то сериала, который я не смотрел: «Ты делаешь чай, я делаю дудку». И пока я возился на кухне, забивала бонг. Включили отопление, и Марианна начала выползать из-под покрывала и ходить по квартире в одних трусах. Из колонок звучала та же музыка, что и в конце лета. Сториз в Инстаграме Марианны заполнились видео со снегом. Сначала с первым. Потом снег с дождём, потому что начало декабря, потом дождь на Новый год под запах мандаринов в квартире и, наконец, пушистый январский снег. Это было прекрасное время. Время, когда не наступит будущее, а жизнь – картинка, сменяющаяся за окном для того, чтобы Марианне было что запостить в сториз.

Зима совсем убаюкала нас. Окна не открыть, и под потолком постоянно висело облако дыма. Было так тепло и уютно, что хотелось уснуть и не проснуться. А затем пришла весна.

Весна обрушилась резко. Сразу теплом, да так быстро, что люди не успели подготовиться и переодеться во что-нибудь более лёгкое. Они шли по улицам в пальто и пуховиках и не понимали, что происходит. В таком пасмурном городе, как город М., солнце неделями не пряталось за облаками. И когда уже по деревьям и газонам взорвалась зелень, люди наконец переоделись в весеннее.

Мы с Думкиной начали выходить из квартиры и курить траву во дворе на лавочке. Мы оба чувствовали, что эта весна единственная, когда мы вместе, и последняя, когда мы вместе.

Не понимаю, почему осень считается смертью природы или не смертью, но глубоким сном всех чувств перед зимой. На самом деле не осень, весна – смерть. И смерть, получается, – не костлявая старуха с косой, смерть – юная девица в коротеньком платье, она своей красотой напоминает старикам, что их жизнь кончилась, она носится по городу, по скверам, паркам и дворам и убивает уют прошедшей зимы. Смерть-весна освобождает землю от накопившейся за зиму тишины, плавит её и превращает в грязные лужи.

В апреле весна совсем разбушевалась. Мы с Марианной лежали на диване в обнимку, в комнате бубнил телевизор. Шёл прямой эфир новостей. Взволнованный голос диктора сказал, что горит Нотр-Дам.

Думкина тоже это услышала, приподнялась и уставилась в телевизор, но, как и я, быстро потеряла интерес. Она только сказала:

– Странно.

– Почему? – спросил я.

– Такие штуки просто так не горят.

– Это да, – сказал я и обнял ее.

Через пару минут зазвонил телефон Марианны. Она взяла трубку и скинула мою руку с себя. «Да, хорошо. Спасибо, пап. Да, сейчас приду».

– Отто приехал, – сказала Думкина, вскочила с дивана и начала быстро одеваться. – Ты пойдёшь?

– Я позже приду, ладно?

Марианна ничего не ответила и выскочила из квартиры так быстро, словно я тут её почти год насильно удерживал.

Я продолжал смотреть телевизор. Когда рухнул шпиль собора, я встал с дивана и начал одеваться, чтобы сходить к Цапкину. «Отто вернулся, это что-нибудь да значит», – подумал я про себя.

Не сказать, что за время отсутствия Отто сильно изменился внешне, может, только появилась борода, такая же белая, как его волосы, которые теперь стали совсем длинными и, собранные в хвост, добавляли в его внешность что-то мистическое. Ему бы ещё остроконечные уши, и пожалуйста – эльф натуральный. Или волхв. Наверное, всё-таки волхв: эльфийской слащавости в Отто не было. Чего ещё теперь точно в Отто не было, так растерянности, как до отъезда. Мне показалось, будто он стал старше сразу лет на двадцать. И что больше всего удивило – его добродушная улыбка. Не снисходительная, а совсем какая-то обезоруживающая, такой улыбкой он встретил меня, как только заметил, что я вошёл во двор дома-музея. Думкина была тут же и во все глаза смотрела на Отто. Он же на неё не обращал никакого внимания. По мне взгляд Марианны чиркнул вскользь, от чего в груди я почувствовал неприятный холодок разочарования. Цапкин смотрел на Отто одновременно с восхищением и гордостью, как смотрят родители на своих взрослых детей, оправдавших все ожидания. В тот день в городе М. было прохладно, несмотря на то что уже апрель, и поэтому мы собрались в доме.

Глава четвёртая

Конечно, нам всем было интересно, как провёл год Отто. Мы были удивлены изменениями, произошедшими не только в его внешности, но и в манере поведения. Теперь мы смотрели на него как на источник неизвестной силы, природа которой пока не поддаётся разумению. И Отто не разочаровал. С Чингизом Отто провёл не так уж и много времени. Через месяц после того как Думкина уехала, он перестал общаться с ним, и дальнейшие его странствия стали самостоятельными. Причиной тому послужила встреча, о которой Отто рассказывал крайне туманно, словно пытался сделать так, чтобы мы поняли как можно меньше, но вот что стало ясно мне. В своих странствиях по Алтаю Отто уже после расставания с Чингизом встретился с шаманом Лейбой. Константин Викторович Лейба до того, как стал называться шаманом Лейбой, работал продавцом-консультантом в салоне связи «Мегафон». Костя Лейба – в то время молодой человек двадцати восьми лет – метил на должность администратора салона с перспективой перейти на позицию регионального менеджера в главном офисе. Не сказать, что Лейба любил свою работу, но любовь тут и не требовалась, а требовались исполнительность, приверженность корпоративным принципам и активная жизненная позиция. Что это такое, и сам Костя Лейба не смог бы объяснить, но на уровне интуиции он очень хорошо понимал, чего от него хочет руководство и как надо себя вести, чтобы соответствовать. И всё шло как надо. Проценты с продаж почти равнялись окладу, а на день рождения компании, когда персонал вывозился в пригород города М. на пейнтбол в честь очередной знаменательной даты, Костю Лейбу регулярно ставили в пример и даже прилюдно награждали грамотами и денежными призами. Однажды Костя Лейба сделал за квартал в своём салоне такую выручку, что по итогам года был выбран лучшим специалистом и награждён путёвкой в Таиланд на две недели. В Таиланде Костя Лейба не стал импровизировать и действовал по проверенной многими соотечественниками программе: еда, секс, дайвинг. Со вторым у Кости Лейбы получилось всё не так, как описывали трэвел-блогеры. В притон, где Лейба собирался предаться грехопадению в особо извращённой форме, нагрянула местная полиция. И всё было бы хорошо, туристов в Таиланде берегут, но Костя Лейба зачем-то имел при себе пять граммов отборного гашиша. Костя Лейба, даже как турист, не мог быть прощён. Так что отправился лучший сотрудник по итогам квартала в тайскую тюрьму. Так получилось, что в той же яме, где сидел Костя и ещё под сотню заключённых, оказался местный тайский гуру, что-то наподобие нашего Кашпировского в девяностые года прошлого века. Только их Кашпировский не заряжал воду и кремы через телевизор, а даровал желающим стопроцентное просветление. Выпросить у гуру просветление было непросто, но не для Кости Лейбы. Он решил, что если уж умудрился стать лучшим продавцом за квартал, то и просветление получит, какие бы корпоративные принципы ни встали на его пути. И выпросил. Не думайте, что всё это было напускное и ненастоящее. Гуру оказался действительно мощным, а в тюрьму попал за то, что вот это просветление раздавал направо и налево, в чём власти разглядели мошенничество, потому что брать деньги с учеников гуру не чурался.

Суть заключалась в следующем. Гуру не предлагал читать мантры и сидеть в позе лотоса, пока задница не отвалится, он не заставлял изучать труды древних учителей и не навязывал никакой религии, он настаивал на том, что даже самого твердолобого можно подвести к просветлению. В классических восточных учениях описывается такая практика: ученик садится на пол и представляет, что у него вдоль позвоночника тянется энергетический канал, такая себе ментальная трубка, один конец которой упирается в темечко. Ученик представляет, что его сознание – золотой шарик, находящийся в этой трубке. На вдохе ученик визуализирует, как шарик-сознание уходит вниз по трубке, а на выдохе несётся вверх и бьётся о макушку. И так пару недель. Штука в том, что, если ученик способный, макушка его размягчится, кости черепа на миллиметр разойдутся по соединяющим их швам в стороны. В образовавшееся отверстие можно даже воткнуть соломинку, что и будет признаком реализации практики. Конечно, это почти никому не удаётся, но уникальность практики в том, что учитель может размягчить макушку ученику сам, и это никак не порицается, а даже одобряется. Только вот учитель должен быть сильный, и прежде, чем ему можно будет размягчать макушки, он обязан доказать, что в принципе способен на подобное. Для этого перед будущим гуру кладут рисовое зерно, накрывают стаканом, и претендент должен заставить мысленно скакать рисовое зерно под стаканом, да так, чтобы зерно в конце концов разбило стакан. Это будет подтверждением способности пробить любую, даже самую твёрдую макушку. Основная сложность практики в том, что ученик может своей визуализацией совсем разбить себе макушку, сознание «вылетит» и получится не просветление, а натуральный труп. Нужно вовремя остановиться на моменте, когда в голове мягко и приятно, что, по учению, ведёт к открытию способностей и прочим штукам, способствующим дальнейшему просветлению.

Костя Лейба полгода умолял тайского гуру раздолбить ему макушку и наконец уговорил, но оказалось, что Костя не так уж и твердолоб и у него у самого всё получилось, что привело в восторг гуру. Так что на радостях он стал учить Костю Лейбу разбивать рисовым зерном стакан. И, возможно, посиди Костя ещё год-другой в тюрьме, всё бы у него получилось, но на родине о нём не забыли: родители Кости добились через МИД его вызволения.

Конечно, после такого стресса никакой речи о дальнейшей карьере в «Мегафоне» идти не могло, и Костя Лейба решил посвятить себя служению благим целям по заветам тайского гуру. То, что стакан у него разбить так и не получилось, его не огорчало. Россия – не Таиланд, и никому у нас мягкие макушки с торчащими из них соломинками не нужны. А те, кому нужны, едут за этими соломинками куда-нибудь подальше. Ну не вяжется просветление с русской берёзкой, да что там берёзкой, не вяжется и с дубом, с ясенем, с акацией, мхом и ягелем, тальником и Волгой, Ангарой и Байкалом, Якутском и Калининградом и вообще! Поэтому Костя Лейба организовал подготовительные курсы для отправляющихся в далёкие Гималаи за мягкими макушками.

Через полгода один из страждущих разбил-таки себе макушку и натурально, как и обещали древние восточные учения, помер. Костю Лейбу это страшно напугало, и, чтобы не получить заслуженное наказание от соответствующих органов, он отправился на Алтай, пересидеть там, если вдруг кто на Костю нажалуется. Но преследовать Лейбу не стали, потому что не предусмотрено судебной экспертизой такое решение – умер, дескать, оттого, что перенёс сознание в сферы Дхарм. У экспертизы всё намного проще – инфаркт. Но на всякий случай Костя Лейба решил какое-то время провести на Алтае. Здесь он не бездельничал: отрастил бороду, стал ходить в какой-то серой хламиде, благо не в лаптях, и называться шаманом.

Буду честен, Костя действительно нашёл на Алтае натурального шамана и учился у него. Уж не знаю, как он его убедил обучать себя, вы можете подумать, что он размягчил шаману макушку, а тот стал учить из благодарности, но я склоняюсь к тому, что человек, решивший в своё время построить карьеру в «Мегафоне» и достигший в этом успеха, в явлении чудес не нуждается, он уже сам по себе чудо, и что ему стоит убедить какого-то алтайского шамана? Здесь мы вплотную подошли к тому, как встретились Отто и шаман Лейба.

Костя Лейба, в отличие от Чингиза, в свободу топтать ногами землю без особой цели не верил, и его странствия больше походили на кратковременные походы. Основное время он проводил в городе или в хоть сколько-нибудь крупных деревнях. В одной из таких деревень стояла маленькая деревянная церквушка, вокруг которой, словно щенята возле мамки, ютились немногочисленные домики. Деревянная церковь была построена силами деревенских и их же стараниями поддерживалась. Однажды оказавшись здесь, Лейба решил, что лучше места не придумать, и обосновался. Дармоед бы долго там не продержался, да Костя Лейба таким и не был, труда не чурался и старался на благо общего дела наравне с остальными. Поселили Лейбу в пустующем доме недавно почившего батюшки, пока не пришлют нового. Церковь временно осиротела, и Костя Лейба увидел тут возможность для себя. Он рассудил так: если есть потребность в вере и это никак не контролируется, пускай и временно, нужно дать людям, чего они хотят. Скоро в арсенале шамана Лейбы появились бубен, козлиный череп и варган. Деревенские отнеслись спокойно к тому, что у них завёлся шаман. Всё-таки это Алтай, где по соседству уживается немало верований и традиций, зачастую противоречащих друг другу.

Одну ошибку сделал Костя. После того, как к нему стали исправно ходить люди за советом и помощью в делах мистических, он решил, что он теперь и церковь, и батюшка в одном лице. Даром, что с бубном. О чём и стал зачем-то говорить местным. Дескать, и зачем тут вообще церковь, когда есть он – шаман Лейба. И когда Костя совсем уже начал впадать в «духовную прелесть», случилось такое, что изменило всё его мировоззрение.

Дом, в котором жил шаман Лейба, был светлым и добротным, только вот удобства находились на улице. Типичный деревенский туалет, ходить куда стараются, когда уж совсем припрёт. Туалет стоял на отшибе, ближе к лесу, и до него было минут пять ходьбы. Особо его никто не ремонтировал, и поэтому отхожее место было дряхлым и опасно кренилось на правый бок. Зачастую деревенские брезговали ветхой постройкой, где в углу под потолком жил здоровенный паук, вечно жужжали мухи, а про запах вообще говорить не стоит, и ходили либо за туалет, либо чуть подальше в лес. В тот день Костя тоже собирался пойти в лес, но, подойдя ближе, увидел поодаль среди деревьев человека и, чертыхнувшись, задержал дыхание и зашёл в туалет. Видимо, это был последний день, когда прогнившие доски на полу были ещё способны выдержать хоть какой-то вес. Шаман Лейба даже ойкнуть не успел, провалился и стал тонуть в дерьме, словно в болотной трясине. Костя кричал и пытался выбраться из зловонной массы, но чем больше дёргался, тем глубже погружался. На его счастье, человеком, которого он завидел среди деревьев, оказался Отто, который как раз шёл в деревню. Услышав крики, Отто подбежал к туалету, снял с себя кофту и кинул один рукав Косте. Когда тот схватился, Отто стал понемногу тянуть за другой рукав, стараясь не дёргать, чтобы кофта не порвалась. Подтянув шамана Лейбу, он схватил его за руку, не обращая внимания на то, чем измазаны Костины руки. Лейба выбрался, упал на землю и начал рыдать так, как рыдают люди, испытавшие самое сильное потрясение в жизни. Он захлёбывался слезами и никак не мог набрать в грудь достаточно воздуха, чтобы справиться. Наверное, страшно ему было не оттого, что он мог умереть, а оттого, как он мог умереть. Отто рассказывал нам, что именно в этот момент он понял – для человека страшна не сама смерть, а её обстоятельства и сколько боли придётся вытерпеть, прежде чем умрёшь. Если смерть станет для всех простой и безболезненной, многие ли решат жить дальше? Если каждый будет знать абсолютно точно, что после смерти не случится никакого наказания свыше, а настанет только великое блаженство небытия, или пускай иная форма бытия, но без библейских ужасов и без библейских наград, останется ли у человека смысл жить? Не то чтобы меня поразили слова Отто или хоть сколько-нибудь заставили задуматься. Я лишь подумал о наскучившей уже теме жизни и смерти. Бытие, небытие, наказание и прощение. Но вот что мне показалось интересным и от чего в груди появился холодок: Отто сказал так, чтобы не оставить места для сомнений. Наверное, на всей земле не найдётся человека, который сможет донести мысль таким образом, чтобы слушатель принял её как свою. Я не в силах привести здесь мощь его слов и убеждения, но мне стало страшно, страшно оттого, что больше нечего бояться, ведь нет ничего, чего можно бояться больше смерти. Отто понял, что жизнь и есть самое страшное проклятие человека. Не сама жизнь, как нечто длящееся во времени, а жизнь как мера чувств, эмоций, страха и наслаждения – всего, что прилипло, словно подгоревшая картошка к сковородке, к не скованному ничем сознанию. По словам Отто, ничего страшного после смерти и во время смерти нет, если уничтожить идею боли, страдания и наказания. Но что же наш Лейба? А шаман Лейба после того, как отмылся, перестал быть шаманом, выкинул бубен и другие атрибуты. Он повесил на шею серебряный крестик и умолял Отто позволить помыть ему ноги. Скорее всего, Костя Лейба немного тронулся умом, но кто из нас нормальный, чтобы обвинять в безумии других? Разве все мы не погружаемся в собственное безумие каждым новым утром, когда смотримся в зеркало, чистим зубы и при этом абсолютно уверены, что этот день – не последний?

После событий с дерьмом и чудесным спасением Лейбы Отто остановился у Кости, а тот стал относиться к Отто не только как к спасителю его бренной тушки, но и как к явлению во всех мистических смыслах этого слова. Эх, знал бы Лейба, насколько он был прав, но, кажется, я забегаю немного вперёд.

За время, пока Отто жил вместе с Костей Лейбой в доме преставившегося батюшки, бывший шаман успел рассказать не только свою тайскую историю, но и подробно изложил смысл переданной ему практики. Повторюсь, эх, знал бы Лейба, с каким человеком разговаривает и на что способен Отто, всего лишь случайно, краешком сознания ухватив информацию, наверное, Костя и не стал бы о таком говорить. В общем, вы же ещё помните историю Лейбы с макушками и рисовыми зёрнами? Так вот. С макушкой и рисовым зерном у Отто получилось ровно то же самое, что и с баскетболом. Если для того, чтобы играть как профессиональный спортсмен, ему достаточно было перелетевшего через ограждение баскетбольной площадки мяча, так и тут, достаточно было того, что Лейба вкратце рассказал Отто о практике. Тот просто сел на пол, закрыл глаза, а уже через пару минут встал, вышел во двор, сорвал с земли травинку и вставил её себе в макушку. Рисового зерна под рукой не оказалось, Отто нашёл камешек, накрыл его железной кружкой, и спустя мгновение камешек пробил кружку, как пуля. Лейба смотрел на Отто, открыв рот. Теперь в его немного искажённом сознании Отто выглядел как натуральный святой. Он даже хотел броситься ему в ноги, но Отто рассмеялся и остановил его.

Когда я всё это услышал, то усомнился в искреннем поклонении Лейбы. Странным оно мне показалось, если учитывать, что и сам Костя Лейба, между прочим, справился с практикой, по крайней мере, для себя, и ситуация, в которой он тогда находился, была куда менее благоприятной, чем та, в которой находился Отто. Лейба тоже вставил себе соломинку в голову. Может, конечно, перспектива захлебнуться в яме с дерьмом любое духовное достижение ставит под сомнение, но всё-таки.

Остальное время до приезда в город М. Отто и Лейба жили в одном доме. Когда, наконец, в церковь приехал новый батюшка, Отто решил вернуться в город М., а Лейба поехал вместе с ним, объясняя: «Не зря же ты меня из такого дерьма вытащил».

Всю эту историю об Отто и Косте Лейбе мы слушали с искренним удивлением, и когда он закончил, в дверь аккуратно постучали. «Наверное, это Костя», – сказал Отто и пошёл открывать. Мы не удивились тому, что Костя Лейба пришёл сюда, я так вообще решил, что теперь бывший шаман не оставит Отто в покое, но тому, видимо, это совсем не мешало.

Я был немало удивлён, когда увидел Лейбу. Почему-то я представлял его себе мужчиной небольшого роста, ниже среднего, и, не знаю с чего, толстоватым, неуклюжим, даже жалким, но Костя оказался высоким и стройным. Он гордо держал спину и смотрел на нас, как мне показалось, надменно. У Лейбы был острый взгляд и тонкий, крючковатый, похожий на орлиный клюв, нос. Ровный бронзовый загар, словно он приехал с каких-нибудь райских островов. Костя был гладко выбрит, одет Костя в тёмные джинсы, в пиджак из лёгкой ткани и белоснежную рубашку. На ногах – чёрные кеды.

Буквально через минуту, как только появился Лейба, в дверь снова постучали. Пришли братья Фот. Кевин Фот бросился всем горячо пожимать руки, а с Костей Лейбой даже обнялся. Я смотрел на эту диковинную компанию и, признаюсь, мало что понимал в происходящем. Цапкин же, наоборот, следил за всеми так, словно прекрасно обо всем осведомлён. Думкина, как и я, смотрела то на одного, то на другого, и видно было, что она ничего не понимала.

– Ну, что, – начал старший Фот, – сезон начался, завтра на теплоходе у нас первый семинар. Всё у вас готово? – обратился он к Лейбе.

– Да, – коротко ответил тот, и явно читалось в ответе лёгкое пренебрежение к Кевину Фот.

– Вот и отлично, – Кевин потёр руки, словно в предвкушении будущих барышей. – Отто, вы готовы? – спросил он.

Отто не только не ответил, он даже не посмотрел на Кевина.

Младший брат – Валентин – вообще стоял молча, будто пытался казаться частью интерьера.

– Отто будет завтра на теплоходе, но он пока никаких «семинаров», как вы выразились, вести не будет, – ответил Лейба вместо Отто и, на секунду задумавшись, добавил неразборчиво: – Время ещё не пришло.

– Может, объясните, что за семинар хоть? – сказала Думкина. – Кажется, я одна тут ничего не понимаю.

– Я тоже не очень, если честно, – поддержал я Марианну.

– О! Вы не в курсе? – удивился Кевин Фот. – Я думал, Отто вам всё рассказал.

– Им не до Отто было, – вмешался Цапкин, явно намекая на то, что последнее время мы с Марианной и на самом деле мало интересовались чем-то, кроме самих себя. – Ладно, я расскажу.

Андрей Михайлович откупорил бутылку красного вина и начал рассказывать, время от времени отхлёбывая из горла.

За то время, пока Отто и Лейба жили в доме отдавшего Богу душу батюшки, братья Фот приезжали к ним несколько раз. Оказывается, они постоянно поддерживали связь с Отто. Отсюда такие жаркие объятия Лейбы и старшего Фота, видимо, там, на Алтае, они успели не только познакомиться, но и в достаточной мере подружиться, особенно после того, как Кевин изложил Лейбе идею семинаров под общим названием – Школа насильственного просветления. Идея эта у него родилась, когда Лейба рассказал ему историю о мягких макушках и о том, с какой лёгкостью техника далась Отто. Название – «школа насильственного просветления» – придумал Валентин. По его словам, это такой маркетинговый ход для Инстаграма, где он и собирался развернуть рекламную кампанию, суть которой была проста, но эффективна и опиралась на массовое желание людей постичь глубинные истины, обучиться хоть чему-нибудь, не прилагая для знаний и практики особых усилий. Прилавки книжных магазинов завалены книгами о том, как стать миллионером или как стать счастливым, всего лишь «позволив себе это». Соцсети напичканы рекламой всевозможных тренингов и курсов личностного роста на любой вкус. Хочешь стать крутым программистом? Пожалуйста, вот тебе недельный курс, и ты будешь на уровне лучших специалистов Силиконовой долины и обязательно устроишься работать если не в Google, то в Яндекс точно. А может, запустишь стартап для разработки искусственного интеллекта. Не умеешь запускать стартап? Не проблема, вот недельные курсы, после которых ты научишься «эффективно привлекать инвестиции», имея в голове только идею будущего бизнеса. А может, лучше тебе организовать собственную «онлайн-школу»? Тогда записывайся на недельный курс нашей «онлайн-школы», где ты научишься открывать свои «онлайн-школы» для обучения людей, желающих открыть «онлайн-школу». Не хочешь школу? Ты творческий? Хочешь жить в тёплой стране, не ходить на работу и получать бешеные деньги? Тю! Да это легко. Вот наши двухнедельные курсы имени Джорджа Мартина – знаменитого автора фэнтези-романов, по которым снят самый дорогой сериал в истории телевидения. Курс ведёт известный колумнист, сценарист, режиссёр, драматург, писатель, журналист, критик, литературовед, психолог и автор многочисленных заметок в фейсбуке – Коля Пшикин. А может, ну их – книги? Давай сторителлинг? И такое у нас есть. Курсы длятся всего три дня, и за эти три дня ты научишься писать увлекательные лонгриды и продающие тексты. Курсы ведёт Коля Пшикин – создатель «онлайн-школы» для обучения желающих открыть «онлайн-школу» и автор уникального обучающего курса имени Джорджа Мартина «Как стать автором бестселлера». И вот здесь появляются братья Фот. Опостылело всё? Ищешь истины, желаешь пробуждения, но нет на это времени? Школа насильственного просветления разбудит всех, тебе нужно только прийти к нам. Курс длится час. Способности не важны. Важно только желание.

Конечно, Андрей Михайлович Цапкин рассказал не так, как я сейчас изложил, но так я это понял, и мне, если честно, стало не по себе. Я подумал: «Неужели они на самом деле собираются этим заниматься?» Я смотрел на Отто, пытаясь понять, что он по этому поводу думает, и, когда Цапкин закончил, Отто сказал:

– Мне кажется, что в вашем пересказе, Андрей Михайлович, всё выглядит немного иронически, будто мы собираемся кого-то обманывать.

– То есть вы на полном серьёзе собираетесь провернуть дело с макушками? – спросил я.

– А почему нет? Если человек действительно хочет чего-то большего, чем его привычная реальность, и если я могу ему это дать, почему нет? – Отто посмотрел на меня так, будто я задал абсолютно идиотский вопрос. – Я, например, никак не мог понять, почему несмотря на то, что у человечества было столько великих учителей за всю историю, и тем не менее никаких глобальных изменений в сознании людей не произошло. Ведь и чудо людям являли, и мёртвых на их глазах воскрешали, и знамения разные происходили. А потом я понял. Не нужно никаких чудес показывать, не надо ничего объяснять или писать огромные философские труды, нужно просто взять и сделать, если по-настоящему хочешь спасти людей.

– От чего спасти? – Я действительно не понимал, о чём он говорит.

– От самих себя, конечно же. Точнее, от тех себя, в кого они превратились. Понимаешь, слишком сложна истина о просветлении для обычного человека. И понять сложно, и достичь сложно. Но хочется. Хочется убедиться, что не просто так существует человек, не только для того чтобы ходить на работу, а потом умереть. И жить человеку страшно, и умирать страшно, и всё страшно. А я могу дать ему то, о чём он даже не знает, а только чувствует где-то в глубине своего подсознания. Дать быстро, просто и наверняка. – Отто достал из кармана десятирублёвую монету, положил на стол, накрыл кружкой и, закрыв глаза, сказал: – Хи-Ка.

Монета выбила дно кружки и вонзилась ребром в потолок. От удивления я сел на стул, рассматривая застрявшую в потолке десятку.

На следующий день я пришёл на теплоход и еле пробился на верхнюю палубу сквозь толпу, стоявшую в очередь за бургерами. Некоторые так и поднимались наверх с едой и напитками в руках. Видно было, что все они не очень понимали, зачем и куда идут, главное для них сейчас было попасть на модное мероприятие. В общей сложности на верхнюю палубу поднялись человек тридцать. Среди них я увидел только двоих, о которых можно было бы сказать, что они знают, зачем здесь оказались. Эти двое были тревожны и внимательны, словно ещё сомневались в необходимости принятого решения. Когда все уселись на палубе прямо на полу, появился Лейба, одетый точно так же, как вчера у Цапкина. Отто стоял в сторонке и не смотрел на собравшихся. Цапкина я не видел, как и Думкину, и даже успел расстроиться, что пришёл, а их нет.

– Я приветствую всех, кто решил сегодня прийти к нам на семинар. Вначале хочу сообщить, что пожертвования можно оставлять в урне у лестницы с нижней палубы. Лучше всего это сделать прямо сейчас, после семинара вы, скорее всего, забудете, даже наверняка забудете. Минимальная рекомендуемая сумма для пожертвования – тысяча рублей, – объявил Лейба. Толпа зашевелилась, кто-то уронил на пол бургер. Минут за десять все справились с пожертвованиями и снова расселись на полу. Лейба продолжил: – Практика школы насильственного просветления длится ровно час. Пятьдесят минут теории и десять минут практики. Напомню, что в классических учениях такая практика занимает две недели, и нет никакого гарантированного результата. Это при условии, что вы знаете язык, на котором практика обычно передаётся, и вообще имеете хоть какое-то отношение к учению, закончили предварительное обучение и всё такое.

Вот это «всё такое» мне очень не понравилось. Костя произнес фразу так, словно хотел обесценить любой другой подход к практике.

– Я вам обещаю, что через час вы все реализуете практику. Рекомендую тем, кто пришёл сюда как на экскурсию, покинуть нас. – Костя посмотрел на собравшихся. Люди сидели молча. Некоторые наконец перестали жевать. Никто не встал со своего места.

– Вот и хорошо, – сказал Костя Лейба.

Я не буду приводить здесь полный пересказ пятидесятиминутного выступления Лейбы. Гораздо интереснее то, что происходило в последние десять минут, когда Лейбу заменил Отто.

Он попросил присутствующих сесть в круг. Сам сел в позу лотоса в центре образовавшегося живого круга, попросил всех закрыть глаза и сам закрыл глаза тоже. Почти все отведённые десять минут он сидел молча, но с людьми стало происходить кое-что интересное. Они сидели кто как: на корточках, на заднице, обхватив колени руками, и, конечно, ровный круг у них образовать не получилось, но уже через пять минут абсолютно все сидели в идеальном лотосе с прямыми, как лом, спинами и развёрнутыми плечами. Получилась идеальная окружность с Отто в центре. На последних десяти секундах Отто на вдохе громко произнёс протяжное «хиии» и на выдохе – «кааа». После чего встал и вышел из круга. Люди ещё пару минут сидели на своих местах, но вскоре начали вставать по одному и спускаться по лестнице на нижнюю палубу. Я смотрел на них и удивлялся переменам. Никакой суеты, никаких телефонов в руках, смешков и шуточек. Они совсем не разговаривали друг с другом, даже те, кто пришёл с подругой, женой или знакомым. Но, что ещё удивительнее, я не заметил в их глазах появившейся осознанности или чего-то, что говорило бы об этом. Я, конечно, не знаю, как выглядит лицо человека, достигшего просветления, но мне почему-то казалось, что точно не так, как то, что я видел сейчас. Они были отрешёнными. Словно разом лишились эмоций. Не знаю, может, это побочный эффект, может, должно пройти время для достижения результата. Мне казалось, скажи им сейчас Отто дружным строем прыгнуть в реку, они, не сомневаясь ни секунды, сделали бы это. Никто из них даже не зашёл в фастфуд, прежде чем сойти с теплохода, что было совсем удивительно. Хотя бы за стаканом колы. Замечательные перемены для жителей города М.

Возле лестницы стоял Лейба с баночкой зубочисток в руке. Каждому подходившему он втыкал зубочистку в макушку. Через пять минут верхняя палуба опустела. Я не видел, но представляю, какие глаза были у тех, кто внизу стоял в очереди за бургерами и наблюдал картину – люди с зубочистками в макушках дружным строем спускаются по трапу теплохода.

Ко мне подошёл Отто и спросил:

– А ты не хочешь к ним присоединиться? – он показал на сходящих с теплохода.

– Пожалуй, нет, – ответил я.

– Не веришь в просветление?

– Не верю в такой способ его достичь.

Отто посмотрел на меня, как мне показалось, с интересом, чего раньше я за ним не замечал. Обычно Отто вообще не обращал на меня внимания.

– Если передумаешь, скажи.

– Не передумаю, – ответил я.

– Не зарекайся.

На нижней палубе я столкнулся с братьями Фот. Кевин, видимо уже опорожнив урну для пожертвований, пересчитывал купюры.

Прежде чем уйти, я решил всё-таки отведать знаменитых бургеров. Я взял один на чёрной булке с кунжутом с интересным названием – «я есть то» – и картошку фри. Ну, что могу сказать? Бургер оказался великолепным. Вкусным настолько, что я стал понимать, почему сюда постоянно такая очередь, и даже проникся некоторым уважениям к братьям Фот, если они, конечно, принимали участие в разработке меню.

Когда я закончил с едой и спустился по трапу, Отто окрикнул меня с верхней палубы.

– Слушай, я зайду к тебе сегодня вечером? – спросил он.

– Да, конечно.

– Договорились.

Признаюсь, мне стало немного не по себе оттого, что Отто придёт ко мне домой, но одновременно с этим было очень интересно, о чём он хочет поговорить. Непонятно, о чём ему со мной вообще может быть интересно разговаривать. Я было подумал, что речь пойдёт о Думкиной, может, она рассказала Отто про нас, и здесь банальная ревность, но эту мысль я сразу же отмёл. Не было похоже, что Отто вообще способен чувствовать хоть что-то похожее на ревность. Я начал задаваться вопросом: а испытывает ли Отто эмоции вообще и есть ли у него иные желания, кроме безмерного поглощения информации, получения новых знаний и обучения новым умениям? То есть я думал, а есть ли в Отто хоть что-нибудь человеческое. И можно ли назвать его выдающимся человеком, если не найти в нём это самое – человеческое? Может, по-настоящему великим, настоящим сверхчеловеком можно стать, только отринув всё человеческое, уничтожить все свои эмоции, или нужно родиться таким сразу? Хотя, наверное, зная такого человека, как Отто, надо говорить – не родиться, а появиться. И эта разница между родиться и появиться теперь не удивляла меня, а по-настоящему пугала.

Глава пятая

Отто не пришёл ни на следующий день, ни через неделю. Он появился, когда я уже перестал ждать его визита, когда майские праздники в городе М. подходили к концу – девятого, ровно после парада. Он был одет в строгий костюм, в очень дорогой строгий костюм. Не знаю, как это получается у тех, кто такие костюмы шьёт, чтобы сразу видно было, дескать, дорого. И вроде ткань не трогаешь, и вроде цвет такой же, как и у дешёвого костюма, но всё равно понятно, что такой не купишь за разумные деньги. В руках Отто держал табличку, с которыми девятого мая люди участвуют в акции «Бессмертный полк». На фотографии красовался Иисус Христос в форме Красной армии времён Великой отечественной войны. Капитанские погоны, полный кавалер Ордена славы, орден Великой отечественной, орден Красной звезды, звезда Героя СССР, орден Ленина и почему-то немецкий Железный крест.

– Глумишься? – спросил я.

– Нисколько, – ответил Отто и вошёл в квартиру.

Он снял туфли, аккуратно поставил их в сторонку и вопросительно посмотрел на меня.

– Чай? – спросил я.

– Кофе.

Отто прошёл в комнату и вальяжно развалился на диване. Он протянул мне табличку с Христом.

– Поставь куда-нибудь.

Я поставил героя Советского Союза в угол и пошёл на кухню ставить чайник.

– Что за прикол? – спросил я, вернувшись в комнату.

– Никакого прикола, – ответил Отто. – Я люблю эту акцию. Только вот, как сам знаешь, я не могу прикрепить к табличке фотографию своего родственника. А Иисус точно на той войне был. Стоял во главе войск с обеих сторон и молился, чтобы и там и там погибло как можно меньше людей.

– Это ты про фашистов? Про тех, кто живьём детей и женщин в сараях сжигал? За них он молился?

– И за них тоже, если, конечно, в принципе верить в концепцию христианского Бога.

– Глумишься всё же.

– Ладно.

Сколько там прошло с того времени, как появился Отто? Год с небольшим? В день, когда он сидел на кухне и не мог сфокусировать взгляд на реальности, что заключалась в чашке с молоком на столе, мне казалось, что ему лет двадцать. И теперь он, конечно, не постарел, но всё равно не покидало ощущение, что он очень резко и за короткий срок стал намного старше. В Отто больше не было нелепости, наивности, сейчас в нём ясно читалась скрытая мысль. Чтобы вы понимали – это как смотришь на человека и видишь, что он что-то задумал. Вот и меня не покидало ощущение, что Отто что-то задумал, и такое, что разгадать с наскока не получится.

– И что, никто не обратил внимания на твоего деда, которому спасибо за победу, на фотографии? – спросил я.

– Конечно, нет. Люди вообще мало что замечают, особенно когда оно происходит прямо перед их носом.

– Это почему?

– Потому что они не хотят замечать. Они хотят интерпретаций. Для них важен не факт и не процесс, но то, как это можно преподнести. Вот смотри, если кто-нибудь меня на шествии сфотографирует и выложит в фейсбуке фотографию, а лучше если видео в ютьюбе, а ещё лучше, если это будет не только видео, но и комментарий к нему, тогда полыхнёт и забурлит в массах. Потому что некто объяснил, как именно нужно реагировать на визуальный ряд. Я уверен, что кто-нибудь да видел меня с Иисусом, но не знал, как реагировать, потому что никто не сказал, как и что нужно думать по этому поводу, а собственное мнение нынче не в цене. Нужна подоплёка и доминирующие смыслы, а доминирует сейчас только один смысл – ненависть.

– Почему ненависть? Кто кого ненавидит? Я вот никого не ненавижу.

– Ненавидишь, обязательно ненавидишь, ты даже меня ненавидишь, хотя не понимаешь за что. Самое удивительное в твоей ненависти то, что ты не понимаешь, а я знаю точно – за что.

– Ага, давай просвети.

– За то, что борешься с ревностью.

– Ревную?

– Нет, за то, что приходится бороться с ревностью. Ревность сама по себе эмоция неплохая. Природа у неё точно такая же, как у любой другой эмоции, одинаковые энергии – ты ненавидишь меня, чувствуя ревность, пытаешься объяснить её для себя, а в поисках объяснения снова чувствуешь ревность. Причина ревности в тебе, а причина самой причины – я. Вот и ненавидишь.

– Не понимаю, о чём ты.

– Знаю, что не понимаешь, понимал бы – не было бы ненависти.

Я снова посмотрел на табличку, и мне показалось, Иисус на фотографии чем-то смахивает на Отто. Я присмотрелся и понял, что это и есть Отто, просто отретушированное под ретро фото. Как-то уже слишком.

– Это же ты, – сказал я.

– Я.

– Не чересчур?

Отто рассмеялся.

– Не знаю, может, и чересчур, но весело же?

– По-твоему, война, пусть даже та, далёкая, весело? – спросил я.

– Не цепляйся за слова.

– А в диалоге есть ещё что-то кроме слов?

После этих слов Отто посмотрел на меня спокойно, но я почувствовал свинцовую тяжесть в его взгляде.

– Чего ты вообще вдруг решил о войне пошутить? – спросил я.

– Не шутка, какие уж тут шутки, если война сейчас – русская национальная идея.

– С чего бы?

– Мы просто боимся в этом признаться.

– Кто мы?

– Мы – русские, – сказал Отто.

– Ладно, что значит «боимся признаться»?

– Боимся, потому что как никакой другой народ пострадали от войны. Но, одержав в ней победу, не заметили, что теперь война – это то, что мы действительно умеем. По крайней мере, так считаем. У нас даже хоккейный матч, если он проходит девятого мая, уже не игра, а битва, и команда проиграть не имеет права, а если проиграет, её покроют позором. Не может русская команда никому проиграть девятого мая. Так думает зритель. Так говорят комментаторы перед началом матча. А если играют Россия и Германия? Скажи мне, какой русский не любит войны? Наверное, только тот, кто на войне был. Так почему не признаться себе в этом? Почему не признаться, что война и есть отправная точка нашего народного самосознания? Война не ради мирового господства, не та война, где должны быть истреблены определённые народы, а война сама по себе. Война ради войны. И ради победы, конечно. Ещё желательно в такой войне кого-нибудь освободить. Только во время войны русский человек чувствует себя по-настоящему человеком. Такая война похожа на любовь. Так почему не признаться себе в этом, признаться, что мы любим так, что готовы уничтожить всех ради нашей любви к войне.

– Так война или любовь?

– Любовь к войне, – ответил Отто.

– Не прав ты, – сказал я и долил себе виски.

– Почему?

– Не войны мы хотим, а могущества. Чтобы боялись все до усрачки. Чтобы никто даже подумать не мог, что можно напасть. Чтобы любая блядь, услышав «я русский», жидко обгаживалась. А война – нет. Сама война с огнём и пеплом нам не по душе.

– Ладно, может, и так, – согласился Отто.

– Слушай, расскажи мне лучше историю с теплоходом.

– А что с теплоходом? Всё нормально с теплоходом.

– Только не говори, что у вас там настоящее просветление.

– Там всё настоящее, кроме просветления. Это, так скажем, подготовительная часть. Внушение, которое для них уже как просветление.

Отто рассмеялся.

– Что ты задумал? – спросил я.

– Спасение.

– Чьё?

– Абсолютное и повсеместное. А этих первых можешь считать моей армией. Первый взвод, так сказать, на нашей войне с тупостью.

– Опять война?

– А как же? Присоединяйся.

– Ну уж нет.

– Боишься?

– Тебя, что ли?

– Может, и меня, – сказал Отто.

– Если честно, первое время боялся.

– Почему?

– Тебе самому твоё появление странным не кажется?

– Уже нет. Знаешь, люди почему-то зачастую пытаются объяснить рационально самые невероятные вещи, а я решил ничего не объяснять и просто смирился со своим – назовём его чудесным – появлением.

– Во как. – Почему-то сейчас, когда Отто сказал, что верит в своё чудесное появление, я сразу перестал в него верить. – Я тебе навскидку найду прямо сейчас три объяснения твоего появления, и ничего чудесного ни в одном из них не будет.

– Ну, давай.

Отто закинул ногу на ногу, показывая всем видом, что внимательно меня слушает.

– Например, самое простое – те двое, что купили у меня квест, именно они тебя в найдёныши определили. Сначала отбили тебе мозги, может, ты насолил им чем, а нам твою историю преподнесли как мистическую. А не убили, ну, допустим, потому что поняли – ты уже овощ, и жалко стало.

– Неплохо, продолжай. – Отто слушал улыбаясь.

– Или вообще ничего они тебе не отбивали, а нашли тебя в лесу уже готовеньким и спасли таким образом. Историю про гроб опять же придумали, чтобы Цапкину было интересно с тобой возиться. А может, ты видел, как гроб мои помощники закапывают, и по каким-нибудь своим причинам откопал его и спрятался, а потом уже это твоё чудесное спасение и появление, но ты, я полагаю, веришь больше в свою чудесную сущность?

– Я не верю, я знаю.

– Как серьёзно-то всё. Так ты у нас – спаситель? От чего ты спасти-то всех хочешь? От тупости, ты говорил?

– Даже не от тупости, а от необходимости быть тупым. Ну или, если уж совсем быть точным, – от необходимости как таковой. Знаешь, мне было интересно слушать твои версии, но ведь самое простое объяснение обычно и есть самое верное, да? Так почему ты не веришь в эту самую простую версию? В то, что я появился из-за необходимости появиться.

– Я не понимаю, о какой необходимости ты говоришь, что это вообще? И, кстати, если уж считать, что ты у нас чудесное явление, то мне в тебе проще увидеть демона, чем спасителя.

– Это неплохо. К каждому человеку приставлен личный демон, и в самые решительные моменты он требует от человека действий, правда, смысл этих действий всегда скрыт. Может, я – демон, приставленный к тебе?

– Вряд ли, – ответил я и почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– А тебе такого не хотелось бы? Демон решает, демон говорит, что нужно делать, и освобождает от свободы воли, то есть от того, чего каждый человек на самом деле боится больше всего.

– Я свободы воли не боюсь.

– Потому что у тебя её нет, – ответил Отто.

– Мой опыт говорит о другом.

– Опыт? Знаешь, опыт сам по себе не может быть источником какой-то истины, потому что такая истина уже сама по себе ущербна, если её смысл определяет этот пресловутый опыт. Да и твой ли это опыт? Скорее – это общий опыт, который ты получил не как отдельная личность, а как часть общности людей, опыт этот, получается, общий, а не твой. А в общем опыте, который ты почему-то считаешь своим, ты равен с другими, то есть равно бесправен. Так о чём, как ты сказал, говорит твой опыт? О другом?

Я не знал, что ему ответить. Отто говорил так, что вроде бы всё понятно, но в этом «всё понятно» ничего не понятно. Так же, как когда читаешь пропагандистские лозунги. Отрицать их невозможно, там всё верно, но и принять нельзя, потому что смысл лозунгов кажется слишком очевидным.

– А где тогда истина, если, как ты говоришь, она не в опыте? – спросил я.

– Истину не надо искать. Достаточно знать, что она есть, а вот путь к истине… Знаешь, что я понял после первого семинара на теплоходе?

– Ну?

– Есть истина есть, и есть источник истины, но искать её не обязательно, как и сам источник, к истине можно и нужно приводить насильно.

– Это ты про вашу школу насильственного просветления?

– И про неё тоже.

– А если посадят?

– За что? За насильственное приведение к истине?

– Тут ключевое слово – насильственное.

Отто задумался и сказал:

– Я такой статьи в уголовном кодексе не нашёл.

– Ты, кстати, не рассказал о необходимости, ты же вроде от неё хочешь всех спасти.

– Ты прав, не сказал. – Отто как-то резко стал серьёзным. Всё, что он говорил до этого, было сказано с улыбкой, мне даже казалось, что он шутит, что это такой интеллектуальный пинг-понг, если хотите.

– Необходимость – самое страшное, что случилось с человеком. Человеку необходимо рождаться, необходимо умирать, а самое ужасное, что человеку необходимо жить с пониманием того, что необходимо умереть. Необходимо работать, необходимо кем-то быть. Всюду эта долбаная необходимость. Мне кажется, даже Бог, которого себе придумал человек, подчиняется необходимости быть Богом для человека. Необходимость, необходимость, необходимость – всюду необходимость. Необходимость спать и просыпаться, вставать и чистить зубы, необходимость есть и пить, необходимость быть… быть… быть…

Отто начал заговариваться, и я увидел, что его взгляд помутнел и стал расфокусированным, как тогда на кухне у Цапкина. Отто забрался на диван с ногами, обхватил руками колени и начал бормотать:

– Быть, жить… быть… быть… необходимо жить.

Я испугался за него, вскочил и подошёл к нему.

– Слушай, ты как?

Отто ничего не отвечал. Сейчас он был точь-в-точь как в первые дни, когда появился – растерянный и немного безумный. Я схватил телефон и набрал Андрея Михайловича Цапкина. Но ещё до того, как тот взял трубку, Отто пришёл в себя и сказал: «Не надо никуда звонить, всё нормально». Я отбил звонок.

– Что это было? – спросил я.

– Если бы я знал.

– Нормально себя чувствуешь?

– Да. Я пойду.

– Проводить?

– Не надо, справлюсь. Мы завтра уезжаем.

– Куда?

– По регионам поедем с Лейбой. Хочешь с нами?

– Нет, у меня здесь дела есть.

– Зря, будет интересно.

– Наверняка будет интересно, я уверен.

– Как знаешь. Кстати, кофе так и не попили.

Я закрыл за Отто и почувствовал невероятную усталость, словно разгружал вагоны с углём. Удивительно, как присутствие Отто, а тем более разговор с ним может вымотать, но в то же время и вдохновить. Может, он умеет управлять этим? Специально так делает, чтобы человек себя чувствовал раздавленным или окрылённым.

Удивительно, как быстро наш найдёныш за небольшой срок превратился практически из неразумного младенца в того, кем он теперь стал. После его ухода я понял, что боюсь Отто. Не так, как боятся человека из-за его силы или агрессивности, безумия или жестокости, а как боятся приведений или теней в темноте, принимающих очертания существ из детских страхов. Может, я накручивал себя, но в горле тяжёлым комком засел иррациональный страх, который никак нельзя объяснить, как предчувствие чего-то страшного и неизбежного одновременно.

Думаете, страх прошёл на следующее утро после визита Отто? Нет, он не прошёл ни на следующий день, ни через сутки. Я несколько дней не мог думать ни о чём, кроме его визита ко мне.

Я пришёл к выводу, что Отто действительно тот, кем себя считает. Наверное, потому страх не проходил. На эту мысль меня навело событие, случившееся ближе к середине мая. Когда в аэропорту города М. при посадке сгорел самолёт. Хуже всего в новости было то, что самолёт российского производства, обычно это означает, что сеть взорвётся привычными стенаниями о несовершенстве отечественной техники, и так было, но в катастрофе оказалось больше причин для смыслов, чем бывает в подобных случаях, и только потому, что некоторые выжили. И тут сошлось всё: выжившие из бизнес-класса и пассажиры, сидевшие в первых рядах самолёта, уже скатывались по надувному трапу с чемоданами и сумками, в то время как в хвосте самолёта догорали те, кто не успел спастись, возможно, лишь потому, что эти, с первых рядов, доставали ручную кладь с полок, загораживая проход. Я не верил в абсурд обвинений, не мог поверить, что люди, пишущие о катастрофе, начали оправдывать тех, кто спасался с чемоданами. Дескать, неизвестно, как бы вы повели себя в этой шоковой ситуации. Не надо винить выживших. Но дело-то не в том, как бы себя повели мы, дело в том, как себя повели они. Почему-то общество всегда восхищается героями, в нас воспитывают героизм с малых лет на примерах героев прошлого, но как только мы видим пример, как, скорее всего, поступили бы сами, когда в ужасе придётся бежать из горящего самолёта, мы начинаем оправдывать трусость страхом. А как можно следствие оправдывать причиной, когда у причины возможны бесконечные варианты следствий? С другой стороны, меня поражали обличающие. Дескать, они бы так не поступили. Они бы сумки свои не спасали. Да поступили бы. Спасали бы. Ещё хуже поступили бы, потому что ни один человек не может быть уверенным в своих действиях, когда в затылок ему дышит смерть. Ужас в том, что те с чемоданами не понимали, что там за спиной уже вовсю лютует смерть. Ну, не может человек поверить, что сейчас умрёт, даже когда голова на плахе. Так вот, я представил, что, если бы все, кто комментирует новость про самолёт, все, кто говорит, что не стал бы спасать свой чемодан, что бросились бы они вытаскивать горящих людей из хвоста, оказались такими на самом деле. Что если бы все люди стали теми, кем они себя считают? Все безрукие художники, все бездарные музыканты, все идиоты политики вдруг стали такими, какими видят себя в своих мыслях. Одни герои и гении кругом, ни одного простого человека. Откуда взяться простому человеку? Разве есть хоть один в этом мире, кто считает себя обычным? Кто считает себя «простым» человеком. Может, и было когда-то такое время. Но сейчас, когда каждый день всем пытаются внушить, что любой из семи миллиардов неповторимая личность или, на крайний случай, существо Божье, и Бог любит всех, а кого не любит, ну, тогда нужно самосовершенствоваться. Если все уникальные, почему ничего удивительного, изумляющего в хорошем смысле не происходит в нашем обществе, которое сплошь состоит из уникальных, я бы даже сказал, вернее «они» бы даже сказали – из гениальных людей? Откуда тогда толпы идиотов, осуждающих человека с чемоданом из горящего самолёта, и откуда идиот с чемоданом, и откуда идиоты, оправдывающие его? Почему все эти замечательные личности в двадцать первом веке бегают с автоматами и стреляют друг в друга? Откуда все эти гениальные, что разбивают себе лбы в христианских храмах, те, кто верит, что на Пасху натурально сходит благодатный огонь, откуда, кто они? Откуда те, кто приматывает к поясу взрывчатку и бежит взрывать людей? Откуда все эти люди в телевизоре и в интернете, несущие порой такую пургу, что не верится, что они вообще люди? Ведь сейчас отовсюду слышно, что каждый человек уникален, ну? Наверное, да, уникален в своём безумии. Да и тут можно усомниться в том, что безумие их особенное, если учитывать, сколько человек поддаётся массовому помешательству, когда случается что-то резонансное.

Так вот, что если Отто – именно тот, кем себя считает? Спасителем! Правда, я так и не понял, от чего именно он собирается всех спасти, но если он – спаситель, может, я не способен в принципе понять его великую задумку? Мне стало страшно. Оттого, что возможно то, чего быть не может. А вам не страшно? Или вы тоже уникальны и страх подобный вам неведом?

Глава шестая

О том, как дела у Отто и Лейбы в поездке, я узнал из интернета. Не то чтобы кто-то специально о них мне написал или сам я искал, нет. Я увидел в фейсбуке фотографию из города Е., который стал отправной точкой выездных семинаров школы насильственного просветления. С момента, как они туда отправились, прошла неделя, и вот через неделю я вижу фотографию, где Отто и Лейба на местном митинге, вцепившись в хлипкий забор вокруг сквера в центре города Е., пытаются этот забор опрокинуть. Никогда бы не подумал, что Отто может принимать участие в подобных бессмысленных действиях. Может, действия, если смотреть на них с точки зрения горожан, и не бессмысленные вовсе, но я бы ни за что не поверил, что Отто настолько может проникнуться чьими-то проблемами. Прочитав последние новости в интернете, я понял, что в городе Е. местные жители взбунтовались против строительства церкви на месте городского сквера. Я открыл на гугл-картах фотографии места и искренне удивился, почему им не понравилась идея со строительством храма. Ещё больше удивился, когда узнал, что строиться будет не только храм. Территорию вокруг будущего храма тоже приведут в порядок и, судя по генеральному плану, который тоже можно найти в сети, после строительства там должно стать намного лучше и красивее, чем сейчас. Так в чём проблема? Кто-то в сети утверждал, что это провокация, устроенная чуть ли не Америкой. Нужен, по их словам, Америке русский бунт и мужики с вилами, несмотря на то что мужики теперь со смартфонами вместо вил и вместо бунта, вместо ярости, от которой становится красным небо, визжат русские мужички, как свиньи перед забоем, когда им прилетает вдоль хребта полицейской дубинкой. Кто-то говорил, что Русская Православная Церковь совсем осатанела и нечего, дескать, тут деревья наши жидкие рубить. Участие же Отто в событиях говорило мне, что всё не так просто, как пытаются представить СМИ и общественность.

Так оно и оказалось. Но, чтобы рассказать о том, что произошло на самом деле, нужно вернуться к первому семинару школы насильственного просветления в городе Е., состоявшемуся в том самом сквере за несколько дней до сооружённого вокруг забора.

Если в городе М. мероприятие Отто и Лейбы носило характер местечкового события, да и событием как таковым, по сути, не являлось, то в городе Е. эти двое произвели фурор. Так бывает в провинциальных городах нашей огромной родины. Даже там, где население приближается к миллиону, вы можете увидеть на улицах афиши забытых ещё двадцать лет назад певцов. Здесь по-прежнему можно попасть на концерт юмористов времён передачи «Аншлаг». Концерты, спешу сообщить, собирают полные залы. Здесь можно вживую послушать шансонье, чьё творчество должно было сгинуть, но почему-то живёт. Может, в провинциальных городах такой воздух? Тягучий и густой, как мёд, в котором вязнет само время и не спешит вперёд с той скоростью, с какой ему положено двигаться? По-другому я это объяснить не могу, не верю, что всё дело в людях, что это у них такие предпочтения. Может, такое было возможно, когда друг другу писали бумажные письма, но сейчас, во времена интернета, во времена ютьюба, разве такое возможно? Это точно не люди. Я был в таких городах, я видел этих людей. Они ничем не отличаются от тех, что живут в городе М., а в чём-то даже лучше. Наверное, всё-таки воздух. Вязкий, клейкий от тополиных листьев по весне воздух.

Когда на афишах города Е. появился анонс школы насильственного просветления, когда было объявлено, что мероприятие бесплатное и требуется только посильное пожертвование, в сквере собралось не меньше тысячи человек. Дело обернулось таким образом, что семинар, рассчитанный как уютное камерное собрание, превратился в событие городского масштаба с полицейскими, с пожарными машинами и машинами скорой помощи на всякий случай. К счастью, случай не представился, и всё прошло гладко. По крайней мере, так казалось.

В этот раз Отто не стал довольствоваться сознанием людей, пришедших на семинар. Его воля пробудить или, как он сам говорил, «излечить людей от тупости, подарив им идею: необходимость – не приговор», распространялась и на случайных прохожих.

Как вы помните, люди после практики учения насильственного просветления не выказывали агрессии или склонности к насилию, так было в городе М., но здесь вышло чуть иначе. После того, как присутствующим воткнули по зубочистке в макушки, они не разошлись, потому что слово взял Лейба. Я удивляюсь, как его не повязали. Точнее, было удивился, но вспомнил, что полицейские, приглядывающие за мероприятием, и пожарные, и врачи скорой помощи – такие же люди с такими же мягкими, как оказалось, макушками. Удивительно, правда? Я бы вот никогда не подумал, что человек, решивший стать полицейским, обладает обычным человеческим сознанием. Я считал, что это какая-то особая форма жизни, отличная от человека – полицейский. Должно же что-то случиться в уме, чтобы вдруг решить: «Я буду тем, кто следит за соблюдением закона». То есть – я буду человек, который следит за тем, чтобы другой человек был в таких рамках, которые не должен устанавливать ни один человек. Я буду человек, своим существованием доказывающий неразумность других людей, я буду тем, кого в человеческом обществе не должно быть. И теперь эти сверхчеловеки стояли с размягчёнными макушками, как и все остальные. И оказалось, что они – люди. Оказалось, что вообще все – люди. А то, что до этого дня они считали себя кем-то ещё, кем-то, кого можно называть соответственно его профессии – исчезло. Улетучилось через мягкую макушку, прежняя твёрдость которой заставляла их быть кем угодно, только не людьми. Это не совсем моя мысль, мысль человека, решившего поделиться этой историей. Прежде всего – это мысль Отто. Я только привожу здесь, что услышал, что увидел, чему свидетелем был, и давайте не будем заранее судить за мысли того, кто так отличается от нас. Кто превосходит нас, но кого не может без нас быть, иначе как бы он понял, что настолько лучше нас. Как бы мы поняли, насколько хорош он, если бы не знали, какие мы? Но продолжим.

Слово взял Костя Лейба. Как рассказывал позже Отто, он заметил, что на Лейбу от успеха мероприятия нашли эзотерический экстаз и жажда проповедовать. Он вдруг превратился в того Костю Лейбу, который ещё не упал в выгребную яму. Он забрался на дерево и начал оттуда вещать:

– Необходимость! Слышите, её не существует! Нет никакой необходимости жить так, как вы живёте, нет вообще никакой необходимости жить и нет необходимости умирать. Нет никакой необходимости в истине и в идее, в учениях и религиях, в законах и в нравственных устоях, нет необходимости в кресте, который кто-то сказал вам нести на своих плечах, как и нет необходимости в церквях и мечетях, попах, священниках и настоятелях.

Отто пытался остановить Лейбу. То, что он нёс – было внушением Отто, но это внушение было только для Лейбы, и не стоило его озвучивать таким образом и прямо сейчас. Если из уст Отто оно звучало пусть неразумно, но вполне обоснованно, то у Лейбы получалась какая-то гнусь и муть. Конечно, Лейбу быстренько сняли с дерева с помощью лестницы на пожарной машине вовремя очнувшиеся полицейские. А его последние слова про то, что нет необходимости в церквях и мечетях, сработали как бомба с часовым механизмом, которая взорвалась через несколько дней после заявления властей о строительстве церкви и обнесении сквера забором.

Так что, когда Отто и Лейба пришли на место проведения очередного семинара и обнаружили забор, рядом с которым столпилась приличная толпа желающих заиметь мягкую макушку, Костя Лейба взял на себя смелость возглавить протест и начал орать, что сквер нужно спасти. Что церквей и так достаточно, а вот деревьев в городе мало. Люди слушали с недоверием, но к забору начали подходить те, кто был на последнем семинаре, и обстановка стала куда серьёзнее. В глазах этих людей не было сомнения, в них была только решимость, и всё, что им требовалось – пример, как нужно действовать. И Отто с Костей показали пример. Они вцепились в забор и начали его раскачивать, а дальше в ход пошла разрушительная и безликая сила толпы. Как объяснял потом Отто, ему было интересно, станут ли делать люди то, что угодно ему. И он узнал. Станут, конечно, станут. Ну а Костя Лейба, по всей видимости, вообще мало понимал в том, что делает.

С каждым днём городской протест крепчал. Разные политические силы наделяли его разными смыслами, и ни один из этих смыслов не имел ничего общего с действительностью. Казалось, пройдёт дня три и всё утихнет, но город бушевал уже неделю и не собирался успокаиваться. Ну, конечно, не весь город, только та его часть, что посещала семинары школы насильственного просветления, но и этого количества было достаточно, чтобы вскоре власти убрали забор и объявили, что будет проведён опрос горожан и, дескать, сами пусть решают, нужна им церковь или нет.

На этом история Отто, Лейбы и города Е. заканчивается, но только для того, чтобы продолжиться в других городах.

С того момента, как Отто и Лейба покинули город Е., моя хроника стала намного богаче, и всё из-за того, что Отто начал вести записи и, что было для меня лестно и, если честно, непонятно – отсылать их мне. Я, конечно, как вы уже поняли, списал это на проникающую теперь во всё мудрость Отто, списал на то, что он уже каким-то образом знает, что я буду писать эти строки, но в то же время я понимал, что у Отто могли быть и другие причины такого выбора. Не знаю, как всё на самом деле, но далее я могу быть точнее не только в последовательности событий, но и более беспристрастным в описании эмоций, мыслей и мотивации этого удивительного человека.

Признаюсь, что написанное выше было максимально приближено к действительности, но в то же время мне приходилось многое додумывать. Я всего лишь человек, такой же, как вы, попавший в не совсем обычные обстоятельства, и рассказывать мне приходится о человеке, который больше, чем может вместить моё сознание. Я благодарен Отто за его выбор, за то, что именно мне он доверил свои размышления и одновременно боюсь – почему я? Почему не Цапкин или Думкина? Но оставим.

Следующий город, куда отправились Отто и Костя Лейба, – У-Дэ. Я не очень понимаю логику маршрута. От города Е. до города У-Дэ тысячи километров, и между ними ещё несколько крупных городов, но, видимо, у Отто был свой план, смысл которого мне понять не суждено.

«Следующим городом стал город Х.», – так начал своё первое письмо Отто, если можно называть письмом сообщение в Телеграме.

«Я даже не знаю, что больше впечатлило – сам город или плацкартный вагон, в котором мы ехали. Костя Лейба о поездах знал намного больше, чем я, и поэтому с самого начала пути пропал в вагоне-ресторане, оставив меня с попутчиком, абсолютно не говорящим по-русски. Мужчина ехал из Таджикистана на Дальний Восток, куда лежал и наш путь с Лейбой. Его звали Фазур, и на второй день нашего пути я начал называть его Фаза. Я ещё не сталкивался с людьми, чья культура так отлична от той, с которой я познакомился после того, как проснулся в гробу, и потому о многом хотел его расспросить.

Мне кажется, он понимал, что я спрашиваю, но не мог никаким образом ответить и только стеснительно улыбался, словно извиняясь, что не умеет толком поддержать беседу. И эта улыбка обворожила меня. В ней было столько честности и человечности, и я решил изучить его язык, чтобы к третьему дню узнать судьбу Фазы и зачем он едет на Дальний Восток совсем незнакомой ему страны.

Я попросил его написать на листке алфавит и несколько базовых слов: мать, отец, душа, любовь, ненависть, добро, зло, быть, жить, смерть, жизнь, идти, лететь, смотреть, знать. Ещё я попросил его как можно больше со мной говорить на своём языке, не пытаясь объясняться по-русски. К концу третьего дня я наконец смог понимать его и узнал историю этого человека. Каково же было моё разочарование, когда я понял, что никакой истории как таковой и нет, точнее, нет особенной истории, а есть только всесильная необходимость существовать. И здесь, в истории человека с самой искренней улыбкой, опять необходимость как-нибудь дожить до момента, когда сверху закидают землёй. Никаких идей, никаких целей. Я имею в виду те цели и идеи, что делают из человека не сосуд, в который заливается вселенский яд необходимости, заставляющей даже богов травиться им и „быть“ в угоду человечеству, а что-то большее, чем существо, боящееся неизбежности смерти и необходимости умирать. Вся история Фазы сводилась к тому, что на Дальнем Востоке, оказывается, легче всего получить гражданство. Есть какая-то правительственная программа по заселению этих территорий. И всё, больше ничего. Упрощённое гражданство и зарплата – единственное, зачем Фаза ехал в этом поезде. А искренняя улыбка, наверное, только от непонимания языка. Я надеюсь, что, когда мой путь закончится, мне не откроется правда о том, что загадочная улыбка Джоконды из необходимости позировать, чтобы получить от художника хоть каких-нибудь денег и прокормить себя; что непостижимая в искренности улыбка Будды оттого, что необходимость заставила и его умереть обычной человеческой смертью от заворота кишок.

К концу четвёртого дня нашего с Костей Лейбой пути на очередной станции в вагон погрузились будущие солдаты. В новой, ещё пахнущей складом военной форме не по размеру, они не выглядели как военные, не выглядели как солдаты, они были нелепы и напуганы, но честно бодрились перед будущей неизвестностью. В тот момент, когда они расселись по своим местам, похрустели сухпайками и успокоились, из вагона-ресторана вернулся Лейба и с ним четыре человека – две барышни и двое мужчин – все навеселе. Костя Лейба совсем уж панибратски хлопнул меня по плечу и сказал: «Я их просветлил». Я было рассердился и хотел уже сказать Косте, чтобы он заканчивал эксперименты, в результатах которых не уверен, но Лейба успокоил меня: „Я рассказал, только рассказал, никаких макушек“.

Компания смотрела на меня с нескрываемым интересом, как на экспонат в музее. Я предложил им сесть и почувствовал, что начинаю злиться. Злиться на Фазу, злиться на нелепых солдат, новых друзей Лейбы из вагона-ресторана, но одновременно я понял, что это не та злость, когда хочешь по-настоящему зла, это та злость, что зачастую бывает причиной любви, но любовь предваряет жалость. И мне стало их всех жалко. Я в них во всех влюбился. Влюбился в неразумность жизни и желание получить хоть глоток счастья, прежде чем необходимость заставит их делать всё то, из-за чего человек становится несчастным. Они галдели, шумели, а кто-то открыл бутылку водки и со стуком поставил на стол. На шум прибежала проводница – объёмная женщина лет сорока с опухшим от усталости лицом. „Пить нельзя!“ – истерично запищала она. Лейба протянул ей шоколадку и спросил: „А курить в тамбуре можно?“ – „Нет“, – отрезала проводница. Костя Лейба протянул ей ещё одну шоколадку, и стало можно курить в тамбуре и пить в вагоне. Я не мог понять природу чувства, возникшего во мне к этим людям. Словно спала пелена, словно я стал видеть их не теми, кем они сами себя считают, а теми, кто они есть на самом деле, такими, как если кто-нибудь соскрёб с их разума коросту, содрал её одним рывком, чтобы выступила кровь. Мне захотелось всех их сделать счастливыми прямо сейчас. Чтобы все они просто были и перестали жить. И Фаза с его необходимостью и искренней улыбкой, и солдаты, которые совсем не солдаты, и проводница с шоколадками, и компания из вагона-ресторана и Костя Лейба. Но Костя Лейба был мне ещё нужен в том своём неведении, в котором находился, поэтому я попросил его уйти обратно в вагон-ресторан, и, когда он ушёл, я закрыл глаза и сказал: „Хи-Ка“. Тишина обволокла меня. Люблю эту тишину: в ней тонет всё. Я открыл глаза. Все смотрели на меня. Я подошёл к каждому и потрогал макушки. Они были мягкими. Мне нечего было вставить им в макушки, и я попросил проводницу принести из вагона-ресторана зубочистки. Когда она вернулась, я воткнул их моим новым соратникам в головы. Поезд подъезжал к очередной крупной станции, где должен был стоять минут сорок. Когда он сбавил ход, но ещё не остановился, проводница открыла мне дверь. Я выбрался на крышу и стал ждать, когда мы подъедем к станции. Я чувствовал, как моя любовь, вызревшая из злости и жалости, уже вырвалась за пределы вагона и поезда. Ехавших со мной людей ей было мало. Нужны были все люди вообще.

Сколько людей я смогу охватить сидя здесь, на крыше поезда? Не так много, как мне бы хотелось, но люди на вокзале куда ценнее, чем те, что приходят на семинары. Из семинарных половина так никогда и не уедет из своего города, не сменит работу и не заведёт другой семьи. Люди прикипают, привыкают к стабильности, они не любят, когда в магазине рядом с домом перестают продавать привычный сорт кофе или пива. Они ненавидят, когда в подъезде делают ремонт, потому что с каждым выцарапанным рисунком на стенах их что-то связывает, рождает воспоминания. Люди на семинарах состоят из воспоминаний, а люди на вокзале состоят из надежды – надежды, что в конце пути будет новое и обязательно со знакомыми уже рисунками на стенах. Ещё они ценны тем, что разъедутся по другим городам, по малым посёлкам и деревням, а где мне ещё взять столь удобных последователей? Я сидел на крыше поезда и каждые две минуты повторял: „Хи-Ка“. У меня не было возможности воткнуть каждому по зубочистке в голову, но я видел, как от перрона отходили поезда, я понимал, что машинисты этих поездов теперь другие люди, а может, они и не люди вовсе, ведь я их лишаю необходимости быть людьми. Именно здесь, на крыше вагона, я понял, даже не понял, а почувствовал, как мне хочется всех их спасти. Наверное, у меня была такая же улыбка, как у Фазы, – искренняя и непонятная оттого, что я, Отто, как никогда близок к своему предназначению. Мне было тепло и уютно, только поначалу я не мог сравнить этот уют с чем-то ещё в моей жизни, пока не вспомнил момент, когда проснулся в гробу. Как там было тепло. Как было спокойно, но самое главное – тихо. Настолько глухая тишина, что вообще не осознаешь, что у тебя есть уши. Никаких звуков, ни запаха, ни света, и безграничный покой, он каждому гарантирован после смерти. Вот только бы успеть всем рассказать, что там, в гробу, есть только покой и больше никакой борьбы, необходимости, жизни после смерти, рая или ада. Но чтобы умереть так, чтобы эта смерть оказалась настоящим небытием, нужно сейчас, прямо сейчас отказаться от необходимости жить. И я решил, что поезда – мой способ. Семинары, конечно, хорошо, но хорошо для точечных целей, а сколько у меня осталось времени, чтобы наносить удары точечно? Что, если мать-могила захочет меня обратно уже через неделю? Но вот так, сидя на крыше несущегося по стране скорого поезда, проезжая многочисленные вокзалы, я смогу охватить очень много людей. Они разъедутся в неизвестных мне направлениях, и везде, где они окажутся, взойдёт зерно разума. После моего путешествия останется великая пустошь. Великая пустошь людская, великая пустошь, населённая только человеческими душами – бессмертными и освобождёнными».

После письма Отто я, признаться, усомнился не только в его уме, но и в его способностях, которые до того казались мне неоспоримыми. Как он может быть так фанатично влюблённым в человека, чтобы пытаться его спасти? И почему спасение он видит в избавлении человека от человеческой сущности? Зачем вообще спасать того, кто о спасении не просит? Меня вот, например, всегда напрягала ответственность в христианской религии перед Христом, который меня спас ценой собственной жизни. Меня упорно терзал вопрос: спас от чего, а если спас, почему я себя спасённым не чувствую, и ещё: а чего он меня спасал, если меня и в помине не было? Может, я не хочу быть спасённым. Может, я не хочу быть благодарным за это. Может, я вообще выбираю ад и Люцифера, об этом он не подумал? И Отто. Откуда он знает, что людям в поезде и на вокзале нужно его спасение? Что за самомнение? Может, человеку вообще никакое спасение не требуется. Оставьте уже человека в покое и не мешайте жить своими маленькими радостями и своими маленькими, незначительными проблемами, решая которые человек и понимает, что он живёт и имеет хоть какое-то значение. Пусть не перед вечностью, что нам вечность, когда мы сами конечны, пусть перед теми, кто смотрит на него каждое новое утро: дети и жены, мужья и братья, друзья и недруги – все те, благодаря кому мы знаем, что вообще существуем. Не надо нас спасать, дайте нам возможность жить без спасения, но с ощущением полноты жизни, и пускай эта полнота только из-за необходимости умирать.

В город М. пришло лето. Зелёное и буйное. Молодое и холодное по ночам лето. Когда не спится, потому что кажется, будто завтра не наступит. Когда чувствуешь, что за окном больше нет мира, а дождь по карнизу – единственное, что от него осталось. В такие моменты хочется кого-нибудь рядом, чтобы убедиться, что ты не последний человек на Земле, что есть ещё любой другой, кто тоже может дышать. Мне даже курение травы не помогает в такие моменты. После неё становится ещё страшнее. После неё кажется, что не только мир за окном исчез, но и сам ты исчез, и нужно вскочить с кровати и включить свет. Нужно закрыть окно и включить телевизор. Там, в телевизоре, покажут города, людей: новости этих городов, маленькие истории этих людей. И станет легче. Станет проще, и комната снова наполнится жизнью оттого, что телевизор рассказал – мир ещё существует. Он по-прежнему полыхает войной, он по-прежнему тонет в многочисленных проблемах, но где-то кто-то достал с дерева орущего кота, и кто-то далеко на севере спас замерзающую у дороги собаку, скажут в конце, после того, как сообщат, сколько человек погибло в террористическом акте и сколько городов сегодня разбомбили на Ближнем Востоке. И эта собака с котом станут на самом деле самой важной новостью, которая затмит все смерти человеческие и все людские проблемы. Такое вот лето пришло в город М., и я позвонил Думкиной.

Марианна пришла так быстро, будто ждала звонка. Конечно, я себе надумал, но думать об этом было приятно.

Говорят, что нельзя испытать заново уже прожитые чувства, как нельзя вернуться в дом детства и полностью погрузиться в то настроение, когда жил здесь, потому что не меняется место, но меняемся мы. Но сейчас даже не нужно было притворяться или специально искать в себе ощущения, похожие на прошлые, когда мы с Марианной проводили время вместе. Снова курили траву через бонг, и мир за окном снова начал существовать, и дождь, отбивающий рваный ритм по карнизу, теперь не создавал пустоту, а наоборот наполнял её собой.

Марианна курила сигарету за сигаретой, сидя на диване.

– Знаешь, я уехать хочу, – сказала она куда-то мимо меня.

– Куда?

– Обратно домой.

– Почему?

– Вымотал меня этот город.

– Город ли? Или Отто? – спросил я.

– И то и другое, но больше город. С Отто грустно, конечно, получилось, но это не главное.

Мне показалось, что Думкина лукавит. Но если учитывать, что женщина лукавит в силу своей природы, думать об этом не имело смысла.

– И что ты там делать будешь?

– Да то же самое, что и здесь, какая разница?

– Я буду скучать, наверное.

– Наверное?

– Наверное. Я же ещё не знаю, буду скучать или нет.

– Да, это честно, – сказала Марианна.

Мне почему-то хотелось, чтобы она тоже сказала, что хотя бы «наверное» будет скучать. Но Думкина не сказала ничего, а вместо этого встала с дивана, подошла и уселась на меня сверху.

Через день Марианна Думкина уехала в город С. Я провожал её в аэропорту. Она сказала, что я могу приехать в гости, а я знал, что вряд ли приеду. Но ответил, что навещу обязательно. Мне казалось, что я больше никогда её не увижу. Грустно не было. Не было вообще никаких чувств. Жаль, что иногда, расставаясь с людьми, с которыми было очень хорошо, ничего не испытываешь, словно хоронишь родственника, который и родственник тебе – так, через пятое колено. И вроде бы нужно грустить, а не получается, потому что не трогает смерть человека, чья жизнь никогда не была по-настоящему важной.

Я думал, что, даже если самолёт, в который села Думкина, вдруг разобьётся, я ничего не почувствую. Марианна, я был уверен, испытывала то же самое. И, наверное, это самое честное, что может быть между людьми. Никто же никого на самом деле не любит. Все любят иллюзию любви и самих себя, погружённых в эту иллюзию.

Самолёт Марианны взлетел, когда я уже ехал в «аэроэкспрессе». Он пролетел прямо надо мной. Большой и тяжёлый, и единственная мысль, которая пришла мне в голову в этот момент: «Как эти штуки вообще летают?»

Глава седьмая

Информацию о дальнейших событиях мне пришлось собирать из разных источников. Здесь и обрывки новостей из интернета и телевизора, и письма Отто в Телеграме, и то, что напрямую коснулось меня.

Я проводил Марианну, вернулся домой и прочитал в фейсбуке: в городе Д. рванул завод по производству взрывчатых веществ. Событие хоть и масштабное, но привычное для ежедневной сводки новостей, так что я бы и не обратил на него внимание. Но в сюжете, где репортёр одного из центральных каналов берет интервью у жильцов дома, где выбило взрывом все стёкла, я увидел на заднем плане нелепо улыбающегося человека с торчащей из головы зубочисткой. Раньше я и не заметил бы, подумал, что волосы так у человека на макушке торчат, но не в этот раз. Несмотря на то что задний план был размыт и человек с зубочисткой в макушке был не в фокусе, я чётко разглядел в нём участника семинара, что проводил Отто. Слишком много я видел таких на теплоходе в городе М. Ошибиться было невозможно. В новостном сюжете грузная женщина в домашнем халате, с трудом глотая слезы с соплями, рассказывала, как было страшно, как дети спрятались под кровать, как осколками стекла ей чуть не посекло лицо, а мужчина на заднем плане улыбался, словно только что выиграл в лотерею и сорвал джек-пот. Когда женщина в халате перестала быть интересна репортёрам, потому что выплеснула все возможные эмоции, камера сфокусировалась на мужчине с зубочисткой, и репортёр спросил:

– Что вы можете сказать о произошедшем?

– Это было удивительно, – ответил мужчина.

– Удивительно?

– Да! Я не думал, что получится.

Картинка замерла. В студии новостей ведущий приложил руку к уху, делая вид, что прислушивается, и сказал: «К сожалению, по техническим причинам связь прервалась». Когда закончился рекламный ролик, начался сюжет, где новый президент Украины никак не мог справиться с собственным правительством, зато на экране он с закатанными рукавами рубашки, что должно говорить зрителю о том, что президент – человек занятой и не будет заниматься делами «спустя рукава». Этот новый президент даже с главами других государств ведёт переговоры в рубашке с закатанными рукавами. Дескать, так всё грязно, настолько погрязло в дерьме, что он боится испачкать дорогую белую рубашку. И как-то невольно проникаешься к нему симпатией. Ну, видно же – работает человек, вон смотрите, рукава закатал. Серьёзно настроен. Шутить не будет. Я переключил на другой канал. Там тоже шёл сюжет о взрыве в городе Д. на заводе по производству взрывчатки. Но здесь на заднем плане никого не было. Зато был специалист, который рассказывал, что никакой угрозы нет, и пострадавших нет, и виной всему человеческий фактор. Я снова переключил канал. И здесь говорили про взрыв. Только более сурово, потому что показали нашего президента. Президент хмурил брови, смотрел исподлобья, и рукава рубашки не были закатаны. Президент был в костюме. Перед ним сидел мужчина с красным от волнения лицом, которому по долгу службы нужно было принять удар на себя. И он принимал. Кряхтел, пыхтел и принимал. Звучали слова: последствия, виновные, компенсации, восстановление, производство, наказать, прокуратура, поручаю, прослежу, в ближайшее время. И вопрос – это что вообще такое?

Я выключил телевизор, и тут же Телеграм брякнул сообщением. Отто.

«Наверное, ты уже смотрел последние новости. Меня, если честно, удивляет это твоё увлечение – следить за интерпретацией событий. Чтобы ты не додумывал, я расскажу, что случилось. Но сначала мне снова придётся описать здесь несколько своих умозаключений и объяснить мотивацию. Знаешь, что меня удивляет всё больше каждый новый день, что я проживаю на этом свете? То, что постоянно нужно кому-то что-то объяснять. Вот даже тебе. Я же понимаю, что время, мне отмеренное, скорее всего, скоро закончится. А после того, как я уйду, как люди без объяснения смогут осознать то, что произошло? Недавно мы с Лейбой слушали в поезде радио, какую-то региональную радиостанцию, где диктор ничего не добавлял от себя, не расставлял акцентов, а просто зачитывал новости, как они есть, и думаешь, тот же Лейба хоть что-то понял? Я спросил, что он думает по поводу этих новостей, и он ничего не смог сказать. Но минут через двадцать, когда он посмотрел на ютьюбе несколько мнений касательно этой новости, когда пролистал ленту фейсбука, он сказал, что думает. Но его ли это была мысль? Конечно нет. Вот и ты сейчас, читая мое письмо, имеешь ли хоть какое-то мнение? Собственное. Скорее всего, не имеешь, и я не буду тебе навязывать смыслов, я расскажу тебе о том, что произошло на самом деле.

Да, это был мой человек на заводе. Даже не так. Это был человек. И взрыв – всего лишь начало. Можешь считать его экспериментом, и главная цель эксперимента – получить ответы на два вопроса: достаточно ли у меня людей и можно ли использовать заложенные в их сознание идеи. Сразу скажу – использовать можно. Главная мысль последних семинаров – „один человек может изменить мир“. Да неправда это. Конечно, один человек ничего изменить не может, но толпа в миллион человек, где каждый думает, что он один сможет изменить всё – совсем другое дело. Знаешь, кто тот мужик, что взорвал завод? Его зовут Василий Вошкин. Так себе фамилия, да? Само собой, когда он был ребёнком и учился в школе, его дразнили вшивым. Когда Василий служил в армии, он был просто – Вошь, но чаще – Вша. После тридцати лет, конечно, уже никто не обращал внимания на его фамилию. Он женился, и жена стала Вошкиной. Не спрашивай, почему он не сменил фамилию. Я тоже не понимаю, как иные люди живут с нелепыми именами и фамилиями всю жизнь и, более того, дают эти фамилии своим детям. Так вот, Василий Вошкин. На заводе в городе Д. к моменту взрыва он работал уже более двадцати лет. За это время он дослужился до мастера производства, зарабатывал неплохие деньги и заимел уважение коллег, но каждый раз, когда слышал свою фамилию, вздрагивал. Никто его не звал вшой или вшивым, но вшивым он уже считал себя сам и даже приобрёл привычку постоянно чесаться. И, знаешь, в нём поселилась злоба. Вошкин не смог бы объяснить, на что конкретно он злится, поэтому Вошкин злился на всё сразу. На жену и на ребёнка, на руководство завода, на приближающуюся старость, на соседей, страну и правительство. Злился искренне, с огоньком. И вот Василий наш Вошкин попал на семинар. Надо ли объяснять, что я влюбился в него мгновенно? Ты понимаешь, о какой любви я говорю? Я влюбился в концентрированного человека. Это даже не человек – взрывчатка на несколько килотонн, но до поры до времени без детонатора. И свой детонатор Василий Вошкин от меня получил. Знаешь, ему в голову даже никаких идей по большому счёту закладывать не пришлось. Все идеи в нём и так были. Требовалась только смелость, которая не могла созреть сама по себе в таком человеке, как Вошкин, потому что плодородная почва сознания была с детства засеяна сорняками злобы.

Когда завод рванул, когда я понял, что Вошкин справился, стало ясно, что гении для великих дел не требуются. В гениях вообще нет никакого смысла, не нужны никакие великие люди для по-настоящему великого дела. Нужны вошкины. Очень много вошкиных. Если бесполезных, как оказалось, гениев ещё нужно было бы поискать и не факт, что нашлись, то вошкиных полно. Они живут, дышат, работают, женятся, рожают детей и копят злобу. Злобу на всё. Знаешь, где их можно найти? Наверное, не знаешь, я расскажу. Их нет в соцсетях: они есть там, но их там нет. Василии Вошкины в длинном списке поиска с каким-нибудь известным однофамильцем. Василии Вошкины на аватарке в бежевых шортах и синей футболке. Василии Вошкины в комментариях у медийных людей с очень для них самих значимым мнением. Василии Вошкины не среди низкооплачиваемого и не среди низкоквалифицированного персонала. Василии Вошкины – старшие бригад строителей, Василии Вошкины – старшие сержанты по контракту в армии, Вошкины – помощники руководителей и старшие повара. Вошкины – прослойка между директорами и работягами. Василии Вошкины – надежда человечества, потому что именно их руками поджигаются фитили самых кровавых революций, их руками выигрываются самые кровопролитные войны. Василии Вошкины – чернозём души человеческой, на которой взойдёт любое, даже расколотое пополам зерно, даже в условиях Крайнего Севера, и такой урожай не будет перебит в муку, а забродит, сдобренный сахаром идей, наберёт крепость от тепла бесконечной злобы и превратится, наконец, в дурманящий нектар мести. Мести всем и всему! За вошь в детстве, за вшу в армии, за жену-Вошкину, за Вошкиных-детей, за вечный поиск тишины и покоя, за тёплое место, но постоянный сквозняк. Вошкины, Василии Вошкины, я влюблён в Василия Вошкина, в Вошкину-жену, в Вошкиных-детей, которые уже сейчас держат во рту мятные конфеты и радуются, что есть хоть какая-то конфета, но грустят, потому что у других – шоколадные. Когда Василий Вошкин выполнил своё предназначение, только одно расстроило меня – пройдёт неделя, и все забудут. Поток новостей смоет героический поступок Вошкина. Он снова должен будет вернуться к прежней жизни, но не сможет. Его макушка размякла, теперь никакой прежней жизни. Но в этот раз Василию Вошкину повезло, мой план – больше, чем взрыв в городе Д. Мой план – взрыв в головах людей, взрыв голов человеческих, если хочешь. Ты спросишь: ради чего? Ради свободы, конечно. Всё только ради неё. Свободы от необходимости. Следи за новостями, мой друг, следи за новостями. Скоро эфир начнёт трещать, скрипеть и рушиться. Твой Отто».

Что я подумал, когда прочитал сообщение Отто? Я не думал, я почувствовал, и это снова был уже знакомый мне страх. Страх даже не из-за того, что делает Отто, а оттого, что я будто причастен. Словно в том, что он делает, есть моя вина. У этого чувства вины было странное послевкусие злости. Хотелось срочно разделить вину с кем-нибудь ещё, сбросить с себя хоть половину груза, и я отправился к Цапкину.

В первый раз я пошёл к Андрею Михайловичу так поздно и так рано одновременно. Часы показывали около четырёх утра. Мне было неловко оттого, что придётся будить Цапкина, и я крутил в голове варианты, чтобы оправдать столь ранний визит, но придумывать ничего не пришлось. Когда я подошёл к дому-музею, то увидел свет в окнах. Сначала я насторожился, ведь Цапкин почти никогда не проводил время на территории самого музея и всегда находился либо во дворе, либо в подвале. В доме-музее до сих пор шла реставрация – официально. Я постучал в окно, и Андрей Михайлович сразу отдёрнул занавеску, будто ждал меня. Я думал, он не обрадуется моему визиту, но Цапкин улыбнулся и приветливо махнул, приглашая войти.

Когда я вошёл, Цапкин сидел за письменным столом писателя, в чьём доме-музее мы, собственно, и находились. В печатную машинку был заправлен лист бумаги, рядом с машинкой лежали ещё пара листов с набитым на них текстом. Тут же стояла литровая кружка, по всей видимости с пивом, и початая бутылка красного вина. Цапкин сидел за столом в одних трусах и как-то не вязался с камерной обстановкой дома-музея.

– Работает машинка? – спросил я.

– Ещё как! Правда, пришлось её подшаманить, стало быть, немного, но как видишь, – ответил Цапкин и так величественно поставил пальцы на клавиши «фываолдж», будто машинка – это и есть то, что создаёт литературу. Цапкин пробежался пальцами по клавишам, выдернул испорченный лист и заправил чистый.

– Пить будешь? – Не дожидаясь ответа, он протянул бутылку вина.

– Буду, – ответил я и двумя глотками опустошил её.

– Нормально. Ещё принести?

– Да, конечно.

Андрей Михайлович спустился в подвал и вернулся с тремя бутылками красного. Одну бутылку протянул мне вместе со штопором, вкрученным в наполовину вытащенную пробку. Я достал пробку и сделал ещё три внушительных глотка.

– Случилось что?

– Мне кажется, у нас у всех случилось одно и то же.

– Тебе тоже Отто пишет?

Я почему-то расстроился. Не понимаю, с чего я взял, что Отто пишет только мне. После этих слов Цапкина значимость моего визита, а я действительно думал, что он будет значим, улетучилась. Более того, я почувствовал себя неловко и неуютно, как, наверное, чувствует себя трус, когда ему набили морду, а он всю ночь потом лежал и представлял, как надо было драться, что стоило говорить, и наутро пошёл к тому, кто его унизил, но обидчик не стал слушать ночных аргументов и снова разбил нос. Чтобы не подать виду, я сделал ещё глоток вина и сказал:

– Да, пишет.

– Что думаешь?

– Не знаю, Андрей Михайлович, настораживает меня всё это.

– Настораживает – по-моему, не совсем правильное слово. Скорее, п…ц какой-то, стало быть.

– Ну, или так, – согласился я. Обычно Цапкин редко ругался матом и всегда превращал знакомые матерные слова в непонятные конструкции, только не в этот раз.

– Но мне нравится, – добавил Цапкин.

– В смысле?

– Не говори «в смысле», пожалуйста.

– Почему?

– Потому что это самое идиотское, что может сказать человек в разговоре. Какие смыслы ты подразумеваешь? Каких смыслов хочешь? Хотя спасибо тебе, что не сказал: «в смысле нравится». Это было бы действительно чересчур.

– В смы… – начал я и тут же осёкся.

Но от Цапкина не ускользнула моя осечка, и он демонстративно отвернулся от меня, уткнувшись в чистый лист, заправленный в печатную машинку.

Я думал, он начнёт печатать, но Андрей Михайлович начал говорить, куда-то в этот лист, словно хотел, чтобы его слова сами печатались и желательно по всем правилам хорошей прозы.

– У меня ничего не получается, – с отчаяньем сказал Цапкин. – Вроде бы просто буквы, просто слова, но ничего не получается. Как думаешь почему?

– А что вы хотите, чтобы получилось?

Цапкин посмотрел на меня с недоумением.

– Чтобы было интересно читать, стало быть. Пусть без литературных премий, без сюжетов в СМИ, да просто хочу ехать в вагоне метро и видеть, как напротив меня сидит человек с моей книгой и так увлечённо читает, что проезжает свою станцию, понимаешь?

– Понимаю, но вы же никогда не спускаетесь в метро.

– Не в этом дело!

Цапкин будто разозлился.

– Не в метро дело, стало быть.

– Тогда в чём?

– Хочется оставить после себя что-то, пусть не вечное, но чтоб надолго.

– Я тоже пишу сейчас, – сказал я.

– О как! И о чём?

– Разве можно запросто сказать, о чём книга? Мне кажется, любая книга всегда про любовь.

– Может, ты и прав.

– Я об Отто пишу, чем не сюжет?

– Сюжет ещё тот, стало быть.

– Но, мне кажется, получается хроника или даже бытописание какое-то.

– А хочется, чтобы как было?

– Не знаю. Как-нибудь так.

– Вот и мне хочется, чтобы как-нибудь так получилось. Дашь почитать, что написал?

– Позже, когда допишу. Начало у меня не выходит. Думаю, нужно буквально пару абзацев придумать, чтобы интересно было, а придумать ничего не могу.

– Хорошо, – сказал Цапкин, выдернул лист из машинки, скомкал его и бросил на пол. – Через неделю Отто возвращается.

Не знаю почему, но новость меня расстроила. Не то чтобы настроение упало, скорее больше было похоже на испуг. Да, мне снова стало страшно, что Отто опять будет здесь. Ещё я начал злиться на эти постоянные приступы страха, как только речь заходит об Отто. Меня вообще в последнее время не покидало ощущение, что Отто равно опасность. Не мне конкретно, всем нам: его идеи, беспринципность и цели, которые не поддаются обычному разумению. Тот же Цапкин, мне кажется, как и Думкина в своё время, чувствует себя причастным к великому, а я всё время чувствую себя причастным к ужасному. И никак великое у меня не получается совместить с ужасным. Даже несмотря на то что всё великое, что случалось с людьми, всегда было ужасно. Путь к великому почему-то постоянно усеян миллионами трупов. И что-то в этом уравнении не так. А может, дело даже не в уравнении, а в математике, что пытается его решить. Этот математик обитает за пределами всего сущего и бьётся над решением задачи, поставленной им перед самим собой. Все мы у него в уравнении – иксы и игреки, и всё, что мы о себе думаем, и что в себе не приемлем, и с чем смиряемся – всего лишь до поры до времени не поддающееся ему решение. Уравнение постоянно усложняется, появляются новые переменные, и поэтому усложняется наш мир и мы сами. Настолько, что простые вопросы, на которые существуют простые ответы, кажутся нам сложнее, чем они есть на самом деле. А если математик не решит своё уравнение, если не достигнет математической гармонии, мы так и останемся иксами и игреками по разные стороны знака «равно»?

– Что-то ты задумался, – сказал Цапкин.

– Немного, – ответил я. – Вы говорите, Отто вернётся через неделю: у него на эту неделю планы?

– Нет, он уже в поезде, неделю ехать будет.

– Интересные новости должны по телевизору показывать целых семь дней.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся Цапкин. – Как приедет, на теплоходе семинар будет. Придёшь?

– Не знаю, вряд ли я там что-то новое увижу. А вы?

– Обязательно. Отто написал, что планирует нечто особенное. Кстати, я теплоходу имя дал.

– Отто?

– Ну конечно.

– Интересно, как он теперь поплывёт?

– А это мысль, стало быть! Надо его отремонтировать к приезду, чего он, в самом деле, пришвартованный стоит. Ты – молодец, хорошо выдумал.

– Я, вообще-то, не о том.

Цапкин не ответил, он уже схватил телефон и куда-то стал звонить.

Когда я возвращался домой, было уже около десяти часов утра. В голове немного гудело от вина. Я не мог вспомнить, когда в последний раз был пьян с утра. Конечно, не настолько пьян, чтобы не соображать, скорее лёгкий хмель, но ощущение мне понравилось. Наверное, так и становятся алкоголиками. Солнце уже разогрелось, куда-то спешат люди, а машины уткнулись друг другу в бамперы в ожидании, когда рассосётся пробка. Всё, как всегда, только я не участвую, словно и не часть этого мира, этого дня и этого города. Подходя к дому, я решил как следует накуриться травы, чтобы закрепить результат, и отправиться гулять по городу, прихватив с собой на всякий случай маленькую деревянную трубку и шишку гидропоники. Созревший в голове план мне понравился. Гулять буду по набережной, затем зайду в бургерную братьев Фот на теплоходе и после сытного к тому времени уже обеда выкурю шишку.

С такими мыслями я подходил к своему подъезду, когда заметил у дверей невзрачного мужчину. Мне стало не по себе. Чем ближе я подходил к дому, тем сильнее паниковал. Я не смог бы объяснить, откуда взялась паника, но был уверен, что незнакомец по мою душу. Не доходя до подъезда, я резко повернулся и пошёл в обратную сторону, сделав вид, будто мне не сюда надо было. Я представил, как нелепо я выглядел, если он действительно меня ждал. Мужчина не стал меня преследовать, он вообще никак на меня не отреагировал, просто стоял и курил. Когда я отошёл на безопасное, как мне показалось, расстояние, я обернулся и увидел, как он разговаривает по телефону. Убрав телефон в карман, мужчина сел в припаркованную рядом машину, но не тронулся, а так и остался в ней сидеть. Теперь я уже на сто процентов был уверен, что он ждал именно меня, но зачем-то ему было нужно, чтобы я вошёл в подъезд.

Я решил вернуться к Цапкину Если где-то и можно было себя чувствовать в безопасности, так это у него. Цапкин по-прежнему сидел за печатной машинкой. Я рассказал ему, что случилось, он никак не отреагировал, словно и не слушал меня. Единственное, что сказал:

– По-моему, ты надумываешь.

– Может быть, – ответил я.

– А может и не быть.

– Андрей Михайлович, можно я вам занесу вторые ключи от квартиры?

– Зачем?

– Предчувствие нехорошее. На всякий случай. И ещё, вы же хотели почитать, что я написал, я распечатаю и спрячу за книгами в шкафу.

– К чему такая конспирация, стало быть?

– Можно ключи оставить?

– Ладно.

– Схожу, возьму запасные и вернусь тогда.

– Давай.

Когда я снова подходил к своему подъезду, то не заметил ничего подозрительного. Поднялся в квартиру, закрыл дверь и шумно выдохнул накопившееся напряжение. В тот момент мне показалось, что я и правда зря паниковал, даже успел пожалеть, что возвращался к Цапкину. Но пока я искал вторые ключи, тревога вцепилась в меня когтистой лапой.

Я вернулся к Цапкину, теперь с ключами. В этот раз он вообще не обратил на меня никакого внимания, только бросил через плечо:

– Положи где-нибудь.

Я положил ключи перед ним на стол и вышел из дома.

Всю неделю, пока Отто ехал в поезде обратно в город М., я не выходил из дома. Листал каналы и с нетерпением ждал очередного выпуска новостей. Я ждал новостей незначительных, что проскакивают в эфире будто случайно, вскользь, но чем больше проходит времени, тем больше появляется деталей. Бывает, такая новость превращается в настоящий информационный шторм, а бывает, не происходит ничего. Показывали интересные сюжеты: где-то что-то сгорело, где-то снова что-то взорвалось, и вроде бы эфир начинал насыщаться подробностями, но затем так же вскользь проскочила новость, что арестован журналист. И тут началась настоящая волна. Официальная позиция уже была заявлена: дескать, журналист оказался наркоторговцем. Но то, что началось дальше, было настолько удивительно, что все остальные новости померкли. За бедолагу вступились даже те, кто вообще не должен был вступаться. В то же время президент проводил какие-то важные переговоры, подписывались судьбоносные для страны контракты на многие миллиарды, но всех интересовал журналист. Какие уж там взрывы? Какие ещё провинциальные протесты, убийства и волнения? Всех волновал журналист. У меня появилось ощущение, что журналистом и скандалом вокруг него пытаются отвлечь внимание от чего-то по-настоящему важного.

За неделю, что я не выходил из квартиры, тревога ушла. Никто ко мне не приходил, никто не ждал у подъезда, и никто ничего от меня не хотел. Даже мои постоянные клиенты, что обычно звонят по десять раз на дню, все куда-то делись. Наверное, это была одна из самых спокойных и тихих недель за последние пару лет.

За день до приезда Отто я снова получил от него сообщение.

«Здравствуй, мой друг. Вначале хочу сказать, что буду рад видеть тебя на семинаре послезавтра. Я планирую нечто удивительное. Хотя, признаться, ещё неделю назад никакого плана не было, но, если ты смотришь новости, то не мог не заметить бурления по поводу арестованного журналиста. Не представляешь, какую злую шутку эта история сыграла со мной. Как же я был наивен в предположении, что стоит показать людям путь к свободе, как они сразу же захотят его пройти. Я думал, что всю неделю будет нарастать гул: будут говорить об утечке на химическом заводе в городе О., чему посодействовал один из моих учеников; я думал, будут говорить о бунте в одной из тюрем, представь, там всё организовал сотрудник режима. Как же я ошибался! Всего лишь одна новость затмила собой остальные, и, знаешь, без должной информационной поддержки мои усилия оказались тщетными. Но самое главное – обнаружилось, что макушки снова становятся твёрдыми. Оказывается, знание или, если хочешь, просветление – это не навсегда. Стоит человеку пожить обычной жизнью пару недель, и просветление как рукой снимает: человек уже не помнит, что понял и что узнал. Печально. Так сколько же лет мне потребуется, чтобы во всех поддерживать нужный уровень осознанности сколько-нибудь продолжительное время, чтобы изменить человечество? Да и возможно ли? А будущий семинар будет последним. Я не стану раскрывать дальнейших планов, хочу только сказать, что они есть. До встречи послезавтра. Твой Отто».

Меня удивила его благожелательность. Я и припомнить бы не смог, когда Отто называл меня другом. А себя – «твой Отто». Будто мы с ним родственники какие. Наверное, это была издёвка: ну с чего бы ему вдруг испытывать ко мне родственные или дружеские чувства? Невозможно понять этого Отто. Даже сообщение не может написать нормально, чтобы после него не оставалось вопросов.

На верхней палубе теплохода, который теперь назывался «Отто», собрались знакомые вам лица. Я и Цапкин, Отто, Лейба и братья Фот. Фастфуд на нижней палубе был закрыт. Несмотря на желание Цапкина отремонтировать теплоход, судно было не на ходу. Народу собралось не сказать чтобы много – человек двадцать, не более.

Меня удивил Костя Лейба. Он вёл себя так, будто все пришли только ради него, но, что было ещё удивительнее, Отто тоже делал вид, что так и есть. Пускай раньше семинары проводил Лейба, но, когда доходило до практики, на первый план выходил Отто; в этот раз всё на себя взял Лейба. Когда дело дошло до размягчения макушек, я думал, Отто всё же вступит в дело, но он демонстративно сложил руки на груди и смотрел в сторону. Мы переглянулись с Цапкиным, видно было, что Андрей Михайлович тоже нервничает. Братья Фот подошли к Отто и пытались добиться от него какого-нибудь ответа. Отто слушал молча, и, когда старший Фот перестал размахивать руками, Отто показал пальцем на Лейбу. Я тоже уставился на Костю. Тот стоял посередине круга, который образовали на палубе жаждущие просветления, и крикнул: «Хи-Ка». Мне показалось, что последнее «Ка» было протяжнее, чем обычно, и вместо того, что я уже привык видеть после этого «Хи-Ка», все, кто был на палубе кроме меня, Лейбы, Отто, Цапкина и братьев Фот, потеряли сознание. Это я так подумал, что они потеряли сознание. Через пару минут выяснилось, что абсолютно все мертвы. Лейба бегал между трупами, мерил пульс, пару раз даже пытался делать прямой массаж сердца и искусственное дыхание. Казалось, что от страха он тоже сейчас умрёт. Братья Фот стояли открыв рот и смотрели то на Цапкина, то на Отто. Отто смеялся в голос. Мне показалось, что он обезумел. «Смотрите, они счастливы, они свободны, что ты делаешь, Костя, зачем ты их мучаешь? Ты же сам их освободил, смотри, улыбаются!» – кричал Отто. Я невольно посмотрел на лица лежащих на палубе и вздрогнул от неожиданности. Они действительно улыбались, все до единого. И это был не посмертный оскал. Искренняя улыбка, я такой даже у живых не видел. Будто эти люди так долго страдали, что, получив наконец освобождение, по-настоящему счастливы. А может, их счастливые души теперь смеются в высших сферах так, что даже мёртвые их лица и холодные губы не могут сопротивляться этому смеху.

Из оцепенения меня вывел Андрей Михайлович. Он подошёл ко мне и спокойно сказал: «Надо уходить». – «Куда?» – спросил я и тут же понял нелепость своего вопроса. «Куда угодно», – ответил он. Мы спустились с Цапкиным на нижнюю палубу, за нами побежал Лейба. Втроём мы спокойно, делая вид, что ничего не случилось, сошли с теплохода и, словно сговорившись, хоть это было и не так, пошли в разные стороны.

Войдя в квартиру, я запер дверь на все замки, задёрнул шторы на окнах. Я боялся включать телевизор и ходить по комнатам. Мне казалось, что в подъезде под дверью кто-то стоит и прислушивается и, как только я обнаружу своё присутствие, в квартиру тут же ворвутся. Телефонный звонок спугнул тишину и чуть не довёл меня до истерики. Я схватил трубку. Это был Андрей Михайлович. «Давай ко мне», – сказал Цапкин и положил трубку.

К Цапкину я шёл быстро и постоянно оглядывался, будто что-то украл. Андрей Михайлович, как мне показалось, совершенно ни о чём не волновался. Он снова сидел за печатной машинкой, словно ничего не случилось.

– Андрей Михайлович, что это было? – выпалил я с порога.

– Я, по-твоему, знаю, стало быть?

– Где Отто?

– Не в курсе. Я тебя вот зачем позвал. Денься куда-то на время. Сам понимаешь.

– Понимаю.

– А вы?

– Я? Что я? Разберусь, за меня не переживай.

– Вы только за этим меня позвали?

– Да.

– А чего не по телефону?

Цапкин не ответил, только посмотрел на меня как на слабоумного.

– Ладно, на связи будем, – сказал Андрей Михайлович и протянул мне руку.

У меня было место, где я мог «залечь» на какое-то время. Я решил переночевать дома и на следующий день утром уехать. В квартире у меня оставалось ещё около килограмма травы, который я не успел передать закладчикам. Я хотел избавиться от неё и придумать всё-таки осмысленное начало для моей хроники, которого на этот момент ещё не было. Конечно, странное желание – я о хронике, сам не понимаю, почему в одном ряду по важности вдруг оказалось то, что действительно могло меня сгубить, и мои записи, которые на самом деле мало кому интересны.

Дома я плотно забил бонг и, как следует накурившись, открыл на ноутбуке файл с этим самым текстом и собрался написать, наконец-то, начало, как услышал стук в дверь. Это был даже не стук, кто-то молотил в дверь кулаками. Я схватил остатки травы, выкинул в унитаз и смыл. Унитаз тут же забился. «Открывайте, полиция», – рявкнули за дверью. Первое, что подумал: «Ну зачем я пошёл домой, Цапкин ведь предупредил». Я услышал, как зажужжала болгарка. Полиция решила не дожидаться, пока я открою дверь: начали срезать дверные петли. Я позвонил Цапкину и сообщил о происходящем в надежде, что он успеет прийти до того, как полиция ворвётся в квартиру. Я рассчитывал, что Андрей Михайлович сделает звонок одному из своих влиятельных друзей. Цапкин же только сказал: «Я понял».

Часть вторая

Глава первая

Меня зовут Андрей Михайлович Цапкин. Мне слегка за пятьдесят, точнее пятьдесят шесть, и я почти такой, каким вы уже привыкли меня представлять, за одним только исключением: не может быть, чтобы уж настолько часто у меня проскакивала фраза-паразит «стало быть». Но оставим это на совести того, кто решил использовать её как фактор раскрывающий, может, не характер героя, но его особенности. Кстати, про характер. Здесь рассказчик, конечно, приукрасил. Мне было забавно читать о том, как выглядели некоторые мои поступки со стороны. Ну да ладно. Не буду затягивать повествование описанием себя любимого, тем более, вряд ли скажу что-то новое, по крайней мере, на данный момент ничего такого мне в голову не пришло. Но не обещаю, что и дальше не стану ставить под сомнение сказанное обо мне, особенно учитывая, что некоторые места меня по-настоящему разозлили. Вам наверняка куда интереснее узнать, что всё-таки произошло, куда подевался человек, чьими глазами вы следили за событиями, описанными выше, и чей голос вы уже привыкли слышать. Итак, к тому времени, как полиция ворвалась к нашему рассказчику, я, конечно, не пришёл. И не потому, что не успел, а потому, что совершенно не собирался. Да, немного жаль парня, но, поверьте, у меня были веские причины не вмешиваться. Во-первых, мне, признаться, никогда не нравилось то, чем он занимается, а именно – продажа травы. Ну не люблю я барыг, не люблю и всё тут. Считаю, что наказание за такой способ заработать себе на жизнь нужно понести обязательно. Во-вторых, и это даже имеет большее значение, мне нужно было убрать со сцены всех участников событий на теплоходе. Как вы помните, я его даже пытался предупредить, потому что заранее знал, что скоро за ним придут. За торговлю наркотиками статья, конечно, тяжёлая, но наш герой всё-таки входит в орбиту моих интересов, так что предлагаю не переживать за него особо. Всё у парня будет хорошо, поверьте мне.

Я вошёл в квартиру, когда полиция уже забрала нашего бедолагу, и обнаружил на столе начатый текст. История меня захватила, я даже успел позавидовать умению рассказчика напустить тумана и, дочитав до конца, решил, что мне непременно нужно писать продолжение. В конце концов, я же хотел написать что-нибудь стоящее. Помимо этого, нужно-таки раскрыть некоторые факты, о которых не был осведомлён наш автор. Сделаю ещё одно отступление. Как вы понимаете, я не могу писать точно так же, как писал он, да и не хочу, так как отдельные моменты мне показались смешными. Например, эта его конспирология с городами: город М., город С. Ну что за ерунда? Наверное, он действительно был уверен, что книга будет опубликована и его могут за нее привлечь. Что за бред? Неужели незамысловатые шифровки могли бы его как-то уберечь? Поэтому скажу прямо, но думаю, вы и сами догадались, что всё происходило в Москве. Я и дальше не буду играть в шарады и всё стану называть своими именами. Чтобы вы понимали, а не догадывались, где, что и когда происходит. В доме-музее я сейчас почти не бываю, решил пожить по адресу, о котором никто из моего окружения не знает. Квартира на Воробьёвых горах в Москве уже не раз меня выручала, когда требовалось немного затаиться. Кстати, не думайте, что мне совсем безразлична судьба нашего рассказчика. За прошедшее время я успел к нему привязаться и до сих пор испытываю к этому человеку только тёплые чувства. Сидеть он будет недолго, я позаботился, и сидеть он будет хорошо. Всё-таки платная камера – это даже не тюрьма. Практически курорт. Мягкий матрац, телевизор, игровая приставка, доставка еды – всё как полагается, всё как у людей. Конечно, пришлось раскошелиться, но беднее я точно от этого не стану, а парня мне жалко, и я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось. Тем более, о его судьбе немало переживал Отто и тоже просил меня устроить всё правильно. Отто. Наш странный Отто. Он и в дальнейшей судьбе Кости Лейбы принял участие. И опять же через меня. Если честно, этот тип, Лейба, мне никогда не нравился, и помогать ему мне совсем не хотелось, но нельзя было допустить, чтобы он попался и загремел за решётку. Зная характер Кости Лейбы, я был уверен, что тот выдаст Отто с головой. Прикрутить Отто к делу было непросто, но возможно, тем более что привлекать собирались по статье за организацию секты или даже экстремистского сообщества. Не знаю, как точно звучит формулировка, но смерть людей на теплоходе вряд ли сулила радужные перспективы. Сейчас Костя Лейба в бегах, и, поверьте мне, никто Костю не найдёт. Я уж позаботился. Пригодилась история о приключении Кости в тайской тюрьме, дескать, оттуда тянутся сектантские корни. В официальном заключении говорилось, что на теплоходе состоялось массовое самоубийство. Никто не хотел всерьёз возиться со всем этим просветлением. Самоубийство и точка. Толпа фанатиков приняла какой-то яд. Ну, пусть так и будет. По крайней мере, на сегодняшний день точки расставлены. Марианна, милая моя Марианна живёт сейчас в Сочи в доме бабушки, Костя Лейба где-то в сибирских лесах, наш автор в тюрьме, а я пока обитаю на Воробьёвых горах. Что до братьев Фот, то они не пострадали. По факту эти двое числились всего лишь арендаторами теплохода и владельцами фастфуда на нижней палубе. Их немного потаскали и выписали штраф за неправильную субаренду, но на этом и закончилось. Правда, ситуация так напугала братьев, что они решили уехать в Индию, пожить немного там, где тепло и «эзотерично», и, конечно, подальше от Москвы.

Осталось только рассказать про Отто, но тут уже рассказ не может получиться кратким, как история остальных.

Начну, пожалуй, с описания одной немаловажной встречи, что состоялась в доме-музее до моего переезда на Воробьёвы горы, как раз через неделю после того, как Костя Лейба скрылся, а Отто отправился на время к Марианне в Сочи.

Встреча оказалась радостной и тревожной одновременно. С одной стороны, человек этот был мне близок, как бывают близки друзья детства, сколько бы лет ни прошло, с другой стороны, теперь он занимал столь высокую должность в одном небезызвестном силовом ведомстве, что его визит вполне мог оказаться и неприятным, если не больше. Я догадывался, о чём и о ком пойдёт речь. Одно меня успокаивало: этот человек ни много ни мало обязан мне жизнью, и я точно знал, что он не из тех, кто может пренебречь подобной обязанностью.

Когда мы были дружны с Всеволодом Робертовичем Твердохлебовым, то есть когда нам было лет по двадцать пять, я звал его запросто Севой, а он меня почему-то всегда только по фамилии – Цапкин, у меня на Новом Арбате стоял ларёк с сигаретами. Замечательное было время. В ларьке по ночам мы с Севой частенько нехило напивались, и Сева уходил бродить по Арбату в поисках барышень, загулявших по ночной Москве и не спешивших домой, надеясь на случайную интрижку. Почти всегда он возвращался в ларёк с парочкой таких. Надо отдать должное, было неудивительно, что он запросто располагал к себе женский пол. Сева тогда заканчивал академию ФСБ, имел военную выправку при росте метр девяносто, пронзительные серые глаза, спортивное подтянутое тело, широкие плечи и всегда безукоризненно зачёсанные на пробор светлые волосы. К женщинам Сева относился с почтением, и они, что удивительно, даже в прокуренном ларьке с пустыми бутылками на полу чувствовали себя рядом с Севой леди. На меня они поначалу смотрели с брезгливостью, конечно, ведь по сравнению с Севой я был невзрачен и несколько примитивен, но, когда узнавали, что я не продавец, а ларёк в центре Москвы принадлежит мне, сразу ко мне располагались, а бывало, что начинали интересоваться мной больше, чем Севой. Конечно, если бы Сева захотел, он бы вообще мог выключить меня из поля их внимания, рассказав, какое учебное заведение заканчивает, но он этого никогда не делал. Всё-таки будущий разведчик как-никак, ну или кого они там в фээсбэшной академии готовят? Мне казалось, что Сева не очень подходит на роль разведчика, с его-то примечательной внешностью. Разведчики – это же такой типаж, такие лица, которые невозможно запомнить, они похожи сразу на всех одновременно, усреднённые и среднестатистические, а какой из Севы среднестатистический? Он как разведчик из старого советского фильма, Штирлиц какой-нибудь, приметы которого не только сразу можно описать, но и забыть настолько харизматического персонажа невозможно. Не бывает, в общем, таких разведчиков.

Мы с Севой не были друзьями в том смысле, какой в это понятие обычно вкладывают, никакого общего детства и песочницы, я даже не смог бы точно рассказать о том, как мы с ним познакомились и почему начали общаться, но вот что удивительно: мне было необычно комфортно с Севой пить. И ему, как оказалось, тоже. Иногда в жизни для нас самыми лучшими людьми становятся не те, кто нам сильно нравится или кого мы любим, а те, с кем комфортно заниматься чем-то совершенно определённым. Вы и сами знаете, что не с каждым другом хочется пойти в кино, ведь кто-то совсем не понимает прелесть кинотеатра и закупается попкорном перед сеансом, а другого, например, сложно представить в театре, ну а третьего никогда не позовёшь на рок-концерт, хотя в чём-то ещё эти люди не только нужны, но просто необходимы, вот как Сева. Он был необходим как собутыльник. Сева пил искусно, я бы даже сказал – с пониманием и уважением к процессу. И не только к процессу распития, но и ко всему, что всегда следует после. Это и долгие разговоры, нередко превращающиеся в споры. Это и ночные похождения, и крепкий кулак в пьяной драке, и надёжное плечо. А Севино надёжное плечо не раз меня выручало. В отличие от меня, Сева пьянел очень достойно. Больше того, если бы не запах перегара, вообще невозможно было бы догадаться, что он пьян, я уже не говорю про то, что невозможно было увидеть, как Сева от выпитого шатается и держится за столбы. Тем более нельзя было увидеть, чтобы он упал от опьянения или его начало бы мутить. Максимум, что я наблюдал, когда Сева перебирал спиртного, так это его неизменный ритуал: он вставал, прикладывал два пальца чуть выше переносицы, затем ставил ребро ладони посередине лба, как делают, когда центрируют на голове фуражку и говорил: «Честь имею, Цапкин». После этого он тут же отправлялся домой, ну, может, и не домой, но точно отсыпаться. Ещё Сева никогда не пил больше двух дней подряд, причём второй день потреблял исключительно пиво. Я же, как вы поняли, пил совершенно по-другому. Я спокойно мог напиться до состояния, когда нельзя отличить земли от неба и кажется, что ты в невесомости, а значит, и упасть не можешь, а значит, и контролировать это не нужно, правда, в такие моменты приходилось частенько со всей дури целовать асфальт. Сева нередко пёр меня на себе до ларька на Арбате, где оставлял отсыпаться; на него можно было положиться в таком ответственном деле, как пьянка, если не умеешь нормально пьянеть. Но до того, как я доходил до такой кондиции, нам было очень комфортно пить вместе. Странное, необъяснимое чувство солидарности что ли. Не знаю, как ещё объяснить. Один только раз Сева пьяный повёл себя как действительно пьяный, это был день, когда я спас ему жизнь. Ну как спас, не то чтобы я поступил как герой, скорее просто не дал ему умереть.

В тот вечер мы сильно поддали, а у Севы что-то там произошло с девушкой, с которой он встречался. Мне эта барышня никогда не нравилась, и не потому, что она в чём-то была виновата, а потому, что после встречи с ней Сева прекратил свои ночные вылазки из ларька на Новый Арбат для поиска женской ласки, а сам я никогда не был успешен в подобных мероприятиях. Значит, мы выпили как следует, и Севе непременно захотелось искупаться в Москве-реке. Никакие уговоры на него не действовали, и вот, достигнув набережной, Сева разбежался и сиганул в реку. Глубина в этом месте была совсем незначительная, и на дне лежала какая-то ржавая железная бочка. В неё-то Сева и угодил точнёхонько макушкой. Удивительно, что он тут же не помер. Когда я достал Севу из реки, он не подавал признаков жизни. К нашему счастью, вдоль набережной гуляли люди, кто-то увидел, кто-то остановил на дороге машину, и я благополучно доставил Севу в больницу. Около трёх месяцев Сева находился в коме, и даже была опасность, что в себя он не придёт, но, видимо, организм Севы сдаваться не собирался, и на четвёртый месяц он очнулся. Что удивительно, никаких последствий для организма Севы не случилось, и уже через полгода он снова жил полноценной жизнью. Правда, с тех пор он полностью отказался от алкоголя. Вот вообще, спиртное просто перестало для него существовать. Ну и, конечно, наша дружба понемногу сошла на нет, ведь, по большому счету, пьянка была единственным, что нас связывало. В последний раз, когда я видел Севу, он крепко меня обнял и сказал: «Я никогда не забуду, что ты меня спас. Не вытащи ты меня тогда, конец бы мне пришёл». Я было пытался отнекиваться, потому что на самом деле не считал, что сделал нечто особенное, ну а что, разве я мог поступить иначе? Он что, думал, я его там в реке оставлю плавать брюхом кверху? Но Сева на это сказал только: «Честь имею, Цапкин». С тех пор мы больше не виделись, но часто созванивались, переписывались и не теряли связь. Сева регулярно поздравлял меня со всеми праздниками, как и я, и чем больше времени проходило, тем чаще он спрашивал, не нуждаюсь ли я в чём-нибудь. И никогда ещё у меня не было причины просить Севу о помощи, хоть я и догадывался, что Всеволод Робертович Твердохлебов стал очень влиятельным человеком; и влиятельным не из-за денег и не из-за положения в обществе, а исключительно благодаря тому, кто он есть, на кого учился и кем все эти годы работал. В том, что Сева идейный и достигнет на поприще служения отечеству значительных успехов, я никогда не сомневался. Тем более не в моих правилах к таким людям обращаться за помощью, если ситуацию можно решить другим путём. И вот Сева позвонил и сообщил, что ему нужно встретиться. Сказал он это так, чтобы у меня случайно не возникло ощущения, что он соскучился – сухо, словно приказ отдал: «Нужно встретиться, Цапкин».

Всё, что изменилось в Севе за прошедшие годы, так это его волосы, которые будто стали светлее, наверное, из-за седины, а взгляд стал пронзительным и тяжёлым, словно на дне озера с прозрачной водой блестит оброненный кем-то нож. Подтянут и спортивен, как будто подпружинен. Единственное, что никак не вязалось с образом Севы, по крайней мере, с тем, к которому я привык, это нелепая для него одежда. Яркая малиновая толстовка с принтом «Жуть», кажется, такой принт я видел на футболке Юрия Дудя в одном из его интервью на ютьюбе, тёмные джинсы с характерными потёртостями, завершали странный прикид кеды Converse. Севу к дому-музею привезла чёрная машина, вы знаете такие машины: от них веет угрозой. Дело не в марке автомобиля, дело в том, как ею управляет водитель: манёвры – резкие даже на коротких дистанциях, а когда машина паркуется, возникает ощущение, что это фотосессия и поблизости в кустах сидит фотограф, для которого позирует автомобиль.

– Ну, здравствуй, Цапкин, – сказал Сева, когда вышел из машины.

– Ну, здравствуй, Сева, – ответил я.

По старой памяти я не стал предлагать Севе выпить и удивился, когда он сам сказал:

– Цапкин, наливай.

Я принёс было вина из подвала, Сева посмотрел на меня как на еретика, и мне пришлось вернуться и принести водки.

Первые пол-литра мы осушили минут за десять, практически не разговаривая, выдавая только стандартные тосты: за встречу, за прошлое, за дружбу. И вот, когда я открыл вторую бутылку, Сева посмотрел на мангал и сказал:

– Может, запалим?

– Запалим, – ответил я и насыпал в мангал угли.

Я брызнул на угли розжиг и, пока они занимались, спросил:

– Только не говори, что соскучился.

– На самом деле соскучился, но приехал, конечно, не из-за этого.

– Я догадываюсь, из-за чего.

– Знаю, что догадываешься.

– Так ты теперь всё-таки разведчик?

– Можно и так сказать. Скажем, работаю я там.

– Мне бояться?

– Ой, Цапкин, когда ты хоть чего-нибудь боялся? Если тебе будет спокойнее, сразу скажу: визит неофициальный.

– Соскучился, стало быть.

– Соскучился, Цапкин, соскучился.

Никогда не думал, что человек из прошлого может пробудить во мне столько замечательных эмоций. Ведь люди из прошлого – даже не люди, не совсем человеки, это, если хотите, целая концепция для разума, сложенная из запахов, взглядов, жестов, но ещё больше из ситуаций. И люди из прошлого, как истории, с ними связанные, почему-то вспоминаются с большим значением и весом, несмотря на то что зачастую у них, у людей, была банальная эпизодическая роль.

Когда наши взгляды с Севой пересекались, я ловил в них примерно ту же мысль и такое же удивление, как у меня: как так получилось, что, не придавая особого значения друг другу тогда, сейчас мы оба решили, что были настоящими друзьями?

– Знаешь, Цапкин, я всё думал, пока ехал к тебе, как начать разговор, а сейчас решил, что как есть, так и скажу, без предисловий. Откуда взялся Отто? – спросил Сева.

– Вопрос или допрос, товарищ-разведчик?

Сева глянул на меня исподлобья, и я пожалел о вопросе.

– Ну какой допрос, Цапкин? Ладно, если ты так настроен, давай я тебе расскажу, что уже знаю.

– Сева, может, ты мне лучше расскажешь, откуда интерес, только на чистоту.

– Ты же сам увидел во мне состоявшегося разведчика, так? – Мне показалось, что Сева вдруг как-то расслабился что ли, с лица ушла напряжённость.

– Ну.

– Разведчик, ага. Эзотерического, мать его, фронта. – Сева благодушно улыбнулся.

– Натурально?

– Как есть. Слушай, Цапкин, мне кажется, не получится у нас откровенный разговор с наскоку, давай нажрёмся.

– Как в старые? Только ларька на Новом Арбате больше нет.

– Да чёрт с ним, с ларьком, Новый Арбат же остался.

– А давай, – ответил я, и, прихватив с собой пару бутылок водки и бутылку вина, мы отправились в начало Нового Арбата на то место, где раньше стоял ларёк. Машина, на которой привезли Севу, медленно ехала чуть впереди нас, мигая аварийкой.

– Не обращай внимания, – сказал Сева, заметив некоторую мою растерянность по этому поводу.

Он махнул, машина остановилась. Сева подошёл со стороны водителя и что-то сказал, когда опустилось стекло. Машина тут же рванула с места, крякнув пару раз спецсигналом, и скрылась из виду.

В двух метрах от места, где раньше стоял мой ларёк с сигаретами, радом с проезжей частью, теперь красовалась новеньким прозрачным пластиком автобусная остановка. Мы с Севой уселись на скамейку, спугнув осторожную девушку, что вспорхнула, едва завидев нас. Сева одним движением откупорил бутылку и тут же приложился. Крякнув и занюхав рукавом, протянул бутылку мне.

– Ты же вроде бросил пить? – спросил я и тоже сделал внушительный глоток.

– Не поверишь, первый раз с того времени, как в реку нырнул, пью.

– А чего так?

– А вот так, Цапкин, сложилось всё сегодня.

– Что ты говорил про эзотерический фронт? – спросил я Севу, заметив, что расспрашивать, что у него там сложилось, сейчас лучше не надо.

– О, это интересная история. Ты в НЛО веришь? – оживился Сева.

– Нет.

– И правильно делаешь, и я не верю. А в Нострадамуса?

– Ну так.

– Вот! Но кто-то же должен выяснять – правда всё это или нет, да? – Было видно, что Сева немного захмелел, видимо, действительно все эти годы не пил. В былые времена увидеть такое было почти невозможно.

– По-любому должен, – согласился я.

– Вот я и выясняю. Потому и разведчик, мать его, эзотерического фронта.

– Что, про Нострадамуса?

– В баню Нострадамуса. Скажи, Цапкин, так откуда Отто появился? Ты ведь уже понял теперь, что я всю историю вашу знаю?

– Да понял-понял. Я не знаю, Сева, правда не знаю, никакого разумного объяснения не придумал.

– Этого я и боялся, – сказал Сева и разом сделался почему-то грустным, как Штирлиц перед провалом. – Мы тоже не знаем.

«Мы» прозвучало так весомо, что мне стало не по себе. Словно тут сейчас за каждым деревом прячется один из всемогущих «мы».

– Поначалу, когда мы начали интересоваться историей Отто, я обрадовался, что он связан с тобой. Потом, когда произошли события на теплоходе, испугался.

– Почему?

– Потому, Цапкин, считай, что свой долг я тебе отдал за то, что ты мне жизнь спас.

– Я не считал, что ты мне должен.

– Тем не менее.

– Ладно.

– Короче, прессовать вас поначалу хотели, но я убедил, что ваша история – как раз то, ради чего наш отдел создавался. А то у нас раньше либо НЛО, либо Нострадамус, либо, прости господи, битва экстрасенсов по телевизору. А тут всё по-настоящему.

– Слушай, Сев, без Нострадамуса можешь объяснить, что к чему? – Я начал раздражаться от его иносказательности.

– Ладно. Поехали к блогеру, по дороге расскажу.

Сева резко подскочил со скамейки и поднял руку.

Тут же я услышал, как вдалеке спецсигналами закрякала машина. Услышал и тут же увидел. Машина неслась со скоростью болида. Развернувшись через две сплошных, она резко затормозила перед нами. Сева открыл заднюю дверь, приглашая меня в салон. Он хлопнул дверью, и машина, сжигая покрышки, рванула с места.

Вот что рассказал Сева, пока машина неслась из центра города на юго-запад.

Так называемый эзотерический отдел, или официально – отдел «Э», – существовал в органах государственной безопасности всегда, только дело в том, что смысла в нём, как ни странно, никакого не было. Потому что тех самых чудес, за которыми нужно было бы следить, попросту не случалось. Каждый новоявленный экстрасенс оказывался очередным шарлатаном, любой из провидцев не мог почувствовать, что, пока он делает записки о будущем человечества, на кухне уже выкипает чайник. Отдел «Э» следил за всеми, кто так или иначе появлялся в «эфире». Эфиром в отделе «Э» называли всё, что невозможно объяснить разумно: людская молва, случайные заметки в региональных газетах, россказни прихожан в церквях, а с расцветом интернета – любые спекуляции на эту тему в сети. И ничего. Вообще ничего. Никаких пророков, ничего, что можно было бы рассматривать всерьёз. Отчаявшись, умные люди в отделе «Э» решили спровоцировать эфир и запустили на одном из развлекательных федеральных каналов шоу, где якобы экстрасенсы сражаются за право называться лучшими. И, казалось бы, должно было получиться удивительное зрелище, то есть один волшебник с другим обязаны были биться с помощью как минимум меча и магии, но нет. Всё, что из этого вышло – мракобесие и зашкаливающие рейтинги передачи. Ну, ещё потом какой-то журналист снял хорошее документальное кино о битве экстрасенсов, «Идущие к чёрту» называется. В отделе «Э» решили терпеть и ждать. Может, появится хоть один настоящий волшебник. Но не появился. Надежда ещё была, и теплилась она благодаря всяким оптинским старцам, тибетским монахам и другим чудесатым, повёрнутым на религиях и древних учениях. Но и там звенела бесконечная пустота. Старцы оказывались выжившими из ума фанатиками, тибетские монахи мало чем отличались от сектантов, а то, что тибетские монахи могут превратить своё тело в свет и вообще никогда не умирать – всего лишь сказка родом из прошлого, когда человек ещё не стал задумываться о том, что он человек. Тогда в отделе «Э» переключились на НЛО, но и это повергло всех причастных в уныние: никаких находок и доказательств, подтверждающих то, что, если уж не Всевышний создал род людской, значит, нас сюда депортировали из далёкого космоса, не нашлось. Всё было настолько прозаично, что в отделе «Э» начали культивировать идею внеземного происхождения, чтобы дать людям хоть какой-то смысл для существования. Пришлось целый федеральный канал «оптимизировать», где теперь круглосуточно показывают передачи, как на землю нас поселили могучие инопланетяне, предварительно вырастив на плантациях одной из планет в системе Сириуса. В общем, как оказалось, чудес-то и нет. Ничего нет. Может, Дарвин был прав: мы появились из первоначального бульона, порождённого вулканами. Но если всё так на самом деле, как тогда человеку принять данность своего существования? Какая идея и какой смысл нам быть, если даже у космоса никакой идеи для нас нет? Что делать, если наши чувства – всего лишь игра гормонов, что делать, если наши мысли – электрические импульсы в нейронах? Что, если нет никакой вечности для нас? Для всего вечность есть, а для нас нет: солнце взорвётся через миллиарды лет; вселенная исчезнет через триллионы; а каждый из нас, начиная с этого момента, сдохнет максимум лет через сто, и никакой вечности. Ни одного человека не похитят инопланетяне, ни один тибетский монах не превратится в свет, нас просто сожрут черви. И самое страшное: к земле не летит никакой астероид, благодаря которому наши дети могли бы смотреть в окно и видеть гибель этого мира, ну, или не в окно, а в прямом эфире по телевизору или на канале стримера в ютьюбе. Какая смерть может быть прекраснее, что может быть удивительнее, чем видеть, как вместе с тобой погибает абсолютно всё живое? И что может быть ужаснее обычной человеческой смерти, когда никто, кроме самых родных, не замечает твоего исчезновения? Когда от смерти не случается совсем ничего: мир не меняется, и космос не моргнёт ни одной звездой, и память об этой смерти не сможет преодолеть расстояние даже в сто тысяч лет. Зато камень, брошенный ребёнком пяти лет в реку, будет жить и после того, как разойдутся круги на воде и река высохнет, и камень этот будет жить до последнего дня планеты. Чувства, мысли, эмоции умрут, а камень будет жить, пока не взорвётся солнце. Никому ничего не грозит. Не наступит конец света, потому что у света нет конечной точки, и в сам свет никто не превратится, потому что свет – не то, во что можно превратиться, но то, что может превратиться во что угодно. Если человек и способен превратиться хоть во что-то, так это в сгнившую плоть, подёрнутую синим и пожираемую червями. И никаких чудес, никакого волшебства, ни НЛО, ни тибетских монахов. Но человек устроен так, что не может принять обречённость, поэтому в отделе «Э» не сдались, и здесь, я вам скажу, немалая заслуга моего друга Всеволода Робертовича Твердохлебова. Точнее, чирья, который вскочил у него на заднице тогда, когда Сева перестал искать чудес в этом мире.

Чирей был злостный и болючий, и ни одна мазь не помогала, он то набухал, то уходил куда-то вглубь плоти и болел оттуда. Намучившись, Сева по наущению своего коллеги отправился в сибирскую деревню, где-то под Иркутском, к бабке Фамаиде. Фамаида уже не первый год стояла на учёте в отделе «Э». Деревня, в которой она жила, называлась Колотун, и на всю деревню было домов десять. Так вот, жители деревни иначе как ведуньей и волшебницей бабку Фамаиду не называли. А чирьи на заднице так и вовсе были её специализацией. Деревня Колотун находилась под особым наблюдением, и Сева лично присматривал за ней. Слишком много там якобы происходило необычного, учитывая столь малую территорию. Например, по слухам, жил в деревне парень, о котором говорили, что он чуть ли не весь мир спас, отказавшись однажды от детской мечты, а мечтал он о красном мопеде. Дескать, иногда может случиться так, что, казалось бы, всего лишь ничтожная детская мечта, самая простая и невинная, может разрушить устройство вселенной, потому что космосу нужно подстроить варианты для осуществления мечты, а последствия могут быть трагическими. Парень этот теперь что-то типа местного святого, а красный мопед советского производства «Рига» стоит на главной и единственной дороге в деревне памятником. Конечно, события были пристально изучены, и снова никаких чудес не найдено, но известно, что, когда на заднице цветёт такой вот чирей, как у Севы, поверишь в любые чудеса. И вот в деревню Колотун влетела большая чёрная машина, в которой на заднем сиденье изнывал от боли Всеволод Твердохлебов. Опустим подробности манипуляций, но, когда машина увозила Севу из деревни Колотун, чирей волшебным образом исчез. Этот факт произвёл на Севу такое впечатление, словно он нашёл подтверждение, что существует НЛО, что Нострадамус прав и всё в мире вообще не зря.

Историю Сева рассказывал даже не с вдохновением, а с каким-то остервенением что ли.

– Понимаешь, Цапкин, я столько лет искал и верил, что перестал верить в то, что ищу, а тут чирей на заднице, и всё встало на свои места. Сразу обрело смысл.

– Понимаю, – ответил я.

– И уже через год после этого долбаного чирья мне приносят дело по твоему Отто. Мне стало страшно.

– Почему?

– А вдруг это именно то!

– Что «то»?

– Что? Или кто?!

– Отто? – Я ждал, когда он перейдёт к нему.

Дальше Сева рассказал о том, как они пытались выяснить, откуда появился Отто. Исследовали все, что можно было исследовать. И пресловутую могилу, и возможные варианты, даже вывернули наизнанку полковника, что заказывал себе приключение. Ничего. Совсем ничего. Никакого разумного объяснения. Единственный вывод, к которому они пришли: Отто появился в могиле реально чудесным образом. С той поры и я, и Думкина, позже братья Фот и Лейба, и автор первой части этой книги находились под пристальным контролем. Тогда я перебил Севу и спросил, что значит «именно то», Сева задумался минут на пять и дальше говорил уже без остановки.

Когда зажил чирей Севы и появился Отто, существование отдела «Э» стало оправдывать себя.

– Понимаешь, Цапкин, сейчас же не первый год нашей эры и даже не Средневековье. А что, если такой персонаж, как тот, что якобы был у евреев, может появиться снова? Вот что тогда делать? Его же за оскорбление чувств верующих не посадишь, и распять его уже как-то будет негуманно в двадцать первом веке. Какой у него замысел может быть? А если конец всему – его замысел? Наша задача, я тебе скажу, чтобы мы все тут жили ещё долго и желательно счастливо, – Сева сказал так, что мне показалось, будто он примеряет на себя плащ Пилата. – И этот твой Отто, если честно, пугает нас до усрачки, но в то же время вдохновляет.

– На что вдохновляет? – спросил я.

– На веру, если хочешь. Представь только второе пришествие, да в России. Мы русские – с нами Бог. Вот тебе национальная идея, вот тебе правда, смысл, истина, вот тебе особый путь. Только бы ещё контролировать пришествие. Я вот, например, думаю, что если бы тогда, две тысячи лет назад, специально обученные люди отнеслись к происходящему серьёзно, было бы намного лучше, чем есть сейчас. Тот мужик явно не до конца осознавал, кто он и что он. А вдруг и с Отто так же?

– А если нет?

– Ну и ладно, может, в данном случае будет лучше ошибиться.

– И какой у вас план? – спросил я Севу.

– Наблюдать, только наблюдать. По-хорошему, вас всех надо было упрятать далеко и надолго после случая на теплоходе, но что такое пара десятков смертей, если в результате окажется так, как может оказаться? У нас на дорогах по стране за год много тысяч погибает, а тут кучка упоротых.

– Значит, просто ждём?

– Только ожидание не касается Кости Лейбы. Этого персонажа нам бы хотелось заполучить, а ты, Цапкин, помог ему исчезнуть. Тут я тебя спас, если ты ещё не понял, потому что информацию, куда ты дел Лейбу, из тебя собирались вытащить любыми путями. Я не позволил. Так что мы квиты.

– Ладно, – сказал я.

– Итак, ты знаешь, где Лейба сейчас?

– Знаю, что где-то в Якутии.

Сева смотрел на меня минуты две, будто хотел просверлить мне взглядом мозг. Потом улыбнулся и сказал:

– Верю.

– Что за блогер? – спросил я, когда машина остановилась и мы вышли.

– Знаешь, Цапкин, когда появился Отто, столько всего стало происходить. То, что мы искали и не находили годами, теперь валится со всех сторон.

– Ты о чудесах?

– О них. К примеру, блогер этот, – Сева услужливо открыл дверь в подъезд дома, куда мы подошли, – он постоянно писал в интернете предсказания, которые якобы приходят к нему во сне, и, конечно, мы взяли его на заметку, но не относились серьёзно. Странная подача у него была. Только вот то, о чём он писал, стало происходить на самом деле. Что интересно, в отличие от доморощенных ванг, он не пророчил конца света. Всё куда проще: писал он, например, что должно что-то сгореть и что будет много повторений в новостях слова «собор», а потом раз, и Нотр-Дам сгорел. Понимаешь? Кстати, после собора мы его и взяли в оборот. Теперь он у нас на полставки, очень полезный кадр.

– Зачем мы к нему приехали? – спросил я, когда мы поднялись на пятый этаж и Сева требовательно постучал в дверь кулаком.

– Про Лейбу твоего узнать хочу, да и надо же было тебе рассказать.

– А, ну да, стало быть.

– Стало быть, Цапкин, ага.

Дверь открылась, и в нос ударил крепкий запах табачного дыма.

– Как зовут его хоть? – спросил я, пока мы не зашли в квартиру.

– Не помню, фамилия Драгунов, а как зовут… да чёрт его знает.

Квартира, в которой мы оказались, не просто поразила меня: чуть с ума не свела, я полностью потерялся в пространстве. Стены, потолок, пол оказались сплошным зеркалом. Тысячи раз умноженные на самих себя отражения меня и Севы. Я боялся сделать шаг, казалось, что я одновременно в невесомости и на краю пропасти. Сразу закружилась голова, и подступила тошнота. Сева взял меня за руку и повёл за собой. Единственным местом, похожим на обычную квартиру, оказалась кухня. За столом сидел парень лет двадцати пяти, лысый и, как мне показалось, какой-то совсем лысый, позже я рассмотрел, что у него даже бровей и ресниц не было.

– Знакомься, – сказал Сева, – Драгунов.

– Приятно, – я протянул руку, – Цапкин.

Драгунов пожал мне руку, и я сразу проникся к нему неприязнью. Он не пожал, а как бы положил свою руку в мою. Ладонь оказалась вялой, холодной и влажной, было ощущение, что я взял в руку грязную половую тряпку. Я рефлекторно вытер руку о штанину. И тут произошло такое, что я опешил от неожиданности. Сева резко схватил Драгунова за горло и залепил ему такую громкую пощёчину, что в кухне зазвенело. Драгунов испуганно моргал на Севу. Я тоже смотрел на Севу, надеясь на какое-нибудь объяснение.

– В бложик, значит, писать любим, да? – Сева залепил Драгунову ещё одну пощёчину, от которой лысый свалился со стула. Сева пнул уже лежащего на полу Драгунова по заднице. Звук получился такой, какой бывает, когда футболист бьёт одиннадцатиметровый. Драгунов протяжно завыл.

– Всеволод Робертович, не бейте!

– Сева, – я взял Севу за рукав, – угомонись.

– Сядь на стул, пёс. – Сева, казалось, вообще не вкладывал никаких особых эмоций ни в слова, ни в удары, будто для него это настолько привычное ежедневное дело, как зубы почистить. Драгунов снова уселся на стул, по-детски поджав ноги и обхватив колени руками. Мне стало его жалко, он мне чем-то напомнил толкиенского Горлума в этот момент.

– Цапкин, ты выйди, пожалуйста, – попросил меня Сева.

Я вышел в коридор и снова очутился в зеркальном пространстве. Никак по-другому его назвать было нельзя. Когда пол, стены и потолок – сплошное зеркало, совершенно теряется ощущение, что находишься в помещении. Теперь голова у меня не кружилась, и я начал рассматривать себя в бесконечных отражениях. Удивительно было смотреть на трёхмерную модель себя. Словно и не ты это уже, не тот ты, о котором можно сказать «Я», но кто-то, о ком можно подумать – «Он». Я поднимал руку, а «Он» тут же возводил поднятие руки в математическую степень. Я смотрел вверх и видел, как бесконечные множества меня падают вниз – в геометрическую перспективу. Смотрел вниз, и я умноженный возносился вверх до тех пор, пока не превращался в точку. Меня было столько, «Его» было столько, что можно было наполнить целую вселенную мной, умноженным и живым. Я как никогда чувствовал, что я есть, и одновременно понимал, что в этом множестве перестал существовать, я-отражение, я-фрактал, меня вообще нет. Из этого состояния небытия меня вывел резкий хлопок дверью, и Сева взял меня за руку, как ребёнка, и быстро потащил к выходу.

Когда мы вышли на улицу, я увидел, что правая рука Севы в крови.

– Прибил, стало быть? – спросил я.

– Да какое… Так, нос только разбил, – ответил Сева, достал из кармана платок и вытер руку.

– За что ты его? – спросил я, когда мы сели в машину.

– Да охренел он. Зеркала видел?

– Ну.

– Он через них сны смотрит.

– Тоже мне Ванга, так бывает вообще?

– Хрен его знает! Говорит, спит и в зеркалах что-то там видит. Но не в этом суть. Мы же ему всё обеспечиваем, сбываются его сны, понимаешь? А тут он блог завёл, скотина. И ладно бы про свою муть магическую писал, кто в нее поверит? Нет, он, видите ли, патриотом заделался.

– Дебил, стало быть? – спросил я.

– Цапкин, а ты мне нравишься. Он же, сука, всё только портит. Вот смотри. Как думаешь, почему, например, у нас Роскосмос не пиарится, как NASA?

– Очевидно, рисков слишком много.

– Точно! Потому что всегда есть вероятность: что-нибудь да сломается, отвалится или пойдёт как не надо. А так тихой сапой, потихоньку-помаленьку летаем в космос, и ладно. Но нет, появляется наш Драгунов и давай: «Мы первые, мы лучшие, смотрите, какие мы замечательные, не то что пиндосы тупые». Ну каким идиотом надо быть, Цапкин, а? Долбаные патриоты действительно думают, что за ними государство, за ними мощь и земля русская, а за ними ничего, кроме того, что остаётся после них в унитазе, нет. А нам потом с этим работать. Шут Драгунов в последнем посте написал такое, что ему не только нос надо сломать, его желательно вообще в это его зазеркалье навсегда депортировать. Слышал про аварию на глубоководном аппарате? Сеть долго шумела.

– Слышал, да.

– Так он в бложике расписал, дескать, у нас секретный аппарат, да ни у кого такого нет, что оружие там гравитационное, что президент приезжал, на аппарате том под воду спускался, пожар начался и президента спасали, что мир оказался на грани катастрофы, и что никто кроме нас, и позади Москва, и трава не расти. А нам оно надо? Патриотизм, как вирус, по сети разносится, и вот уже какой-нибудь патриот сидит в одних семейниках, попивая пивко, смотрит на свою жирную жену и сопливых детей, читает в интернете про секретный аппарат, и на него такое вдохновение от новостей снисходит, такое величие и единение с духом земли-матушки он чувствует, что бежит в «Одноклассники» и там эту новость тиражирует, а потом и другие, и ситуация становится неуправляемой. Как мы все после этого выглядим в глазах нормальных людей? Или помнишь, когда санкции ввели в первый раз?

– Помню, конечно.

– Мы тому мудаку, что маечки с «Тополями» да «Искандерами» придумал, эти маечки в задний проход хотели все засунуть. Все, к сожалению, не влезли, только три штуки, но желание творить подобное у него пропало.

– Я, если честно, думал, что подобные новости – инициатива государства.

– Цапкин, ну ты совсем что ли? Да будь наша воля, мы бы патриотов на «Тополя» с «Искандерами» посадили и куда подальше запустили. Но их так много, Цапкин, так много.

Сказав это, Сева совсем уж как-то расстроился.

– И сами они всё это, представляешь? Тут никакой пропаганды не надо. Они сами себе пропаганда, и знаешь, ведь они доводят до того, что приходится соответствовать. Ну раз хочет народ собственное дерьмо хлебать огромной деревянной ложкой, раскрашенной под хохлому, что делать? Другого народа у нас нет. А теперь из-за того, что хочется народу дерьма, приходится это дерьмо производить в промышленных масштабах. Потому что иногда не так страшно заморить людей голодом физическим, как если не утолить их голод ментальный. И ты думаешь, им кулинарные изыски подавай, наподобие деликатесов каких, замешанных на просвещении и духовности? Нет, им бы чувствовать себя причастными к великому, к чему они по большому счету вообще отношения не имеют, но жрать они любят, и жрут, и чавкают, и визжат, как свиньи от восторга, когда в очередной раз есть возможность почувствовать себя значимыми.

Сева замолчал и стал смотреть в окно. Я не знал, что ему сказать. Было ощущение, что накипело у него, что устал он. Только от чего конкретно устал, не совсем понятно. Ещё мне показалось, что всё-таки он лукавит. Что не сверху дерьмо, о котором он говорит, закладывается в голову людей, но спорить я с ним не стал. Я решил: Сева про это точно знает больше моего.

– Останови возле магазина, – попросил Сева водителя. Тот резко перестроился в правый ряд, не обращая внимания на другие машины, и остановил возле мини-маркета.

Я не заметил, как стемнело, и совсем потерялся во времени. Вышел из машины вместе с Севой. На улице стало заметно прохладней. Сева пошёл в магазин, я остался ждать его у машины. Я думал, что Сева совсем не похож теперь на того моего друга, которого я помнил. Он стал больше знать, но от этого знания стал, как мне показалось, только неувереннее. Словно знает теперь что-то такое, что уверенности придать в принципе не может. Как если представить, что знает он, что через месяц конец света, и никаких вариантов нет, и всем рассказать не может, потому что человек он государственный. Вроде бы обосновывает молчание для себя словами «зачем создавать панику», и в то же время – а почему бы не создать? Что это поменяет? Ну вот начнут люди убивать друг друга, начнут творить всё, что захотят, в последний месяц жизни, что тут катастрофического? Ведь через месяц никого на нашем шарике не останется, так почему не рассказать? Почему бы не позволить людям прожить последний месяц жизни людьми? Пусть они любят друг друга, пусть они друг друга ненавидят, пусть навещают родителей и водят детей в школу, пусть мечтают, пусть создают, пусть убивают и грабят – это в их природе; неужели, скажи им, что через месяц ничего не будет, человек резко перестанет быть человеком? Да человек только тогда человек, когда есть надежда, что он будет продолжаться во времени. Мать хочет увидеть, как растёт ребёнок, художник, пока ещё неизвестный художник, хочет видеть свои картины в галереях, пусть это будет после смерти, но что такое смерть, когда художник мечтает о вечности? Писатель мечтает увидеть, как по его роману пишут сочинение в школе. Все, все хотят и верят в продолжение себя, но перестанут они быть теми, кто они есть, если сообщить, что остался месяц и не будет ничего? Оттого Сева кажется неуверенным, наверное, потому что знает что-то эдакое, а проверить людей на человечность не решается.

Сева вернулся с бутылкой водки и палкой докторской колбасы. Мы сели в машину.

– На набережную, – скомандовал Сева водителю.

– На ту самую? – спросил я.

– На ту самую, – ответил Сева.

– Слушай, а зачем мы к этому твоему Драгунову вообще ездили? Не верю, что тебе по статусу положено морды блогерам бить.

– Нет, конечно, не за этим. – Сева откупорил бутылку и протянул мне.

– Прямо так?

– Цапкин, ты меня удивляешь. – Сева зубами оборвал обёртку на колбасе и всучил мне. – Драгунов сам позвонил, сказал, что есть новости, а разбитый нос, так скажем, квартальный бонус.

– И что за новость? – Я с отвращением проглотил горячий водочный комок, но с наслаждением откусил приличный кусок душистой колбасы.

– Сказал, что в эфире много слова «шаман», дескать, такое: «шаман идёт / шаман сказал / шаман близко / Якутия». И, кажется, я знаю, о ком он.

– Лейба, стало быть?

– А ты, Цапкин, не дурак!

– Обижаешь.

– Слушай, мы Лейбой займёмся, ты не лезь, ладно? – Сева взял у меня бутылку, сделал глоток, крякнул и занюхал колбасой.

– Да делайте, что хотите, – сказал я.

Машина остановилась на набережной. Мы вышли. Это было именно то место, откуда Сева когда-то сиганул в реку.

Сева, не говоря ни слова, стал раздеваться.

– Ты же не собираешься? – спросил я с опаской.

– Цапкин, а как ты в прошлый раз меня отсюда вытащил? Высоко же.

– Тут раньше не так было, не помнишь? Да и река повыше была.

– Может быть.

– Сев.

– Что?

– Ты чего?

– Всё нормально. Как думаешь, Цапкин, та железяка ещё там?

– Может, и там.

– Знаешь, а я хотел бы с твоим Отто побеседовать. Пугает он меня почему-то и притягивает, не знаешь почему?

– Почему не знаю, но такой эффект от него есть, да.

Сева уже разделся до трусов и теперь стоял передо мной пьяный, одновременно смешной и величественный.

– Может, он и мне бы смог макушку размягчить, и я бы что-нибудь такое понял, чего никак понять не могу, как думаешь?

Я в очередной раз удивился осведомлённости Севы. Оказывается, и про мягкие макушки он в курсе.

– А что ты не понимаешь?

– Зачем всё это? – Сева сделал такой жест рукой, будто хотел показать мне не только весь город, но и всю вселенную вообще. Я подумал, что из него получился бы замечательный мыслитель.

– Если бы я знал.

Сева допил водку и бросил бутылку в реку. Откусил мощный кусок колбасы и туда же кинул остатки.

– А у меня, Цапкин, макушка твёрдая, как титан. – Сева постучал себя кулаком по макушке, чтобы я не сомневался в её крепости. – Как титан, понимаешь? И вот зачем это всё, я не понимаю. Цель-то какая должна быть? Смысл, Цапкин, есть ли, а?

– Я не знаю, Сева, точнее, знаю, что ответа на вопрос нет.

– А если есть? Если Отто ответ знает? Ну если он такой замечательный, если у него не титановая макушка, как у нас? Вот что он знает? И почему он, этот мертворождённый Отто, знает больше, чем я? А? Цапкин, почему? Я же всю жизнь, понимаешь, всю жизнь… – Сева уже еле держался на ногах.

Вопросы Севы мне казались одновременно наивными и безмерно глубокими. Наверняка он на своей работе узнал нечто, от чего у меня бы случился кататонический ступор. Может, Сева знает, что через месяц всё-таки конец света и потому теперь не понимает, зачем всё это? Но мысль про конец света я почему-то отбросил, может, потому, что не готов я был размышлять о таких глобальных материях в тот момент, когда Сева начал снимать с себя трусы.

– Сева, может, не надо?

– Я нырну, Цапкин, нырну. И знаешь, я верю, что реку почистили, ну, набережную же они сделали. Смотри, какую высокую сделали, ты меня даже вытащить теперь не сможешь.

– Кто они? – спросил я.

– Ну, они.

Водитель вышел из машины, но Сева рявкнул на него:

– Сидеть, лейтенант!

Тот обратно сел за руль.

– Смотри, Цапкин, как собака. Сказали сидеть, он сидит.

Сева как-то враз погрустнел и будто в одно мгновение состарился.

– Ты мне устрой встречу с Отто, ладно? Устрой, пожалуйста. Неофициально, – сказал Сева и добавил как-то уже совсем по-детски: – Я никому не скажу.

– Устрою, – ответил я.

– Честь имею, Цапкин, – сказал Сева и прыгнул в реку.

Я не увидел, но услышал, как он нырнул. Был глухой звон, который от силы удара пробился даже через воду. Никто реку не чистил.

Вытащить я его не мог. Набережная теперь была слишком высокой.

МЧС и скорая приехали одновременно. Когда Севу вытащили, я подошёл и прикоснулся к окровавленной разбитой макушке.

– Ну что, друг мой, вот твоя макушка и стала мягкой, стало быть.

Врач недоуменно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Глава вторая

Горевал ли я по Севе? Нисколько. Я вообще уже не помню, когда по-настоящему горевал или печалился. Чтобы не так, когда на улице дождь, когда холодно и похмелье. А так чтобы нутро наизнанку, чтобы места себе не находить, чтобы сдохнуть хотелось, только бы не чувствовать. Я даже не могу представить, что должно случиться, чтобы по-настоящему горевать. Тем более Сева давно уже стал ветхой декорацией из далёкого прошлого. Даже когда он снова появился, я где-то краешком сознания понимал, что он – тот самый Сева, только он был не тот самый Сева, и горевать по поводу его смерти не было ни желания, ни смысла. Если честно, как бы это ни звучало, но я даже почувствовал что-то вроде покоя. Наверное, от того, что, возможно, Отто пока в безопасности и даже Лейбе ничего не грозит. Не знаю, почему я беспокоился за Костю Лейбу, но мне казалось, что если уж Отто о нем так печётся, то и мне следует. Вообще, чем больше проходит времени, тем больше я убеждаюсь, что Отто – тот человек, если его вообще можно назвать человеком, который действительно может изменить мир. Я не уверен, что эти изменения будут благом для всех, но люди вроде Отто не мыслят частностями, они мыслят глобально, и можно только надеяться, что он не пойдёт по самому лёгкому пути – по пути уничтожения. Может, уничтожение не так уж и плохо, если делается ради истины, ради самой жизни, если хотите. Вот когда косят каких-нибудь ближневосточных террористов – это же тоже уничтожение, и все согласны, что в фарш вместе с ними превращают и ни в чем неповинных, но кого это волнует, когда есть вероятность, что благодаря уничтожению, благодаря тому, что вырваны сорняки, пусть и с малой погрешностью полезных культур, трава станет сочнее, а пшеница золотистее? Только когда ты видишь, как убивают бородатых мужиков с автоматами – это одно, а когда, например, Отто начнёт выпалывать тех, кто совсем не похож на бородатых? Что, если только Отто будет видеть в них сорняки и будет прав, но как нам всем тогда считать его правым? Может, конечно, я преувеличиваю, и ничего подобного в голове у Отто нет, и всё закончится прозаически, как всегда бывает в истории? Но, стало быть, пусть история и решает. Кто я, в конце концов, такой, чтобы мыслить в масштабах истории и уж тем более пытаться ворочать категориями добра и зла? Пусть Отто думает, а я уж как-нибудь вольюсь в процесс. По крайней мере, интересно точно будет.

Пока Отто жил у Марианны в Сочи, он связывался со мной только пару раз и то исключительно по поводу Кости Лейбы. Я позвонил Отто, когда вернулся с похорон Севы.

– Здравствуйте, Андрей Михайлович, – сказал Отто в трубку.

– Здравствуй, Отто. – Я слышал рядом с Отто голос Марианны.

«Там кто? Папа?» – сказала она. – «Да, он», – ответил ей Отто.

– Вам привет от Марианны.

– Ей тоже привет, стало быть. Слушай, что там с Лейбой? – спросил я.

Отто рассмеялся.

– Вы уже в курсе?

– Да уж.

– Шаман идёт? – Отто явно веселила эта новость.

– Из него шаман, как из меня космонавт.

– У него уже был такой опыт, я же вам рассказывал. Костя решил вернуться к корням, так сказать. Идёт из Якутии пешком, правду насаждать и злых духов изгонять. – Отто уже вовсю заходился смехом.

– Тронулся, стало быть?

– Не без этого, но мне он нужен, не волнуйтесь, Андрей Михайлович, всё под контролем. Вы-то как?

По-моему, это был первый раз, когда Отто поинтересовался хоть кем-то, и потому его вопрос мне показался странным. Да и голос его, и манера говорить изменились, он теперь слишком сильно походил на человека. Искренний смех, этот вопрос. Да Отто вообще никогда не интересовало, у кого и как дела. И он никогда не лукавил. Не делал он, как обычно делают все – задавать вопросы, ответы на которые не слушаешь, потому что они не имеют никакого значения.

– Я нормально.

И я услышал в трубке отчётливый «чмок» от поцелуя.

«Дела-а», – подумал я.

– Андрей Михайлович, к сожалению, времени совсем нет.

– Я понял.

Я слышал в трубке, как хихикает Марианна. Так обычно щебечут женщины, когда их щиплешь за разные места. Я отбил звонок, оставаясь в недоумении.

Будет забавно, если Отто теперь научился любить обычной земной любовью. У нас был с ним разговор о любви, когда он вернулся с Алтая, у них там с Марианной совсем не сложилось. Тогда мне Отто сказал, что не понимает человеческой любви. Он может ещё хоть как-то понять любовь к родителям или детям, по его словам, это даже не любовь, а внутренний зов рода, но вот так запросто любить женщину? Какой, дескать, в этом смысл и как вообще возможно испытывать к чужому, если разобраться, человеку чувство, которое способно заставить пойти на самопожертвование или может принудить к тому, чтобы отказаться от собственной цели? Стоит ли вообще позволять себе любить, когда жизнь складывается не так, как у всех, если жизнь – не бессмысленные похороны каждого прошедшего дня. И вот, пожалуйста, я слишком долго живу, чтобы не понимать, что значит женский смех, какой я слышал в трубке, и что значат изменения, которые я заметил в Отто, всего лишь поговорив с ним по телефону. Не исключаю, что и это для Отто тоже всего лишь эксперимент, очередной курс обучения. Для него вообще всё, что с ним случается, всё, с чем он сталкивается, – один лишь эксперимент и возможность узнать новое, даже не узнать, а познать, то есть разобраться досконально, проникнуть в саму суть происходящего. Тогда мне немного боязно за Марианну, для неё всё наверняка по-настоящему, для неё это, возможно, похоже на счастье, а что случается с человеком, который узнаёт, что его счастье – всего лишь чья-то лабораторная работа? А если я слишком многое надумал, тогда мне тревожно за Отто. Что если любовь сделает из него обычного человека? Я очень много раз видел, как человек, полный надежд и знания, человек, способный если не изменить весь мир к лучшему, то хотя бы ту его часть, где существует он сам, вот так влюбляясь, забывает, на что был когда-то способен. В общем, наверное, лучше мне совсем об этом не думать, а то со всех сторон получается криво.

На следующий день Отто прислал обширное письмо, полностью посвящённое Косте Лейбе. Видимо, он почувствовал, что неплохо было бы объяснить мне всю ситуацию с шаманом, который идёт. Куда идёт, зачем идёт и почему идёт.

Буквально через месяц после того как Лейба добрался до Якутии, а точнее до Вилюйского Улуса и города Вилюйск, с ним случилось то, что, по словам Отто, могло случиться только с Костей Лейбой. Лейбу задрал медведь. Натурально, но не насмерть. Из-за лесных пожаров в районе Вилюйска медведи стали выходить к людям порыться в помойках в поисках пропитания или ещё что натворить, посуровее. Вот так возле помойки на Костю – непонятно, что он там делал ночью, может, забомжевал – напал медведь. По словам самого Лейбы, как писал Отто, схватка была грандиозной и, что удивительно, Костя одержал в ней победу. Но на деле мишка оказался совсем молодым и обессиленным от голода. Это даже не медведь был, а чуть подросший медвежонок, подросток, но одного удара лапой хватило, чтобы Лейба понял серьёзность своего положения. Истекая кровью, Лейба всё же победил медведя. Ну как победил, он так орал от боли и страха, что мишка ретировался, несмотря на то что Лейбу, в принципе, уже можно было доедать. Конечно, Костя, и его можно понять, увидел в случившемся знак и окончательно уверовал в свою силу. После того как морду ему подзашили и он немного поправился, Костя Лейба умудрился украсть в одном из местных магазинов диковинок Якутии шкуру медведя и приладить её наподобие плаща. Он был уверен: если бы медведь не сбежал, то он по-любому содрал бы с него шкуру. Поэтому ничего страшного, что трофей, скажем, не совсем настоящий, главное, что образность и символизм. Ещё в том же магазине Костя прихватил медвежий зуб на серебряной цепочке, и образ стал законченным. Отто писал, что удивляется, но понимает, откуда у Лейбы такое самомнение и тяга к возвеличиванию своей персоны – всё это родом из менеджерской карьеры. И я согласен с Отто. Людям вообще свойственно преувеличивать свои заслуги. Но интересно не столько само возвеличивание, сколько процесс, происходящий в их головах. Так, однажды преувеличив или описав в красках, которых не было, событие из жизни, человек запоминает уже не само событие, а то, что он о нем рассказал. И затем он помнит лишь рассказанное, и сам начинает верить, что так оно и было. Тот же Лейба, как писал Отто, уже и приключение в выгребной яме представляет совсем в другом свете. Человек чуть в фекалиях не утонул, но теперь помнит только символизм и чудо спасения, а не цепочку событий, которая чуть не привела к столь бесславной смерти. Так и с медведем. Теперь Лейба помнил только про схватку насмерть с диким зверем. И вот вам уродливые шрамы на лице, вот шкура медведя, вот клык: какие ещё нужны доказательства?

После истории с медведем Костя Лейба приобрёл в городе Вилюйск некоторую известность, чем он, конечно, воспользовался, а воспользовавшись, уверовал, а потом разозлился. Удивительно, что такое, казалось бы, высокое состояние, как вера, может так быстро привести к злобе. Костя снова поверил, что он всё-таки шаман, как тогда на Алтае, а злился он, естественно, на Отто. Лейба помнил, что именно он рассказал Отто про то, как делать макушки мягкими. Он верил, что если Отто тогда вытащил его из ямы с фекалиями, значит, это был знак. Лейба не мог принять, что Отто отказался от первоначальной идеи школы насильственного просветления. Лейба считал, что Отто его предал, и теперь воспринимал того, кому готов был поклоняться, как врага, как зло, от которого нужно избавиться. Признаюсь, когда я читал письмо Отто, я не мог представить, что всё это происходит на самом деле. Какая-то параллельная реальность. Но разум упорно пытался объяснить каждую деталь и во всём обнаруживал рациональность. Удивительное, конечно, свойство ума – превращать немыслимое в приемлемое, а приемлемое в данность, факт, реальность. Может, я когда-нибудь разберусь, как так получается, что вчера ещё немыслимое сегодня может стать обыденностью.

Из Вилюйска Костя добрался сначала до Якутска, где и провозгласил, что шаман идёт, идёт в Москву изгонять зло. С лёгкой руки местного блогера новость распространилась сначала по пабликам, затем по каналам в Телеграме, ну и, как водится, взорвалась уже в ютьюбе. Конечно, новость воспринималась и распространялась как прикол над очередным сетевым фриком и сумасшедшим, но если задуматься: а разве не за сумасшедшими идут массы? Кто пойдёт за гением, кто пойдёт за разумом, да кому вообще интересно хоть что-то разумное? Нам всем подавай такое, от чего волосы дыбом, что-то, что вообще никак не может быть объяснено с помощью ума. Например, один сумасшедший сказал: «А давайте уничтожим всех евреев». – «А давайте», – ответили остальные и пошли уничтожать. Или другой сумасшедший сказал: «А давайте рыжих женщин с зелёными глазами будем жечь на кострах, как ведьм». – «А давайте», – ответили остальные и пошли жечь. И вот наш Костя Лейба скажет: «А пойдёмте в Москву уничтожать зло». Думаете, не то время и не та эпоха, чтобы остальные ответили «а давайте»? Почему вы так в этом уверены? Сколько безумия мы сейчас видим вокруг, кто-то кому-то режет головы, кстати, совсем недалеко от нас, всего лишь три-четыре часа на самолёте до них. И ничего, режут ведь. Во времена интернета и надежд на колонизацию Марса. Режут и говорят: «А давайте резать». Стало быть, теперь шаман Лейба идёт в Москву изгонять зло, и зло – это, по его мнению, Отто. И попробуйте только сказать мне, что тут есть что-то безумное и что такого не может быть!

В письме Отто был подробен не только по поводу Лейбы, но и объяснял, зачем он ему вообще нужен. Я боюсь переврать смысл, заложенный в его словах, поэтому приведу эту часть письма дословно:

«…кое-что, Андрей Михайлович, всё же никак не поддаётся моему разумению. Странно чего-то не понимать, не иметь сил разобраться и постичь, может, странно из-за того, что это мой первый опыт – не понимать. Я говорю о зле, Андрей Михайлович. О таком зле, о котором можно сказать, что оно чисто и абсолютно. Вот возьмём кого-нибудь, кого мы привыкли считать настоящим злом из-за его деяний. И тут окажется, что даже самый что ни на есть конченый маньяк не стремился к злу как к таковому, а больным, исковерканным разумом объяснял свои действия так, что при определённых обстоятельствах их злом назвать нельзя. Я имею в виду настоящее, абсолютное зло, Андрей Михайлович, если вы понимаете, о чём я. Я, конечно, делаю скидку на то, что человеческим умом ничего абсолютного познать нельзя, но, может быть, вы почувствуете на уровне интуиции. Как вы понимаете, я приложил колоссальные усилия, чтобы разобраться в этом вопросе, но потерпел неудачу. Даже там, где, казалось бы, про зло рассказано подробнее всего, я не увидел вообще никакого зла. Я о Библии. Ну никак я не могу найти у дьявола в книге злых намерений. Всё у него какое-то местечковое и примитивное. Размаха нет, нет масштаба, всё крутится вокруг человека. Можно подумать, будто человек такой себе центр вселенной. Вроде бы признали, что Земля крутится вокруг Солнца, а не наоборот, но в книге этой всё до сих пор вертится вокруг человека, что представляется мне бессмысленным в масштабах вселенной. Окончательно зайдя в тупик, я пришёл к выводу, что нужно изменить подход к постижению истины, и знаете, Андрей Михайлович, что я понял? Я понял, что истину, по крайней мере ту истину, которую можно постичь, будучи ограниченным телесной оболочкой, нужно постигать совершенно человеческим способом, без лишних измышлений, в три этапа. Первый этап – мнение авторитетного человека, практикующего предмет изучения. Этап второй – первоисточник, скажем так, память предыдущих поколений о предмете изучения. И заключительный этап – собственный опыт. Я споткнулся на первом же шаге – мнение авторитетного человека. Ни один даже самый ужасный тиран, уничтоживший миллионы людей, ни один даже самый извращённый маньяк никогда и ни при каких условиях не ставили во главу угла зло как таковое. То есть зло ради исключительно зла. Везде какая-то идея, и, в принципе, сама идея, допустим, сделать народ своей страны процветающим или убить кучу женщин, чтобы больное сознание, считающее их причиной порока, успокоилось, не является злом как таковым. Ну не думает маньяк, убивая свою жертву: „Ах, какой я злой, и как мне хорошо творить зло ради самого существования зла“. Ну так ведь? У него там, в голове, в такой момент совсем другие мысли. А мне нужно мнение авторитетного человека. Человека, понимающего зло и зло в чистом виде творящего. Как это ни странно, у меня тут даже дьявол каким-то благодетелем получается. И знаете, Андрей Михайлович, кажется, я понял, где мне взять мнение авторитетного человека. Мне нужно этого человека создать, и Костя Лейба, как никто другой, подходит. И не только потому, что человек, всерьёз рассматривающий карьеру менеджера в компании сотовой связи, уже, в принципе, достоин быть приближен к истине зла, но и потому, что Костя – незаурядного ума человек и обладает всеми необходимыми суждениями и эмоциями для взращивания в себе ума, способного на зло ради зла. В конце концов, должен же у меня быть свой гомункул? Сейчас Костино внутреннее состояние пришло в гармонию с состоянием тела. Лицо его обезображено, он чувствует себя преданным, обманутым и не видит способа одолеть того, кого в этом винит. Обычно при таких данных сознание вполне способно забеременеть злом. Ну, и конечно, зло, абсолютное зло – это бывшее добро, потому что, Андрей Михайлович, зло – это эволюция не причиненного вовремя добра».

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я дочитал письмо: «Главное – не ошибись, мой милый Отто. Не стань сам абсолютным злом, творящим зло исключительно ради зла. Вроде бы у тебя идёт третьим пунктом собственный опыт. У тебя для зла всё необходимое: условия, легенда и гениальный разум. Правда, у меня к гениальности свои претензии, и я не считаю гениальность высшей степенью человеческого сознания, стало быть, но злу, мой драгоценный Отто, не нужно величие, ему достаточно гениальности, и ты пока, сынок, всего лишь гениален, а не велик, и уж тем более ты – не учитель. Ты преодолел только первую ступень из возможных четырёх. Всего лишь поднялся над талантами и можешь считаться гением. Может быть, когда я закончу эту книгу, ты шагнёшь со ступени гениев на ступень великих, а там недалеко и до высшей стадии – ступени учителя масс, но, Отто, мой дорогой Отто, только найди другой способ вместо этого твоего третьего шага – собственного опыта, стало быть».

Глава третья

Каждый раз, когда я оказываюсь возле моря, меня посещает одна и та же мысль: почему, если на земном шаре в основном моря и океаны, я живу так далеко от воды? Постоянно кажется, что всё они врут про географию, хотя кто такие эти самые «они», я понятия не имею, тем более не знаю, зачем это им надо, стало быть. Но, тем не менее, почему? У меня же есть возможность, да что возможность, у меня свой дом в Сочи, у меня есть дом в Майами, у меня есть дом в Греции, так какого черта я живу в Москве? Наверное, всё это оттого, что море – чёрт его подери, океан – лучшее место на земле. Если жить на побережье постоянно, можно вообще забыть, что такое море-океан. Сложно восхищаться и мечтать о том, что каждый день видишь из окна.

В Сочи я решил полететь сразу, как прочёл письмо Отто. Не люблю я письма и сообщения, если честно. Когда не слышишь голос, вечно наделяешь буквы дополнительными смыслами, да и когда слышишь – то же самое, если не смотришь говорящему в глаза. Если бы Отто не был сейчас с Марианной, конечно, я бы к нему не поехал. Но теперь, когда моя дочь не просто рядом с этим человеком, а у них там, по всей видимости, любовь, тут уж я не могу оставаться в стороне. Быть рядом и при этом любить, как подсказывает мне опыт, почти невозможно. Любить легко на расстоянии, но когда объект твоей любви рядом – вот он или она храпит по ночам, а я вам скажу, женщины храпят зачастую виртуознее мужчин; вот любовь твоя сидит и тужится в туалете – очень сложно сохранить возвышенность чувств. Так люди, когда-то любившие друг друга, оказываясь рядом, превращаются, в лучшем случае, в родственников и уже не помнят причины, почему оказались вместе. Но моя Марианна – не типичная женщина, а мой Отто, как иногда мне кажется, вообще не из нашей реальности, и, если я собираюсь дописать эту книгу, мне абсолютно точно нужно всё увидеть своими глазами. Поэтому я вытерпел перелёт, хоть он и был недолгим. Ненавижу самолёты. Раньше просто боялся летать, но с возрастом, когда перестал бояться смерти, просто ненавижу летать. Теперь уже не из-за того, что боюсь умереть, а из-за того, что невольно в самолёте могу начать жалеть, если вдруг потеряю жизнь. А жалеть-то на самом деле нечего, стало быть.

В аэропорту меня встречали оба – и Марианна, и Отто. И если изменения Отто коснулись его внешне, он стал загоревшим брюнетом, что удивительно, я всегда думал, что люди с такой белой кожей, как у Отто, загореть не могут в принципе, если только сгореть; теперь Отто был чистым мулатом. Марианна же изменилась именно так, как меняется женщина, будучи по-настоящему счастливой и влюблённой. От нее исходил внутренний свет, и улыбка не покидала губ. Отто держал её за руку, как держат ребёнка, переводя через дорогу. Меня умилила эта сцена, и ещё мне показалось, что Марианна как-то округлилась что ли, сначала я подумал, что она просто поправилась, но эта её очаровательная округлость больше всё-таки походила на беременность.

Отто с Марианной жили в доме Анастасии Геннадьевны – покойной бабушки Марианны. Когда мы доехали от аэропорта до дома, я был приятно удивлён, что дом и участок оказались в идеальном состоянии. Сад ухожен, дом отремонтирован и только отчасти напоминал тот уставший и покосившийся дом, где Марианна провела своё детство. Полагаю, что в этом немалая заслуга Отто. Так и оказалось, и более того, как чуть позже рассказала Марианна, всё было отремонтировано самим Отто. Чему я совсем не удивлён, думаю, ему было достаточно посмотреть ролик на ютьюбе, чтобы постигнуть и это мастерство. После ужина и разговоров ни о чём, а мне показалось, будто «ни о чём» нарочито, словно Отто специально избегал тем, которые были бы более всего уместны в свете текущих и предыдущих событий, я всё-таки вывел Отто на разговор о Косте Лейбе. Я спросил Отто:

– Стало быть, Лейба – твой первый шаг – мнение авторитетного человека? Не слишком ли большие надежды ты возлагаешь на него?

Отто рассмеялся и ответил:

– Даже если я ошибаюсь, это тоже опыт, но я не ошибаюсь, Андрей Михайлович.

– Пусть так, если ты в этом уверен, но у меня, если честно, что-то не складывается: Лейба и настоящее зло – мелковата фигурка.

– Сейчас да, но я в него верю. Знаете, Андрей Михайлович, зависть, злость и жажда быть первым – самые что ни есть железобетонные основания для вызревания зла. Конечно, Костя Лейба не тянет на зло вселенское, но вот в рамках человеческих – почему нет?

– Наверное, – ответил я.

– Давайте я вам кое-что покажу, пойдёмте в сад.

Мы вышли в вечерний сад. Под ногами шелестела неубранная листва. В воздухе пахло тёплой южной осенью: смесь запаха прелых листьев и ветра с моря. Отто пошёл в сторону сарая, где раньше хранились дрова, теперь сарай, как и дом, был отремонтирован. Когда мы вошли внутрь, Отто сказал:

– Вы же помните, что у Анастасии Геннадьевны была химическая лаборатория?

– Помню.

– Она здесь, – Отто откинул ногой плешивый коврик, под которым оказалась крышка подпола. – Прошу, – Отто сдвинул крышку и шагнул по лестнице, ведущей вниз.

Когда мы спустились в подпол, в нос ударил характерный запах больницы.

– Я тут немного поработал, – сказал Отто. – Пришлось расширить и укрепить подпол, ну и вентиляция, конечно, в общем, сами сейчас всё увидите.

В подполе было темно, и я никак не мог привыкнуть к темноте, как ни старался проморгаться. Отто щёлкнул выключателем, и я увидел, что мы стоим в довольно-таки просторном коридоре, в конце которого – железная дверь. Отто открыл дверь, и мы очутились в натуральной химической лаборатории. Не кустарной, как была у Анастасии Геннадьевны, а профессиональной, словно мы не в подполе, а на фармацевтическом производстве.

– Над лабораторией я тоже немного поработал, как понимаете, – опередил Отто мой вопрос. – Но я не это хотел показать, – сказал Отто и открыл ещё одну дверь, которую я сразу не заметил.

От увиденного мне стало не по себе, к горлу подкатила тошнота. Мы оказались в операционной, на столе лежал человек. И тут же в голове: почему он здесь, что вообще происходит, почему всё в подвале? Я посмотрел на Отто. На его лице, освещённом тусклым светом дисплеев и мигающих диодами медицинских приборов, дрожала улыбка маньяка. Мне захотелось выбежать на свежий воздух, и я большим усилием сдержал себя.

– Что это? – спросил я, пытаясь не выдать волнение. – Отто, кто это? Что происходит?

– Спокойно, Андрей Михайлович, я всё объясню, – сказал Отто и запер дверь на замок. – Вы же знаете, что Анастасия Геннадьевна исследовала ДМЗ? Я, скажем так, продолжаю её труды.

Конечно, я помнил, что бабушка Марианны с помощью ДМЗ вытащила в своё время внучку из той бездны, куда погрузилось сознание ещё совсем юной девушки после похищения и тех издевательств, что ей пришлось пережить. Знал я и о том, что Анастасия Геннадьевна много лет посвятила изучению этого вещества и даже жила какое-то время в Перу, где в традициях местных народов демитилтриптозин, или – упрощённо – ДМЗ, потреблялся в шаманских ритуалах в виде отвара из аяуаски.

Отто подошёл к человеку, лежавшему на операционном столе, и сделал такое, что мне уж совсем поплохело. Он снял верхнюю часть черепной коробки, будто крышку с чайника. Несмотря на отвращение, я подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Отто взял со столика, где находились разные медицинские инструменты, шприц без иглы, наполненный прозрачной жидкостью, и выдавил несколько капель прямо на открытый мозг. Я всмотрелся в лицо человека, лежащего на столе, и оно показалось мне знакомым. Это был мужчина, возраст которого сложно было определить из-за мертвенной бледности и худобы.

– Узнаёте? – спросил Отто.

– Нет, но лицо мне кажется знакомым.

– Актёр, Заворотнин фамилия.

– А, точно, его в последнее время как-то не очень-то и видно было.

– Рак, Андрей Михайлович.

– Как он к тебе попал, и, стало быть, мне даже больше интересно, не как попал, а что ты с ним тут делаешь? Отто, скажи честно, мне есть чего опасаться или о чём переживать?

– Зависит от вашей впечатлительности, Андрей Михайлович. Скажем, он здесь добровольно.

– Ясно. И что конкретно ты делаешь?

Отто молчал несколько минут, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая нужные слова. Я смотрел на известного актёра, что лежит теперь мозгами наружу, и уже не видел в нём того забавного парня, которого помнил по примитивным телевизионным сериалам – ситкомам. Ему прочили замечательную карьеру, и дело, в принципе, к тому и шло. После последнего сериала, который, кажется, получил какую-то премию, Максим Заворотнин начал появляться на первом канале в роли ведущего различных популярных телешоу. Затем полный метр, и оказалось, что Максим Заворотнин и здесь замечателен; затем роль в голливудском фильме, где он сыграл какого-то русского злодея; в общем, всё у него было прекрасно. А потом он пропал. Не то чтобы его кто-то искал, просто выпал из медиапространства, и вот он тут, как я вижу, с вскрытой черепной коробкой.

– Знаете, Андрей Михайлович, – прервал мои размышления Отто, – когда мы с Марианной сюда приехали, я был разбит. Я же действительно верил в школу насильственного просветления. Как же я был наивен! Мне казалось, что, дай людям возможность выйти за рамки привычного сознания, они тут же разрушат тюрьму, в которой находятся и почему-то называют жизнью.

Я понял, что монолог будем долгим, и посмотрел по сторонам в поисках стула. Отто достал из-под операционного стола табуретку.

– Но знаете, в чём была моя ошибка? – Ответ ему явно не требовался, и он тут же продолжил: – Просветление – не навсегда. То есть буквально. Я думал, что, осознав однажды, человек уже не вернётся к привычному миропониманию, но оказалось, что осознанность – просветление, как простуда, проходит через неделю, а самое ужасное, что человек и не помнит своего состояния. Он памятует, что было как-то иначе, но не может даже мысленно снова представить то состояние ума, когда у него не было шаблонов и омрачений. Как только мы приехали с Марианной в Сочи, я решил, что посвящу остаток жизни тому, чтобы решить эту задачу. Понять, как сделать так, чтобы, осознав однажды, человек навсегда остался в этом состоянии. Хочу сказать большое спасибо Анастасии Геннадьевне за её труды. Марианна познакомила меня с ДМЗ. О, это был удивительный опыт. И удивителен он оказался не потому, что я не мог бы подобное состояние познать без химической стимуляции мозга, но тем, что не нужно было прилагать никаких усилий для познания. Не нужны учения и практики, ничего не нужно, как если бы я умел ездить только на велосипеде и меня посадили за штурвал истребителя. Вот только и здесь была та же проблема: всего лишь пять-семь минут, и эффект улетучивался. И опять то же самое, я практически не мог вспомнить, что происходило с моим сознанием, но ощущал, что был по-настоящему свободен. Свободен от ложных концепций ума, я был каплей, осознавшей себя частью океана, я был в космосе и самим космосом, понимаете?

– Понимаю, не дурак, стало быть, ты же мне сейчас буддийские сутры с тантрами цитируешь.

– Почти так, но не совсем, – сказал Отто. – Так вот, когда я понял, что с ДМЗ та же история и что нет способа продлить хотя бы на час эффект от приёма, я решил во что бы то ни стало узнать, как достичь безграничной длительности. За пару недель я изучил химию, биологию, анатомию, вузовский курс медицины и приступил к работе, благо, после Анастасии Геннадьевны осталась приличная лаборатория.

Я совсем не удивился, что Отто за короткое время постиг перечисленные им науки. Я смотрел на Отто с восхищением. Как же мне в этот момент хотелось быть им. Я уже забыл и про Заворотнина на операционном столе, и про то, что в первые минуты подумал, будто Отто превратился в маньяка. Я даже удивился самому себе и тому, что стал забывать, какой Отто человек, насколько он великий, да и человек ли вообще.

– Благодаря лаборатории и моим усовершенствованиям, как вы понимаете, я уже пожизненно обеспечен препаратом, но мне нужно было понять, как продлить эффект, а тут нужно ставить опыты, и желательно на человеке. Здесь я столкнулся с некоторыми трудностями. Скажем, найти кого-то, кто хотел бы просто попробовать, совсем несложно, но уговорить человека на то, что я его месяцами буду держать в состоянии подопытной крысы, и есть большая вероятность не вернуться, то есть двинуться умом, оказалось невозможно. Тогда я решил, что мне нужен человек, которому терять уже нечего. Я начал искать среди раковых больных в интернете и по хосписам. Я решил никого не обманывать и не рассказывать сказки про тестирование нового лекарства, про шанс излечиться, я всё объяснял, как есть, что ДМЗ обладает удивительными свойствами: после приёма препарата в так называемом «трипе», несмотря на то что длится он минут десять, сознание может прожить и тысячу лет. Совсем необязательно опыт окажется приятным, но может быть и таковым. Представьте только, тысяча лет жизни, и не какой-нибудь, а самой что ни на есть удивительной жизни. Разве это не то, чего может хотеть человек, понимающий, что жить ему осталось несколько недель?

– Да, стало быть, я с тобой согласен, Отто. – Я слушал с недоверием и опаской, уж не подсел ли Отто на дрянь какую.

– И каково же было моё удивление, Андрей Михайлович, что никто не соглашался. Удивительно. Меня это одновременно разочаровало и восхитило в людях. Понимая, что смерть на пороге, они выбирали быть и чувствовать, пускай всего лишь несколько дней, но здесь, в физическом мире. Выбирали быть человеком, даже страдая от невыносимой боли, вместо того, чтобы провести тысячу лет в нематериальной действительности в сфере высшего блаженства, где их душа, освобождённая от всех оков и условностей, будет пребывать в своём истинном состоянии. Они так цеплялись за привычное понимание себя, за свою маленькую ограниченную жизнь, которой и осталось-то совсем немного, что меня не могло это не восхитить. Ох уж этот человек, поистине раб Божий, раб жизни и собственного тела. Как можно бояться вечности, будучи на пороге вечности? Реально ведь верят, что после смерти их ждёт либо другая жизнь, либо снова жизнь земная. Эх, знали бы они то, что знаю я про океан вечности, в котором они растворятся после смерти, не за что им было бы цепляться. И вот, когда я уже было собирался отказаться от своей затеи, я нашёл, что искал, точнее, кого искал. Оказывается, я просто рыл не там, где надо. Моя ошибка, что я занимался только теми, кому, по большому счету, нечего было терять, как ни странно, кроме самих себя, естественно: своих чувств, эмоций и привязанностей. Я искал среди тех обычных людей, чью жизнь сложно было бы назвать беззаботной. Они, уже чувствуя свою смерть, в большинстве своём не боялись её. Большинство даже ждало смерти как освобождения от боли и страдания. Либо они хотели продолжать бороться, что достойно уважения, хоть и чаще всего бессмысленно. В интернете на меня вышел Заворотнин. Наверное, его навёл один из тех, кого я уговаривал принять участие в моем эксперименте.

– Кажется, я понимаю, почему он, – прервал я Отто.

– Почему же?

– Ему было что терять?

– Точно. Он был настолько привязан к тому, что имел, у него была настолько прекрасная жизнь, если судить о ней с точки зрения человеческих чаяний, что он был готов на всё, только бы продлить эту свою прекрасную, по его мнению, жизнь.

– И я его понимаю.

– А я не совсем, – ответил Отто.

– Почему?

– Странно для меня это. Вот жизнь даёт тебе всё, ты можешь пользоваться всеми возможными благами, но не ищешь большего, чем удовольствия мирские. Если уж так не хочется лишиться такой вот жизни, почему не посвятить её поиску бессмертия, например, в любой его форме?

– Дело, стало быть, как раз в «любой форме», тебе ли не знать, что если бессмертие и возможно, то уж точно не в физическом теле, а какой смысл в таком бессмертии для твоего Заворотнина, например?

– Да, я согласен с вами, Андрей Михайлович. Когда мы в первый раз встретились, первое, что он спросил: «Есть ли шанс, что я излечусь?» И это даже несмотря на то, что я ему рассказал о возможной тысяче лет жизни, пусть и немного в другой форме. Я сказал, что вероятность излечиться есть.

– Ты же сказал, что не собирался обманывать и выдавать ДМЗ за лекарство.

– Да, это так, но вот какое дело, если мой эксперимент завершится успехом, если получится найти способ продлить действие ДМЗ до нескольких дней, а лучше лет, я уверен, человек уже не сможет забыть этот опыт. Сознание, я убеждён, перейдёт на качественно иной уровень, сознание превратится в саму осознанность и станет таковым, что всё связанное с телом не будет иметь никакого значения. Разве это не излечение?

– Ты лукавишь, Отто, ты же понимаешь, о каком исцелении говорил он!

– Понимаю, но ведь ключевое слово – излечение, а значит, я ему не соврал! Тем более, Андрей Михайлович, знаете, что я понял? Я понял, что не обязательно вообще спрашивать мнение человека в подобном случае. Да какое вообще мнение может быть, если люди не знают, что им нужно излечиться.

– Так, интересно.

– Да уж, интересно. Ладно Заворотнин, ладно все те, кого я уговаривал, они хоть понимали, что им нужно излечиться, а остальные? Те, кто думает: «Ну, раз у меня ничего не отваливается, раз я хожу, дышу, живу, ем и сплю, значит, я здоров». Они же все больны жизнью, мучаются тупостью, хворают никчёмностью, простужены бессилием, а ведь на столькие свершения были бы способны, если бы осознали, что больны и должны излечиться. Вот Заворотнин. Такая головокружительная карьера, деньги, популярность, молодость, что ещё нужно? И если он и понимал, что это не навсегда, что смерть придёт и за ним, то наверняка думал, что это случится не скоро, что впереди ещё много лет успеха и денег. Мне жаль его, и не потому, что он был здоров, а теперь болен, а потому, что он не понимал, что никогда здоров не был. Может быть, его рак и есть выздоровление, если, конечно, у меня всё получится.

– Не знаю, что ответить тебе, Отто, мне кажется, человек всё-таки имеет право выбора и никто не может за него решать, как ему прожить свою жизнь, к чему стремиться и нужна ли ему эта пресловутая осознанность.

– Вы оттого так думаете, что решили, будто человеку не требуется спасение. А человека уже нужно не просто спасать, его нужно реанимировать, а у больного при смерти, как вы знаете, никто мнения не спрашивает, и не всегда потому, что не принимают во внимание, а потому, что он в бессознательном состоянии: захлёбывается собственной кровью и срётся под себя.

– И кто же у нас тут врач? Не ты ли?

– А почему нет? У вас сомнения в моих способностях?

Конечно, никаких сомнений в способностях Отто у меня не было, даже не понял, почему сказал именно так, вырвалось, как простое сопротивление словам Отто, словно я сам тот обосравшийся и в крови, которого нужно реанимировать. Но я этого не сказал, а только пожал плечами:

– Не знаю, не мне решать.

– Вот именно, никому ничего решать не надо, всё должен решать врач, а тут и консилиум не требуется, и так ясно – срочное хирургическое вмешательство.

– Хорошо, и в чём смысл всей этой экзекуции, если вкратце?

– Я его держу в искусственной коме, когда выведу, мне нужно узнать, будет ли он помнить, что был осознан, и как долго он сможет в осознанности оставаться. Если да, тогда я пойму, как мне продлить действие препарата хоть на какое-нибудь длительное время.

– Слушай, Отто, я перестаю понимать твою логику. К чему тогда была твоя задумка со школой насильственного просветления? – спросил я.

– Школа закончилась, пора получать высшее образование.

– Так что, зря была школа?

– О нет, конечно нет, со школой очень приятное последствие обнаружилось. Те, кто успел за прошедшее время размягчить себе макушки, теперь мне очень преданны. Я не знаю, как оно так сработало: бывшие мягкомакушечные люди открыто действовать по-прежнему не готовы, но рады мелко гадить. Может, в них отражение эпохи, когда в почёте не вожди, а предатели; когда труса, бежавшего с поля боя, не расстреливают, а кормят, поят и показывают по телевизору, наделяя качествами, которыми тот не обладает; когда мужчинам не зазорно ныть и жаловаться; когда женщинам не стыдно быть только чьей-то лентой в социальных сетях для утренней мастурбации. Но мне это на руку, Андрей Михайлович, и, скажем так, выпускники школы насильственного просветления ещё сыграют свою роль.

– А какая вообще была цель? – спросил я.

– Проверить, всего лишь проверить – способны ли они делать то, что я им скажу. Даже если сделать нужно нечто совсем иррациональное и бессмысленное.

После своих слов Отто замолчал, вертя в руках шприц без иглы, где ещё оставалось несколько капель его препарата. Я смотрел на него с восхищением. У меня было проскочила мысль, что наш парень, возможно, сошёл с ума, но на безумца он не походил. И его слова, они не были пустым звуком, в них чувствовались уверенность и сила, и не было у меня никаких сомнений в его способности осуществить всё, что он задумал.

– Хотите попробовать, Андрей Михайлович? – Отто протянул мне шприц.

– А почему нет? Что нужно делать?

– Откройте рот.

Я открыл рот, Отто выдавил остатки прозрачной жидкости мне на язык.

– И что теперь?

– Ничего, просто ждите. Пойдёмте в дом, здесь обстановка не располагает.

Мы вошли в дом. Я уселся в уютное кожаное кресло перед телевизором. Тут же на кресле лежал пульт. Я включил телевизор. Шли новости. Сначала показали президента. Он спускался по трапу самолёта. Мне показалось, что его походка похожа на походку стрелка, готового в любой момент рвануть из кобуры пистолет. Одна рука президента прижата к бедру, что явно неудобно при ходьбе. Затем показали сюжет, где истребитель-бомбардировщик на форсаже уходит со взлётной полосы. Через секунду черно-белая съёмка с беспилотника: маленькие фигурки людей с высоты даже на людей не похожи, всё происходит будто в видеоигре. Снова самолёт, теперь уже сбрасывающий бомбы, и снова кадр с беспилотника, где бомбы попадают в цель. Вспышка, и на месте, где только что копошились люди, – воронка. Снова показали президента. Какой-то политический форум. Он сидит полуразвалившись в кресле и рассказывает анекдот. По правую и по левую руку сидят главы государств, участвующих в форуме. Смеются.

В комнате стало темнеть. Я посмотрел в окно, подумав было, что уже вечереет, но за окном – яркое солнце середины дня. Я зажмурился, а президент продолжал рассказывать анекдот, но слов я не слышал, зато теперь он рассказывал его мне. Ещё через мгновение я понял, что телевизора больше нет, а президент в позе лотоса с шестью руками, что твой Шива, висит в воздухе в центре комнаты в своём шикарном костюме Brioni, правда без галстука и с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Руки президента стали двигаться против часовой стрелки, словно никак не были соединены с телом. Президент становился всё больше, пока не заполнил собой комнату, и я почувствовал ветер от его рук, словно это были крылья мельницы или огромный вентилятор. Затем президент исчез, и остались только руки, превращающиеся в лепестки цветка, ярко-красного цветка, настолько яркого, что я не мог бы ни с чем сравнить этот красный цвет, наверное, в мире нет ничего настолько красного. Лепестки цветка вращались всё быстрее, пока середина цветка не начала уходить в перспективу, образовывая тоннель передо мной. Я почувствовал, что тоннель обладает разумом и природа этого разума и мой разум – одно и то же. Меня начало затягивать в тоннель, и стало понятно, что я – больше не моё тело, что нет у меня никакого тела. Я летел по тоннелю, тоннель был живым, он двигался в такт моему дыханию, и чем быстрее я дышал от волнения, тем сильнее сжимался тоннель, я стал опасаться, что тоннель меня раздавит, и перестал дышать. Оказалось, что дыхание мне и не требовалось. Тут же тоннель стабилизировался, перестал сжиматься, и я почувствовал себя комфортно. Мне казалось, что я лечу по тоннелю целую вечность, но вот он закончился, и я оказался в пространстве, которое никак не мог разумно осознать. В нём не было привычных ширины, длины, высоты. Это вообще было не трёхмерное пространство, и я его понимал, пока не начинал о нём думать. Всё, что я видел, никак не могло быть объяснено с помощью ума. Когда я понял, что место, в котором я оказался – а я понимал, что нахожусь здесь физически, хоть и не имею физической формы, – не подразумевает существование такой, казалось бы, очевидной способности разума, как способность думать, пространство снова начало превращаться в тоннель, и меня снова затянуло в него. Только теперь это был очень болезненный процесс. Я не ощущал физической боли, – как вы понимаете, чувствовать боль в привычном понимании я здесь не мог, я памятовал, что должен теперь чувствовать боль. Меня словно выталкивало из тоннеля, чего я совсем не хотел, словно там, в конце тоннеля, меня ждёт какое-то мучение, постоянное страдание. Всё это походило на роды. Проверить, так ли это на самом деле, я всё равно не мог. Наконец, мучение закончилось, и я оказался в чистом космосе. Космос – единственное слово, которое здесь подходит, но это не был космос в привычном понимании. Никакого космического холода, темноты и звёзд. Вместо этого бесконечное множество узоров, повторяющих самих себя, умопомрачительное буйство цвета и смысла. Смысла, дающегося мне настолько легко, что я подивился тому, что раньше его со мной не было. Я одним движением мысли мог оказаться в любой точке космоса мгновенно, чем с удовольствием пользовался. Я носился в пространстве со скоростью мысли и понимал, что я и есть этот космос, что на самом деле я вообще не двигаюсь с места, но сам космос движется во мне и движение космоса во мне и есть жизнь. Я захотел пробыть здесь вечность и тут же понял, что вечность уже преодолена, что вечность и самая малая единица времени – одно и то же. Я мгновенно познавал любые смыслы, даже те, о существовании которых никогда не задумывался. Всё было чётко и ясно, не было никаких вопросов, была только всемогущая сила познания всего и вся. После вечности краски, в которые был раскрашен космос, стали блекнуть, и я почувствовал, как меня снова затягивает в тоннель. В тоннель родов, через который я уже проходил, но теперь это был обратный процесс, и он оказался ещё более мучительным оттого, что я понимал – возвращаюсь. Заново рождаюсь в своём привычном мире. И действительно, на этот раз из тоннеля я вывалился в наш темный и холодный космос. Я видел землю – маленький голубой холодный шарик. И никакого ощущения дома у меня не было, наоборот, меня словно пытались посадить в тюрьму за преступление, которого я не совершал или совершил не зная, что это преступление. Земля тянула мой разум к себе, а я всеми силами пытался и дальше размышлять о вечности, о космосе, полном красочных фрактальных узоров, о постижении всего и вся, о смысле, который теперь покидал меня. Я приближался к земле, я нёсся в её лоно, и мне хотелось кричать от отчаяния, от невозможности вернуться через тоннель обратно, туда, где я всё знал, но не существовал, вместо того чтобы оказаться сейчас здесь, на земле, где я существую, но ничего не понимаю. Перед тем, как оказаться в своём привычном мире, я почувствовал, что во мне проснулся мой обычный разум – рациональный, мыслящий, логичный и оттого бесполезный и ничтожный. Я снова мог думать, и первой мыслью было: «Нет ничего после смерти. Вообще нет ничего, ни перерождения, ни рая, ни ада, есть только гниение плоти и забвение. Но как же то, что я видел? Как же удивительный космос? Что это, как мне попасть туда снова и никогда не умереть?» Ещё мгновение, и вот я снова оказался в кожаном кресле в комнате, где всё началось. Президент по-прежнему висел в воздухе в позе лотоса в центре комнаты. Руки его исчезали одна за одной, пока их не осталось две, он стал уменьшаться, пока не втиснулся на экран телевизора. Вернувшись в телевизор, президент ещё немного полевитировал над креслом и опустился в него, приняв привычную позу: «Мы готовы к любым угрозам, как экономического, так и военного характера. Прошли те времена, когда можно было диктовать нашей стране условия. Тем не менее мы открыты к сотрудничеству и к диалогу с нашими партнёрами». Я выключил телевизор и глубоко вдохнул. Попытался мысленно вернуться к состоянию, в котором только что находился, но не смог даже примерно вспомнить, как это было. Я не помнил ничего, что со мной произошло, словно пытаешься вспомнить чудесный цветной сон сразу после пробуждения. Вот он ещё весь целиком перед глазами, и кажется, что можешь восстановить его в памяти детально, но уже через минуту сон разваливается на куски, из которых ничего не собрать, и ещё через минуту помнишь только, что сон был, и вот с первым глотком утреннего кофе ощущаешь только лёгкую тоску от того, что не можешь вернуться обратно.

– Вернулись, Андрей Михайлович? – Я не слышал, как вошёл Отто, и вздрогнул от неожиданности.

– Вернулся, да. Очень подходящее слово.

– Я знаю.

– Это был ДМЗ?

– Не совсем. ДМЗ обычно курят, но курение мне кажется не совсем эстетичным. У препарата нет пока названия, над ним я и работаю вместе с Заворотниным, если так можно сказать.

– Сколько меня не было? – спросил я.

– Час. Я добился того, что эффект длится час. И это только начало.

– А сколько хочешь, чтобы эффект длился?

– Я хочу, чтобы вернуться было нельзя.

От этих слов Отто я испытал какое-то глубокое удовлетворение. Я вдруг понял всю масштабность его задумки. И понял именно так, как это можно было понять, только находясь в том космосе, где я недавно находился. Без оценок и размышлений, без сомнений и концепций. Ещё я предположил: а что если Отто уже постоянно находится в таком состоянии? Насколько же тогда силен его разум? Что если он одновременно и там, в космосе, наполненном смыслом и цветами, и в то же время умудряется существовать здесь – в этом нелепом состоянии бытия, которое мы называем человеческой жизнью? Он прав, он чертовски прав – у человека не надо спрашивать мнения, человека нужно спасать, срочно спасать, нужно показать ему тот космос, который теперь для меня полузабытый сон. Мне захотелось вскочить и расцеловать Отто за то, что он мне показал. Мне хотелось смеяться и плакать, и Отто увидел это желание во мне. Он смотрел на меня по-отечески, именно так, как я смотрел на него, когда он сидел на кухне дома-музея в самом начале этой истории и ещё не умел говорить. Но не умел ли?

– Я понимаю, – ответил я.

– Пойдёмте, Андрей Михайлович, Марианна готовит шикарный ужин.

Пока мы ждали ужин, я успел приговорить бутылку вина. Отто не отставал от меня. Мы не общались, и наше распитие выглядело странно. У меня не было никаких вопросов, а Отто нечего было сказать. Всё было понятно, не так, конечно, понятно, как в космосе, наполненном красками, но и такое понимание тоже хоть что-то, но значило. После ужина я сразу пошёл спать и забылся настолько глубоким сном без снов, словно никогда и не спал по-настоящему. Наутро мне нужно было возвращаться в Москву. Перед посадкой в самолёт Отто протянул мне папку.

– Что это? – спросил я.

– Письма Кости Лейбы, думаю, вам будет интересно почитать. Я вчера распечатал.

Я взял папку из рук Отто и прошёл на посадку. В самолёте открыл заранее купленную маленькую бутылку коньяка и только тут понял, что не позаботился, чтобы лететь бизнес-классом. Удивительное открытие. Почему мне вдруг стало всё равно, почему мне стал безразличен комфорт? Я наполовину опустошил бутылку и, когда самолёт набрал высоту, открыл папку, чтобы почитать, что там написал Костя Лейба.

«Здравствуй, мой друг Отто. Правда, я не знаю, можно ли тебя называть другом. И не потому не знаю, что мне интересно твоё мнение, а потому, что не уверен теперь в том, что ты вообще хоть когда-то был моим другом», – так начиналось письмо.

Глава четвёртая

«Здравствуй, мой друг Отто. Правда, я не знаю, можно ли тебя называть другом. И не потому не знаю, что мне интересно твоё мнение, а потому, что не уверен теперь в том, что ты вообще хоть когда-то был моим другом. Но черт с ним, с другом, могу ли я тебя называть теперь учителем, несмотря на то что считал таковым? Нет, конечно нет. Я – твой учитель. Я всё тебе дал и всему научил. Кем бы ты был, славный Отто, если бы я тебе не передал практику? Вундеркинд? Да, просто вундеркинд, без цели, без смысла существования. А сейчас посмотри на себя, кем ты стал благодаря мне! И что ты сделал, великий Отто? Что ты сделал? Ты предал меня, ты предал всё, за что мы бились, предал то, в чём и был единственный смысл. Мы с тобой должны были пробудить человечество, пускай насильно с помощью горя и смерти, ведь только горе и смерть могут что-то изменить в людях, но ты испугался, ты спрятался, ты якобы нашёл другой путь. Ты, мой Отто, – трус, просто трус, самый никчёмный трус, что только может быть. И трусость твоя не в том, что ты был не способен довести дело до конца, а в том, что только ты и был способен, но испугался. Ровно так же испугался, как боится любой, кто живёт в нашей стране. Только бы за тобой не пришли, да? Только бы быть на свободе – вот что ты выбрал. Но, конечно, ты оправдываешь свой скотский поступок тем, что выбрал путь чище, но это значит только, что ты боишься испачкаться, хочешь быть чистеньким, а так не бывает, если собрался изменить мир. Я, мой дорогой Отто, испачкаться не боюсь, я теперь вообще ничего не боюсь, я – шаман, я всегда им был и навсегда им останусь. Моё лицо обезображено в битве со зверем, на моих плечах шкура зверя, которого я уничтожил своими руками, и я иду за тобой, мой драгоценный Отто. Я иду за тобой, слышишь! Я иду с севера, и ты ответишь за своё предательство, ты увидишь, что я – твой учитель, я знаю истину, а ты – паразит, который высасывает последние соки из моей истины. На этом месте мне нужно было бы закончить своё письмо, но я знаю, о да, конечно, ты не такой как все, великий Отто, ты не устрашился и не выбросил письма, ты ждёшь истории. Как ты говорил: „В любых словах есть истина, если перестать придавать значение словам и научиться видеть образы там, где любой другой видит только буквы“. И сейчас в моих словах ты видишь не только буквы, но и образы, так ведь? Если ты ещё хочешь выслушать мою историю, я расскажу тебе, даже несмотря на то, что тебя я теперь презираю, мой бестолковый ученик. А история моя удивительна. Моя история рождается в битве, и не в такой битве, как ты себе сначала выдумал, а выдумав, поверил в её реальное существование и сбежал с поля боя. А в настоящем сражении с диким зверем, который изуродовал своими когтями моё лицо, своими зубами моё тело, но не смог изуродовать мой дух, как изуродовала тебя твоя вымышленная битва. Теперь шкура этого зверя на моих плечах, а его клык – кулон на моей груди. И это не первая моя битва, я с таким же остервенением дрался за свою жизнь в тайской тюрьме, я победил. Я имею право носить звериную шкуру на плечах! И, может быть, „шаман Лейба“ звучит несуразно, пускай так, но теперь я – тот, кто есть, и называюсь тем именем, которое полностью меня характеризует, я – воин, моя история – история воина. В сражении со зверем я познал, что есть путь, что есть смысл, если хочешь – истина. Истина в том, что не должен такой человек, как ты, человек, так легко предающий свои идеалы, становиться во главе глобальных метаморфоз, что уготованы миру. Люди заслуживают истинного учителя. Этот учитель я – шаман Лейба.

После моей встречи с яростью природы, с бесконечной злобой зверя я, как ты теперь понимаешь, выжил и, восстановив своё здоровье, решил вернуться к корням. К тому себе, каким я был ещё на Алтае, пока не повстречал тебя. Как же я теперь ненавижу этот день! Как же я ненавижу тебя, Отто!»

Когда самолёт приземлился, я написал Отто сообщение: «Прочитал. Эка разобрало. Двинулся». В ответ Отто отправил смайл. Уже в такси из аэропорта я написал ещё одно сообщение: «У меня остался вопрос по поводу полученного мной опыта. Как ты и говорил, теперь я мало что помню, но одна мысль крепко засела в голову: получается, смерть – это конец? Тогда где я был, если есть только жизнь и смерть?»

Я никогда не верил на полном серьёзе, что смерть – конец всего в буквальном смысле. Несмотря на то что я не был искренне верующим человеком, всё же где-то в самом дальнем уголке сознания было место, куда прятались надежды, которые невозможно объяснить разумно. И там же было про смерть. Это было похоже на: «Может, рая с адом и нет, может, и Бога нет, но что-то после смерти есть: реинкарнация, например, или вечная жизнь по Циолковскому, – и после смерти мы все распадёмся на атомы и соединимся с остальными атомами вселенной. А затем с каким-нибудь мимопролетающим метеоритом будем снова занесены на молодую планету, и из нас опять получится жизнь. И эти атомы, по моему мнению, должны быть разумны. Но чтобы вот так конец. Вообще ничего. Господи, как же страшно жить без надежды. Как же я всегда любил сказки про загробную жизнь, да пусть хоть ад за все грехи мои. Но даже ад в тех сказках только лишь до Страшного суда, а значит, не бесконечен. Ну ничего, я готов потерпеть. Пускай мне черти в глотку расплавленный металл заливают. Привыкну, в конце концов. Но только не конец. Грубо это как-то! И бессмысленно! Всё бессмысленно, вообще всё, если там ничего нет. Тогда, получается, главное только сейчас, пока тело ходит, дышит и живёт. Я, кажется, понял всю сокрушительную мощь поговорки – один раз живём. Кто-то, видимо, это уже знал. А как же бессмертие души?»

Такси остановилось возле подъезда, но прежде чем войти, я написал Отто ещё одно сообщение, повторив вопрос: «А как же бессмертие души, Отто?» Войдя в квартиру, я тут же достал из холодильника бутылку водки и залпом из горла опустошил половину. Признаюсь, впервые я выпил водку, как в хреновом кино.

Я упал на диван перед телевизором. Щёлкал кнопками пульта, пока не нашёл выпуск новостей. «Шаман, шедший из Якутии изгонять зло из Москвы, арестован и помещён в психиатрическую больницу», – сказал ведущий и как-то странно усмехнулся, словно хотел дать понять зрителю, что вся ситуация с шаманом – сплошная фантасмагория. Показали сюжет, где Костю Лейбу аккуратно под ручки сажают в автозак. Затем – больница, Лейба отмыт и причёсан. Репортёр спрашивает: «Почему вы решили, что зло именно в Москве?» Костя молча смотрел в камеру. «По вашему мнению, зло в самом городе или в ком-то конкретно? Что вы думаете о правительстве и президенте?» Костя молчал. В следующем сюжете рассказали про Америку и тамошнего президента. Затем репортаж с военного завода и после него прогноз погоды.

Мне стало немного обидно за Лейбу. И не только потому, что Отто возлагал на него надежды, как на человека, способного быть злом, но и оттого, что Костя был даже не в курсе, что Отто не в Москве. Да и вообще, бесславно закончилась история шамана Лейбы, когда-то лучшего по итогам года менеджера в компании «Мегафон».

Телефон завибрировал и пополз по журнальному столику у дивана. Я схватил его, надеясь, что это сообщение от Отто. Так и оказалось. Отто написал в Телеграме: «А нет, Андрей Михайлович, никакого бессмертия души. По крайней мере, в том смысле, как это принято понимать: дескать, душа – отдельная от разума субстанция. Душа и есть разум, точнее та его часть, что постоянно находится в осознанности, несмотря на заточение в тюрьме бесконечных мыслей, что подобны язвам на теле разума и в тюрьме тела физического. Если хотите, понимайте так: душа – осознанный разум. А жизнь земная, Андрей Михайлович, как вы любите говорить – стало быть – это тюрьма для души, и не просто тюрьма, где можно отсидеть срок и выйти на свободу, нет, это тюрьма для ожидающих смертной казни, к которой приговорены все люди, а значит, все души. А способ казни ожидается самый страшный, самый изощрённый из всех возможных – небытие. Конец, как вы сказали. Конец всему, всем и вся. А то, что вы увидели, хотя нет, слово не совсем подходит, то, что вы познали – это естественное состояние души-разума, тот мир, что является для души-разума домом и из которого она была изъята, дабы понести наказание человеческой жизнью и в конце её – небытием. Но, как вы уже поняли, спасение есть. Как из любой тюрьмы для смертников. Нужно бежать, спасаться бегством, и нет такой тюрьмы, из которой невозможно было бежать. И вы, Андрей Михайлович, увидели, куда нужно бежать. И пусть вам не кажется странным, что спасение – банальное бегство, а что делать, если так всё устроено? Думаю, теперь вы понимаете предмет моей работы и осознаете, зачем мне это. Не мне, Андрей Михайлович, всем нам. Как я смог бы объяснить всем людям на земле, что я делаю, зачем я делаю и для чего? Как, чтобы они поняли? Они в тюрьме смертников, чей приговор отложен на неопределённый срок. Они надеются, что будет амнистия, что, может, рухнет само государство, что обрекло их на казнь, они научились жить в тюрьме, они в ней нашли способ получать удовольствие, они привыкли и уже не видят стен, не видят коридора, в конце которого им в затылок будет пущена пуля. Но значит ли это, что их не нужно спасать даже против их воли? Просто людям нужно объяснить, что побег не так уж невозможен, а приговор, вынесенный им, несправедлив. Такое вот бессмертие души, Андрей Михайлович».

В ответ я спросил: «Новости смотрел? Смотрел сюжет про Лейбу? Мне кажется, ты всё-таки в нем ошибся». Отто ответил: «Видел. У меня такое ощущение, что вы чересчур большое значение придаёте всему, что видите, и никакого тому, что вроде бы понимаете».

Глава пятая

После возвращения в Москву я почти не выходил из дома. Несколько раз перечитал первую часть этого текста и поймал себя на мысли, что испытываю тот же страх, что наш автор. Поначалу мне казалось, что парень чересчур впечатлительный, но теперь я больше стал понимать и его, и природу его страха. Похоже на то, когда участвуешь в чём-то, что не можешь контролировать, но будешь нести ответственность, будто сам всё придумал и осуществил. Как если бы компания моих друзей грабила банк, а я стоял на шухере, и первым прибывшая вовремя полиция забрала именно меня. А я, может, и не знал, что они там банк грабят. Я, может, думал, что они бедных собачек из приюта-живодерни освобождают? Ещё меня удивляло, с какой лёгкостью я взялся продолжать эту книгу. Меня даже немного стала мучить совесть, будто я украл чужую идею, хотя, если подумать, ничего я не воровал, я – сам участник событий, но нужно ли мне становиться не просто персонажем на страницах этой книги, а тем, кто решает, как она должна закончиться и что в ней должно быть написано? Может, я должен помочь нашему автору? Вызволить его? Я снова захотел вернуться на страницы этой книги. Снова стать тем, кто ничего не решает и весь принадлежит автору. Так легко быть персонажем, о котором пишут историю, героем, чья жизнь – всего лишь одна из линий сюжета. Здесь как бы и ответственности никакой нет. Разве в таком случае я управляю своей жизнью? О нет, стало быть, во всем виноват останется автор. Всё как в жизни. Мы же с вами автора нашей с вами человеческой жизни так же заключили в тюрьму из букв и слов; наш автор томится в мифах и легендах, в толстых книгах, в куполах церквей и блеске минаретов, в золочёных статуях и деревянных идолах, а мы вместо него тут пытаемся сочинять роман о своём существовании. Или я всего лишь струсил, что не смогу написать эту книгу, и решил переложить ответственность? Жалко, что здесь, в книге, нельзя дать возможность комментировать, как в каком-нибудь Инстаграме.

Я решил, что нужно вызволять нашего автора, а самому возвращаться на страницы книги одним из персонажей, если он, конечно, захочет её продолжать. Тем более идея, как это сделать, появилась в голове сама собой, даже напрягаться не пришлось благодаря последним новостям, обсуждаемым в интернете и по телевизору. Я понял, как мне вызволить Костю Лейбу из психушки, хоть ещё и не решил, зачем мне это нужно, но если бы Отто попросил, я бы Лейбу вытащил максимум через неделю. Но Лейба подождёт. Займусь-ка я автором.

Для претворения моего плана по вызволению мне нужен был Миша-мент. Миша-мент – удивительный человек. Моё знакомство с ним состоялось на Арбате в доме-музее. Миша-мент оказался племянником одного из моих товарищей, и, если честно, когда тот товарищ пришёл ко мне со своим племянником, я, скажем, был не очень доволен, но в то время несколько нуждался в дяде Миши-мента, поэтому решил не рефлексировать по поводу незваного гостя. Что поразило меня в первую минуту знакомства, так это хватка Миши-мента. Он тут же протянул мне визитку: дорогую чёрную визитку на пластике, где красовалось «Михаил – решение вопросов». Зная, насколько люди такого влияния, как дядя Миши-мента, не любят огласки или открытого намёка на его покровительство, я тем более удивился визитке. Но Миша-мент нисколько не стеснялся, и я решил ничего не спрашивать у моего товарища про его племянника. К моему и так немалому недоумению, оказалось, что Миша-мент ещё и в звании подполковника полиции. Я его и записал в телефон «Миша-мент». Одним словом, через дефис. Уж сколько у меня знакомых и друзей в силовых структурах, но никогда я не позволял себе таких вольностей даже в записной книжке телефона. Какого бы влияния те люди ни были, никто из них не кичился своим положением. У всех был негласный кодекс, такая себе солидарность, они понимали, что текущее положение не вечно, что сегодня ты «Миша-мент», а завтра тебе дают пожизненное. Понимание это держалось на том, что не верил никто из них на самом деле в то, что он делает что-то неправильно, скорее, воспринимали как неизбежность, что порождена существованием в определённой экосистеме. Миша-мент, вопреки негласному кодексу, вёл себя так: представьте, будто вы пришли давать взятку чиновнику, подготовились, упаковали денежки в коробку конфет, выучили речь, чтобы не провоцировать человека на негатив, чтобы, не дай бог, он не решил, что вы думаете о нём как о продажной твари, коей он, в принципе, и является, но какая тварь станет думать о себе как о твари? И вот вы заходите к чиновнику в кабинет, смущаетесь и не знаете, как бы так правильно «дать», а он говорит: «Ну что, где моя взятка?» Вы недоуменно протягиваете ему коробку конфет. Он в раздражении потрошит её, достаёт оттуда деньги и с недоверием начинает их пересчитывать. Возможно ли такое? Вот и я о чем. А Миша-мент вёл себя именно так. После того, как он протянул мне визитку, заговорщически подмигнул, взял за локоть и доверительно просопел на ухо: «Решаю вопросы, обращайтесь». Я посмотрел на его дядю и по взгляду понял, что Миша-мент не в первый раз исполняет подобные кульбиты. Дядя отвёл племянника в сторонку и что-то сказал ему, после этих слов Мишамент посмотрел на меня извиняющимся взглядом, даже заискивающе, такой бывает у сотрудников ГИБДД, когда им суют в рожу удостоверение ФСБ. Думаете, Миша-мент хоть немного сконфузился? Нисколько, наоборот, он стал ещё активнее и влезал почти в любой диалог, который, несмотря на непринуждённый характер встречи, его совсем не касался.

Всей успешной карьерой Миша-мент был обязан своему дяде генерал-лейтенанту. И пусть так, мало ли случаев, когда протекция открывала перед человеком двери, и он оказывался на своём месте, и даже можно было бы сказать спасибо тому, кто посодействовал. Но в случае с Мишей-ментом было с точностью до наоборот. Ему на судьбе написано стать тем, кого он в силу своей должности обязан был сажать в тюрьму. И даже несмотря на то что почти в самом начале службы Мишамент был пойман на таком преступлении, что ему не то что служба в органах должна была быть закрыта, но и срок пришлось бы отсидеть, Миша-мент остался при своём благодаря дяде. Наш доблестный полицейский работал тогда участковым, ещё во времена, когда наркоту можно было купить только с рук, а не как сейчас, зайдя на правильный сайт через правильный браузер. Миша-мент начал с того, что продавал сначала только знакомым, затем совсем обнаглел, нарколыги стали приходить к нему прямо в кабинет. На подобную наглость уже трудно было закрывать глаза, и Мишу-мента приняли. Когда его машину остановили, он привычно достал удостоверение и очень был удивлён, когда удостоверение порвали и бросили ему в лицо со словами: «Тварь ты конченая». После вмешательства дяди Миша-мент уехал служить участковым в славный город Норильск с глаз подальше, но через пять лет вернулся, и его дела с тех пор шли всё лучше и лучше. На момент нашего с ним знакомства, как я уже сказал, Миша-мент был подполковником. Редкий человек. Человек-стереотип. Вся анекдотичность профессии, все домыслы, вся правда и неправда о полиции, всё худшее, что может думать гражданин о стражах правопорядка – это Миша-мент. Не скрою, когда я после знакомства с ним слышал от кого-нибудь «мент», я тут же невольно представлял рыхлый мякиш лица Миши-мента. Его жидкие рыжие волосёнки вокруг свободной от волос макушки. Нос, усыпанный жирными веснушками. Мне кажется, Миша-мент – единственный человек на планете, которого не может украсить даже парадная форма. Видел его один раз при параде, и тогда на мгновение решил, что он убил настоящего полицейского и снял с него мундир.

Я всегда был уверен, что Миша-мент не способен решить по-настоящему серьёзного вопроса, оттого никогда не случилось ситуации, чтобы я к нему обратился. Миша-мент – для чего-то примитивного и грязного, и его номер я хранил именно на такой случай. История с нашим автором как раз была из тех, что для Мишимента. И, конечно, не потому, что наш с вами общий знакомый настолько плох, но плоха статья, по которой он сел. Я сомневался в том, что Миша-мент сможет всё сделать сам, поэтому мне были нужны только его грязные ручки и способность входить в нужные кабинеты, а что делать, я ему сам расскажу. План был прост.

В последние месяцы общественность очень сильно возбудилась из-за различных неправомерных задержаний: громко бунтовали фейсбук и ютьюб, зачинались одни митинги, затем другие в протест того, что арестовали участников прошлых митингов и, что удивительно, это работало. Сначала с помощью соцсетей вытащили уже практически из камеры какого-то журналиста, затем ещё одну жертву спасли от реального срока, правда, жертва осталась со сроком условным. У меня этому было только одно объяснение – есть некая команда сверху по спуску пара с раздутого от давления самовара народного гнева. Толпе иногда нужно давать иллюзию, что она чем-то там управляет и вообще имеет значение. И наверняка после того, как были пересмотрены дела тех, кто должен был сесть, шум на местах был поднят немалый. Там точно перетрясали документы, пытаясь понять, из-за кого ещё может прилететь. Есть такая особенность людей на службе у государства – пытаться предугадать, предусмотреть заранее, попытаться выслужиться и угодить, не попасть под раздачу. Да и не только утех, кто на службе, это вообще особенность современного общества. Даже в офисе какой-нибудь компании, вообще никак не связанной с государством, подчинённые ведут себя точно так же. Они пытаются угадать настроение начальника в день, когда решили написать заявление на отпуск. Есть люди, что научились настроение начальника предсказывать по походке, как собака узнаёт, что хозяин не в духе, только по звуку проворачиваемого в замке ключа, когда тот возвращается домой. Пёс перестаёт лаять и не бросается с радостью, а аккуратно подходит поджав хвост. Да что там офисные, достаточно включить телевизор, чтобы увидеть всё своими глазами. Посмотрите юмористические шоу. Нет же никакого специального отдела, откуда спускают инструкцию, о чём и как шутить, но шутят ведь правильно, в рамках. И кто, по-вашему, это контролирует? Да сами и контролируют. Как псы, они прислушиваются к ключу в замке, чтобы угадать настроение. Но вернёмся к Мише-менту. Мне нужно было, чтобы он подсунул дело нашего автора в ту стопку, что наверняка сейчас перетрясается чьими-то судорожными руками в надежде предугадать. Подсунуть – не значит сделать незаметно, наоборот, убедить и разъяснить, что в этом деле есть потенциальный гнев начальства.

Мне не хотелось лично встречаться с Мишей-ментом, я воспользовался его визиткой и позвонил. Я обрисовал ему мой взгляд на мероприятие, и он согласился взяться за его осуществление. После того как я положил трубку, от Миши-мента пришла эсэмэс, где была только цифра. Я удивился его аппетитам, но в таком деле, стало быть, торг не к месту. Миша-мент перезвонил через неделю и сообщил, что дело нашего автора будет рассмотрено в Верховном суде по кассационной жалобе вместе с ещё десятком подобных.

Миша-мент попросил ещё денег, так как, по его словам, всё оказалось сложнее, чем он думал, и даже несмотря на то, что суду придётся удовлетворить кассацию, потому что на это есть чёткое указание, спущенное «сверху», нюанс в том, что судья Делин, который будет рассматривать жалобы, человек чересчур принципиальный и честный. Слово «честный» Миша-мент произнёс так, словно это самое мерзкое и грязное ругательство.

Когда я узнал фамилию судьи, то невольно улыбнулся и подвился тому, как удивительно иногда плетёт узоры жизненных линий судьба. Я знал судью Делина.

Член судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда Российской Федерации Максим Делин, как мне кажется, судьёй не стал, а родился. Что на самом деле так и было. Не секрет, что судьи – это каста. Случайных людей там не бывает. И Максим Делин, конечно, родился в семье потомственных судей, но семейных традиций продолжать не собирался и вместо того чтобы, как полагается подростку, чья судьба предопределена, быть сдержанным, общаться только с теми, с кем надо общаться, и вообще следить, какие люди вокруг, связался не с самой удачной для его карьеры компанией, в которой вращался и я. Нам было по семнадцать лет, и Максима Делина мы опасались, ведь все знали, из какой он семьи, но, скажем так, и наши родители не были людьми простыми. И если, общаясь с нами, Делин выражал свой протест против родителей, в нас никакого протеста не было. Спустя какое-то время Делин стал в доску своим и был признан нами негласным лидером. Он не был физически силён, не был нагл или бесстрашен, не было в нём этих качеств, которые больше других ценятся в юношеском возрасте, но Делин оказался необычайно умён и рассудителен. Любой конфликт, даже, казалось бы, такой, что решить можно только с помощью кулаков, Делин решал мирным путём и с такой лёгкостью и изяществом, что быстро заработал авторитет. Его приобретенный авторитет, в конце концов, и стал причиной того, что Макс Делин решил пойти по стопам родителей. Так подростковый протест оказался не протестом, а подготовительным этапом к реализации своей же судьбы. Делин тогда так сказал: «Получается, что судить и решать конфликты – единственное, что я умею, тогда зачем сопротивляться?»

С Делиным я никогда не терял связь. Он не пропадал из моей жизни, как пропал, например, Сева, хоть и появился потом. Максим был человеком последовательным и рациональным. Если он решил, что какой-то человек ему друг, мало что могло произойти такого, чтобы он перестал считать его другом. Мы часто виделись, и не только по праздникам или в честь каких-то событий, но и просто так. Что я больше всего любил в Делине, даже когда он стал судьёй, – он не пользовался своим положением в личных целях. Я знал точно, что его нельзя купить, я знал точно, что никогда он не воспользуется своим положением. Ты, читатель, может, подумаешь, что я тут сочиняю, стало быть, а таких людей и быть не может, слишком какой-то у меня Делин хороший получается, но это так на самом деле. И даже я, я – Андрей Михайлович Цапкин, тот, кто не особо верит в человеческую безгрешность, могу сказать с полной уверенностью, что Максим Делин – редкой порядочности человек. Хочешь верь, хочешь не верь, но я тебе рассказываю, как оно было на самом деле.

Я гордился дружбой с таким человеком. Мне нравилось наблюдать, как меняется с годами Максим Делин. Он старел, как стареют хорошие старые советские или голливудские актёры. Черты его лица не размякали, а наоборот заострялись, становились жёстче, и оттого казалось, что в молодости человек выглядел хуже, чем выглядит теперь, в старости. Хотя Максим Делин был человеком невысокого роста, мне казалось, что он будто становился выше, хоть я и не слышал, что люди растут после двадцати пяти лет. Растут обычно до старости только нос и уши, а вот Делин, кажется, умудрялся становиться выше. Единственное, что не менялось, так это его худоба. Что в молодости, что теперь. Седина коснулась его всегда темных волос с осторожностью – только висков.

Никогда, ни разу я не воспользовался дружбой с Делиным. Никогда ни о чём не попросил, что касалось бы его работы. Во-первых, я знал, что наша дружба не может быть причиной помочь мне, если я действительно виновен. Во-вторых, как вы уже поняли, подкупить Делина было невозможно. Когда в моей жизни были ситуации, в которых Делин мог помочь, я совестью чист не был и попросить помощи у него мне в голову не приходило.

Я совсем не удивился, когда Максим Делин позвонил и сказал:

– Привет, Андрей, как насчёт усугубить сегодня?

– Я только за, Макс, – ответил я.

Делин всегда говорил «усугубить», когда предлагал встретиться и выпить. Пил он на самом деле очень редко, и никогда это не было попойкой. У Делина был немного извращённый вкус в выборе закуски и напитков. Например, больше всего он любил закусывать текилу сгущёнкой. Причём не сгущёнкой с хлебом или каким-нибудь печеньем, а прямо так – ложкой. Пил он немного, буквально три стопки, и под них уничтожал банку сгущёнки.

– Ты по-прежнему на Арбате обитаешь? – спросил Делин.

– Нет, сейчас на Воробьёвых, приедешь?

– Да, напиши адрес.

Я написал сообщение и стал ждать.

Макс Делин приехал через пару часов с бутылкой текилы и, как полагается, с банкой сгущёнки. Для себя я выбрал коньяк и порезал яблоко.

– У тебя всё нормально, Макс? – спросил я, когда он выпил первую стопку.

– Не то чтобы, просто, знаешь, Андрей, кажется, я начинаю уставать.

– От чего?

– От работы.

– Ты же никогда не считал, что суд – прям работа. Призвание же, нет?

– Да, но сегодня я почувствовал, что это именно работа. Скажу тебе, потому что знаю, что между нами останется. Знаешь, такое не в первый раз, конечно, но сегодня опять пришлось делать не по закону, а потому что надо.

Мне было интересно услышать, что думает Делин по поводу того, в чём и я замешан напрямую.

– Мне стало противно и тошно оттого, что приходится так делать. Разве таково моё призвание? Нет, Андрей, это работа. А если работа, то на такой работе я работать не хочу.

Мы проговорили до полуночи. И, скажу вам, я никогда не видел его до этого в смятении и в настолько подавленном состоянии. Когда Макс собрался домой, в дверях он сказал:

– Наверное, не скоро свидимся, Андрей. Я уехать из страны хочу.

– Куда? – спросил я.

– Не знаю пока. Это не так, что, дескать, я какой-то справедливости хочу в другом месте найти, везде одинаково, везде, где есть государство, и у нас ещё не самый худший вариант. Куда-нибудь туда хочу, где от самого себя спрятаться получится. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил я. – Я тоже иногда об этом думаю.

Я закрыл за Максом Делиным дверь и набрал номер Отто:

– Наш общий знакомый скоро выйдет на свободу, – сказал я, когда Отто ответил.

– Это хорошо, – сказал он. – У меня тоже есть новость. Костю Лейбу отпустили.

Не знаю почему, но у меня возникло неприятное чувство – тревога, ощущение опасности, что ли. Старею, наверное, стало быть.

Глава шестая

Ну что же, я снова сижу над этими буквами и снова пытаюсь собрать воедино мысли по поводу произошедших событий, тех событий, что случились, когда я освободился, то есть с октября прошлого года. Теперь же середина февраля уже следующего года. Передо мной стоит банка кока-колы объёмом 0,33, и я смотрю на неё так, словно это дуло пистолета, направленное мне в лицо. Я обещаю не открывать эту банку, пока не закончу то, что начал, пока не закончу начатую книгу или, по крайней мере, ту её часть, что суждено написать именно мне. Теперь я это воспринимаю как предназначение. Я освободился, как уже сказал, в октябре прошлого года благодаря Андрею Михайловичу Цапкину. Признаться, сначала я хотел вычеркнуть часть, что вышла из-под его руки, но, подумав, решил оставить. В конце концов, должны же вы взглянуть на историю не только моими глазами. Да и, по большому счету, пусть часть Цапкина останется хотя бы как дань памяти этому незаурядному человеку. Больше всего он хотел оставить после себя хоть какой-нибудь след, и, полагаю, я не имею никакого права лишать его такой возможности, тем более учитывая, сколько он для меня сделал в то время, когда я особо в этом нуждался. Я, конечно, говорю про моё заключение, которое, благодаря Андрею Михайловичу Цапкину, было, признаюсь, беззаботным. Ну и, конечно, моё освобождение без него вряд ли оказалось бы возможным. Не буду томить загадками и скажу сразу: Андрея Михайловича Цапкина с нами больше нет. Через неделю после моего освобождения он был убит – зарезан в подвале дома-музея на Арбате (да, я согласен с критикой Андрея Михайловича по поводу моей излишней конспирации в первой части и стану называть вещи своими именами). Я не знаю, зачем он пошёл туда. Всё-таки квартира на Воробьёвых была куда более безопасным местом в свете последних событий, но и такой развязки он ожидать никак не мог. В подвале дома-музея его поджидал Костя Лейба. Он нанёс Цапкину восемнадцать ножевых ранений. Удивительно, но ещё целую неделю врачи бились за его жизнь в реанимации, и был момент, когда появилась надежда. Цапкин пришёл в сознание и успел сказать только одно слово: Лейба. Я помню, как меня поразила реакция Отто на смерть Андрея Михайловича. Отто тогда ещё находился в Сочи. Когда я позвонил ему и сказал, что Цапкин умер, Отто усмехнулся и спросил: «Лейба?» Мне от этого вопроса стало неприятно, возникло ощущение, будто Отто не только знал, что такое случится, но и принимал, пускай и косвенное, но участие. Конечно, Отто никакого отношения к смерти Цапкина не имел, если можно вообще сказать, что с самого своего появления Отто мог хоть в чём-то не принимать участия.

На похороны Андрея Михайловича Цапкина собралось очень много людей. Конечно, никого из них я не знал, кроме мужчин, в которых я признал тех двоих, что в своё время заказывали у меня клад и нашли Отто. Отто с Марианной тоже приехали. Думкина оказалась беременной и ни на секунду не отходила от Отто. Меня удивило, с какой нежностью он смотрел на Марианну и вообще теперь не был похож на того Отто, которого я знал. В нём словно стало больше человеческого, и, если бы я не помнил, кто он и что он, никогда бы не подумал, что это тот самый наш Отто. Они подошли ко мне, только когда Цапкина уже закопали и люди стали понемногу разъезжаться с кладбища, чтоб собраться чуть позже на поминках в одном из заказанных по этому случаю ресторанов.

После похорон Отто и Думкина не стали возвращаться в Сочи и остановились в квартире Цапкина на Воробьёвых горах. На следующий день вечером Отто позвонил мне и пригласил на ужин. Марианны дома не было – как я узнал позже, Отто отправил её самолётом обратно в Сочи. Когда я пришёл, в квартире истошно орал телевизор, видимо, громкость была выкручена на максимум. Отто открыл мне дверь, немного убавил звук и развалился на диване. Никакого ужина, по крайней мере в привычном понимании, не планировалось. Я сел в кресло. Отто показал пальцем на телевизор и сказал:

– Смотри.

Шло одно из многочисленных вечерних политических ток-шоу. Взрослые, я бы даже сказал, пожилые мужчины в дорогих костюмах и галстуках орали друг на друга так, словно собирались вцепиться оппоненту в горло и вырвать кадык голыми руками. Я давно уже не смотрел телевизор, но не сказать, что увидел что-то необычное. Вполне себе привычная картинка, но вот так, когда отвыкаешь, то не сразу можешь вникнуть в суть происходящего, в предмет дискуссии, и оттого создаётся впечатление, что смотришь не серьёзную передачу, а скорее что-то юмористическое, не верится, что подобное может происходить на самом деле.

– Что ты видишь? – спросил Отто.

– Цирк, – ответил я.

Отто усмехнулся.

– А ведь это правда, – он снова показал пальцем на телевизор.

– Ты же так на самом деле не думаешь?

– Думаю.

– Слушай, я уверен, что ты знаешь: у них чёткий, прописанный сценарий, вплоть до того, кто, когда и в какое время кому и что говорит.

– И я о том же, – Отто выключил телевизор. – Они задают тем самым нам параметры правды. Те смыслы, что мы начнём считать правдой.

– Да никто уже давно не верит телевизору, о чём ты? – Мне мысль Отто показалась совсем уже какой-то наивной и банальной.

– Ты не понял. Там совсем не дураки сидят, поверь мне, и они прекрасно понимают, что ни один разумный человек не поверит в слова, что несут эти идиоты, но только в том и замысел – заставить не верить телевизору. И не нужно будет доказывать зрителю, что чёрное – это белое. Достаточно будет сказать – мы считаем, что чёрное не может быть белым. Зритель фыркнет, скажет: «Опять врут, гады, значит, на самом деле чёрное – это белое». От обратного, понимаешь? Вот надо им, чтобы зритель перестал что-либо одобрять, эти вот мужички, орущие в телевизоре, будут до изнеможения доказывать, что надо одобрять. А зритель, как ты и сказал, телевизору не верит и сделает точно противоположные выводы, не осознавая, что это и было их целью.

– Кого «их»? – спросил я.

– Выгодоприобретателей. Ну да черт с ними, я тебя по делу позвал.

– По какому?

– Хочу отдать тебе ноутбук Цапкина, там файл с вашей книгой, хочу, чтобы ты продолжил.

Меня немного царапнуло «ваша книга». Всё же я считал книгу исключительно своей. Наивная детская ревность не ускользнула от Отто. Он улыбнулся и сказал:

– Я тоже немного помогу тебе, если ты не против. Ты пиши, как задумывал и как хочешь, я тоже немного напишу от себя, а то какой-то я у тебя совсем вымышленный персонаж получаюсь, а ты потом впишешь мой текст в общую канву, идёт?

– Зачем тебе это?

– Знаешь, если получится всё, что я задумал и так, как я задумал, должно же это быть кем-то объяснено и зафиксировано, пускай в виде книги. В конце концов, в начале было слово, так ведь? Я понимаю, для того чтобы ты писал честно, тебе нужно не догадываться, а знать, поэтому сегодня я посвящу тебя во все свои планы, и ты обо всём узнаешь без догадок и вымыслов, коими изобиловала первая части книги, и как это было у Андрея Михайловича.

Отто снова включил телевизор. Как раз в тот момент, когда на первом канале начался «Вечерний Ургант». Глаза мои смотрели телевизор, а разум не понимал, что я вижу. Мне вдруг стал ненавистен смех с экрана, может, он закадровый наложенный, а может, настоящий, не знаю, но я его ненавидел. «Над чем вы ржёте? – думал я. – Что вас так веселит, и почему я не понимаю этого веселья?» Отто, словно услышав мои мысли, сказал:

– Наверное, от того, что они слишком близко подошли к границе безумия, а веселье – всего лишь защитная реакция организма.

– Ага, вот только от этого как-то ещё беспокойней.

– Не стоит беспокоиться о том, что не можешь исправить, – ответил Отто.

– Тогда вообще ни о чём не стоит беспокоиться, получается?

– Не обязательно, что-то же ты можешь исправить.

– Я не знаю.

– Так узнай. Ладно, нам пора.

– Куда? – спросил я.

– Туда, где тебе всё станет ясно, – ответил Отто.

Машина неслась по ночной Москве. Отто сидел рядом со мной на заднем сиденье, сложив руки на груди и закрыв глаза. Я смотрел в окно и думал, почему смерть Андрея Михайловича Цапкина, земля на могиле которого ещё не успела остыть, совсем не зацепила меня. И Отто, по всей видимости, тоже. Даже Марианна Думкина, как мне показалось, никаких эмоций на похоронах не испытывала. А ведь Цапкин ей был ближе всех, она называла его отцом. Что случилось? Почему мы все сделали вид, что его и не существовало никогда? Если бы не он, неясно, что было бы с Отто, я бы точно до сих пор сидел. И тут я понял: наше безразличие из-за странного чувства приближающихся перемен. И не таких перемен, когда что-то изменится исключительно в моей жизни, а в жизни как таковой. Всё из-за человека, который сидел рядом со мной на заднем сиденье машины. И в этом свете смерть Цапкина не только не омрачала действительности, она казалась уместной и логичной, будто она – всего лишь часть какого-то общего глобального плана, который пока остаётся для меня непостижимым.

Машина выскочила на МКАД, перестроилась в крайнюю левую полосу и начала набирать такую скорость, когда уже становится страшно и любые мысли останавливаются, чтобы держать разум в моменте. В том моменте, когда остро чувствуешь близость смерти и надеешься, что впереди окажется машина, едущая намного медленнее, из-за которой водитель хоть чуть-чуть сбросит скорость. Наконец машина замедлила ход и начала уходить с МКАД на шоссе. Я не успел прочитать на указателе, на какое шоссе именно, и не понимал, куда конкретно мы едем или хотя бы в какую сторону. Почему-то это меня взволновало. На шоссе был плотный поток, несмотря на позднее время, и машина поехала с комфортной для меня скоростью. Я успокоился и подумал: «Да какая разница, куда мы едем».

Часа через два мы свернули с шоссе и поехали по узкой гравийной дороге без освещения и указателей. Через полчаса трясучки я стал замечать по обочинам другие машины, стоявшие на аварийках. Стояли машины, как мне показалось, упорядоченно, словно указывая направление, куда двигаться. Ещё через какое-то время на обочинах я увидел людей. Сначала одного, затем небольшую группу, пока всё не слились в сплошной людской поток, с какой-то обречённостью шагающий в одном направлении. Отто тоже теперь смотрел в окно и время от времени повторял: «Хорошо, очень хорошо». Машина уже ехала еле-еле, потому что людей стало так много, что они не помещались на обочине и шли по дороге, а впереди вперемешку с людьми двигались другие машины. Если учитывать, что была уже глубокая ночь, на небо вывалилась полная луна и не было ни одного облачка, эта бесконечная вереница людей казалась шествием призраков, и не скрою, у меня где-то в груди холодком дал о себе знать уже знакомый и томительный мистический страх.

Вскоре лес вдоль дороги расступился, и машина выехала на обширную поляну. К машине сразу же подошли двое крепких мужчин, преградив путь. Судя по тому, как уверенно они себя вели, я понял, что это что-то типа охраны. Отто вышел из машины, двое вытянулись по струнке, словно солдаты перед генералом. Отто одобрительно похлопал одного по плечу и махнул водителю, показывая, где оставить машину. Я вышел из машины и пошёл вслед за Отто вглубь поляны, где толпилось множество людей, будто зрители в ожидании концерта. Людей было так много, что я было подумал, что тут действительно планируется выступление рок-звезды. Люди молча расступались перед Отто, и вскоре я увидел, что в центре поляны действительно установлена сцена. Когда мы подошли к сцене, Отто сказал мне оставаться в первом ряду людей, а сам пошёл на сцену. Тут же вспыхнули осветительные приборы, а из колонок, подвешенных на цепи по бокам сцены, полилась музыка. Отто подошёл к микрофонной стойке, снял с крепления микрофон и поднял руку. Музыка утихла, и на поляне зазвенела такая тишина, словно и вовсе не было здесь людей. Мне казалось, они даже не дышат, оттого стук моего сердца казался слишком громким, и я попытался задержать дыхание, чтобы успокоиться. Напряжение нарастало, а Отто будто специально ждал кульминации, я чувствовал, как от него исходит это напряжение. Он сделал шаг в сторону, и вся толпа на поляне сделала такой же шаг, Отто шагнул в другую сторону, и все снова повторили его движение. Было похоже на гипноз. «Тоже мне Кашпировский», – подумал я и успокоился, коря себя за впечатлительность. Отто поднёс микрофон к губам и громко крикнул: «Хи-Ка». Я почувствовал, как по позвоночнику будто пропустили электричество, застучало в висках, а в макушке зазудело. Все, кто был на поляне, по крайней мере все, кого я мог видеть с места, где стоял, как по команде достали из карманов зубочистки и воткнули себе в макушки. У меня зубочистки в кармане не было, и я только почесал свою макушку, отмечая, что она как будто стала мягче. Отто немного подождал и продолжил: «Я мертвец, вы все мертвы. Если к каждому человеку приставлен персональный демон, требующий от своего подопечного в самые решающие моменты таких мыслей, таких поступков, смысл которых непонятен человеку, пускай я буду вашим демоном. И если вы так жили всегда, не зная, что стоит за каждым вашим действием, если вы прожили жизнь, наслаждаясь тем, что над вами есть власть, которая лишает вас свободы, и вас это устраивало, пусть так и будет дальше. Теперь я ваш персональный демон, и вы все мертвы. Мои поздравления. Только тот, кто осознал, что он мёртв, не подчиняется законам жизни, её нравственному давлению, свободен от совести, свободен от необходимости соблюдать и следовать, а значит, свободен по-настоящему. Вы мертвы, так как были живы, а я никогда не жил и потому мертвец, и пришло время для плана мертвеца. Теперь мы вместе, я знаю, что за удовольствие быть с нами со всеми каждому из вас пришлось всё отдать, зато вам будет принадлежать весь мир, но мир исчезнет в тот момент, когда вы перестанете в нём нуждаться, и пусть так и будет».

Я мало понимал в словах Отто. Я отчётливо слышал каждое слово, но терял смысл сказанного, и в тот момент, когда я стал нервничать от непонимания, что-то кольнуло в макушке. Я хотел почесаться, но мою руку схватил стоящий сзади человек. Я обернулся и немало удивился – передо мной был Кевин Фот. Он улыбнулся и шёпотом сказал: «Аккуратнее». Я осторожно провёл ладонью по голове и почувствовал, что в макушке у меня торчит зубочистка. «Не переживай», – сказал Кевин Фот и пальцем слегка вдавил зубочистку на пару миллиметров глубже. Я снова повернулся к сцене, потеряв всякий интерес к Кевину, удивившись поначалу потере этого интереса. И сразу же потерял мысль и об интересе, и об удивлении. Всё сознание словно сжалось в аккуратный золотой шарик и теперь висело в нескольких сантиметрах над макушкой, и я был внутри шарика, свободный от любых концепций, что могли быть рождены мыслями. Мне вдруг стало понятно, о чём говорит Отто, почему я тоже мёртв и почему он мертвец. Это же так просто, я мёртв потому, что был рождён и жил, а он мертвец, ведь никогда не рождался и на самом деле не жил. Я понял, что приставленный ко мне демон – я сам, моё тело и мой беспокойный ум. Я понял, насколько стало легко сейчас, когда я знаю, что мне больше не нужно слушать этого демона и действовать, как он велит, мне стало легко и свободно оттого, что теперь вместо всего этого есть Отто. Он возьмёт на себя заботы, он возьмёт на себя выбор пути, и выбор будет совершенен. Настолько совершенен, что я бы никогда сам этого не понял. Да, Отто тоже демон, но не потому, что порождение зла, а потому что лишён необходимости быть добрым или злым – вот где таилась настоящая свобода. Она не в выборе, не в том, кем быть – добром или злом, она лишь в том, чтобы зла не творить и не допускать. Отто лишён всего, что порождено человеческой необходимостью – быть. И тут же я понял, что демон – просто слово, то слово, что погружает меня в самую суть, дверь, если хотите – яблоко с древа познания и в то же время всего лишь слово, теперь уже лишённое всякого значения.

Я видел, что Отто держит микрофон в руках, но на самом деле губы его не шевелятся. Его голос напрямую звучит в золотом шарике над макушкой – в действительном мне. Я хотел услышать план мертвеца, и я понял, что теперь, потеряв свой привычный разум, я обрёл веру. Так и должно быть – эта мысль привела меня в восторг. Так и должно быть – только утратив всякое мышление, я способен по-настоящему верить. Я снова сконцентрировался на голосе Отто в золотом шарике: «Свобода! Если вы чувствуете теперь себя свободными, вы не можете не понимать, что действительно свободный человек не может допустить, не может принять, он не может спокойно быть в мире, где низводят его достоинство, где убивают, где всё крушит слепая необходимость быть человеком. Так что мы будем теперь делать, если знаем, что свободны? Все те ужасы, что порождены необходимостью быть людьми, повернём против самой необходимости, действуя по плану мертвеца».

Я почувствовал, что золотой шарик над моей головой начинает понемногу опускаться. Он прошёл сквозь мягкую макушку в череп и вспыхнул в мозгу множеством золотых искр, вернув меня в привычный разум. Я, как мог, пытался обобщить для себя услышанное. Сформулировать хоть какую-нибудь удобоваримую мысль. Теперь, когда не было золотого шарика, всё спуталось – сказанное Отто казалось скомканным и непонятным. Я надавил пальцем на макушку, которая понемногу стала твердеть, словно высыхающая на воздухе пока ещё мокрая земля. Надавив сильнее, я снова услышал голос Отто в голове: «Наша цель таким образом подняться в своих мыслях и суждениях, чтобы стало всё равно, существуем мы или нет. А теперь выньте из макушек зубочистки и слушайте своим привычным разумом».

Все стоявшие на поляне одновременно, будто по команде, вытащили из голов зубочистки. Отто продолжил, но теперь я видел, что он нормально говорит в микрофон, и его голос не звучит больше в голове, а, как полагается, льётся из колонок:

– Со времён школы насильственного просветления прошло достаточно времени, чтобы все вы заняли свои места в обществе. Надеюсь, вы сохранили осознанность и не думаете теперь, что стать директором, стать начальником, стать теми, кто принимает решения и от кого хоть что-то зависит, способно стать целью жизни. Если здесь есть те, кому этих достижений достаточно, я попрошу их покинуть нас прямо сейчас.

Отто сделал паузу и внимательно смотрел на толпу. Ни один человек не двинулся с места.

– Хорошо, тогда объявляю, что с завтрашнего дня мы начинаем претворять в жизнь план мертвеца. Удачи вам, люди мои, и помните: когда осознанный разум доходит в познании до стены, за которой нет привычного бытия, он замирает от страха, ему тяжело скинуть с себя ярмо представлений, концепций и мыслей о том, что должно быть или чего быть не должно. Ему страшно оказаться лицом к лицу с истиной. Свобода от необходимости, свобода от принуждения страшна, и страх этот видится всеразрушающим. Не поддавайтесь ему, помните, что нет ничего важнее, чем свобода, лишённая каких-либо убеждений и объяснений. Идите, люди мои, и больше никогда не возвращайтесь. Пусть после вас не останется ничего, о чём можно было бы сказать: это просто жизнь, это просто человеческий мир.

Глава седьмая

Обратно мы ехали молча. На Москву уже спускалось утро. Поток машин начинал уплотняться, и свежий утренний воздух в городе понемногу смешивался с выхлопными газами. Я смотрел в окно и так много хотел спросить у Отто, но знал, что он сам всё расскажет, да и что конкретно хотел спросить, понять я пока не мог.

Машина остановилась на светофоре, и с нами поравнялся внедорожник нежного молочного цвета. На заднем сиденье в детском кресле сидел краснощёкий малыш. Я скорчил ему рожу и показал язык, он засмеялся и показал мне язык в ответ. Наша машина поползла вперёд, как бывает, когда нетерпеливый водитель никак не может дождаться зелёного света. Я посмотрел на водителя белого внедорожника, тот посмотрел на меня с безразличием и достал из бардачка зубочистку. Я уж думал, воткнёт в макушку, но он начал ковыряться в зубах. Мелко заморосил дождь. Дворники махнули по лобовому стеклу. Мы тронулись, едва отмигал жёлтый свет светофора.

– Давай заедем позавтракаем где-нибудь, – прервал молчание Отто.

Я почувствовал, что прилично проголодался.

– Давай, – согласился я.

– Мак?

– Отлично, – я сглотнул слюну.

Я жадно съел бургер и запил несколькими приличными глотками колы, кое-как сдержав отрыжку. Отто откусил от своего бургера немного и больше к нему не притрагивался. Он терпеливо ждал, пока я доем.

– Как мне понять то, что произошло? – спросил я, когда доел.

– Ты совсем ничего не понял?

– Что-то понял.

– И что? – спросил Отто.

– Если честно, всё это очень похоже на секту. Само твоё выступление я, если честно, пока не могу осознать, но в конце, как я понимаю, ты говорил, что пришло время действовать. Отто, скажи мне, в чем суть плана мертвеца?

– Знаешь, когда школа насильственного просветления только была создана, я наивно полагал, что мягких макушек будет достаточно, чтобы дать людям полное понимание возможности их собственного пути до свободы, но как же я заблуждался, ты не представляешь. Ты читал, наверное, что я уже объяснял Цапкину – Отто со смешком добавил: – Стало быть.

– Читал.

– Не буду повторяться. Но вот какой интересный побочный эффект оказался у мягких макушек – я понял, что могу в их головы вложить любую мысль и они сделают так, как я скажу.

– Звучит жутковато.

– Когда стало ясно, что их макушки быстро зарастают и ни к чему они не приходят за редким исключением, но исключение настолько редкое, что можно не брать его в расчёт. Будучи в Сочи – это ты тоже читал у Цапкина, – я провёл серию опытов, в чём мне помог, если так можно сказать, Заворотнин.

– Кстати, чем его история закончилась? Он вылечился?

– Нет, после того как я перестал в нем нуждаться, я вывел его из комы, и приблизительно через месяц Заворотнин скончался.

– А смысл-то был? – спросил я.

– Ещё бы, – ответил Отто и вытащил из кармана банку кока-колы. Он поставил банку на стол передо мной.

– Кола?

– Кола. Ты понял, что все, кто был сегодня на поляне, в обычной жизни большие начальники?

– Догадался, когда ты намекнул в самом конце.

– Один из них – начальник производства на заводе кока-колы. На крупнейшем заводе в России. Основная идея опыта с Завортниным заключалась в том, чтобы продлить действие препарата, как ты знаешь, но получилось ещё лучше, я выделил новое вещество. Без цвета, без запаха, в несколько раз сильнее и, что самое главное, действие которого не заканчивается никогда. И, что ещё важнее, для эффекта нужны микроскопические дозы. Например, если вылить сто грамм вещества, допустим, в городское водохранилище, любой, кто будет пить воду из-под крана, даже если пропустит её через фильтр, вскипятит и попьёт чайку, получит такой же эффект, как если бы ему ввели препарат внутривенно.

И тут я понял его замысел.

– Как я понимаю, человек, отвечающий за водохранилище, на поляне тоже был?

– Ты всё правильно понимаешь. Но не все же используют воду из-под крана? Да? Кто-то пьет не воду из-под крана, а кока-колу, например.

– Начальник производства? – Я с опаской посмотрел по сторонам, испугавшись, что нас кто-нибудь слышит.

– Кто-то любит «Макдоналдс», кто-то пьёт бутилированную воду, конфеты и печенье, сгущёнка и тушёнка, в общем, почти всё, что употребляют сейчас люди. Вряд ли кто-то сможет избежать теперь свободы, – Отто звонко рассмеялся.

– Послушай, Отто, это же терроризм.

Отто замолчал, словно задумался, но я понимал, что он подбирает слова, чтобы объяснить мне.

– Можно называть как угодно, а формулировки из уголовного кодекса меня точно не интересуют. Дело вообще не в словах и объяснениях. Дело только в том, что, если нужно по-настоящему изменить мир, ни у кого ничего спрашивать не требуется. Тем более если собираешься всех освободить. Да и при чём тут терроризм, я же не выдвигаю никаких требований, и это будет не смерть, по крайней мере в её привычном понимании.

– Да от чего освободить, Отто?!

– От самих себя. Ты узнаешь, когда попьёшь кока-колы. Не переживай, в ней ещё первый вариант препарата, отпустит где-то через час.

– Я так понимаю, что тебя моё мнение не интересует. Так почему ты тогда хочешь, чтобы меня отпустило?

– Ты должен понять, куда я хочу привести людей, но тебе ещё нужно дописать книгу. Когда придёт время, ты всё равно, мой друг, не сможешь избежать путешествия к истине.

– Ладно, а как же остальной мир, или тебе важны только те, кто живёт в нашей стране?

Отто посмотрел на меня снисходительно:

– Южной и Северной Америкой занимается младший Фот. Европой – старший.

– Старшего я видел на поляне.

– Так и есть, сегодня он возвращается обратно. Остальных людей ты не знаешь, но поверь мне, всё будет происходить одновременно во всём мире.

– Тогда зачем моя книга? Кто будет её читать?

– Уверен, я что-нибудь да упустил, и, если так, если кто-то останется прежним, он должен знать, что произошло. Об одном прошу тебя, когда закончишь, когда скажешь всё, что хотел сказать, отправь мне файл, я хочу кое-что дописать от себя.

– Хорошо, – ответил я.

– Тебя до дома подбросить? – спросил Отто.

– Нет, я прогуляюсь.

– На связи тогда.

– Да, Отто, слушай, а что с Костей Лейбой? – спросил я, когда уже встал из-за стола.

– А что Костя? С Костей, полагаю, всё в порядке.

– Ты не будешь его искать или что-то в этом роде… Цапкин, ну ты понимаешь.

– Не надо его искать, сам найдётся.

– Так ты же вроде можешь вложить мысль в мягкую макушку, как ты говорил, вложил бы ему, что надо, пускай идет сдаётся.

– С Костей не сработает. Во-первых, макушку он сам себе размягчал, ещё до меня, а во-вторых, слушай, не лезь в это пока, хорошо? – сказал Отто.

– Хорошо.

Я взял со стола банку колы и вышел на улицу. Отто остался за столом. Он смотрел на недоеденный бургер, словно в нём скрывался какой-то удивительный смысл.

Оказалось, что «Макдоналдс», где мы были, находится на Тверской улице. Странно, что я этого не только не заметил, но даже не задумался, в какой части города мы находимся. Дождь уже закончился. Октябрьское небо было безоблачным. Пока ещё тёплое солнце побеждало утреннюю прохладу. Я решил спуститься до Охотного ряда, дальше пройти Александровским садом, затем направо и к Новому Арбату мимо Библиотеки имени Ленина. Нырнуть в арку в самом начале Нового Арбата, от центра по правой стороне дойти до дома писателя, где жил Цапкин, и домой.

Несмотря на ранний час, людей было много. К Красной площади поднималась цепочка туристов. Люди уже толпились у Вечного огня, ожидая смены караула. Я попытался вспомнить, какой сегодня день недели, и не смог. Пришлось посмотреть в телефоне. Оказалось – воскресенье. Уже на Новом Арбате я остановился перед аркой. Машины нервно дёргались со светофоров. Люди, несмотря на выходной день, шли плотным потоком. Лица у всех были серьёзны, почти никто не смотрел по сторонам, они все куда-то спешили. Так много разных людей, так много разных глаз. Мне стало не по себе от мысли, что скоро для них всё закончится. Да, я верил Отто, верил в то, что это не совсем смерть, что там будет настоящая свобода, но ведь люди даже не подозревали, что их планам не суждено осуществиться. Не случится ничего из того, о чём они мечтают. Их дети не окончат школу и не выучатся в университетах, не родят своих детей. Кто-то не достроит дом, кто-то так и не купит жене или мужу подарок на день рождения. В этом свете план мертвеца мне показался бесчеловечным, но, с другой стороны, я ведь не знаю, что за пределами человеческого, где, по словам Отто, первозданная истина – подлинная свобода. Да что я вообще в этом понимаю? Разве я сверхчеловек, разве я могу хоть немного приблизиться к пониманию, что есть у Отто? Не нужно ли мне просто слепо довериться тому, кто знает, возможно, всё? Я прошёл через арку. Здесь стало тише, намного тише, и почти не было людей. Редкие прохожие. «Что ж, апокалипсис так апокалипсис. Время и история рассудят. Да и, в конце-то концов, история, если и должна с кем-то считаться, так только с тем, кому было предначертано определять её ход и развитие. А кто ещё может, если не Отто? Чего они стоят, людские надежды и чаянья, да вся человеческая мораль – какой в них смысл? И вообще, отдать мораль на откуп человечеству – то же самое, как обречь его на гибель, то же самое, что разрушить мир, и кто ещё может этот мир спасти, если не Отто? Кто, кто, кто? Все мои сомнения – только разум, а Отто выше разума», – подытожил я для себя.

Задумавшись, я не заметил, как прошёл мимо дома-музея. Я оказался у баскетбольной площадки, что располагалась чуть дальше. Я вернулся немного назад и понял, почему прошёл мимо. Теперь дом писателя был обнесён высоким забором. За ним урчала техника. Я ухватился за край забора и подтянулся. Во дворе вовсю шли строительные работы. Видимо, после смерти Цапкина дом писателя всё-таки решили превратить в нормальный музей и открыть его для посещений. «Ну что ж, резонно», – подумал я, но всё же почувствовал лёгкую грусть от того, что это место стало чужим. Странно, что я загрустил именно от ощущения чужого дома, а не потому, что Андрей Михайлович Цапкин умер. Интересно, что почувствовал Отто, когда узнал о его смерти, и почувствовал ли вообще хоть что-нибудь? Стало бы мне грустно, если бы умерла Марианна Думкина? Я не смог дать себе ответ на этот вопрос. Сейчас мне казалось, что оба они – и Думкина, и Цапкин – совсем чужие мне люди, и дело было не в них, а исключительно в Отто. На самом деле только он всегда был мне интересен. Как я умудрялся ревновать Думкину к Отто? Теперь я удивлялся своим прежним теплым чувствам. Как вообще понять, когда чувствуешь что-то по-настоящему, а когда чувства – всего лишь своего рода душевный и телесный комфорт. Вот злость, досаду, печаль точно ни с чем не спутаешь и не скажешь потом, что не злился в прошлом, не досадовал и не печалился. Всегда знаешь точно в таком случае, что было, когда и по какой причине. Может, только негативные чувства в человеке и есть настоящие, а всё остальное – только приятные промежутки, когда не испытываешь разрушительных эмоций? Черт его знает, как оно на самом деле, но это открытие оказалось для меня мучительным. В этот момент я во всём, что есть во мне как в человеке, усомнился. Кто я вообще такой? Когда я есть я, а когда я – только тот, кем хотел быть? С такими мыслями я дошёл до своего дома, открыл дверь и вошёл в квартиру.

Я плюхнулся на диван с банкой колы в руке, не решаясь её открыть. Что, если Отто обманул и я уже не вернусь? Разгадать его замысел невозможно, пока он сам обо всём не расскажет. Но, с другой стороны, если будет так, как он сказал, мне этой участи всё равно не избежать, тогда какая разница – сейчас или потом? Что это меняет? Книга – а что мне эта книга, если меня не будет. Я, в отличие от Цапкина, на вечность никогда не претендовал и не мучился от того, что после меня ничего не останется. По крайней мере, не так я был озадачен вечностью, как Андрей Михайлович. Да и что это вообще такое – оставить после себя след? Все следы когда-нибудь заметут пески времён.

Потянул за колечко, из банки пшикнуло. Я залпом опустошил её, не почувствовав никакого постороннего вкуса. Обычная кола. Расположившись удобнее на диване, я закрыл глаза. По рукам и ногам побежали мурашки, как бывает от холода. Затылок потяжелел, словно налился свинцом, и мне показалось, что я не смогу оторвать голову от дивана, если захочу. Несмотря на то, что глаза были закрыты, я увидел, как что-то ослепительно вспыхнуло, будто я посмотрел на сварку, и тут же стало темно и глухо. Я почувствовал, что падаю, проваливаюсь куда-то и…

Очнулся я, как и обещал Отто, через час.

Я не стану описывать, что со мной произошло, потому что мой рассказ полностью совпадёт с тем, что уже описывал выше Андрей Михайлович Цапкин, когда попробовал препарат. Я специально убедился в этом, открыв в телефоне файл моих заметок и пролистав его до нужного места. Могу рассказать только, о чём думал и что чувствовал после возвращения. Я был разбит. Нет, не так, я был уничтожен, раздавлен, разорван на части. Никогда до этого я не испытывал такого всепоглощающего отчаяния. Его нельзя сравнить ни с чем, по крайней мере, у меня нет такого опыта. Сначала я подумал, что похоже на то чувство, когда меня посадили, но нет, такое даже близко не сравнится с тем мраком в моем сознании, в котором я оказался после возвращения. Наверное, подобное могли чувствовать Адам и Ева, когда были изгнаны из рая, если допустить, что эти двое существовали на самом деле. Но если они – всего лишь метафора, значит, она как раз об этом моем состоянии. Я подумал, что самое уместное, что я сейчас могу сделать – это выброситься из окна. Останавливало, что это не вернёт меня туда, где я только что был. Я отчётливо понял весь замысел Отто, весь план мертвеца. Больше никаких сомнений, никаких – «может быть, он неправ». Конечно – прав! Безусловно – прав! И ни о каком выборе для людей здесь речи быть не может. Нельзя объяснить или описать в полной мере то, что там – за пределами всего. Что такое когда повержена необходимость, что такое настоящая истина, благодаря которой возможна подлинная свобода. И как же теперь ясно, что наша привычная жизнь – это тюрьма. Самая страшная тюрьма из тех, что могут быть. Да, в этой тюрьме много тех, кто привык, кто будет сопротивляться, если его попробовать освободить, потому что не знает, что делать со своей свободой. Но нужно ли спрашивать таких? Нужно ли вообще брать их в расчёт?

Понемногу становилось легче. Я встал с дивана и вышел на балкон подышать воздухом. На город уже спустилась ночь, я не знал, который час, и мне это было неинтересно. Полная луна была настолько яркой, что не было видно звёзд. Мысль о том, что скоро осуществится задуманное Отто, привела меня в восторг и выдернула из мрачного состояния. Я не просто почувствовал себя лучше, теперь я был вдохновлён и заново потрясён величием Отто. Теперь у меня не осталось ни толики сомнения, что мне повезло быть знакомым со сверхчеловеком. И это не какой-нибудь философский вопрос о сверхчеловеке, не книга, не идея и не миф – это то, что происходит на самом деле. И происходит не только со мной – со всеми нами, просто я об этом знаю, а остальные – нет. Всем, не только мне, всем повезло, что именно в наше время появился сверхчеловек. Счастье, что он оказался выше и мудрее всех, кто был до него. Он не взялся создавать новую религию, он не пытался творить чудеса и тем самым побуждать к действию. Он не собирался страдать сам и заставлять страдать других ради эфемерного отпущения грехов. Он не ищет истины только для того, чтобы найти путь, а потом изложить её так, что ещё тысячи лет придётся разбираться, чтобы понять, как сделать правильно. Отто! Великий Отто просто берёт и делает. Потому что может, это в его силах. У меня больше не было никаких вопросов по поводу его появления. Сверхчеловек может появиться в нашем мире только так, чтобы появление нельзя было понять умом. А если теперь говорить о вере, значит, нужно, для начала, понять, кому верить, и я точно знаю, что теперь верую, потому что знаю – кому верю. Я верю Отто.

Глава восьмая

Итак, середина февраля, я сижу за столом, передо мной снова банка колы, и я смотрю на неё, словно на дуло пистолета, направленного мне в лицо. Это другая кола. Теперь это Coca-Cola Zero в чёрной банке. И, конечно, теперь в банке тот самый препарат по плану мертвеца. То есть, если я выпью, то уже никогда не вернусь в человеческую тюрьму. За три месяца, прошедших с последних событий, не произошло ничего примечательного. Я почти не выходил из дома и занимался этой хроникой. Отто звонил мне пару раз и один раз заезжал в гости. Мы практически не разговаривали, скорее это были звонки и визиты вежливости. После того, как я выпил первую банку, никаких вопросов к Отто у меня не было. Я просто ждал, когда всё случится. Один раз только Отто сказал, что прежде, чем я выпью новую банку, которая, как и прежняя, так сказать, эксклюзив и для других недоступна, он позвонит мне и я должен буду помочь ему в одном деле. Почему я теперь смотрел на эту банку, словно на дуло пистолета? Потому что мне было страшно. Как и говорил Отто, со мной произошло ровно то же, что и со всеми, у кого были размягчены макушки – я всё забыл. Не так, как бывает, когда напрочь отшибает память, я забыл, что это такое – понимать и знать. Забыл, что значит быть свободным, и забыл, что такое истина. И мне снова было страшно расстаться со своей привычной человеческой жизнью. Я испытывал именно то, что испытывал бы человек, которого собираются застрелить. Признаться, я ненавидел себя за страх, ведь коли я боюсь, значит, я такой же примитивный, как и все. А понимать это не очень приятно. Все же мы думаем о себе как о единственных и неповторимых, как о самых чудесных и уникальных, не так ли?

Отто позвонил сегодня. Он предупредил, что моя помощь понадобится ему ближе к ночи. Поэтому я сижу за столом, передо мной банка колы, я жду звонка.

Я написал две главы, как просил Отто, отправил ему файл с текстом и стал ждать дополнений. Эти строчки я пишу в заметках на телефоне. Если после звонка Отто мне придётся куда-то с ним ехать, я буду так же писать в телефоне, а если это будет неудобно, воспользуюсь диктофоном. Теперь у меня нет возможности анализировать текст, поэтому заранее прошу прощения, если повествование покажется сумбурным. У меня ясное предчувствие, что редактировать написанное я уже не смогу. И вообще ощущение, что история подходит к логическому концу.

…пять минут назад позвонил Отто. Он сказал, что заедет за мной через полчаса. Я стою у окна и смотрю на проезжающие мимо машины, пытаясь угадать, какая из них за мной.

…я в машине. Приехала та же, что была в прошлый раз, когда мы ехали на поляну. Тот же водитель. Мы с Отто на заднем сиденье, и у меня есть время писать, пока мы едем, видимо, Отто совсем не расположен к разговору и только и делает, что смотрит не отрываясь в окно машины.

…десять минут назад Отто наконец-то заговорил:

– Я закончил свою часть для твоей книги, – сказал он. – Закончил и скопировал в файл. Он у тебя на почте.

Я открыл почту на телефоне и скачал присланный Отто файл. Я не стал читать ни строчки. Не знаю почему. Может, оттого что это могло повлиять на то, что пишу я, может, ещё по какой причине. Поэтому я скопировал всё, что написал в заметках на телефоне до этого момента, и вставил в файл перед той частью, что писал Отто.

…ещё через какое-то время Отто сказал:

– Слушай, подготовь письмо с книгой, вбей адрес издательства, напиши сопроводительный текст, прикрепи файл, чтобы можно было отправить одним нажатием.

– К чему такая спешка? – спросил я.

– Не знаю, предчувствие. У тебя та банка колы с собой? – спросил Отто.

– Да, с собой, – ответил я.

– Ну, хотя бы поэтому. Думаю, ты выпьешь её сегодня. Не заставляю, просто так думаю, а я, как ты помнишь, хочу, чтобы эта книга была опубликована.

– Хорошо, – согласился я и подготовил письмо.

Конечно, в том файле, что я прикрепил к письму, не было строк, которые вы сейчас читаете. Но я был уверен, что у меня ещё будет время поправить текст и скопировать туда то, что я сейчас пишу.

…мы вышли из машины минут пятнадцать назад и всё это время идём по непролазному лесу. Я не знаю, где мы, не знаю, зачем мы идём, куда идём. Отто не говорит ни слова, а я не спрашиваю. Я просто иду следом, будучи уверен в том, что он знает, что делает. Отто светит перед собой мощным фонарём. Мне кажется, что лес не кончится никогда. По ощущениям идём мы уже не меньше часа.

…полчаса назад мы вышли наконец из леса и оказались на небольшой полянке. Ровно посередине зияла аккуратная яма. Я не сразу её заметил. Но когда Отто показал на неё, мне стало не по себе. Это была не совсем яма – могила.

– Узнаешь? – спросил Отто.

– Нет, – ответил я.

– Неудивительно, ты же её и не видел, а для меня она как родная мать.

Только после его слов я понял, что это та самая могила, откуда Отто и появился. Та могила, гроб в которой я продал как квест двум друзьям Цапкина, когда он попросил.

На дне могилы валялись сухие ветки и листья. Чуть позже неподалёку от могилы мы нашли и разбитый гроб. Отто лёг в него, будто он в магазине IKEA приценивается к новому матрацу.

– Сегодня всё закончится и всё начнётся, – сказал Отто, встал из гроба и поволок его к могиле. Он скинул гроб и подтащил разбитую крышку гроба к краю могилы.

– Побудь здесь, я к машине, забыл кое-что, – сказал Отто и пошёл к машине.

Его слова были не просьбой, и я не решился возразить, хоть и понимал, что путь до машины и обратно займёт не менее полутора часов. Если честно, мне стало неуютно от мысли, что мне придётся одному торчать у могилы полтора часа.

Когда Отто ушёл, я был уверен, что меня поглотит страх, но я чувствовал себя не просто хорошо, а на удивление даже был в приподнятом настроении. Фонарь Отто забрал с собой, но, благодаря полной луне, полянка хорошо освещалась.

Я слез в могилу и поправил гроб, лежавший на боку. Луна висит на небе точно над могилой, и мне кажется, будто в мире больше ничего и нет, кроме могилы и луны.

Вдруг стало интересно, что мог чувствовать Отто, когда лежал в гробу, если он, конечно, был в сознании. Я лёг в гроб. Не хватало крышки, но всё же. Я думал, мне будет не по себе, но вместо этого я почувствовал покой и умиротворение, словно разом прекратились все мои страдания. Несмотря на то что я не смог бы сейчас припомнить, когда по-настоящему в жизни страдал. Даже моё тюремное заключение было почти курортом благодаря Андрею Михайловичу Цапкину. Но почему-то сейчас мне кажется, что я только и делал, что страдал. В каждый момент жизни только и делал, что страдал. Я даже не могу припомнить, чтобы хоть раз кому-то на вопрос «как дела?» ответил бы: «Прекрасно». И это несмотря на то что всё в моей жизни было на самом деле прекрасно. Что это, суеверный страх – дескать, сглазят? Или неспособность быть счастливым или признать, что именно сейчас, в данный момент и в данную секунду, счастлив? Я не смог дать себе ответ на этот вопрос. Зато теперь в гробу мне хорошо и спокойно. И если бы я мог описать, что такое счастье, то оно со мной происходило именно сейчас. И счастье – это не чувство, не эмоция, не ощущение – это то, что с человеком происходит. Со мной происходит счастье. Странно, что происходит оно сейчас, когда я лежу в гробу.

Я задумался над тем, откуда же всё-таки появился Отто. Как он здесь оказался? Кто он вообще такой в своей сути? Странно, что мысль о его сущности была яркой в самом начале, когда он объявился, но теперь она потускнела, и на самом деле стало будто всё равно. Мозг придумывает кучу вариантов, и все они кажутся имеющими право на существование. Меня удивляет, что я так просто принял факт чудесного появления Отто: он никогда не существовал, а теперь есть. Что если это его манипуляции? Что если он – лгун и мошенник? Что если он умело внушал мне, Думкиной, Цапкину да вообще всем, кто с ним соприкасался, выгодную ему мысль? Может, Отто – выдающийся гипнотизёр, а мы, наивные, попались на его уловки? Если так, значит, мир ждут страшные времена. Несмотря на то что обман и мошенничество куда большая правда, чем его чудесное появление, разум отказывается не только верить в это, но и не даёт всерьёз задуматься на эту тему. Какая-то слепая вера, и всё. Чудесным образом, значит, чудесным образом, и точка.

Может вообще оказаться так, что я сейчас лежу в своей квартире, обдолбавшись травой, и вижу сон. Проснусь через пять минут, схожу в туалет, налью себе кофе, а уже через десять минут не буду помнить, что мне приснилось. А может оказаться так, что всё происходило в действительности.

…Отто вернулся десять минут назад. Как раз когда я дописывал предыдущие строки. Я не слышал, как он подошёл к могиле, и, когда он меня позвал, я чуть не подпрыгнул от испуга. Когда выбрался наружу, Отто спросил:

– Как тебе?

– Очень умиротворяет, – ответил я.

Отто вернулся с небольшим рюкзаком за плечами и лопатой. Лопату он воткнул в землю рядом с могилой. Снял рюкзак и достал оттуда длинный чёрный балахон с капюшоном.

…сейчас Отто сидит в балахоне возле могилы на земле с накинутым на голову капюшоном. Перед тем, как он вот так уселся, Отто сказал мне:

– Слушай, всё произойдёт сегодня. У тебя, конечно, есть выбор, но самое правильное, что ты можешь сделать – отправить письмо в издательство и выпить свою банку колы. Но выбор за тобой, я ни на чём не настаиваю. Мне нужно немного побыть одному. После этого я спущусь в могилу, ты подашь мне крышку гроба, потом закопаешь меня. Минут через пять ты увидишь на небе что-то наподобие северного сияния. Множество цветных всполохов, которые начнут формировать бесчисленные радуги, это сигнал. Сигнал к старту плана мертвеца. И уже не будет смысла возвращаться в город, но оставляю на твоё усмотрение.

– Что на самом деле означают радуги? – спросил я.

– Трудно объяснить, – ответил Отто. – Думай пока как о знаке, не исключено, что, когда ты увидишь своими глазами, то поймёшь природу этого света. Главное, сделай так, как я тебе говорю.

…минут пятнадцать назад Отто слез в могилу. Я сбросил ему крышку гроба и закидал могилу землёй. Удивительно, но Отто не произнёс ни звука, пока я его закапывал. Даже когда земля скрыла крышку гроба, Отто не попытался инстинктивно выбраться оттуда, чтобы вдохнуть воздуха. Он смирно лежал, и поэтому у меня не осталось никаких сомнений, что он не совсем человек, а я сейчас не убийца, который хоронит заживо сошедшего с ума человека.

…прошло почти двадцать минут, как я закопал Отто, и пока ничего не происходит. Если честно, я начинаю паниковать и уже думаю о том, что нужно раскапывать могилу.

…из могилы вырвался яркий луч света. Похоже на то, будто там, в могиле, ярчайший прожектор, способный пробивать светом полтора метра земли. Нет, я не в состоянии ни понять, ни описать природу света, поэтому буду записывать, как вижу, не пропуская происходящее через фильтр собственных мыслей. Свет бьёт высоко в небо, и от него расходятся цветные всполохи. Похоже на северное сияние, как и говорил Отто. Всполохи становятся плотнее и начинают собираться в радуги, в бесконечное множество радуг. Только эти радуги не такие, как бывают после дождя, они не стоят над землёй, они остаются на небе яркими параллельными друг другу полосами. Чем больше их становится, чем дольше я на них смотрю, тем лучше понимаю, откуда всё это. Сама суть Отто – из которой он и появился и куда возвращается – в радужный свет. Я вижу, как из леса вышел человек. Он быстрым шагом приближается ко мне. Я не знаю, кто это и какие у него намерения. Он подходит ближе, и я чувствую опасность, но радуги в небе будто лишили меня воли. Кажется, я узнаю его – Костя Лейба. Страха нет.

…это последнее, что я смогу написать. Сейчас Костя Лейба с остервенением пытается раскопать могилу Отто. Он не знает, что его удар тяжёлым по голове не убил меня. Я еле вижу одним глазом, другой, видимо, залило кровью. Сейчас я прикреплю последнюю запись к подготовленному письму для издательства и нажму «отправить». После этого попробую достать из кармана банку колы и выпить её. Кажется, Лейба заметил свет от дисплея телефона. Он перестал раскапывать могилу и идёт ко мне. У него в руках нож. Прощайте.

Часть третья

Шаг первый. Стать человеком

Я проснулся от того, что услышал глухой стук лопаты по крышке гроба. Конечно, я ещё не понимал, что лопата – это лопата, а гроб – это гроб, что я – это я и что я проснулся, а до этого спал. Скорее, было похоже на осознание собственного бытия. «Я есть», – так я и подумал. Хотя скорее уразумел, ведь я ещё не знал никаких слов, не знал, что такое – подумать, не знал, что есть мысль, поэтому – уразумел.

Я не мог себя осознать и не мог понимать человеческой речи ровно до того момента, пока один из троих, что смотрели на меня как на невиданного зверя, не назвал меня – Отто. Получив имя, я уловил, как в голове зашевелились мысли, упорядочиваясь в концепции, которые превращали меня в такое же мыслящее существо, как эти трое. В следующее мгновение я уже думал о себе как о человеческом существе и тут же начал познавать язык, смысл языка и правила существования меня как человека. Мне пока ещё сложно было изъясняться, мысли обволакивали разум мягкой ватой неведения, и я не мог отличить реальность, что формируется в моих мыслях, от той, что существовала благодаря не мыслям, а разумению. Я молчал и повторял про себя только своё имя: «Отто. Отто. Отто. Отто. Отто». Я повторил ровно пять раз. С каждым повторением я открывал новую часть себя. Отто – вот моё тело: руки, ноги, голова. Отто – вот тот в моей голове, кто понял, что у него есть руки, ноги, голова. Отто – я дышу. Отто – я вижу. Отто – я живу.

После этого появилась первая стройная мысль, от которой я и оттолкнулся, чтобы существовать в мире: «Я человек, но это не значит, что я уже завершённое существо, я вызрею как человек, только познавая себя через опыт, творя собственную действительность, приняв на себя ответственность следования путями своей судьбы». Тогда всё и началось, именно с первой сформулированной по законам человеческого существования мыслью.

В первую ночь в человеческом мире я долго не мог уснуть. Проваливаясь в сон, начинал путаться в сновидениях, тут же просыпался, не мог отличить сны от реальности. Всю ночь я боролся за право различать, что реально, а что нет, но так и не пришёл к какому-нибудь выводу до самого утра. Я оставил попытки разобраться до тех пор, пока не начну играть по правилам моего нового мира, чтобы понять – в чем его суть. С тем и уснул, а проснулся уже без сомнений и путаницы в голове. Я проснулся и стал, наконец, человеком.

Худощавый, женщина и отец – эти трое были первыми, чьи мысли стали мне ясны. Нет, мыслей я не читал, мысли – не то, что можно читать, если понимать буквально. Мысли могут быть только ясны. Худощавый думал о женщине. Его мысли были полны страстей и вожделения. Но я бы не сказал, что в них таилось что-то тёмное. Худощавый имел замысел, и замысел был светел. Когда я говорю о тёмном или о светлом, можете воспринимать так, как написано. Мысли похожи на облака, сотканные из мириад микроскопических разрядов статического электричества, облака могут быть тёмными, светлыми или нейтральными; нейтральные похожи на облака в слегка пасмурную погоду. Замысел худощавого был светел из-за его пока только возникающего желания создать литературное произведение. Что удивительно, желание это родилось на моих глазах, и причиной стал я и моё появление.

Отцу было скучно. Его пресытила жизнь, и моё появление пробудило хоть какой-то интерес. Он пытался понять, что будет спустя время. Что получится.

Женщина грустила. Её грусть была мне не ясна, словно в ней не было причины. Или, возможно, причина ускользала от меня. В тот момент мне сложно было поверить, что грусть действительно может существовать без видимой причины. Женщина с интересом поглядывала на худощавого, но её интерес существовал одновременно с грустью. Совсем другими глазами она смотрела на меня: в её взгляде была причина, но причина пока оставалась сокрытой.

Мне нравились эти трое. Я ещё не понимал их, но они людьми казались хорошими, если тогда я вообще правильно понимал, что есть хорошо, а что есть плохо. Я решил, что мне стоит лучше разобраться в природе этих троих: через них я лучше пойму себя теперешнего, здесь возникшего. Но для этого мне нужно опуститься до их миропонимания, проникнуться их чаяниями, их разочарованиями, радостями и печалями, понять суть их чувств. В текущем своём состоянии у меня нет никакой возможности разобраться во всём этом. И я принял решение позволить разуму деградировать до состояния мыслящего и знающего вместо того чтобы оставаться разумеющим и ясным.

Интернет, телевизор и книги должны были помочь мне заслонить мой разум такими же тёмными, светлыми и нейтральными облаками, как у этих троих. Мне нужны их страхи и надежды, их любовь и ненависть, через это я пойму, зачем я здесь, зачем я – Отто.

Я ел знания огромными кусками. Языки и науки я впитывал в себя, как сухой песок пустыни впитывает первый за много веков дождь, пока не споткнулся, начав изучать религии и учения. В них оказалось так много зла, страдания и боли, столько тёмных облаков, что я не мог пробиться к их сути. Только опыт мог мне дать понимание. Идея любви и сострадания для меня также осталась непознанной. Сколько бы информации я ни впитывал, яснее не становилось, я только ещё больше запутывался и терял смысл. Мне казалось, там должен быть путь, который нужно пройти, но пути не видел и решил, что придётся прокладывать его самому. Мне в этом должны будут помочь худощавый, женщина и отец. Теперь я уже знал, что отца зовут – Андрей Михайлович Цапкин, женщину – Марианна Думкина и она его дочь, по крайней мере, они оба так считают. Имени худощавого я ещё не знал, а когда узнал, мне показалось, что больше для него подходит – худощавый.

Я не знал других людей, и в этих троих меня поразило, что они живут так, будто смерть не придёт никогда. С самого моего появления я постоянно думал о смерти, ну или, в моём случае, о том моменте, когда я перестану быть. Сложно осознать смерть, если никогда не рождался, но вот они, почему они так беззаботно живут – это оставалось для меня тайной. Ведь каждый новый день приближает их к смерти, да и вообще не факт, что сегодня, например, не последний день. Я не понимал, почему они ничего не предпринимают, почему не ищут пути избежать смерти. Или хотя бы понять, что это, и строить свою жизнь в соответствии с ней. Нет, они жили беззаботно. Да, конечно, я видел в их мыслях страх смерти, но вместо того, чтобы использовать страх для развития, они всеми силами отгоняли его, словно боялись тем самым привлечь смерть. Оттого их жизнь мне казалась бессмысленной. Это вызвало во мне первое по-настоящему человеческое чувство, которое доселе было незнакомо – жалость. Ничтожное, недостойное человека чувство. Они стояли на пороге самого грандиозного события всей жизни – смерти.

Изучая смерть так, как её понимают люди, я понял, что единственный вид смерти, о котором они могут думать – это одновременная смерть для всех живущих – апокалипсис. Вот здесь люди едины. Они могут долго размышлять об этом, они способны даже посмеяться над такой смертью. Но главное, чтобы погибли все и сразу, и желательно знать заранее, что апокалипсис точно произойдёт, чтобы успеть сделать что-нибудь безумное, чего они не могут позволить себе сегодня, несмотря на то что личный апокалипсис всё-таки случится с каждым. Наверное, людям невероятно страшно умирать поодиночке, когда остальные остаются жить. Мне захотелось объяснить им, показать всё так, как видно мне, но я осознавал, что это невозможно. Тогда я впервые подумал о том, что и не надо ничего объяснять, а просто сделать за них то, что они сами должны были бы сделать. Но как я смогу им объяснить, что можно не умирать? До тех пор, пока они уверены, что после смерти что-то есть, все их глупые представления о рае, аде или просветлении, они никогда не решатся не умирать. Как показать им то, что вижу я, объяснить, откуда я пришёл, рассказать о слиянии с истиной, о свободном бытии, о настоящей свободе, а значит, о бессмертии? Что я могу рассказать им о свободе, если они даже не знают, что в тюрьме? Но я могу сделать их свободными, и это, скорее всего, возможно только против их же воли. В понимании растворилась моя жалость, и на её месте родилось сострадание, а родившись, показало мне путь. Мне предстояло самому пройти через привычные человеческие заблуждения, самому научиться бояться смерти, чтобы не допустить ошибки.

Шаг второй. Быть человеком

Люди. Вокруг стало так много людей. Цапкин водил к нам друзей и знакомых показывать меня, как диковинную зверушку. Что ж, я понимал его: я начал быть человеком, и теперь многое в поведении людей мне было понятно. Я пытался сказать ему, что, может быть, не стоит привлекать внимание к моему появлению. Мало ли, что будет дальше. Но он уверял, что люди, которые оказываются у него дома, – из тех, кому можно доверять. Откуда у него такая уверенность, и как можно вообще доверять людям, какими бы близкими они ни были?

Мы сблизились с Марианной Думкиной. Женщина была не просто добра ко мне, я видел в ней зарождающееся чувство, природа которого пока оставалась скрытой. Но чувство было светлым, и, что совсем удивительно, оно не являлось порождением разума. Мне показалось это интересным, и я тоже начал присматриваться к женщине, пытаясь уловить в себе зачатки похожего чувства. Но ничего в себе не обнаруживал. Иногда она держала меня за руку, я чувствовал её человеческое тепло, и временами мне казалось – я понимаю это не созревшее до конца чувство. Но всё равно оно больше походило на туман, чем на ясное понимание. Иногда мне думалось, что она относится ко мне как к ребёнку, но спустя некоторое время я понял, что на самом деле в ребёнка превращалась она, когда была рядом со мной. Однажды она сказала, что у меня такое лицо, на котором можно нарисовать любое другое. Она принесла свою косметику и начала экспериментировать. И действительно, у неё получалось сделать так, что вместо себя я видел в зеркале совсем других людей. Не знаю, что это было на самом деле – талант этой женщины или действительно у меня такое лицо. В моменты, когда она красила мне тушью ресницы, она оказывалась настолько близко ко мне, что я чувствовал её сладковатое дыхание, слышал, как бьётся её сердце. Я ощущал, как во мне разливается тёплым и нежным чувство привязанности. Может быть, подобное чувство я разглядел и в ней? Решил не сосредотачиваться на этом, тем более, стоило женщине отойти и когда я не слышал её сердце, переставал и чувствовать. Было занятно наблюдать, как увеличивается расстояние. В буквальном смысле. Если поначалу, чтобы это тёплое и нежное чувство оставило меня, требовался один шаг, затем два, вскоре оно оставалось со мной, даже когда она выходила из дома.

Несмотря на игривое, почти подростковое ко мне отношение, иногда женщина была даже чересчур серьёзна. Обычно в такие моменты она шептала мне на ухо: «Знаешь, я чувствую, что ты станешь великим человеком. Я не знаю, в чём заключается твоё величие, но оно есть, и все его заметят». На глаза у неё наворачивались слёзы, словно она видела то, о чём говорила, заранее гордилась и не хотела, чтобы так случилось. Ещё женщина говорила: «Я только надеюсь, когда ты станешь великим, я буду рядом».

Бывали дни, когда женщина куда-то уходила. Когда это произошло в первый раз, я странно себя чувствовал. Не мог ни на чём сосредоточиться и даже на время потерял интерес к обучению. Мысли текли, но они были пусты. Тогда я понял, что теперь знаю, что значит скучать. Мне стало не по себе от того, что тоска по человеку мешает ясно мыслить. Женщина вернулась, и снова всё встало на свои места. В тот день я больше не подпускал женщину к себе, пытаясь разобраться в новых для меня ощущениях.

Несколько дней я посвятил чтению книг и просмотру фильмов о любви. Я уже не сомневался: происходящее между мной и женщиной похоже на то, что люди называют любовью. Но мне нужно было понять, из-за чего происходит любовь, какими качествами или умениями должен обладать человек, чтобы его возможно было полюбить. И ответа я не нашёл.

Я решил составить список качеств женщины, пытаясь разобраться, из-за чего во мне формируется необоснованная привязанность к ней. Но ничего, кроме биения сердца, её взгляда на меня и дыхания, я не обнаружил. Тогда я решил, что ещё одной причиной могла быть красота. Но женщина не обладала особенной красотой, чтобы привлечь меня. Тогда я оставил все попытки осмыслить чувство, и стал размышлять о нем с позиции его пользы, и сделал вывод, что оно мешает мне. Оно привязывает и лишает способности мыслить ясно. Открытие оказалось горьким.

Я решил ещё какое-то время поиграть в любовь в надежде, что всё-таки разберусь в природе этого чувства. У меня не было оснований не доверять опыту миллиардов людей, верящих во всепобеждающую силу любви. Об этом все книги, всё искусство вообще. Значит, что-то там должно быть.

Я отчётливо помню то утро. Я проснулся, когда солнце только-только показалось из-за горизонта. Вышел во двор дома-музея. Просыпались первые бойкие на голос воробьи. Было прохладно, трава блестела под мелким хрусталём росы. Я смотрел на восходящее солнце и чётко осознал: я – теперь совсем человек. Словно за одну ночь я познал весь человеческий опыт и прожил несколько человеческих жизней. Вместе с тем я почувствовал, что, оказавшись в новом качестве, я утратил способность ясно видеть. Нет, это не было полным лишением способностей, похоже было, будто во мне появился кто-то второй, кто начал ставить под сомнение любое моё понимание, и теперь из-за второго в моей голове сознание разделилось надвое. Наверное, вот это люди называют внутренним голосом или интуицией. Я сел посредине двора и пытался сосредоточиться, найти источник, из которого возник внутренний дуализм. Мне казалось, если я не справлюсь, то навсегда утеряю все свои способности и стану как эти трое: как отец, как худощавый, как женщина. Я справился и, если не нашёл источник, то обнаружил причину. Мои эмоции к женщине, моя к ней привязанность начала подавлять мою же осознанность. Оказалось, что привязанность может иметь такую силу, что способна полностью лишить меня воли, а позволить это я не мог ни в коем случае. Я решил, что, как только солнце поднимется и оторвётся от горизонта, я изживу свою привязанность. Так и случилось. Я смотрел на разгоревшееся солнце. Оно не слепило меня, я сам стал частью огромной жёлтой звезды. Я тот же свет, что и звезда, я чувствовал, как свет проходит через меня, и понимал, что ничто человеческое не может быть выше и больше этого безупречного света и огня. Я слишком заигрался в человека и чуть не попал в капкан, из которого потом невозможно было бы выбраться.

Вернувшись к ясности, я решил, что именно сегодня должно произойти важное в моей истории событие.

Вечером Цапкин принимал новых гостей – братьев Кевина и Валентина Фот. С ними я чувствовал невидимую связь. Они пришли из-за меня – это следовало из их разговора с Цапкиным, но для меня стало очевидно и нечто другое, а именно: они здесь не столько из-за меня, сколько для меня. И я решил согласиться с любым из их предложений, каким бы бессмысленным оно мне ни показалось. Когда разговор братьев с Цапкиным закончился, мне было забавно наблюдать за их мыслями, в которых читалась радость, что им удалось меня заполучить, по их мнению, для своих целей. Знали бы братья Фот, что случится дальше и кто кого будет использовать и для каких целей, они бы очень расстроились. Но что мне до их расстройства?

Шаг третий. Все возможные дороги

Я надеюсь, что вы сможете сопоставить события, которые теперь взялся описывать я. Искренне надеюсь, что моё изложение не оставит недоговорённостей и дополнит записи, что оставили до меня худощавый, а затем – Цапкин.

Сейчас я хочу вернуть вас на теплоход, где братья Фот устроили семинар с участием Чингиза. Да, Чингиз действительно выглядел так, как описывал худощавый: грязные длинные спутанные волосы (скорее они были не грязные, а неухоженные), рваные джинсы, раздолбанные кроссовки, старый поношенный свитер, на шее костяные чётки из маленьких человеческих черепков, выточенных, по всей видимости, из кости или камня.

Но мне в глаза бросился совсем не внешний вид, я увидел в его мыслях ясность. Почти такую же острую ясность, что была и у меня. Мне не была понятна её природа, и самому Чингизу, по всей видимости, тоже. Она была сродни помешательству: ясность, которая не ведёт, а препятствует. Я решил, что, будь в его силах, он бы легко от неё отказался, но просто не знает, как это сделать. Ясность полностью владела его сознанием и мучила Чингиза. Она заставляла его быть вне людей и вне мира. Я поразился открытию, что для неподготовленного разума знание способно стать препятствием. Получалось, что в человеческом мире есть доступ к осознанности, есть дорога к ясности и не обязательно быть подобным мне, не обязательно быть нерождённым, а проявленным. Но если так, почему люди не идут по этому пути? Только лишь оттого, что их сознание, как и у Чингиза, не подготовлено? Я уже знал, что Чингиз после семинара на теплоходе снова отправляется на Алтай, и решил следовать за ним, чтобы разобраться в возникших вопросах.

Никаких проблем с моим отъездом не возникло. Цапкин так вообще, как мне показалось, был этому рад. Всё-таки очень примитивным мне казался этот Цапкин. Единственное, что его вдохновляло хоть на какие-нибудь действия – праздность и скука. Меня он воспринимал как спасение от этой скуки. Слишком уж он большие надежды возлагал на план братьев Фот и на моё якобы обучение у Чингиза. Я не спешил его разочаровывать. Мне нужно было самому разобраться: зачем я появился и куда мне теперь идти. И до тех пор и Цапкин, и худощавый, и Думкина, и братья Фот были мне необходимы. С Марианной Думкиной возникли некоторые сложности. Она во что бы то ни стало решила ехать со мной. Что удивительно, позже она стала считать, что это я позвал ее с собой.

За два дня до отъезда мы говорили с ней во дворе дома-музея. Я пытался убедить женщину, что никакого смысла для меня в её присутствии нет. Это будет не путешествие, не отдых и не прогулка, но женщина ничего не хотела понимать. В её глазах скопились слезы, она только просила:

– Возьми меня, пожалуйста, с собой, Отто.

– Зачем тебе? – спрашивал я.

– Неужели ты не понимаешь?

Конечно, я понимал. Понимал, что её чувство ко мне заглушает голос разума.

– Не знаю, – отвечал я.

– Я люблю тебя.

– Не уверен, что я люблю тебя.

– Не уверен? Значит, что-то есть? – Она пыталась ухватиться за любое слово, которое могло намекнуть ей, что она мне небезразлична.

– Хорошо, если ты хочешь знать, я скажу, как есть – я не люблю тебя, Марианна.

Удивительно, но женщина, кажется, даже не расстроилась, услышав это. Наоборот, мои слова придали ещё большей уверенности в том, что ей нужно ехать со мной.

– Важно, что я люблю тебя. Только это для меня имеет значение.

Я задумался. Может быть, есть смысл взять женщину с собой. По крайней мере, я точно начну больше понимать её абсурдное женское чувство. Вполне возможно, что в дальнейшем оно мне пригодится. Всё-таки изучение человека со всеми его страстями – самая сложная наука из тех, что я пытался постичь. И никакие книги или научные теории мне не то что не помогали, но наоборот, ещё больше запутывали. Я согласился.

С Чингизом пробыл ровно месяц. Ничего кроме разочарования. В нём действительно была ясность, но совершенно несознательная. Он проявлял её в реальности, рисуя картины. По мне это было примерно как если бы нобелевский лауреат по математике преподавал в сельской школе. Конечно, ничего плохого в преподавании в сельской школе нет, но как же дальнейшие изыскания? Разве талант или гениальность не даны для того, чтобы изменить мир к лучшему, разве есть что-то выше этой цели? Искусство само по себе – лишь способ сбежать от реальности, не сойти от неё с ума, но никогда не самоцель. Должно быть что-то выше. Я имею в виду, когда не просто талант, но когда есть ясность. Это как быть способным собрать из подручных материалов атомный реактор нового типа и использовать его для того, чтобы кипятить воду в чайнике. Чингиз тем и занимался: кипятил воду в чайнике, даже не пытаясь задуматься о большем. Сначала я не понимал, но вскоре разобрался: Чингиз свою ясность не добывал, он ничего не сделал, чтобы ею обладать, если слово «обладать», конечно, уместно в этом случае. Ясность была для него наказанием, не откровением.

Немало меня раздражала и Марианна. Теперь она, помимо своей уже навязчивой любви, требовала к себе внимания. Неужели так всегда бывает: позволь только человеку себя любить, даже без взаимности в ответ, через малое время он перестанет довольствоваться собственным чувством и начнёт вытягивать из тебя душу своей любовью и требованием быть внимательным к нему? Разбираться мне не хотелось. Я отправил женщину обратно в Москву, объяснив, что её присутствие стало препятствием для меня.

Почти неделю я бесцельно бродил, наслаждаясь одиночеством. Когда хотелось спать – я спал, когда хотелось есть – я ел, благо с собой у меня оставались запасы консервов, но есть мне хотелось редко. Я даже подумал, что вообще могу обходиться без еды, но экспериментировать необходимости не было, стало ясно, что желания тела не только управляемы, но и могут отвлекать от действительно важного. Иногда меня посещала мысль: что может быть лучше, чем вот так бродить в одиночестве здесь, где нет людей, а есть покой, есть подобие свободы, но также я понимал, что в таком случае я стану подобен Чингизу. Какой в этом смысл? Всего лишь подобие свободы мне не нужно. Всегда должен быть смысл или хотя бы идея. Передо мной все возможные дороги, я вправе выбрать любую и выбираю ту, в конце которой будет смысл. Теперь, когда дорога выбрана, нужно найти, где она начинается. Вскоре я нашёл.

Когда худощавый описывал чудесное спасение Кости Лейбы из ямы с дерьмом, то написал немного неверно. Он сказал, что я сразу помог ему выбраться. На самом деле было не так. Я не то что не сразу помог, я вообще сомневался, помогать ли. Я смотрел, как Лейба захлёбывается фекалиями, и сделал для себя вывод, что люди не смерти боятся как таковой, а боли и ужаса, которые смерти сопутствуют, и, конечно, наказания, которое обязательно будет после смерти. О вознаграждении после смерти они не думают, потому что никто и никогда не прожил безгрешной жизни. Какой абсурд. После смерти ожидается кое-что куда ужаснее, чем суд и адские муки, после смерти нас поглотит небытие. После смерти будет только чёрная пустота – вот что действительно страшно. Я решил, мой путь – показать людям, что цель жизни не в том, как её прожить, или как избежать ада после смерти, или как уйти из жизни безболезненно, мне нужно им показать, что можно не умирать. Но я не могу поделиться с ними моей ясностью, значит, нужно найти способ. Костя, тонущий в дерьме, в тот момент олицетворял для меня всех людей вообще, которые вот так и живут в яме с фекалиями всю жизнь, но, в отличие от Кости Лейбы, даже не пытаются из неё выбраться. Медленно погружаются в дерьмо, пока не захлебнутся. Костины глаза были полны ужаса, он пытался кричать, но каждый раз, открывая рот, заглатывал очередную порцию. Я всё-таки решил помочь ему. Раз уж он мне встретился, значит, во встрече был смысл. И я не ошибся.

Когда Костя Лейба показал мне практику размягчения макушки, я был поражён, реализовав её. Я вспомнил своё состояние, а если быть точнее, состояние своего разума до того, как проявился в человеческом мире. Я вспомнил о свободе, но не мог вспомнить, почему я её лишился и оказался в тюрьме жизни. В чём заключалась необходимость жить? Что за сила такая, подчиняющая себе всё? Может, эта сила и есть причина жизни? Не меньше меня поразил тот факт, что способ обрести ясность существовал в мире и до меня. Вот он – размягчай макушку и будь свободным, бери и делай, всё доступно, даже если ничем не выдающийся человек, как Костя Лейба, смог это сделать, что может помешать остальным? Только почему тогда они не пользуются этой возможностью, почему продолжают тонуть в дерьме и даже не пытаются выбраться? Я ещё хоть как-то мог понять, почему люди не воспринимают как руководство к действию то, что предлагают доступные источники знания. В них за всё время существования было внесено такое количество правок, столько всего искажено, что уже не видно, где там истина. Но когда есть настолько простой и прямой способ, как тот, что показал мне Костя Лейба…

Шаг четвёртый. Попытка первая

Я был не против названия «школа насильственного просветления». И не только потому, что братья Фот, которые несколько раз навещали нас с Костей Лейбой на Алтае, уверяли, дескать, такое название привлечёт больше желающих прийти на наши семинары, но и потому что в нем была часть правды. Ведь, в конце концов, макушки нашим жаждущим просветления приходилось действительно размягчать насильно.

Каково же было моё разочарование спустя некоторое время после первых семинаров, когда стало ясно, что размягчённые макушки ни на что не влияют. И только потому, что люди не спешили продолжить свой путь к ясности уже самостоятельно. Поначалу они довольствовались тем, что получили, а вскоре теряли зачатки обретённой на семинарах ясности, что могла привести их к свободе.

Многие из них настолько возгордились собой, что начали вести какие-то тренинги, открывать школы йоги, кто-то бросился писать книги о саморазвитии, а несколько человек даже основали собственные школы, которые по факту были обыкновенными сектами. Неведение их было настолько глубоким, что никакое размягчение макушек не могло помочь в принципе. Немало меня стал удивлять и Костя Лейба. Если замысел братьев Фот хоть и был примитивен, но оставался честным – заработать денег, – Лейба же вроде как откровение для себя получил и собирался чуть ли не святым стать. Я видел, что у Лейбы точно нет никакой ясности, даже несмотря на то, что, в отличие от наших подопечных, он макушку размягчил себе сам, а значит, обладал хоть каким-то талантом или, вернее было бы сказать, предрасположенностью.

Немало меня настораживала злость, которую я начал различать в мыслях Кости Лейбы. Сначала я думал, что причина злости в зависти, в чём была доля правды, но на самом деле суть Костиной злобы оказалась в другом, а именно в том, что я поставил под сомнение эффективность размягчения макушек для достижения высшей цели. Тем самым я как бы обесценил опыт Кости Лейбы, ведь он считал, что я не только его спаситель, но и что он – мой учитель. Это же он дал мне практику. Лейба был уверен, что до этой практики я был обычным человеком, а теперь я, видите ли, берусь судить о том, что эффективно, а что нет. Ох уж эти выверты человеческого сознания. Узнав самую малость, люди тут же бросаются учить всех вокруг, и ничего, что сами они ещё не разобрались, а только нахватались верхушек.

Тогда я решил, что Костину враждебность, граничащую со злостью, можно использовать. Ведь что я знаю о человеческой злости? Да ничего, по сути, не знаю. То, что принято называть злодеянием, при ближайшем рассмотрении таковым не является. Даже самые, казалось бы, бесчеловечные поступки, такие поступки, что совершившего их с лёгкостью можно назвать источником абсолютного зла, прежде всего были только идеей и зла в себе не содержали. Более того, они куда чаще были продиктованы необходимостью нести благо. А настоящая злость, настоящая злоба всегда мелкая и ничтожная. Она в человеке совсем на поверхности, несмотря на то что корни её так глубоко, что он сам не понимает, откуда эта злость взялась. Костя Лейба – прекрасный образчик такой вот зарождающейся злости, а значит, он будет мне полезен для изучения зла.

Косте понравилось, как я собираюсь использовать тех, кому размягчил макушки. Ему понравилась идея насилия. Для меня же дело было не в насилии как таковом. Ничего мне не могли дать человеческие смерти, но понять, способны ли мягкомакушечные творить такое, на что ни один человек в трезвом рассудке не решится, было необходимо. Мне нужно было быть уверенным, что, когда придёт время, они сделают именно то, что от них требуется. Я пока не знал, что им предстоит сделать, но то, что один я бессилен, было ясно, я нуждался в послушной, по возможности не обременённой моралью армии.

Наверное, вы поняли, что инцидент на теплоходе, где во время нашего очередного семинара погибли люди, был частью моего плана. Просто пришло время сворачивать эту мягкомакушечную деятельность. Да, я немного не просчитал последствий, но в конце концов всё вышло даже лучше, чем я мог надеяться.

Конечно, Костю Лейбу, да и не только его, а всех, кто был участником событий, я в свои планы не посвятил. И когда после Костиных пассов двадцать человек на теплоходе разом упали замертво, всем стало ясно, что пришёл конец. Лейба понял, что это я вынес сознание людей на теплоходе и не позволил вернуться обратно, что это я их убил, и, естественно, воспринял ситуацию как предательство с моей стороны. В этот момент я почувствовал, что у него и злость теперь ко мне, и ненависть. Мне хотелось, чтобы его ненависть переросла в большее – в ненависть к самой идее, источником которой я был. Что мне ненависть ко мне как к человеку? Пусть Костя выполнит своё предназначение – тонуть в дерьме. «Дай мне, друг, настоящую ненависть, такую, чтобы я удивился», – подумал я тогда.

Ненависть и любовь – две основные энергии, которыми люди никак не могут управлять, хоть и являются их источником. Отсюда, наверное, их пословицы и поговорки о любви и ненависти. И если любовь для меня была пока не познана, и мне мало было любви человеческой – любви женщины ко мне, я всё же был уверен, что время придёт и я познаю такую любовь. Такую любовь, что выше всего, любовь, пронизывающую саму суть существования и бытия. А пока буду довольствоваться изучением ненависти.

Вам кажется сейчас, что я уж совсем какая-то беспринципная, эгоистичная тварь? Но не спешите судить. Нет таких слов, которыми я мог бы описать всё точно так, как это происходило в моей голове. Я могу только разуметь, могу видеть ясно и беспрепятственно, но я не могу опуститься до такого миропонимания, чтобы то, что я знаю, можно было объяснить на пальцах. Тем более, я не собирался творить философский труд или концепцию нового учения и уж ни в коем случае религию. Моя мотивация проста – я хочу, чтобы всё, что произошло, было хоть как-то зафиксировано. Я даже не могу пока объяснить, зачем мне это нужно. Может, потому что я не уверен, что задуманное получится, и, если всё пойдёт не так, как я хочу, останется больше вопросов, чем ответов, после меня. Тогда эти записи могут оказаться полезными. Я не знаю, сколько вам лет, но представьте, что я в мире совсем недавно, я младенец по сравнению с вами, младенец, только-только начавший постигать мир, пусть и необычный младенец, а с чистым, как сама истина, сознанием.

Я знаю, что многие из моих формулировок не похожи на те, с которыми вы уже знакомы из первых двух частей этой книги, но учитывайте, всё, что выше сказано – сказано не мной и мной никак не контролировалось, а я не могу нести ответственность за чьё-то искажённое мировосприятие. Тем более нести ответственность за чужие заблуждения.

Итак, любовь и ненависть, ненависть и любовь. К любви я ещё собирался вернуться, и у меня даже вызрела идея, как сделать так, чтобы почувствовать любовь выше, чем может быть любовь между мужчиной и женщиной, а человеческая половая любовь станет катализатором, который позволит мне познать любовь абсолютную, как я в тот момент полагал – любовь ко всему сущему. Иначе как я могу быть уверен в правильности своих действий, если не испытываю любви к тем, ради кого это делаю? А Костя Лейба должен был помочь мне разобраться с ненавистью. Одного я не учёл, и это оказалось фатальной ошибкой. Я был уверен, что могу управлять сознанием Кости Лейбы, как и любым из мягкомакушечных, а значит, считывать его, но оказалось, что если макушку размягчал не я, то и доступа к ней у меня нет.

Шаг пятый. Новая жизнь

После разгрома школы насильственного просветления я решил на время отправиться в Сочи переждать бурю у Марианны Думкиной. Конечно, я нисколько не сомневался, что женщина меня примет. Я знал, что она провела какое-то время с худощавым после того, как я выгнал её с Алтая, но и не винил за это. Чтобы испытывать негативные эмоции по этому поводу, мне нужно было чувствовать в себе ту странную привязанность к женщине, которую я задавил в самом начале, но ни привязанности, ни каких-либо иных чувств во мне так и не обнаружилось.

Была у меня ещё одна цель, кроме необходимости скрыться на время. Мне хотелось переспать с женщиной. Такого опыта у меня ещё не было, а мне нужно было разобраться. Надо же мне понять, что люди в этом находят.

Ну что я могу сказать по этому поводу? Опыт оказался интересным, но ничего бы не изменилось для меня, если бы его не было. Больше всего меня поразило удовольствие, которое я находил в самом процессе, и отвращение к себе и женщине, как только всё закончилось, когда тело получило свою порцию наслаждения. На мгновение после мне показалось, что я навсегда останусь с мерзким чувством внутри, но уже через десять минут отвращение прошло. Какой я сделал вывод? Самое отвратительное, что приходится делать людям – заниматься сексом и принимать пищу. В такие моменты они меньше всего похожи на людей, и мне даже кажется, что никакой ясности им ни за что не постичь. Животные и только.

Через несколько дней после нашей с женщиной близости я уловил в ней незнакомую доселе энергию. Она концентрировалась в Думкиной, как нечто чуждое, ей не принадлежащее. Но уже было ясно, что тело Марианны принимает эту энергию и начинает впитывать её в себя. Женщина забеременела, я видел. Открытие, с одной стороны, неожиданное, с другой стороны, что тут неожиданного – разве не так это случается? Меня беспокоила не беременность, меня начали тревожить изменения, которые стали происходить со мной. Я перестал воспринимать женщину как нечто отдельное от меня. Нет, никаких чувств у меня к ней так и не возникло, но я был полностью захвачен происходящим внутри неё. Я чувствовал неразрывную связь с зарождающейся в женщине жизнью. Иногда мне казалось, что Марианна Думкина как моя могила, из которой я появился. Я почувствовал необходимость заботиться о женщине. Мне хотелось, чтобы она чувствовала себя счастливой, потому что её счастье обязательно напитает счастьем новую жизнь в ней. Мне было тревожно, что новый человек родится в тюрьме. Без ясности, лишённый свободы и не сознающий, что он в тюрьме. Я решил, что ещё до рождения ребёнка я должен найти способ сбежать из этой тюрьмы. Но теперь всё должно быть наверняка. Никаких больше школ и семинаров. Никаких надежд на то, что людям, дескать, нужно дать толчок, а дальше они сами. Нет, сколько уже таких толчков было дано человечеству. Кто только не пытался вразумить, и что люди сделали, чего достигли? Своих учителей они предавали мучительной смерти, а на месте их учения строили высоченные стены заблуждения, за которые невозможно выбраться. И такое происходило не только в доисторические времена и не только в Средние века, но и в наше время, каждого, кто смеет открыть рот и рассказать, как всё устроено на самом деле, объявляют в лучшем случае сумасшедшим, а в худшем, как в старые добрые – добро пожаловать в ад. Людей не нужно учить, не нужно подталкивать, не нужно ничего объяснять – только подвести к краю пропасти и столкнуть. И либо они обретут ясность и, расправив крылья дремлющей в них осознанности, воспарят над своей тюрьмой, либо сдохнут. Пусть так и будет!

Иногда по ночам, когда сон не шёл ко мне, я укладывался головой на живот женщины и мысленно разговаривал с новой жизнью, что уже вовсю бурлила в Думкиной. Я пытался выяснить, возник ли там разум, а значит, и заблуждения – непременные спутники разума. Но разума я не находил и не находил заблуждения. Я чувствовал всепоглощающий свет ясности, которым обладало это существо внутри женщины. Я был благодарен женщине за то, что она устроена именно так, что может творить подобное чудо. Пускай это умение не её заслуга, но всё же. Я закрывал глаза, лёжа вот так головой на её животе, и чувствовал, как во мне теплотой разливается любовь. Не к женщине, даже не к ребёнку, а к жизни, к жизни, в которой возможно достичь освобождения. Я наконец полюбил человека, любого человека, всех людей вообще. Полюбил за способность создавать новую жизнь и за то, что это не их заслуга. Когда я осознал любовь, я впервые заплакал. Слёзы были спокойными, и я знал их природу, они лились потому, что я чувствовал всё волшебство и всю боль жизни. Марианна наверняка принимала их за счастливые отцовские слезы, и у меня не было никакого желания объяснять ей, что происходит на самом деле.

Через какое-то время Марианна Думкина познакомила меня с ДМЗ. Опыт поразил меня. Я не буду описывать здесь сам трип, скажу только, что ощущения намного сильнее, чем практика размягчения макушки, да что там сильнее – это было именно то, что я искал. Под препаратом меня перенесло в абсолютную сферу истины и свободы, из которой я возник. Получалось, что у людей есть ещё один способ, но причина, почему они этого не сделали, находилась всё там же – в их невежестве, но в какой-то мере в самом препарате. Слишком мало времени он предоставлял. Не мог человеческий разум за столь короткий промежуток обрести ясность. Зато теперь я точно знал, что мне делать. В одну секунду вырисовался весь план – план мертвеца. Ведь кто я, если не мертвец, выбравшийся из могилы? Мертвец, который живее любого из живущих на земле.

Когда к нам приехал Андрей Михайлович Цапкин, по женщине уже было заметно, что она беременна. Я не подтверждал это и не отрицал, да он и не спрашивал. Мне казалось, будто он рад за нас. Видимо, мою заботу о Марианне, мою созревшую любовь ко всей жизни он принял за любовь к женщине. Что ж, я уже решил не прояснять ничьих заблуждений.

Шаг шестой. Попытка вторая

К тому моменту, когда я вывел актёра Заворотнина из комы, мой препарат был готов. Конечно, я был уверен в его эффективности, но всё же не мешало его проверить. К счастью, Заворотнин сам предложил свои услуги. Я сказал ему спасибо за помощь и капнул из шприца актёру на язык. Заворотнин, чья жизнь была бесцельна и бессмысленна, человек, который вообще никак не планировал никакой для себя ясности, не представляющий, что такое свобода, стал первым человеком на земле, кто спасся от смерти тогда, когда та уже держала его за горло. Актёр Заворотнин – первый человек, вырвавшийся из тюрьмы, ничего для этого не сделав. Счастливчик.

Женщину в план мертвеца я не посвящал. Марианна не тот человек, который смог бы понять масштаб замысла, тем более, если учитывать, что, будучи беременной, она никак не могла размышлять о смерти как о спасении.

Мне оставалось только возобновить связь со всеми мягкомакушечными, чтобы дать команду собраться в одном месте. Несмотря на то что я был уверен в их беспрекословном подчинении, мне нужно было подготовить ритуальное представление только для одного человека – для худощавого. Я уже решил, что книге, которую он пишет – быть, и для того, чтобы концовка у него получилась дельной, я хотел подкинуть ему впечатлений, нагнать мистики, чтобы его перо двигалось с лёгкостью. За время, пока я был в Сочи, я успел потерять связь с мягкомакушечными, и отсюда мне не удавалось её наладить. Я решил отправиться в Москву. Заодно необходимо было забрать ноутбук Цапкина, на котором хранился файл с этой книгой, и отдать его худощавому, чтобы он продолжил. Если вы это читаете, значит, у меня всё получилось и вы в числе немногих, кто не смог вырваться из тюрьмы.

Шаг седьмой. Радуги

До своей могилы я добрался уже за полночь. Безлунное и чистое ночное небо было усыпано звёздами. Крышка от гроба так и валялась рядом с могилой, вторая часть гроба лежала на дне. Я спрыгнул вниз и лёг в гроб. Закрыв глаза, я представил огромную толпу и стал думать о них, как о всех мягкомакушечных. Представив всех до одного, я громко крикнул – «Хи-Ка». Теперь они снова стали мне доступны. Как же похорошели люди мои. Я читал их сознания, мысли и радовался, пускай даже если они не достигли того, что я для них хотел, размягчая им макушки, всё же это пошло на пользу. Кто-то осуществил свои мечты, пусть и приземлённые. Кто-то стал большим начальником, что мне на руку, кто-то достиг успехов в творчестве. «Люди мои, как же я люблю жизнь в вас. Ждите радуг на небе. В день, когда вы увидите бесконечное множество радуг, знайте – время пришло», – сказал я людям моим и закрыл глаза. Покой, я чувствовал покой. Будто я – тот ребёнок в Марианне, мой ребёнок, уютно устроившийся в теплоте женщины. И мне было так же тепло в моей могиле, как сейчас было тепло ему. Мне не хотелось отсюда выбираться. Как и ему не захочется, и он будет кричать от того, что необходимость жить, та необходимость, которой, наверное, подчиняется даже Бог, заставляет его родиться в тюрьме, из которой он может и не выбраться. Но с первым криком он тут же забудет причину крика. И станет потом жить. Станет взрослеть, стареть и умрёт. Не окажется ни в аду, ни в раю и даже не вернётся обратно в теплоту, породившую его. Он станет ничем в ужасной темноте небытия. Но я не дам этому случится.

Все будет хорошо, люди мои. Иначе быть не может. Это говорю вам я, Отто!

Вместо эпилога

Я хорошо помню день, когда получил эту рукопись. Подходил к концу март две тысячи двадцатого года. Я сидел у себя в кабинете, когда раздался звонок телефона.

– К вам тут мужчина с рукописью прорваться пытается, – запищала секретарь Леночка.

– Ты сказала, что мы не принимаем рукописи в печатном виде?

– Да, я сказала, что нужно отправлять на электронный адрес, – не успокаивалась Леночка, – но у него удостоверение.

– Какое удостоверение? – спросил я.

– ФСБ, – прошептала в трубку Леночка так, словно разгласила государственную тайну.

– Вот как, ну хорошо, пускай заходит, – ответил я и положил трубку.

Такого в моей практике ещё не было. «Интересно, что могло понадобиться от меня столь серьёзному ведомству», – подумал я и почувствовал в груди холодок предательского страха. Удивительно, какое впечатление на обычного, даже законопослушного гражданина производит сакральная аббревиатура – ФСБ. Я судорожно мысленно перебирал все свои поступки или невзначай сказанные фразы, посты в соцсетях и даже изданные книги, из-за которых мог случиться такой неприятный визит. Я встал из-за стола, прошёлся по кабинету из угла в угол и снова сел на место. «Да что такое! Чего ты испугался?» – вспылил я сам на себя. В дверь аккуратно постучали. Я почему-то думал, что посетитель войдёт в кабинет, как минимум высадив дверь ногой.

– Входите, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но вместо этого получилось что-то среднее между писком и кашлем.

Вошедший в кабинет человек был совсем не похож на Феликса Дзержинского. Передо мной стоял мужчина средних лет с аккуратно подстриженной, как сейчас модно, бородкой. Причёска тоже по моде: сверху много, по бокам выбрито. Одет он был в тёмные джинсы, в красные с черным кроссовки New Balance и в чёрную кожаную куртку поверх красной толстовки с капюшоном. Он не то что не походил на Феликса Дзержинского, он вообще никак не вязался с образом эфэсбэшника. Хотя с чего я решил, что он должен выглядеть как-нибудь иначе? Я же никогда до сих пор живьём этих товарищей не видел. Но кое-что в его внешности было пугающим – четыре шрама на левой щеке, словно оставленные когтистой лапой.

– Добрый день, Константин Лейба, – представился мужчина и протянул мне руку.

– Добрый день, – я встал из-за стола. Мы обменялись рукопожатиями.

– Я присяду? – спросил мой посетитель.

– Да, конечно, – ответил я и сел обратно.

Константин сначала опустился на стул, но тут же встал и достал из-под толстовки толстую папку. Он положил папку передо мной на стол и сказал:

– Почитайте, думаю, вы захотите это опубликовать.

Он сказал так, будто у меня не было выбора.

– Я оставлю вам визитку, если возникнут какие-нибудь вопросы, а они, уверяю вас, обязательно возникнут, звоните.

– Хорошо, – ответил я и взял папку в руки. – Можно один вопрос?

– Да, – ответил Константин.

– Если я решу, что рукопись не годится для издания, тогда что?

– Ну не годится, так не годится, что поделаешь? Найдём того, кому сгодится. У вас вообще какие карьерные планы?

– Я не думал об этом, если честно, – ответил я.

– Может, стоит подумать.

Он встал из-за стола, я тоже поднялся.

– Я думаю, вам понравится книга. На этом всё. Жду звонка.

Я проводил его до дверей и, когда дверь за ним закрылась, вернулся за стол. Открыв папку, я прочитал на первом листе: «Отто. Роман».

Рабочий день подходил к концу. Я взял рукопись с собой и вечером дома, поужинав и напившись кофе, начал читать.

Я дочитал, когда над городом ещё не поднялось солнце, но уже слегка обожгло горизонт. В голове было пусто и глухо, словно меня огрели пыльным мешком с картошкой. Я подошёл к окну и смотрел на просыпающийся город. Всё было как всегда. В окнах соседних домов вспыхивал свет. Рассветного солнца людям ещё не хватало для того, чтобы налить воду в чайник и ждать, сложив руки на груди, пока он закипит. Солнца ещё не хватало, чтобы расстроиться от того, что насыпанный в чашку растворимый кофе нашёл на дне чашки влагу и теперь превратился в грязно-коричневую жижу. Солнца ещё не хватало, чтобы успокоиться от того, что насыпанный поверх кофе сахар скрыл эту грязно-коричневую жижу. Солнца ещё не хватало. Солнца, казалось бы, не хватало, но в тот момент, когда кипяток превратил грязно-коричневую грязь с сахаром в то, в чём заключается утро, светило разгорелось и света стало так много, что людям с чашками кофе в руках стало неуютно. И этот свой «неуют» кто-то побежал убаюкивать на балкон, надеясь, что поможет сигарета. Кто-то встречал утро, сидя на табурете, пытаясь справиться с похмельем. Кто-то уже с утра был расстроен, кто-то был вдохновлён, но всех этих разных людей объединяло одно: никто из них не знал, что в мир приходил Отто – сверхчеловек. Что он был порождён могилой и теперь уже сгинул, пытаясь спасти человечество. Это было совсем не важно. Важно было, что чайник в это утро закипел, важно было, что солнце встало, а влага, оставшаяся в кружке, превратила кофе в грязно-коричневую жижу.

Конечно, Отто не был библейским спасителем, не был сыном Божьим. Но тем и отличался сын Бога от сверхчеловека – зная о пути в царство Божие, не заставлял туда идти насильно. Он, как и Отто, любил людей, видел, что они ленивы и грешны, но оставлял им свободу выбора.

Я простоял глядя в окно больше часа. За это время медленный от ночного сна город разогнался и начал раскидывать выходящих из подъездов людей по тротуарам, начал, словно играя в тетрис, упорядочивать машины в утренние пробки. Я включил телевизор, надеясь, что в утренних новостях скажут о том, что массовые смерти людей по всей планете до сих пор ставят в недоумение весь научный мир. Но в новостях сказали, что под Новосибирском построен новый завод. В новостях сказали, что президент простил африканской стране государственный долг. Ещё в новостях сказали, что на экраны вышел новый фильм и эта картина уж точно перевернёт с ног на голову весь мировой кинематограф. В новостях сказали, что в Иркутской области пойман маньяк, что с космодрома «Восточный» запущена новейшая ракета, что к земле приближается астероид, но бояться нечего, он пролетит мимо. Ещё сказали, что ВВП подрос на один процент, что Ближний Восток теперь в поле нашего политического влияния. В новостях сказали, что всё хорошо, и ни слова не сказали, что был какой-то Отто, не сказали, что большинство людей внезапно погибло. Ничего этого не было. Город просыпался, погружаясь в свою привычную жизнь, наполненную шумом, запахом и безумием.

Я тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. Неужели всё произошло на самом деле? Но тогда выходит, что у Отто ничего не получилось. Да нет – бред какой-то. Я проглотил яичницу, запил кофе и отправился в редакцию.

Прежде чем войти в кабинет, я спросил секретаря Леночку:

– Слушай, помнишь вчерашнего эфэсбэшника?

– Помню, – ответила она, не отрываясь от ленты Инстаграма в телефоне.

– Ты не успела заметить его звание в удостоверении?

– Да я даже фамилию разглядеть не успела, он махнул удостоверением и сразу убрал.

– Так с чего ты тогда взяла, что он из ФСБ?

– А разве нет? – Леночка наконец-то вытащила нос из телефона.

Я ничего ей не ответил и вошёл в кабинет. «Какая всё-таки бестолочь», – подумал я.

Мысли о прочитанной книге не покидали меня, я вообще ни о чём, кроме неё, думать не мог. Поверить в то, что описанные события произошли на самом деле, было невозможно. Слишком фантастично. Но вот Костя Лейба. Неужели это был он, тот Костя Лейба, что описан в книге? Или он – автор? Только сейчас я понял, что на рукописи имени и фамилии автора не было. Отто, роман и всё. Я решил позвонить Косте Лейбе и долго искал визитку в ящике стола среди бумаг.

– Слушаю, – ответил Лейба.

– Я дочитал книгу.

– Я подъеду через час, никуда не уходите, – он отбил звонок.

Прозвучало как приказ, но теперь я не чувствовал страха перед всемогущим ведомством и Костей Лейбой. После прочтения книги я чувствовал неприязнь, если не отвращение к Лейбе. Пускай ещё не решил, правда ли то, что я прочитал, но тем не менее.

Костя приехал ровно через час и позвонил мне:

– Спускайтесь, – сказал он в трубку и даже не дал мне ничего ответить. Я спустился вниз и вышел на улицу. Костя ждал меня у дверей. Одет он был точно так же, как и в предыдущий его визит. Только в этот раз мне показалось, что он не так собран и уверен. Я протянул руку, Лейба ответил совсем слабым рукопожатием.

– Прошу, – он показал на припаркованную рядом машину – чёрную Toyota Camry с тонированными стёклами задних дверей.

– Куда мы едем? – спросил я, когда машина тронулась.

– Покажу тебе могилу.

– Я вроде не просил.

– Ты зря волнуешься, – Костя Лейба посмотрел на меня, как смотрят, наверное, на труса. Так я себя и почувствовал. – Тебе ничего не грозит.

– Знаешь, я думал, что у тебя будет масса вопросов после прочтения книги, но ты молчишь, словно такое с тобой каждый день происходит. Почему? – спросил Лейба, когда уже выруливал на МКАД.

– Если честно, я больше думаю о том, куда и зачем мы едем. Как-то не получается у меня сейчас думать ни о чём другом, особенно учитывая вашу, так сказать, сферу деятельности.

– Ладно тебе, говорю же, тебе ничего не грозит, отнесись ко всему как к приключению.

– Я попробую, – ответил я и решил всё-таки спросить у Кости. – Так что, всё правда?

– Почти. За одним исключением. Какой-то я в книге получился уж совсем недалёкий. Тебе разве не показалось, что большинство моих поступков не поддаются логике?

– Заметил, и в чём причина? – спросил я.

Костя Лейба потрогал свою макушку и сказал:

– В макушке дело, в ней, родимой. Если помнишь по тексту, я же сам её себе размягчал и, скажем так, не совсем гладко прошло. У меня с тех пор с головой не всё в порядке. Куда-то не туда я своё сознание вынес. То чувствую себя нормально, а потом что-то будто переключается в голове, и я веду себя как сумасшедший.

– А сейчас куда ваше сознание переключено? – я посмотрел на Лейбу с опаской.

– Сейчас нормальное у меня состояние, потому и хочу успеть сделать всё правильно. Натворил я дел, понимаешь?

– Если думать о том, что в книге правда – да, натворили, что уж тут. Хотя, с другой стороны, благодаря вам реальность осталась такой, какой была, – так что, может, наоборот, не натворили?

Костя задумался минут на пять, словно мои слова произвели на него впечатление.

– Я тоже так думал, но нет. Я же понимаю, чего хотел Отто. А я помешал. Интересно узнать, как именно помешал?

– Пожалуй, – ответил я.

– Как ты уже, наверное, понял, я в тот момент, когда худощавый закопал Отто, был как раз в своём безумном состоянии. И, что уж тут скрывать, конечно, хотел помешать Отто сделать задуманное. Правда, не знал, как именно. Для начала я решил разделаться с худощавым. Если честно, меня этот персонаж всегда раздражал. Я решил, что после того, как ему дал камнем по голове, тот уже не оправится. Но, знаешь, гадёныш оказался живучим. Пока я пытался раскопать могилу Отто, он успел даже что-то там записать. Я увидел свет от дисплея телефона, но не успел ничего сделать. Пока я к нему шёл, тот выпил свою банку колы и околел. Если Отто был прав, значит, наш худощавый теперь свободен. Могилу Отто после смерти худощавого я откопал на удивление быстро, наверное, потому, что земля была совсем свежая, рыхлая. Я был уверен, что, если успею откопать Отто до того, как прекратятся на небе радуги, и прибью его, ничего не произойдёт из задуманного Отто. И, знаешь, всё так и вышло. Когда я добрался до гроба и сорвал крышку, Отто уменьшился почти в два раза, будто усох. Я рубанул лопатой ему по шее, но крови не было. Ни капли крови, представляешь?

Я слушал Лейбу затаив дыхание, и казалось, будто стою там, возле могилы, и вижу всё, как было в ту ночь.

– Радуги исчезли, и тут же на моих глазах тело Отто начало источаться светом. Он будто таял, исчезал. Я, не отдавая себе отчёта, пытался собрать остатки его плоти, чтобы не дать ему уйти, но было бесполезно. В конце концов в руках у меня остались только его волосы и ногти. Всё остальное исчезло. В тот момент безумие ушло, и я понял, что натворил. Я пролежал в той могиле два дня. Не хотел вылезать, надеялся, что смогу справиться с голодом и жаждой и умру, но, знаешь, человек такая скотина! Голод и жажда победили. Интересно, какой волей нужно обладать, чтобы реально, объявив голодовку, умереть. Когда выбрался, я забрал телефон у худощавого, у его трупа, если быть точнее. К счастью, блокировка была по отпечатку пальца и совсем не требуется, чтобы пальцы при этом были живыми. В телефоне я нашёл электронный адрес издательства и собственно книгу. Ну, фактический адрес издательства, куда он хотел оправить рукопись, найти уже не составляло труда. Так я у тебя и объявился, издатель.

– Но зачем? Зачем вам эта книга? Вы там вроде как не самый положительный герой, – спросил я.

– Зато я тебе рассказал сейчас о себе правду, надеюсь, ты как-нибудь вставишь это в книгу. И не буду я уж таким отрицательным. А книга в свет выйти должна. Людям надо узнать, что Отто был, что он боролся за всех нас, но проиграл не злу, которое он так хотел понять, а безумию.

Костя замолчал, а я не решался прервать его молчания до тех пор, пока мы не добрались до места.

Март в этом году был холодным. Здесь, в лесу, так вообще казалось, что никакой весны никогда не наступит. Я шёл за Костей Лейбой, пока мы не вышли к той самой могиле. Удивительное ощущение. Когда я читал об этом месте в рукописи, мне представлялось, что само место должно выглядеть как-нибудь мистически. Радуги там на небе, разбитый гроб рядом с могилой, но ничего такого не было. Не было даже трупа худощавого, и мне не хотелось спрашивать у Кости, куда он делся. Зато могила была на месте. Не успел я опомниться, как Лейба спрыгнул в могилу. Я осторожно подошёл к краю, словно боялся увидеть там что-то такое, с чем моё сознание не справится. Но ничего ужасного я не обнаружил. Только разбитый вдребезги гроб и Костю Лейбу, лежащего поверх бывшего гроба.

– Запиши адрес, – сказал Костя, не открывая глаз, и сложил руки на груди, как настоящий покойник.

Я достал телефон и записал продиктованный Лейбой адрес в городе Сочи.

– Марианна? – спросил я.

– Она, – ответил Лейба, не открывая глаз.

Он достал из кармана банку колы 0,33.

– Прошу, допиши в книгу обо мне, пусть знают, что я не был злом, я просто был безумен.

– Разве зло не следствие безумия?

– Может, ты и прав. Тогда и Отто прав, да все правы, мать их, кроме меня, оказались.

– Ещё вопрос, Костя, а при чём тут ФСБ?

– Да ни при чём, дура твоя Леночка, махнул у неё перед носом левой корочкой, она и поплыла.

– А зачем?

– Какова вероятность того, что ты, издатель, среди тысячи писем, что приходят на почту каждый день, кликнул бы именно по письму с этой книгой? Какова вероятность, что она зацепила бы тебя с первых строк, и ты стал бы читать её дальше первой страницы? Ты уверен, что, если бы всё даже так и случилось, ты бы решился её издавать? Но теперь ты знаешь, что рассказанное в ней – правда, ты не только встретился с одним из героев книги, но даже смог убедиться, что могила Отто существует. Я думаю, теперь ты её издашь, правда?

– Думаю, да, только я – не издатель, а редактор, – ответил я и глупо добавил: – Главный.

– Ну так редактируй, редактор, делай уже литературу из этих разрозненных смыслов. Осилишь?

– Я постараюсь.

Костя Лейба открыл колу и выпил банку одним залпом.

– Ладно, издатель… редактор, не знаю, сколько у меня осталось времени, скажу только…

На этих словах Костя Лейба замолк.

Всю дорогу в поезде до Сочи я перечитывал роман. Мне предстояло встретиться ещё с одним персонажем, и что-то мне подсказывало, что никаких тайн после этой встречи не останется: я точно буду знать, на самом деле произошло описанное в книге или нет. Не знаю, зачем мне нужно было быть в этом уверенным. Ничего бы не изменилось для меня ни в том, ни в другом случае. Но я решил, раз уж всё само собой даётся, почему нет? Пусть будет даже праздный интерес, всё равно я слишком давно не был в отпуске.

Когда я постучал в дверь дома, адрес которого мне дал Костя Лейба, дверь мне открыла красивая молодая женщина. Настолько красивая, что я немного опешил и будто застеснялся, чего со мной уже давно не происходило.

– Марианна? – спросил я.

– Да. Вы из издательства?

Я удивился такой осведомлённости. Она заметила моё удивление и сказала:

– Костя предупредил. Как он, кстати?

– Костя колу выпил, – ответил я и попытался разглядеть в женщине какие-нибудь эмоции.

Думкина только задумалась на секунду и сказала:

– Да и бог с ним, – и спросила: – Чай будете?

– Буду, – ответил я.

– Вы знаете, зачем приехали? – спросила Марианна, когда я уже допивал чай.

Всё это время мы молчали. Молчание выглядело странным: приехал какой-то мужик, сидит тут чаи гоняет, а говорить-то особо и не о чём. У меня в голове был только один вопрос, и Думкина, кажется, только и ждала, когда я его задам.

– Марианна, так всё правда? – спросил я.

– А вы до сих пор сомневаетесь?

– Я не знаю.

В этот момент в комнату, где мы сидели, вошёл мальчик лет шести и подошёл к Марианне. Она погладила его по голове и поцеловала в лоб.

– Что, сынок? – спросила Марианна.

– Мама, кто этот человек?

– Это друг.

Мальчик подошёл ко мне и стал пристально меня разглядывать.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Мальчик молчал и продолжал меня разглядывать, от его взгляда мне стало не по себе.

– Его зовут Отто, – ответила Марианна. – Я назвала его в честь отца.

– Но… – начал было я.

– Возраст слишком большой? На самом деле ему два месяца.

Я не знал, что ответить.

– Читали в детских сказках такое – и рос он не по дням, а по часам? – Марианна улыбалась, её явно веселила ситуация и моё недоумение. – Ну, что вы решили? Будете книгу печатать? – спросила меня Марианна Думкина.

Маленький Отто подошёл ко мне совсем вплотную и сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Вы издадите.

– Почему? – спросил я.

– Хи-Ка, дядя! – громко сказал Отто.

Обратно я снова поехал поездом и снова перечитывал рукопись. Всю дорогу я проверял макушку, давил на неё пальцами, пытаясь понять, стала она мягче или нет. Мне казалось, будто и правда мягче, но никаких изменений в своём сознании я не чувствовал.

На вокзале я купил банку колы и, выйдя в город, открыл. Я уже решил, что книгу издам. Я залпом опустошил банку колы и снова потрогал на всякий случай макушку. Нащупал какой-то прыщик и ковырнул его ногтем. На пальце осталась кровь. Вдруг мне показалось, будто во всём городе резко выключили звук. Машины продолжали толкаться в пробке на дороге, спешили куда-то люди, но ничто не издавало ни малейшего звука. Так продолжалось секунд пять. Я услышал чужой голос, он звучал в моей голове, но не был моим внутренний голосом. Голос сказал: «Хи-Ка, дядя!» И в момент город снова наполнился привычными звуками. Зашумел, забурлил – ожил.

Content

Герман Канабеев
Отто

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья

Шаг первый. Стать человеком

Шаг второй. Быть человеком

Шаг третий. Все возможные дороги

Шаг четвёртый. Попытка первая

Шаг пятый. Новая жизнь

Шаг шестой. Попытка вторая

Шаг седьмой. Радуги

Вместо эпилога