Наоми Новик

Последний выпуск

Naomi Novik

THE LAST GRADUATE

Copyright © 2021 by Temeraire LLC

© Сергеева В.С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Во внутреннем оформлении использованы изображения: © monkographic, Vector Tradition, ekosuwandono, Vera Petruk, Kalleeck, Mia Stendal, Alessandro Colle, Katerina Iacovides, Africa Studio, Happetr, tomertu, Zaleman, RaraAvisPhoto, Obsidian Fantasy Studio, ju_see, dani3315, Roman3dArt, ninoon, DM7,Triff, fantasystock, ekosuwandono, Chikovnaya, Vera Petruk, siloto, paseven/ Shutterstock.com

В коллаже на форзаце и нахзаце использованы фотографии и иллюстрации: ©paseven, siloto, Mariusz S. Jurgielewicz/ Shutterstock.com

* * *

Глава 1

Сумчатая гадюка

«Не связывайся с Орионом Лейком».

Люди верующие – а именно они по большей части населяют одну чудну́ю языческую коммуну в Уэльсе, не считая, конечно, перепуганных юных магов, которых по достижении определенного возраста запихивают в смертельно опасную школу – так вот, люди верующие регулярно взывают к помощи какого-нибудь благожелательного, заботливого и мудрого божества, надеясь получить совет посредством чудесных знамений и предвестий. Будучи дочерью Гвен Хиггинс, я могу с абсолютной уверенностью сказать, что, если они его получат, он им не понравится. Загадочные советы от того, кто принимает его интересы близко к сердцу и чье суждение непременно окажется справедливым и здравым, человеку не нужны. Он хочет, чтобы божество либо велело сделать то, что он и сам хотел (а значит, можно было обойтись без совета), либо приказало поступить ровно наоборот (и в таком случае он неохотно подчинится, как ребенок, которому велели чистить зубы и ложиться спать, ну или проигнорирует божественную весть и угрюмо двинется своим путем, зная, что впереди только боль и отчаяние).

Если вы гадаете, какой вариант предпочла я, значит, вы меня совсем не знаете. Боль и отчаяние – моя судьба. Этим путем я иду не задумываясь. Мама, несомненно, хотела лучшего, однако ее коротенькая записка гласила: «Милая моя девочка, люблю тебя, не теряй смелости и не связывайся с Орионом Лейком». Я прочла мамино послание одним взглядом, стоя в толпе новичков, немедленно порвала его на кусочки, сама съела клочок с именем Ориона, а остальные раздала.

– Что это? – спросила Аадхья, которая по-прежнему смотрела на меня с негодованием.

– Средство для поднятия духа, – сказала я. – Мама вложила чары в бумагу.

– Да. Твоя мама, Гвен Хиггинс, – произнесла Аадхья еще холоднее. – О которой ты так часто нам рассказывала.

– Бери и ешь, – буркнула я раздраженно.

Пробудить во мне раздражение было несложно. Ни по чему другому – включая солнце, ветер и спокойный ночной сон – я не тосковала в школе так сильно, как по маме. Ее чары вселили в меня ощущение, что вокруг пахнет травами и весенней землей, и прямо за дверью хрипло квакают лягушки, и я лежу, свернувшись клубочком, на маминой постели, а она ласково гладит меня по голове. Я бы заметно приободрилась, если бы в то же самое время не тревожилась из-за слов про Ориона.

Приятных перспектив была масса. Оптимальный вариант: Орион обречен умереть молодым, ужасной смертью, что, в общем, никого не удивило бы, учитывая его тягу к подвигам. Правда, мама не стала бы предостерегать меня от романа с обреченным на гибель героем. Она искренне считает, что надо срывать цветы удовольствия, пока можно.

Мама хотела уберечь меня от зла, а не от печали. А следовательно, Орион был великим малефицером, который скрывал свою злобную сущность, раз за разом спасая людей, чтобы потом… не знаю… убить их? Или мама боялась, что он меня окончательно выбесит, я прикончу его и сама стану великим малефицером? Это было гораздо вероятнее, учитывая пророчество.

Впрочем, скорее всего, мама ничего не знала наверняка. Просто ей не давало покоя скверное предчувствие насчет Ориона. Она не сумела бы объяснить причину, даже если бы исписала десять листов с обеих сторон. Но предчувствие было такое паршивое, что она автостопом добралась до Кардиффа, отыскала пацана, поступающего в школу, и попросила его родителей переслать мне записку весом ровно в один грамм.

Я подергала Аарона за костлявое плечо.

– Эй! Что моя мама дала твоим предкам за то, чтоб они передали записку?

Он повернулся ко мне и неуверенно произнес:

– Кажется, ничего… Она сказала, что ей нечем заплатить, и попросилась поговорить с ними с глазу на глаз. Потом она дала мне записку, и моя мама выдавила из тюбика немножко пасты, чтобы места хватило.

Вы, наверно, думаете, что это пустяки, но никто из поступающих в Шоломанчу не тратит крошечный объем дозволенного багажа на такие глупости, как обыкновенная зубная паста. Лично я чищу зубы пищевой содой из алхимической лаборатории. Если Аарон принес с собой зубную пасту, значит, она была зачарована. Очень полезная штука, если следующие четыре года визит к зубному врачу тебе не светит. Он с легкостью мог бы выменять порцию зубной пасты на целую неделю дополнительных обедов у какого-нибудь однокашника с больным зубом. И его родители лишили сына пасты, чтобы моя мать могла передать мне предупреждение!

– Круто, – с горечью сказала я. – На, съешь.

Я протянула ему клочок записки. Полагаю, Аарон, оказавшись в Шоломанче, как никогда нуждался в поднятии духа. Все лучше, чем почти неизбежная смерть, грозящая подросткам-волшебникам за пределами школы. Но ненамного лучше.

Тут в столовой открылась раздача, все бросились за едой, и ход моих мыслей прервался, но, когда мы встали в очередь, Лю тихонько спросила:

– Как ты?

Я тупо уставилась на нее. Лю вовсе не умела читать мысли – она просто замечала мелкие детали и складывала их воедино. К тому же она указывала на карман, куда я сунула последний обрывок записки – записки, содержанием которой я ни с кем не поделилась, даже когда раздала зачарованные обрывки, которые должны были развеять все мрачные мысли. Я смутилась просто потому… что Лю об этом спросила. Я не привыкла к расспросам – да и к тому, чтобы кто-то замечал мою грусть. Пожалуй, кроме тех случаев, когда от тоски и отчаяния я вот-вот начну дышать огнем… а это, скажем честно, случается нередко.

Я ненадолго задумалась и поняла, что не хочу говорить про записку. Вариантов, в общем, не было. И я не то чтобы солгала Лю, когда кивнула ей, давая понять, что все в порядке, и улыбнулась – непривычное было действие, какое-то незнакомое. Лю улыбнулась в ответ, и мы двинулись дальше, сосредоточившись на еде.

В суете мы потеряли наших новичков – они, разумеется, стояли в хвосте очереди, а нам теперь принадлежала сомнительная честь быть первыми. Но ничто не помешало бы нам взять для младших лишку, если получится – по крайней мере, сегодня мы могли это сделать. Стены были еще теплыми после очищения. Уцелевшие злыдни только-только начинали выползать из темных уголков и укромных щелей. Скорее всего, в столовой было безопасно. Поэтому Лю прихватила для своих кузенов несколько пакетиков молока, а я, хотя и без особой охоты, – порцию пасты для Аарона. Теоретически я ничего не была ему должна за то, что он принес записку; согласно неписаному правилу Шоломанчи, все уплачивалось снаружи. Но лично он, в конце-то концов, ничего не получил за услугу.

Было странно стоять почти в голове очереди, в полупустой столовой, в то время как сзади вдоль стен змеился огромный хвост школьников. Младших было втрое больше, чем нас. Ребята из среднего класса показывали новичкам на потолок, на отдушины и стоки в полу, наказывая в будущем держать ухо востро. На свободное место, оставленное для новичков, со скрипом и стуком тащили складные столы. Моя подруга Нкойо (наверно, можно было считать ее подругой? Пожалуй, да, однако мне еще не вручили официального уведомления, поэтому я пока пребывала в сомнениях) заняла место впереди, со своей компанией. Она устроилась за лучшим столом, посередине между стеной и очередью, и над ними висели всего две лампы, а ближайший сток в полу находился четырьмя столами дальше. Нкойо стояла и махала нам. Ее было несложно заметить – она надела новенький топ и просторные брюки. То и другое украшали красивые волнистые линии – несомненно, не простые. В первый день нового учебного года все достают очередной комплект одежды. Мой гардероб, к сожалению, испепелился в младшем классе, а Нкойо, очевидно, удалось приберечь кое-какие вещи на выпускной год.

Джовани принес два больших кувшина с водой. Кора проверила периметр.

Так странно было идти к ним по переполненной столовой. Даже если бы они нас не позвали, вокруг оставалось незанятыми много мест, и хороших и плохих. Мне и раньше иногда выпадала возможность выбирать, но это всегда было рискованно – просто я являлась в столовую первая, как правило от отчаяния, после многодневной голодовки. А теперь все шло самым естественным образом. Вокруг толпились ребята из среднего и старшего; большинство я знала если не по имени, то хоть в лицо. Количество моих одногодков к выпускному классу сократилось примерно до тысячи – из тысячи шестисот. Это звучит ужасно, но обычно до выпуска доживают человек восемьсот. И меньше половины выбирается из школы.

Но в нашем классе учился тот, кто нарушил заведенный порядок, – и он сидел за столом рядом со мной. Едва дождавшись, когда мы с Орионом усядемся, Нкойо выпалила:

– Ну? Все получилось? Вы починили механизм?

– Сколько там было злыдней? – спросила Кора и села, закрывая крышечкой маленький глиняный сосуд, из которого капала зелье по периметру вокруг стола.

По меркам Шоломанчи ничего бестактного в этом не было; они имели полное право расспрашивать, потому что заняли стол. За эту услугу нам следовало расплатиться информацией. Остальные выпускники деловито рассаживались за соседние столы, создавая плотное кольцо безопасности в обмен на возможность послушать; те, кто сидел далеко, вытягивали шеи и прикладывали руки к ушам, в то время как их соседи по столу не спускали глаз с потенциально опасных мест.

Вся школа и так уже знала главное – что мы с Орионом каким-то чудом вернулись живыми после утреннего променада. Но большую часть дня я провела, запершись в комнате, а Орион, как правило, вообще избегал людей, если, конечно, к ним не прилагались злыдни. Поэтому все слухи доходили до наших однокашников через множество уст, а это не такой уж надежный источник сведений для того, кто страстно желает остаться в живых.

Мне вовсе не хотелось воскрешать в памяти недавно пережитое, но я знала, что остальные имеют право знать. И только я могла об этом рассказать. Орион, когда один из нью-йоркских старшеклассников подошел к нему с вопросом, ответил: «Да ничего особенного. Я отгонял злыдней, пока ребята не закончили, а потом нас дернули». Орион не притворялся. Именно так он и относился к нашему утреннему приключению. Убить сотню-другую злыдней в выпускном зале – подумаешь, обычный будний день. Мне даже отчасти стало жаль Джермена – с тем же успехом он мог беседовать с кирпичной стеной.

– Злыдней было много, – сухо ответила я Коре. – Битком набито. И все они хотели жрать.

Кора прикусила губу и кивнула. Я повернулась к Нкойо.

– Мастера считали, что у них все получилось. Им понадобился час – и одна смена в процессе. Искренне надеюсь, что они не схалтурили.

Нкойо тоже кивнула. Она слушала, сосредоточенно наморщив лоб. Вопрос был вовсе не праздный. Если мы действительно починили оборудование, те самые механизмы, которые дважды в год проводили очищение на верхних ярусах, выжигая злыдней в коридорах и аудиториях, работали и в выпускном зале; вероятно, они уничтожили немало крупных и опасных чудовищ, которые ожидали ежегодного пира. Не исключено, что большинство выпускников выбрались живыми. А значит – и это главное – у большей части нашего класса тоже есть шанс вырваться.

– Думаешь, они вышли живыми – Кларита и все остальные? – спросил Орион, хмуро глядя на подгоревшее месиво из мяса и картошки, в которое он превратил блюдо, называемое в школе запеканкой. В скверные дни в ней попадались и человеческие фрагменты. В любом случае она была еще горячая и дымилась.

– Выясним в конце года, когда придет наша очередь, – сказала я.

Если нам не удалось починить механизм, значит, выпускники влетели в голодную и разъяренную толпу злыдней, и, вероятно, большинство погибло, не успев добраться до двери. А нашему классу предстоит на протяжении трехсот пятидесяти шести дней с удовольствием вести обратный отсчет. Какая приятная мысль. Обращаясь не только к Ориону, но и к себе, я добавила:

– А поскольку раньше времени мы ничего не узнаем, незачем ломать голову. Так что перестань кромсать запеканку. Меня это бесит.

Он вздохнул и вместо ответа драматическим жестом сунул в рот полную ложку. Вкус еды напомнил Ориону, что он хронически недоедает, и он энергично принялся очищать тарелку.

– А если все получилось, на сколько этого хватит? – спросила приятельница Нкойо, девочка из нигерийского анклава, которая села с краю, чтобы послушать.

Еще один хороший вопрос, на который у меня не было ответа – я ведь не мастер. Работа велась за моей спиной, переговоры шли на китайском, которого я не знаю… и большинство слов, которые произносили мастера, по ощущениям, были матерными. Орион не знал и того – он стоял впереди и десятками истреблял злыдней.

За меня ответила Аадхья:

– Когда манчестерский анклав чинил механизм в выпускном зале, этого хватало на два года, иногда на три. Думаю, после нас продержится хотя бы год… ну, может, два.

– Но… но не больше, – негромко произнесла Лю, глядя на кузенов, которые сидели за своим столом вместе с Аароном и Памилой – девочкой, принесшей письмо для Аадхьи. Вокруг теснилась густая толпа других новичков. Как правило, такого общества удостаиваются только ребята из анклавов. Я удивилась, а потом поняла, что знакомство с великим героем Орионом заставило и их сиять отраженным светом. До меня дошло, что, возможно, отчасти дело и в знакомстве со мной: для младших я была не угрюмой отщепенкой, а могучей выпускницей, которая побывала внизу.

Честно говоря, уже ни для кого я не была угрюмой отщепенкой. Мы с Аадхьей и Лю заключили союз, причем сделали это одними из первых. Человек, который мог выбирать, пригласил меня за безопасный стол. Я завела друзей. Это казалось чудом, как и то, что я вообще дотянула до выпускного класса. Всем вышеперечисленным, от начала до конца, я была обязана Ориону Лейку, и, честно говоря, меня не волновало, какую цену придется заплатить. Платить, несомненно, придется. Мама не стала бы тревожиться попусту. Но я ничего не желала знать. Я думала, что заплачу, какой бы счет ни выставили.

И как только я дошла до этой мысли, то перестала волноваться из-за маминой записки. Я даже перестала жалеть, что получила ее. Мама была обязана это написать, потому что совсем не знала Ориона; она должна была меня предупредить, если боялась, что ради него я могу ступить на дурной путь. Я чувствовала немеркнущую мамину любовь и дорожила ей – и в то же время была вольна решать за себя. Я сунула пальцы в карман и нащупала последний обрывок записки, который сохранила, – клочок со словом «смелости». Я съела его вечером, перед сном, когда лежала на своей узкой кровати на нижнем этаже Шоломанчи. Мне приснилось, что я снова стала маленькой и бегаю по полю, поросшему высокой травой и лиловыми колокольчиками, а мама смотрит на меня и радуется моему счастью.

На следующее утро приятное тепло продлилось ровно пять секунд – столько времени мне потребовалось, чтобы окончательно проснуться. В большинстве школ за концом семестра следуют каникулы. Ну а здесь утром происходит выпуск, вечером появляются новички, ты поздравляешь себя и выживших друзей с удачей, и на следующий день все начинается сначала. В общем, Шоломанча – не то место, где хочется проводить каникулы.

В первый день нового учебного года мы все отправляемся в новую аудиторию и узнаем расписание. Я по-прежнему чувствовала себя скверно – полузажившей ране на животе не идет на пользу заклинание-крюк, которое мотает тебя по всей школе. Я нарочно поставила будильник, чтобы он разбудил меня за пять минут до официального подъема, поскольку не сомневалась, что моя аудитория окажется у черта на рогах. И, разумеется, когда под дверь, без одной минуты шесть, просунули полоску бумаги, я увидела номер 5013 и гневно воззрилась на него. Выпускникам редко доставались классные аудитории выше третьего этажа – можете представить себе, как я обрадовалась; впрочем, это была всего лишь классная комната, и я не сомневалась, что занятия наверху проходить не будут. Насколько я знала, на пятом этаже учебных аудиторий не было вообще – его целиком занимала библиотека. Вероятно, школа решила запихнуть меня вместе с горсткой других неудачников в какую-нибудь дальнюю картотеку.

Я даже зубы не стала чистить, просто пополоскала рот водой из кувшина и пустилась в путь, в то время как другие выпускники еще только брели умываться. Я не стала искать попутчиков – нетрудно было догадаться, что их не будет, во всяком случае среди знакомых. Я помахала Аадхье, когда та вышла из своей комнаты с кувшином для умывания, направляясь к комнате Лю; она кивнула в ответ, все мгновенно поняв, и подняла большой палец в знак поощрения. Мы, к сожалению, знаем, сколько риска таит долгий путь к классной комнате, а выпускникам приходится ходить дальше всех.

Спускаться было некуда; вчера рекреация выпускников уехала вниз, в зал, а наша заняла ее место на нижнем этаже. Я очень осторожно миновала мастерские – да, вчера прошло очищение, но все-таки не стоит первой поутру заходить на учебный этаж, – а потом двинулась наверх по пяти крутым лестничным пролетам.

Все они казались вдвое длиннее обычного. Расстояния в Шоломанче – вещь условная. Они порой становятся мучительно долгими, почти бесконечными, в зависимости от того, насколько ты торопишься. От того, что я вышла пораньше, толку было немного. Я не видела ни души, пока, пыхтя, не добралась до этажа среднеклассников – там первые пташки уже начали небольшими стайками выпархивать на лестницу. В основном это были алхимики и мастера, которые надеялись занять хорошие места в мастерских и лабораториях. Когда я добралась до этажа младшеклассников, навстречу уже валил обычный поток, но, поскольку это были новички, которые лишь вчера попали в школу и понятия не имели, куда идти, они мне здорово мешали.

Во время мучительного подъема меня утешала лишь мысль о кристалле маны, который я крепко сжимала в кулаке. Рана на животе пульсировала, мышцы ног горели, но с каждым шагом сияние, пробивавшееся меж пальцев, делалось ярче; и я наполнила кристалл на целую четверть к тому времени, когда вошла в абсолютно пустой читальный зал.

Мне очень было нужно отдышаться, но, едва я остановилась, внизу ударил колокол, извещая, что до начала занятий пять минут. Бродить среди шкафов в поисках аудитории, в которой я раньше никогда не была, значило наверняка опоздать, поэтому я неохотно потратила часть добытой с таким трудом маны на заклинание поиска. Оно немедленно направило меня в самую темную часть библиотеки. Я без особой надежды оглянулась на лестницу и, естественно, никого не увидела.

И причина стала абсолютно ясна, когда я наконец нашла нужную аудиторию, которая крылась за деревянной дверью, почти не различимой меж двух больших шкафов, полных старинных пожелтевших карт. Я открыла дверь, ожидая увидеть нечто ужасное – и воистину увидела. Восемь младшеклассников разом обернулись и уставились на меня, как несчастные маленькие оленята на грузовик.

Хоть бы один среднеклассник для разнообразия!

– Да вы издеваетесь, – с отвращением сказала я, прошла в первый ряд и села на лучшее место, четвертое с краю.

Мне никого не понадобилось прогонять, потому что передний ряд почти сплошь пустовал, как в начальной школе, где дети боятся, что их примут за подлиз. Но здесь единственными учителями были злыдни. Любимчиков они не заводили – их интересовали исключительно живые закуски.

Парты в классе были настоящие эдвардианские, то есть древние, слишком маленькие для человека ростом под метр восемьдесят, адски неудобные, сделанные из кованого железа – то есть в случае необходимости их не удалось бы быстро сдвинуть. На моей парте едва умещался лист бумаги стандартного размера. Сто двадцать лет назад ее поверхность была идеально отполирована, однако с тех пор парту исписали и изрисовали в три слоя. Ученикам хотелось излить душу хоть где-то. Кто-то покрыл Г-образную поверхность парты надписями «выпустите меня», сделав красными чернилами аккуратную рамочку. Другой обвел слова желтым фломастером.

В переднем ряду кроме меня сидела только одна девочка, и она тоже заняла хорошее место – шестое с другого конца. Очень разумный поступок – сесть подальше от двери; правда, в двух местах позади нее находилось вентиляционное отверстие в полу. Какой-то недоумок бросил на него рюкзак, а значит, догадаться об этом отверстии можно было, только заметив три других. Девочка смотрела на меня, как будто ожидала, что я пинком прогоню ее с места. Возраст имеет свои привилегии, и выпускники, не стесняясь, ими пользуются. Когда я заняла настоящее лучшее место, она оглянулась, поняла свою ошибку, быстро взяла рюкзак, подошла ко мне, указала на соседнюю парту и с волнением спросила:

– Тут занято?

– Нет, – раздраженно ответила я.

Я злилась, потому что с моей стороны было благоразумно посадить ее рядом (увеличить количество мишеней вокруг – значит повысить собственные шансы), но мне не хотелось заслоняться новичками. Несомненно, это была девчонка из анклава. Нечто вроде крепления для щита на запястье, обманчиво неприметное кольцо на пальце – почти наверняка артефакт для распределения маны… Кроме того, ее явно учили тому, как выжить в школе – в том числе, как найти лучшее место в классе, даже в самый первый день, когда ты, ошеломленный, забывший родительские советы, просто жмешься к одноклассникам, как зебра, которая ищет спасения в стаде. Кроме того, учебник по математике у девочки был на китайском, но по-английски она говорила без малейшего акцента. Непростая задача даже для тех, у кого китайский или английский – родной, но, судя по надписи на тетради, девочка была тайкой. Вероятно, она с раннего детства занималась иностранными языками с самыми дорогими учителями, которых только мог нанять анклав. Я не сомневалась, что она вот-вот повернется и скажет остальным ребятам, что они сидят на плохих и опасных местах. Тогда будет ясно, каков порядок: она выше, они ниже. Я удивлялась, что она до сих пор этого не сделала.

И тут один из сидевших позади ребят робко сказал: «Привет, Эль», и я узнала кузена Лю.

– Меня зовут Го И Чжэнь, – произнес он.

Накануне я была абсолютно уверена, что больше не увижу новичков, с которыми познакомилась в столовой, разве что по чистой случайности, потому и не удосуживалась запоминать имена. Ученики разных классов пересекаются редко – так уж устроены наши расписания. Выпускники почти все время проводят на нижних ярусах, а у новичков более безопасные аудитории наверху. Если младшеклассник регулярно околачивается там, где собираются выпускники, он просто напрашивается на то, чтоб его сожрали, и какой-нибудь злыдень непременно это сделает.

Но, с другой стороны, если в пределах досягаемости находится старший ученик, лучше держаться к нему поближе. Чжэнь, собрав вещи, устремился ко мне – и хорошо, потому что до тех пор он сидел почти у самой двери.

– Можно мне сесть рядом?

– Садись, – ответила я.

Против Чжэня я не возражала. То, что Лю была моей союзницей, не давало ее мелкому кузену права претендовать на меня, но он в этом и не нуждался. Лю была моей подругой.

– Посматривай за отдушинами, даже в библиотеке, – добавила я. – И не садись слишком близко к двери.

– Ой. Да. Я просто… – начал он, оглядываясь на остальных.

– Я тебе не мамочка, – перебила я намеренно грубо: тот, кто внушает новичкам, что здесь есть герои (оставим пока Ориона Лейка), оказывает им плохую услугу. Я не могла вечно спасать Чжэня, мне нужно было думать о себе. – Не надо объяснений. Я тебя предупредила. Хочешь – слушай, хочешь – нет.

Он смущенно замолчал.

Конечно, Чжэнь правильно делал, держась ближе к остальным – зебры не без причины пасутся стадами. Но не стоит позволять другим зебрам выталкивать тебя на опасное место. Неудачники усваивают этот урок, когда лев сжирает их. Лично мне хватило, когда я увидела, как лев жрет другого, одного из школьных изгоев, который все же был рангом повыше меня, и поэтому ему позволили сесть с краю, между дверью и крутыми ребятами.

И Чжэнь напрасно позволил спихнуть себя на край, потому что он-то был из тех, кто покруче, ну или близко к тому, если не считать девчонку из тайского анклава. Все знали, что семья Лю вот-вот создаст собственный анклав. У них такой большой клан, что Лю досталась целая коробка ношеной одежды, когда она пришла в школу, и сама она дала Чжэню и его брату-близнецу Миню по пакету вещей, а остальное обещала в конце года. В анклав они не входили, однако не были и неудачниками. Но сейчас Чжэнь вел себя не как ученик Шоломанчи, а как самый обыкновенный человек.

Остальные меж тем загудели. Пока мы с Чжэнем разговаривали, на наших партах сами собой появились расписания. Все как обычно: ты на секунду отводишь взгляд, а когда смотришь на парту, на ней уже лежит листок. Если попытаешься схитрить и будешь смотреть на парту не моргая, чтобы заметить момент появления листка, школа подстроит какую-нибудь неприятность, чтобы тебя отвлечь – например, выключится свет, или сосед толкнет твой стул, или в шутку закроет тебе глаза ладонью. Нужно очень много маны, чтобы показать человеку тот тип волшебства, в который он инстинктивно не верит; прогибать приходится не только окружающий мир, но и чужую психику. В том числе по этой причине волшебники, как правило, не творят настоящую магию в присутствии заурядов. Это адски трудно. Разве что ты замаскируешь ее под фокусы или будешь колдовать в присутствии людей, которые изо всех сил стараются тебе поверить. Примерно так действуют мамины натуральные лечебные средства на обитателей коммуны.

Опять-таки, хоть мы и волшебники, мы все-таки не ожидаем, что предмет возьмет и появится из ниоткуда. Мы знаем, что этого можно добиться, поэтому нас не так сложно убедить, но, с другой стороны, нам хватает маны, чтобы бороться с убеждением. А потому школе гораздо дешевле обходится подсунуть листок на парту, пока ты смотришь в сторону – как будто его кто-то просто положил – чем показывать тебе, как расписание возникает из ничего.

Чжэнь уже вытягивал шею и пытался заглянуть в листок девочки из анклава. Я вздохнула и ворчливо сказала ему:

– Иди сядь рядом с ней.

Мне это не нравилось, но мое мнение не играло никакой роли. Подольститься к человеку из анклава – хорошая идея. Чжэнь слегка поморщился, как будто устыдившись; несомненно, мама разъяснила ему и это. Но затем он встал, подошел к тайке и представился.

Надо отдать ей должное, она вежливо склонила голову и жестом предложила ему сесть рядом. Обычно, чтобы подружиться с членом анклава, подлизываться нужно куда энергичнее. Но, видимо, до сих пор Чжэню еще не приходилось ни с кем соперничать. Несколько ребят встали позади него, и все принялись сравнивать расписания. Девочка из анклава уже изучала свой листок, очень быстро – судя по всему, она прекрасно знала, что делать. Она начала показывать его другим и что-то объяснять. Я решила потом заглянуть в расписание Чжэня, просто на тот случай, если тайка небескорыстна в своей любезности.

Но сначала нужно было заняться собственным расписанием… и одного взгляда хватило, чтобы понять, что я попала. Я давно знала, что в выпускном классе у меня будет два семинара – такую цену приходится платить тем, кто решает специализироваться по заклинаниям и старается в течение первых трех лет проводить на нижних этажах минимум времени. Но в итоге меня записали аж на четыре семинара – или пять, если считать за два чудовищный интенсив под незамысловатым названием «Санскрит, продвинутый уровень», стоявший первой парой каждый день. Примечание гласило, что это зачтется мне в качестве курсовой работы по санскриту и арабскому – но какой смысл, если, конечно, нам не предстояло изучать средневековые арабские переводы санскритских рукописей вроде той, что я обнаружила в библиотеке две недели назад. Это была узкоспециальная область. Мне повезет, если в аудитории со мной будут еще хоть три человека. Я гневно уставилась на строчку, возглавлявшую мое расписание. Я-то рассчитывала получить стандартный семинар по санскриту, читаемый на английском; это значило оказаться в одной из больших семинарских аудиторий, в обществе десятка мастеров и алхимиков, которые изучали санскрит в рамках занятий иностранным языком.

И уладить дело я не могла, поскольку рядом не было ни одного ученика выпускного класса. Обычно двое-трое таких же изгоев, как я, неохотно давали мне заглянуть в их листки в обмен на позволение заглянуть в мой; в результате я получала один-два предмета, который впихивала в свое расписание в попытке вынудить школу изменить самые неудачные пункты. Позволяется менять до трех предметов; если ты выполняешь все требования, школе приходится подгонять к ним остальное расписание, но если ты не знаешь, какие предметы вообще есть, остается играть вслепую – и ты с гарантией проиграешь.

Продвинутого санскрита хватило бы, чтобы испоганить все расписание, но, кроме того, я получила два убийственных семинара – алгебру и приложения к заклинаниям, которые должны были считаться за иностранный язык (без уточнений). Наверняка это значило, что я буду получать уйму первоисточников на разных языках без перевода. Еще мне достался расширенный курс по истории и математике. Других курсов по математике у меня не было, так что вряд ли удалось бы его спихнуть. И еще этот паршивый семинар, который я, честно говоря, ожидала – «Общие протоиндоевропейские корни в современных чарах», который считался одновременно за литературу, латынь, современный французский, современный валлийский, древне- и среднеанглийский. И я сразу же поняла, что уже через пару недель на меня градом посыплются старофранцузские и древневаллийские заклинания.

Все свободное место отводилось под практические занятия в мастерской, и я могла бы потребовать полного освобождения, поскольку в прошлом семестре сделала волшебное зеркало, которое по-прежнему изрекало в мой адрес мрачные пророчества (мне пришлось повернуть его лицом к стене). А еще меня записали на продвинутую алхимию, и график был совершенно безумный – на одной неделе занятия по понедельникам и четвергам, на другой по вторникам и пятницам. Каждый раз я буду оказываться в аудитории с разными людьми. Очень сложно в таких условиях найти тех, кто готов помочь – что-нибудь подержать или покараулить вещи, пока я схожу за инструментами.

Честно говоря, такого скверного расписания для ученика выпускного класса я до сих пор не видела. Даже ребята, которые рассчитывали на выпуск с отличием, не получали целых четыре семинара. Зато, как будто школа решила подсластить пилюлю, вечер в среду был у меня практически свободен. Расписание гласило «индивидуальные занятия» – обычное время на самоподготовку, которое нам всем дается после обеда, с той разницей, что заниматься мне полагалось в определенной аудитории.

Здесь.

Я уставилась на листок с глубочайшим и нестихающим подозрением, пытаясь как-то осмыслить происходящее. Целый свободный вечер в библиотеке и официально зарезервированное место, за которое не придется бороться. Ни материалов, ни контрольных, ни заданий. Этого пункта хватило бы, чтобы превратить мое расписание в лучшее на свете. За него стоило поторговаться. Я боялась, что не успею восстановить ману, потраченную в прошлом семестре; но если раз в неделю у меня будет утроенное количество свободного времени, до выпуска я вернусь в форму.

Где-то наверняка таилась чудовищная ловушка, но я пока понятия не имела где.

Я встала, ткнула Чжэня в плечо и велела:

– Пригляди за моими вещами. Я осмотрю класс. А если вы хотите знать, как это делается, наблюдайте за мной, – добавила я, и все тут же повернулись ко мне.

Я начала с вентиляционных отверстий и убедилась, что решетки крепко прикручены; я зарисовала их расположение на листке бумаги, на тот случай, если какая-нибудь необычайно умная тварь решит заменить одну из них. Я пересчитала все парты и стулья и заглянула под каждый предмет мебели; выдвинула все ящики в шкафу у дальней стены, открыла все дверцы и посветила внутрь фонариком; отодвинула шкаф от стены и убедилась, что нигде нет дыр. Я осветила фонариком пол по периметру, ища подозрительные отверстия, простучала стены на высоте собственного роста, закрыла и открыла дверь… теперь я могла с достаточной уверенностью сказать, что аудитория вполне безопасна.

Разумеется, злыдни могли проникнуть в нее самыми разными способами – через отдушины, в щель под дверью, сквозь стену. По крайней мере, в этот класс они не попали бы, свалившись с потолка, потому что потолка в нем не было. В Шоломанче вообще нет крыши. Когда волшебная школа торчит в пустоте, крыша не нужна. Стены библиотеки просто уходили ввысь, пока не терялись во мраке. Где-то там они наверняка заканчивались. Но проверять я бы не полезла.

Короче говоря, в аудитории злыдней не было, и никаких очевидно уязвимых мест я не нашла. Так что же школа имела в виду, щедро даровав мне целый свободный вечер?

Я вернулась на место и уставилась в расписание. Конечно, я понимала, что свободный вечер – это сыр в мышеловке… но сыр был очень вкусный, и мышеловка симпатичная. Я не могла гарантировать себе ни одной хорошей замены, поскольку не знала, какие предметы достались другим. Если я подпишусь, скажем, на обычный курс санскрита в надежде избавиться от чудовищного интенсива, то, даже если школа действительно меня от него избавит, у нее будет повод вкатить мне по средам курс арабского. Если я попытаюсь взять что-нибудь незначительное, например занятия в мастерской вечером в четверг, в среду, несомненно, мне впишут занятия в алхимической лаборатории, да еще что-нибудь в пятницу. Как бы я ни поступила, я лишилась бы единственной приятной вещи в своем расписании – и не факт что получила бы адекватную замену.

– Дай-ка посмотреть, – без особой надежды сказала я Чжэню.

Есть плюс в том, чтобы оказаться в компании новичков: они кротко вручили мне свои листки, не попросив даже об ответной услуге, и я перебрала всю пачку в поисках предметов, которые могла бы взять. Но тщетно. Я никогда и не слышала, чтобы новичку достался предмет, который мог бы пригодиться выпускнику. У всех были стандартные «введение в мастерство», «введение в алхимию» – и девочка из анклава благоразумно посоветовала однокашникам перенести эти занятия на первую половину дня во вторник и среду (лучшее время, какое может достаться младшекласснику, поскольку старшие занимают все вечера) – «введение в изучение злых чар» (о, как порадуются злыдни)… а остальные предметы – литература, математика и история. За одним возмутительным исключением: самостоятельные занятия у них всех также стояли в среду, здесь, со мной. Вот везучие сопляки. Ни один этого, похоже, не оценил.

Я обреченно поставила подпись внизу листка, даже не пытаясь ничего изменить, а потом подошла к массивному старому секретеру, осторожно приподняла крышку – сегодня там никого не было, но это вопрос времени – и сунула расписание внутрь. В большинстве аудиторий есть специальное место для сдачи бумаг – прорезь, через которую те якобы отправляются по пневматическим трубам в некий центральный архив, однако трубы вышли из строя еще в начале прошлого века, и их просто заменили передающими заклинаниями. Все, что нужно сделать, – это отодвинуть свою контрольную в сторонку, и школа ее заберет. Я напоследок посмотрела на расписание, сделала глубокий вдох и закрыла крышку.

Я не сомневалась, что пойму свою ошибку сразу же после завтрака, когда отправлюсь на интенсив, но я ошиблась. Я все поняла меньше чем через пятнадцать минут, не успев даже выйти из класса.

Согнувшись и скрипя зубами, я трудилась над перепутанным вязанием, потому что хотела до завтрака собрать в кристалл побольше маны. Мысленно я уже прикидывала, какие чудовищно монотонные упражнения можно будет проделывать в этой аудитории, когда рана заживет, – от всей души ненавижу физкультуру, а потому она особенно полезна для сбора маны. Места в классе было немного, и мебель двигать не стоило. Придется качать пресс, улегшись на две парты. Плевать. Зато каждые две недели я буду наполнять по кристаллу.

Тем временем новички собрались у доски и весело болтали, как будто беспокоиться было абсолютно не о чем. Все говорили по-китайски, считая юного индуса и двух русских ребят – друг с другом они, разумеется, говорили по-русски, но в общую беседу включились без труда. Очевидно, все они заранее учили китайский – такие предметы, как математика и история, в школе преподают только на английском или на китайском.

Я изо всех сил старалась не обращать внимания на их болтовню, но получалось не особо. Когда изучаешь массу иностранных языков, мозгу начинает казаться, что ты чего-то не понимаешь, лишь потому что не стараешься; а если хорошенько прислушаться, все получится. Я могла как минимум целую четверть не бояться нового языка, поскольку Шоломанча осчастливила меня арабским меньше месяца назад. Но два часа каждую среду сидеть в классе с кучей мелюзги, которая треплется по-китайски, неизбежно значило, что я начну получать заклинания и на китайском.

Ну разве что их всех сожрут до конца месяца, что было вполне вероятно. Как правило, первая неделя семестра проходит тихо, а потом, когда у младшеклассников возникает ложное чувство безопасности, из укромных мест начинают выползать первые злыдни, не говоря уж об орде свежевылупившихся, которые разными способами пытаются пробраться с первого этажа наверх.

Конечно, всегда найдется упорный трудяга. Например, детеныш сумчатой гадюки, который тихонько пробрался в вентиляцию. Он, вероятно, вытянулся в нитку, чтобы просочиться сквозь защитные заклинания в воздуховоде; притворившись безобидной струйкой жидкости, он проник через решетку и свернулся на полу, за одним из брошенных рюкзаков. Возможно, возвращаясь в исходный вид, он хлюпал, но болтовня младшеклассников заглушала все звуки, а я расслабилась, потому что в кои-то веки оказалась самой непривлекательной мишенью в аудитории. Никакой злыдень не выбрал бы в этой толпе меня. Я уже начала думать, что школа подарила мне убежище.

И тут один из новичков заметил тварь и громко заорал. Я даже не стала интересоваться, что они там такое обнаружили; я вскочила, взяла рюкзак и была уже на полпути к двери, когда заметила гадину, уже полностью надувшуюся, которая витала над четвертым рядом парт, словно ярко-красный воздушный шар, на который брызнули синей краской. Трубки, в которых таились отравленные иглы, начали раздуваться. Ребята дружно вопили и цеплялись друг за друга, сбившись в кучу за большим столом. Классическая ошибка. Сколько времени они намерены там сидеть? Сумчатая гадюка никуда не денется; как только они высунутся из-за стола, она нанесет удар.

Это, разумеется, была не моя проблема; если малолетки не справятся своими силами, то в первый же учебный день им не удастся выбраться из аудитории – значит, они бы в любом случае долго не протянули. Я-то тут при чем? Школа нашпиговала мое расписание опасностями, и у меня истощился запас маны. Мне нужно было использовать каждую свободную минуту для сбора маны, чтобы как-то возместить потерю. Я не могла тратить энергию на незнакомых новичков, чья судьба меня совершенно не волновала.

За одним исключением. Пинком отворив дверь, я повернулась и крикнула: «Чжэнь! Бегом отсюда!», и он выскочил из-за стола и бросился ко мне. Остальные, возможно, не все меня поняли, но им хватило ума последовать за ним – а большинству хватило ума бросить рюкзаки. Кроме девчонки из анклава. Несомненно, даже если бы она потеряла вещи, ей было достаточно попросить у старших ребят из своего анклава… но она нагнулась за рюкзаком и в результате оказалась последней. Тем временем гадюка достаточно надулась, вытаращила глазки и начала прицеливаться. Все, кроме тайки, уже выскочили в коридор. Тварь была не больше футбольного мяча; недавно вылупившись, она, видимо, сразу решила перекусить.

Я собиралась выскочить в коридор, спасая свою шкуру. Так и следовало поступить; именно так я и поступала бесчисленное множество раз в прошлом. Правило номер один: если что-то случилось, беспокойся только о том, чтобы унести ноги. Это не эгоизм. Если попытаешься вытащить других, то погибнешь – и, скорее всего, в процессе помешаешь остальным принять меры для собственного спасения. Если у тебя есть союзники или друзья, лучше помоги им заблаговременно. Поделись маной, дай полезное заклинание, сделай для них какой-нибудь артефакт или зелье, которым они воспользуются в трудную минуту. Но тот, кто не в состоянии своими силами отбиться от злыдня, не выживет в школе. Все это знают, и исключение составляет только Орион. Но он круглый идиот.

Впрочем, я не выбежала в коридор. Я стояла на пороге, пропуская вперед себя всю компанию младшеклассников. Гадюка порозовела, готовясь плюнуть ядом в тайку, и стремительно повернулась к двери – в то самое мгновение, когда Орион, к слову об идиотах, ворвался в аудиторию. Через две секунды он бы погиб, нашпигованный ядовитыми иглами.

Но я уже колдовала.

Я использовала сложное древнеанглийское заклинание. Возможно, во всем мире никто, кроме меня, им не владеет. В среднем классе, едва начав учить древнеанглийский, я наткнулась на трех выпускников, которые загнали в угол среди библиотечных шкафов старшеклассницу. Еще одна школьная неудачница вроде меня, с той разницей, что со мной парни не рисковали шутить. Очевидно, аура будущей темной колдуньи их отпугивает. Я, пятнадцатилетняя девчонка, прогнала поганцев одним своим появлением. Они улизнули, девчонка заспешила в другую сторону, а я, все еще кипя гневом, схватила с полки первую попавшуюся книгу. Мне досталась небольшая хрупкая стопка самодельных листков, полных рукописных проклятий, которые сочинила какая-то очаровательная особа примерно тысячу лет назад. Страницы открылись на одном конкретном заклинании, и я запомнила его, прежде чем захлопнула книжечку и сунула ее обратно на полку.

Большинству людей приходится долго учить заклинания, прежде чем они улягутся в голове. Мне тоже – если это нечто благое. Но если я получаю заклинание, предназначенное для того, чтобы разрушать города, уничтожать целые армии, подвергать людей страшным пыткам – или, например, превратить определенную часть мужской анатомии в полный боли комок, – достаточно одного взгляда на страницу.

Никогда раньше я не использовала это заклинание, но сработало оно идеально. Сумчатая гадюка немедленно сжалась до размеров желудя. Она рухнула на пол, некоторое время барахталась на решетке вентиляции, а потом провалилась в нее, как мраморный шарик в сливное отверстие. И с ней улетела вся утренняя порция маны.

Орион замер на пороге и посмотрел гадюке вслед, постепенно приходя в себя. Он собирался швырнуть в нее огнем – это уничтожило бы тварь, а заодно и нас троих вместе со всей аудиторией, поскольку внутренние газы сумчатой гадюки легко воспламеняются. Девочка-тайка бросила на меня перепуганный взгляд и выскочила в коридор, хоть бежать уже было незачем. Орион некоторое время смотрел ей вслед, а потом повернулся ко мне. Я бросила унылый взгляд на потускневший кристалл для маны – да, он совершенно опустел.

– Что ты вообще тут делаешь? – раздраженно спросила я, проталкиваясь мимо Ориона и направляясь к лестнице.

– Ты не пришла на завтрак, – сообщил он, нагоняя меня.

Вот так я узнала, что в библиотечной аудитории не слышно колокола. Иными словами, я могла либо пропустить завтрак, либо опоздать на первое занятие сложнейшего семинара – и ручаюсь, некому было бы передать мне задание.

Скрипнув зубами, я зашагала к лестнице.

– Все хорошо? – спросил Орион, хотя вообще-то это я спасла его.

Видимо, он считал иначе.

– Нет, – с горечью ответила я. – Я дура.

Глава 2

Подушки

В течение следующих двух недель проблема окончательно обрисовалась. За мной не стоял анклав. В отличие от Ориона, у меня не было безграничного запаса маны, чтобы совершать благородные подвиги. Даже наоборот, поскольку я одним махом потратила почти половину маны, которую скопила за три года. Небезуспешно, поскольку я уничтожила чреворота; поскольку я надеялась никогда больше этого не повторять, скоро запас должен был восстановиться… но кого волновали мои мотивы? У меня был продуманный график сбора маны во время обучения в школе – и все пошло прахом.

Мои надежды на удачный выпуск тоже разлетелись бы вдребезги, не найди я сборника заклинаний. Фазовое заклинание Золотого камня ценится так высоко, что Аадхья устроила среди прошлогодних выпускников аукцион, который принес мне уйму маны (а кроме того, еще и пару слегка поношенных кедов). Аадхья намеревалась провести еще один аукцион, среди наших одноклассников. Если повезет, пустых кристаллов у меня будет всего семь, а не девятнадцать. Но все равно брешь была ощутимая – а к моменту выпуска мне предстояло наполнить еще как минимум тридцать штук.

Для этого я и намеревалась использовать свободные вечера сред. Ха-ха. Юная гадюка оказалась лишь первой в череде злыдней, которых неудержимо влекло в нашу аудиторию в библиотеке. Злыдни пытались прыгнуть на нас, когда мы заходили. Они прятались в темном уголке и нападали, когда мы отвлекались. Они вылезали из отдушин. Таились под крышкой секретера. Ждали, когда мы будем выходить. Я могла избежать занятий китайским, не прилагая к тому никаких усилий. Всю компанию младшеклассников истребили бы за две недели.

В конце первого занятия на стене в буквальном смысле кровью было написано, что я размазала по классу вилланиргу – содержимое ее брюха, внутренности и так далее. Когда мы все, более или менее забрызганные, отправились ужинать, я подавила раздражение и сказала Сударат – девочке из тайского анклава, – что если она хочет помощи, пускай поделится маной.

Она покраснела, пошла пятнами и, запинаясь, выговорила:

– Я… у меня… – а потом расплакалась и бегом бросилась к лестнице.

Чжэнь спросил:

– Ты не слышала про Бангкок?

– Чего я не слышала про Бангкок?

– Бангкокского анклава больше нет. Что-то его уничтожило буквально накануне поступления.

Я уставилась на него. Весь смысл анклавов в том, что их нельзя уничтожить!

– Как? Что?

Он беспомощно пожал плечами.

– Все в курсе про Бангкок? – спросила я за ужином, удивляясь, что пропустила такую важную новость, но оказалось, что никто ничего не знал. Одна только Лю кивнула и ответила:

– Да, слышала.

– Что случилось? – поинтересовалась Аадхья.

– Бангкокский анклав погиб, – сказала я. – Его больше нет.

– Что?! – воскликнула Хлоя и подскочила, так что апельсиновый сок вылился на поднос.

Она сама попросилась сесть с нами, причем очень вежливо, отнюдь не намекая, что она оказывает нам честь своим присутствием. Поэтому я сквозь зубы повторила:

– Бангкокский анклав погиб.

Хлоя отмахнулась.

– Да ну, вранье.

Лю покачала головой.

– Это подтвердила одна девочка из Шанхая. Родители передали ей новость с младшей сестрой.

Хлоя застыла со стаканом в руке. Неудивительно, что она так испугалась. Анклавы не схлопываются без причины; если анклав подвергся такому удару, что не выстоял, это был верный знак разразившейся войны кланов, и Нью-Йорк имел все шансы угодить в самый эпицентр. Но когда Хлоя в третий раз за пять минут потребовала у нас с Лю подробностей, я ответила:

– Расмуссен, мы не знаем ничего. Это ты можешь что-то выяснить – ваши новички наверняка знают больше нашего.

Хлоя попросила: «Последите за подносом», встала и отправилась к столу, где сидели нью-йоркские младшеклассники. Сведений оказалось мало – большинство новичков понятия не имели о случившемся. Сударат оказалась единственным новичком из Бангкока, прибывшим в школу в этом году, и ее старшие соотечественники держали язык за зубами.

Все не на шутку встревожились. Даже когда анклав сильно поврежден и вот-вот обрушится, обычно мирные обитатели успевают спастись.

К концу ужина стало ясно, что никто ничего не знает. Во-первых, мы здесь и так почти ничего не знаем, поскольку все новости о внешнем мире приносят раз в год смертельно перепуганные малолетки. Но рухнувший анклав – это серьезно… и даже шанхайцы ничего не знали. Шанхай некогда помог Бангкоку основать анклав – последние тридцать лет он финансировал создание новых азиатских анклавов и вовсе не случайно жаловался, что непропорционально большое количество мест в Шоломанче достается европейцам и американцам. Если кто-то уничтожил бангкокский анклав, намереваясь атаковать Шанхай, шанхайские новички получили бы недвусмысленный наказ сплотиться с бангкокцами.

С другой стороны, если бы бангкокский анклав погиб по собственной небрежности – это случается время от времени, когда маги зарываются, втайне изобретая новое оружие, – шанхайцы наверняка получили бы наказ не помогать бангкокцам. А вместо этого они просто держались настороженно. Иными словами, даже их родители знали не больше, чем мы. А если о случившемся не знали даже члены шанхайского анклава, значит, не знал никто.

Ну, не считая того, кто уничтожил анклав Бангкока. И это не упрощало дела: если кто-то планировал косвенную атаку на Шанхай, то первым кандидатом был Нью-Йорк. Вряд ли какой-нибудь другой анклав мог бы это устроить как минимум без молчаливого одобрения ньюйоркцев. Но если они втайне готовили нечто столь колоссальное, как уничтожение целого анклава, то вряд ли стали бы делиться планами с детьми. А значит, даже ребята из Нью-Йорка не знали, что задумал их анклав. Зато они – и шанхайцы тоже – понимали, что, если гибель бангкокского анклава не была случайностью, значит, их родители прямо сейчас вели войну. А нам предстояло жить в неведении еще целый год.

В такой ситуации трудно питать дружеские чувства к членам анклавов. Лично меня не волновала судьба Бангкока. Я не собиралась вступать в анклав. Я приняла это решение в прошлом году – с горечью – и в случае войны намеревалась держать нейтралитет. Даже если какой-нибудь жуткий злыдень громил анклавы, мне до этого дела не было – ну, разве что он составил бы мне конкуренцию в будущем, учитывая малоприятное пророчество. Моя жизнь стала бы гораздо легче, если бы оно наконец сбылось.

Однако меня всерьез удручило то, что помощи от Сударат ждать не приходилось. Судя по всему, специализироваться мне предстояло на спасении младшеклассников. Запас маны у анклава Бангкока был относительно новым и небольшим, и бангкокские выпускники полностью его контролировали. Они отчаянно торговались с другими анклавами, заключая союзы к выпуску, и не делились маной даже со своими младшими. Бангкокцы стали обычными людьми, как мы, простые смертные, которые отчаянно боролись за союзников, ресурсы и выживание. Главной приманкой для их будущих соратников было место в молодом амбициозном анклаве – но анклав пал, и они жили в атмосфере зловещей неуверенности, потому что никто не знал, что происходит. Другие новички избегали Сударат не потому, что не знали, что она из Бангкока, а потому что знали. Ей даже не дали ничего из вещей, которые остались от прошлогодних выпускников. Рюкзак, с которым она прибыла в школу, был ее единственным имуществом.

Наверное, мне следовало бы пожалеть Сударат, но я больше склонна жалеть тех, кому не везло никогда, а не тех, кому внезапно перестало везти. Мама сказала бы, что жалеть нужно всех – а я ответила бы, что она вправе жалеть кого угодно, а у меня ограниченный запас сочувствия. Даже в отсутствие сострадания я дважды за неделю спасла Сударат жизнь, так что жаловаться ей было не на что.

И мне тоже – поскольку, очевидно, предстояло продолжать в том же духе.

Мы с Аадхьей и Лю в тот вечер вместе собрались в душ. По пути вниз я горестно спросила у Лю:

– У тебя не будет времени потом? Мне нужны несколько базовых фраз на китайском.

Вы, наверное, думаете, что я имела в виду выражения типа «как пройти в туалет» и «доброе утро». Но в Шоломанче первые фразы, которые ты учишь на любом языке, это «пригнись», «осторожно, сзади» и «беги». Мне они были необходимы, чтобы новички не лезли под руку, пока я их спасаю. Целиком и полностью за свой счет.

Лю негромко сказала:

– Я хотела попросить тебя о помощи.

Она полезла в сумку и достала прозрачный пенал, в котором лежали ножницы – под левую руку, с облезлыми пластмассовыми кольцами; одно лезвие было зазубрено, второе слегка заржавело. Многообещающие признаки. Такие скверные ножницы вряд ли были прокляты или зачарованы. Последние две недели Лю, вероятно, искала человека, готового их одолжить.

Волосы у нее отросли до пояса – блестящие, черные как ночь; только у самых корней они были тусклее. Лю отращивала их много лет, в том числе в школе, где приходилось торговаться за каждую помывку. Но я не стала переспрашивать. Я знала, что Лю решилась, пусть даже из чисто практических соображений. Аадхья собиралась сплести из ее волос струны для сиренопаучьей лютни. В любом случае Лю удалось сохранить волосы такими длинными – и уцелеть – только потому, что она пользовалась малией.

Но потом она получила неожиданное и очень глубокое очищение и решила, что больше не ступит на дорогу из обсидианового кирпича. И теперь ей приходилось расплачиваться за то, что она три года щеголяла возмутительно красивыми волосами. Каждый вечер по очереди мы помогали подруге расчесывать ужасные колтуны, которые образовывались, как бы тщательно Лю ни заплетала волосы.

После душа мы втроем отправились в комнату Аадхьи. Она наточила ножницы и достала коробку, которую приготовила для волос. Для начала я отстригла край тонюсенькой прядки, держа ножницы как можно дальше от головы Лю – не стоит торопиться, когда держишь в руках незнакомый инструмент. Ничего ужасного не произошло, и я попробовала чуть выше, а потом сделала глубокий вдох и принялась резать быстро и решительно, прямо по разделительной линии у корней. Вручив длинную прядь Аадхье, я спросила у Лю:

– Все хорошо?

С ножницами все было в полном порядке, но я хотела дать ей передышку. Лю не плакала, но для нее это наверняка было мучительно.

– Хорошо, – ответила она, моргая, и к тому времени, когда я состригла половину волос, таки заплакала – почти беззвучно. Слезы текли по лицу Лю; одна, особенно большая, скатилась по щеке и упала на коленку.

Аадхья с тревогой взглянула на меня и сказала:

– Я и сама управлюсь. Отдохни, если хочешь.

Лю выглядела еще очень даже ничего: волосы у нее были такие густые, что резать приходилось слоями, начиная снизу. Никогда не угадаешь, не спятят ли ножницы внезапно; если Лю придется ходить по школе с выстриженной макушкой и длинным хвостом, любой человек, у которого она попросит ножницы, сдерет с нее три шкуры.

– Нет, – сказала Лю дрожащим, но очень настойчивым голосом.

Она была самой тихой из нас троих – даже Аадхья обычно сбрасывала пар, когда злилась, ну а если бы существовали олимпийские соревнования по гневу, я бы, несомненно, получила золото. Но Лю всегда вела себя спокойно и вдумчиво… непривычно было слышать в ее голосе резкие нотки.

Она и сама удивилась своей вспышке. Но, какие бы чувства ни испытывала Лю, ей не удавалось их полностью заглушить.

– Режь скорей, – твердо велела она.

– Ладно, – сказала я и защелкала ножницами, срезая волосы как можно ближе к коже.

Глянцевитые пряди пытались обвиться вокруг моих пальцев.

А потом все закончилось, и Лю, слегка дрожа, пощупала голову. Почти ничего не осталось, только неровный ежик. Она закрыла глаза и потерла череп руками, словно желая удостовериться, что все состригли. Потом она несколько раз глубоко вздохнула и сказала:

– Я не стриглась, с тех пор как поступила в школу. Мама не велела.

– Почему? – спросила Аадхья.

– Ну… – Лю помолчала. – Она сказала – тогда здесь все будут знать, что меня лучше не трогать.

Она была права. Щеголять длинными волосами в школе может только богатый и беззаботный член анклава – или малефицер.

Аадхья молча достала злаковый батончик из защищенного заклинанием ящика в столе. Лю помотала головой, но Аадхья сказала:

– Да ешь ты, блин.

И тогда Лю встала и протянула к нам руки. Я сообразила не сразу – три года почти полной социальной изоляции отучают от таких вещей – но они обе ждали, пока я не подошла к ним, и мы втроем некоторое время стояли обнявшись, и это было настоящее чудо. Чудо, в которое мне не верилось: я была не одна. Они спасали меня, а я их. Это было круче любого волшебства. Как будто наша дружба могла все исправить. Как будто весь мир мог стать другим.

Но нет. Я по-прежнему находилась в школе, и к чудесам здесь прилагается ценник.

Я смирилась со своим ужасным расписанием только ради возможности собирать ману по средам. Поскольку насчет прелести свободных вечеров я ошиблась, вы, возможно, подумаете, что ошиблась я и насчет четырех ужасных семинаров.

Нет.

Ни на валлийском, ни на протоиндоевропейском, ни на алгебре ни разу не оказалось больше пяти человек кряду. Занятия проходили в недрах лабиринта семинарских аудиторий, и слово «лабиринт» здесь – вовсе не метафора. Коридоры извиваются и растягиваются. Но даже эти три семинара тускнели по сравнению с продвинутым курсом санскрита, который оказался индивидуальным.

Честное слово, я могла потратить отведенный мне час в день на то, чтобы спокойно позаниматься санскритом. В прошлом семестре я заполучила бесценный экземпляр давно утраченных сутр Золотого камня; библиотека позволила книге появиться на полке в попытке удержать меня от схватки с чреворотом. Я по-прежнему спала, храня эту книгу под подушкой. Я едва одолела первые двенадцать страниц и только-только добралась до первых серьезных заклинаний, но уже не сомневалась, что ничего полезней не находила в жизни.

Но этот час я должна была проводить в одиночестве, на нижнем этаже, в крохотной комнатке, ютившейся за большой мастерской. Чтобы попасть туда, нужно было забраться в самые недра лабиринта, открыть непримечательную глухую дверь и пройти по длинному, узкому, неосвещенному коридору, в котором было от одного до двенадцати метров длины, в зависимости от его настроения.

Огромная отдушина на стене аудитории выходила в ту же вентиляционную шахту, что и отдушина соседней мастерской. Оттуда либо неслись с шумом порывы нестерпимого жара от печей, либо мерный свистящий поток ледяного воздуха. Единственная парта – древняя, железная, совмещенная с сиденьем – была намертво привинчена к полу. Спиной к решетке на полу. Я бы охотно села прямо на пол, но через весь класс тянулись два широких стока, также выходивших из мастерской; они заканчивались большой колодой вдоль дальней стены, и зловещие пятна вокруг намекали, что она регулярно переполняется. В стене над колодой торчали ряды кранов. Из них тихонько капала вода, как бы я ни пыталась их прикрутить. То и дело из труб доносилось ужасное клокотание, а под полом слышался зловещий скрежет. Дверь в класс не запиралась – она то и дело открывалась и захлопывалась с оглушительным стуком.

Если вам кажется, что это идеальная обстановка для засады – что ж, злыдни с вами согласятся. На первой же неделе на меня нападали дважды.

К концу третьей недели мне пришлось черпать из собранного запаса маны, вместо того чтобы его пополнять. В тот вечер я сидела на кровати, глядя на шкатулку с кристаллами, которую принесла с собой в школу. Аадхья провела очередной аукцион, и теперь у меня было семнадцать сверкающих кристаллов, полных маны. Но все прочие оставались пустыми, а те, что я опустошила, убив чреворота, уже начали тускнеть. Если я не начну оживлять их в ближайшее время, они станут такими же бесполезными, как те подделки, которые оптом продаются в интернете. Но я не могла урвать ни минуты. Я собирала ману изо всех сил и не тратила времени даром, но так и застряла на кристалле, который наполняла с прошлого семестра. Утром на меня снова напал злыдень в семинарской аудитории, и мне пришлось полностью опустошить кристалл.

Я принялась за приседания раньше, чем рекомендовал бы врач: если делать упражнения, преодолевая боль в животе, мана собиралась быстрее. Но теперь я уже почти исцелилась – и даже вязание ненавидела гораздо меньше, когда занималась им по вечерам, сидя с Аадхьей и Лю. Моими подругами, моими союзниками. С теми, кто полагался на меня; с теми, кого я собиралась вытащить отсюда живыми.

Я убрала шкатулку и вышла из комнаты. Был еще час до отбоя, но в коридоре стояла тишина. Либо все заняли лучшие места в библиотеке, либо воспользовались возможностью лечь пораньше, в предвкушении того времени, когда злыдни нахлынут на нас с прежней силой. Я постучала к Аадхье. Она открыла, и я предложила:

– Может, зайдем к Лю?

– Конечно, – ответила та и внимательно взглянула на меня, но расспрашивать не стала. Аадхья не из тех, кто тратит время даром.

Она собрала умывальные принадлежности, чтобы потом можно было сразу сходить в душ, и мы вместе отправились к Лю. Теперь ее комната находилась на нашем ярусе.

В школе у всех отдельные комнаты, а потому, чтобы разместить ежегодно прибывающих новичков, они располагаются одна над другой, как тюремные камеры; с яруса на ярус ведет узкая железная лестница. Но в конце семестра, когда рекреации спускаются на этаж ниже, пустые комнаты исчезают, и свободное пространство делится между выжившими. Это не всегда бывает к лучшему. В среднем классе мне досталась неимоверно жуткая и совершенно бесполезная комната двойной высоты. Спальня Лю, наоборот, во время последнего переезда распространилась вниз, поэтому нам больше не нужно лазить по скрипучей спиральной лестнице, чтобы навестить друг друга.

Лю впустила нас, усадила на кровать и дала подержать наших будущих фамильяров. Я гладила крошечную белую мышку, которая сидела у меня на ладони, грызла лакомство и смотрела вокруг необыкновенно яркими зелеными глазами. Я хотела назвать ее Чандрой, но Аадхья сказала: «Назови ее Моя Прелесть» – и расхохоталась. Я стукнула Аадхью подушкой, но, к сожалению, это ничего не изменило. Мама так и не извинилась передо мной за то, что навязала мне имя Галадриэль, хотя, несомненно, она понимает, что должна этого стыдиться. Так или иначе все забыли про Чандру и стали звать мышку Моя Прелесть. Да, да, признаюсь, я и сама забыла про Чандру, так что пришлось смириться.

Впрочем, не факт, что Лю отдала бы мне ее. Глядя на мышку – потому что это было лучше, чем смотреть на Аадхью и Лю, – я произнесла:

– У меня не хватает маны.

Нужно было им признаться. Они рассчитывали на то, что к выпуску я внесу свою лепту. Если я не сумею, они имеют право мне отказать. Они ничем не были обязаны кучке младшеклассников, которых в глаза не видели. Среди них, конечно, находился кузен Лю, но, вместо того чтобы спасать одного только Чжэня, я тратила ману авансом, в то время как она из кожи вон лезла, копя энергию для нашего союза.

В лучшем случае мне хватило бы маны для трех заклинаний среднего уровня – но у меня их не было! Единственным полезным заклинанием, которое не требовало огромного количества маны, было заклинание фазового контроля, которое я нашла в книге Пуроханы. Но в критической ситуации оно не годится, потому что требует минут пять на подготовку. Положим, я применила его в критической ситуации, но только благодаря тому, что Орион на протяжении пяти минут отвлекал основную причину этой самой ситуации. Во время выпуска он будет слишком занят, спасая от чудовищ всех остальных.

– Чжэнь рассказал мне про среды, – негромко сказала Лю, и я подняла голову.

Удивления на ее лице не было – скорее, тревога.

– Эти твои странные занятия в библиотеке? Что там вообще происходит? – спросила Аадхья, и Лю ответила вместо меня:

– Там Эль и восемь мелких. И на них постоянно наскакивают крупные злыдни.

– В библиотеке? – переспросила Аадхья. – Подожди… и это не считая твоего кошмарного интенсива и трех семинаров? Э… школа на тебя всерьез ополчилась?

Мы все замолчали. Честно говоря, вопрос Аадхьи содержал в себе ответ. Горло у меня сжалось, так что я чуть не задохнулась. Раньше я об этом не задумывалась, но Аадхья, похоже, была права. И вражда со школой была гораздо хуже простого невезения.

Шоломанча нуждалась в мане не меньше, чем я. Уходит очень много сил, чтобы поддерживать школу в рабочем состоянии. Об этом несложно забыть, будучи, так сказать, страдательным лицом, которое регулярно переживает нападения злыдней. Однако твари набрасывались бы на нас непрерывно – и их было бы гораздо больше, – если бы не мощные сторожевые заклинания на вентиляционных отверстиях и водопроводных трубах и если бы не удивительное мастерство, благодаря которому этих отверстий немного, несмотря на то, что мы все дышим, пьем, едим и моемся. И для этого нужна мана, мана, мана.

Разумеется, легенда гласит, что ману вкладывают анклавы, и отдельные родители, если могут себе это позволить, и мы сами, посредством учебы… но всем известно, что дело обстоит иначе. Главный источник школьной маны – мы. Все мы копим ману к выпуску – мы занимаемся этим постоянно. Мана, которую мы скрепя сердце тратим на учебу и дежурства, – ничто по сравнению с количеством, которое откладывается на черный, непроглядно-черный день. Когда злыдни разрывают жертву на куски, та, разумеется, в панике хватается за вкусную ману, которую скрупулезно собирала; они ее высасывают, и маны становится еще больше благодаря страху, отчаянному сопротивлению, предсмертной агонии… Эти излишки получает Шоломанча, которая при помощи охранных заклинаний и сама убивает немалое количество злыдней, и все добытое отправляется в школьные хранилища маны и служит для поддержания жизни уцелевших счастливчиков.

Поэтому когда появляется великий герой типа Ориона и принимается спасать людей, злыдни начинают голодать, и школа тоже. В то же время живых – которые дышат, пьют, едят и так далее – становится больше. Это своеобразная пирамида. Если тех, кто стоит на нижней ступени, съедают в недостаточном количестве, благ не хватает тем, кто наверху.

Вот почему нам пришлось спуститься вниз и починить очистительный механизм в выпускном зале: оголодавшие злыдни собрались в том единственном месте, где не было Ориона, и намеревались растерзать весь выпускной класс, потому что последние три года им не хватало еды. От отчаяния они уже ломились и в школу, пытаясь пробить стены внизу лестницы.

А Орион – Орион из нью-йоркского анклава – носит разделитель маны на запястье и обладает способностью, позволяющей ему вбирать ману из убитых чудовищ. Злыдни сами его сторонятся, потому что у Ориона безграничный запас энергии и почти столь же бесконечный запас потрясающих боевых чар.

В отличие от меня. Я – человек, который у него в долгу; при этом я упрямо отказываюсь превращаться в малефицера, убивающего однокашников направо и налево. Недавно я и вовсе двинулась в противоположную сторону. Я остановила чреворота, который направлялся на этаж младшеклассников. Мы с Орионом помешали злыдням вломиться в школу. Мы вместе были в выпускном зале и удерживали щит, пока выпускники-мастера чинили очистительный механизм. И теперь я подражаю этому идиоту, то есть, простите, благородному герою, на регулярной основе, раз в неделю.

Разумеется, у школы на меня зуб.

Если злыдни, атакующие нас по средам, не справятся, школа придумает что-нибудь еще. И еще, и еще. Шоломанча – не вполне живое существо, но и не мертвое. Если вложить в постройку столько маны и столько мыслей, у нее неизбежно образуется нечто вроде собственного сознания. Теоретически, школа создана, чтобы защищать нас, поэтому она не начнет пожирать учеников – во-первых, если это произойдет, поток поступающих резко сократится. Но, несомненно, школе нужно много маны, чтобы функционировать; она предназначена для того, чтобы функционировать. А я ей мешаю, поэтому школа на меня обозлилась, а значит, все, кто рядом со мной, в опасности.

– Пусть мелкие собирают для тебя ману, – предложила Аадхья.

– Они еще ничего не умеют, – мрачно сказала я. – Они ввосьмером соберут меньше маны за час, чем я за десять минут.

– Тогда пусть перезарядят твои мертвые кристаллы, – подхватила Лю. – Ты сказала, не нужно много маны, чтобы их пробудить, – главное, чтоб поток шел непрерывно. Вот и пусть носят их с собой.

Лю была права, однако основную проблему это не решало.

– Мне не понадобятся мертвые кристаллы. Такими темпами я и оставшиеся не успею наполнить.

– Давайте их продадим, – тут же сказала Аадхья. – Они просто замечательные. Или я попробую встроить их в лютню…

– Хочешь выйти из союза? – резко перебила я, потому что больше не могла сидеть и слушать, как они перебирают варианты, над которыми я сама ломала голову последние три недели, отчаянно пытаясь придумать хоть что-то, пока не поняла, что выхода нет.

Выход был только для них.

Аадхья замерла. Лю немедленно ответила:

– Нет.

Я сглотнула.

– Ты, кажется, не…

– Нет, – повторила Лю с небывалой силой и, помолчав, продолжала: – Когда Чжэнь и Минь были совсем маленькими, я водила их на помочах. В школе, если какой-нибудь мальчишка мучил лягушку или котенка, они отбирали у него животное и приносили мне, хоть их из-за этого и дразнили девчонками… – Она посмотрела на Сяо Циня, которого держала в руках, и нежно погладила его по голове. – Нет, – негромко повторила Лю. – Не хочу.

Я взглянула на Аадхью, разрываясь от противоречивых чувств. Я сама не знала, чего ждала. Моя практичная подруга, которой мама велела вежливо вести себя с неудачниками, – поэтому она была вежлива со мной все то время, пока остальные смотрели на меня как на мусор, который даже неохота подбирать с пола, чтобы отправить в помойное ведро. Лю нравилась мне именно потому, что была деловита и упорна; она всегда заключала честную сделку и ни разу меня не обманула, хотя в большинстве случаев оказывалась единственным человеком, готовым со мной торговать. Лю было незачем беспокоиться о младшеклассниках в библиотеке; у нее был выбор. Лю считалась одним из лучших мастеров выпускного класса, она почти доделала волшебную лютню, которая немало стоила бы и за стенами школы. Любой член анклава охотно пригласил бы Лю в свой союз. Это было разумно, практично, и я отчасти хотела, чтобы Лю поступила рассудительно. Она уже не раз протягивала мне руку, хотя любой нормальный человек назвал бы это опрометчивым. Я не желала терять Лю – но не желала и стать причиной ее гибели.

Но Лю сказала небрежным тоном:

– Нет. Я не из тех, кто бросает своих. Просто нужно придумать, как тебе собрать побольше маны. Или еще лучше – как сделать так, чтобы школа от тебя отвязалась. Не понимаю, почему Шоломанча принялась за интриги. Ты не член анклава, у тебя в любом случае маны не через край… какая ей выгода, если ты истратишь последние крохи? Разве что… – и она замолчала.

Мы уставились на нее. Лю сидела, сжав губы, и рассматривала сложенные на коленях руки.

– Разве что… школа провоцирует тебя. Она…

– …Любит малефицеров, – договорила Аадхья.

Лю кивнула, не поднимая головы. Она была совершенно права. Вот почему Шоломанча назначила мне занятия в библиотеке. Школа подталкивала меня… к легкому решению. Она хотела, чтобы я позаботилась о себе, чтобы предпочла копить ману, а не спасать каких-то посторонних малолеток. После этого было бы проще принять второе решение в свою пользу, и третье, и четвертое…

– Да, – согласилась Аадхья. – Школа хочет, чтобы ты стала малефицером. Кстати, а что бы ты могла сделать с помощью малии?

Если бы меня попросили составить список из десяти вопросов, которые я предпочитаю себе не задавать, этот вариант занял бы первые девять пунктов. На десятое место вкрался вопрос: «Как ты относишься к Ориону Лейку?» Но до него было далеко.

– Ты не хочешь этого знать, – сказала я, что означало: «Я не хочу этого знать».

Аадхья ничуть не смутилась.

– Ну, сначала нужно где-то добыть малии… – задумчиво произнесла она.

– Запросто, – отозвалась я сквозь зубы.

Аадхья рассуждала вполне логично, потому что для большинства начинающих малефицеров это основная проблема, а решение обычно предполагает множество интимных встреч, завершающихся кровью и воплями. Но моя беда заключается в том, что я могу случайно высосать жизненную силу из окружающих, инстинктивно бросив какое-нибудь страшное заклинание. У меня, например, есть отличное проклятие, вполне пригодное для того, чтобы стереть целый город с лица земли. Возможно, однажды я применю его, вместо того чтобы писать в газеты гневные письма о современной архитектуре Кардиффа. Не сомневаюсь, что оно способно истребить всех злыдней на школьном этаже, и заодно всех людей – хотя, вероятно, к тому моменту люди и так уже умрут, потому что я заберу их ману, чтобы наложить заклинание.

Аадхья и Лю замолчали. Обе посмотрели на меня с некоторым сомнением.

– Честно говоря, я не особо испугалась, – проговорила Аадхья. – Голосую за то, что ты не станешь малефицером.

Лю выразительно подняла руку в знак согласия. Я издала сдавленный смешок и тоже подняла руку.

– И я за это голосую!

– Рискну предположить, что с нами согласится почти вся школа, – продолжала Аадхья. – Давайте попросим ребят скинуться.

Я уставилась на нее.

– «Эй, ребята, кажется, Эль – вампирша, которая сосет ману. Может, поделимся с ней, пока она нас всех не высосала досуха?»

Аадхья хмыкнула и поджала губы.

– Необязательно просить всех, – медленно произнесла Лю. – Достаточно одного человека… например, Хлои.

Я вздохнула и промолчала. Это была не такая уж скверная идея. И даже не такая уж бредовая. Потому-то она мне и не нравилась. Прошло около месяца с тех пор, как мы побывали в выпускном зале, и я прекрасно помнила, каково это – носить на запястье нью-йоркский разделитель маны. Иметь под рукой столько силы было все равно что погрузить голову в бездонный колодец и беспечно, огромными глотками пить холодную свежую воду. Мне понравилось.

К этому было так легко привыкнуть.

– Думаешь, Хлоя откажет? – спросила Лю.

Я подняла голову и перехватила ее внимательный взгляд.

– Не в этом дело… – я шумно выдохнула. – Она предложила мне место.

– В союзе? – уточнила Аадхья.

– В Нью-Йорке.

То есть гарантированное место в анклаве. Большинство счастливчиков, которым члены анклавов предлагали место в союзе, могли рассчитывать лишь на то, что впоследствии анклав удостоит их вниманием, например даст работу. Обычно каждый год из школы выпускаются четыреста человек. По всему миру открыто порядка сорока вакансий в анклавах, и большая часть достается взрослым волшебникам, которые добиваются этого многолетним упорным трудом. Гарантированное место для вчерашнего выпускника – ценная награда, даже если речь не о самом могущественном анклаве в мире.

Аадхья и Лю разинули рты.

– Они совсем спятили из-за своего Ориона.

– Вы всего два месяца вместе! – воскликнула Лю.

– Мы не вместе!

Аадхья драматически возвела глаза к небу.

– Ладно. Вы всего два месяца ведете себя так, что окружающие считают вас сладкой парочкой. Ключевые слова – всего два месяца.

– Большое тебе спасибо, – сухо отозвалась я. – Насколько я понимаю, ньюйоркцы потрясены тем, что Орион вообще с кем-то разговаривает.

– Между прочим, кем надо быть, чтобы хамить парню, который двадцать раз спас тебе жизнь? – поинтересовалась Аадхья.

Я гневно взглянула на нее.

– Тринадцать! И я сама спасла его как минимум дважды!

– Да ты сокращаешь разрыв, детка, – невозмутимо откликнулась та.

Я вовсе не хочу сказать, что предпочла бы остаться без Аадхьи и Лю и идти навстречу судьбе в одиночестве и отчаянии, чем просить о помощи Хлою Расмуссен, но до тех пор я даже варианта такого не рассматривала. Я понятия не имела, что она скажет. В конце концов, я отказалась от гарантированного места в Нью-Йорке. И по-прежнему грустила из-за этого. Я с детства в подробностях рисовала себе борьбу за место в анклаве. В фантазиях этот путь завершался тем, что я обретала счастливую жизнь в безопасном, богатом анклаве, с бесконечным запасом маны на расстоянии вытянутой руки. При этом собственным поведением я гарантировала, что кампания будет долгой, сложной и никогда не завершится полным успехом; короче говоря, проще было думать, что вообще-то мне и не хочется в анклав.

Даже Хлоя… она приличный человек, очень приличный, надо отдать ей должное. Когда ребята из анклавов в прошлом семестре начали меня обхаживать – исключительно из-за Ориона, – они держались так, словно оказывали мне огромную услугу, снисходя до разговора со мной. Я отвечала крайне недипломатичной грубостью, и скоро они отстали. Но Хлоя выдержала. Она уже десять раз с начала года садилась с нами в столовой – и не притаскивала с собой своих подхалимов. Сомневаюсь, что я могла бы смириться так, как смирилась Хлоя, когда извинилась передо мной и даже предложила дружбу. Я совершенно не жалею о том, что чуть не оторвала ей голову, причина была вполне веской, но все-таки у меня вряд ли хватило бы моральных сил на извинения. Мой запас любезности, честно говоря, микроскопичен.

Но Хлоя – член анклава. И она не похожа на Ориона. Все ньюйоркцы носят на запястьях разделители маны, которые позволяют им обмениваться силой и черпать из общего хранилища; однако разделитель Ориона работает лишь в одну сторону – на накопление. Иначе он заберет столько маны, сколько нужно, чтобы совершить очередной подвиг. Орион действует инстинктивно и не может удержаться. Таким образом, сын будущей нью-йоркской Госпожи лишен доступа к общему запасу маны, хотя, несомненно, вносит в него свой вклад, не говоря уж о том, что бросается на помощь всякий раз, когда кто-то из ньюйоркцев попадает в беду.

Хлоя тоже извлекает пользу из его взносов в общее хранилище. Ей не нужно экономить силу. Она машинально закрывается щитом, когда испытывает беспокойство. Если на нее набрасывается злыдень, Хлоя, конечно, должна, не растерявшись, найти нужное заклинание, но она может не бояться, что маны не хватит. При поступлении в школу она принесла с собой сумку, полную полезных волшебных вещиц, а также унаследовала массивный сундук, который ньюйоркцы в течение ста лет набивали всяким ценным барахлом (что-то они приносили из дому, что-то изготовляли в школе). И все эти вещи они могли оставить, уходя, потому что, выбравшись из Шоломанчи, отправлялись домой, в один из богатейших анклавов мира. И в большинстве случаев они таки выбирались, потому что в выпускном зале окружали себя пушечным мясом – вкусными неудачниками.

Я не в силах об этом забыть, общаясь с Хлоей. Ну… честно говоря, иногда я об этом забываю – но не хочу забывать. В глубине души я жалею, что Хлоя перестала вести себя мерзко – тогда я могла бы и дальше грубить в ответ. По-моему, просто нечестно иметь настоящих друзей, которым нет дела до того, какая ты богатая и сколько у тебя маны – а кроме друзей иметь еще и ману, и деньги, и стоящих по стойке смирно лизоблюдов. Но каждый раз, когда меня посещает эта странная и злая мысль, я словно ловлю мамин взгляд, полный нежности и сострадания, и чувствую себя червяком. Неудивительно, что в присутствии Хлои я непрерывно перехожу от спокойствия к подозрениям, от обиды к сознанию собственного ничтожества и так далее.

И мне придется попросить у Хлои доступ в хранилище маны, потому что я выпью досуха Аадхью, Лю, восьмерых младшеклассников и, возможно, всех остальных ребят, если не сдержусь в один прекрасный день, когда ризолит попытается меня растворить или через решетку вентиляции проберется огнеслизень. А значит, поводов злиться на Хлою станет еще больше.

Отчасти мне хотелось, чтобы Хлоя отказала.

Но нет.

– Погоди… ты хочешь сказать, что согласна? – спросила она полным надежды голосом, как будто предполагалось, что это не однократное предложение и я могу потребовать место в Нью-Йорке в любой момент.

– Нет, – ответила я.

Я пришла к Хлое, поскольку не хотела, чтобы нас подслушали, и от сидения в ее комнате по мне мурашки ползли. Хлоя занимала комнату над душевой, и пустота там была вместо потолка, а не вместо одной стены. В этом есть свои плюсы: не нужно бояться, что свалишься. Есть и минусы: над головой у тебя бесконечная пустота. Хлоя решила проблему, натянув полог из плотной ткани и оставив открытое место только над столом. Над пологом и в его складках могло таиться что угодно.

Она сохранила в комнате всю стандартную деревянную мебель, которую я, поступив в школу, почти сразу сменила на узкие стенные полки. Чем меньше темных углов, тем лучше. У Хлои даже были два полупустых книжных шкафа. Комната у нее стала вдвое шире с прошлого года, судя по длинному яркому рисунку на стене. Рисунок, впрочем, был необычный – я чувствовала, что от него исходит мана. Вероятно, Хлоя насытила краску защитными заклинаниями в алхимической лаборатории. В любом случае я стояла спиной к двери и не заходила далеко в комнату. Хлоя уютно устроилась с книжкой в одном из трех роскошных плюшевых кресел, среди груды подушек, и ни одна из них мне не нравилась. У меня руки чесались ее вытащить, пока подушки не поглотили Хлою целиком (или частично).

– Я просто хочу одолжить немного маны. У меня кончается запас.

– Правда? – подозрительно спросила Хлоя, как будто я сказала нечто немыслимое. – Ты здорова?

– У меня нет утечек, и вампир ко мне не присосался, – коротко ответила я. – Я трачу ману по делу. У меня три семинара и индивидуальный интенсив. А еще раз в неделю я сижу в одном классе с восемью новичками и отгоняю разных тварей.

Когда я закончила, у Хлои глаза полезли на лоб.

– Господи, ты с ума сошла? Усиленный индивидуальный курс? Ты решила на финишной прямой побороться за выпуск с отличием? Зачем ты так себя мучаешь?

– Это школа меня мучает, – сказала я.

Хлоя не поверила и закатила мне десятиминутную лекцию о том, что базовое предназначение Шоломанчи – предоставлять убежище и защиту детям волшебников, что школа (которая регулярно швыряет половину учеников на поживу волкам) не станет действовать вопреки своему предназначению и нарушать стандартный протокол (что она также проделывает регулярно). Свою речь Хлоя закончила исполненным торжества вопросом:

– Да и с какой стати ей обрушиваться на тебя?

Мне не хотелось отвечать и к тому же надоело слушать декларацию анклава в ее исполнении.

– Ладно, проехали, – буркнула я и повернулась к двери, решив, что мое дело не выгорело.

– Эль, стой, я не то имела в виду! – воскликнула Хлоя и вылезла из кучи подушек. – Я серьезно. Подожди, я не сказала «нет»! Я просто…

Я скрипнула зубами и обернулась, желая сообщить ей, что если она не говорит «нет», то, черт возьми, пусть наконец скажет «да» и не тратит больше мое время… но вместо этого я схватила Хлою за руку и вместе с ней рухнула на постель, потому что подушки действительно попытались проглотить ее целиком, и меня заодно. Кресло распоролось по шву и выпустило огромный скользкий сероватый язык, который устремился по полу к нам. Он двигался с пугающей быстротой, как очень целеустремленный слизень; когда мы убрались с дороги, он дополз до двери и ощупал дверную раму, покрыв металл толстым слоем блестящей, похожей на желе слизи. Я не сомневалась, что она ядовитая.

Недаром я всегда ношу с собой нож; я живо принялась резать завязки полога над кроватью, чтобы сорвать его и набросить на слизня. Это дало нам время, но немного, потому что ткань почти сразу начала шипеть и дымиться – да, слизь оказалась ядовитой. Этой конкретной разновидности слизней я не знала, но, очевидно, тварь была достаточно умна, чтобы вести долгую игру и подстерегать жертву, не вызывая никаких подозрений. Опасная гадина. Блестящий кончик языка уже выбирался, извиваясь, из дыры в пологе, но Хлоя подавила инстинктивный вскрик, схватила банку с краской, стоявшую на тумбочке в ногах кровати, и окатила слизня. Из-под распадающегося полога послышалось возмущенное бульканье, которое достигло изрядных высот, когда Хлоя опорожнила вторую банку; два потока, красный и желтый, потекли по шелковистой ткани, пачкая чудовищный язык.

Злыдень втянул его обратно в дыру, под полог, безобразно корчась и издавая хлюпающие звуки, которые, к сожалению, напоминали не столько предсмертную агонию, сколько приступ несварения.

– Пошли отсюда, быстро, – сказала Хлоя, схватила еще одну банку с краской и кивком указала на дверь, но на полпути время истекло: послышалось громкое хлюпанье, и кресло с причмокиванием всосало в себя полог целиком, а потом, вместе со всей кучей подушек, приподнялось и бросилось на нас.

Вряд ли Хлоя, унаследовав эти вещи, ни разу за три года не раздвинула подушки. Следовательно, нас посетил злыдень из тех, что умеют оживлять принадлежащие волшебникам вещи, и еще один – из тех, что имеют организм, способный переваривать человеческую плоть. Это важная категория на всеми любимой схеме в аудитории, где занимаются изучением злых чар. Иными словами, к нам явились два разных злыдня, которые создали нечто вроде удивительного симбиотического союза. Схватка с двумя злыднями одновременно, тем более незнакомыми, – дело непростое. Единственным способом впопыхах справиться с этой задачей было сделать нечто грандиозное – то есть наложить заклинание, которое сожрет уйму маны. И если я потрачу ману на Хлою, а она мне ее не возместит, значит, я подведу тех, кто по-настоящему во мне нуждается.

Или можно было просто… подождать. Хлоя облила слизня краской, чтобы его нейтрализовать, и устремилась к двери; подушечный монстр, переваливаясь, гнался за ней. Он настиг бы Хлою, прежде чем она успела бы добежать до лестницы. Если я тихонько постою в уголке, пока он ее не схватит, а потом побегу в другую сторону, то останусь цела. Хлоя совершенно обо мне забыла. Как в тот день, когда мы на лестнице боролись с аргонетом, не давая ему прорваться в школу. Она сбежала, спасая свою шкуру. Аадхья и Лю дрались бок о бок со мной, а она слиняла. И только что Хлоя потратила десять минут, пространно доказывая, что я все выдумываю. Точнее, она подыскивала причины, позволяющие без стеснения отказать мне в помощи.

– С дороги! – сквозь зубы проговорила я и указала на подушечное чудовище.

Хлоя бросила взгляд через плечо – и глаза у нее полезли на лоб, когда она увидела приближающуюся тварь. Она навалилась на дверь, толкнула ее, вылетела в коридор… и врезалась в Ориона, который как раз взялся за ручку с другой стороны. Хлоя сбила его с ног и рухнула сверху.

Заклинание, которое я применила, было по-настоящему жутким, высочайшего уровня – я недавно выучила его на семинаре по валлийскому. Я потратила неделю, чтобы продраться сквозь древневаллийскую рукопись; процесс изрядно скрашивали многочисленные яркие иллюстрации, повествующие об одном смышленом алхимике-малефицере, который пользовался этим заклинанием, чтобы сдирать кожу со своих злополучных жертв, выпускать из них кровь, сортировать органы и иссушать плоть, оставляя одни кости.

Заклинание эффектно содрало внешний слой обшивки с кресла и оставило ее на полу аккуратно сложенной, как будто только что из прачечной. Внизу оказался блестящий прозрачный мешок, в котором виднелись язык, непереваренный полог и, к сожалению, чье-то полупереваренное тело. К счастью, лицо уже было неузнаваемо. Мешок распался на кучку узких полосок, похожих на пергамент, и язык плюхнулся на пол. Заклинание раскатало его в тоненький губчатый коврик, из которого натекла здоровенная лужа ядовитой жидкости. После недолгой борьбы она разделилась на эктоплазму, нечто прозрачное и нечто розоватое. Три разноцветные струйки, изящно описав в воздухе духу, запрыгнули в опустевшие банки из-под краски. Остальное более или менее неохотно стекло в сточное отверстие посреди комнаты.

Орион пытался встать, но ему мешала Хлоя, которая, по-прежнему лежа на нем, с открытым ртом наблюдала за утонченным расчленением твари. Честно говоря, я опускаю некоторые подробности. Когда я колдую, заклинания обычно имеют многочисленные побочные эффекты, намекающие зрителям, что им следует в ужасе бежать или, упав на колени, просить пощады. Весь процесс расчленения занял примерно полминуты; в процессе тварь энергично, хоть и тщетно трепыхалась, издавая пронзительный вой и испуская фосфоресцирующие вспышки. Когда все закончилось, останки злыдня оказались аккуратно разложены в рядок. Ну просто мечта алхимика. Останки последней жертвы также аккуратно разделились на добела очищенные кости, плоть и ошметки кожи. Кучку костей венчал череп, из глазниц которого выходили тонкие струйки дыма. В качестве завершающего штриха губчатый «коврик», в который превратился язык, сам собой завернулся в обрывок полога, и полоска ткани завязалась на нем бантиком.

Я стояла на стуле, куда залезла, чтобы не запачкаться, и вокруг меня клубился фосфоресцирующий дым. Кристалл светился маной – снова мне пришлось тронуть запас! – но тени я не отбрасывала. Возможно, светилась я сама.

– О боже, – слабо сказала Хлоя, и в ее голосе я услышала вопрос.

Она по-прежнему не двигалась с места.

– Может, слезешь с меня? – сдавленно проговорил Орион.

Глава 3

Лескиты

– Я в любом случае согласилась бы, – чуть ли не со слезами сказала Хлоя, вручая мне разделитель маны – очевидно, она сомневалась, что я ей поверю. – Честное слово, Эль.

– Знаю, – мрачно ответила я и взяла разделитель, но выражение лица у Хлои оставалось все таким же жалким; видимо, мой голос звучал не слишком ободряюще. Поэтому я добавила:

– Если бы ты отказала мне, он бы не напал.

Я произнесла это с особым выражением, потому что Хлоя могла бы уже и сама догадаться.

На нас напал достаточно умный злыдень, способный тихонько таиться среди подушек, которые она, вероятно, унаследовала от предыдущего ньюйоркца… таиться, может быть, год за годом, экономя энергию и пожирая всех, кому не посчастливилось оказаться в комнате Хлои в одиночку. Члены анклавов регулярно так делают – приглашают приятелей вместе позаниматься после ужина, прекрасно сознавая, что кому-то придется зайти первым и проверить, чисто ли в комнате. Тварь бросилась на нас не потому, что внезапно утратила самообладание. Она сделала это, потому что Хлоя собиралась заручиться моей поддержкой.

Хлоя нахмурилась. Но она была неглупа, и ее только что ткнули носом в проблему. Справившись с базовой обработкой информации, она прикинула все возможные последствия – так быстро, что соответствующие эмоции вереницей промелькнули на ее лице. Она убедилась, что я не выдумывала. Школа действительно объявила мне войну, и злыдни тоже; я действительно была сильна – глаза Хлои перебежали на аккуратный рядок чудовищных ингредиентов. Тот, кто общается со мной, рискует оказаться на линии огня…

Когда она, по моим подсчетам, добралась до этого пункта, я сказала:

– У меня есть запас кристаллов. Я наполню их и верну разделитель.

Хлоя некоторое время молчала, неотрывно глядя на лежавшие на полу останки. Затем она медленно произнесла:

– Ты пользуешься чистой маной. Это… потому что… – она не договорила, но все и так было понятно.

Я уже сказала, что Хлоя не дура. Она взглянула на меня, слегка вздернула подбородок и звонко произнесла – с таким видом, как будто объявляла это всему миру:

– Оставь себе. Тебе, возможно, еще пригодится.

Я – воплощенная неблагодарность – пыталась подавить сильнейшее желание огрызнуться. И тут Хлоя осторожно добавила:

– А… Лю и Аадхье тоже нужно?

Она хотела присоединиться к нашему союзу.

Я не могла бездумно выпалить «нет», потому что нельзя было отвечать, не посоветовавшись с Аадхьей и Лю. Тем временем я успела бы остыть и понять, что очевидный, благоразумный и справедливый ответ – «да».

Я не хотела вступать в союз с Хлоей Расмуссен. Я не хотела быть одним из тех счастливчиков, чьи союзы снисходительно подгребает под крылышко какой-нибудь член анклава, располагающий маной, влиятельными друзьями и полным сундуком полезных вещиц. Разумеется, к этому стремится большинство команд, в которых нет ни одного члена анклава. Даже если Хлоя не имела этого в виду, все именно так и подумают. И будут правы: мы вытащим Хлою, Хлоя вытащит нас, и мы оставим позади тех, у кого нет шансов.

Но Хлоя имела право задать вопрос, раз уж я сама явилась к ней просить помощи; и у нее хватило смелости об этом заговорить, тогда как она могла просто заплатить мне за то, что я спасла ее от нападения… которое произошло лишь потому, что она была готова задаром поделиться со мной маной. Хлоя предлагала нечто большее, чем справедливая цена, пусть даже несправедливой была сама возможность предложить мне это, и если я, невзирая ни на что, намеревалась ей отказать, Аадхья и Лю имели полное право назвать меня идиоткой.

– Я с ними поговорю, – неуклюже буркнула я, и, как вы догадываетесь, через три дня мне пришлось вывести имя Хлои на стене рядом с женской душевой, где мы записывали свои союзы.

Лю написала свое имя китайскими иероглифами рядом с моим. Разделитель маны у нее на запястье блестел и переливался. А потом мы все вместе отправились завтракать, и как минимум двадцать тысяч человек поздравили нас – то есть меня, Аадхью и Лю – с приобретением. Мы слышали гораздо меньше поздравлений в конце прошлого семестра, когда записали на стенке свои имена, пусть даже наш союз оказался первым.

И в довершение всего Орион меня даже толком не поздравил – он сказал:

– Здорово, что вы с Хлоей подружились.

Он произнес это с пугающей надеждой в голосе, наводящей на мысль, что ему остался один шаг до окруженной сердечками надписи «приди ко мне, моя любовь».

– Я опаздываю на урок, – сказала я и удалилась в относительно безопасные недра аудитории, отведенной мне под индивидуальные занятия. Там свое внимание на меня мог обратить максимум злыдень-людоед.

Через месяц после начала семестра я перевела четыре дополнительных страницы из сборника сутр Золотого камня. Они содержали единственное заклинание в три строчки на ведическом санскрите, и его смысл я поначалу не поняла. В нем было семь незнакомых слов, которые имели множество значений. Остальные четыре страницы занимал пространный комментарий на средневековом арабском; речь шла о том, почему употреблять это заклинание можно, пусть даже на первый взгляд оно и «харам», поскольку в процессе используется вино. По большей части комментарий не содержал ничего полезного, например объяснений, зачем, собственно, заклинание нужно и каким образом использовать вино. Впрочем, кое-что полезное все-таки было, поэтому пришлось пробираться сквозь риторическую пену ради горстки подробностей.

Тем утром я наконец поняла, какие из девяноста семи возможных значений имеют несомненный смысл, и пришла к выводу, что заклинание нужно, чтобы дотянуться до отдаленного источника воды и очистить его. Эта штука наверняка была крайне необходима людям, живущим в пустыне, однако бесполезна для человека, обитающего в заколдованной школе, которая снабжена вполне рабочим, хоть и устаревшим водопроводом. Я сердито разглядывала завершенный и абсолютно ненужный мне трехстрочный перевод, когда за спиной у меня загремела решетка вентиляции и из отверстия выскочил когтистый клубок шерсти. Что ж, ожидаемо.

Тварь немедленно отскочила от щита, который мне даже не пришлось создавать, поскольку сделанное Аадхьей крепление для щита автоматически взяло из разделителя сколько нужно маны, чтобы предотвратить физический контакт. Лескит отлетел в угол и извернулся, поднимаясь на все двенадцать лап. Не знаю, кто из нас больше удивился, но оправился он быстрее. Злыдень вновь приблизился ко мне, остановился и проверил щит на прочность, выбив из него облако оранжевых искр.

Моей обычной стратегией в такой ситуации было отвлечь тварь и бежать. Но тут из вентиляции донеслись визг и шипение; в мастерской собралась целая стая. Лескиты обычно не охотятся поодиночке. Мой приятель разинул зубастую пасть и испустил громкое «кр-рк, кр-рк, кр-рк», как сердитый страус (я в жизни не слышала, как кричат страусы, но такая уж у меня возникла ассоциация). В вентиляции послышалось царапанье, и из отверстия выглянул еще один лескит. Он спрыгнул на пол, и некоторое время чудища переговаривались, а затем дружно бросились в атаку, царапая щит и оставляя на нем глубокие пламенеющие борозды.

Я посмотрела на них из-за щита и медленно произнесла:

– Exstirpem has pestes ex oculis, ex auribus, e facie mea funditus.

Это было слегка видоизмененное латинское заклинание, предназначенное для уничтожения группы нападающих, которые пытаются до тебя добраться, но их что-то временно удерживает – например, когда толпа разъяренных крестьян осаждает зловещую башню чародея-мучителя. Я сделала широкий жест, словно отгоняя мух, и лескиты стремительно обратились в прах – полагаю, вместе с их приятелями в соседней мастерской, поскольку визг, который доносился до меня через вентиляцию, внезапно сменился молчанием.

Несколько мгновений я смотрела на две маленькие кучки пепла на полу, а потом, за отсутствием других дел, медленно села за парту и принялась за работу. Не было никакого смысла выбегать в коридор, а до конца урока оставалось еще двадцать минут.

Дверь, которая успела открыться и захлопнуться буквально за минуту до появления лескитов, вновь приоткрылась – на мой взгляд, с каким-то разочарованием. Даже хлопнула она на сей раз не так громко.

Остаток занятия я провела, набело переписывая оригинал заклинания – как обычно, с дословным переводом на современный санскрит и английский, некоторыми возможными вариациями и оттенками смыслов, анализом арабского комментария и собственными заметками о возможном использовании. Это дурацкое пижонство, на которое тратят время только те, кто стремится к выпуску с отличием или к публикации в научном журнале (это менее конкурентный способ привлечь внимание какого-нибудь анклава после выпуска).

Я в этом не нуждалась. Мне не нужно было особенно трудиться, чтобы наложить заклинание. Честно говоря, я могла воспользоваться им сразу же, как только разобралась с произношением. Правда, если бы я рискнула наложить заклинание, не выяснив сперва, как оно работает, обязательно оказалось бы, что оно крайне смертоносно.

Я занималась этой дурацкой бюрократией, потому что не хотела приступать к новому куску работы. Точнее сказать, не хотела, чтобы у меня осталось время на размышления. Я совсем не жалела, что потратила нью-йоркскую ману на истребление стаи лескитов и заодно спасла собственную шкуру, но не собиралась и радоваться этому. И испытывать благодарность тоже. И привыкать… но нет, я уже безнадежно привыкла. Я расслабилась и регулярно забывала проверить вентиляционную решетку у себя за спиной, как будто это место не было самым опасным в классе.

Когда раздался звон колокола, я вышла в коридор, а из мастерской вывалилась толпа старшеклассников, возбужденно споря о том, что же произошло с лескитами. Один из них сказал, пожав плечами:

– Comment il les a eus comme ça? J’en ai aucune idée. Putain, j’étais sûr qu’il allait crever[1].

И я отправилась на семинар по валлийскому, кипя от ярости, поскольку поняла, что Орион был в мастерской и мое заклинание, истребившее лескитов, спасло ему жизнь, так что все-таки повод для радости был… но, черт побери, что он делал на чужом уроке?

– Ты что, ходишь за мной по пятам? – поинтересовалась я за обедом, когда мы встали в очередь.

– Нет! – ответил Орион, но не дал никакого убедительного объяснения. – Я просто… просто у меня возникло предчувствие.

Больше ничего не сказав, он отошел в сторонку с таким мрачным и недовольным видом, что мне отчасти захотелось дать ему полную свободу – но это желание было глубоко неправильным, и я удержалась.

– Предчувствие, что твою задницу придется спасать от стаи лескитов? – ласково поинтересовалась я. – Кажется, я довела счет до четырех.

– Не надо было меня спасать! Их было всего восемь, я бы и сам справился, – огрызнулся Орион.

У него хватило наглости произнести это с досадой, и тут уже разозлилась я.

– А я слышала, что тебя чуть не сожрали! Чтоб тебе помогали, ты не хочешь, а аргументировать не можешь, я правильно понимаю?!

Я взяла поднос и зашагала прочь, к столу, который заняла Лю. Орион двинулся за мной и сел рядом. Оба мы продолжали злиться – в школе не отсаживаются за другой стол из-за таких пустяков, как жестокая ссора, – поэтому мы кипели молча до конца обеда. Мы отнесли подносы на место и вышли из столовой, как мне показалось, демонстративно порознь – Орион явно хотел уйти первым, поэтому я слегка притормозила, а выйдя, заметила, что он разговаривает в коридоре с Магнусом. Магнус протянул руку, и я поняла, что Орион просил у него маны.

– Ты, полоумный. Мог бы сказать, что у тебя заканчивается мана, – заявила я, нагнав Ориона в коридоре возле лестницы и отвесив ему подзатыльник. – Между прочим, драться со злыднями, когда мана на исходе, – это еще глупее твоей обычной тактики. Иными словами, такого идиотства свет не видел.

– Что? Нет! Я не… – начал Орион, развернулся, поймал мой суровый взгляд и замолчал. Он смущенно охнул, как будто мера собственной глупости дошла до него только что.

– Да, – сказала я. – Ты имеешь право на долю нью-йоркской маны. На прошлой неделе ты, скорее всего, внес туда гораздо больше своей доли!

– Нет, – коротко ответил Орион. – Я вообще ничего не внес.

Я уставилась на него.

– Как?

– За целый месяц я не убил ни одного злыдня, – сказал Орион. – Я их в глаза не видел. Кроме тех, кого при мне убивала ты.

Хотите верьте, хотите нет, но в его голосе звучал упрек. Однако, вместо того чтобы обрушиться на Ориона, я просто разинула рот.

– Ты хочешь сказать, что с начала семестра никого не спас? А почему мы не слышим предсмертных криков?

– Потому что злыдней нет! – воскликнул Орион. – Они все затаились. Наверно, мы слишком многих убили в выпускном зале…

(«Слишком многих» в этом контексте прозвучало как-то странно.)

– …А те, что остались, теперь прячутся. Я спрашивал у ребят, но почти никто в последнее время не видел злыдней.

Я не в силах связно описать вам негодование, которое ощутила. Одно дело – если школа имела на меня зуб (полагаю, все мы это чувствуем с момента поступления), и совсем другое – если школа имела зуб на меня одну, а к остальным вдруг стала благосклонней, даже к Ориону, хотя именно он изначально был виноват в том, что Шоломанча изголодалась. Хотя, наверное, школа и ему мстила, не давая драться со злыднями.

– Что у тебя в среду после самоподготовки? – спросила я, когда справилась с трудно контролируемым бешенством.

– Семинар по алхимии.

Четырьмя ярусами ниже библиотеки. Значит, Орион не мог прийти мне на выручку, даже если бы хотел – а он, несомненно, хотел.

– А первые уроки у тебя какие?

– Китайский и математика.

Максимально далеко от мастерской.

– Ненавижу школу, – с чувством произнесла я.

– Если так будет продолжаться, остальные ньюйоркцы начнут возражать, – уныло сказала Хлоя; она сидела, скрестив ноги, на кровати Лю и держала в руке мышку.

Своего фамильяра она назвала Мистофелис, потому что на шейке у него было черное пятнышко, похожее на галстук-бабочку (с тех пор как он достался Хлое, оно все больше напоминало галстук-бабочку). Мистофелис уже начинал ее слушаться – не далее чем вчера он спрыгнул на пол и проворно нырнул в сточное отверстие, а пару минут спустя вернулся и принес Хлое кусочек слегка пожеванной амбры.

Меня это злило: с Моей Прелестью я занималась полтора месяца, подкармливала ее маной, пыталась обучать, а она по-прежнему не делала ничего, только принимала лакомства как должное и любезно позволяла себя гладить.

– Может, ты хотя бы умеешь становиться невидимой? – ворчливо поинтересовалась я, прежде чем посадить мышку обратно в клетку.

Она не обратила на меня никакого внимания.

Аадхья уже забрала свою мышку, по кличке Светик, к себе в комнату насовсем и выстроила ей просторный вольер, полный колес и туннелей. Она его постоянно расширяла и совершенствовала.

– Иногда нужно время, – деликатно сказала мне Лю, но даже она, по мере того как шло время, явно начинала сомневаться.

Разумеется, я все равно не отказалась бы от возможности погладить Мою Прелесть, даже в ущерб рукоделию и отжиманиям. Мышка была живой и настоящей – мягкая шерстка, дыхание, легкое биение сердца… она не принадлежала Шоломанче. Ее создал внешний мир – мир, который, как мне иногда казалось, существовал только во сне. Мы провели в Шоломанче три года, один месяц, две недели и пять дней.

И в течение одного месяца, двух недель и пяти дней никто, кроме меня и тех, кто находился рядом со мной, не страдал от злыдней (насколько нам удалось выяснить, не пробуждая подозрений). Ребята еще не поняли этого лишь потому, что часть нападений затронула мастерскую, которая находилась по соседству с кабинетом для моих индивидуальных занятий, а также потому, что новый учебный год только начался, и каждый в отдельности думал, что ему просто повезло.

– Но ньюйоркцы скоро заметят, что маны в хранилище становится меньше, – сказала Хлоя. – Магнус недавно спросил меня, делала ли я что-то серьезное. Я имею право делиться силой с союзниками, но не отдавать им все.

– Мы вкладываем, сколько можем, – ответила Аадхья. – И у вас семь выпускников-ньюйоркцев. Вы сами наверняка приносите кучу маны. Неужели ущерб так велик?

– Ну… – произнесла Хлоя, внезапно смутившись.

Она бросила взгляд на меня и с трудом выговорила:

– Мы не особо… ну…

– Вы вообще не копите ману, – спокойно отозвалась я из угла, мгновенно сообразив, в чем дело. – Ньюйоркцы не вносили ману в общее хранилище, поскольку Орион трудился за всех.

Хлоя прикусила губу и отвернулась; Аадхья и Лю в шоке уставились на нее. Все в школе копят ману, даже члены анклавов. У них больше времени и лучше условия; окружающие оберегают их, делают за них уроки, подносят маленькие презенты в виде маны, ну и все такое прочее, на что мы, простые смертные, вынуждены тратить силы. У анклавов есть собственные хранилища маны и разделители. К выпускному классу члены анклавов намного обгоняют прочих. Но вообще не собирать ману… не делать приседаний, не возиться с каким-нибудь мерзким рукоделием, просто сидеть на шее у Ориона…

А когда у него самого начала заканчиваться мана, ему пришлось клянчить у сородичей.

Хлоя сидела, опустив голову, вся красная. Мистофелис у нее в ладони издавал тихий тревожный писк. Вероятно, Хлое с младшего класса не приходилось думать о мане. Точно так же, как в последнее время об этом не думала я.

А я-то отчитала Ориона за то, что он попросил помощи. После того как убила лескитов благодаря мане, которую он собирал три года, рискуя жизнью.

– Ну и что? – решительным тоном спросил Орион.

Я не бывала у него с прошлого семестра; в последнее время я вообще старалась не оказываться с ним наедине. Но после разговора с Хлоей я, не сказав ей больше ни слова, посадила Мою Прелесть в клетку, вышла из комнаты Лю и зашагала к Ориону. Орион сидел у себя и успешно проваливал задание по алхимии, судя по абсолютно пустому листку на столе. Он впустил меня с таким волнением, что я почти перестала злиться и задумалась, не уйти ли; но потом, несмотря на Ориона и его тщетные попытки запихнуть куда-нибудь грязное белье и книги, гнев победил. Как всегда.

Впрочем, судя по его реакции на мои слова, я могла бы и не утруждаться.

Мы сердито уставились друг на друга. Мало того что Орион с радостью выручал тупых неудачников; похоже, он вообще не понимал, зачем я сообщаю ему эти бессмысленные сведения.

– Это твоя мана, – произнесла я сквозь зубы. – Все это твоя мана, Лейк, ты что, не понимаешь? Эти паразиты сидят на твоей шее три с лишним года. Они ни минуты не трудились сами…

– Ну и ладно! – перебил Орион. – Маны много. Ее всегда было много, – добавил он, и в его голосе наконец-то прорезались живые человеческие нотки, хоть они и напоминали жалобный скулеж.

– Ты что, соскучился по злыдням? – рыкнула я. – Тебе не хватает развлечений? Спасательных операций пять раз в день? Регулярной дозы обожания?

– Мне не хватает маны! – заорал Орион.

– Ну так забери ее! – сказала я, сорвала с запястья разделитель и сунула ему. – На! Тебе нужна мана, она твоя, вся твоя, им не принадлежит ни капли!

Он посмотрел на разделитель, и на его лице мелькнула ненасытная тоска. Потом Орион мотнул головой, сказал «нет» и запустил обе руки в волосы (правда, они еще не отросли настолько, чтобы жест вышел эффектным).

Он жалобно произнес:

– Я не знаю, что мне делать.

– Я знаю, что тебе делать, – сказала я, имея в виду, что ему нужно дожить до следующей недели, а там, быть может, он опомнится.

Однако у него хватило наглости поинтересоваться: «Да?», причем с вызовом, притворно-вежливым двусмысленным тоном. Впрочем, наглость испарилась, едва это слово сорвалось с его уст; Орион тут же покраснел, смутился, обвел взглядом комнату, где никого, кроме нас, не было, покраснел еще сильнее… а я вылетела в коридор и отправилась обратно к Лю. Откровенно говоря, я сбежала.

Когда я вернулась к Лю, сжимая разделитель в руке, остальные еще сидели там. Хлоя вскинула голову и с тревогой взглянула на меня. Но она и сама могла поговорить с Орионом, если желала знать, что он об этом думает.

– Ну и что теперь? – спросила я, протягивая ей разделитель. – Хочешь выйти из союза?

– Нет! – сказала Хлоя.

Аадхья схватила с постели книгу – толстый том, которым вполне можно было укокошить мелкого злыдня, – и запустила в меня с такой силой, что мне пришлось отпрыгнуть, иначе я заработала бы здоровенный синяк на заднице.

– Прекрати! – велела Аадхья. – Ты, кажется, уже в третий раз просишь тебя бросить. Ты – как та колючая рыба, которая надувается, стоит ее тронуть, – она надула щеки, изображая рыбу. – Если что, мы тебе сами скажем, договорились?

Я более или менее неохотно надела разделитель – честно говоря, все-таки охотно – и села на пол, обхватив колени руками.

Лю произнесла:

– Значит, дело не в том, что ты используешь ману, а в том, что Орион перестал ее добывать.

– Да, и нам нужно найти действенный способ приманить к нему злыдня-другого, – буркнула я. – Вот бы собрать в одном месте кучку вкусных подростков… ах, подождите.

– Я сейчас снова в тебя чем-нибудь брошу, – пригрозила Аадхья, многозначительно помахивая еще одной толстенной книгой (на обложке у нее темнели подозрительные пятна).

– Может, подложим приманку? – спросила Хлоя.

– Приманку? – переспросила Аадхья, и Хлоя посмотрела на нас с Лю, как будто ожидала, что мы-то поймем.

– Ну, приманку, – повторила она. – Как бы описать… Когда волшебники затевают какой-нибудь крупный проект и собираются долго над ним работать, нельзя ведь, чтоб к ним явились злыдни и помешали, правда? Значит, нужно выманить всех окрестных злыдней и перебить их, как во время очищения. У нас делали такую штуку пару лет назад, когда расширяли портал.

Звучало и впрямь неплохо… даже как-то слишком.

– Если вы умеете выманивать злыдней в специальные места, почему вы не делаете этого постоянно? – спросила я. – Просто поставьте ловушку с приманкой, и никаких гадов в округе не будет.

– Но ведь потом от них надо как-то избавляться! – возразила Хлоя. – Никакая ловушка не удержит тысячу гигантских злыдней. Нам пришлось нанять бригаду из трехсот охранников.

Вот это уже походило на правду. И тут Хлоя добавила:

– И потом, нельзя постоянно держать приманку рабочей, это слишком дорого.

Мы все уставились на нее. Она взглянула на нас.

– Это слишком дорого, – многозначительно повторила я. – Для Нью-Йорка.

Я видела, как Орион полными пригоршнями, как соду, бросал насыщенную маной алмазную пыль в алхимические зелья. Он даже не удосужился смести остатки со стола после занятия.

Хлоя прикусила губу. Лю поинтересовалась:

– Неужели так трудно приманить злыдней? Они и сами не прочь до нас добраться. Нужно лишь усилить их желание.

– Кстати, – перебила Аадхья. – А как далеко распространяется эффект?

– Мы накрыли полностью Грамерси-парк и по одному кварталу со всех сторон по периметру, – сказала Хлоя.

Я ничего не поняла, но Аадхья кивнула.

– Так. Хорошо. Любой артефакт обойдется слишком дорого, если распространить его действие на шесть городских кварталов. Но нам-то не нужно собирать всех злыдней в школе.

Да уж. Честно говоря, мы инстинктивно поежились, услышав это.

– Нам нужно лишь несколько штук для Ориона, – договорила Аадхья.

Она встала, подошла к столу и достала чертеж; мастерам часто приходится делать детальные зарисовки школьных механизмов.

– Вот, – она ткнула в какое-то место на первом этаже. – Здесь большая труба, которая проходит сквозь стену мастерской. Если мы установим приманку рядом с ближайшим стоком и будем управлять ей оттуда, наверняка нам удастся наловить Ориону кучу злыдней, даже если мы покроем радиус всего в пару метров.

– Великолепно, – сказала я. – Ну, как работает эта ваша приманка?

Мы все вновь посмотрели на Хлою.

– Нужна емкость… в нее кладут наживку, потом мастер развеивает запах… – она замолчала и неопределенно пожала плечами. – Ну, как-то так. Я знаю про это только потому, что маме пришлось сделать презентацию, когда она составляла официальный запрос…

– Запрос, – повторила я еще многозначительней.

То, что ньюйоркцам пришлось добывать через запрос, наверняка было не только дорогим, но и безумно сложным.

Но Аадхья отмахнулась.

– Этого вполне достаточно. Лю права, вряд ли все так сложно. Надо приготовить приманку, которая будет пахнуть, как подросток-маг, ну а я что-нибудь придумаю, чтобы распространить запах.

Хлоя кивнула.

– Ты быстро это сделаешь? – с волнением спросила она.

Аадхья пожала плечами.

– Понятия не имею.

– А ньюйоркцы тем временем пусть начнут собирать ману, – подхватила Лю. – Если Орион перестал добывать ману, и никто из вас тоже этого не делает, рано или поздно запас начнет иссякать. Вы же не хотите остаться без маны через три месяца, когда начнется забег с препятствиями?

– Но если я всем скажу, что надо собирать ману, потому что Орион этого больше не может, Магнус первым делом пожелает проверить наши разделители, чтобы выяснить, кто сколько тратит, – сказала Хлоя. – Тогда они поймут, отчего запас истощается.

– Он не будет настаивать на проверке, – произнесла Лю, взглянув на меня. – Главное, сообщить об этом правильно.

– А как правильно? – подозрительно спросила я.

Вот как. Хлоя шепотом рассказала всем ньюйоркцам, что девушка Ориона не позволяет ему охотиться на злыдней, поскольку опасается за его жизнь, и теперь интересуется, отчего запас маны внезапно стал истощаться.

Члены нью-йоркского анклава не больше Хлои желали оповещать меня об истинном источнике своей маны, а потому тихонько начали пополнять запас (оказалось, они могут это делать в изрядном объеме, причем далеко не на пределе сил). Конечно, они не умолкая ворчали по поводу усилий, которые приходилось прикладывать. Признаюсь, я с восторгом наблюдала за Магнусом, который заходил в душ во главе своей свиты, весь потный и красный – похоже, ему от души пришлось потрудиться, собирая ману при помощи малоприятных физических упражнений.

Но через месяц нестерпимых страданий ньюйоркцы начали упрекать друг друга в нерациональном использовании маны, а изготовление ловушки меж тем застопорилось. Аадхья сделала специальную курильницу – несколько вложенных друг в друга цилиндров из разного металла, и в каждом были аккуратно проделаны отверстия, направляющие струйки дыма в стороны. Хлоя смешала десяток зелий, насыщенных маной, и оставила их вокруг сточного отверстия в одной из алхимических лабораторий. После ужина мы осторожно зашли туда и забрали тот образец, в который, судя по признакам, тыкали разнообразными частями тела. В частности, морда нюхача оставила зловещий отпечаток, напоминающий семя лотоса.

– Отлично, пошли, – немедленно сказал Орион.

Он схватил было цилиндр со стола и устремился к двери, но Аадхья остановила его силой.

– Можно мы не будем испытывать эту штуку рядом с большой трубой, которая ведет прямо в выпускной зал? – спросила она.

Остальные охотно согласились. Диаметр школьных труб способен варьироваться, и если мы собирались намеренно приманивать злыдней, наше желание могло облегчить им попадание в школу.

Орион сидел, с явным нетерпением перебрасывая курильницу из руки в руку, в то время как остальные обсуждали подходящее место для испытания. Наконец мы решили оставить ловушку в лаборатории, раз уж приманка полежала здесь некоторое время; никому не хотелось нести ее по коридорам, рискуя собрать за собой целый шлейф злыдней.

Аадхья положила приманку в курильницу, немного повозилась с расположением цилиндров и наконец сказала:

– Ладно, давайте попробуем.

Мы все попятились к двери, а Орион чиркнул спичкой и поджег приманку. Он обжегся и ойкнул – похоже, это встревожило его больше, чем потенциальная толпа злыдней. Орион сунул приманку в курильницу, поставил ее на лабораторный табурет и придвинул его к сточному отверстию.

Первые завитки дыма показались в воздухе и зависли над стоком, прежде чем развеяться. Орион выжидающе маячил над отверстием, но никто не вылез из трубы. Мы подождали еще пять минут. Дым пошел сильнее, превратившись в тонкую струйку, которая окружила сток и скользнула вниз. По-прежнему ничего.

В лаборатории было несколько мелких агглов, которые воровали остатки – мы не обращали на них внимания, потому что они довольно полезны, когда вырастают, и при этом абсолютно безопасны. У нас на глазах они добрались до отверстия и спустились в трубу, не обращая на дым никакого внимания.

Орион посмотрел на нас.

– Разве на них не должно действовать? Они ведь тоже злыдни.

– Да, наверное, – сказала Хлоя – немного гнусаво.

Приманка, несомненно, удалась; даже у двери чувствовался характерный запах мужского туалета.

Аадхья нахмурилась и осторожно шагнула к курильнице.

– Может быть, надо… – начала она, и тут Светик высунула голову из переноски и издала громкий взволнованный писк.

Аадхья сделала нам всем по переноске, похожей на стаканчик с прикрепленным к нему плечевым ремнем, чтобы можно было носить мышь с собой в течение дня. Лю хотела, чтобы мы почаще общались с фамильярами. Прежде чем Аадхья успела вмешаться, Светик выпрыгнула из стаканчика, подбежала к табурету, вскарабкалась по ножке, как белая молния, сиганула на курильницу и сшибла ее на пол. Мы ахнули; между тем Мистофелис и Сяо Цинь тоже вылезли из переносок и бросились к товарке.

Приманка уж точно заинтересовала их. Вместе они целых полчаса в безумном восторге катали цилиндр по лаборатории, загоняя его под шкафы и ловко выскальзывая из нашей хватки. Оказывается, магические мыши здорово умеют удирать. Мы ругались, кричали, стукались локтями, обдирали колени и чуть не спятили, прежде чем наконец отобрали у мышей цилиндр и погасили приманку. Тогда мыши утомленно повалились на пол, поджав лапки, с остекленевшими глазами и выражением полного блаженства на мордочках.

Хлоя несколькими жирными линиями перечеркнула рецепт приманки в тетради, а Аадхья с отвращением выбросила цилиндры в мусорное ведро. Когда первый эксперимент настолько не соответствует ожиданиям, продолжать не стоит. Это значит, что допущена серьезная ошибка – и мы понятия не имели какая. Если предпринять вторую попытку без коренной переработки, что-нибудь обязательно пойдет не так, причем самым эффектным и, вероятно, болезненным образом.

Единственным плюсом было то, что Моя Прелесть впервые выказала признаки фамильяра. Она не присоединилась к общему буйству; наоборот, когда Светик прыгнула к курильнице, Моя Прелесть, взбежав по моему плечу, забралась на высокую полку, накрылась большой пробиркой и стала неодобрительно наблюдать за остальными мышами, зажав нос передними лапками. После того как мы потушили курильницу, она вернулась в переноску, закрыла за собой крышечку и ясно дала понять, что не желает сидеть в общей клетке в комнате Лю вместе с этими укурками.

Это меня порадовало, но работа над ловушкой вернулась на исходную.

Тем временем члены нью-йоркского анклава были не единственной моей проблемой. Остальные тоже начали задумываться над тем, кого и почему атакуют злыдни. Мы все проводим уйму времени, размышляя о злыднях и их намерениях. Почти половина уроков в младшем и среднем классах посвящена изучению злыдней – их типам, привычкам, а главное – способам их убить. Когда злыдни начинают вести себя непредсказуемо, это плохо. Даже если непредсказуемость заключается в том, что они перестали нападать. Как правило, это означает, что они просто ждут подходящего момента.

В следующую среду, под конец нашего неизменно бодрого семинара в библиотеке, Сударат подождала, когда остальные ребята начнут собираться, и негромко сказала мне:

– Одна девочка из Шанхая спрашивала – правда, что на наш класс снова напали?

Мы приближались к середине семестра, и с начала года погибли общим счетом двадцать три человека. Больше половины из них были младшеклассники, которые взорвались в мастерской или отравились в алхимической лаборатории (что по обычным школьным меркам почти не считалось гибелью). Остальные, за исключением одного, пали жертвой ошибок в столовой. И даже это было заметно меньше обычного, поскольку почти все пользовались нюхательными заклинаниями и противоядиями.

Покойник номер двадцать три, единственный из всех, не принадлежал к новичкам – это был ученик среднего класса по имени Прасонг, член бывшего бангкокского анклава. В один злополучный день он обнаружил, что больше не является членом анклава; до тех пор Прасонг вел себя так несносно, что, угодив в беду, обнаружил разительную нехватку друзей и сочувствия. Поскольку он желал сохранить прежние блага – или хотя бы приблизительно гарантировать себе жизнь, – Прасонг принял решение стать малефицером. Естественно, лучшим и надежнейшим способом получить большую порцию маны – столько, чтобы пережить выпуск, – было высосать ее из компании ничего не подозревающих наивных новичков.

Если вам это кажется адским злом, следует заметить, что мы тут рассуждаем иначе. Как правило, в школе бывает от четырех до восьми малефицеров, а поскольку большинство из них не планируют этого заранее и не приносят с собой мелких млекопитающих, нападения на младших учеников – обычное дело. Руководство для новичков предупреждает об этом самым прозаическим образом и велит остерегаться старших учеников – и успешных однокашников, – которые выказывают слишком много интереса к чужим делам. Одному из таких субъектов – покойному (и никем не оплаканному) Джеку Уэстингу, который два года назад расправился с соседкой Ориона, Луизой – я была обязана красивым шрамом на животе.

Только с Сударат Прасонг мог разговаривать, не вызывая подозрений. Для этого ему даже не приходилось утруждаться – Сударат сама старалась поддерживать связи со старшими товарищами по бывшему анклаву. Даже если ей в лучшем случае выпадал шанс сесть с ними в столовой или получить какие-нибудь вещички, которые старшим не удавалось продать, это все-таки было лучше, чем ничего. Для установления контакта Прасонгу было достаточно хоть раз пустить Сударат за свой стол. Она, видимо, рассказала ему о нашем странном семинаре в библиотеке, и он убедился, что это идеальный лакомый кусочек – восемь новичков в изолированном помещении, и никаких свидетелей вокруг.

Очевидно, обо мне Сударат не упомянула.

Через несколько дней Прасонг тихонько спустился вниз незадолго до конца обеденного перерыва и начертил на полу под партами колдовской круг.

В норме не ожидаешь встретить охотника за чужой маной в библиотеке; чисто теоретически там нет в доступе ничего подходящего для малефицеров. Это, конечно, не так – я натыкалась на такие тексты раз сто. Но человек, который нарочно пойдет их искать, скорее всего, ничего не получит. В любом случае Прасонг был не так амбициозен, как очаровательный Джек Уэстинг. Его заклинание должно было сорвать изрядный клок кожи с жертвы, чтобы он мог вытянуть из нее порцию маны через боль и ужас; полагаю, больше ничего он и не желал. Вообще-то убить восемь волшебников, пусть даже новичков, зараз – не шутка для начинающего малефицера. Зловещий эффект малии явственно выделил бы Прасонга из толпы однокашников, и соученики – особенно ближайшие соседи по этажу – наверняка сколотили бы компанию, чтобы прикончить малефицера, пока у того не возникли новые гениальные идеи по извлечению маны из окружающих.

К несчастью для Прасонга, я заметила ловушку, едва шагнув за порог. Я решила, что ее устроил злыдень; некоторые продвинутые твари способны накладывать заклинания, пускай неуклюже. Почему бы и не колдовской круг? Лично я справилась бы гораздо лучше, потратив вдвое меньше усилий; именно это я и сделала – взяла кусок мела и переписала половину символов, обратив чары на тех, кто их наложил. Попутно я исправила ошибки и внесла парочку усовершенствований – а потом снисходительно произнесла заклинание, потратив не больше грамма маны. Я еще порадовалась, что нападение удалось так легко отбить.

Лишь в столовой я выяснила, кто это устроил. Ребята бурно обсуждали, как в разгар занятия по иностранным языкам с Прасонга вдруг сошла вся кожа. Он метался по классу, дико визжа, пока не умер от потери крови и болевого шока.

Не могу сказать, что я его жалела. Нет. После обеда меня стошнило, но, наверно, я просто съела какую-то дрянь. Сударат вышла из столовой с выражением умеренного ужаса на лице. Она и все прочие младшеклассники из библиотечной аудитории сразу поняли, что произошло, ведь я самодовольно продемонстрировала им колдовской круг, объяснила, зачем он нужен, и рассказала, как хитро обратила заклинание на того, кто его наложил. Пару недель Сударат помалкивала – очень красноречиво.

Она подошла ко мне впервые с тех пор.

– Из Шанхая? – медленно повторила я.

Сударат чуть заметно кивнула.

– Ребята из Бангкока это слышали, – сказала она. – Что на нас нападают. Когда я сказала…

Она замолчала, но я все поняла. Когда она рассказывала Прасонгу о нападениях в библиотеке, за столом сидели и другие ребята из Бангкока. И теперь бывшие товарищи по анклаву использовали Сударат в качестве полезного разносчика слухов, чтобы хоть немного компенсировать потери. Так поступаем все мы, неудачники. Никогда не знаешь, что именно поможет тебе выбраться из выпускного зала.

– Что ты им сказала? – спросила я.

Сударат склонила голову к парте, так что короткая челка заслонила ей глаза. Я заметила, как у нее судорожно дернулось горло, когда она сглотнула.

– Я сказала, что не помню. Потом я сказала – нет.

Она училась точно так же, как учатся все невезучие новички. Девочка поняла, что ее расспрашивают, не потому что заботятся о ней; старшие охотились за ценными для себя сведениями. Сударат сообразила, что они пытаются что-нибудь разнюхать обо мне. Но она еще не полностью усвоила урок – и совершила ошибку. Нужно было, разумеется, выяснить, что́ из ее сведений имеет цену, и продать старшим. А вместо этого она солгала, чтобы защитить меня. Солгала тем, кто мог предложить ей надежду на помощь, надежду на новый дом.

Очень любезно со стороны Сударат, хотя я бы предпочла, чтобы шанхайцы вообще ее не расспрашивали. Они что-то заподозрили – это был скверный знак. Как минимум ребята из шанхайского анклава пытались выяснить, что происходит со злыднями – и в одном лишь выпускном классе шанхайцев было девять человек, не говоря обо всех их союзниках. Кроме того, они уже знали, что на тех, кто занимался в библиотеке, как минимум раз нападал злыдень. Несомненно, они размышляли и над другими известными нападениями злыдней – например, лескитов, проникших в мастерскую. Как только кто-нибудь поймет, что нападению подвергся человек, сидящий на индивидуальном языковом семинаре по соседству с мастерской, и что этот же человек – единственный выпускник среди сидящих в библиотеке малолеток, несложно будет сложить два и два.

Я понятия не имела, что произойдет, когда все выяснится. Возможно, остальные ньюйоркцы перекроют нам с Хлоей доступ к хранилищу. Если Орион в любом случае перестал снабжать их свежей маной, они немного потеряют, скинув за борт его подружку. И это будет еще не худший вариант. Если ребята сообразят, что школа объявила мне войну, они пожелают знать почему; и если они не сумеют придумать причину сами, кто-нибудь наверняка решит потыкать меня палочкой, чтобы получить ответ. Если еще раньше мои дорогие однокашники не придут к выводу, что, возможно, стоит отдать школе ее добычу.

Поэтому в середине семестра мои занятия проходили особенно бодро.

На самом деле они и правда были неплохи. И я по-прежнему искренне радовалась возможности делать уроки не в одиночестве. Мы прибрались в комнате Хлои и заново набили подушки – если вы думаете, что мы выбросили бы отличные, удобные подушки только потому, что недавно они служили обиталищем двум злыдням и одному полупереваренному подростку, вы ошибаетесь. Мы собирались у Хлои почти каждый вечер, поставив на пол между собой маленькую корзинку, где наши мышки могли вздремнуть на досуге.

Мы редко оставались вчетвером. Каким бы предметом мы ни занимались, стоило попросить – и приходил кто-нибудь еще. Я часто нуждалась в помощи по арабскому – Ибрагим и его приятели были просто счастливы заглянуть к нам и в качестве платы за вход дать мне совет. Почти каждый вечер приходила и Нкойо – она получила курс общего санскрита, на который рассчитывала я. С ее помощью я изрядно продвинулась в сутрах Золотого камня и наконец добралась до чего-то серьезного.

Впрочем… нет, я лгу. Дело было не в помощи, а в свободном времени, потому что я наконец перестала озираться, не теряя бдительности ни на секунду. Дело было в энергии, потому что мне не приходилось постоянно напрягаться, собирая ману. И – да, дело было и в помощи тоже, просто помощь, свободное время и энергия проистекали из одного источника. Источника по имени Хлоя, неограниченно щедрая Хлоя… и мне это не нравилось.

Я вру. Нравилось, конечно, даже очень, и в то же время я тосковала и злилась.

Но я ненадолго перестала тосковать и злиться, когда перевернула страницу и обнаружила каллиграфически выписанный заголовок, который был ясен без перевода. Образно выражаясь, он гласил: «Тут что-то особенное». Первый камень на Золотой дороге. Заклинание на санскрите окружала затейливая рамка; каждая буква была украшена золотым листком и обведена цветной краской. С первого взгляда я заметила фрагменты заклинаний, которые мне уже попадались, – заклинание фазового контроля, призывание воды, еще одно заклинание, с которым я совсем недавно разобралась (оно отделяло землю от камня). Все они, сплетенные вместе, были частью целого.

Я не просто перестала дуться. Я перестала беспокоиться из-за маны, из-за того, что случится, когда (если) меня раскроют; я даже на учебу забила. Целую неделю я трудилась над сутрой – если, конечно, не сидела на индивидуальном семинаре и не убивала злыдней. Даже за едой я не отрывалась от словаря.

Я знала, что это глупо. Для семинара по валлийскому мне было нужно разобрать длинное, запутанное стихотворение, которое наверняка содержало три-четыре полезных боевых заклинания – их, вероятно, можно было использовать во время выпуска. А великий труд Пуроханы имел отношение только к архитектуре, и, скорее всего, для наложения этих заклинаний понадобился бы целый круг магов. Сутры Золотого камня предназначались для постройки анклавов, а не истребления злыдней; они могли пригодиться мне, только если бы я выжила и выбралась из школы.

Но если я выберусь, то предложу их семье Лю или кибуцу, из которого родом друг Ибрагима Якуб. Сутры Золотого камня пригодятся стабильным магическим сообществам, которые хотят обзавестись безопасными убежищами. Возможно, это не лучший способ возведения анклавов, иначе большинство заклинаний дошли бы до наших дней. Однако лучше прибегнуть к ним, чем заложить все свое семейство другому анклаву на три поколения вперед, только чтобы получить доступ к заклинаниям, не говоря уж о необходимых для строительства ресурсах. Кроме того, заклинания Пуроханы, вероятно, обойдутся дешевле современных. В Древней Индии не строили небоскребов; как минимум неоткуда было взять стальные балки и бетон.

Мои золотые анклавы, конечно, будут не такими шикарными, как современные, ну и что? Они не позволят злыдням добраться до детей; а если ты живешь в безопасности, у тебя, по крайней мере, есть выбор. Выбор, который можно сделать, и не будучи моей мамой. Тебе уже не придется подлизываться к детям из анклавов и подкупать их. Да, у них будут некоторые преимущества, больше старых вещей на раздачу, больше маны, кое-кто по-прежнему будет их обхаживать, но не абсолютное большинство, отчаянно цепляющееся за жизнь. Члены анклавов перестанут получать даровую помощь в обмен на призрачную надежду попасть в союз и еще более призрачную надежду попасть в анклав.

Эта мысль меня воодушевляла. Если именно таким образом мне предстояло нести гибель и разрушение мировым анклавам, значит, прабабушкино пророчество все-таки должно было исполниться. Я возьму заклинания Пуроханы и научу людей ими пользоваться; да, возможно, я им не по нраву, но ради такого случая они ко мне прислушаются. Я стану желанной гостьей в анклавах, которые помогу построить; в уплату я возьму с осчастливленных волшебников обещание, что они помогут другим. Пожертвуют ресурсы, сделают копии заклинаний, подготовят учителей…

Занимаясь в свободное время исправлением мира, я упустила из виду школьные задания. Я совсем забыла про контрольную для протоиндоевропейского семинара, и мне грозил бы полный крах, если бы не Ибрагим; когда я вспомнила о контрольной – вечером в понедельник, накануне сдачи, за час до отбоя, – он срочно договорился с приятелем из дубайского анклава. Мы с ним как-то раз в прошлом семестре сидели рядом в библиотеке. Дубайцы по-прежнему смотрели на меня косо, когда встречали в коридоре, а вот Ибрагим завел среди них одного хорошего друга и четырех знакомых. Не такова ли вся моя жизнь?

Но теперь мне повезло, потому что, когда я испуганно вскрикнула, вспомнив про контрольную, Ибрагим сказал: «У Джамала, кажется, есть то, что нужно». Джамал был младшим из дубайской компании – и он унаследовал бесценную коллекцию контрольных работ по самым разным предметам. Я отдала ему копию комментария к заклинанию, призывающему воду, и получила прекрасное эссе, написанное для протоиндоевропейского семинара десять лет назад.

Нужно было переписать его своей рукой, и в итоге я решила, что автор несет чушь, разозлилась и переделала примерно половину, засидевшись до глубокой ночи. Я заснула прямо на столе, и мне пришлось дописывать эссе на следующий день во время индивидуальных занятий. Затем я отправилась на протоиндоевропейский семинар, полная смутного недовольства; когда я, зевая, засовывала контрольную в прорезь для сдачи, из нее показался зловещий дымок и проник прямо в мой открытый рот.

Не думайте, что все чудовища – огромные и зубастые. Злыдни-мистики вообще-то относительно хрупкие. Они охотятся, сводя людей с ума зачарованными газами, которые вселяют в человека ощущение небывалого ужаса. Пока ты мечешься, вопя и прося пощады, злыдень выбирается из укрытия и пытается выскрести твой мозг через нос при помощи частично материализованных конечностей.

Со мной эта хитрая тактика не сработала, поскольку человеческий мозг не в состоянии представить ничего страшнее чреворота. Магический дымок воскресил это переживание в моей памяти, и я отреагировала точно так же, как в прошлый раз, иными словами яростно заорала: «Сдохни, мерзкая тварь!» Но это был не чреворот, а всего лишь облачко эктоплазмы… и я обрушила на него мощное смертоносное заклинание, совсем как человек, который пытается зажечь спичку огнеметом.

Мое любимое смертоносное заклинание убивает не потому, что уничтожает тело – оно истребляет жизнь на метафизическом уровне. По сути, я сообщила древнему ужасу, что ему совершенно незачем существовать, и полностью вытеснила его из реальности, а затем попыталась убедить остальную окружавшую меня материю, что ей также следует отказаться от нелепых претензий на существование.

Это было очень странно, потому что школа и так не вполне существует. Она выстроена из реальных материалов, однако магия делает законы физики пластичными: металл и камень начинают растягиваться, планировка не соответствует никаким правилам, и главным образом Шоломанча не разлетается на части только потому, что мы верим в нее изо всех сил. Именно этот элемент я и изъяла, и четыре человека, сидевших со мной на семинаре, в мгновение ока с особой остротой осознали, что от ужасной пустоты их защищает консервная банка, укрепленная радостными мыслями и волшебной пыльцой. Ребята дружно заорали и попытались удрать в безопасное место, но безопасных мест больше не было: семинарская аудитория, а следом и коридор от недостатка веры начали рассыпаться у них на глазах.

Разрушить школу нам помешало только то, что я не переставала верить сама. Все еще полупьяная после видения, я вышла, шатаясь, вслед за остальными в коридор, который уже начал гнуться и коробиться, как алюминиевая фольга, под весом верхних этажей. Сначала я подумала, что дурман еще не прошел; поэтому я закрыла глаза и решительно сказала себе, что все в порядке. Я потянулась рукой к стене, не сомневаясь, что нащупаю ее, прочную и надежную, – и действительно нащупала. Тогда я крикнула вслед ребятам: «Успокойтесь! Это просто мистик! Стойте!» Обернувшись, они увидели, что коридор вокруг меня цел, убедили себя, что я права, и вновь поверили в школу.

Тут же я поняла, что ошиблась: как только коридор обрел прочность, Шоломанча захлопнула дверь класса и скрыла ее прочной стеной, как она обычно поступает с лабораториями на втором этаже, если результаты неудачного алхимического эксперимента выветрятся лет через десять, не раньше. Стена рухнула прямо с потолка передо мной, едва не отхватив мне палец, но я успела заметить за ней стену семинарской аудитории, сложившуюся гармошкой. И тут до меня дошло, что я наделала.

Я почти ничего не знала про других ребят, посещавших индоевропейский семинар. Все они, как я, были, разумеется, выпускниками, учившими иностранные языки. Один из них, Рави, принадлежал к джайпурскому анклаву, и остальные трое сидели вокруг него, помогая ему на контрольных и экзаменах. Со мной они даже не разговаривали. Я знала Рави по имени только потому, что в числе его прихлебателей была белокурая немка по имени Лизель, обладавшая отвратительной привычкой ворковать: «Ах, Рави, это просто великолепно», когда он давал ей на проверку свои работы. Мне страшно хотелось запустить в них словарем, особенно после того как я случайно бросила взгляд на ее контрольную. Несложно было догадаться, что Лизель, вероятно, претендует на выпуск с отличием, а значит, раз в десять умнее Рави. У него даже не хватило мозгов понять, что она самая сильная ученица в группе. Обычно Рави отдавал свои работы одному из парней, а сам до конца урока флиртовал с Лизель и заглядывал ей в декольте.

Конечно, мозги не всегда решают все. Рави быстрее прочих убедил себя, что школа не рушится; когда я их нагнала, он уже оправился и решительно произнес:

– Пойдем в библиотеку. Нам не понизят оценку, если аудитория схлопнулась. Ну и ты тоже приходи, – добавил Рави, обращаясь ко мне царски великодушным тоном; этот наглец даже ткнул пальцем в сторону лестницы, намекая, что в знак благодарности за внимание я должна пойти первой. Месяц назад, когда у меня не было разделителя, я бы пошла – и была благодарна за приглашение в компанию.

– Если я и пойду куда-то посреди урока, то только одна, – грубо ответила я. – Между прочим, ни один из вас не сказал мне про мистика.

Они все пришли в класс раньше меня. Никто не пострадал во время сдачи заданий – следовательно, они заметили нехорошие признаки (например, слабый переливающийся свет, который я в норме бы не пропустила) и запихивали контрольные в щель, держа их на расстоянии вытянутой руки. Никто не сказал ни слова, когда сдавать контрольную пошла я.

– Самой надо следить, – дерзко ответил один из парней.

– Конечно, – сказала я. – Вот теперь и следите.

– Что это было? – внезапно спросила Лизель. Она подозрительно посмотрела на успокоившийся коридор и замурованную дверь, а затем уставилась на меня. – Заклинание, которое ты применила… это La Main de la Mort? Рука Смерти?

Она была права. Очевидно, Лизель учила французский (или она вообще билингва с детства). В целом Руку Смерти несложно распознать – не так уж много смертоносных заклинаний из трех слов. Проблема заключается не в том, чтобы выучить слова; это заклинание требует огромного количества je ne sais quoi[2], как большинство французских заклинаний; нужно швырять их беспечно и как бы безыскусно. Поскольку Рука Смерти убьет тебя, если ты ошибешься хоть немножко, мало кто способен произнести это заклинание беззаботным тоном. Ну разве что ты находишься внутри чреворота, и смерть кажется приемлемым вариантом. Вдобавок нужно выпустить чудовищное количество маны, не выказав ни малейшего усилия, что нелегко для большинства людей, если им, конечно, не суждено стать великими темными магами.

– Сами себя охраняйте, если надо, – сказала я, ища прибежища в грубости, и зашагала к лестнице как можно быстрее, пока Рави, разинув рот, смотрел мне вслед.

Было не запредельно сложно догадаться в ту минуту, что я скрываю нечто важное и очень неприятное. Придя обедать, я увидела, что Лизель разговаривает с Магнусом за нью-йоркским столом. Он жестом велел парочке своих прихлебателей отодвинуться и дать ей место рядом.

– Кажется, мне крышка, – кратко сказала я Аадхье и Лю, как только села.

И, знаете, я не ошиблась.

Глава 4

Середина семестра

Когда я была маленькой, мама регулярно напоминала мне, что другие думают о нас гораздо меньше, чем кажется; людей гораздо больше волнует то, что думают о них. Я полагала, что усвоила этот урок, но оказалось, нет. В глубине души я искренне считала, что все меня обсуждают, оценивают и так далее, хотя на самом деле я никого особо не интересовала. Я открыла эту восхитительную истину, потому что внезапно окружающие и впрямь стали обо мне думать. Контраст был разительным.

Не так давно все решили, что Орион Лейк влюбился в меня, просто потому что всегда был странным. По обычным меркам он и правда был странным. Даже Магнус и прочие ньюйоркцы, предложившие мне гарантированное место в анклаве, не считали меня какой-то особенной; они всего лишь хотели ублажить Ориона. Ребята не сомневались, что в выпускном зале меня спас Орион. Но тут Лизель разнесла весть о том, что я способна наложить заклинание Мертвой Руки, даже надышавшись парами мистика, и это была последняя капля. Ньюйоркцы наконец задумались обо мне и, разумеется, в тот же день догадались, куда девается мана.

Вечером, выходя из библиотеки, я обернулась и увидела Магнуса и троих его приятелей, которые сгрудились вокруг Хлои, сидевшей на кушетке в читальном зале. Испуг на ее лице ясно читался даже издалека. Я подумала, не вернуться ли… но что толку? Хлоя не стала бы врать друзьям по анклаву, людям, с которыми ей предстоит жить; а я не стала бы просить ее об этом. Неужели я хотела взмолиться, чтобы ньюйоркцы позволили мне цепляться за них и дальше? Разумеется, нет. Я собиралась угрожать? Соблазнительно… но нет. Я ничего больше не могла поделать. Поэтому я развернулась и пошла вниз, в полной уверенности, что ньюйоркцы вынудят Хлою отрезать меня от хранилища маны. Честно говоря, это был оптимистичный сценарий. На самом деле я ожидала, что Магнус явится ко мне во главе огромной толпы, вооруженной вовсе не метафорическими вилами.

В общем-то, мой случай вовсе не уникален в истории колдовского сообщества, и случай Ориона тоже. Мы оба – таланты, которые рождаются раз в поколение, но, как вы догадываетесь, в норме это происходит один раз в поколение. По чистой случайности мы – два исключительных примера – оказались в школе вместе. Не сомневаюсь, мироздание устроило это, чтобы восстановить нарушенное равновесие. Мой папа храбро бросился в пасть чревороту, навстречу бесконечным мукам, чтобы спасти меня и маму, она много лет лечит бесплатно, а я с детства ощущаю тягу к жестокости и массовым убийствам. За год до рождения Ориона двенадцать малефицеров истребили весь выпускной класс, поэтому был зачат герой, способный спасти сотни ребят. Это принцип равновесия: на обеих чашах лежат равные, но полностью противоположные вещи.

Дело в том, что волшебники вроде нас попадаются нередко – нет-нет да родится могущественный маг, который может изменить баланс силы между анклавами, в зависимости от того, где ему суждено появиться на свет. Лет сорок назад из школы выпустился один великий мастер, имевший талант к масштабным постройкам, и все крупные анклавы позвали его к себе. Он отверг их предложения и вернулся домой, в Шанхай. Древний анклав его семьи был захвачен чреворотом. Он собрал круг из независимых волшебников, лично возглавил их, убил чреворота и, как вы понимаете, был немедленно провозглашен новым Господином шанхайского анклава – и это через три года после выпуска. Конечно, он начал почти с нуля: спасенный им анклав был древним и насыщенным многовековой магией, но по современным стандартам маленьким и тесным; к тому времени большинство талантливых китайских волшебников перебрались в Нью-Йорк, Лондон и Калифорнию. Даже анклавы в Гуаньчжоу и Пекине пополнялись по остаточному принципу.

После сорока лет правления Ли Шань Феня шанхайский анклав обзавелся шестью башнями и монорельсом; шанхайцы недавно открыли седьмой портал и дали понять, что подумывают отделить азиатские анклавы и выстроить собственную школу. Отчасти это делает Ориона значительной персоной, такой важной, что Нью-Йорк был готов подарить бесценное место в анклаве какой-то девчонке-парии только потому, что она приглянулась Ориону. Все знают, что предстоит борьба за власть, а Орион – не просто популярный ученик Шоломанчи. Он тот, кто может переломить ход войны за стенами школы. Никто не станет объявлять открытую войну анклаву, обладающему непобедимым бойцом, не говоря уж о ресурсе, который представляет собой человек, умеющий превращать злыдней в ману. Орион надежно устроен в Нью-Йорке – он сын весьма вероятной будущей Госпожи нью-йоркского анклава, ни больше ни меньше. Не сомневаюсь, что авторитет его матери изрядно зависит от него. Шанхайские ребята наверняка прибывали сюда с наказом внимательно наблюдать за Орионом и вести разведку. Вряд ли им было спокойно: за последние три года Орион собрал внушительный клуб поклонников из тех, кому спас жизнь.

Я не предвидела одного – что меня наряду с Орионом повысят до ранга серьезного игрока.

Хлоя не пыталась соврать Магнусу – в любом случае, она не умеет врать. Вместо этого она принялась отчаянно убеждать его в том, что нужно и дальше давать мне ману, а не то… Хлоя подробно живописала потенциальное «не то», рассказав заодно, как я распотрошила подушечное чудовище. Нормальный человек пришел бы в ужас, обнаружив рядом с собой ходячую ядерную бомбу. А Магнус решил, что из этого выйдет отличный подарок для нью-йоркского анклава.

На следующее утро, за завтраком, я бы предпочла вилы его самодовольной роже. Магнус ухмылялся, глядя на сидевших в другом конце столовой шанхайцев, как будто он сделал ловкий ход и завербовал меня. Напоминаю, в прошлом семестре Магнус пытался меня убить. У ребят из Шанхая вид был мрачный и встревоженный. К вечеру я узнала, что они торговались за сведения обо мне и в очередной раз пристали с расспросами к Сударат; один из шанхайцев даже предложил девочке разделитель маны до конца года, что наверняка гарантировало ей жизнь.

– Соглашайся, – с горечью сказала я Сударат. – Хоть кто-то должен извлечь из этого выгоду.

В общем, мне не на что было жаловаться: ньюйоркцы меня не прогнали и не отлучили от вкусной маны. Более того, они с удвоенным энтузиазмом принялись собирать ману, когда выяснили, куда она девается. Потому что они, разумеется, ожидали взамен получить лакомый кусочек, а именно меня – мощное оружие, которое будет тихонько лежать в заднем кармане анклава, готовое к использованию в случае чрезвычайной ситуации. Они с радостью дали бы мне после выпуска именно такую жизнь, о которой я мечтала много лет.

Вот гады.

Через два дня Орион внезапно сказал:

– Слушай, может, после выпуска махнем куда-нибудь?

Я уставилась на него.

– Что?

– Ребята говорили – надо съездить куда-нибудь компанией, – с восторгом продолжал Орион. – Нам дадут автофургон, так что…

Очевидно, Орион увидел мое ошалевшее лицо и догадался, что в этом разговоре есть нечто странное.

Он не просто вслух пытался строить планы на будущее – для этого требовалось предположить, что все мы выживем (даже самые богатые члены анклавов старались не затрагивать эту тему в смешанной компании, а для остальных она просто была табу). Вдобавок Орион полагал, что я добровольно пожелаю тусить с ньюйоркцами.

Конечно, он не сам это придумал. Хлоя как-то на голубом глазу сказала мне, что Орион ничего не хочет, кроме как убивать злыдней, и это полный бред; но окружающие, несомненно, так усердно его поощряли, что этот бред прочно засел у Ориона в голове. И разделитель маны, который он носит, работает только в одну сторону, поэтому Орион вынужден убивать злыдней, если ему нужна мана. А она нужна ему, как всем нам.

Орион запрограммирован на то, чтобы с утра до ночи думать только об охоте на злыдней. Единственным, чего он однажды внятно пожелал, была я. Скорее всего, на моем месте мог оказаться любой человек, который обращался бы с ним как с живым существом, а не как с машиной для убийства чудовищ.

Он многого мог пожелать – дружбы, любви, нормального отношения. Но Ориону было все равно, где сидеть в столовой, какую футболку носить, какие уроки посещать и какие книги читать. Он выполнял задания более или менее исправно, вел себя вежливо и избегал обожающих поклонников, мучаясь из-за этого совестью; если бы я сказала: «Давай пройдемся на руках по коридору», он бы, наверно, пожал плечами и ответил: «Ну давай». У Ориона не возникло бы спонтанного желания отправиться в путешествие. Ему внушили эту идею, и смысл, очевидно, был в том, чтобы втянуть в нью-йоркскую тусовку меня. Раньше ньюйоркцы боялись, что кто-нибудь воспользуется мной, чтобы увлечь Ориона; теперь они пытались воспользоваться Орионом, чтобы заручиться моей помощью.

– Лейк, – произнесла я сдержанно, – скажи Магнусу, что вместо этого хочешь попутешествовать со мной автостопом по Европе, и оцени его выражение лица. А что? Устроим большой тур. Эдинбург, Манчестер, Лондон, Париж, Лиссабон, Барселона, Пиза… – я перечисляла города, где находились известные мне анклавы.

До Ориона дошло; он нахмурился и ушел.

Я гордилась собой до тех пор, пока вечером, когда мы с Аадхьей отправились в буфет за перекусом, на лестнице с нами не разминулись Скотт и Джермен. Они бодро сказали: «Привет, Эль, как дела?» – и, дружелюбно помахав, добавили: «Привет, Аадхья».

Она ответила: «Привет, ребята», как цивилизованный человек, а я выдавила ледяное: «Ага». Как только Скотт и Джермен скрылись из виду, Аадхья посмотрела на меня и спросила:

– Что теперь?

Я не стала рассказывать ей о приятной перспективе совместного путешествия, потому что не желала нарушать табу и проявлять бестактность. Семья Аадхьи жила в Нью-Джерси; хотя она не говорила прямо, что сама хотела бы попасть в нью-йоркский анклав, буквально все маги в радиусе трехсот миль вокруг Нью-Йорка ни о чем другом не мечтали, поскольку они так или иначе этот анклав обслуживали.

– Они не прочь спланировать мое будущее, – коротко ответила я.

Аадхья вздохнула, но, как только мы вернулись к ней и принялись за самодельный десерт – слегка просроченный клубничный йогурт с фруктово-ореховой смесью и консервированными взбитыми сливками (упаковку венских сосисок мы со вздохом отвергли, потому что на ней были не только следы зубов, но и маленький прокус, и странная зеленоватая слизь по краям) – так вот, тогда Аадхья сказала:

– Эль, все не так уж плохо.

Она имела в виду не десерт, который по нашим меркам был просто божественным.

– Нет, – с отвращением ответила я.

– Я не хочу сказать, что они – воплощенное благородство, – продолжала Аадхья. – Ньюйоркцы, конечно, те еще придурки, но любой человек будет задирать нос, если поселится в анклаве. Магнус… ну, признаю, он слишком любит командовать. Однако Джермен нормальный парень. И Скотт тоже. Хлоя так даже слишком мила. И если тебе нравится Орион, хотя, по-моему, он стремный…

– Нет!

– Да! Он меня даже не узнает, если я одна! Когда я здороваюсь с ним в мастерской, он притворяется, что узнал меня, но на лице у него написан ужас. «О боже, кто это, наверно, мы знакомы, о нет, о нет, я провалил экзамен на звание человека!» И дело не только во мне. Он всегда так себя ведет. Орион, наверно, мог бы перечислить тебе всех злыдней, которых убил со дня поступления в школу, но мы, люди, проходим для него по категории «спасаемых», и только. Я не понимаю, почему он обратил на тебя внимание. Наверно, потому что ты – потенциальный сверхмощный малефицер. Еще вопрос, кто тут стремный.

Я с негодованием взглянула на нее, но Аадхья просто фыркнула и продолжала:

– А тебе трудно признать, что человек имеет право на существование, если он не стремится пройти сквозь стену, чтобы спасти незнакомца. Так что вы, ребята, друг друга стоите. Прости, что напоминаю, но вам обоим нужно где-то есть и спать и, о ужас, время от времени взаимодействовать с другими людьми. Почему ты сжигаешь все возможные мосты?

Я отложила пустой стаканчик из-под йогурта, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

– Магнус, случайно, с тобой не разговаривал?

Аадхья закатила глаза.

– Он пытался. Я сказала, что лично я не сумасшедшая и немедленно соглашусь, если он предложит мне место в Нью-Йорке, но заполучить тебя это не поможет. Я вот что хочу сказать… Эль, что ты вообще намерена делать?

Аадхья не просила меня строить планы – она просто желала знать, как я собираюсь распорядиться своей жизнью. Она хотела, чтобы я предложила хоть что-то; но я промолчала, и она сказала:

– Я-то знаю, что буду делать. Я не нуждаюсь в предложениях Магнуса. Я продала семнадцать магических украшений, которые сделала из остатков панциря сиренопаука и зуба аргонета, который ты мне отдала. Это не побрякушки, а хорошие вещи, ребята их сохранят. В конце концов меня куда-нибудь позовут. Я знаю, какой путь ждет Лю. Она будет заниматься переводами и разводить фамильяров, а через двадцать лет ее семья построит анклав. Хлоя покроет рисунками весь Нью-Йорк, а она ведь в этом даже не нуждается. И я знаю… ты не пойдешь в анклав. Вот и все. Жить вне анклава – так себе вариант.

Она была права, но я молчала. Моя прекрасная сияющая мечта вести жизнь странствующего строителя золотых анклавов померкла перед лицом этих рациональных, глубоко практичных вариантов. Я не могла поделиться своими грезами с Аадхьей, потому что живо представляла, как на ее лице отразятся сомнение, недоверие, тревога… короче, все то, что возникает на лице у человека, если сказать ему, что ты без снаряжения поднимешься на самую высокую гору, спрыгнешь с вершины, расправишь крылья и улетишь за облака.

Молчание затянулось. Наконец Аадхья вздохнула.

– Я так понимаю, тебе не хочется говорить про маму, но даже я про нее слышала – а я живу на другом континенте. Люди считают ее святой. Между прочим, ты не обязана быть такой же, как твоя мама. Можно не жить в лесной коммуне и все равно считаться приличным человеком.

– Меня в коммуну и не пустят, – безучастно отозвалась я.

– Рискну предположить, что, судя по твоим рассказам, они небезосновательно боятся смерти. Но если ты хочешь жить в Нью-Йорке со своим стремным парнем – это тоже нормально!

– Нет, не нормально. Аадхья, нет, потому что… ньюйоркцам не нужна я. Им нужен человек, который будет швырять смертоносными заклинаниями в их врагов. И если я соглашусь, я перестану быть собой. Так что уж лучше я вообще не буду связываться с этими уродами. И ты тоже так считаешь, – язвительно добавила я, – потому что иначе ты бы сказала Магнусу, что попытаешься меня убедить, если он даст место тебе.

– Да, и это бы сработало.

– Возможно – чтобы протащить в анклав тебя. Магнус пообещал бы тебе собеседование, чтобы окончательно убедиться.

Она фыркнула.

– Вообще-то неплохая идея. Но… я не собираюсь заманивать тебя в Нью-Йорк, я просто… – Аадхья помолчала. – Эль, дело не только в Магнусе. Меня спрашивает куча народу. Все о тебе знают. И если ты не примкнешь к какому-нибудь анклаву… люди начнут гадать, что́ же ты намерена делать.

Я даже не стала разворачивать перед ней свои идиотские планы. И так было ясно, что остальные поверят им еще меньше, чем Аадхья.

И еще дополнительная радость: на неделе нам должны были выставить промежуточные оценки. Как бы усердно ты ни трудился, всегда найдется какая-нибудь проблема. Если ты борешься за выпуск с отличием, приговором может стать любая мелочь, а если твои отметки безупречны, бойся, что у тебя недостаточно нагрузки – ведь твои успехи должны перевесить успехи других претендентов. Если ты не стремишься к отличию, можно тратить минимум времени на задания и все силы бросить на то, над чем ты всерьез работаешь в надежде пережить выпуск, будь то расширение набора заклинаний, создание инструментов, зелий и, конечно, сбор маны. Если у тебя хорошие отметки, значит, ты убил на них время, которое мог бы посвятить другим вещам. Но если ты отстаешь в учебе, придется выполнять дополнительные задания… или еще хуже.

Каким образом выставляют оценки там, где нет учителей? Я слышала сотни разных объяснений. Многие люди, в основном члены анклавов, с уверенностью говорят, что контрольные работы покидают Шоломанчу и отправляются к независимым волшебникам, нанятым для их проверки. Но я понимаю, что это было бы безумно дорого – а кроме того, я в жизни не встречала человека, который знал бы хоть одного такого волшебника. Некоторые говорят, что оценки выставляются по замысловатой формуле и зависят почти исключительно от количества времени, которое ты потратил на выполнение задания, и от предшествующих отметок. Если хотите всерьез разозлить кандидата на выпуск с отличием, скажите ему, что отчасти это случайность.

Лично я склонна думать, что мы сами ставим себе оценку, просто потому что это довольно-таки надежный способ. В конце концов, каждый, как правило, знает, какой оценки заслуживает – и уж точно знает, что хочет получить и чего боится; а когда мы мельком видим чужие работы, то примерно представляем, что получат их авторы. Держу пари, школа действует исходя из всего этого, в зависимости от того, сколько воли и маны вкладывает каждый человек в свое суждение. Понятно, отчего кучка самодовольных членов анклава каждый год оказывается в школьном рейтинге лишь чуть ниже главных претендентов на отличие, хотя работают эти мажоры через пень-колоду и далеко не так умны, как им кажется.

При этом я понятия не имела, каких отметок ожидать самой, поскольку сидела в полном одиночестве на интенсиве, которому посвящала массу времени, энергии, сил и маны, а кроме того – посещала еще три маленьких семинара, которыми откровенно пренебрегала.

Вы, возможно, думаете, что – если не бороться за выпуск с отличием – отметки в выпускном классе не играют особой роли, поскольку во втором семестре у нас практически нет занятий. После того как в конце первого семестра вывешивают школьные рейтинги, выпускники начинают готовиться к финальному забегу.

Школа неохотно сдает позиции. Выпуск по замыслу не должен был представлять собой убийственный забег сквозь строй злыдней. Очищающий механизм, который мы починили в прошлом семестре, предназначался именно для того, чтобы сокращать количество чудовищ до разумного каждый год и позволять выпускникам с минимальными жертвами возвращаться во внешний мир. Но механизм ломался четыре раза подряд в первые же десять лет, и анклавы перестали его чинить; тогда выпускники по большей части махнули рукой на занятия, потому что тренировки по обращению с заклинаниями и готовым оружием гораздо полезнее, чем создание чего-то нового. Когда на тебя со всех сторон наседают воющие голодные злыдни, тело и мозг должны действовать безотказно.

Поэтому люди, которые управляли школой в то время (Лондону она досталась от Манчестера, с ощутимой поддержкой Эдинбурга, Парижа и Мюнхена, также принимались и рассматривались советы со стороны Санкт-Петербурга, Вены и Лиссабона, а Нью-Йорк и Киото время от времени склоняли благосклонный слух) – так вот, все эти люди решили смириться с реальностью и превратить ее в финальную черту. До самого выпуска школа старается сделать так, чтобы отметки играли для нас какую-то роль. В последнем семестре кары становятся особенно суровыми. Выпускные экзамены – самая жесть, но даже предварительные испытания обычно уносят жизни по меньшей мере десятка выпускников.

Я была в относительной безопасности, потому что сжульничала с одним эссе, а это всегда приносит хорошие отметки. Школа совершенно не возражает, если у ученика появляются опасные пробелы в знаниях. Правда, я не просто списала работу, но и кое-что сделала сама; за это школа наверняка понизила бы мне балл, хоть и не до неудовлетворительного уровня.

Перевод, сданный в качестве финального задания по валлийской поэзии, был сырой поделкой, которую я сляпала за два часа; значение многочисленных слов, которые я не знала, пришлось просто угадывать. Это задание не принесло мне никаких заклинаний, которые я могла использовать – во всяком случае, не рискуя получить дырку в черепе. Зато я получила «отлично» за то очаровательное заклинание, которым убила подушечного монстра, так что в итоге мои баллы по валлийскому, очевидно, перевалили за минимум.

Аадхья помогла мне с алгеброй, а я сделала за нее кучу переводов. У мастеров нет занятий по иностранному языку в выпускном классе – они просто получают проект на одном из этих языков. Проекты – отдельная прелесть, специально для мастеров. Ты получаешь набор характеристик для некоего артефакта, подробно описываешь этапы его создания, а затем школа производит сборку. В точности по твоим инструкциям. Ты должен испытать получившийся предмет и выяснить, на что он способен. Угадайте с трех раз, что происходит, если инструкции были неверными или недостаточно подробными.

Выполнение проекта на иностранном языке – это еще увлекательнее. Рабочие языки Аадхьи – бенгальский и хинди, и оба она прекрасно знает, однако школа извернулась и выдала ей проект на урду, что иногда случается, если Шоломанча в скверном настроении. Урду Аадхья знала так себе, и в любом случае легкая разница в значениях при подобных обстоятельствах может сыграть решающую роль. Нужно быть твердо уверенным, что, например, не мастеришь ружье, стреляющее в обратную сторону.

Аадхья, несомненно, предпочла бы артефакт, способный принести пользу во время выпуска, однако ей предложили на выбор сифон для маны, сверло для раковин и сажалку для растений. Сифон – штуковина в самый раз для малефицера; и он бы уж точно не понадобился человеку, вступившему в союз со мной. Сверло пригодилось бы против механических злыдней, однако, по условиям проекта, оно должно было предназначаться для раковин мирцеля. Мирцели – это мелкие самовоспроизводящиеся злыдни, длиной с большой палец. Раковины у них состоят из насыщенного маной металла, они нужны алхимикам… но сверло для мирцеля не применишь в драке.

– Продашь его кому-нибудь из анклава, – сказала я.

– Разве что после выпуска, – ответила Аадхья, строя подобающую случаю гримасу.

Она была права – никто в школе не станет покупать такой заурядный артефакт. Это совсем не то что заклинание фазового контроля; во внешнем мире оно ценится так высоко, что ребята готовы дорого за него заплатить – зато их семьи смогут воспользоваться им в будущем. Кроме того, вопрос заключался в том, каким образом Шоломанча заставит Аадхью испытать сверло. С вероятностью, школа великодушно предоставила бы ей целое гнездо живых мирцелей, чтобы попрактиковаться.

Последним вариантом было сочетание кварцевой лампы и сеялки с автополивом; с помощью этой штуки, используя минимум маны, можно устроить теплицу в каком-нибудь ограниченном пространстве без естественного освещения. В школе она бы очень пригодилось, поэтому, разумеется, проект предполагал агрегат пятиметровой длины – такая сажалка не влезла бы даже в комнату двойного размера. Закончив задание, я с огорчением поняла, что единственное место, где они работали бы идеально, – это маленькие золотые анклавы, которые я так энергично строила в мечтах. Возможно, именно по моей вине Аадхье достались эти странные артефакты. Если проводишь много времени со своими союзниками, их намерения порой начинают влиять на твою собственную работу.

– Извини, – мрачно сказала я и протянула листок Аадхье.

– Ух… сколько же времени нужно, чтобы сплавить халцедон с песком, – горестно произнесла та. – А я еще не закончила лютню.

С прошлого семестра она возилась с лютней каждую свободную минуту, и все время чего-то не хватало. У Аадхьи тяга к экзотическим материалам, особенно добытым у злыдней. Как вы догадываетесь, они высокоэффективны, но большинство мастеров не могут с ними справиться – получившиеся артефакты или не работают, или в большинстве случаев причиняют вред самым изысканным образом. Аадхье почти всегда удается укротить эти ингредиенты, но лютня была в десять раз сложнее любого из ее артефактов. Нога сиренопаука, которую я отдала Аадхье, превратилась в корпус лютни, зуб аргонета – в подставку для струн и порожки, а струны она сплела из волос Лю. Затем Аадхья покрыла инструмент знаками силы и инкрустировала их зачарованным сусальным золотом, которое принесла с собой при поступлении в школу. Собрать все детали воедино было непростой задачей даже для профессионального мастера с полным верстаком инструментов, и мы возлагали на эту лютню большие надежды.

В выпускном классе часть времени ты тратишь на то, чтобы выжить, часть – на уроки, а в оставшееся время работаешь над стратегией, которая поможет тебе выбраться из выпускного зала. Если уравнение не сойдется, ты труп. Большинство команд лезут из шкуры вон, пытаясь вычислить наилучший способ. Надо быстро бежать, виляя туда-сюда? Или лучше создать массивный щит и пробиваться прямо к дверям? Или уменьшиться до размеров комара и к кому-нибудь прицепиться?

У нашего союза стратегия была очевидной: остальные будут отгонять злыдней, не давая им мне помешать, а я буду истреблять тварей заклинаниями, расчищая дорогу к дверям. Все очень просто. Но нет. Большинство заклинаний действует не на сто процентов злыдней. Даже Рука Смерти убивает не всех; она безвредна для целой категории мороков, потому что они, для начала, не вполне реальны. Тем не менее они вполне могут убить человека.

И даже моей доли маны в нью-йоркском хранилище не хватит на целую череду серьезных заклинаний. В выпускном зале, не считая Хлои, окажутся еще шесть выпускников-ньюйоркцев, и всем им понадобится много маны для себя и своих команд; даже если они не перекроют мне доступ заблаговременно, то наверняка предпочтут точно отмерить количество энергии, которое я смогу истратить во время выпуска.

Поэтому основной вопрос звучал так: как добыть для меня достаточно маны, чтобы я могла безостановочно крошить злыдней по пути к воротам? Двумя элементами были лютня Аадхьи и фамильное заклинание Лю. Бабушка научила ее мощным чарам для усиления маны, пусть даже наложить их в одиночку Лю не могла – чтобы заклинание сработало, обычно требовались совместные усилиях двух-трех сильнейших волшебников. После долгих наставлений я наконец разобрала слова. Вот в чем заключалась наша стратегия: перед тем как спуститься в зал, Лю начнет играть на сиренопаучьей лютне, а я петь – и играть она будет, даже когда я закончу. Благодаря волшебному инструменту действие заклинания продлится, и вся наша команда получит выигрыш в виде усиленной маны. Поэтому Лю встанет посередке, чтобы поддерживать чары, Хлоя и Аадхья по бокам, прикрывая ее и меня, а я впереди.

Так, во всяком случае, это выглядело в теории. К сожалению, лютня не действовала по плану. Мы провели эксперимент пару недель назад, по-прежнему пытаясь устроить ловушку для злыдней. Лю написала заклинание гаммельнского крысолова в расчете на то, что однажды вечером мы проведем эксперимент где-нибудь в безлюдном коридоре, – она будет играть, а Орион колошматить выскакивающих злыдней.

Можете себе представить, как радовала меня перспектива бродить по коридорам, громко выкликая: «Кис-кис-кис!» Всю жизнь я старалась не привлекать внимания чудовищ. Но нужно было испробовать лютню, и Орион буквально умолял нас раздобыть ему парочку злыдней, поэтому, когда Аадхья покончила с инкрустацией, мы решили рискнуть.

Мы проглотили ужин и заспешили в свободную семинарскую аудиторию неподалеку от мастерских. Остальные еще сидели в столовой – мы очень надеялись обойтись без зрителей. Орион, полный надежды, маячил рядом. На сей раз мы из предосторожности закрыли все переноски с мышами. И правильно сделали, потому что они принялись громко пищать, как только Лю заиграла на лютне, а я запела.

Теперь-то я понимаю, что мыши просто пытались нас предупредить. Лю взяла первые несколько нот, я спела три слова – и злыдни полезли отовсюду. В основном детеныши. Из сточного отверстия показались личинки агглов, малютки-летуны посыпались с потолка, от стен отлепилось нечто напоминающее тонкие носовые платки – вероятно, будущие объедатели. Каплеобразные мимики размером с мизинец и сотни неопознанных пакостей высунулись из всех уголков и щелей и двинулись на нас медленной кошмарной волной.

– Ух ты, получилось! – в восторге воскликнул Орион.

Остальные, будучи нормальными людьми, дружно бросились к двери. Злыдни хрустели и хлюпали у нас под ногами и все продолжали прибывать – они выползали из крошечных щелок между металлическими панелями, выбирались из углов, падали с потолка, потоком вытекали из вентиляции и сточного отверстия. Орион едва успел выскочить, прежде чем мы захлопнули дверь и принялись отчаянно ее баррикадировать. Хлоя заделывала все щели при помощи шприца с защитным гелем, мы с Лю пустили заклинание в обратную сторону, а Аадхья ослабила струны лютни. Мы стояли как вкопанные, глядя на дверь и готовясь в любую секунду броситься прочь, пока не убедились, что она перестала выпячиваться. И тогда мы стали неистово трясти друг друга, обшаривать, обхлопывать, чтобы избавиться от личинок в волосах, на одежде и на теле; мы прыгали и топали, как ненормальные. В школе мы то и дело стряхиваем с себя личинок злыдней – всегда приятно уничтожить мелкого гада, пока есть возможность, – но есть ужасающая разница между одним крошечным объедателем, который тщетно пытается откусить миллиметр кожи, и целой тысячей, которые покрывают тебя плотным слоем.

Все это время Орион стоял у двери и жалобно ныл: «Ну давайте попробуем еще разок!» – пока мы, обернувшись, не велели ему заткнуться. И у него еще хватило наглости обозвать нас слабачками (правда, Орион сказал это вполголоса – он не до конца утратил чувство самосохранения).

Желающих повторить эксперимент не нашлось, и, в общем, я была благодарна судьбе за то, что мы перестали искать злыдней. Страдал один только Орион. Он даже принялся расспрашивать других, пытаясь что-нибудь разузнать про ловушки. За обедом он, с выражением глубокого отчаяния на лице, сидел в компании ребят из Сиэтла, а потом подошел к нам в библиотеке и заявил:

– Слушайте, я выяснил, как делается ловушка. Главный ингредиент – кровь мага. Надо объявить сбор, и все немного пожертвуют…

Увидев наши лица, Орион замолчал и угрюмо сел. На том и закончилась наша возня с ловушками.

Тем не менее нам по-прежнему очень была нужна лютня. И вместо того чтобы работать над ней или, по крайней мере, над чем-нибудь полезным, Аадхье пришлось старательно изобретать садовую сеялку, а мне – переписывать для нее инструкции на урду, также очень тщательно. Когда Шоломанча вернула готовый артефакт на проверку, самое ценное, что удалось сделать, – это посадить несколько принесенных из столовой морковных хвостиков. Морковки выросли чуть больше желудя. Мы скормили их нашим мышам. Моя Прелесть съела морковку очень изящно, держа ее передними лапками; покончив с лакомством, она вернула мне хвостик.

По крайней мере, сажалка должна была принести Аадхье приличную отметку. Зато в получении хороших отметок по алгебре я сомневалась: лекции шли на языке оригинала, чаще всего на китайском и на арабском, а я только-только начала учить тот и другой. Аадхья, как правило, могла разобраться в базовых вещах, так что мне удавалось решать задачи, но промежуточный экзамен – «сравните вычисление полинома методом Шарафа аль-Тузи с методом Циня Цзюшао и приведите примеры» – пугал меня не на шутку. Единственное, что я ухватывала на лекциях, – это имена; потом можно было найти нужных авторов в библиотеке, выяснить, что Горнер открыл весь процесс заново, и взять книгу на английском. Разве я не гений?

Всю неделю я ходила на занятия, затаив дыхание. Мы не знаем в точности, когда будут выставлены отметки. Разумеется, первой я получила ту, в которой была уверена, – четверку с плюсом за протоиндоевропейские языки. Занятия теперь проходили в аудитории на втором этаже, еще менее удобной, рядом с алхимическим складом; ребята ходили туда-сюда, и дверь постоянно хлопала. Лизель смотрела на меня во время каждого урока с холодной неприязнью, и злыдни регулярно посещали алхимический склад, поскольку я сидела по соседству, так что можете сами догадаться, как выросла моя популярность. К тому времени из укромных щелей уже повылезало достаточное количество злыдней – наконец они начали нападать не только на меня, но и на других, но я оставалась первым пунктом в меню.

В течение нескольких следующих дней школа неохотно выдала мне остальные отметки – четыре с плюсом за валлийский, «зачет» по мастерству (ритуальный обсидиановый кинжал, явно предназначенный для малоприятных целей, – я выбрала его потому, что с ним можно было быстро разделаться и использовать свободное время, чтобы закончить шкатулку для сутр). Еще я получила зачет по алхимии, где пришлось сварить целый чан склизкой кислоты, способной разъесть плоть и кости за три секунды.

Утром в понедельник я наконец получила оценку по алгебре – четверку, – вздохнула с облегчением и стала дожидаться последней отметки, за индивидуальный курс. Я уже всерьез ждала плохих новостей, поэтому всю неделю старалась выманить отметку – долго не отрывала глаз от парты, а потом на целых полминуты отводила взгляд прямо посреди урока, так что у листка с отметкой был только один шанс появиться. Обычно это помогает добиться результатов пораньше. Но появился он только в конце недели.

Правда, в тот день я трудилась над завершением первого этапа сутры и так углубилась в процесс, что забыла сделать паузу посреди урока. Моя прикрученная к полу парта представляла собой чудище из кованого железа – по крайней мере, раз в неделю я обдирала об нее колени; хорошо было только то, что на ней умещались вещи. Я всегда держала сутры прямо перед собой, в кожаной обложке, которую изготовила Аадхья. Обложка заходила за края листов и имела широкие мягкие ленты, которыми я крепко связывала все страницы, кроме тех, которые переводила. К моему левому запястью крепился кожаный ремешок, так что книга никуда не делась бы, даже если бы мне пришлось вскочить и использовать обе руки для заклинаний. На книгу и рядом я клала словари, а заметки делала в блокнотике, который оперла о край парты, чтобы он не касался страниц сутры.

Дело было не в особой хрупкости книги; сделанная из красивой плотной бумаги, она выглядела так, как будто позолота на ней высохла лишь пару месяцев назад. Очевидно, потому что ее похитили у изначального владельца через пару месяцев после того, как позолота высохла. Я не хотела, чтобы такая судьба постигла и меня, поэтому берегла книгу как зеницу ока. Ничего страшного, что руки к концу каждого урока отваливались. Когда очередная страничка блокнота заканчивалась – что бывало часто, – я просто вырывала ее и клала в папку, которую держала рядом. Каждый вечер я все переписывала в толстую тетрадь.

В тот день я заполнила примерно тридцать маленьких страничек убористым почерком. Вот-вот должен был прозвучать звонок с урока, и я еще писала, когда вся папка вдруг сердито подпрыгнула и слетела на пол; странички блокнота рассыпались. Возмущенно вскрикнув, я попыталась ее подхватить, но опоздала – пришлось торопливо собирать листочки с пола, опасаясь, что на меня вот-вот кто-нибудь набросится. Я поняла, что мне выдали отметку, только когда собрала разлетевшиеся странички и открыла папку, чтобы запихнуть их обратно. Из кармашка торчал маленький зеленый листок с надписью «санскр. продв.». Я вытащила его и гневно уставилась на пятерку с плюсом. Внизу стояло примечание – видимо, чтобы уж окончательно дошло: «Ну и сколько времени ты потратила зря?» Я буквально слышала хихиканье Шоломанчи из вентиляции. Но это была сущая мелочь, и я вздохнула с облегчением: все обошлось.

Кое-кому повезло меньше. За обедом в тот день Кора подошла к нашему столу, кривясь от боли; на руке у нее была красивая желтая резинка для волос с вышитым защитным заклинанием, и сквозь ткань темными пятнами проступала кровь.

– В мастерской поранилась, – хрипло сказала она.

Она крепко прижимала поднос к боку здоровой рукой, и лежало на нем весьма немного. Но Кора не просила о помощи. Вероятно, она не могла себе это позволить. У нее еще не было союза.

Кора, Нкойо и Джовани дружили, они всегда прикрывали друг друга в столовой и по пути на занятия, но именно поэтому из них троих вышел бы плохой союз: все они специализировались по заклинаниям и учили одни и те же языки. И Нкойо наверняка ждали неплохие предложения. Более того, одно она уже получила, поскольку не далее чем утром осторожно намекнула, что за завтраком сядет за другой стол. После выставления промежуточных оценок было заключено много союзов. Но Джовани и Кора, пожалуй, рисковали застрять до самого конца семестра, когда члены анклавов наберут себе команды, а оставшиеся будут выпутываться, как хотят.

Не потому что они учились плохо. Насколько я знала, никто из них не отставал в учебе. Но Нкойо была звездой, а они нет. Именно она всегда заводила друзей и связи; если кому-то приходила на ум эта компания, в первую очередь он вспоминал Нкойо. С самого начала Кора и Джовани полагались на ее социальные навыки, и до сих пор все шло гладко. Однако теперь все думали о Нкойо, а не о них.

Иными словами, шансы Коры и Джовани на выживание равнялись где-то десяти процентам. В норме из школы удается вырваться примерно половине выпускников, но шансы не у всех равные. Члены анклавов выбираются почти все, потеряв разве что одного-двух человек из каждой команды – и это, как правило, посторонние. Иными словами, большая часть погибших – ребята, которым не удалось заручиться поддержкой какого-нибудь анклава. Конечно, даже при таком раскладе вероятность выжить выше, чем за пределами школы, вот почему поток поступающих не иссякает.

Если нам действительно удалось починить очистительный механизм в выпускном зале, возможно, выберется большинство. Но Кора начала второй семестр с раненой рукой, потому что ошиблась и неверно оценила количество усилий, которые следовало приложить в мастерской; это сократило ее шансы. Ни один член анклава, взглянув на руку Коры, не предложит ей вступить в союз.

Она осторожно села, стараясь не тревожить рану, но тут же Коре пришлось на несколько минут закрыть глаза, чтобы перевести дух. Потом она попыталась одной рукой управиться с пакетиком молока.

Нкойо молча взяла пакетик и открыла. Кора выпила молоко, не глядя на подругу. Нкойо честно воспользовалась преимуществом. До сих пор она помогала друзьям, но была не обязана тянуть их до самого конца; слабых приходится отшивать, чтобы выжить, как ракета отбрасывает первую ступень, уносясь в невесомость. Но Кора по-прежнему не смотрела на Нкойо, и Нкойо ничего не говорила, и все сидящие за столом старательно отводили взгляд от окровавленной повязки.

Я сама не знала, что сказать… и сказала:

– Я залатаю тебе руку, если остальные помогут.

И ребята перестали жевать и уставились на меня – искоса или откровенно вытаращившись. Я не успела ничего обдумать, и теперь, под десятком взглядов, оставалось только продолжать:

– Это круг. Никому не придется тратить лишней маны, нужно просто удерживать круг, но должны участвовать все.

На самом деле это упрощенное объяснение. Базовый принцип – нужно собрать компанию людей, которые добровольно забудут о личных нуждах и пожертвуют временем и силами, чтобы потрудиться ради чьей-то пользы, причем лично им это выгоды не принесет. Штука в том, что если ты собираешь круг, а кто-нибудь отказывается или не может принудить себя к бескорыстию, заклинание не работает. Разумеется, это мамина фишка.

Некоторое время все молчали. В школе все вообще по-другому. Никто ничего не делает задаром, и плата должна быть существенной, если только между тобой и другим человеком нет прочной связи – союз, родство, любовь и так далее. Но потому-то я и знала, что заклинание сработает, если все согласятся. В школе бескорыстная помощь значит гораздо больше, чем в обычном мире.

Даже Кора смотрела на меня с недоумением. Мы никогда не дружили; она села за мой стол, потому что моей союзницей была Хлоя Расмуссен из Нью-Йорка, и Орион Лейк собственной персоной маячил на горизонте. Но до сих пор Кора едва терпела мое присутствие, когда Нкойо позволяла мне по утрам плестись вслед за ними на урок иностранного языка. Кора в целом была необщительна и всегда немного ревновала Нкойо. И еще кое-что – она специализировалась на духовной магии, как и вся ее семья; очевидно, Кора полагала, что на мне лежит какое-то неприятное бремя.

Нкойо молчала. Она не отрываясь смотрела на собственный поднос, поджав губы и стиснув кулаки. Она ждала – ждала, когда кто-нибудь заговорит. Я страшно жалела, что с нами нет Ориона… и тут Хлоя сказала:

– Ладно, – и протянула руку Аадхье, которая сидела между нами.

Лицо Аадхьи было воплощенное подозрение; я буквально слышала, как она думает: «Эль, ты что, разыгрываешь из себя мученицу?» Она бросила на меня суровый взгляд, вздохнула, ответила: «Да, конечно» – и подала одну руку Хлое, а другую мне. Я тут же почувствовала, как выстраивается живая линия. Я повернулась и протянула руку Надии, приятельнице Ибрагима. Та покосилась на него, но все-таки не стала возражать; Ибрагим потянулся к сидевшему напротив Якубу.

Я несколько раз участвовала в кругах вместе с мамой. Она редко просила меня о помощи – в основном если речь шла о магическом вреде, например кто-нибудь пострадал от заклинания, наложенного малефицером, или по собственной неосторожности, или от нападения злыдня. Лечить в кругу гораздо проще с помощью другого волшебника, даже если он еще ребенок, – все лучше, чем кучка полных энтузиазма заурядов, которые даже ману толком не держат. Но мама обращалась ко мне редко, потому что большинство магов, которые к ней являлись, в моем присутствии чувствовали себя неловко. Они смотрели на меня, как кролики на волка, голодного волка, который иногда кусает даже руку, которая его кормит, потому что эта рука держит поводок.

Я, в общем, не особенно рвалась им помогать. Они были больны, слабы, прокляты, отравлены, полны отчаяния – но все они меня ненавидели. Я, терзаемая ужасом, не дождалась от них поддержки. Поэтому мама обращалась ко мне только в том случае, если очень нуждалась в помощи – и если уже дала пациенту согласие. Она знала, что в противном случае я могу и отказать. И я помогала ей – очень неохотно, отчасти чтобы порадовать маму, отчасти чтобы доказать самой себе, что я не такая, как все думают.

Но я сама еще никогда не собирала круг. Идея очень проста: мана, которую вкладывают участники, течет по кругу, и ее количество растет, поскольку всех объединяет одна цель. Ты просто позволяешь мане кружить и скапливаться. Но описать это легко, а сделать – не очень.

Честно говоря, я с опозданием поняла, что простым дело не будет, именно потому что все сидевшие за столом были волшебниками. Маминым заклинанием можно лечить повреждения в кругу, состоящем из обыкновенных людей, поскольку маны нужно не больше, чем получается от самого процесса поддержания круга. Достаточно одного мага, чтобы «поймать» ману и влить в заклинание. В компании полувзрослых магов можно собрать большое количество маны довольно быстро – и я тут же почувствовала, что все принялись тянуть на себя. Это было ненамеренно; если бы ребята нарочно стали сосать ману, круг бы сразу распался. Но мы с утра до ночи – и даже по ночам – думали о своей судьбе. У нас были не доделаны контрольные, артефакты и зелья, из головы не шел выпуск, а рядом было много маны, и я просила ребят думать о Кориной руке, а не о спасении собственной шкуры…

Трудно было и мне, и им. Мы сосредоточились на исцеляющем заклинании, в то время как круг расширялся вдоль стола, и все, один за другим, неуверенно подавали руки. В конце концов Джовани и Нкойо сомкнули его, сцепив руки за спиной у Коры, и, как только они это сделали, мана потекла рекой. Одни вздрогнули, другие вскрикнули. Нужно было их предупредить – но я не могла сказать ничего, не относящегося к заклинанию. Тратить мысленную энергию не по делу – плохая идея. Все держались, и поток маны усиливался от нашего стремления к единой цели – не связанной с нами, – а потому в наши мысли не вторгались ни надежда, ни страх. Было не больно, даже наоборот, потому что все добровольно решили остаться в кругу.

Что ж, собрать ману это помогло. Но мне начало казаться, что я вызвалась объездить дикую лошадь, и та изо всех сил старалась меня сбросить, в то время как я отчаянно цеплялась за луку. Мана напоминала волну, которая каталась по кругу и росла; я попыталась наложить заклинание в первый же раз, когда она пролетела мимо, но это произошло так быстро, что я промахнулась – и в следующий раз волна оказалась еще больше и яростней. Такое количество маны, струившееся сквозь нас, невероятно возбуждало воображение. Когда волна накатила во второй раз, мне пришлось мысленно сделать прыжок, чтобы остановить ее и вложить в заклинание.

По крайней мере, слова я вспомнила без труда. Мама не любит сложных и слишком длинных заклинаний. От них нет толку, если просишь от окружающих чистой самоотверженности. «Пусть у Коры заживет рука, пусть исцелится рана, пусть зарастет», – твердила я и чувствовала, что задыхаюсь; я словно брела по пояс в воде, запрокинув голову, чтобы не заливало рот, а вокруг и внутри меня бушевала мана.

Заклинание сорвало повязку с руки Коры – с таким звуком, как будто кто-то вытряхнул свежепостиранную наволочку. Кора пискнула и схватилась за локоть; рука у нее обрела совершенно здоровый вид. Она несколько раз сжала и разжала кулак, а потом разрыдалась и склонилась головой на стол, вся дрожа и пытаясь скрыть от нас слезы. Желтая резинка, висевшая у Коры на локте, затрепетала, как флажок. Пятна крови исчезли.

Правило гласит: если у кого-то истерика, не обращай внимания, просто продолжай разговор, пока человек приходит в себя. Но обстоятельства были слегка необычными, и в любом случае не затевать же разговор нарочно? Якуб склонил голову, тихонько произнося молитву; все остальные не отличались религиозностью, поэтому, пока он отдавал дань духовной стороне дела, мы неловко переглядывались, только чтобы не смотреть на Кору. Нам очень хотелось на нее посмотреть. Джовани, сидевший слева от Коры, сдался первым и скосил глаза.

– Что вы такое сделали? – спросил Орион, и я подскочила от неожиданности; он стоял рядом со свободным стулом, который оставила для него Аадхья, и смотрел на Кору с нескрываемым любопытством – именно так, как хотелось посмотреть нам. – Что это было? Вы…

– Мы собрали круг и вылечили ее, – ответила я небрежно, хоть это и далось мне с некоторым усилием. – Лучше поторопись с едой, Орион, скоро звонок. Тебе уже поставили оценку по алхимии?

Орион поставил поднос и медленно сел рядом, не сводя глаз с Коры. Он неделю не брился, да и раньше выглядел не особенно опрятно. Волосы у него отросли настолько, что можно было, по крайней мере, пригладить их рукой, чтобы привести в порядок – стандарты внешности в школе невысоки. Но даже этим Орион пренебрегал. Футболку он не менял дня четыре, и благоухала она сильней обычного; он даже не удосужился вытереть с лица сажу и блестящий синий порошок асфоделия. Я решительно молчала, потому что это было не мое дело, и вмешиваться я не собиралась – разве что от Ориона начало бы вонять так, что я не пожелала бы сидеть с ним за одним столом, хотя, скорее всего, в этом меня бы кто-нибудь опередил. Или нет. Большинство здешних ребят, скорее, соберут запах в бутылку и продадут. Я подозревала, что последнее время Орион без отдыха охотился на едва вылупившихся злыдней, которые продолжали лезть из канализации.

Я ткнула его локтем в бок, и он наконец оторвался от Коры и уставился на меня.

– Обед. Отметки по алхимии. Ну?

Орион посмотрел на поднос. Вот чудо, еда! То, что можно запихнуть в себя, чтобы выжить! В этих словах – вся суть школьной стряпни. Орион принялся за еду, как только справился с удивлением, и произнес с набитым ртом:

– Нет. Сегодня или в пятницу, наверно.

Он продолжал смотреть на Кору, пока я не ткнула его в бок еще раз, чтоб напомнить о приличиях. Тогда Орион опомнился и уставился в тарелку.

– Неужели ты ни разу не видел круг, живя в Нью-Йорке? – спросила я.

– От них другое ощущение, – ответил Орион и вдруг брякнул: – Вы же обошлись без малии?

– Ты шутишь? Дурак, это мамино исцеляющее заклинание. Ты за него ничего не получаешь.

Мама с этим не согласна; она утверждает, что, предлагая свой труд бесплатно, получаешь всегда больше, чем даешь, просто не знаешь, когда получишь плату, и не думаешь о ней, и не ждешь, и приходит она не в той форме, на которую рассчитываешь, иными словами, толку от нее никакого. С другой стороны, миллионеры пока не выстраиваются в очередь, чтобы проводить меня в личный самолет, так что мне ли судить?

– Хм, – с очевидным сомнением произнес Орион.

– Это малия наоборот, если можно так выразиться, – сказала я.

Иногда к маме за помощью обращается какой-нибудь раскаявшийся малефицер вроде Лю, решивший свернуть с опасного пути. Не жуткий злобный тип, а человек, который прошел немного по этой дороге – как правило, для того чтобы пережить период полового созревания, – а потом передумал и захотел исправиться. Мама не устраивает им очищения души, не думайте; но тех, кто раскаивается искренне, она допускает в круг. Как правило, если они посвятят бескорыстной работе в кругу столько же времени, сколько пробыли малефицерами, они исцеляются, и тогда мама их отпускает, с наказом устроить собственный круг.

– Может, потому-то тебе это и кажется странным, – сказала Ориону Аадхья. – Ты видел ауру?

– М-мх, – отозвался Орион сквозь свисавшие изо рта спагетти. Он всосал их и проглотил. – Она была такая… с острыми краями. В твоем духе, – добавил он, взглянув на меня, а потом покраснел и уставился в тарелку.

Я не сочла это за комплимент.

– И с чего же конкретно ты решил, что я пользуюсь малией?

Орион замялся.

– Ну… столько силы… – проговорил он отчаянным тоном.

– У злыдней бывают такие острые края? – поинтересовалась я.

– Нет! – выпалил Орион и под моим пристальным взглядом добавил: – Ну… иногда…

Я так и кипела, доедая ужин. Очевидно, я казалась Ориону малефицером. Хотя обычных малефицеров он, очевидно, не замечал; Орион понятия не имел, что малефицер – его сосед Джек, пока в один прекрасный день тот не попытался выпустить мне кишки в моей же комнате. Да, множество волшебников пользуются иногда капельками малии, забирая ее у насекомых и растений или извлекая из какого-нибудь предмета, который больше никому не нужен. Неудивительно, что Орион не мог распознать настоящего, закоренелого малефицера. Те, кто пользуются одной только маной, которую собирают для себя сами или получают в подарок, составляют меньшинство. Тем не менее я, очевидно, больше похожа на чудовище, чем профессиональный темный маг. Ура.

И Ориона это привлекало. С ума сойти. Похоже, Аадхья не ошиблась. Я не из тех пресных романтиков, которые требуют, чтобы их любили за прекрасный внутренний мир. Мой внутренний мир довольно-таки паршив, и от самой себя мне порой бывает тошно, и в любом случае я в последнее время избегала комнаты Ориона, поскольку искренне полагала, что видеть его полуобнаженным – не лучшая идея для всех заинтересованных лиц. Пожалуй, мы с ним друг друга стоим. Но я не желаю думать, что меня считают привлекательной благодаря нехорошим подозрениям, а не вопреки им.

Я так сильно злилась, что от меня полностью ускользнул смысл слов Ориона. Неподалеку от верхней площадки – где ждала меня компания младшеклассников, чтобы пойти под моим руководством навстречу судьбе, которая ждала их сегодня, – я остановилась и поняла, что, если Орион еще не получил отметку за семинар, ему вряд ли светит пятерка с плюсом. Он так отчаянно пытался ликвидировать пробелы в учебе, что забывал даже переодеться. Наверняка Орион завалил алхимию.

Если ты заваливаешь алхимию, на тебя не нападают злыдни. Просто тебе придется буквально вплотную взаимодействовать с последним заданием по зельеварению. Даже если ты неуязвимый автомат по убийству чудовищ, это не спасет тебя от чана с кислотой, предназначенной для вытравливания мистических рун на стали.

Я посмотрела на площадку, где стояли восемь младшеклассников, с тревогой глядевших на меня, и сказала:

– Так. Сегодня будет практическое занятие.

Я развернулась и повела их вниз – бегом, так стремительно, что по инерции они чуть было не улетели дальше. Мне пришлось схватить Чжэня за ворот, чтобы он не проскочил мимо этажа с алхимическими лабораториями. Я помогла ему обрести равновесие и бросилась бежать по коридору, а вся компания за мной. Я не знала, где Орион, а потому просто заглядывала в лаборатории и кричала: «Лейк!», пока кто-то не отозвался: «Он в двести девяносто третьей!» Я развернулась и помчалась обратно, и ошалевшие младшеклассники, описав дугу в коридоре, устремились следом, как стайка испуганных гусят. Я миновала площадку, влетела в противоположный коридор, распахнула дверь аудитории 293 и, даже не замедлив шага, сшибла Ориона со стула – в то самое мгновение, когда зазвонил колокол, знаменуя начало урока, и замысловатое оборудование зельевара на лабораторном столе стало погромыхивать и испускать дым.

Крышка огромного медного чана лязгнула об пол; густой фиолетовый дым полился через край, растекаясь по полу. Послышалось шипение. Остальные ребята заорали и забегали, побросав свои эксперименты, и, разумеется, стало только хуже. Мы с Орионом поднялись на ноги, ничего не видя; я вцепилась в него мертвой хваткой, и мы оба чуть не влетели головой в стену, но тут младшеклассники принялись вопить, стоя на пороге: «Эль! Эль!» Чжэнь, Цзинси и Сунита – честное слово, я не желала запоминать их имена, это вышло как-то самой собой – выстроились цепочкой и произнесли заклинание, чтобы осветить нам дорогу.

Кашляя, мы выбрались в коридор. Пока Сударат не дала нам по глотку воды из своей зачарованной фляжки, я не могла выговорить ни слова. Это не помешало мне стукнуть Ориона по затылку – вот же идиот! – и выразительно помахать у него перед носом рукой с растопыренными пальцами. Он нахмурился и отвернулся.

Глава 5

Кватрия

– Мне нужно в лабораторию, – сказал Орион.

Я отрезала:

– Переписать начисто рецепт можно и без оборудования, Лейк. И умным ты себя тоже зря считаешь, между прочим.

Он, разумеется, собирался бродить по коридорам, засовывая свой длинный нос во все лаборатории в поисках какого-нибудь бедного, ничего не подозревающего ползуна или стриги.

– Уму непостижимо, как ты, при таком объеме внимания, протянул здесь три года с четвертью.

Он застонал и опустил голову на стол – это было в моей старой нише в библиотеке. Как только Хлоя дала мне разделитель, я с огромным удовольствием воспользовалась нью-йоркской маной, чтобы убрать ловушку, которую расставил Магнус в прошлом семестре. Я притащила Ориона в библиотеку в отчаянной попытке наконец извлечь из этого придурка дополнительное задание по алхимии, которое непременно прикончило бы его, нескольких случайных зрителей и, вероятно, меня, если бы он не взялся за ум. Я велела Ориону рассказывать мне о своих успехах каждый вечер за ужином, но, поскольку никаких успехов за полторы недели (с тех пор как он в последний раз чуть меня не угробил) не случилось, я вытащила его из постели рано утром в субботу и после завтрака погнала в библиотеку.

Но даже здесь, где Ориона ничто не отвлекало, на каждую минуту чтения у него приходилось десять минут горестной прострации.

– Да что с тобой такое? – спросила я через час, когда мне надоело слушать тяжелые вздохи. – Раньше ты не отставал. У тебя что, депрессия?

В Шоломанче это смерти подобно.

– Я просто устал, – сказал Орион. – Злыдни от меня по-прежнему прячутся, маны не хватает… нет, не надо! – резко добавил он, когда я взялась за разделитель. – Если я убью парочку злыдней, мне не придется брать из общего запаса.

– Если тебе нужна мана, чтобы сделать задание по алхимии, перестань валять дурака, возьми, сколько надо, и принимайся за работу! – велела я.

Он стиснул зубы и неохотно произнес:

– Ладно. Дай мне немножко маны, только не давай разделитель.

Если не пользоваться разделителем, утечки неизбежны. Конечно, они невелики, но зачем впустую тратить то, что добыто утомительным трудом?

– У тебя какие-то проблемы? – подозрительно спросила я.

– Нет! Ты же знаешь, что у меня нет доступа к хранилищу.

– Да, потому что ты тянешь без остановки, если не контролируешь себя, – сказала я. Нежничать с ним я не собиралась. – Давай, попробуй. Сосредоточься на пять секунд.

Задание по алхимии, видимо, стало казаться Ориону необыкновенно притягательным, судя по тому, как он на него уставился.

– Н-нет… не выйдет.

– Что, ты случайно высосешь все до дна, если тебе позволить? – язвительно спросила я, и он тут же покраснел до ушей. – Э… ты говоришь по личному опыту, или…

– Мне, как и всем остальным, за полгода до поступления дали разделитель, чтобы потренироваться, – бесстрастным тоном произнес Орион. – Я осушил весь запас анклава за полчаса. Даже мама не смогла меня остановить.

Я недоверчиво уставилась на него. Он коротко пожал плечами.

– Мама думает – для меня это как вытягивать ману из злыдней. Я не вижу разницы. Задействован тот же канал.

– Как же ты… не лопнешь?

Мне всегда казалось, что неограниченно пить ману – это все равно что наполнять воздушный шарик из пожарного шланга. Лично у меня внушительная вместимость, раз в сто больше среднего, но даже я не нанесла бы ощутимого ущерба активному запасу нью-йоркского анклава.

Орион нетерпеливо пожал плечами, как будто никогда не удосуживался об этом подумать.

– Для чего она тебе нужна? Столько маны… да ее хватит лет на десять, даже если бы каждый день накладывать сильнейшие чары!

– Я не хотел забирать ману! Я все вернул! Как только папа сделал мне односторонний разделитель.

Орион выставил запястье, на котором красовался узкий браслет. В его голосе звучала мука, и до меня дошло: ну разумеется, ему внушили, что он хуже малефицера. Вот уроды. Один из самых распространенных способов победить анклав – подселить внутрь предателя, который вытягивает большое количество маны из общего хранилища и передает своим; иными словами, анклав уничтожают, используя его же собственную силу. Такое уже бывало не раз, и волшебники – по крайней мере, одиночки – частенько об этом рассказывают. Возможно, именно так пал Бангкок.

– И сколько времени понадобилось твоему папе, чтоб это сделать? – спросил я, и Орион уныло понурился.

– Неделя, – буркнул он.

Представляю, как радовались нью-йоркские маги при виде тринадцатилетнего парня, который выпил столько маны, что мог взорвать весь анклав, и как они старались, чтобы он прожил эту неделю беспечально.

Я бы охотно зашвыряла их камнями – а еще, быть может, крепко обняла бы Ориона, но, как вы понимаете, то и другое было невозможно. Поэтому я ободряюще ткнула его в плечо и сказала:

– Ну так давай восстановим твои права.

Я зачерпнула изрядную порцию маны через разделитель. До сих пор я брала ее из хранилища только в экстренных случаях; странное было ощущение – сделать это намеренно и без всякой угрозы для жизни. Когда я извлекала силу из кристаллов, которые дала мне мама, мана казалась другой, немного грубее, как будто я чувствовала труд и боль, которую вложила в нее. А может быть, беря ману из кристаллов, я всегда думала про труд и боль, через которые предстояло пройти, чтобы пополнить запас. Куда проще и приятнее брать ману из общего хранилища – хранилища, которое ты не обязан пополнять в одиночку (и я уже безнадежно к нему привыкла). Ненасытным был не только Орион. Я бы сама охотно пила ману, пока не наполнилась бы до краев.

Но вместо этого я взяла тщательно отмеренную дозу – количество, которое я обычно вкладываю в составление алхимического рецепта, – а потом положила руку на грудь Ориона и втолкнула ману в него. Он ахнул и зажмурился, накрыв мою ладонь своей. Я чувствовала, как вздымается его грудь, как бьется сердце. Сквозь истертую ткань футболки шел жар… утром я заставила Ориона переодеться и вымыться, однако мы с тех пор преодолели четыре лестничных пролета, и от него все равно немножко пахло потом, но не так уж неприятно. Он открыл глаза и взглянул на меня, продолжая прижимать мою руку к груди, и мана текла между нами, и я была почти уверена, что вот-вот что-то произойдет, и я не буду возражать – я почти не сомневалась, что это плохая идея, но в ту минуту она казалась прекрасной… и вдруг Орион вскрикнул и высвободился. Палец у него был в крови. Моя Прелесть незаметно вылезла из переноски, пробежала по моей руке и тяпнула Ориона.

Я недоуменно взглянула на нее. Орион между тем, жалобно ворча, достал из рюкзака пластырь и заклеил след от глубокого укуса. Мышь сидела на краю парты и умывалась; вид у нее был донельзя довольный.

– Мне не нужна нянька, тем более мышь, – прошипела я. – Вы, кажется, начинаете рожать, едва вам исполнится месяц?

Она небрежно дернула носиком.

Орион все утро старался не смотреть на меня, что было нелегко, поскольку мы сидели бок о бок. И я тоже на него не смотрела – вот просто совсем не хотела. Что бы мы ни собирались делать в ту минуту, это никуда не годилось, и, к счастью, та минута прошла. Никогда еще ни с кем я такого не испытывала, и мне совершенно не понравилось. С какой стати в голове у меня возникла идиотская мысль поцеловать Ориона Лейка в библиотеке, вместо того чтобы делать уроки? Больше всего это напоминало симптомы заражения мозговым червем, точь-в-точь по учебнику для среднего класса – загадочные, непривычные мысли, которые возникают в непредсказуемые моменты. Но нет, причиной был не мозговой червь, а Орион, который сидел рядом со мной в тесной футболке, которую носил третий год – чистой сменной одежды у него не осталось – и его рука лежала в пяти сантиметрах от моей.

Следующие три часа я провела, глядя в стихотворение, которое переводила с валлийского, – только оно упорно отказывалось переводиться. Такими темпами я сама скоро начну заваливать предметы. В довершение всего, когда прозвонил колокол на обед, Орион откинулся на спинку стула, вздохнул и сказал: «Ага, понял» – и быстро доделал задание. Зелье еще нужно было приготовить, но в любом случае ему досталось подкрепляющее рефлексы снадобье, которое сделало бы Ориона еще страшней для злыдней. Хоть кому-то повезло. Я в качестве дополнительных заданий по алхимии неизменно получала яды, которые убивали моментально или мучительно, а иногда – моментально и мучительно.

– Здо́рово, – сказала я, складывая вещи. – Тебе еще нужна помощь, Лейк, или ты справишься с мерными ложечками без надзора?

– Справлюсь, – ответил он, сердито глянув на меня, а потом как будто смутился. Очевидно, Орион вовсе не считал то-что-едва-не-произошло такой уж плохой идеей. Он перестал хмуриться и выпалил:

– Но ты приходи, если хочешь.

Что за бред. «Приходи помочь мне с дополнительным заданием по алхимии» – ничего себе приглашение на свидание! Орион не имел никакого права звать меня с собой в лабораторию, а я не имела абсолютно никакого права соглашаться. К тому же я обещала Аадхье помочь ей с лютней вечером и никак не могла принять предложение Ориона. Вот и все.

– Не говори ерунды, – ледяным тоном ответила я, убирая в сумку последние две книжки.

Орион смутился и отпрянул, а я направилась к лестнице, мысленно поздравляя себя с тем, что растоптала его ожидания; но когда в столовой мы принялись за еду, Аадхья спросила: «Ну, сегодня займемся лютней?» – и Орион, прищурившись, взглянул на меня, словно хотел сказать: «Ага, ты бы согласилась, если бы была свободна». Я отвела взгляд. Не нужно было внушать ему ложных надежд – и себе тоже.

Мы с Аадхьей зашли в пустой класс, чтобы заняться делом, но, едва мы выбрались из толпы, она толкнула меня в бок, подняла брови и спросила:

– Ну?!

– Что?

Аадхья снова меня пихнула.

– У вас что-то было?

– Нет!

– Да ладно. Ну, посмотри мне в глаза и скажи, что там, в библиотеке, вы ни разу не поцеловались, – потребовала Аадхья.

– Ни разу! – ответила я абсолютно искренне и за ужином неохотно скормила Моей Прелести три зрелых красных виноградины; на мою долю досталась вялая дыня и бледные ломтики незрелого ананаса, от которых щипало во рту. Я строго сказала мышке:

– Не думай, что я тебя поощряю.

Та самодовольно приняла угощение и слопала виноградины одну за другой, а затем отправилась с набитым брюшком спать.

В Шоломанче почти не бывает выходных. Не потому что они бессмысленны, нет. Просто школа не может позволить себе выходные. Мы должны постоянно работать, чтобы не выключалось электричество. Поэтому от учебы свободен только выпускной, он же день поступления – второе июля. Первое января служит условной границей семестров (в этот день вывешивают рейтинг выпускников, и происходит зимняя чистка). Таким образом, в первом семестре учебных дней на один больше, и американцы решили, что эту проблему нужно обязательно решить. Поэтому каждую осень, после более или менее успешной сдачи последних промежуточных работ, у нас происходит Спортивный Праздник.

Это примечательная годовая веха – она отмечает начало опасного сезона. К тому времени злыдни, которые после выпуска прятались или растили потомство, просыпаются и пытаются пробраться наверх – ну или к нам являются их очаровательные детеныши. Конкуренция среди тварей становится все жестче. В среднем каждый седьмой младшеклассник гибнет в промежутке между Праздником и Новым годом – я гласно и неоднократно предупредила об этом свою компанию (как я ни старалась, их имена все-таки запечатлелись у меня в голове). Привязаться к малолеткам, особенно в самом начале года, – плохая идея, но после того как они вытащили нас с Орионом из задымленной лаборатории, я отчасти перестала разыгрывать надменную и недоступную выпускницу, а они больше не боялись со мной заговаривать. Как бы я ни огрызалась, их это не отпугивало.

Полагаю, исходным предназначением Праздника было поднять школьный дух. В обычных школах ребята получают возможность побегать на свежем воздухе, позаниматься спортом и поболеть друг за друга. Но здесь у нас нет ни свежего воздуха, ни школьного духа, поэтому все мы собираемся в спортзале и поздравляем друг друга с тем, что дожили до очередного Праздника. Присутствие обязательно; оно обеспечивается тем, что столовую на целый день закрывают. Фуршет, который устраивают в спортзале, – единственный способ добыть еды, причем ее выдают огромные, древнего вида автоматы, которые выкатываются только ради этого случая. Понятия не имею, где они стоят в остальное время. Что-нибудь съедобное можно получить, если сунуть в щель жетон, а жетоны дают за участие в каких-нибудь очаровательных конкурсах типа эстафеты. Атмосфера общего ликования еще усиливается оттого, что, как правило, одного-двух человек съедают по пути в спортзал: среди злыдней есть те, кто помнит даты и знает, что в коридорах и на лестницах будет фуршет для них.

В 1880 году, когда Шоломанча открылась, в спортзале действовали сложные многослойные чары, которые внушали ученикам, что те действительно находятся на природе. Этот шедевр – деревья, небо и все такое – создала отборная команда магов из Киото. Даже в те времена конклав Киото был настолько могуществен, что Манчестер не мог полностью отрезать его от строительства, а потому отделался от японцев, предоставив им постройку зала. Те отомстили, сделав зал настолько шикарным, что все, кому доводилось побывать здесь на экскурсии, ахали от восторга. На стенах до сих пор висят восторженные отзывы, чертежи и старинные фотографии, больше похожие на иллюстрации из художественного альбома с видами Японии.

Но никто вот уже больше сотни лет не видел иллюзий. После того как в выпускном зале поселились Терпение и Стойкость, наши штатные чревороты, и всю техническую поддержку школы начали осуществлять ученики, спортзал пришел в упадок. Растения засохли так давно, что даже земли не осталось, только пустые железные решетки, росписи, изображающие далекие холмы и горы, выцвели – теперь они больше напоминают пейзаж загробного мира. Только одну неделю в году, весной, на пол сыплются призрачные белесые ошметки – все, что осталось от иллюзии с цветущими вишнями. Время от времени появляются голые стволы, иногда возникает и исчезает маленькая пагода. Заходить в нее дураков нет; в любом случае если кто-то и зашел, то уже не вышел.

Но кварцевые лампы в спортзале по-прежнему работают, и места здесь вполне достаточно, чтобы активно двигаться, и потолок очень высокий, так что злыдни не свалятся тебе на голову без предупреждения. Большинству ребят нравится спортзал. Лично я почти с самого начала его избегала. Злыдни наведываются сюда постоянно; он находится на нижнем этаже, а значит, это первая остановка для тех, кому удалось пробиться сквозь охранные заклинания. В спортзал не стоит соваться в одиночку. А если мне удавалось присоединиться к чему-нибудь вполне невинному, например игре в салочки, через пять минут вся компания вдруг решала поиграть во что-то другое, предполагавшее разделение на команды, и я неизменно оказывалась лишней. Я пыталась просто нарезать круги по залу, но это было ничуть не безопаснее, к тому же другие ребята нарочно устраивались со своими играми так, что мне приходилось бежать по узкой полоске вдоль стен или пересекать извилистый кусок сероватого ландшафта, где именно и могли таиться злыдни. Никто не пытался намеренно меня подставить. То есть, конечно, я не пользовалась любовью однокашников, но главное – то, что сожрало бы меня, скорее всего, не успело бы сожрать их.

Поэтому я не хожу в спортзал. Чтобы собрать ману, я делаю упражнения в своей комнате, и у меня всегда прибывает сил, когда я вспоминаю, отчего занимаюсь этим в одиночестве: я пария, и мое присутствие нежелательно. От этой мысли хочется лечь в постель и не вставать – правда, Шоломанча все равно не позволит тебе лежать спокойно, досада какая… и если ты принимаешься за упражнения вопреки скверному настроению – вуаля, вот и мана.

Но на Праздник я хожу. Не стоит упускать возможность наесться, тем более одну из немногих в году. По крайней мере, на Празднике игры и развлечения определены заранее, и ты просто становишься в очередь, так что никто тебя не прогонит. Благодаря упражнениям, которые я проделываю в одиночку в комнате, я обычно получаю немалый запас жетонов. И вся киплю негодованием, потому что, несомненно, я могу принести пользу команде, но тем не менее меня никогда не выбирают.

Даже в этом году, направляясь в спортзал, я была морально готова к тому, что Аадхья и Лю обойдутся без моего общества. Не хочу сказать, что я действительно ждала отступничества – честно говоря, меня бы это страшно удивило, – но все равно я, как всегда, мысленно вырабатывала для себя стратегию. Сначала я слазаю по канату, потому что в начале Праздника его обычно избегают – злыдни могут таиться меж панелей на потолке или среди грязно-серых пятен краски, некогда изображавшей небо. Поэтому очередь у каната небольшая, и билет можно получить быстро; к тому же сверху видно весь зал. В отсутствие союзников, которые прикрывают тебе спину, лучшая стратегия – рискнуть в самом начале Праздника и получить побольше жетонов, а потом до конца дня наедаться и издавать одобрительные возгласы, пока все не начнут расходиться по комнатам.

Таким образом, я приготовилась к тому, что меня бросят. Не готова я была к появлению Магнуса. Нет, я бы живо среагировала, если бы он попытался отравить меня каким-нибудь контактным ядом или подослал механического злыдня перегрызть канат, когда я на него влезу. Но Магнус сделал то, чего я никак не ожидала.

Когда мы стояли с Аадхьей, Лю и Хлоей, ожидая начала эстафеты, возникла толкотня – компания рослых парней-выпускников, распихивая всех, прошла поперек очереди и отрезала нас с Хлоей от остальных. Тут и другие принялись сердито толкаться, пытаясь вернуться на прежние места или надеясь в суматохе продвинуться вперед, и нас в итоге вообще вытолкнули прочь – между нами и Лю с Аадхьей оказалась целая толпа. Мы стояли в очереди уже двадцать минут, и после инцидента она заметно выросла. Если бы Аадхья и Лю бросили очередь и вернулись к нам, мы все даром потеряли бы время. А если бы мы с Хлоей попробовали втиснуться на исходные места, не обошлось бы без скандала.

– Хлоя! – крикнул Магнус из ближайшей очереди – там намечалось перетягивание каната. – Жаклин и Сунь постоят за вас, а вы идите сюда!

Аадхья показала нам оттопыренный большой палец поверх моря голов. Хлоя схватила меня за руку и потащила туда, где стояли Магнус и Жермен. Двое стоявших за ними старшеклассников, не споря, поплелись прочь.

Добрая воля Магнуса так меня изумила, что я безропотно взялась за толстый канат и только потом сообразила, что все это подстроили: Сунь был одним из тех парней, которые создали толкотню в очереди, да и остальные в той компании подпевали нью-йоркскому анклаву. Я вытянула шею и посмотрела на соседнюю очередь; Аадхье и Лю осталось простоять минут пять до начала эстафеты, и это означало, что, когда перетягивание каната закончится, нам с Хлоей придется дожидаться их, изображая мишени. Аадхье и Лю было гораздо логичней держаться с Жаклин и Сунем, а нам – заняться чем-нибудь еще… с Магнусом, который, очевидно, не возражал против моего общества. Ну или, точнее, хотел отделить меня от Аадхьи и Лю и прочно внедрить в нью-йоркскую тусовку.

– Магнус, тебе никто никогда не говорил, что ты просто мокрая тряпка? – спросила я, когда состязание закончилось.

Наша сторона победила; я тянула, вложив в процесс всю ярость. Магнус замер с открытым ртом в самом начале духоподъемной речи, с которой собирался обратиться к своей команде. Так что, видимо, нет, ему никто никогда этого не говорил, пусть даже сходство, с моей точки зрения, было разительным – нечто холодное, бесполезное, липкое.

– Прости, Расмуссен, я не собираюсь весь день общаться с этим придурком, – сказала я и зашагала туда, где соревновались в беге с яйцом. Это соревнование всегда было популярно, хотя трудно вообразить себе нечто более глупое; но даже если ложка окажется мимиком, а из яйца на полпути вылупится какая-нибудь дрянь, особого вреда она не принесет.

Хлоя нагнала меня несколько мгновений спустя; выражение лица у нее было затравленное, и я тут же взбесилась, потому что такое же лицо делалось у мамы, когда она пыталась водворить мир между мной и каким-нибудь недовольным обитателем коммуны. По крайней мере, Хлоя не внушала мне, что я должна посмотреть на вещи с точки зрения Магнуса, обменяться с ним мнениями, ну и так далее.

Хлоя по-прежнему пыталась подобрать слова – не понимаю, отчего американцы не могут в сложных ситуациях просто поговорить о погоде, как нормальные люди, – когда Мистофелис вдруг высунулся из переноски у нее на груди и издал тревожный писк. Тут я заметила, что восемь ребят из шанхайского анклава как бы ненароком вышли из очередей, в которых стояли, и окружили нас. И один из них бормотал заклинание – несомненно, очень неприятное.

Хлоя бросила испуганный взгляд на Аадхью и Лю – увлеченные эстафетой, они даже не смотрели в нашу сторону – а потом огляделась в поисках ньюйоркцев. Но Ориона нигде не было видно (подозреваю, он охотился на злыдней на лестнице и в коридоре), а Магнус Великолепный, разумеется, жаловался в дальнем углу своей свите на то, что я отвергла его великодушный жест.

– Вонючая мокрая тряпка, – произнесла я, стараясь вызвать в себе спасительный гнев.

Дело было не в численном превосходстве – я могла справиться и с тысячью; к сожалению, справиться означало жестоко убить. И я понятия не имела, что еще можно сделать с шанхайцами. Допустим, я знала первоклассное заклинание, позволяющее овладеть сознанием группы людей, но, к сожалению, ограничиться определенным числом оно не позволяло: накладывать его было нужно в изолированном пространстве, обведенном, например, стенами, и оно действовало на всех, кто находился внутри периметра. В данном случае оно охватило бы спортзал целиком. Кроме того, я не поручилась бы за последствия.

Я могла просто подождать, когда противник произнесет заклинание, а потом перехватить его и метнуть обратно. Затрудняюсь объяснить вам, как это работает – к тому же в большинстве случаев переброс бесполезен; учебник для младшего класса предупреждает, что гораздо лучше произнести заклинание защиты или успеть атаковать первым. Но я прекрасно умею отражать брошенные в меня заклинания, если они достаточно разрушительны – и, скорее всего, в данном случае сложностей не возникло бы.

И тогда я буду иметь удовольствие полюбоваться вблизи, как с противника сойдет кожа, или изо рта вылезут внутренности, или мозги вытекут через уши, ну или что там он задумал, и все это будет чистейшая самооборона. Никто меня не осудит. Во всяком случае, в лицо.

Я тщетно пыталась пробудить в себе ярость. Как правило, мне без особых проблем удается дойти до мыслей о крайней жестокости и даже убийстве, когда я в гневе, – а разозлиться на члена анклава я способна за долю секунды. Но злиться на шанхайцев, во всяком случае праведным гневом, я не могла, поскольку отлично понимала, что они совершают большую глупость. Смертный бой с волшебником, который может убить сто человек движением пальца, не назовешь разумным поступком. Будь я настолько опасна, чтобы меня следовало прикончить, умные, ценящие свою жизнь члены анклава не полезли бы на рожон. Они вели бы себя тише воды ниже травы, выбрались бы из школы живыми и невредимыми – как всегда, – а затем, вернувшись домой, рассказали обо мне родителям. Мы все тут еще сопляки; у шанхайцев было полное право предоставить старшим разбираться со мной.

Но вместо этого они поставили на кон свою драгоценную жизнь – несомненно, они предвидели, что я убью как минимум одного из них, и тем не менее, насколько я могла судить, даже не заслонились прихлебателями. Стоявший впереди парень, готовый произнести заклинание, точно был членом анклава; мы с ним пересекались на занятиях по иностранному языку, я помнила это лицо – круглое, с жидкими усиками, которые он мужественно пытался отрастить два года. Языки мы изучали разные, и я понятия не имела, как его зовут. Но, возможно, с ним была знакома Лю – ее родители подрабатывали в шанхайском анклаве. Они, наверное, общались с семьей этого парня…

И девчонку, которая его прикрывала, я тоже знала – Ван Юянь знали все, кто специализировался по заклинаниям, потому что она учила двенадцать языков. Никому это в норме не нужно. Или ее переполняли амбиции, или она просто обожала иностранные языки, ну или была изощренной мазохисткой, даже не знаю. Мы с Юянь ни разу не разговаривали. Но в среднем классе мы вместе занимались санскритом, и однажды у меня оказался словарь, который был ей нужен – когда пытаешься понять значение сложного слова, порой приходится отслеживать его по трем-четырем словарям, пока наконец не наткнешься на язык, которым владеешь хорошо. И Юянь очень вежливо попросила меня отыскать для нее нужное слово и пообещала помощь взамен.

По-вашему, возможно, это пустяки, но вот вам для сравнения: в младшем классе один тип из сиднейского анклава сунул нос в очень хороший англо-французский словарь, который я взяла в библиотеке, и сказал: «Ну-ка дай сюда». Я послала его подальше, и после урока двое сиднейцев подставили мне подножку в дверях, а третий схватил мой рюкзак и понесся по коридору, вытряхивая содержимое и крича: «Подарки, подарки!» – и все смеялись и расхватывали мои вещи. Я поднялась, с окровавленной губой и синяком на лбу. Сиднеец со своими приятелями стоял прямо передо мной, и все они ухмылялись, но тут я посмотрела ему в лицо. Алая пелена гнева заволокла мои глаза, и я представила все, что могла бы сделать с обидчиком, и он перестал ухмыляться и сбежал. С тех пор он решительно меня игнорировал. Быть потенциальной темной колдуньей – значит иметь свои преимущества.

Но сам по себе он бы от меня не отстал. Так, по большей части ведут себя члены анклавов. Например, Магнус, из-за которого мы с Хлоей оказались без защиты – более того, из-за которого шанхайцы решили меня убить! Они хорошо представляли, какую мощь обретет нью-йоркский анклав, если я в него войду.

Возможно, большинство нападающих были похожи на Магнуса, но точно не Юянь. Уж это-то я про нее знала – и знала, какие именно чары она собирается наложить, потому что до меня доходили слухи о потрясающем заклинании, которое досталось ей на семинаре по иностранным языкам. Оно позволяет поддержать собрата-мага: какое заклинание ни наложил бы прыщавый тип с усиками, Юянь бы его удвоила. А значит, если я швырну заклинание назад, она тоже попадет под удар. Возможно, Юянь заслужила смерть, но я не хотела так с ней поступать, да и со всеми этими ребятами, которые хотели убить нас лишь по той причине, что я пугала их до чертиков.

Если я дам сдачи, они убедятся, что были правы.

Но еще меньше мне хотелось, чтобы они убили нас с Хлоей, поэтому я, собравшись с духом, приготовилась отразить заклинание. Но тут Хлоя достала из кармана крошечный пластмассовый распылитель, полный блестящей синей жидкости, и попрыскала вокруг. По ту сторону светящейся завесы все стали двигаться медленней, как будто завязли по колено в грязи – это значило, конечно, что Хлоя придала ускорение нам. Тем проще.

– Его хватит, чтобы смыться? – спросила я, но Хлоя покачала головой и показала мне флакончик: он был размером с гусеницу, и на дне оставались считаные капли.

– Я просто больше не успела ничего придумать, – сказала она. – У меня есть с собой ослепляющее зелье, но если я применю его к тем двоим, Ху Цзы-Сюань стукнет по нам, а у него почти наверняка с собой корректор. Он успеет перезарядить…

Хлоя указывала на парня, который стоял в хвосте. Я поначалу не обратила на него особого внимания – он был таким мелким, что походил в лучшем случае на среднеклассника. Я думала, он просто помогает старшим собирать ману. Но, как только Хлоя сказала про корректор, я поняла, что все наоборот: пять человек, разошедшиеся перед ним веером, заслоняли Цзы-Сюаня и подавали ману ему. Он держал маленький бледно-зеленый жезл, полускрытый в ладони; тонкая золотая проволока тянулась к лежавшему в кармане артефакту. По ней медленно скользил свет.

– Так, – мрачно сказала я. – Давай, ослепи заклинателей. Это не навсегда?

– Я прямо сейчас должна читать тебе лекцию?! Это заклинание на мигрень, и, возможно, они будут страдать от нее до конца жизни… но они собираются нас изжарить!

– Да, отлично! – торопливо ответила я. Лично я совсем не возражала против того, чтобы наградить человека мигренью в отместку за попытку убийства. – Врежь тому парню с усиками. Юань просто работает усилителем. Если попадешь в него, ее чары нам не повредят.

– А корректор? – спросила Хлоя.

– Я с ним разберусь, – отчаянно пообещала я. В любом случае время поджимало.

Хлоя бросила на меня безумный взгляд – она тоже надеялась, что я справлюсь – и достала пузырек с ослепляющим зельем. Тут синяя дымка вокруг рассеялась, и в горле у меня защипало, как будто я полчаса орала во всю глотку. Окружавшие нас ребята ежились – возможно, наш разговор именно так для них и звучал. Хлоя, используя последние секунды магического ускорения, бросилась к парню с усиками – глаза у него округлились от ужаса, но он не отступил. Этот храбрец знал, что нанесет удар первым – однако он заорал и согнулся пополам, когда струя из пузырька ударила ему в лицо.

Я повернулась к остальным; они расступились, и Цзы-Сюань, в очках с толстенными стеклами, похожий на сову, поднял нефритовый стержень на уровень лица и пропел одну-единственную строчку. Я не разобрала отдельных слов, потому что заклинание было на шанхайском диалекте, однако общий смысл приблизительно уловила – нечто вроде «пожалуйста, пол, больше не окружай эту девушку».

До сих пор я видела корректоры только на картинках. Ими постоянно пользуются, но в основном в крупных проектах внутри анклавов. Это универсальный прибор, который позволяет мастерам создавать очень сложные вещи – то, с чем никто не справится своими силами. Сначала завершаешь один предмет, а потом все усложняешь его. Первые корректоры использовались при постройке Шоломанчи.

Применить против меня корректор – это они здорово придумали. Если бы я рухнула в пустоту под спортзалом, проблема бы, несомненно, решилась; я не могла заслониться щитом или отбить заклинание, потому что Цзы-Сюань обращал его не на меня, а на школу как таковую. Он вполне мог внести в конструкцию Шоломанчи эту маленькую поправку. А я не рискнула бы уничтожить артефакт, которым он пользовался, не опасаясь сбросить в пустоту нас всех.

К счастью, я знала что делать, потому что в младшем классе два месяца потратила на перевод с французского прелестной нравоучительной сказки об ужасной колдунье, которая десять лет предавалась злу и погубила немало детей с магическими способностями. Она знала уйму защитных заклинаний и была практически неуязвима в бою, поэтому колдунья убивала всех волшебников, которые пытались положить конец ее власти, и выставляла головы побежденных меж зубцов своей отлично укрепленной и тщательно охраняемой башни. Наконец ведьму победил юный мастер, которого она взяла в плен, – мальчик, имевший удивительные способности каменщика. Он не стал бросаться в бой; он просто наложил заклинание на камни и окружил злодейку стеной в шесть слоев, так плотно, что она не могла сдвинуться с места и задохнулась.

Школа заставила меня написать длинное сочинение – на французском – о том, как бы я поступила на месте колдуньи. Я получила двойку за первый, кое-как сляпанный опус, в котором предположила, что спасусь бегством и не стану больше убивать детей. После этого мне пришлось провести неделю в библиотеке, подбирая материалы. Я нашла ответ: когда сталкиваешься с мастером, который собирается обратить против тебя окружающую среду, убей его первым. Но если этот вариант тебе не по нраву, вмешайся в заклинание и замени коррективы, которые он пытается внести, своими.

Хлоя недаром беспокоилась: если два волшебника начинают борьбу за артефакт – а в данном случае им была сама школа, – верх почти наверняка возьмет лучший мастер.

Если Цзы-Сюань сумел изготовить корректор – протащить его в школу нельзя, потому что эту штуку нужно постоянно кормить маной, хоть по капельке, иначе она просто перегорит – значит, он был просто гениальным мастером. А я не такой уж спец в мастерстве. Фишка мастерства в том, чтобы обстоятельно и красиво изложить свои нужды мирозданию – авось вселенная удосужится пойти навстречу твоим желаниям. А я, скорее, склонна орать на нее, пока она не покорится.

Но этап убеждений уже прошла более ста лет назад целая бригада мастеров, которые были гораздо опытней любого выпускника. Поэтому, когда зеленая волна энергии устремилась ко мне, готовясь откорректировать пол под моими ногами так, чтобы он перестал существовать, я шагнула навстречу, приветственно распростерла руки, сказала: «Вон туда, пожалуйста» – и направила всю волну наверх, придав ей ускорение порцией маны.

Вырвавшись из моих рук, энергия бурно устремилась к покрытому серыми пятнами потолку. Она обрушилась на сводчатую поверхность с мощью струи из пожарного гидранта, так что вниз потекли зеленые струйки, а ребята с воплями забегали по залу, ища укрытия. Я лишь смутно замечала их, потому что как будто стояла под водопадом – мне приходилось смотреть прямо наверх, в поток, сморщившись, почти ничего не видя, не слыша, не в состоянии вздохнуть, такова была его ярость. Цзы-Сюань и другие шанхайцы вложили много сил в заклинание: если бы я хоть на мгновение ослабила хватку, изначальная инструкция была бы выполнена.

Я даже не заметила, когда вокруг прекратились вопли и беготня; я стояла в эпицентре урагана, пока сквозь меня не протекла последняя струйка маны. Тогда я, задыхаясь, осела на пол и увидела, что Хлоя, зажав рот руками, плачет самым пугающим образом – булькает и что-то бормочет с перекошенным лицом. Я не видела Цзы-Сюаня и прочих шанхайцев – да и вообще никого знакомого. Всех разбросало по спортзалу, как будто гигантские руки собрали ребят в мешок и вытряхнули как попало повсюду, за исключением того места, где сидела я.

Многие плакали, особенно старшие, или лежали на полу в позе эмбриона… но невозможно было просто лежать, не глядя наверх. Над нами было ярко-синее осеннее небо, под нами – сухие хрустящие листья, солнечный свет косо сочился сквозь красную, желтую, зеленую листву кленов, окружавших зал, который внезапно превратился в лесную полянку, и где-то неподалеку слышалось многообещающее журчание ручейка, и огромные серые валуны, словно острова, вздымались среди мха, а вдалеке, над кронами деревьев, в легкой дымке виднелся холм, и из буйства осенних красок выглядывали деревянный балкончик и крыша павильона.

Минуту-другую я стояла неподвижно, и тут где-то запела птица, и я тоже начала хлюпать носом. Это было ужасно. Ничего хуже, пожалуй, со мной в школе не случалось; конечно, чреворот страшнее, но… это было ужасно совсем в другом смысле. Я не понимаю, о чем думали мастера, когда создавали эту иллюзию. Хотя нет, понимаю. Они хотели сделать красивое место для экскурсий, которым можно было бы хвастать перед другими волшебниками. Пусть бы люди ахали и говорили: как здорово, что у ребят будет такой отличный зал для занятий, как мило, ведь они вынуждены сидеть взаперти четыре года, без солнца, без свежего воздуха, не видя ни одного зеленого листка, и вся вода, какую они пьют, отдает ржавым металлом, а вся еда – конечно, насыщенная витаминами – берется из огромных баков… но никакие чары тебя не утешат, ведь ты ни на минуту не забываешь, что, быть может, никогда отсюда не выйдешь, и никакая иллюзия не вытеснит этой мысли из твоей головы.

Ребята начали толпами выбегать из зала. Остались только глупые новички, которые бродили по залу и издавали идиотские восклицания: «Ух ты!», «Смотри, гнездышко!», «Какая красота!». Этих жизнерадостных придурков очень хотелось придушить.

Я бы и сама убежала, но ноги у меня вихлялись, как у новорожденного олененка, поэтому я просто рыдала, сидя на одном из живописных камней, пока Орион не подбежал ко мне с вопросом:

– Эль, Эль, что случилось, что такое?

Я энергично замахала рукой, и он посмотрел вокруг – всего лишь в легком замешательстве.

– Я не понял, ты отремонтировала зал? И чего ты плачешь? Мне пришлось бросить кватрию, чтобы сюда прийти! – добавил Орион с легким упреком в голосе.

И тут я опомнилась. Отдышавшись, я спокойно, сквозь сопли и слезы, произнесла:

– Лейк, я только что спасла твою жизнь. Опять.

– Да ладно! Я вполне могу справиться с кватрией! – огрызнулся он.

– А со мной – нет, – резко сказала я, с трудом поднялась и вышла из зала, гонимая чистой яростью. По крайней мере, она дала мне сил убраться подальше от лживой иллюзии.

Я ковыляла по коридору, вытирая сопливый нос подолом футболки – футболки Ориона, нью-йоркской футболки, которую он подарил мне и которую я по глупости сегодня надела, словно в знак декларации намерений; может быть, поэтому шанхайцы на меня напали. Они боялись того, что́ Нью-Йорк мог с моей помощью сделать с их анклавом, с их родными – и небезосновательно боялись. Моя сила не знала преград.

Вокруг все плакали, сгрудившись кучками. Я миновала лабиринт коридоров и устремилась к семинарской аудитории, где могла побыть одна, не считая злыдней – впрочем, прямо сейчас я была бы рада нападению. Я прошагала по узкому коридору, вошла в класс, закрыла дверь и опустила голову на уродливую массивную парту, и снизу сквозь вентиляцию донесся тихий вздох осеннего ветра, и я проплакала целых два часа, и никто не попытался меня убить.

Глава 6

Зачарованная краска и смертоносное пламя

Никто меня больше не беспокоил, только осторожно обходили бочком, как бомбу, которая могла неожиданно рвануть. Легкие порывы свежего ветра, приносившие запах сухой листвы и первого морозца, время от времени доносились из вентиляции, словно напоминая, каким же застоявшимся воздухом мы дышим в школе. До моего уютного кабинета в библиотеке эти запахи доносились довольно часто. Младшеклассники дышали полной грудью, а я едва сдерживала тошноту. Я видела, как ребята порой разражались слезами в столовой, если ветерок дул им в лицо. И каждый раз все косились в мою сторону, а потом торопливо отводили взгляд.

Шанхайцы держались от меня подальше – и ньюйоркцы тоже. Месяц назад ребята хоть немного, но общались со мной – например, просили поменяться книгами, передать склянку в лаборатории, одолжить молоток в мастерской. Мне это не нравилось, поскольку я прекрасно понимала причину: меня считали важной персоной, к которой стоит подлизаться. Но теперь я не слышала просьб – а если что-нибудь просила сама, например семена подорожника, сразу несколько человек вскакивали и наперегонки бросались за тем, что было нужно, нередко что-нибудь опрокидывая и разливая. После этого все дружно хватались за уборку, не переставая извиняться и нести чушь.

Я неоднократно повторяла: «Я не кусаюсь» – но говорила это, кипя от гнева; возможно, окружающие решили, что укус – сущие пустяки в сравнении с карой, которую я на них обрушу. И, разумеется, они верили мне на слово. Я уже совершила нечто поистине ужасное – сделала Шоломанче еще хуже. Пять с плюсом за эффект. Даже новичков это затронуло: за последние две недели в спортзале погибли трое. Своим младшеклассникам я ясно дала понять, что не следует туда соваться, но остальные, у которых не было хорошего советчика, продолжали под разными предлогами ходить в спортзал и играть в увлекательные игры типа «убеги от внезапного злыдня, или тебя сожрут на пороге». Погибших было бы больше, однако Орион принялся патрулировать спортзал в надежде поохотиться на злыдней, которые там обосновались. Не знаю, можно ли сказать, что он использовал новичков как приманку, если они сами постоянно туда лезли.

Все мы здесь, как правило, относимся друг к другу с подозрением. Начинающие малефицеры – на самом верху списка потенциальных угроз, за ними идут члены анклавов, старшие ребята, лучшие ученики и просто популярные личности. Любой человек может стать смертельным врагом в мгновение ока, если случится беда – как правило, достаточно злыдня, желающего кого-нибудь сожрать. Но мы умеем правильно опасаться друг друга, и то, что мы способны друг с другом сделать, имеет свои пределы. Никому бы в голову не пришло, что в ответ на покушение я изменю иллюзию и создам новую пытку для всей школы, включая себя. Я бы и сама до этого не додумалась.

Так что теперь меня считали не просто могучей соученицей, которую нужно было умасливать и за которую стоило побороться. Я напоминала непредсказуемую и ужасную стихию, которая могла сделать вообще что угодно – и остальным некуда было деваться. Я как будто сделалась частью школы.

Словно в знак подтверждения, злыдни внезапно перестали на меня нападать. Непонятно почему. Несколько недель я провела в панике, пока Аадхья не нашла ответ.

– Вот что происходит, – сказала она, схематично изображая нашу школу, чтоб нам было понятно. – Для поддержки защитных заклинаний нужна мана. В начале года, когда злыдней не так много, школа проделывает один фокус: снимает ряд заклинаний и использует освободившуюся ману, чтобы усилить остальную защиту. Злыдни выбирают путь наименьшего сопротивления – и ты становишься мишенью номер один. Но сейчас их слишком много, и они, как обычно, пробираются наверх сами.

– И ни один злыдень в здравом уме на тебя не нападет, – договорила Лю, как будто это было абсолютно ясно.

– Угу, отлично, – сказала я. – Даже злыдни согласны с тем, что я – сущий яд. Эй, отстань от меня, ты!..

Моя Прелесть укусила меня за мочку уха. Я отмахнулась, но она ловко перебежала с одного плеча на другое и многозначительно прикусила краешек другого уха. Это была недвусмысленная угроза.

– Фиг тебе, а не угощение, – холодно произнесла я, осторожно снимая мышку с плеча и сажая в переноску.

Но перед Аадхьей и Лю я все-таки извинилась. Не мне было жаловаться на то, что я невкусная. Я прекрасно помнила, как чувствовала себя, когда Орион признался, что злыдни никогда на него не нападают.

Злыдни исчезли, а инстинкты нет. Я по-прежнему подпрыгивала при каждом звуке и рисковала уничтожить какого-нибудь ни в чем не повинного идиота, который в неподходящий момент оказался у меня на пути. Это все были жалкие одинокие неудачники – такие же, как я в недавнем прошлом – которых никто не предупредил о том, что не стоит ходить в библиотеку, когда там брожу я, или садиться слишком близко. Я бы, пожалуй, даже порадовалась, если бы на меня и вправду напали.

И Орион бы порадовался. Он по-прежнему дулся из-за того, что ему пришлось бросить взрослую кватрию, чтобы прийти мне на помощь. Каждый раз, когда Орион жаловался, что упустил ее, она как будто увеличивалась в размерах. Никому она с тех пор не попадалась – во всяком случае, никому из тех, кто ушел с Праздника живым. Четыре человека пропали во время массового исхода из спортзала, так что кватрия почти наверняка получила четыре лакомых блюда в виде рыдающих подростков, по одному для каждой пасти, и спряталась где-то в недрах школы, переваривать обед, чтобы затем разделиться на четыре кватрии поменьше.

В общем, эти ребята погибли вместо шанхайцев, которые на меня напали. И мне ничуть не было легче оттого, что я не желала им зла. А может, я полагала, что слишком хороша, чтобы смотреть в лицо людям, которых убиваю?

Конечно, мама сказала бы, что это не я убила их, а кватрия – точнее, тот алхимик, который слепил вместе четырех невинных зверенышей. Алхимики создают кватрий, поскольку они полезны: если подержать кватрию месяц впроголодь, а потом накормить каждую пасть отдельным ингредиентом, с другого конца получишь высокоактивное алхимическое соединение, которое не добудешь иным способом. Но, как вы догадываетесь, кватрии не любят голодать, поэтому они частенько убегают и начинают пожирать других существ, обладающих маной, потому что это самый эффективный способ получить ману для себя.

Очень удобно винить отсутствующих, но настроение у меня от этого не поднималось. Ну да, какой-то злобный алхимик сто лет назад создал кватрию, он был несомненно виноват, но он давно умер, а кватрия не далее чем на прошлой неделе сожрала четырех человек.

Тем временем Орион рыскал по темным уголкам, добывая мелких и жалких злыдней, с которыми справился бы даже младшеклассник. Через две недели после Праздника ему удалось захватить очень неплохого многоголосого визгуна в женской душевой на этаже среднеклассников; впрочем, визга хватало и без злыдня, поскольку Орион гонялся за ним по кабинкам во время вечернего часа пик. Хотя девочки особо не возражали против вторжения Ориона, поскольку альтернативой были щупальца и вонь – хуже, чем у любого немытого подростка. Во всяком случае, к концу битвы Орион хотя бы вымылся.

Спустя неделю на пороге большой алхимической лаборатории во время урока тихонько вырос большой гелидит, полностью заморозил вход и начал постепенно продвигаться внутрь. К счастью для всех заинтересованных лиц – то есть для тридцати с лишком присутствующих, – Орион в это самое время мрачно возился со своим, уже запоздавшим, домашним заданием в одной из соседних лабораторий. Он все бросил и ринулся на помощь. В норме убить гелидита можно, только если пробить твердый панцирь специально зачарованной огненной стрелой, но Орион просто принялся колотить его металлическим табуретом, отбивая куски и испепеляя их огненными вспышками, прежде чем они успевали прирасти обратно. Наконец он проделал в панцире дыру, сунул в нее уцелевшую ножку табурета, а затем нагрел ее, так что металл расплавился и стек под панцирь.

– Лейк, я надеюсь, это не прибавят к рекомендуемым средствам истребления злыдней? – холодно спросила я в тот день за ужином, когда он продемонстрировал металлический шар – все, что осталось от гелидита, якобы для того чтобы окончательно убедиться, сдохла тварь или нет. Меня было не провести: Орион просто пытался оправдаться за то, что бросил результат недельного труда распадаться на лабораторном столе, хотя мог потратить полминуты и закрепить его, прежде чем героически бежать на помощь.

Какое мне дело, спросите вы. И тогда я пространно поведаю вам, как за два дня до того спасла Ориона. Он явился на занятие и взялся за давно просроченное задание по изготовлению зачарованного красителя, не обратив внимания на то, что четверо других ребят, обычно посещавших тот же алхимический семинар, почему-то не пришли. Разумеется, все вентиляционные отверстия в лаборатории тихонько закрылись, а он этого не заметил. Орион продолжал себе блаженно мешать краску и вдыхать ядовитые испарения, а в голове у него возникали удивительно яркие образы питагор и всеядов.

Я поняла, что пора идти на выручку, только потому что один из выпускников-алхимиков обвел глазами читальный зал и обнаружил, что все его однокашники здесь. Тогда парень решил оказать услугу Нью-Йорку: он подошел к Магнусу и сообщил ему, что Орион сидит один в лаборатории. С тем же успехом можно было сразу подойти ко мне; в ту минуту я сидела за лучшим столом в читальном зале, мстительно разложив вокруг семь толстых словарей. Рядом оставались девять пустых мест, поскольку Хлоя и Нкойо оказались единственными, кто осмелился сесть со мной. У Магнуса смелости не хватило. Он послал одного из своих прислужников к Хлое, а Хлоя сказала мне.

Когда я спустилась в лабораторию, Орион уже галлюцинировал вовсю. Он принял меня за питагору и попытался обездвижить заклинанием. Если бы он попал в цель, подозреваю, мы бы погибли оба. Как романтично. Но я перехватила заклинание и запустила ему в голову, и он с грохотом рухнул, опрокинув три стула. По крайней мере, теперь Орион не стоял на дороге, и я спокойно испепелила котелок с ядовитой краской, а заодно и половину лабораторного стола. Это, конечно, было лишнее, но я разгорячилась. И мне отнюдь не полегчало, когда я вытащила негнущееся, как доска, тело Ориона в коридор. Пять минут я давала выход досаде, пользуясь тем, что он не мог двигаться; но Орион по-прежнему был не в себе, только смотрел на меня остекленевшими глазами, и моя бурная речь пропала даром. Когда я закончила, он проговорил, еле шевеля языком:

– Эль, это ты?

Тут заклинание спало, он сел, и его вырвало фиолетовой жижей мне на ноги.

Иными словами, Ориону не стоило влезать в неприятности, которых можно было избежать; он это знал и вполне мог выбросить дохлого гелидита в ближайшее мусорное ведро. От моего взгляда Орион поежился и умоляюще взглянул на Хлою, которую с детства учили говорить с ним вежливо.

– Я думаю, что тварь умерла, но если хочешь, попробуй ее расковырять, – услужливо ответила она.

– Только не забывай, что на полтора месяца запаздываешь с заданиями, – добавила я сквозь зубы.

– Нет! – возразил Орион. – Всего на месяц…

Он замолчал и гневно уставился на меня. Остальные, включая даже Хлою, предсказуемо вскрикнули от ужаса. Я усмехнулась. В тот же вечер Ориона хорошенько отчитали Магнус и Джермен – загнали его в угол в душевой и объяснили, что нужно заниматься как следует и что он поступает глупо, запуская уроки без всякой видимой причины, ведь проблему нетрудно решить. Лично я не слышала разговора, но предполагаю, что именно так оно и было: что еще могли сказать члены анклава?

Я, впрочем, видела, что они зашли в душевую вслед за ним, а потому поторопилась почистить зубы. Я ждала в коридоре, пока удрученный выволочкой Орион не проплелся мимо. Тогда я нагнала его и сказала:

– Что, Лейк, позволишь дружкам навязать свою домашку какому-нибудь бедолаге, который мечтает с вами подружиться?

Он бросил на меня взгляд, полный бешенства. Сами понимаете, я втянула его в неприятности и к тому же не позволяла домашним заданиям волшебным образом раствориться. Но поскольку Орион понимал, что в покое его не оставят, он вздохнул и неохотно буркнул:

– Нет.

Я кивнула и самым милым тоном спросила:

– И ты по-прежнему собираешься спихивать последствия на меня?

Правильный ответ нетрудно было найти, но все-таки Орион насупился, прежде чем сказать «нет».

– Очень хорошо, – довольно сказала я и замерла в красноречивой позе у двери в его комнату, ожидая, когда он зайдет и уединится с давно просроченным заданием.

Орион посмотрел на дверь, потом на меня.

– Эль… если очиститель в выпускном зале снова сломается…

– На Новый год? – уточнила я.

В конце семестра очищение бывает далеко не таким тщательным, как в день выпуска. Школьная техника заметно сократилась в количестве и качестве, когда поддерживать ее начали сами ученики, а не бригады взрослых профессиональных волшебников, заходившие в школу через выпускной зал. В том числе сэкономить решили на полугодовом очищении. Чтобы уменьшить износ оборудования, смертоносное пламя работает примерно в четверть силы. А потому у тварей остается масса путей для отступления, так что зимнее очищение истребляет лишь самых безмозглых злыдней.

Разумеется, основная масса умных гадов отступает в выпускной зал. Если тамошнее оборудование сломается, мы, вероятно, встретимся там со всеми злыднями, изведенными почти под корень с начала года.

– Угу, – мрачно отозвался Орион.

Бедняга. Величайший герой эпохи – и ни одного чудовища, с которым можно схватиться. Моя Прелесть презрительно пискнула из переноски, но, к счастью, дотянуться до Ориона зубами она не могла. По крайней мере, он не жаловался никому, кроме меня – единственного человека, у которого была веская причина переживать. Если количество злыдней сократится, школа, возможно, вновь вспомнит обо мне.

Но я не собиралась вслух соболезновать Ориону. Моя Прелесть уже дважды за неделю меня укусила.

– Не стоит растекаться в лужу заранее. Подумаешь, не одолел несколько заданий, – сказала я. – До полуночи еще тринадцать секунд, а потом можно будет навсегда забыть о домашке, если, конечно, ты не все полностью завалишь. Тебе нужна помощь?

– Нет, я справлюсь, – ответил Орион и с усилием отвел взгляд от разделителя маны, когда я помахала рукой перед его носом. – Мне хватит. Просто я… наверное, привык.

Он дернул плечом, словно сбрасывая тяжкую ношу, но по-прежнему продолжал стоять в дверях. Наконец он выговорил:

– В Нью-Йорке мало злыдней.

Не удержавшись, я выпалила:

– Никто тебя там силой не держит.

Наверно, не стоит говорить такое человеку, который не меньше меня хочет вернуться домой и увидеть родных. Но на мгновение перед моим мысленным взором предстала идиллическая картина: мы с Орионом идем по жизни вместе, и всюду нас встречают с восторгом – он истребляет злыдней, а я возвожу анклавы Золотого камня с помощью добытой им маны.

Можно сказать, что я просто предложила ему другое будущее; я имела такое же право позвать Ориона с собой, как и он – пригласить меня в Нью-Йорк. Правда, я сама так не считала. Мне нравилось так думать; я бы до хрипоты доспорилась, если бы кто-нибудь намекнул, что я неправа. Но никакого подходящего оппонента поблизости не случилось, а в глубине души я и сама не верила, что вправе предложить Ориону Лейку отказаться от безопасной и безбедной жизни в самом могущественном анклаве мира и стать телохранителем бродячей волшебницы.

И даже если бы мне удалось подавить эту неприятную мысль, мое видение в любом случае предполагало, что я попрошу его оставить семью и друзей. Орион не говорил, что не хочет вернуться домой; он сказал, что не желает до конца жизни выпрашивать у Магнуса Тибо глоточек маны. Я бы у Магнуса даже глотка воды не попросила. Но я сказала, что никто не держит Ориона силой, – и тут же почувствовала себя страшной эгоисткой.

– Открой свою фирму, и тебя будут приглашать для охоты за самыми страшными злыднями, – добавила я, как будто именно это и имела в виду. – Орион Лейк: Наемный Охотник за Чудовищами, чем больше, тем лучше!

Орион фыркнул – это, видимо, был смех – и тут же вздохнул.

– Я что, полный придурок? – отрывисто спросил он. – Все ведут себя… – он с досадой махнул рукой в ту сторону, где предположительно находились его поклонники. – Я знаю, что это как-то…

Выражался он несвязно, как любой семнадцатилетний парень, но я прекрасно его поняла. Ориона приучили думать, что он хорош, только если разыгрывает из себя героя. Разумеется, стоило ему задуматься о том, чего же хочет он сам – и он сразу почувствовал себя чудовищем.

Как человек, которому с раннего детства без умолку твердили, что он чудовище, я отлично знаю: единственный разумный способ действовать, когда тебя одолевают сомнения, – подавить их с максимальной жестокостью.

– Я тебе что, исповедник? – жестко спросила я. – Иди и делай домашку, чтобы мне не пришлось собирать тебя по частям. Экзистенциальный кризис переживешь в другое время.

– Спасибо, Эль, ты настоящий друг, – произнес Орион тоном самой нежной привязанности.

– Да уж, – сказала я и ушла.

Я вернулась к себе, однако не стала садиться за уроки. Я читала сутры Золотого камня, и переводила, и рисовала в тетради чертежи маленьких опрятных анклавчиков. Моя Прелесть бегала по столу, таская карандаши и грызя семечки; время от времени она совала нос в мою работу. Ей не понравилось, когда я нарисовала человечка с мечом, убивающего злыдней. Стоило мне отвернуться, мышка нагадила на листок так ловко, что, принявшись вновь писать, я вляпалась и размазала помет по всему рисунку.

– От Ориона все равно никакого проку в анклаве, – пробормотала я, поливая испачканную руку водой над сточным отверстием. – Думаю, он предпочел бы странствовать со мной и истреблять злыдней.

Но, конечно, Моя Прелесть была права – о такой глупости не стоило и думать. Той горстке людей, которые были мне небезразличны, возможно, осталось жить считаные месяцы (и в эту горстку я небезосновательно включала и себя). Я отчитала Ориона за то, что он пренебрегал учебой, но, по крайней мере, охота за злыднями имела рациональный смысл: он получал благодаря этому ману, и каждый злыдень, которого Орион убивал, уже не прыгнул бы нам на голову во время выпуска. Но я смогла бы приступить к постройке анклавов только в том случае, если бы выбралась из школы и вытащила тех, кто был мне дорог; поэтому прямо сейчас не стоило тратить время на пустяки.

Давайте, спросите, сколько времени я угробила на мечты. Или не спрашивайте. Я не хочу подсчитывать часы, которые спустила в унитаз. Школа дала мне это понять на Новый год. Весь день, с самого начала, пошел наперекосяк. Накануне я заснула, читая сутры – прочитав страницу несколько раз, я уже в общих чертах понимала смысл. Когда я проснулась, книга по-прежнему лежала открытой на постели. Я совершила ошибку – снова взялась за чтение. Казалось, за ночь текст стал проще; это было просто удивительно. Два абзаца (и полчаса) спустя я спохватилась, и мне пришлось неумытой бежать в столовую, почти в одиночку, чтобы успеть в самый хвост очереди. На завтрак я получила лишь жалкие остатки каши, которые отскребли со стенок кастрюли.

– Могла бы хоть раз укусить меня по делу, – сказала я Моей Прелести, отходя с почти пустым подносом.

Не обращая внимания на мои упреки, мышка продолжала грызть сухую корочку, которую я ей раздобыла. Она лишь протестующе пискнула, когда я подскочила от испуга: дверца раздачи захлопнулась у меня за спиной. Я получила завтрак последней из выпускников.

И это был еще не конец. Сударат, вместе с другими младшеклассниками, стояла у стенки, ожидая своей очереди. Когда я проходила мимо, она сказала: «Поздравляю, Эль», причем абсолютно искренне.

– С чем? – спросила я.

Она указала на школьные рейтинги, напечатанные золотыми буквами на большом листе бумаги. Я еще не удосужилась на них посмотреть: мне, в общем, было все равно, кто из двадцати гладиаторов, бившихся насмерть до последней минуты, удостоился отличия. Я знала, что сама в любом случае не войду в первую сотню.

В чем-то я оказалась права – я не вошла в первую сотню. Мое имя было написано отдельно, выше всех, а рядом значилось «Приз Элджернона Дандриджа Синнета за особые успехи в санскрите». Я даже и не знала, что в школе выдавали призы; никогда раньше не видела, чтобы кто-то их получал.

Если хотите знать – да, приз был настоящим. Я подошла к Аадхье и Лю, у которых перед носом золотым по белому было написано, сколько времени я потеряла впустую, и поставила поднос на стол, однако он не пожелал лежать ровно. Я сказала: «Осторожно, у меня на подносе прилипала» и отскочила подальше. Все остальные тоже – кроме Ориона.

Он живо выставил палец и врезал по моему подносу одним из своих дурацких, но крайне эффективных заклинаний, превратив и без того несъедобную кашу в пепел, а потом нахмурился и сказал: «Нет тут никого». Он перевернул дымившийся поднос и обнаружил под ним то, что мешало ему лежать ровно – круглую медаль, вычеканенную из какого-то тусклого серого металла. К ней крепилась сине-зеленая полосатая ленточка с булавкой, очевидно для ношения на лацкане вместе с другими наградами за доблесть. Она лишь слегка обгорела.

– Вот это круто, Эль, поздравляю, – сказала Хлоя таким тоном, что дала бы Сударат десять очков форы.

Не удостоив Хлою ответом, я сунула медаль под нос Аадхье.

– Ее можно расплавить?

Аадхья взяла медаль обеими руками и потерла поверхность большими пальцами, бормоча проверочное заклинание. Небольшой барельеф на металле – очевидно, изображение Ганеша, во всяком случае нос у него отдаленно напоминал хобот – на мгновение засветился розовым. Аадхья покачала головой и вернула мне награду.

– Просто олово.

– Поздравляю, Галадриэль, – проходя мимо нашего стола, произнесла Лизель прохладным тоном – она-то честно заработала себе выпуск с отличием.

На самом деле она имела в виду «чтоб ты сдохла». По крайней мере, это было справедливо: если бы я проводила все свободное время, воркуя с парнями из анклавов и делая за них уроки, мне бы тоже хотелось убить гадину, которая благодаря одному-единственному семинару обставила меня в последний момент. Но я не собиралась сочувствовать Лизель. Завтракать она села с Магнусом – и заработала первые очки репутации, сплетничая обо мне. Видимо, Лизель нацелилась на Нью-Йорк. Я бы ни за что на это не пошла, если бы в уплату пришлось обхаживать Магнуса, но, очевидно, Лизель была терпимей к мокрым тряпкам.

Гораздо терпимей, судя по всему. Я вышла из столовой позже обычного, потому что Чжэнь, оставив Миня караулить его место в очереди, подбежал ко мне и сказал, что ребята с библиотечного семинара попробуют меня подкормить, когда настанет их очередь. Младшеклассникам редко удается получить больше, чем хочется; а когда Орион Лейк повысил выживаемость в школе, еды стало еще меньше. Но ввосьмером они сумели добыть лишнюю булочку и пакетик молока, так что, по крайней мере, утром мне не грозило бы головокружение – только гнев и досада.

Ради этого стоило подождать, но я покончила с завтраком, когда уже тихонько побрякивал предупреждающий звонок – «динь-дон, смерть от огня близится» – напоминая всем, до кого не дошло, что скоро начнется очищение. Я метнулась в женский туалет, чтобы почистить зубы и умыться – не хотелось несколько часов чувствовать себя свиньей – и замерла на пороге: Лизель стояла перед зеркалом и красилась.

Использование косметики в Шоломанче вызывает примерно такой же ажиотаж, как в первом классе. Шансы ошибиться, готовя в алхимической лаборатории помаду, и расплавить себе пол-лица относительно невелики, но большинство все же не желает рисковать. Если ты хороший алхимик, тебе наверняка удастся заключить союз каким-нибудь другим способом, понадежнее. Свидания в этом смысле не надежнее обычной дружбы. Но тем не менее Лизель стояла в туалете и красила губы блестящей розовой помадой. Она распустила тугие короткие косички, которые всегда носила, и белокурые волосы волной рассыпались по плечам. Более того, она надела свежую белую блузку – честное слово, отглаженную – и расстегнула ее ровно настолько, чтобы видно было разрез груди. На шее у нее висел золотой медальон. Даже по меркам обычного мира Лизель выглядела неплохо, ну а здесь, по сравнению с нашей обычной замызганностью, она буквально сияла.

Нужно признаться, я отреагировала зло.

– И это ради Магнуса Тибо, – выпалила я, стоя на пороге.

Накрашенные губы поджались.

– Что делать, Лейк занят, – произнесла Лизель сквозь зубы, и я даже ничего не смогла ответить, учитывая обстоятельства; она имела полное право на меня злиться.

А может быть, она искренне хотела переспать с Магнусом, который, в конце концов, был не урод – он вполне уместно смотрелся бы если не в модном журнале, то, по крайней мере, на рекламе спортзала.

Да, может быть. Но эта история уже не лезла ни в какие ворота, и, вместо того чтобы не будить лихо, я сказала:

– Знаешь, это не мое дело, конечно, – (тут и следовало остановиться, однако я не удержалась), – но на всякий случай учти – мне уже предложили гарантированное место.

Скажу в свое оправдание: скорее всего, эта информация много значила для Лизель. Даже если она считала Магнуса Тибо воплощением мужества и обаяния, она, черт подери, заработала отличие тремя с половиной годами безжалостного труда и вряд ли пожелала бы даром тратить время на того, кто не мог предложить ей гарантированное место в анклаве. В Нью-Йорке слишком много жаждущих претендентов, и большинство из них – опытные волшебники, которые давным-давно окончили школу и уже успели себя проявить; ньюйоркцы ни за что не позволили бы своим отпрыскам отдавать свежеиспеченным выпускникам более одного места в год, и Хлоя при каждой возможности пугающе ясно давала мне понять, что место приберегают для меня. Даже если я откажусь, еще не факт, что в Нью-Йорк пригласят Лизель.

Разумеется, девушка не так умна, если не догадывается выбить себе гарантированное место в анклаве, прежде чем расстегнуть блузку до конца. Так что ценную информацию я, в общем, приправила оскорблением. Лизель восприняла мои слова соответственно.

– Рада за тебя, – в тихом бешенстве ответила она, со щелчком закрыла помаду, сгребла в сумку свои баночки и прочие принадлежности и вышла, не оборачиваясь.

– Молодец, – сказала я своему отражению в зеркале, сунув в рот зубную щетку.

Нужно было спешить, поскольку первый предупреждающий звонок уже прозвенел, так что я поскорей почистила зубы, выскочила в коридор, поскользнулась и грохнулась. Лизель вылила остатки добытого тяжким трудом блеска для губ на пол за дверью – этого хватило, чтобы устроить маленькую ловушку для того, кто выйдет следующим. Я сразу поняла, что случилось: ступив на скользкое место, я ощутила злонамеренность заклинания, но уже было слишком поздно.

Я умудрилась извернуться, падая – впрочем, не знаю, помогло это или нет. Я не погибла и не потеряла сознание, но расшиблась здорово. Голова у меня напоминала колокол, который раскачивали туда-сюда с излишним энтузиазмом, а локоть и бедро вопили бы от боли, если бы не боялись подать сигнал к обеду всем злыдням в пределах слышимости. Я свернулась клубочком, как ребенок, и сжала зубы, чтобы подавить пронзительные рыдания; я лежала на полу, обхватив обеими руками пульсирующий затылок, и корчилась от слез.

За этим занятием я провела слишком много времени. Где-то далеко, за горой, прослышался второй предупреждающий звонок, и мысль о том, что я вот-вот изжарюсь, побудила меня к действию. Я двинулась по коридору ползком, на трех конечностях, прижимая одну руку к затылку. Конечно, следовало собраться с духом и вспомнить исцеляющее заклинание, но в тот момент я была абсолютно уверена – на каком-то инстинктивном уровне – что мозги вывалятся из черепа, если убрать руку.

Где-то наверху громко хлопнула дверь, послышались шаги – по железной галерее, по винтовой лестнице, по коридору. Я продолжала ползти – медленно, но верно. Я знала, что это не Лю и не Аадхья – а потом я поняла, что это Лизель, но продолжала ползти, потому что больше ничего не оставалось. Тут она нагнала меня, схватила под мышки и подняла. Лицо у нее было по-прежнему сердитое, под слоем розовой пудры щеки горели румянцем, но она отрывисто спросила: «Где твоя комната?» – и потащила меня к двери.

Мы проделали примерно полпути, когда раздался последний звонок, и тут из комнаты неподалеку от нас вышел Орион. Он застыл, как олень в свете фар полицейской машины, а потом понял, что орать на него я не собираюсь, поскольку мне грозит смерть от смертоносного пламени. Впрочем, я попыталась начать, когда он схватил меня под другую руку, однако Орион проигнорировал мое яростное шипение и вместе с Лизель втащил меня к себе в комнату. Тут же за спиной у нас раздался громкий треск, вкупе с первыми испуганными воплями злыдней, пустившихся наутек. Орион на секунду задержался на пороге, бросил в коридор тоскливый взгляд и неохотно захлопнул дверь. Я рухнула на постель.

– Что случилось? – спросил Орион, подойдя.

– Поскользнулась, когда вышла из душа, – коротко ответила Лизель.

Подробностей я добавлять не стала. Лизель так разозлилась, что замыслила убийство, однако в конце концов удержалась. Я, можно сказать, питала к ней сестринские чувства.

– Дайте воды, – проговорила я.

Когда Орион принес стакан, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы на время отогнать тошноту, села и наложила на воду простейшее из маминых исцеляющих заклинаний. Затем я достала маленькую пластмассовую бутылочку, которую на всякий случай держу при себе, залпом проглотила содержимое и торопливо запила. Я досчитала про себя до пятнадцати, подхромала к сточному отверстию, и меня вырвало. Потом я откатилась в сторонку и со стоном свернулась на боку, но это был сознательный протест, а не жалобное нытье. Мне уже становилось лучше.

– Что это? – спросила Лизель, подобрала бутылочку с пола и подозрительно принюхалась.

– Соус табаско и масло, – ответила я.

Эти ингредиенты не входят в состав маминого заклинания – внесенные мной усовершенствования она бы точно не одобрила, но отчего-то исцеляющее заклинание работает быстрее, если заодно заставить себя выпить какую-нибудь отвратительную смесь. Наверно, за этим стоит какой-нибудь научный факт – типа, самые мерзкие лекарства действуют лучше всего – но, возможно, дело в мане, которую я получаю, добровольно проглотив такую дрянь. Необязательно брать именно табаско и масло; снадобье просто должно быть мерзкое, но теоретически съедобное, иначе основное заклинание придется потратить на лечение от отравления.

Я больше не страдала от головокружения и от боли, но мне по-прежнему было очень жаль себя. Я влезла на постель Ориона и улеглась, чтобы немного передохнуть. Лизель заговорила с Орионом, как нормальный цивилизованный человек, получая в ответ лишь невнятные рассеянные реплики.

– Если он попытается открыть дверь, дай ему по башке стулом, – пробормотала я после третьей попытки.

– Я не собираюсь открывать дверь, – мрачно отозвался Орион.

– Заткнись, ненормальный, я тебя знаю, – сказала я. – А если бы стена на сей раз пошла с другой стороны?

– Я бы просто… вернулся обратно, – ответил Орион, как будто совсем не страшно оказаться меж двух стен смертоносного пламени, которые устремляются навстречу друг другу и гонят перед собой толпу перепуганных злыдней, а деваться совершенно некуда. Никто не откроет дверь во время очищения, даже если родная мать будет звать на помощь. Тот, кому хватает глупости это проделать, погибает в младшем классе, став жертвой охотников за маной.

– Я в любом случае никуда не собирался.

Я открыла глаза и грозно уставилась на него.

– Это значит, что у тебя не было запасного плана?

Он нахмурился, мрачно подошел к столу и притворился, будто что-то пишет в блокноте. Лизель тихо фыркнула и села на постель рядом со мной. Я покосилась на нее.

– Ну?

Она многозначительно на меня взглянула, но я ничего не понимала, пока она не сказала шепотом: «К тебе». И тут я сообразила: Лизель думала, что Орион на самом деле хотел прокрасться по коридору и провести время со мной. Я собиралась сказать, что Орион не такой псих, чтобы пробираться ко мне, рискуя сгореть, а потом сидеть в моей комнате и слушать, как я на него ору, на самом деле он гораздо больший псих… и тут я поняла, что Лизель отчасти права: если бы Ориона зажало между двумя стенами пламени, прежде чем он успел бы дойти до главной лестницы, он правда мог постучать ко мне, ища убежища. И да, я сдуру открыла бы, пусть и держа под рукой склянку с остатками гравировальной кислоты. Следовательно, у Ориона таки был запасной план – провести день со мной.

И я получила подтверждение. Орион сидел спиной к нам, но недавно по моему настоянию он подстригся – вы догадываетесь, в какое состояние пришли его волосы, – и я увидела, что уши у него так и горят.

– Лейк, если ты хоть на мгновение вообразил, что тебе дадут и что я соглашусь как-то поучаствовать в этом процессе, немедленно сотри эту мысль из своего так называемого мозга, – с полной искренностью произнесла я.

– Эль! – возмущенно завопил он и бросил полный муки взгляд на Лизель.

И поделом.

Короче говоря, день выдался веселый – я провела его в обществе Ориона и девушки, которая пыталась меня убить. Лизель на самом деле оказалась ничего себе. Мы в конце концов сели играть в карты; у нее была самодельная колода Таро, которую она повсюду носила с собой. Лизель научила меня играть в канасту, используя старшие арканы вместо джокеров. Она подозрительно хмурилась, когда мне в очередной раз доставались Башня и Смерть, но я же не виновата: Лизель сама насыщала карты прорицательской силой.

Орион сыграл пару партий с нами, но то и дело он отвлекался и подходил к двери, прислушиваясь к треску, с которым стена огня каталась туда-сюда по коридору. На Новый год это проделывают несколько раз, теоретически – чисто теоретически – компенсируя количеством качество. Мы несколько раз слышали предсмертные крики злыдней, а один раз в сточном отверстии послышался шорох. Орион, разбросав все карты, вскочил, но злыдень так и не показался, даже когда этот полоумный сдвинул со стока крышку и наклонился, чтобы заглянуть внутрь.

Лизель отодвинулась подальше – на лице у нее было нечто среднее между ужасом и отвращением. Я воспользовалась этим, чтобы сложить карты в кучку рубашкой вверх, пока она не заметила, что Башня и Смерть обе приземлились мне на колени. Там же лежала Восьмерка мечей. На этой карте была изображена женщина, которая сидела, скрестив ноги, с повязкой на глазах, в окружении восьми массивных серебряных шипов, направленных на нее. Какое приятное зрелище.

– Может, выставишь блюдечко молока? – язвительно поинтересовалась я.

Эта техника действительно работала в старину, когда было больше мелких злыдней, которые не нуждались в мане, и больше заурядов, которые искренне в них верили и, следовательно, были уязвимы. Если нарочно оставить миску молока для «малого народца», ну или произвести аналогичное действие, они придут и всосут капельку маны, которой сопровождалось твое намерение, а потом оставят твой дом в покое, чтобы гарантировать себе регулярное приношение. Но к нашему времени эти злыдни по большей части исчезли – их сожрали крупные гады, которые считают заурядов чем-то вроде открытого пакета, брошенного на обочине. Заглянешь внутрь – а там какие-то подозрительные пятна и два заплесневелых сухарика.

Орион ничуть не смутился. Он вздохнул, закрыл сточное отверстие и, за отсутствием других способов убить время, вернулся к игре, даже не заметив, что я на него не раздала. Мы с Лизель сыграли еще несколько партий, пока Башня не попалась мне в шестой раз; тогда Лизель схватила карту и замахала ею у меня перед носом.

– Ты мухлюешь!

– С какой стати? – огрызнулась я. – Просто убери ее из колоды, если она тебя так волнует.

– Я убрала! – ответила Лизель, взяла футляр и открыла его, продемонстрировав нам обоим пустоту внутри.

Потом она собрала все карты и сунула в карман, не сказав больше ни слова.

Настало неловкое молчание. Я отодвинула в сторонку грязное белье Ориона, чтобы освободить немного места на полу, и стала делать отжимания, приправленные слабой пульсирующей болью в голове. Я устала, проголодалась, затылок по-прежнему ныл, а потому упражнения принесли немало маны, но силы у меня закончились раньше, чем истекло время, и я снова плюхнулась на кровать Ориона, еще более усталая и голодная, чем раньше, а вдобавок еще и потная. Лизель сидела у Ориона за столом и что-то писала; я сообразила, что она делает за него уроки. Очевидно, догадавшись одновременно со мной, Орион неискренним тоном произнес:

– Слушай, ты не обязана…

– Мне сейчас больше нечем заняться, – перебила Лизель. – Потом можешь вернуть долг.

– Он охраняет комнату, – напомнила я.

Лизель пожала плечами.

– Он сам здесь находится, так что это не считается.

Я полагала, что считается, поскольку Ориону не хотелось сидеть в комнате, и он бы убежал, не будь нас, но, кроме меня, спорить никто не желал. Лизель добавила:

– Мне нужна чешуя амфисбены.

– Да, конечно, не вопрос, – с энтузиазмом ответил Орион.

Я нахмурилась, но мне совершенно не на что было опереться. Это разумная плата человеку, который делает тебе домашку, и даже если ты думаешь, что он, некоторым образом, обязан бесплатно поймать амфисбену (лично я так не думала), он все-таки имеет право получить нечто взамен за добычу чешуек.

И вообще, Орион, быть может, и не стал бы охотиться на амфисбену задаром; они лишь немногим опаснее агглов, которыми питаются. Основная проблема с ними заключается в том, что каждые несколько лет хищники, угрожающие амфисбенам, массово гибнут при очищении; тогда амфисбены откладывают огромное количество маленьких упругих яиц в теплых сырых уголках, например возле труб с горячей водой. Вскоре после Нового года детеныши вылупляются и так и сыплются из душей и кранов, шипя и кусаясь обеими пастями. Это, конечно, кошмар; впрочем, яд у них еще такой слабый, что просто щиплет. Он станет сильней, когда они вырастут и перестанут пролезать в кран. Когда моешься, слышно, как они там шипят; остается лишь надеяться, что внезапно не отвалится насадка душа.

Я подумала, что в этом году наверняка будет нашествие амфисбен. Нужно было предупредить остальных, а заодно посвятить часть времени, отведенного для рукоделия, изготовлению сеточек, которые можно будет прикрепить в душе. Лизель, вероятно, предвидела это некоторое время назад и придумала, как превратить нечто имевшееся под рукой в полезный ресурс. Вот умница. И еще умней с ее стороны было воспользоваться прекрасной возможностью отправить Ориона на охоту в уплату за выполненное задание, с которым она наверняка справилась бы за час-другой.

Я лежала на постели и совершенно неоправданно дулась, пока Лизель расправлялась с целой пачкой заданий; у нее уходило на это примерно столько же усилий, сколько у меня – на то, чтобы лежать. Она слегка притормаживала, только если попадалось неразборчивое слово, которое Орион заляпал едой и/или внутренностями злыдней; тогда она подзывала его, чтобы он помог разобраться. В целом я сильно недооценила Лизель: она потратила тридцать восемь минут, включая сортировку заданий по порядку срочности, раскладывание листков по папкам и приведение стола в порядок.

Я перестала злиться на нее и стала злиться на Ориона, который рассеянно отодвинул папки на край стола и сказал:

– Супер. Спасибо. Сколько тебе надо чешуек?

Этого было бы недостаточно и для меня, а уж тем более по нью-йоркским стандартам.

– Лейк хочет сказать – он безмерно благодарен за то, что ему не придется целых полгода увертываться от чанов с крепкой кислотой, поскольку он не удосужился сделать домашку, – сварливо сказала я.

Лизель пожала плечами с усталостью ветерана всех войн – вероятно, она с самого начала прокладывала себе путь, делая уроки за членов анклавов, – и обратилась к Ориону:

– Тридцать шкурок принесешь? И чтобы не младше двух недель.

– Конечно, – блаженно ответил Орион, и я не заскрипела зубами только потому, что это исключительно фигура речи.

Никакого оправдания у меня не было. Лизель заключила хорошую сделку, и Орион тоже, и даже я получила свою выгоду, потому что могла немного перевести дух. Больше не нужно было беспокоиться из-за того, что заброшенное задание вернется и напомнит о себе. Орион теперь имел полное право забыть об алхимии; в любом случае, насколько я понимала, он не имел к ней склонности. Зачем он вообще решил специализироваться на алхимии? Нью-йоркские лаборатории наверняка полны гениев; вряд ли он выбрал этот предмет, чтобы на всю жизнь сделаться посредственным алхимиком.

Меня это страшно раздражало, тем более что веских причин для раздражения не было. Я даже сказать ничего не могла. Если бы я попыталась облечь свои чувства в слова, вышло бы нечто неприятное, завистливое и жалобное, вроде: «С какой стати ты так легко заключаешь сделки, которые позволяют тебе отделаться от нелюбимых занятий?» После этого, впрочем, следовало бы намекнуть, что я-то не такая, – но на запястье у меня красовался нью-йоркский разделитель маны.

Поэтому я ничего не стала облекать в слова; я просто лежала, свернувшись, на постели, и кипела от досады, пока Орион и Лизель обсуждали условия договора. Рассеянность враз покинула Ориона: Лизель только что полностью расчистила ему путь. Теперь он мог только охотиться, есть и спать (последние два пункта – опционально). Она даже предложила ему сварить какую-то приманку из амфисбены.

Уж точно я не ревновала. Честно говоря, я была так далека от ревности, что даже и не думала об этом, пока Лизель не бросила в мою сторону исполненный досады взгляд, и тогда я поняла, что ей бы очень хотелось пробудить у меня ревность. Если бы дверь приоткрылась хоть немного, она бы бросилась на штурм. Я ее не винила. Лизель так хотела получить гарантированное место в Нью-Йорке, что всерьез рассматривала Магнуса Тибо и убийство; я, несомненно, ставила Ориона выше того и другого. И если уж он один раз заглянул ей в декольте, Лизель постаралась бы обеспечить ему вторую возможность.

Но он этого не сделал, и тогда я запаниковала еще больше, потому что у Ориона не было никаких причин не заглядывать Лизель в декольте. Лично меня это не интересует, но я и то не удержалась. Думаю, надо быть совсем уж бесчувственным, чтобы не оценить красивую грудь, золотые кудряшки и блестящие розовые губки. Если ты годами питаешься безвкусной кашей, и внезапно тебе предлагают кусок шоколадного торта, плевать, что ты не любишь торт; если ты по-настоящему голоден, то, по крайней мере, задумаешься, прежде чем отказаться.

Орион не имел никакого права отказываться. Я не сомневалась, что торты он любит, ну или, по крайней мере, готов попробовать, а с моей тарелки ему не досталось бы ни кусочка, пока у меня было право голоса. Хотя бы ради приятных воспоминаний… но Орион даже глаз не скосил. Неужели он так искусно притворялся равнодушным?

Лизель рассердилась, что неудивительно. Столько усилий, а в ответ лишь капелька благодарности. Поэтому, когда зазвонил колокол, возвещая о завершении очистки, Лизель сдержанно сказала:

– Я к себе, – и ушла, прежде чем я успела встать и удалиться вместе с ней.

– Я тоже пойду, – поспешно сказала я, но тут Орион подошел ко мне и тоскливо спросил:

– Ты уверена?

У него хватило наглости мельком бросить взгляд на мою грудь, в данный момент скрытую несвежей майкой, сплошь в пятнах сажи и алхимических ингредиентов.

– Абсолютно, – резко ответила я.

– Я тебя провожу, – сказал он.

Нужно было ему позволить. Но вместо этого я сказала:

– Я и без посторонней помощи сумею пройти по коридору, Лейк.

Тут в животе у меня заурчало, и он заметил:

– Ты же рассталась с завтраком. Тебе надо поесть.

Он вскочил и принес мне батончик мюсли всего лишь восьмилетней давности, очевидно, полученный в подарок от какого-нибудь восторженного поклонника. Это, конечно, был не торт, но по меркам Шоломанчи вполне сходило за высокую кухню. Я, как полная дура, взяла батончик и, как полная дура, съела, сидя на кровати Ориона – у меня возникло неприятное ощущение, что я сделала это нарочно, – а он, разумеется, сел на кровать рядом со мной. Орион осторожно обвил рукой мои плечи, когда подумал, что я не обращаю на него внимания, а я притворилась, что действительно не обращаю внимания; голосом, исполненным слабой надежды, он произнес: «Эль», а я велела себе спихнуть его с постели.

Но я этого не сделала. Более того, я, чувствуя себя униженной, поцеловала Ориона первой, и тут началось, потому что я изголодалась, и люблю торты, и после первого кусочка захотела второй, а потом третий… и я сунула руки ему под футболку и прижалась ладонями к горячей голой спине, и было так приятно сидеть с кем-то рядом – и это был не просто кто-то, а Орион, и он задрожал с головы до ног и обнял меня, и я чувствовала, какой он сильный, и под кожей у него двигались мускулы, которые он накачал, годами сражаясь с чудовищными тварями, выползавшими из темноты. Губы у Ориона были теплые и мягкие, и вы просто не представляете, как это было здорово и как у меня улучшилось настроение.

Я напоминала себе одну из тех глупых младшеклассниц, которые тосковали внутри созданной мною иллюзии в спортзале, с той разницей, что происходящее было абсолютно реальным, и я могла получить то, что хотела, – в школе, и потом, после выпуска, и остаться с Орионом навсегда, и воплотить с ним свою мечту до конца, прожить жизнь, полную созидания и творчества, а злое пророчество пусть катится куда угодно, я начну новую жизнь прямо сейчас, и я так этого хотела, так хотела, что не могла удержаться…

И не стала. Я все целовала Ориона, и ласкала его, и дышала с ним в такт, и мы соприкасались лбами, так что наше неровное дыхание никуда не улетало. Орион гладил меня по голове, пропуская пряди меж пальцев, – он то ослаблял, то усиливал хватку, и дышал тяжело и рвано, и было так приятно, что я тихонько рассмеялась в это маленькое теплое пространство между нами и попыталась стянуть с Ориона футболку.

Он содрогнулся и отпрянул, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки, а затем хрипло, с нескрываемой мукой произнес:

– Нет. Нельзя.

В жизни меня унижали самыми разными способами, но, пожалуй, так скверно я себя еще никогда не чувствовала. Дело было не в том, что Ориону не хотелось, – ничего страшного, бывает. Но хотелось ему не меньше, чем мне, и тем не менее он сумел остановиться, а я нет, как невоспитанный ребенок, который тянется к конфетке, даже зная, что потом случится катастрофа.

Орион встал с постели и торопливо отошел в другой конец комнаты.

– Ты прав, – сказала я и вылетела в коридор, еще немного теплый.

Моя Прелесть ждала меня прямо за дверью комнаты – от нетерпения она подпрыгивала чуть ли не на метр от пола. Я поймала мышку в воздухе и с бешенством спросила:

– Может, хватит? Ничего не было, и ты тут ни при чем.

Я захлопнула за собой дверь и плюхнулась на постель. Моя Прелесть взобралась мне на плечо и тихонько сидела там, пока я не добавила:

– И я тоже ни при чем.

Мне было очень горько. Мышка подкралась к моему уху, потерлась носиком о мочку и тихонько пискнула в знак утешения, а я подняла руку и смахнула несколько слезинок.

Глава 7

Союз

Ориону даже не хватило совести избегать меня до конца дня. Более того, весь обеденный перерыв он бросал в мою сторону жалобные взгляды, полные тоски и отчаяния, как будто это я жестоко его отшила. Никто мне и слова не сказал, но я подозревала, что все именно так и думали. Когда я вечером пожаловалась Аадхье, та без тени сочувствия сказала, что никому нет дела до моей личной жизни, но, впрочем, ей ли судить?

– Скажи спасибо, что он тебя удержал! – добавила она.

Я уставилась на подругу.

– А кто это просил у меня смачных подробностей?

– В данном случае я бы первая сказала тебе, что ты дура! О чем ты думала? Когда у тебя в последний раз были месячные?

Я не стала с ней спорить, потому что, честно говоря, совсем не помнила, когда у меня в последний раз были месячные. К счастью, есть хоть какая-то польза от магии: когда появляются первые признаки, завариваешь себе кружку отличного снадобья – простой рецепт, который любая молодая колдунья может составить даже во сне, – и все. Некоторым приходится внимательно следить за графиком, потому что у них начинается с крови, а на запах приходят злыдни. Но мой первый симптом – резкая, жгучая боль в животе, которая возникает часов за пять.

К сожалению, магия не помогает избежать беременности. Вот в чем проблема: если ты сознательно делаешь то, что, как тебе известно, может завершиться беременностью, магия может и промахнуться. Защитные чары не надежней банального воздержания. Гораздо надежнее медицинские средства, но тогда нужно либо пожертвовать частью строго ограниченного объема багажа, чтобы взять с собой презервативы или таблетки, и не забыть использовать их как положено, либо установить до поступления в школу спираль и от души надеяться, что с ней ничего не случится следующие четыре года, пока тебе вновь не посчастливится посетить гинеколога. Смысла в этом я не видела. Ну или, точнее, я не видела смысла четыре года назад, когда была совершенно уверена, что никто даже говорить со мной не станет, а уж тем более спать.

– Просто… – тут я перестала пререкаться, села на пол и сказала: – Просто это было так приятно.

Наверное, это звучит глупо, но мой голос дрогнул. Слово «приятно» неприменимо к нашему школьному опыту. Здесь бывают отчаянные победы, а иногда даже удивительные чудеса, но ничего приятного.

Аадхья глубоко вздохнула.

– Ладно. Забудь. Если ты забеременеешь, это еще не повод, чтоб чреворот сожрал меня.

Я замерла с открытым ртом на пороге гневной вспышки – и поймала внимательный и очень серьезный взгляд Аадхьи. Она была права – конечно, права. Я и так уже потратила много времени на ерунду; если я продолжу в том же духе, то, скорее всего, получу нечто еще менее полезное, чем оловянная медаль.

Мы не знали, с чем столкнемся, когда спустимся в выпускной зал, и в некотором смысле это было хуже, чем точно знать, что нас поджидает та же самая ужасная орда злыдней, с которой выпускники встречались каждый год на протяжении сотни лет. Мы даже не могли строить предположения, основываясь на давних сказаниях о тех днях, когда проводились очищения, поскольку школа тогда была совсем новой, и первые злыдни только-только пробирались сквозь защиту. Теперь в школе существовали вековые очаги заразы, целые колонии, обитающие в темных углах; древние злыдни буквально укоренились в основании школы – они не покидали ее поколениями. Может быть, после новогоднего очищения уцелело достаточно гадов, чтобы дать внезапный рост популяции на освободившемся месте, вроде предстоящей волны амфисбен; тогда нас выбросит к алчной орде недавно народившихся и очень голодных злыдней. Их будет очень много – вроде той жуткой массы, которую мы случайно приманили курильницей Лю, только в десять тысяч раз хуже – но таких маленьких, что большинство стратегий не сработает.

Ну или все злыдни погибли. Может быть, они сожрали друг друга, и внизу никого не окажется, кроме Терпения и Стойкости, охраняющих ворота – а у них не будет в меню никого, кроме нас.

Если мы обнаружим в зале именно это… я даже не знаю, что делать. Есть очевидный и разумный способ – заранее предупредить выпускной класс, что, если нам придется иметь дело с чреворотами, все должны составить один большой круг и подавать мне ману, а я постараюсь разобраться с тварями. Но еще не факт, что я поступила бы именно так, пусть даже это было разумным и очевидным. Я убила чреворота единственным возможным способом, то есть изнутри; и когда я пыталась хотя бы абстрактно подумать о повторении, в моей душе начинал звучать бессвязный вопль, который затем заполнял мозг, и это было все равно что стоять рядом с включенной пожарной сиреной и пытаться с кем-то разговаривать – губы у человека беззвучно движутся, но ничего не слышно, потому что мир полон шума.

Может быть, я совладаю с собой, когда увижу чреворотов и пойму, что выбора нет. Может быть. Я в этом сильно сомневалась, поскольку оставалось всего полгода, чтобы отточить рефлексы до бритвенной остроты. И чреворот – другое дело. Совсем другое. Добровольно забраться ему в брюхо… сомневаюсь, что кто-либо способен провернуть эту штуку дважды. Честно говоря, в мире не так много людей, которым представилась бы такая возможность. Если я выберусь отсюда, то навещу Господина шанхайского анклава. Он – единственный на свете человек, который однажды это проделал. Мы сравним ощущения. Или просто посмотрим друг на друга и заорем от ужаса, что лично мне казалось гораздо вероятнее.

Разумеется, могло случиться и так, что моя самоотверженность ни к чему не привела бы. Чреворот, которого я убила, был небольшим – возможно, он отпочковался от старших товарищей, ну или как там они размножаются (насколько я знаю, никто толком не изучал воспроизводство чреворотов). Я понятия не имела, сколько в нем было людей, сколько жизней; подсчет жертв меня в тот момент не волновал. Но я знала, что он далеко не так велик, как Стойкость, не говоря уж о Терпении, который владычествовал в выпускном зале с момента открытия школы. Вряд ли даже я справилась бы с ними. Единственный способ их устранить – уничтожить всю школу.

Иными словами, нам нужен был для выпуска план получше, чем «Подождем и посмотрим, справится ли Эль с чудовищами», – а я сидела и сожалела о том, что мне не удалось сделать неимоверную глупость. Аадхья имела полное право меня отчитать.

– Извини, – буркнула я.

Аадхья кивнула – честное слово, она вела себя куда любезней, чем я заслуживала, – и деловито произнесла:

– По-моему, я составила удачное расписание тренировок.

Она развернула лист бумаги на столе.

После Нового года половина спортзала отгораживается специально для выпускников, и каждую неделю там устанавливается новая полоса препятствий, так что мы можем потренироваться, бегая сквозь целые чащи острых предметов. Это вполне реалистично – полоса препятствий полна механизмов, притворяющихся злыднями, а иногда и настоящие злыдни услужливо являются на помощь. В процессе тренировок погибают немногие, что свидетельствует о нашем высококлассном образовании. Пожалуйста, представьте, как я произношу эту фразу, прижав руку к сердцу. Впрочем, все мы уже достигли пика. Нет ничего более опасного в мире, чем взрослый волшебник. Вот почему злыдни охотятся на нас, когда мы юны. Настоящие хищники – мы, а не чревороты, которые, в конце концов, просто сидят у двери, что-то бормочут и время от времени водят щупальцами вокруг в поисках ужина. Выйдя за ворота, мы навяжем миру свои мечты точь-в-точь как торжествующие вандалы высекают граффити на пирамидах – и ни разу не оглянемся. Но только когда выйдем.

Как правило, зарезервированный спортзал – полезная и высокоценимая привилегия. В этом году никто туда особо не рвался, но у нас нет других вариантов для тренировок. Главная цель выпуска – добраться от лестницы до ворот как можно быстрее, не попавшись злыдням по пути. Это составляет примерно сто пятьдесят метров – и нужно не просто швырять направо и налево заклинания, но и бежать без остановки.

– Утром? – возмущенно спросила я, потому что Аадхья решила, что встречаться мы будем три раза в неделю, в восемь.

Это значило выползать из постели при первом же сигнале к подъему, чтобы позавтракать; мы первыми окажемся в коридоре – и первыми будем знакомиться с новой полосой препятствий на каждой неделе, не зная заранее, что за жуть нас ждет.

– Сегодня во время очищения я поговорила с Ибрагимом и Нкойо, – сказала Аадхья. – Мы кое-что придумали. Их команды пойдут сразу за нами, с двух сторон. Мы примем огонь спереди, а они будут следить, чтобы нас не ударили с флангов. Будем вместе тренироваться каждое утро.

Такая договоренность в высшей степени опасна для ведущей группы, вплоть до того, что об этом внятно предостерегают в пособии для выпускников, которое мы все получим примерно через три месяца – слишком поздно, чтоб оно могло пригодиться. Мы пользуемся экземплярами, которые купили в среднем классе у тогдашних выпускников, а те, в свою очередь, обзавелись ими за два года до собственного выпуска, ну и так далее. Советы слегка меняются от года к году, но один из постоянных пунктов гласит, что место ведущего абсолютно не стоит тех выгод, которые могут дать прикрывающие группы. Как только им покажется, что перевес на стороне злыдней, они бросятся в сторону, и все, кого они сдерживали, навалятся на тебя; ты даже не успеешь оправиться, в то время как остальные нырнут в образовавшуюся брешь и побегут дальше, значительно улучшив свои шансы на победу – за счет твоих.

Даже в составе команды положение во главе – не лучшее, но в команде, по крайней мере, вы вместе тренируетесь и учитесь объединять усилия, так что бросить тебя и бежать – плохая идея для твоих союзников. Разве что вы в двух шагах от двери. В этот момент распадается большинство союзов. И, дорогие мои, именно поэтому члены анклавов никогда не становятся впереди.

Однако Аадхья не ошиблась. Есть ровно одна ситуация, когда иметь прикрытие – это очень хорошо: если соседним командам в голову не придет тебя бросить. Например, если они вооружены всего лишь ножами, а у твоей команды – огнемет. И Аадхья подтвердила: да, вся наша стратегия будет зависеть от того, сумею ли я доиграть свою роль до конца.

– Ладно, – мрачно сказала я – а что еще мне оставалось? «Ой, только не полагайтесь на меня»? «Нет, я не буду стараться изо всех сил, чтобы вытащить вас за ворота, как старались бы вы»? Разумеется, Аадхья собиралась выстроить стратегию вокруг меня. И я, разумеется, не стала возражать.

– Эль, – произнесла Аадхья, – ты знаешь, что мы примем Ориона.

Вы, наверное, думаете, что это просто неимоверная глупость – да-да, конечно, мы проявим небывалое великодушие и примем в нашу команду непобедимого героя, – но я понимала, что́ Аадхья имела в виду на самом деле. Она хотела сказать: «Орион не с нами». В отличие от меня. А значит, я не могла бросить Аадхью и Лю, чтобы помочь ему, даже если я, обернувшись, увижу, что чреворот тащит его в пасть, точно так же, как он тащил моего отца на глазах у мамы в тот день, когда она выползла за ворота школы, со мной в животе. Если мама пыталась предостеречь меня именно от этой ужасной судьбы, то недаром: она прекрасно знала, каково жить, вечно слыша в голове предсмертный вопль возлюбленного.

– Я спрошу у Ориона, – сказала я и притворилась, что разглядываю расписание, хотя на самом деле мне пришлось закрыть глаза, чтобы не закапать слезами тщательно разграфленный лист.

Аадхья ласково приобняла меня, и на мгновение я прислонилась к ней, а потом энергично тряхнула головой и сделала глубокий вдох, потому что не хотела давать волю чувствам. Что толку? Я все равно не могла ничего поделать.

И я действительно спросила у Ориона в тот же вечер, когда мы пошли ужинать, потому что должна была удостовериться, просто на всякий случай. У него хватило наглости уверить меня:

– Эль, все будет хорошо. В хранилище много маны, и я добуду еще больше теперь, раз уж злыдни полезли, и у вас есть Хлоя, и…

– Замолкни, осел несчастный, – огрызнулась я, и он отпрянул, отчасти удивившись, отчасти обидевшись, а потом в замешательстве произнес:

– Постой, ты что, волнуешься из-за…

И замер, глядя на меня с раскрытым ртом. Очевидно, в зачаточном мозгу Ориона Лейка никогда не возникала мысль о том, что какой-нибудь живой человек может хоть немного беспокоиться о его здоровье и благополучии. Поэтому я поскорей убежала, подавив желание двинуть ему в нос (между прочим, в то утро, за завтраком, я поймала себя на праздном размышлении о том, что в профиль Орион капельку напоминает молодого Марлона Брандо – если ваша мама, как и моя, считает самым уместным развлечением для детей древние музыкальные фильмы, вы поймете, до какой глубины падения я дошла).

Аадхья, Лю и Хлоя ушли вперед, но я нагнала их, прежде чем они успели встать в очередь.

– Спасибо, что заняли место, – сказала я и схватила поднос, ни словом не обмолвившись о разговоре с Орионом. Хлоя прикусила губу, а Лю взглянула на меня с жалостью. К счастью, Аадхья спросила: «Может, позовем Джовани?», и мы все принялись это обсуждать.

Я могла запросто перечислить его достоинства. Джовани знал первоклассное защитное заклинание, из тех, что можно наложить один раз, и держится оно полчаса; оно было особенно примечательно, поскольку предупреждало, скорее, намерение, чем физическую угрозу – иными словами, оно уберегло бы нас от бестелесных злыдней. Вдобавок Джовани создал бы крепкую личную связь между нашими славными трио, поскольку Кора заключила союз с Ибрагимом, Надией и Якубом. Кроме того, мальчики незаменимы в подъеме тяжестей; в нашей команде до сих пор главным силачом была я. В начале года это не составляло особой проблемы, но в последнее время парни из нашего класса как будто все выросли вширь и вверх. Теперь они могли одной рукой пронести через всю мастерскую полный ящик инструментов.

Вам, быть может, кажется, что это мелочи – в общем, так и есть. От каждого есть какая-то польза; мы четыре года именно этим и занимались – искали способы принести пользу. И теперь, когда все поняли, что я очень полезна, мы могли позвать к себе одного из лучших магов школы. Более того, я подозревала, что по крайней мере двое ребят, очень близко подошедших к выпуску с отличием, пытались договориться с Аадхьей: я видела, как они к ней заходили.

Но никто не стал возражать. Мы все согласились, что Джовани будет полезным членом союза и отличным пополнением для команды. Но мы не говорили почему. Никто не сказал, что мы просто не хотим бросать его одного. С тех пор как мы вылечили Коре руку, наша компания собиралась в столовой почти каждый день, и перед завтраком Джовани непременно доставал маленькую книжечку, составленную из тонюсеньких листков – по числу дней, как я впоследствии догадалась – и вполголоса читал вслух коротенькое стихотворение или просто цитату; эти стихи собственноручно записал для него папа, и в каждом звучали любовь и надежда. «Не теряй храбрости». Голос Джовани, читавшего стихи, умерял мою ворчливость даже в самые скверные утра.

До сих пор я ни разу не слышала от него ни слова. Я всегда думала, что Джовани просто не желает со мной общаться, но на самом деле дело было не во мне. Он заикался – и говорил нормально, только когда читал стихи, а еще когда колдовал, но в разговоре был почти не в состоянии произнести ни слова, если только не разговаривал с близким другом. Вот почему он продолжал цепляться за Нкойо, даже когда это уже перестало быть хорошей идеей, вот почему теперь Джовани было очень трудно найти союзников. А без союза он бы не выбрался отсюда.

Мы не обсуждали это друг с другом. О таких вещах не говорят. Ибрагим, Якуб и Надия взяли в союз Кору, не потому что помнили, как составили круг и как мана текла рекой, исцеляя ее рану и не требуя от нас ничего, кроме искренней заботы. Они договорились с ней, потому что Кора и Надия владели заклинаниями танца – есть множество заклинаний, которые усиливаются, если танцевать, накладывая их – и теперь они тренировались в танцах с магическими мечами, которые ковал Якуб. Ибрагим раздобыл для них хорошее фазовое заклинание у одного из приятелей по анклаву, который продал его задешево – в знак извинения за то, что не пригласил Ибрагима в свой союз. Это была хорошая, надежная боевая четверка, и как минимум двое или трое членов анклавов уже предложили им присоединиться. Вот в чем дело. Союзников выбирают не потому, что они тебе нравятся, и не потому, что ты хочешь, чтобы они выжили.

Но сообща мы набрали достаточно веских причин, чтобы сказать Джовани «да», и, когда мы подошли к нашему столу, Аадхья отвела его в сторонку и спросила; таким образом, три наших союза были скреплены, и все согласились, что на следующее утро нужно устроить первую тренировку. Даже Орион. Очевидно, он до сих пор не удосуживался подумать о том, как выбраться из школы (не считая варианта «убивай тварей, пока не останется ни одной»), но он слышал, как мы обсуждали достоинства и недостатки первого визита в спортзал. Нужно было держать ухо востро – вдруг какой-нибудь настоящий злыдень за ночь пролезет туда и спрячется на полосе препятствий. Тут Орион вскинул голову и сказал:

– Слушайте, а вы не против, если я схожу с вами?

Удивительно, но никто не возражал.

На следующее утро после завтрака мы отправились вниз. Я не бывала в спортзале со дня Праздника. И мне так и не удалось морально подготовиться к тому, что я увидела. Какие-то безмозглые малолетки – это могли быть только малолетки – посеяли в кадки у стен семена из алхимических запасов, а местные чары превратили их в живые изгороди, так что теперь граница между стенами и полом исчезла и иллюзия живой природы стала еще полнее. С больших деревьев вдалеке осыпалась листва, мокрые темные ветки припорошил снег, на котором кое-где виднелись алые точки – сидящие птицы – травинки под ногами сделались хрупкими от мороза. Наше дыхание паром повисало в воздухе.

– Что… – сказал Джовани и замолчал.

Все мы именно так себя и чувствовали.

Ну, положим, не все.

– Как здорово, Эль, – сказал Орион мечтательно, вытянув руки и обратив лицо к искусственному снежку, которым небо приветствовало нас. – Я бы в жизни не догадался, что это иллюзия.

Полагаю, он счел это комплиментом.

Прищурившись, можно было определить границу полосы препятствий: вдоль нашей части зала шел низкий деревянный заборчик. Но, не считая этого, полоса препятствий полностью сливалась с окружающим пейзажем – колючие кусты, деревья с ветвями, похожими на растопыренные руки, крутой холм, покрытый снегом, тонкая серая дымка, затянувшая широкую черную полосу речного льда, готового превратиться в зазубренные осколки. Я насчитала десяток малоприятных способов переправы – тонкую хлипкую доску, скользкие камни, торчавшие изо льда, относительно прочный на вид узкий каменный мост, который, несомненно, был опаснее всего… Изнутри двери спортзала казались массивными железными воротами в стене загадочной, подбивающей на подвиги башни.

Мы начали неправильно. Оптимальный вариант для тренировки – броситься на полосу препятствий немедленно, не вглядываясь. Когда ты преодолеешь ее, хромой и в синяках (если преодолеешь, конечно), то осмысляешь все, что сделал не так, и до конца недели пробуешь новые подходы, а в понедельник возникают новые препятствия, и история начинается сначала. Если повезет, на каждой неделе тебе будет все лучше и лучше удаваться первая попытка, совершаемая без предварительного планирования. Во время выпуска планировать будет некогда. Но…

– Давайте начнем, пока не пришли следующие, – сказала я, а потом поняла, что все ждут меня – это было очевидно и в то же время пугало.

Я взглянула на очаровательный зимний пейзаж. Все злыдни, какие были в зале, попрятались, не считая слабых танцующих огоньков на другом берегу реки, которые переливались разными цветами в тумане, именно так, как если бы здесь завелись болотные огни – правда, они по большей части представляют собой декоративные механизмы, и в практических целях от них мало толку. Это могла быть какая-то разновидность пожирателя душ, однако настоящие пожиратели душ, оказавшись так близко друг от друга, слились бы в одного очень голодного пожирателя, так что от целой стаи тоже не было особой практической пользы. Впрочем, бесполезное тоже бывает опасным. Поддельные твари, которые появляются на полосе препятствий, очень похожи на тех, с кем мы встречаемся в курсе изучения злыдней – они не настоящие, но это не значит, что они безвредны; а иногда подлинные монстры тоже прокрадываются сюда и прикидываются поддельными, чтобы тебя сцапать. Но не стоит ждать и выяснять, кто из них кто. Я сделала глубокий вдох и кивнула Лю; та заиграла на лютне, а я слегка дрожащим голосом запела заклинание, усиливающее ману, и бросилась вперед.

Снег расступился, прежде чем мы успели отойти на несколько шагов от двери, и выскочили изогнутые зазубренные лезвия, целясь нам в живот, – а потом я вообще перестала следить, в каком порядке возникали препятствия. Реку нужно было пересечь дважды, по пути туда и обратно, но я не помню, в какой момент превратила воду в лаву. Иллюзия изо всех сил пыталась внушить нам, что никакой дальней стены нет; когда мы подошли близко, сотней потусторонних голосов взвыла вьюга, убеждая нас вернуться.

Нет, лава все-таки была по пути туда, потому что на обратном пути полоса препятствий еще боролась с моим заклинанием, и сквозь трещины во льду вырывались упругие струи адски горячего пара. Одна из них задела ногу Якуба, и на каждом шагу на протяжении всего пути до двери он выкрикивал дикие ругательства (я в этом абсолютно уверена). Якуб такой воспитанный и приличный мальчик, всегда безупречно вежливый; при других обстоятельствах это было бы даже смешно, но только не здесь. Здесь это значило, что ему очень больно, впору корчиться и выть, но дать себе волю он не мог, потому что отстать значило умереть. Едва выбравшись в коридор, Якуб упал, а потом попытался перевязать обожженную ногу, продолжая вполголоса ругаться. На глазах у него стояли слезы, а руки так тряслись, что не получалось развернуть бинт.

– Хорош орать! – велел Ибрагим, опускаясь на колени рядом с ним.

Он вытер лоб рукой – правда, толку вышло немного, потому что он только размазал кровь – забрал у Якуба бинт и принялся за перевязку.

– Нет, – сказала Лю, тяжело дыша.

Она тоже стояла на коленях на полу, обхватив длинный гриф сиренопаучьей лютни.

– Нет, все в порядке, это вошло в музыку. Нам нужно кричать или петь…

Лю пострадала меньше других, потому что находилась в защищенном месте, в середине.

Хлоя, с вытаращенными от ужаса глазами, дрожала с головы до ног. Она тоже возилась с повязками; ей помогал Джовани. Весь правый – незащищенный – бок у Хлои был ободран неудачным взмахом колючей ветки, и сквозь прорехи на одежде, от плеча до бедра, виднелись ссадины. Лоскутья ткани потемнели от крови. Аадхья стояла, обхватив себя руками, и по-прежнему крепко сжимала боевые палки, которые смастерила для тренировок. Ран я на ней не видела, но Аадхью, казалось, мутило. Я уже собиралась подойти к ней, когда она сделала глубокий вдох и шагнула к Лю, чтобы взглянуть на инструмент и убедиться, что он не расстроен.

Команда Нкойо попала под дождь бритвенно-острых осколков льда и вырвалась вся в крови, за исключением их штатного члена анклава – алхимика по имени Хамис, из Занзибара, которого предусмотрительно поместили в самое безопасное место, в центр. Он был вооружен только перевязью с разнообразными бутылочками – содержимым одной из них он сейчас врачевал рассеченную руку Нкойо. Рана исчезала прямо на глазах, и кровь тоже, и Нкойо вытирала слезы.

Все мы перепугались и дрожали, потому что за считаные минуты раз десять оказались на волосок от смерти – а еще потому, что знали, что это пустяки, сущие пустяки, первая полоса препятствий в первый день нового года, упражнение для разминки. Делать было нечего, кроме как пройти эту дорогу до самого конца. Мы привыкли к нападениям злыдней, но есть существенная разница между одним нападением и непрерывным потоком. Половина из нас плакала, другая половина сдерживала слезы.

Говоря «нас», я имею в виду их. Со мной-то все было в порядке. Более того, мне казалось, что я очнулась от долгого сна и как следует размялась на свежем воздухе; после энергичной зарядки я с интересом предвкушала сытный обед. Сидеть часами в классе в окружении неопытных и робких младшеклассников, которые ожидают нападения злыдня, – кошмар. Призвать реку лавы, чтобы в мгновение ока пресечь двадцать семь тщательно спланированных атак – да пустяки.

– По-моему, неплохо, – ободряюще произнес Орион, вприпрыжку подходя к нам.

В руке он держал изувеченную тушку чего-то шипастого – он умудрился разыскать одного настоящего злыдня среди поддельных. Как правило, любое слово из уст Ориона автоматически вызывает бурю лести, но наша компания провела с ним достаточно времени, чтобы не ахать от восторга; учитывая обстоятельства, все уставились на Ориона с откровенной ненавистью. Он наверняка нарвался бы на тяжкие телесные повреждения, сказав что-нибудь в духе: «Вы просто молодцы», если бы я не спросила:

– Лейк, что это за тварь и зачем ты ее таскаешь с собой?

– А, это… сам не знаю, – сказал он, приподнимая мертвого злыдня – чудище размером с добермана, с кривыми, как у таксы, ногами, покрытое конусообразными шипами с крошечными отверстиями на конце. Ничего подобного я раньше не видела. Злыдни вечно меняются, ну или кто-то создает новые разновидности, и так далее.

– Эти шипы испускали какой-то газ. Я не хотел оставлять ее там – она была засыпана снегом, а газ смешивался с туманом. Я побоялся, что кто-нибудь на нее наступит.

Очень предусмотрительно.

К тому времени вниз после завтрака начали осторожно сходиться другие выпускники. Когда мы потащились к себе зализывать раны, метафорические и буквальные, я услышала, как кто-то спросил у Аадхьи: «Вы что, первые?» Та пожала плечами и ответила: «Пока не знаю», имея в виду, что мы открыты для предложений. По крайней мере, две-три команды охотно заплатили нам за то, чтобы мы были первыми – тогда они могли бы прийти с утра пораньше, зная, что кто-то уже расчистил для них путь. Если мы в любом случае собирались тренироваться первыми, почему бы не извлечь из этого выгоду?

За обедом Аадхья заключила сделку с тремя союзами, которые хотели занять зал после нас, и получила от них обещание помощи – иными словами, после тренировки нам не пришлось бы исцеляться исключительно своими средствами. Это были выгодные условия: если они будут помогать нам, когда мы выберемся из зала, значит, им придется подождать, прежде чем начать свою тренировку. Они согласились, потому что ждать пришлось бы все равно: нужно некоторое время, чтобы полоса препятствий переустановилась, после того как ее пройдут.

В норме это происходит за то время, которое требуется, чтобы дверь закрылась у нас за спиной и вновь открылась. Пробежки все-таки не настоящие. Тысяча волшебников, которые три раза в неделю швыряются самыми могущественными заклинаниями, почти немедленно разрушили бы зал; кроме того, если мы на тренировках действительно будем накладывать сильнейшие чары, у нас не останется маны на выпуск, наши артефакты износятся, зелья закончатся и так далее. Поэтому тренировочная магия все приглушает: когда ты произносишь в спортзале заклинание, ощущение такое же, как в реальности, и препятствие изображает должную реакцию, как если бы ты колдовал по-настоящему, однако вкладываешь ты максимум полпроцента силы. Ты делаешь большой глоток зелья, но оно словно разбавлено; тебе кажется, что ты используешь артефакт, но он окутан защитными чарами. А когда ты выходишь в коридор – раз, и все возвращается на круги своя… за исключением полученных травм, абсолютно реальных, которые поощряют тебя стремительно совершенствоваться; а вслед за тобой уже готовится зайти следующая команда полных энтузиазма выпускников.

И все это работает, потому что мы добровольно ступаем на полосу препятствий. Согласие – единственный способ (не считая насилия, конечно) сделать так, чтобы чужая магия могла столь глубоко взаимодействовать с твоим мозгом и твоей маной.

Тем не менее, разумеется, школе требуются серьезные усилия, чтобы убрать даже полпроцента реки, полной лавы. Заклинание, которое я наложила на реку в то утро, было почерпнуто от одного амбициозного малефицера из королевства Аванти, который решил, что его темная твердыня будет еще внушительнее, если окружить ее рвом с раскаленной лавой. И он не ошибся. Явившимся вслед за нами командам пришлось десять минут скучать на пороге, пока дверь не открылась, явив очаровательный пейзаж смерти.

Остаток дня мы провели так, как нам предстояло проводить все дни до выпуска, – собравшись за столом в библиотеке, обсуждая каждый сделанный шаг и пытаясь понять, где ошибки. Как уже говорилось, лично я напрочь забыла, какие шаги совершила, и остальные тоже, а потому наш первый разбор полетов был непростым. Зато все прекрасно запомнили реку, превратившуюся в лаву – просто пять баллов, – и мы долго спорили о том, не сделать ли это ударным пунктом нашей стратегии. Предположим, я сотворю реку горячей лавы прямо в выпускном зале, затем мы наложим на себя охлаждающее заклинание и побежим к дверям. Звучало это неплохо – мило и изящно – но есть много злыдней, которым не страшна даже кипящая лава; кроме того, остальные выпускники, став вслед за нами, тоже начнут прорываться к дверям, и злыдни непременно возбудятся. От нетерпения они будут сталкивать друг друга в лаву, и вторая волна двинется к нам по обугленным телам товарищей. Кроме того, жар не пугает чреворотов; они просто разложат на пути щупальца, и, как только мы подбежим к ним, начнется подача обеда. Ведь мы уже не сможем остановиться. Большинство охлаждающих заклинаний не позволяют долго стоять на горячей лаве.

– А если перебросить лаву в другую сторону, чтобы она оказалась у нас за спиной? – спросил Хамис. – Тогда злыдни не ударят в спину.

Я спокойно возразила:

– Я отрежу тех, кто будет стоять за нами.

Он, очевидно, считал, что это их проблема, а не наша. Но Хамис был неглуп – он не посмел излить душу при мне. Впрочем, он пожаловался Нкойо – не сомневаюсь, он сказал ей что-нибудь вроде: «А ты не можешь урезонить свою глупую подружку?» Я видела, как Хамис отвел ее в сторонку поговорить, когда мы шли ужинать. Нкойо была воплощенная сдержанность, когда встала в очередь, как будто потух горевший в ней огонек.

Как-то раз в коммуну явился один тип со своей девушкой и начал снисходительно интересоваться нами – он задавал вопросы необыкновенно вежливым тоном, и на лице у него играла издевательская усмешка, которая гласила: «Вы что, правда верите в эту чушь?» Я сама усмехалась так каждый раз, когда кто-нибудь пытался искренне всучить мне бусы или медный браслет для очищения чакр. Доброжелатели всегда взвивались, когда я говорила, что предмет массового производства, сделанный из руды, которую открытым методом добывают нищие шахтеры, вряд ли улучшит баланс маны. Но этого придурка я просто возненавидела, как только он появился. Он приехал к нам только для того, чтобы его девушка устыдилась желания провести приятные выходные в лесу, за занятиями йогой, среди людей, которые любезно интересовались ее самочувствием, пусть даже все это и сопровождалось трепом о чакрах.

Вид у нее был утомленный – такой же, как у Нкойо, – и я вышла из себя. Настолько, что подошла к этому типу и велела ему убираться и больше не приезжать. Он снисходительно улыбнулся, а я просто стояла и смотрела на него; обычно это помогало, пусть даже мне тогда было всего одиннадцать лет. И через пятнадцать минут он действительно уехал, забрав девушку с собой.

Поэтому я не стала срываться на Хамиса. Я просто поставила свой поднос на стойку рядом с Нкойо и произнесла:

– Если что, не стесняйся, скажи этому придурку, что я тебя сразу послала.

И она взглянула на меня, и губы у нее дрогнули – былая искорка вернулась. Я могла бы гордиться собой; несомненно, мама сказала бы, что я повзрослела. Боюсь, в тот момент мне еще больше захотелось сбросить Хамиса в вентиляционную шахту.

Когда мы вновь вышли на полосу препятствий два дня спустя – именно таков режим тренировок, а кто попытается проделывать это чаще, столкнется с неприятными открытиями, например поймет, что в критический момент заклинания не работают – так вот, через два дня я не стала превращать всю реку в лаву. Я создала ровно столько лавы, чтобы вскипятить реку, а потом охладила ее. Ловушки и злыдни, таившиеся в реке, застыли в камне, ну или, по крайней мере, стали видимы; мы просто могли перебраться на тот берег в любом месте.

– Эль, вот это то, что нужно, – сказала мне потом Лю.

На сей раз мы добрались до конца и вернулись обратно без серьезных травм, так что, очевидно, Лю была права, но она имела в виду нечто иное.

– Это было правильное решение, потому что оно дало нам выбор. Иметь выбор – вот что самое главное.

Я и раньше это слышала. Пособие для выпускника гласит: «В общем и целом, вне зависимости от конкретной ситуации, на каждом шаге старайтесь сохранить или приумножить количество вариантов действия». Смысл дошел до меня не сразу – а вот теперь я поняла. Иметь выбор значит иметь возможность сделать то, что тебя спасет. Иметь выбор значит выбрать жизнь.

Лю посмотрела на дверь спортзала.

– Осталось полгода.

Я кивнула. И мы пошли наверх, чтобы вновь приняться за работу.

Глава 8

Ползозуб

Хотелось бы мне сказать, что Хамис оказался приятней при близком знакомстве, но нет. На второй неделе тренировок мы все сделали как положено: я спела усиливающее заклинание, до того как дверь успела полностью открыться, и сразу бросилась вперед, ни на секунду не останавливаясь, чтобы оглядеться. Я сразу же оказалась по колени в сугробе, среди обледенелых гор; вокруг не было ничего, кроме огромных валунов, которые вздымались из земли, словно колонны. Порывы ледяного ветра били нам в лицо. В спортзале было красиво, однако такую красоту человек, как правило, видит после недельного подъема на гору с рюкзаком тяжелее собственного веса.

Я с трудом сделала несколько шагов, поскользнулась и рухнула на спину. Если бы не держатель для щита, сделанный Аадхьей – после того как я рассказала ей о стычке с Лизель, она слегка изменила параметры, чтобы нейтрализовать не только намеренные атаки, но и случайные падения, – я бы, скорее всего, на сей раз заработала полноценное сотрясение мозга. В любом случае, упала я основательно, и сугробы с двух сторон тут же обрушились на меня и начали активно душить. Джовани выволок меня из-под снега и поставил на ноги – ох, как я порадовалась его присутствию, – и тут же валуны превратились в каменных великанов и принялись швырять в нас булыжниками.

Мы вышли из зала, покрытые синяками; Хлоя заработала сломанную ключицу, трещину в плече и ушиб бедра – в нее попал камень. Наши помощники слегка подлатали ее, пока валуны в спортзале вновь собирались из каменного крошева, в которое я их превратила. Однако Хлоя нуждалась в гораздо большем, чем то, что могли оказать ей по условиям сделки.

– Пошли к нам. Там и поработаем, – предложила Лю, и Хлоя кивнула, не говоря ни слова. Она опустила глаза и поджала губы, и тут Хамис подошел к ней и сказал:

– Ты вкладываешь больше всех маны. В следующий раз встань в середину.

Я целую неделю хвалила себя за выдержку, но тут планка рухнула. Я хотела сказать Хамису, что Лю вообще-то вкладывает маны не меньше, непрерывно распевая усиливающее заклинание, пока мы бежим, – а еще я собиралась выложить все, что о нем думала, добавив некоторые подробные инструкции касательно того, куда он мог отправиться. Но, прежде чем я успела открыть рот, Аадхья произнесла:

– Ты серьезно? Такой большой мальчик боится синяков и царапин?

Хамис развернулся к ней, но Аадхья с глубочайшим презрением погрозила ему пальцем.

– Если хочешь впервые нарваться во время выпуска, малыш, давай, прячься и дальше в середине. Хлоя выберется из зала раньше тебя, зуб даю.

Хлоя бросила на нее сияющий взгляд. Не поручусь, что она – как и я – раньше об этом задумывалась, но Аадхья была права. Члены анклавов редко получают травмы – во всяком случае, далеко не каждый день, не то что остальные. Может быть, раз в месяц они и сталкиваются со злыднем, но в распоряжении у них и мана, и помощники, и вокруг всегда полно куда более легкой добычи. Достаточно для тренировки. Недостаточно, чтобы пострадать. Вполне возможно, что Хлоя до сих пор не получала ран. Меня ей уж точно было не обойти – но, вероятно, Хлое даже не доставалось так, как Лю, Аадхье, Джовани и прочим среднестатистическим ученикам Шоломанчи, обзаведшимся за четыре года несколькими шрамами. Достаточно, чтобы не повезло один раз. Если сильно пострадаешь, откатишься вниз, и если не успеешь быстро поправиться, так и останешься внизу. А главное, пока тебя не сшибут с ног, ты не узнаешь, как поскорей вернуться в строй.

Хлоя сглотнула и сказала Хамису:

– Спасибо за заботу. Меня все устраивает.

Ему это не понравилось, тем более что, вероятно, Аадхья оказалась пугающе проницательна, и неприятная мысль отныне надежно поселилась у него в голове. Однако Хамис принял ответ Хлои, пусть даже фыркнул и посмотрел на Аадхью с таким видом, словно собирался приказать кому-нибудь из своих прихлебателей пихнуть ее в коридоре. Затем он развернулся и ушел.

Никогда раньше я не видела, чтобы Аадхья дала отпор члену анклава. Она не из преданных подлиз вроде Ибрагима; просто она благоразумна и не любит делать глупости. В отличие от некоторых других людей.

– Ничего себе, – негромко произнесла я, когда мы пошли вниз.

– У меня не было выбора, – многозначительно произнесла Аадхья.

Наверное, я должна была устыдиться того, что ей пришлось самой отчитать Хамиса, не дав мне шанса его выпотрошить, но я страшно радовалась, что он наконец получил свое.

Аадхья вздохнула.

– Пожалуйста, не болтай об этом до конца месяца.

– А потом что? – спросила я.

– А потом, если что, он уже не уведет Нкойо. Ты разве не понимаешь?

Тут уже вздохнула я.

– Ладно, ладно.

Иногда ты радуешься, когда твои друзья правы, а иногда это страшно бесит.

Но Аадхья была права, поэтому до конца месяца я неоднократно прикусывала язык. Составлялись последние союзы, и мы вкладывали в наши тренировки столько маны и времени, что Хамис действительно не мог просто бросить нас и договориться с кем-нибудь еще, утащив с собой Нкойо и ее друзей. Этот придурок даже начал занимать относительно уязвимую позицию во время повторных пробежек, надеясь хоть минимально привыкнуть к боли. Я отсчитывала минуты до того момента, когда мне удастся как следует его разнести.

Начался второй месяц тренировок. Все полосы препятствий до сих пор представляли собой разнообразные зимние пейзажи, полные смертоносных чудес – густой лес, непроглядный и безмолвный, большое замерзшее озеро, которое тянулось, сколько хватало глаз… Сегодня мы увидели обширный заснеженный луг, усеянный обыкновенным, ничуть не примечательным кустарником и крошечными синими цветочками, которые выглядывали из-под снега. И ничего, буквально ничего не произошло! Мы добрались до стены в дальнем конце зала и спокойно вернулись, словно это была обыкновенная пробежка, но, как только я направилась к двери, послышался низкий рокот. Снежное поле раскололось в десяти шагах у нас за спиной, и из трещины к нам устремились тысячи усеянных острыми шипами лоз.

Почти все оказались на одной стороне трещины, ближе к двери – за чертой остались только Якуб и Нкойо. Якуб стоял ближе – он с воплем перемахнул на нашу сторону, прежде чем лозы успели подняться высоко, и упал на пол. Колючки хватали его за ноги и пытались утащить. Кора и Надия принялись рубить лозы мечами. Ибрагим и Джамал между тем схватили Якуба за руки и отволокли подальше.

Но Нкойо от испуга сделала шаг назад, и между ней и дверью выросла целая стена колючек. Я попыталась наложить на лозы заклинание гнили, которое должно было уничтожить их, заодно с большей частью пейзажа, однако ничего не произошло, и я вдруг поняла, в чем дело: я стояла в коридоре, за порогом зала. Я не могла помочь Нкойо; точно так же обстояло бы дело и в выпускном зале, как только я вышла бы за ворота и вернулась в Уэльс.

Но если бы я выбежала из школы, мне не пришлось бы стоять и смотреть, как мою подругу рвут на кусочки. Нкойо метала испепеляющие заклинания, словно молнии, однако они уничтожали лишь по одной лозе зараз, и у Нкойо уже заканчивались силы. Ей никак не удавалось пробить достаточно большую брешь, чтобы без опаски перепрыгнуть трещину, а лозы все прибывали и прибывали. Одна из них бросилась на Нкойо, как змея, обвилась вокруг горла и начала ее душить, так что Нкойо больше не могла колдовать. Она отчаянно боролась с лозой; по шее и по рукам у нее текла кровь.

Я понятия не имела, что делать, но уж я точно не собиралась стоять и смотреть. Пусть даже мне бы пришлось сделать что-то очень скверное, как в тот день, когда я изменила спортзал. Мана была у меня под руками, а заклинание – на языке, я уже буквально чувствовала слова… заклинание истребления и уничтожения должно было разнести на части полосу препятствий, обрушить весь спортзал, если понадобится…

И тут этот никчемный Хамис вернулся за Нкойо. Он плеснул зеленой жидкостью из бутылочки на извивающиеся лозы, и несколько штук в мгновение ока вспыхнули и сгорели, так что перед ним открылась широкая брешь. Хамис прыгнул в дыру, подхватил Нкойо на руки и буквально швырнул в отверстие – ну и здоровый же лось! Он выскочил следом и дотолкал Нкойо до двери; лозы хватали его за ноги, и он спотыкался и оставлял на почерневшем снегу кровавые следы.

Да, совершенно не хочется потерять члена союза накануне выпуска, и это, скорее, была команда Нкойо, чем его команда; Хамис просто согласился вложить ресурсы и ману, а она собрала союз из немалого числа своих знакомых, потому что куча народу была бы счастлива с ней объединиться. Но это осталось в прошлом, и Нкойо вовсе не считалась лучшим заклинателем. В школе еще хватало одиночек, так и не заключивших союзы, так что Хамис мог бы найти двух человек на замену, которые от отчаяния согласились бы на опасное замыкающее положение и скромную долю общих ресурсов.

Но вместо этого он сам сделал все возможное, чтобы спасти Нкойо. Мама всегда говорила: никогда не знаешь, на что способен человек в экстремальной ситуации. Я-то думала, она имеет в виду, что люди в экстремальной ситуации обычно ведут себя подло, но за это их надо прощать. Мне в голову не приходило, что придурок вроде Хамиса в минуту опасности вдруг окажется героем.

Когда прошел первый шок, мы все сгрудились вокруг Хамиса и Нкойо в коридоре и стали их шумно поздравлять; подошла даже следующая команда выпускников, ожидавшая очереди. На сей раз они помогали охотно – предлагали бинты, платки, целебные бальзамы. Мы любим, когда кто-нибудь спасается, оказавшись на волосок от смерти или даже на целую милю… мы вообще любим, когда кто-нибудь спасается, нам всем, даже после четырех лет в школе, очень хочется верить в спасение.

Нкойо стояла на коленях у двери, глаза у нее были закрыты, а по щекам текли блестящие ручейки слез; ее союзницы, Джанис и Фарида, перевязывали ей руки. Хамис сидел рядом с Нкойо на полу и рассматривал кровавые ссадины на лодыжках и ступнях. Казалось, он сам был потрясен тем, что сделал.

Не чуя под собой ног, я попятилась от двери, чтобы дать место тем, кто помогал раненым. Все толпились в арке больших дверей спортзала, только Ибрагим стоял чуть поодаль, в коридоре, вместе с Якубом, соприкасаясь с ним лбами, и по его лицу текли слезы; и тогда Якуб тоже сдался, закрыл глаза и заплакал.

Я стояла в сторонке, прислонившись спиной к стене; на языке у меня замирало разрушительное заклинание, в крови еще бурлила мана. Мы тренировались уже месяц и стали гораздо быстрей и ловчей. Нам был нужен спортзал, нам была нужна полоса препятствий. Если бы я все разнесла, чтобы спасти Нкойо, то опять рискнула бы чужими жизнями – точно так же, как спасла шанхайских младшеклассников ценой тех, кого сожрала кватрия.

Я не имела права так поступать. Я имела право только на одно – выбираться из школы – потому что на это имели право мы все. Мы негласно условились, что вправе выбираться любыми способами, главное – не убивать друг друга, но даже убийство могло сойти с рук, если проделать это незаметно. Ты обещаешь помощь другим, потому что они обещают помощь тебе, но все в школе признавали, что обещания теряют силу, когда ты приближаешься к воротам, и никто не станет тебя винить, если ты постараешься миновать их поскорее, даже если остальные члены команды погибнут. Никто не ожидает, что союзник обернется на пороге; никто не даст такого обещания.

Если ты его дашь, тебе не поверят; быть может, ты и не знаешь, на что способны люди в критической ситуации, но есть вещи, которые ты знаешь точно. Обернувшись, ты никого не спасешь – вы просто погибнете вместе. В лучшем случае ты погибнешь вместо других – ты бросишься в пасть чреворота и обречешь себя на вечные страдания, чтобы твои друзья могли покинуть школу. Это все, на что остается надеяться. Но это не то, о чем можно попросить. Можно просить о смелости, доброте, неравнодушии, помощи, наконец; можно просить о тысяче трудных и мучительных вещей… только чтобы они не были бессмысленны. Нельзя попросить человека сознательно поставить на кон свою жизнь, настоящее и будущее, лишь для того чтобы дать тебе шанс. Стоя на последней черте – а ворота и есть эта самая черта, – ты прекрасно понимаешь, что ничуть не лучше другого.

Ненавижу уравнения, которые не сходятся.

Было лишь одно исключение. Я могла обернуться. Для этого мне понадобилось бы гораздо меньше внутренних сил, чем Хамису Мвини; я бы могла развернуться в воротах, пропустить вперед всю команду и истреблять злыдней, оказавшихся в пределах досягаемости, до тех пор, пока мои друзья не достигли бы безопасной гавани. Я должна была так поступить. Конечно, должна. Я не имела права выбежать из ворот и вернуться в крепкие мамины объятия, пока хоть кто-то, кто был мне дорог, еще оставался в школе. Я должна была развернуться и сторожить ворота, пока все мои друзья не пройдут. Они не просили меня о самопожертвовании и не стали бы просить, потому что это против правил, которые мы все признаем, но я это сделаю, потому что могу. Я могу спасти Аадхью, Лю, Хлою, Джовани. Я бы даже не отказалась вытащить Нкойо, Ибрагима, Якуба и Надию.

А потом, сделав это, я и сама пройду в ворота. Я спасу людей, которые мне небезразличны, а к остальным повернусь спиной. Я вернусь домой, а они пусть выбираются сами или гибнут. Я им ничем не обязана. Я их никогда не любила. Ничего хорошего они мне не сделали. Кроме Хамиса, который сидел на полу и дрожал, а кровь струйками текла у него по ногам и собиралась лужицей. Он получил эти раны, спасая Нкойо в ту минуту, когда я была бессильна. Значит, я бы спасла и Хамиса. Я бы стояла у ворот ровно столько, сколько нужно, чтобы вытащить Хамиса, который мне абсолютно не нравился… но разве я могла поступить иначе?

Я отошла от ребят, которые собрались вокруг Хамиса и Нкойо, – посторонние люди помогали моим друзьям, хотя бы по мелочи. Я отступила еще на шаг, и еще, и три вздоха спустя была уже в дальнем конце коридора и бежала так, как будто впереди маячили заветные ворота. Как будто я могла вырваться из школы. К спортзалу меж тем направлялись прочие выпускники. Они с тревогой поворачивались, провожая меня взглядами и гадая, от кого я бегу, но я бежала от них, от тех, кто мог внезапно оказаться приличным человеком, таким же ценным, как люди, которыми я дорожила. Кто не меньше, чем мои друзья, имел право жить.

Я еще прибавила скорости – без особого труда, потому что последние полтора месяца я бегала почти каждый день, – но это была плохая идея, потому что я с разгону врезалась в Магнуса. Он направлялся на тренировку вместе со своей командой – пятеро парней заняли почти всю лестницу в ширину, так что обойти их я не могла, и пришлось остановиться. Магнус инстинктивно вытянул руку, помогая мне устоять на ногах, и спросил:

– Эль, что случилось? Хлоя цела?

Даже Магнус умел думать о других! Если, конечно, с этими другими он с детства жил в одном анклаве. Ну или он просто мог позволить себе такую роскошь, зная, что у Хлои есть шансы не погибнуть в возрасте семнадцати лет.

– Ненавижу тебя, – по-детски выпалила я.

Я собиралась разразиться слезами и уж не знаю чем еще, но тут Орион буквально скатился с лестницы и сшиб нас всех с ног, как кегли. За ним гнался оглушительно ревущий ползозуб, с пастью, как у доисторической акулы, клокоча и вытягивая щупальца с присосками. Магнусовы приятели с воплями попытались дать деру, что было непросто, поскольку мы кучей валялись на полу.

По крайней мере, Магнус не совершил ничего героического; он, как и все остальные, отчаянно пытался сбежать. Но деваться было некуда, чудовище настигло нас, щупальца уже хватали Ориона и Магнусовых приятелей и тащили в жадно щелкающий рот. Свободные щупальца потянулись ко мне, но, как только ползозуб стащил с меня Магнуса, я села и крикнула:

– Иссохни и умри, вонючий мешок слизи!

Это было то самое заклинание, которое я пыталась наложить на лозы в спортзале; в норме оно звучало несколько иначе, но, очевидно, детали особой роли не играли, потому что ползозуб без колебаний повиновался мне. Шкура у него сморщилась и полопалась по швам, на пол хлынула копошащаяся масса мерзких белых личинок, похожих на опарышей, и наполовину погребла под собой парней (те заорали еще громче). Все бешено заскакали, разбрасывая личинок и топая ногами, как в безумной пляске. Кроме Ориона, который вынырнул из моря личинок, невозмутимо стряхнул их с себя – они у него даже в волосы набились! – и посмотрел на стремительно исчезающие останки злыдня. Личинки по большей части удирали через сточные отверстия, и скоро ничего не осталось, кроме двух огромных челюстей, полных зазубренных зубов; они лежали разинутыми на полу, как экспонат из музея естественной истории.

У Ориона хватило совести меня не упрекать, но все-таки он разочарованно вздохнул.

– Даже не начинай, Лейк, – предупредила я.

Я чувствовала себя лучше, может быть, потому что потратила излишек маны, создав новое заклинание. А может быть, это спокойствие, которое наступает, когда как следует проревешься и придешь в себя. Вроде бы знаешь, что ничего не изменилось и жизнь по-прежнему ужасна, но нельзя плакать вечно, поэтому ничего не остается, кроме как вытереть нос и двигаться дальше.

– Скажи-ка, каков план? У тебя он есть, или ты собираешься от начала до конца импровизировать?

– План? – переспросил Орион.

– На выпуск, – сказала я, постаравшись произнести это слово как можно отчетливей, чтобы он ничего не упустил. – Как бороться со злыднями, пока они всех не сожрали.

Он вытаращил глаза.

– Мне не нужен план!

– Иными словами, ты ничего не можешь придумать, кроме «я буду бежать и убивать злыдней, пока кто-нибудь из них не прикончит меня». Сочувствую. Мы действуем иначе.

– А как мы действуем? – настороженно спросил он, помолчав.

– Ты посмотри на себя, – сказала я, широким жестом обводя лестницу, покрытую слоем извивающихся личинок. – Если я предоставлю тебе зачищать зал в одиночку, ты запутаешься в собственных ногах, и через пять минут тебя сожрут. Это будет очень печально.

Орион сам не знал, обрадоваться или оскорбиться; ему явно хотелось заявить великодушный протест в духе «нет, ты не должна подвергать себя опасности», но он вовремя раздумал и закрыл рот. Сложив руки на груди, он надменно поинтересовался:

– Ну а у тебя какой план? Превратить злыдней в личинок? Вот все порадуются.

– Все заткнутся и скажут спасибо, если поймут, что это им на пользу.

Честно говоря, я тоже ничего не могла придумать, кроме «я буду бежать и убивать злыдней, пока один из них меня не прикончит». Я не знала, что буду делать. Я знала только, чего не сделаю точно. Не выйду за ворота.

Я не уйду, не пропустив вперед остальных.

Глава 9

Опустошитель

Разумеется, никто не оценил моего великодушного и благородного решения всех спасти, поскольку я начала с мелочей, а именно – выходила последней из спортзала. Но мою самоотверженность трудно было заметить и оценить, поскольку на той неделе нам досталась такая нелепая полоса препятствий, что это было самой разумной тактикой. Полоса обычно не меняется в течение недели, но мы думали, что, может, будут хотя бы дополнительные атаки во время второй и третьей пробежек. В противном случае тренировка была совершенно бессмысленна. Но нет. Всю неделю так и шло: легкая приятная пробежка с одной не такой уж неожиданной атакой в конце.

Даже если бы я была полна железной решимости бросить всех и выбежать за ворота при первой возможности, не стоило терять товарищей по союзу в спортзале во время тренировок.

Поэтому никто и глазом не моргнул, когда в среду и в пятницу я остановилась на пороге и развернулась, чтобы истребить лес колючих лоз, когда они показались из расщелины. Мы даже не обсуждали стратегию – никакой особой стратегии не было, просто после тренировки в среду мы решили, что Нкойо и Хамис сделают в пятницу перерыв и заодно соберут немного маны, пока будут лечиться. Не то чтобы они получили настоящий отгул – мы всего лишь пытались извлечь максимум из скверной ситуации. Никому из нас не был нужен перерыв. Мы хотели тренировок, в которых отчаянно нуждались, чтобы выбраться живыми. Лично мне их хотелось больше, чем когда-либо.

Я пыталась ходить на охоту вместе с Орионом, чтобы попрактиковаться, но это было еще бесполезней. На нас вообще никто не нападал, а если где-нибудь слышался слабый писк, Орион немедленно бросал меня и со всех ног бежал к злыдню. В лучшем случае я находила его самодовольно стоящим над каким-нибудь мертвым гадом. В худшем случае я тратила полчаса, блуждая по лабиринту семинарских аудиторий в поисках Ориона. Нет, не так. В худшем случае я потратила полчаса, блуждая по лабиринту, поскользнулась в гигантской луже слизи, которая осталась от убитой им твари, а потом обнаружила Ориона в столовой, занятого обедом и безмерно довольного собой. Он не спросил, отчего я покрыта слизью, но выражение лица у него было красноречивое. В ту минуту я осознала, что единственной тварью, которую я убью, будет Орион. Поэтому я перестала выходить на охоту.

Потом наступила следующая неделя, и полоса вновь изменилась: школа дала ясно понять, что готова компенсировать нам вынужденный простой. Мы и десяти метров не пробегали, не обнаружив нового сюрприза. Просто поймите: предыдущая полоса препятствий, от начала до конца, заняла у нас в пятницу три минуты, включая время, которое понадобилось мне, чтобы превратить лозы в пыль. Типичная полоса препятствий в среднем занимает десять минут. Если на пробежку уходит больше пятнадцати, это, как правило, значит, что живым ты не выберешься.

В понедельник я вышла только на двадцать седьмой минуте, и снаружи уже собралась целая толпа – мы возились так долго, что восемь других команд успели спуститься и ждали за дверью своей очереди. Их не то чтобы наполнял энтузиазм. Обычно ребята не стараются выяснить, что их ждет на полосе препятствий, чтобы в первый раз эксперимент был чистым, но на сей раз команды принялись деловито расспрашивать нас, собираться кучками и договариваться с другими союзами о совместных действиях.

Вряд ли мое появление обрадовало однокашников. Я вышла из зала, окутанная облаком темно-зеленого дыма, по которому с треском пробегали молнии – то были слабеющие остатки урагана, который я вызвала, чтобы уничтожить неуклюжую армию глиняных существ. Вокруг меня висело кольцо ярких оранжево-лиловых огней. Все заклинания выдохлись, как только я шагнула за порог, но эффекты задержались ровно настолько, чтобы создать картину под названием «узрите темную богиню»; и в любом случае я целых пять минут стояла на пороге спортзала, меча огненные шары и молнии в стратегические мишени, чтобы расчистить товарищам дорогу к дверям. Остальные члены наших трех команд едва держались на ногах. Нкойо села на пол в коридоре, закрыла глаза и прислонилась головой к плечу Хамиса. Следы колючей удавки у нее на горле едва зажили, некоторые ссадины снова кровоточили.

– Так, кто хочет краткую сводку? – спросила я, небрежным жестом разгоняя дым.

Получилось не очень убедительно, но отчаяние тем не менее устремило людей ко мне – ну или, по крайней мере, они подобрались поближе, чтобы послушать, о чем я рассказываю самым храбрым. Я стояла в коридоре еще десять минут, отвечая на вопросы и помогая остальным выработать стратегию для преодоления полосы препятствий. Затем четыре союза, которые должны были идти вслед за нами, все вместе двинулись вперед. Они пробежали метров десять, а потом сдались и вернулись в коридор. И тогда остальные просто разошлись. Новая полоса была бесполезна в другом смысле: она оказалась слишком сложной для всех. Кроме меня.

Утром в среду мы закончили пробежку за четырнадцать минут; я нашла массу удачных способов уничтожить все, что стояло на пути. В коридоре не было вообще никого. Нам пришлось лечиться самим, и процесс шел медленно – все выбились из сил. Кроме меня. Я была полна энергии и не прочь пообедать.

За обедом я сообразила, что если никто больше не претендует на спортзал, то полоса препятствий открыта. Обычно школа мстит, если пытаешься тренироваться больше трех раз в неделю – она это делает, чтобы не забивали спортзал, – однако можно пробежать лишний разок, если в очереди никого нет.

– Увидимся в библиотеке, – кратко сказала я остальным, когда мы встали, чтобы отнести подносы. – Пошли, Лейк.

Орион ныл всю дорогу – настоящие злыдни покинули спортзал, поскольку никто не пытался преодолеть полосу препятствий, так что, с его точки зрения, никакого смысла идти туда не было – но в конце концов он сдался. Мы вышли на полосу препятствий вместе.

Это было еще хуже совместной охоты, хоть и в другом смысле. Прорываясь сквозь бесчисленные орды фальшивых злыдней, Орион убивал их направо и налево с мрачно-скучающим видом и расчищал мне путь. Я двигалась свободно и бесстрашно, не боясь удара в спину. Я заставила Ориона проделать это три раза подряд, но в четвертый раз он запротестовал, и тогда я набросилась на него прямо перед дверью спортзала. Мы целовались, и все, с моей точки зрения, было прекрасно, а потом он положил мне руку на грудь – к сожалению, случайно, – испугался, шарахнулся и бессвязно забормотал:

– Я не… короче… это… ты… мы…

Орион попятился и чуть не споткнулся о тушу абсолютно реального ядоточителя, которого убил при первом забеге, – тот был еще влажный и вполне мог разъесть Ориону плоть до костей. Мне пришлось броситься на выручку и оттолкнуть его в сторону. Но Орион даже не понял, в чем причина – он позорно сбежал, а я осталась в одиночестве стоять у двери.

Но на сей раз даже финальное унижение меня не смутило. Я пошла в библиотеку, глубоко дыша, полная силы, безнадежно счастливая, хоть это и было во всех отношениях глупо. Я уже знала, что выберусь отсюда, только если не буду думать больше ни о ком. Школа могла и не тыкать меня носом в то, как это будет приятно и легко. А особенно я не желала думать об удовольствиях, которые мог доставить мне в процессе Орион.

Если бы я сама не осознала идиотизма происходящего, Моя Прелесть охотно пришла бы на помощь – она сидела на полке у входа в библиотеку. Мы не брали мышей с собой в спортзал – это не те фамильяры, которые помогают в бою; мы тренировались, положив в безопасные кармашки маленькие тряпочные мячики. Но я вовсе не желала, чтобы меня укусили за ухо; нескольких лестничных пролетов вполне хватило, чтобы обдумать свое безрассудное поведение.

– Да, – сказала я мышке, протягивая руку, и она потыкалась носом в костяшку моего пальца и спешно залезла в переноску.

В читальном зале я подошла к одной из команд, с которыми Аадхья договорилась о помощи, и сказала, что, если они пойдут тренироваться в пятницу, я пробегусь разок вместе с ними. Они уставились на меня, как стадо антилоп, которым крупный крокодил предложил безопасную переправу через реку.

– Ну или как хотите, – сердито сказала я. – Если вы не против, я потренируюсь с вами, только и всего.

Они так и не решили, чего хотят, но, несомненно, поделились моим предложением с другими и хорошенько его обсудили, потому что в пятницу возле спортзала нас ждали еще две команды. Никто открыто меня не пригласил – не хватало еще общаться со мной как с нормальным человеком; все просто стояли и переминались с ноги на ногу. Я проглотила оскорбление и коротко сказала Аадхье: «Увидимся наверху». А когда моя команда скрылась из виду, я велела: «Пошли», и открыла дверь.

Эта команда была слабее моей – во всяком случае, мы за полтора месяца совместных тренировок достигли бо́льших успехов, – но я вытащила их всех из спортзала живыми. Пришлось превратить одну из девочек в камень на полпути, чтобы ее не перекусили пополам, но потом я сняла чары, так что никакой проблемы не вижу.

Все, кроме меня, с нетерпением ждали, когда полоса препятствий сменится, но новый вариант оказался еще хуже. Три наших дружественных команды ждали у двери, когда мы вышли из спортзала, и на лицах у них был откровенный ужас. Я вернулась в зал и разок пробежалась с ними; выйдя, мы обнаружили в коридоре команду Лизель. После Нового года она, очевидно, вычеркнула Магнуса из списка и заключила союз с Элфи из Лондона. Не знаю, что она имела против мюнхенского анклава, в котором было трое крепких парней выпускного возраста, если для Лизель это был один из основных критериев, но очевидно, что-то да имела, поскольку для немки, которая, судя по всему, твердо вознамерилась получить место в одном из лучших анклавов мира, Мюнхен был предпочтительней Лондона. Разве что ей был нужен именно Элфи. Хотя за минувшие три с половиной года ничто на это не намекало.

– Эль, как дела? – спросил Элфи таким тоном, словно мы давным-давно не виделись и он приятно удивился, увидев меня здесь.

Не ответив, я обратилась к Лизель:

– Ну, пошли.

Она холодно кивнула, и мы зашли. Прекрасная девушка.

И навыки у нее были что надо. Конечно, Лизель уступала Ориону, зато превосходила всех остальных, с кем я тренировалась до сих пор, пусть даже я из чувства лояльности старалась об этом не думать. И команда у нее была хороша. Даже Элфи я бы не назвала слабым звеном – он, конечно, занимал середину, но не прятался там от опасности; он использовал свою позицию, чтобы швырять во все стороны сложные защитные заклинания, прикрывая остальных, и проделывал это здорово. Элфи обладал быстрой реакцией, а кроме того – энциклопедическим запасом оборонительных заклинаний, которые он знал назубок; он без запинки произносил нужные слова в нужное время и в нужном месте, так что остальные могли полностью довериться ему и не думать о защите. Мы преодолели полосу за одиннадцать минут; первая пробежка с собственной командой заняла у меня двадцать две.

Конечно, двадцать две минуты лучше, чем ничего, – а Лизель и ее команда вообще не справились бы своими силами. Они дрогнули, когда мы вышли на финишную прямую, и обледенелая земля, по которой мы бежали, внезапно встала дыбом, и из нее вылезли зазубренные шипы размером с кость тираннозавра, источавшие ядовитые испарения и наводившие на мысль не только о физическом вреде. Элфи выставил лучший щит из всех, что я видела; возможно, он выдержал бы удар-другой, но деваться нам было просто некуда.

Пока я не произнесла седьмое сковывающее заклинание из «Плодовой лозы» – известной книги заклинаний, написанной на языке маратхи. Ее составила группа поэтов-магов из Пуны, которым хотелось иметь заклинания на родном языке – чем лучше знаешь язык и понимаешь его тонкости, тем лучше чары. Поэтому они собрались и принялись сочинять и обмениваться результатами. Работа пошла так здорово, что они составили долговременный круг; их заклинания становились все могущественнее, и в конце концов книга обрела такую цену, что они обменяли у джайпурцев один-единственный экземпляр на строительное заклинание.

И сразу после этого среди них вспыхнула страшная междоусобица. Большинство погибло, несколько человек перебрались в Джайпур, кое-кто вообще отказался от магии, очистил ману и ушел в глушь, жить отшельником. Вот почему в Пуне анклава нет. Но до раскола они сочинили несколько отличных заклинаний, включая серию необыкновенно сложных связывающих чар, самые трудные из которых могут достаться разве что малефицеру, который желает сделать какого-нибудь опасного злыдня из категории манифестаций личным слугой. Ну или эти заклинания обнаружат приличные волшебники, которые пытаются избавиться именно от таких злыдней, но вы же понимаете, почему школа выбрала меня. В середине младшего класса у моих кедов начали отваливаться подметки, и, на мой взгляд, я вполне адекватно обрисовала свою потребность, когда попросила заклинание для починки. Ха-ха. Вы удивитесь, но в школе мне был совершенно не нужен ручной бенибел, которого следует кормить человеческим мясом, хотя, возможно, у меня просто ограниченное воображение.

Короче говоря, это заклинание идеально подойдет, если перед тобой демоническая сущность размером с айсберг. Я уже третий раз преодолевала полосу препятствий и понимала что делать, так что все прошло довольно гладко: я произнесла заклинание, приказала скрежещущему льду лежать спокойно, и мы направились к дверям. Но для Лизель и ее команды опыт оказался обескураживающим. Никто, кроме меня – каким бы умным и старательным он ни был, – не смог бы в этой ситуации выкрутиться. Даже если ты располагаешь связывающим заклинанием, в норме оно требует круга из двенадцати волшебников и часа времени. На лице Лизель, когда мы вышли в коридор, застыла ярость. Я даже не винила ее за то, что она удалилась, не сказав спасибо. В Элфи, судя по всему, хорошие манеры вбивали старательней; он сказал: «Спасибо, Эль, все круто», прежде чем зашагать вслед за Лизель, но даже у него это вышло как-то вяло.

К обеду слухи разошлись, и выпускники запаниковали. Не считая вполне реальной опасности погибнуть из-за недостатка практики, новая полоса препятствий казалась пугающе бессмысленной. В мире существуют злыдни размером с гору, но с тем же успехом можно сказать, что в мире существуют синие киты. Если синий кит внезапно окажется в нашем выпускном зале, он, несомненно, будет представлять для нас проблему, но по собственному желанию он туда не попадет. Так с какой стати нечто подобное вдруг возникло на полосе препятствий? Или школа строила нам козни чисто из вредности, на том основании, что хотя бы один ученик может ее преодолеть, пусть даже полоса препятствий в результате оказалась совершенно бесполезной для всех команд, которым я не помогала, и это само по себе было скверно… или внизу нас таки ждало что-то в духе синего кита.

Никто не понимал, в чем дело, ведь на первый взгляд ничего не изменилось. Я одна знала, что произошло. Изменилась я. И жестокая полоса препятствий, очевидно, служила откликом на это. Хочешь спасти всех, глупая девчонка? Ладно. Усложним тебе задачу. Никому до конца семестра не удастся толком потренироваться, и в зале все сойдут с ума от страха. Давай, спасай их, удачи тебе.

Я, впрочем, ни с кем не делилась своим великим замыслом, поэтому выпускники продолжали двигаться вперед в неведении и растущей тревоге. В тот вечер в библиотеке еще две команды от отчаяния попросили меня пробежаться с ними, а на следующее утро Ибрагим добавил соли на раны: он пристал ко мне, когда я сонно брела в душ, и пять минут ходил вокруг да около, пока я не сообразила, что он пытается выяснить мое мнение по поводу того, что он обнимался с Якубом.

По меркам Шоломанчи он не сделал ничего дурного, умолчав об этом. Следует предупреждать потенциальных союзников о конфликте интересов, прежде чем приглашать их в союз с собой и значимым для тебя человеком, – и явно не случайно Ибрагим в команде занимал ведущее место, а Якуб замыкал. Это были две самых опасных позиции, притом максимально удаленные друг от друга, так что им не удалось бы бросить других и сбежать вместе. Но я-то не входила в команду Ибрагима. Мое имя не значилось на стене рядом с его именем, поэтому он ничем не был мне обязан, и мое мнение не играло никакой роли. Тем не менее он пытался его выяснить, как будто оно что-то значило.

Это было ужасно, и я даже рявкнуть на Ибрагима не могла, потому что теперь, с точки зрения школьных неудачников, оно действительно кое-что значило. Аадхья заключила от нашего имени тактическую сделку с их командой, но в таких случаях всегда предполагается, что любая сторона имеет право отделиться и уйти, если подвернется что-нибудь повыгоднее. И такая возможность подвернулась теперь, когда я сделалась очень редким и ценным ресурсом. Если мы предпочтем, скажем, тренироваться с Лизель и Элфи, Ибрагим и его команда окажутся в таком же затруднительном положении, как все те, кто не располагал моей помощью.

Поэтому не случайно Ибрагим и Якуб скрывали, что они более чем друзья, на протяжении всех тех вечеров, когда мы вместе сидели у Хлои. Все мы здесь трудимся не покладая рук, но, конечно, никто не упускает случая посплетничать о сладких парочках. Это вторая по популярности тема вслед за разговорами о союзах.

Конечно, в школе не так уж много пищи для романтических сплетен: как вы понимаете, постоянное недоедание, усталость и смертельный страх во многом препятствуют любовной страсти, однако мы извлекаем максимум удовольствия, обсуждая парочки, которые все-таки находят силы. Не стоит удивляться, что большинство из них включает как минимум одного члена анклава. Мы знали, что Джамал начал ходить в буфет за перекусом в то же время, что и одна девочка из Каира – она с подругами, он с друзьями, все как положенно. Мы знали, что Джермен из Нью-Йорка в прошлом году соперничал с парнем из Атланты за одну девочку-алхимика, и в начале выпускного класса любовный треугольник превратился в любовное трио, а потом и в союз. О, сколько радости для сплетников! Подруги развлекались, докучая мне расспросами об Орионе. А Ибрагим и Якуб предпочли не делиться информацией. Они решили, что не готовы рисковать.

Множество волшебников, особенно из могущественных западных анклавов, любят разглагольствовать о том, как свободно мыслит магическое сообщество по сравнению с заурядами. Если смотреть из их прекрасного далека – наверно, так оно и есть. Десятилетиями вербуйте лучших магов со всего мира, потому что они с наибольшей вероятностью сумеют спасти ваших детей и сделать ваш анклав еще богаче и влиятельней – а потом обведите взглядом свой разнообразный и необыкновенно толерантный международный состав и одобрительно похлопайте себя по плечу. Но это не значит, что среди волшебников нет нетерпимых личностей. Это всего лишь значит, что у нас есть еще одна, наша собственная, разделительная черта, которая проходит у самых дверей анклава, и она бывает бритвенно-острой.

Ибрагим оказался не с той стороны черты. Он не член анклава, и он не из лучших учеников, которые могут рассчитывать на союз с анклавом. Его основной талант – талант, который помог Ибрагиму пережить в школе три года и залучить к себе в команду Джамала из Дубая – это целеустремленное, полное энтузиазма подхалимство. Если вы любите лесть, если ищете человека, который будет вас подбадривать, утешать, когда вы унываете, похлопывать по спине и твердить, что вы гениальны и абсолютно правы – даже если вы стопроцентно ошибаетесь, – человека, который поможет вам справиться с неприятным бременем вины и упреков совести, то Ибрагим – ваш идеальный вариант. Многим членам анклавов это нравится.

Трудно сказать, что Ибрагим нашел уникальный подход. Примерно половина одиночек в школе хоть отчасти да прислуживает кому-то; у одних есть знания и мускулы, а самые отчаявшиеся более или менее гласно предлагают себя в качестве живого щита. Они занимают худшие места в столовой и в классе, они приносят материалы в мастерскую и опускают задания в щель, они провожают членов анклавов в комнаты по вечерам и охраняют их в душе, даже не прося об ответной услуге. Потому что почти все члены анклавов, кроме самых богатых, в конце концов предложат несколько взамозаменяемых мест в своих командах средним ученикам, способным наложить четыре-пять приличных заклинаний за десять минут и собрать некоторое количество маны в свободное от учебы время. Ну и достаточно везучим, чтобы на протяжении четырех лет оставаться здоровыми и физически крепкими.

На такое место и целился Ибрагим, пока учился в Шоломанче. Других вариантов у него не было. Он считался хорошим магом, но это совершенно не выделяло его из толпы, во всяком случае по меркам выпускного зала. И если ты становишься прислугой, то забываешь о таких пустяках, как искренние убеждения и глубокие эмоциональные потребности. Ты даже собственную жизнь, черт побери, не можешь поставить во главу угла, когда первым спускаешься по лестнице и чувствуешь, как душа уходит в пятки при мысли о том, что неподалеку таится какая-нибудь тварь и она сцапает тебя, а не члена анклава, который идет семью ступеньками позади, и все это время вы оба притворяетесь, что он просто хороший друг, который дает тебе шанс.

Вот почему Ибрагим помалкивал. Он хотел оставить себе возможность навязаться какому-нибудь члену анклава, которому до всего было дело – и вот теперь он спрашивал меня, не из таких ли я. От этого зависела его жизнь.

Мне хотелось гневно крикнуть на Ибрагима и уйти, но я не смогла. Он, казалось, был на грани слез, и неудивительно: он отчаянно просил у девчонки, с которой всегда обращался грубо, пощады для себя и для близкого человека. Если он хотел, чтобы я и дальше продолжала тренироваться с его командой, ему следовало сказать то, что я желала услышать. И если бы Ибрагим был умен, он понял бы, что мне все равно, и самым естественным образом продолжал бы разговор, чтобы продемонстрировать свое стратегическое раболепие.

Но я знала, что Ибрагим не настолько умен. Из него вышел хороший подлиза, потому что он был абсолютно искренен. Похоже, ему, в отличие от меня, действительно нравились люди, и он смотрел на них с восхищением. Он подлизывался к Ориону, даже когда стало ясно, что Орион не нуждается в слугах. Ибрагиму хватило глупости влюбиться в школе, и, несомненно, это была настоящая любовь, однако искать при таком раскладе союзников – скверная идея. Их с Якубом ткнули бы на самые опасные места.

Я нелюбезно буркнула:

– Я не слепая, Хаддад. Делай что хочешь. Завтра увидимся.

И ушла.

В тот же день за обедом наглец Магнус передал мне через Хлою приглашение присоединиться к нему на тренировке – полагаю, с его точки зрения, это было сродни отчаянной мольбе. Я стиснула зубы и пробежалась с ними вечером. Магнусовы парни были не хуже команды Лизель – и все равно без меня они бы погибли.

Когда в среду утром я спустилась со своей командой в спортзал, внизу ждало человек тридцать, и все они были в гневе – в бешенстве. Никто по-прежнему не знал, что я решила им помочь. Ребята точно знали другое: если они хотят тренироваться, им придется униженно просить у меня помощи, которой не будет в выпускном зале, потому что, разумеется, там я буду занята; и когда они увидели выстроившихся за помощью однокашников, то поняли, что сегодня я начну брать плату. И потребую я то, что они вряд ли смогут отдать.

Не знаю, исправила бы я ситуацию, если бы сказала, что намерена спасти всех. Пожалуй, никто бы мне не поверил. Но я уже была готова рискнуть. Все смотрели на моих друзей – на Лю, на Аадхью, на ребят, которым выпал счастливый билет; они взирали снизу вверх на счастливцев, с той разницей, что пятнадцать минут назад они сами были счастливцами, теми, кого с меньшей вероятностью ждала смерть. Элфи, Лизель и ее прекрасная команда, Магнус и его волчья стая… им не вдалбливали год за годом простой урок – что у одних есть право на жизнь, а у других нет.

И на их лицах я читала, что если бы они могли заполучить меня, если бы я была артефактом, который можно отнять или украсть, они бы это сделали; они воспользовались бы всеми своими несправедливыми преимуществами и бросили вызов моим друзьям. В ту самую минуту, вероятно, большинство пыталось придумать какой-нибудь хитрый фокус, вроде того, что выкинул Магнус на Празднике.

– Сегодня многие хотят пробежать первыми, – произнес Элфи бодро. Таким же тоном, полагаю, он сказал бы: «Кажется, погода портится!» – во время проливного дождя, стоя под навесом с пятью людьми, у которых ножи наготове, и тихонько нащупывая в кармане пистолет.

Я обошлась без жизнеутверждающих заявлений типа: «Да перестань уже волноваться, мы с Орионом собираемся вытащить из школы вас всех, придурки». Я даже не стала обещать, что схожу в зал со всеми по очереди. Хлоя бросила взгляд в мою сторону, и я догадалась, что она собирается сказать нечто благоразумное вместо меня, изобразить миротворца; прежде чем она успела открыть рот, я произнесла:

– Больше никого ждать не будем.

Я подошла к дверям, распахнула их и вошла в зал. За спиной у меня началась суета, а потом все одновременно пришли к одному и тому же выводу – если они хотят пробежать полосу препятствий вместе со мной, нужно поторапливаться. В зал хлынула толпа народу.

Проходить полосу препятствий оравой в пятьдесят человек – скверная идея, потому что пройти-то пройдешь, но толком не потренируешься. Впрочем, школа явно решила не бросать нас на произвол судьбы: опасности хлынули со всех сторон. Впоследствии я поняла, что для меня это была прекрасная практика, максимум приближения к реальной ситуации в выпускном зале, где мы сразу окажемся в море злыдней. Но в ту минуту я не успевала ни о чем думать, только сражаться, отчаянно швыряя заклинания и предотвращая атаки, которые грозили пробить брешь в нашей обороне. Это было совсем как в тех жутко дерганых компьютерных играх, когда надо сделать семнадцать разных дел, и время истекает, и ты безумно мечешься от одного задания к другому и обязательно что-нибудь упускаешь. Правда, на сей раз время истекало у сорока семи человек, и если бы я пропустила хоть одно «задание», кто-нибудь бы погиб. Я испытала огромное облегчение, когда мы пережили финальную атаку и можно было бросить напоследок прекрасное, невероятно могучее заклинание, позволив остальным бежать к воротам, пока я удерживала ледяного великана.

Мы выбрались в коридор, более или менее целые, но страшно измученные. Даже я чувствовала себя опустошенной; мышцы ныли, сердце колотилось о ребра, как будто насмерть поругалось с легкими и теперь гневно било посуду об стенку, а легкие, в свою очередь, пытались вырваться наружу. Полагаю, это было неплохо, поскольку значило, что я как следует потренировалась, но в ту минуту я не думала о перспективах. Явились новые команды, они тоже ждали, но, когда я вывалилась из зала, они ушли, даже не попытавшись меня подкупить; очевидно, выглядела я отвратительно.

Мы не стали ничего обсуждать. Аадхья сказала: «Я хочу в душ», я отозвалась: «Ага», и все двадцать семь девушек вместе зашагали к душевой. Ориону скоро предстояло собрать урожай амфисбен для Лизель; молодняк примерно неделю назад перестал литься с водой из кранов, и теперь твари просто шипели и нетерпеливо стучались, как будто водопроводные трубы спятили. Однажды стена вокруг смесителя треснула, и сидевшая за ней амфисбена начала отчаянно извиваться, пытаясь вылезти, но девушка, которая в ту минуту мылась, даже не стала отвлекаться – она вынула из мешочка с ванными принадлежностями длинный зачарованный стилет и ткнула в дырку. Было бы неприятно, если бы мертвая амфисбена сгнила за стенкой, но, видимо, остальные сожрали ее, прежде чем это произошло.

Все молчали. Мы мылись по очереди почти в полной тишине, не считая отдельных реплик типа «меняю шампунь на зубную пасту». Потом мы оделись и побрели в библиотеку, на разбор полетов, и по-прежнему никто не говорил ни слова, пока я не села за стол. Но там нас ждали парни – и от них по-прежнему несло потом, что стало гораздо заметнее, после того как сами мы вымылись, – и, едва я успела устроить зад в кресле, Хамис безапелляционным тоном поинтересовался:

– В чем дело?

Как будто до моего появления он держал эти слова на тугом поводке и наконец дал им волю.

Я уставилась на него. Да, я постоянно жалуюсь на то, что все от меня шарахаются, но если он решил, что можно безнаказанно мне нахамить и не получить сдачи… и тут я вспыхнула от негодования, вспомнив, что Хамис месяц назад прикусывал язык точно так же, как я, в ожидании того момента, когда мы все окончательно утвердим и я уже не смогу выбросить его за борт, нарушив тем самым неписаные законы приличия.

– Что такое, Мвини? – огрызнулась я. – Посадил занозу сегодня?

– Что такое? – переспросил он. – Я тебе скажу, что такое. Шесть раз сегодня – шесть раз – Фарида упала.

Хамис ткнул пальцем в бедную Фариду, которая сидела за три стула от него. Она была мастером, подругой Нкойо, я ее едва знала, и Фарида уж точно не считала, что может безнаказанно на меня наехать. Она взглянула на нас и вжалась в спинку стула, изо всех сил намекая, что это иллюзия, и на самом деле ее тут нет.

– В понедельник она упала только раз. Что скажешь?

Я знаю одно очаровательное заклинание, которое заставляет внутренние органы жертвы иссохнуть внутри тела. Оригинал разработали давным-давно для вполне респектабельных целей, и он вышел из моды вместе с мумиями; версия, которая досталась мне, была создана в девятнадцатом веке, в Англии, знаменитым викторианским малефицером Птолемеем Понсонби, который перевел и модифицировал текст, обнаруженный в отцовской коллекции египетских редкостей. В ту минуту мне показалось, что кто-то наложил это заклинание на меня.

– Она ведь не осталась лежать, правда? – проговорил мой иссыхающий язык.

Хамис имел полное право беспокоиться о том, что Фарида терпит неудачу, поскольку в их команде она занимала позицию во главе. Весь осенний семестр она потратила на создание большого щита, что было бы неудачной стратегией для одиночки, – но это принесло ей место в союзе с членом анклава, пусть и крайне опасное.

– Нкойо поднимала ее три раза, Джеймс два. Я сам поднял Фариду один раз, – ответил Хамис. – А ты что делала? Сейчас скажу. Ты убила бритвокрыла, который напал на Магнуса Тибо. Я не вижу Магнуса за этим столом. Думаешь, мы будем тебя прикрывать, пока ты выручаешь своих нью-йоркских дружков?

Хлоя сидела рядом с Аадхьей и до сих пор пыталась, как Фарида, слиться с интерьером – почти все сидевшие за столом следовали ее примеру или изображали восковые чучела – но тут она издала сдавленный вскрик и немедленно отвела взгляд, когда остальные посмотрели на нее.

– Тибо попытался убить меня примерно семь месяцев назад, вон там, – сказала я, до смешного обрадовавшись тому, что Хамис сам дал мне опору. – Я не собираюсь вытасакивать его за ворота раньше других.

– А, то есть вы не друзья, – саркастически заметил Хамис. – Он тебе не нравится, и ты не хочешь, чтоб Нью-Йорк тебя принял.

– У Эль уже есть гарантированное место, – выпалила Хлоя, очевидно, решив, что она должна вмешаться, раз уж кто-то бросил вызов Нью-Йорку.

Сидевшие за столом инстинктивно дернулись: такую информацию можно выгодно продать. Но никто, казалось, особо не удивился.

– Которое я не приму, – отозвалась я сквозь зубы. – Мне не нравится Магнус, мы не друзья, и я не собираюсь в Нью-Йорк.

И тут все удивились, а Хлою явно покоробило. Но Хамис продолжал недоверчиво смотреть на меня, а потом вдруг разозлился. Похоже, он думал, что я вру, причем настолько глупо, что с моей стороны оскорбительно считать его таким идиотом. Хамис подался вперед и проговорил:

– Тогда я спрошу еще раз. В чем дело? Магнус Тибо тебе не нравится, вы не друзья, и ты не намерена вступать в нью-йоркский анклав – так почему ты помогаешь ему, в то время как должна помогать нам?

Злиться на меня бессмысленно, потому что в ответ я тоже злюсь. Я уперлась руками в стол и привстала; лампы в комнате замигали, кроме тех, что висели прямо над моей головой, воздух стал холоднее, и слова вырвались у меня изо рта вместе с облачком пара. Я проделала это не нарочно – такие вещи как-то сами собой получаются.

– Я помогла Магнусу, потому что он в этом нуждался. Я прикрыла тебя от каменного вихря, потому что ты в этом нуждался. Если бы Фарида упала и не смогла встать, я бы и ей помогла. И если ты не желаешь вместе с ней прикрывать всю команду, чтобы я тем временем успела спасти кого-нибудь еще, тогда тренируйся без меня, тупой туарег.

Хамис отодвинулся подальше – зеленоватый свет лампы бликами играл у него на лице и в глазах – но, в конце концов, деваться ему было некуда. Возможно, будь Хамис в самом деле трусом, он бы заткнулся, просто чтобы я успокоилась, но трусом он не был – увы нам обоим, – а я очевидно врала. Он глотнул холодного воздуха и тихонько произнес:

– Это бред. Что ты задумала? Спасти всех? Ты не справишься. Даже вместе с Лейком.

– Посмотрим, – сказала я, полная отчаяния и гнева, но даже сквозь пелену ярости мне стало понятно, что шестерни задвигались и крушение близко. Я с трудом протащила через полосу препятствий пятьдесят человек, даже меньше, а выпускников было больше тысячи – самый большой выпускной класс за всю историю Шоломанчи. Причиной тому послужил Орион, спасавший всех подряд. Тысяча часов отбивала обратный отсчет.

Хамис и сам был в зале; услышав эту глупость, он перестал злиться, поскольку сообразил, что я не вру. Одно дело – если человек грозит тебя убить, и совсем другое – если он бегает вокруг, бешено вопя, и стреляет в воздух. Хамис отодвинулся от стола и встал.

– Вытащить из школы всех? Ты с ума сошла.

Он обвел сидевших за столом широким жестом.

– А что будет с нами, пока ты будешь спасать тех, кто тебе не нравится? Нас прикончат, пока ты будешь разыгрывать героиню! Думаешь, можно пользоваться нашей маной, нашей помощью и делать что хочешь – так, что ли?

– Хамис, – негромко, но настойчиво произнесла Нкойо.

Она тоже встала и положила руку ему на плечо.

– У нас было тяжелое утро.

Хамис, с искаженным от негодования лицом, уставился на нее, а потом на всех сидевших за столом – на всех, кто не возразил мне ни словом, точно так же, как не возражал Хамису, пока он пользовался чужой маной и чужой помощью и делал что хотел. Потому что бессмысленно возражать в том случае, когда правильный ответ – «да». Это как-то само собой становится ясно, и Хамис оставался в блаженном неведении только потому, что никогда раньше он, счастливчик из анклава, не проигрывал.

Но теперь он сам стал неудачником. Он, и Магнус, и Хлоя, и остальные члены анклавов, которые не могли преодолеть полосу препятствий без меня. Вполне вероятно, что и из выпускного зала они бы без моей помощи не выбрались. И если бы я предложила Хамису, Магнусу и Хлое место рядом с собой в обмен на все, что они могли наскрести совместными усилиями – ману, тяжкий труд и даже дружбу, – и если бы я взяла их приношения и воспользовалась ими, чтобы разыграть героиню (хотя, конечно, они этого не хотели, поскольку мое великодушие грозило им гибелью), – так вот, они бы все равно согласились и поблагодарили меня. Спасибо, Эль. Большое тебе спасибо.

Тишина длилась долго. Хамис молчал и смотрел в стол. Он был не трус и не дурак, и когда его ткнули носом в суть проблемы, он все понял. Меня тоже ткнули носом, но это было немного другое дело. Я ощущала только досаду. Жаль, что Хамис устроил такую сцену. К чему лишний шум?

Родись я в анклаве, полагаю, меня научили бы принимать такие ситуации изящно. Элфи сказал бы с еле заметной ноткой скорби: «Знаете что? Я думаю, надо выпить чаю», и обратился бы к своему обширному запасу маны, и превратил кувшин с водой в большой дымящийся чайник, и на столе появились бы молоко и сахар – те приятные мелочи, в которых нуждается потрепанная душа. И все остальные согласились бы – не потому что вкусный чай способен залечить зияющую рану, но потому что когда у тебя ничего нет, ты берешь, что дают.

Но я не была членом анклава и не могла принять эту ситуацию с подобающим изяществом, а мои соседи даже чашкой чая не вознаградили себя за муки. Тогда я развернулась и сбежала в недра библиотеки.

Глава 10

Гималаи

Аадхья отыскала меня там. Не знаю, сколько времени прошло. Дневного света в школе нет, а искусственный никогда не меняется. Я сидела одна в маленьком помещении, где не слышно звонков – в аудитории, где ни у кого и никогда не было уроков, где Шоломанча весь год пыталась если не убить меня, то заставить повернуться спиной к другим. К ребятам, которых я даже не знала. Как будто школа гораздо раньше меня поняла, что об этом нужно побеспокоиться. Точно так же, как она знала, что я могу убить чреворота, и попыталась подсунуть мне приманку.

Мои младшеклассники по-прежнему ходили сюда на занятия каждую среду, но Чжэнь сказал Лю, что нападения полностью прекратились. По идее в школе не было места безопаснее – и наконец оно таким и стало. Шоломанча больше не видела смысла пригонять сюда злыдней. Она попыталась, но ничего не вышло. Я не усвоила урок; я не отвернулась.

– Здесь мило, – сказала Аадхья, стоя в дверях и обводя взглядом аудиторию. Этот класс предстал ее глазам таким же, каким некогда предстал мне – безопасный уголок, тихая гавань… прежде чем я нерассудительно поставила свою подпись на расписании и подняла перчатку, брошенную школой.

Аадхья вошла, пододвинула ближе соседнюю парту и села напротив меня.

– Остальные пошли обедать. Лю и Хлоя нам что-нибудь раздобудут. Никто не соскочил, если ты об этом думала.

– Да нет, – сказала я и рассмеялась беспомощным дрожащим смехом, а потом закрыла лицо руками, чтобы не смотреть на нее – на своего союзника и друга, лучшего из всех, кого я знала, не считая Ориона. Аадхья была первым в мире человеком, который дал мне шанс не причинить ей боли.

Она сказала:

– У меня была сестра.

Я подняла голову и взглянула на нее. Аадхья постоянно рассказывала о родных. Она дала мне письмо для них – точно так же, как я дала ей, Лю и Хлое письма для мамы, просто на всякий случай – и, даже не глядя на конверт, я угадала адрес большого дома в пригороде Нью-Джерси, с бассейном на заднем дворе. Я слышала бесчисленные, болезненно аппетитные описания яростных кулинарных состязаний между бабками Аадхьи, Нани Арьяхи и Даади Чаитали, и знала неприличные анекдоты, которые травил дедушка в мастерской, когда учил внучку паять и пользоваться ножовкой. Я все знала про ее решительную и стильную маму, которая вручную ткала зачарованную ткань – ткань, которая затем отправлялась в анклавы Нью-Йорка, Окленда и Атланты. Я знала про ее молчаливого папу, который шесть дней в неделю работал в анклавах техником по найму. Я знала их имена, любимые цвета, фишки, которыми они играли в «Монополию»…

Но про сестру Аадхья упомянула впервые.

– Ее звали Удайя. Мне было два года, когда она погибла, так что я почти ничего не помню, – сказала Аадхья. – О ней никто никогда не говорил. Одно время я считала, что просто выдумала себе сестру, а в десять лет нашла на чердаке коробку с фотографиями.

Она усмехнулась.

– Я испугалась.

Я знала, что́ она делает и что следует сделать мне. Я должна была спросить, что случилось, и тогда Аадхья рассказала бы про сестру, которая погибла в школе, может быть, во время выпуска, и уверила бы меня, что все прекрасно понимает – я пытаюсь спасти как можно больше людей. А потом я пойду вниз, и, если не сумею успокоиться и сделать всем чаю, Хлоя, вероятно, сделает это за меня, и вечером мы вернемся к обдумыванию стратегии, как будто ничего не изменилось. И я знала почему – потому что Аадхья всегда поступала разумно и практично, даже если на самом деле ей хотелось оторвать мне голову.

– Я не могу, – сказала я дрожащим, как от слез, голосом, хотя я не плакала, я просто сидела тут одна. – Прости, я не могу.

Я попыталась нащупать разделитель маны, но Аадхья протянула руку и прижала мое запястье к парте.

– Ты опять? Я просто хочу, чтобы ты забыла о своих страданиях, замолчала и послушала меня пять минут. Полагаю, на пять минут тебя хватит.

Я не могла отказать. В конце концов, Аадхья имела полное право пинками прогнать меня через всю следующую неделю – ничего хорошего не вышло бы, если бы я устранилась. Элфи с его запасом маны, ум, безжалостность, команда, настроенная любой ценой выбраться из школы, – ничто не помогло Лизель и ее союзникам, когда на них напали Гималаи. Никто не спешил отказываться от моей помощи по той самой причине, по какой мирились со всеми здешними ужасами и по какой, в свою очередь, вообще пришли в эту адскую школу. Потому что другие варианты были еще хуже. Я казалась меньшим злом.

Аадхья смотрела на меня, прищурившись, пока не убедилась, что я укрощена, а затем отпустила мою руку и отодвинулась.

– Так. Давай сделаем вид, что я сказала тебе про сестру, а ты, как нормальный человек, спросила: «Что с ней случилось?»

– Она погибла здесь, – мрачно отозвалась я.

– Это не игра в угадайки, и… нет. Мои родители были еще совсем юными, когда родилась Удайя. Они жили с папиными родителями, и его отец был очень старомодный тип. Он настоял на том, чтобы моя мама сидела дома, и нас никогда никуда не пускали, ни на какую детскую площадку. Нам даже во дворе не разрешали играть без присмотра. Я это хорошо помню – он поставил на заднюю дверь заклинание, которое било нас током, если мы пытались выйти во двор без старших. Удайе это надоело. Однажды она вылезла из окна и пошла на площадку. Тканечервь напал на нее на полпути. Иногда они пробираются в дом, чтобы отложить яйца, и их детеныши пролезали через защитные заклинания и жевали мамины нитки. Этому просто повезло. Удайе было восемь.

– Соболезную, – сказала я, и мне стало неловко – это слово всегда звучит глупо, когда произносишь его искренно.

Аадхья пожала плечами.

– После похорон мама позвала своих родителей погостить в Штатах. Моя тетя тогда вышла замуж за парня из Калькутты, так что они спокойно могли уехать. Мама поселилась с ними, в маленьком домике из двух комнат. Она взяла меня с собой и отдала в обычный детский сад по соседству. Папа переехал к нам через месяц. Через пару лет они взяли все, что скопили на покупку места в анклаве, обратили сбережения в деньги и купили дом неподалеку от хорошей школы. Они ни в чем мне не отказывали и разрешали приглашать в гости школьных друзей, пусть даже при них нельзя было колдовать. Даади гостила у нас, когда я ходила в сад. Дедушка тогда уже умер. Мне ничего не сказали, но потом я поняла, что он покончил с собой.

Неудивительно. У волшебников в возрасте от восьмидесяти до ста не так уж много причин смерти. Рак и старческая деменция в конце концов становятся слишком агрессивными, чтобы бороться с ними при помощи магии; тот, кто живет вне анклава, рано или поздно превращается в легкую добычу, и какой-нибудь злыдень его приканчивает.

– Я разозлилась, что мама скрыла это от меня, – продолжала Аадхья. – Она сказала, что просто берегла мои нервы. Дедушка любил нас, он очень хотел нам помочь, но не смог, вот и все. Мама тоже хотела меня защитить… а еще она хотела, чтобы я жила полной жизнью, пока можно, потому что Удайе так и не досталось счастливого детства.

Честно говоря, меня это не особо удивило. Просто математика. Если у волшебника двое детей, скорее всего, до взрослого возраста доживет только один. А может быть, ни одного. Смерть Удайи была вполне среднестатистической. А вот жизнь ей выпала хуже среднего: с рождения она жила взаперти, как в школе.

– Примерно с тех пор я и знаю, что, скорее всего, умру, прежде чем получу право голосовать и покупать спиртное, – сказала Аадхья. – А я не хочу умирать, я хочу выбраться отсюда, но я и до тех пор не буду отгораживаться от жизни. И я не стану делать вид, что ничего не знала. Я все знала, когда позвала тебя в команду, я знала, что мне страшно повезло. Я ничем этого не заслужила. Я была одиночкой, как и ты – мы с тобой одной крови – и ты подпустила меня к себе, потому что я не стерва… и я поняла, что ты – мое спасение и за тебя нужно держаться.

– Аади, – произнесла я, но больше мне сказать было нечего, и я сомневалась, что она меня услышала: мой голос звучал слабо и хрипло.

Аадхья смотрела на парту и обводила пальцем идущую вдоль края надпись «выпустите меня, выпустите меня, выпустите меня». Губы у нее дрожали.

– Кому-то должно повезти, правда? – спросила Аадхья. – Почему бы и не мне? Почему я не могу вытянуть счастливый билет? Я сама в это не верила, потому что… такой огромной удачи не бывает. Я знала, что должна как-то заслужить твою дружбу. Точно так же, как тебе пришлось заслужить книгу сутр. А я ничего так и не сделала. Поэтому сначала я ждала, что ты меня бросишь, потом ждала, когда же будет нужно что-то сделать… но так и не пришлось. И я рассказала тебе про Удайю, потому что решила – ладно, это типа сделка. Я лишилась сестры – и обрела тебя.

В горле у меня клокотало, потому что я не могла попросить Аадхью замолчать. И я не хотела, чтобы она молчала, пусть даже мне приходилось сидеть, закрыв руками лицо и чувствуя, как меж пальцев текут слезы.

А Аадхья продолжала:

– Я понимала, что это фигня полная, но мне было так стыдно ничего не делать. Я просто пыталась себя убеждать… сама не знаю зачем… потому что если ты досталась мне вместо сестры… я не могу тебя бросить и после этого остаться человеком.

Она подняла голову, и оказалось, что Аадхья тоже плакала – слезы катились по щекам и капали с подбородка, хотя голос звучал совершенно как всегда.

– Эль, я тебя не оставлю.

Мне уже хотелось захлюпать, как ребенку, но вместо этого я собралась с силами и возразила:

– Я не хочу жертв! Я никого не прошу остаться со мной!

– Да. Конечно, – Аадхья вытерла лицо рукавом и шмыгнула носом. – Ты, скорее, убежишь и будешь мучиться, чем попросишь помощи. Ужас какой, помощь!

– Если хочешь мне помочь, беги к воротам. Смысл только в этом! Что бы там ни думал Хамис, я вытащу вас…

– Своими силами ты не вытащишь всех, – перебила Аадхья. – Хамис, конечно, тряпка, но не дурак. Если хочешь разыгрывать супергероя – пожалуйста, но ты не донесешь тысячу человек до двери на спине.

– И что ты собираешься делать? Если ты встанешь у ворот и будешь драться вместе со мной, мне же придется тебя прикрывать. Я не хочу стоять в сторонке и смотреть, как других убивают, но это не значит, что я готова заплатить за них твоей жизнью. Ни за что.

– Я тебя и не прошу, да? – Аадхья покачала головой и решительно встала. – Перестань. Я не знаю, что буду делать, но обязательно придумаю что-нибудь получше, чем драпать не задумываясь или бессмысленно погибнуть рядом с тобой. То и другое мне не нравится. Поскольку ты сама пока ничего другого не придумала, вынь голову из песка и попробуй понять, что, может быть, мы, маленькие жалкие людишки, поможем тебе решить эту проблему. Я знаю, твоим священным принципам противоречит кого-то о чем-то просить, и, разумеется, у нас нет никаких причин беспокоиться о том, каким образом ты спасешь нас всех. Но, возможно, кое-кому скучно и больше нечем заняться.

Мне по-прежнему было неловко. Допустим, Аадхья не собиралась меня бросать, но Хамису бы это не понравилось, и я не сомневалась, что разница между ним и всеми остальными заключалась в том, что у Хамиса хватало то ли наглости, то ли смелости не скрывать своих мыслей. Разумеется, мои союзники не хотели, чтобы я спасала чужих, поскольку это значило, что, возможно, я не успею спасти своих. Никакого чудовищного эгоизма, нормальное человеческое поведение. Все справедливо, потому что договор я в первую очередь заключила именно с ними, и они обещали меня прикрывать. По условиям договора, я должна была прикрывать их. И да, Аадхья дала мне шанс спокойно уйти, сказав, что она ничего не сделала, чтобы заслужить мою помощь… но все они сделали гораздо больше, чем кто бы то ни было, чтобы заслужить мою помощь, хоть я этого и не просила.

Утешало меня лишь то, что Аадхья сделала больше всех. Если она не требовала, чтобы я ставила ее на первое место, то и другие не могли этого требовать. Но ни я, ни Аадхья не имели права тащить остальных союзников на помощь всей школе. Права у меня не было, зато была сила; если остальным не нравился мой образ мыслей, им оставалось только выйти из союза – с тем же успехом можно было открыть одно из сточных отверстий в полу и прыгнуть в него. И ребята все понимали, и я тоже, и это значило, что я заставлю их сделать по-моему – то есть поступлю так же, как Хамис.

Единственной альтернативой было сказать: расслабьтесь, ребята, я не собираюсь никого спасать, я сосредоточусь исключительно на том, чтобы вывести нашу группу, а уж потом помогу тем, кто останется. Скорее всего, оставшихся будет немного. Никаких долгих и утомительных выпускных церемоний. Если верить справочнику, примерно половина смертей случается, прежде чем первый счастливчик достигнет ворот. Промежуток между первым и последним выжившим – минут десять. Я осторожно проведу свою команду в безопасное место, мимо несколько сотен гибнущих и отчаянно вопящих ребят. К тому времени, когда мы доберемся до ворот и я вернусь, большинство выпускников уже погибнет.

Мне это не нравилось – к моему большому сожалению, потому что третьего варианта, в общем, не завезли. Я пыталась породить его, сидя за столом в библиотеке, как чучело, и ни на кого не глядя; вместо этого я рассматривала булочку, которую принесла мне Хлоя. Я притворилась, что меня мутит от голода, и позволила Аадхье сказать: «Ладно, давайте разберемся». Остальные неуютно молчали.

– А что тут разбираться? – холодно спросил Хамис. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел на меня так пристально, что я чувствовала его взгляд, даже не поднимая головы. – Нам тоже нужно беспокоиться о спасении Магнуса? Вряд ли он заплатит за услугу.

Все неловко заерзали, и Лю сказала:

– Пусть заплатит.

– Как? – спросил Хамис, но Лю уже повернулась к Хлое.

– А если мы предложим Магнусу и его парням присоединиться к нам? Они разве откажутся?

Хлоя уставилась на Лю.

– Ну… – она взглянула на меня. – То есть, да, конечно, но…

Она замолчала и вновь посмотрела на меня; признаюсь, я неоднократно доносила до нее свое мнение о Магнусе и о том, какое ему можно найти применение – ну, например, испытывать на нем холодное оружие и яды. Хлоя небезосновательно сомневалась, что я одобрю идею принять Магнуса к себе. Но я не смотрела на нее. Мне казалось, что я не вправе отклонять чужие идеи, раз уж я сама отвергла ту, которая предполагала общее спасение.

– Других вариантов нет. Всякий, кто хочет пройти полосу препятствий вместе с Эль, должен к нам присоединиться и стать настоящим союзником, – сказала Лю. – Эль и Орион не могут прикрывать всех. Они просто не справятся. Мы должны прикрывать друг друга, а они будут убивать самых опасных злыдней и спасать тех, кто вот-вот упадет.

Больше никто не участвовал в разговоре; почти наверняка остальные гадали, как им спасти себя, в то время как я буду спасать других. Но Якуб внимательно слушал – и, видимо, всерьез обдумывал эту идею. Он вдруг сказал:

– Но если так пойдет и дальше, скоро все будут являться в спортзал одновременно.

Ибрагим удивленно моргнул, как будто не ожидал, что Якуб принимает этот разговор всерьез.

– Ну и ладно, – сказала Аадхья. – До сих пор мы, конечно, в основном тренировались отдельными командами, но не это главная проблема. Никому не показалось, что сегодня утром полоса препятствий была не такой сложной? Пусть даже бежало сразу пятьдесят человек?

Очевидно, именно это всем и показалось – Аадхья даже не стала отвечать на свой вопрос.

– Предположим, Эль и Орион будут проходить полосу дважды в день. Те, кто хочет пробежаться с ними, будут приходить через день, как положено. Даже если присоединятся буквально все – ну и ладно. Зал может вместить несколько сотен человек зараз, никаких проблем. Здесь нет ничего сложного, клянусь. Мы и так уже знаем, что без союзников не выжить. Из тех, кто бежит поодиночке, погибают почти все. Это просто… новый уровень. Мы составим один большой союз. Сто́ит помочь соседу, если благодаря этому Эль успеет помочь тебе.

– Все правильно, но ровно до той минуты, когда мы толпой подбежим к воротам, и Терпение и Стойкость на нас набросятся, – сказал ублюдок Хамис, и Аадхья посмотрела на меня, безмолвно задавая вопрос, от которого я до сих пор, образно говоря, отмахивалась с громкими воплями.

Но если я заставляла их плясать под свою дудку, разыгрывая героиню, нужно было и самой проявить подлинный героизм, не так ли?

– Я убью чреворотов, если понадобится, – сказала я.

Я пыталась произнести это без истерики, а получилось вообще без всякого выражения. Половина присутствующих решила, что я пошутила, и вежливо посмеялась, намекая Хамису, чтобы он заткнулся и не усложнял ситуацию без нужды. Однако Лю и Хлоя немедленно поняли, что я вовсе не шучу, и Хамис продолжал смотреть на меня – гневно и очень внимательно, и, полагаю, в конце концов он понял, что вот-вот я блевану ему прямо в рожу. Оттого что все теперь смотрели на меня, хихиканье стихло, а потом ребята начали искоса переглядываться, словно говоря: «Кажется, у Эль совсем крыша поехала». И снова они задумались, сказала ли я это просто так, сдуру, или у меня действительно есть причины полагать, что я справлюсь.

Никто еще не успел принять никакого решения, когда Нкойо сказала:

– Надо разделиться по языкам. Ты ведь владеешь основными четырьмя? – спросила она меня, имея в виду английский, китайский, хинди и испанский.

Я коротко кивнула. Наверное, все-таки нужно было поблагодарить судьбу за библиотечный семинар и за разъяснения Лю.

Лю сказала:

– Мы повесим объявление возле спортзала.

И после короткого обсуждения мы разошлись, чтобы разнести по школе весть.

Аадхья прихватила меня с собой – видимо, она решила, что без присмотра я опять куда-нибудь забьюсь, – но двигались мы недостаточно быстро. Как только я, по мнению остальных, вышла за пределы слышимости, все зашептались. Послышался голос Коры:

– Орион не в курсе, но в тот день ей было очень плохо.

И тогда я – на мой взгляд, совершенно спокойно – сказала Аадхье: «Извини», побежала по лестнице в ближайший туалет, рядом со столовой, и там вывернулась наизнанку, а потом сидела, скрючившись, над унитазом и плакала, зажимая рот руками. В школе ты к концу младшего класса учишься плакать беззвучно и с открытыми глазами. Но, конечно, ни одна тварь не собиралась на меня нападать, потому что я – при наличии маны – могла убить даже чреворота, и на моем запястье был нью-йоркский разделитель, который, очевидно, никто не думал забирать, что бы я ни затеяла. Злыдни все-таки не идиоты.

Через несколько минут пришла Аадхья и подождала меня за дверью кабинки. Я наконец совладала с собой и выползла умыться. Она наблюдала за мной, пока я не закончила, а потом сказала:

– Ладно, поехали.

Орион потыкал меня в спину за обедом – ребята, стоявшие в очереди, пропустили его вперед без расспросов – и произнес:

– «Эй, Орион, есть отличная идея, давай ты перестанешь охотиться на настоящих злыдней, которые жрут живых людей, и будешь по два раза в день, шесть дней в неделю, бегать в спортзале».

Я даже не сбилась с шага; я не собиралась упускать порцию рисового пудинга, который в кои-то веки был настоящим рисовым пудингом. Через большой металлический чан жадно прогрызала себе дорогу колония прожорливых личинок, однако до сих пор они успели добраться лишь до полпути, и я взяла себе целую тарелку. Ах, привилегии выпускника. Еще я добыла три яблока, несмотря на то что они зеленовато светились, если посмотреть под определенным углом. У Хлои было замечательное снадобье, которое обезвредило бы ядовитую оболочку.

– Лейк, я знаю, тебе нравится ходить дозором, но с начала года злыдни сожрали чуть больше десяти человек. В первые же десять минут в выпускном зале погибнут пятьсот. Не будь идиотом. Можешь охотиться за злыднями, сделав дело.

Он нахмурился, но перевес был, очевидно, на моей стороне, поэтому Орион перестал спорить и мрачно положил себе порцию спагетти, посыпав ее вместо тертого пармезана толстым слоем толченого противоядия.

После обеда мы подождали час, чтобы весть разошлась по школе, а потом отправились в спортзал на первую пробежку с группой хинди. Нас ждало человек двадцать, в том числе две команды, в основном состоявшие из друзей и приятелей Аадхьи, включая девочку из калькуттского анклава, которая дружила с ее двоюродными сестрами. Моя младшеклассница Сунита уговорила своего старшего брата Ракеша прийти со своей командой, в составе которой был один настороженный член джайпурского анклава.

Остальные были одиночками – ребятами, еще не вошедшими ни в один союз. Одиночек, говорящих на хинди, впрочем, бывает немного. Анклавы Индии и Пакистана обычно располагают ровно таким количеством вакансий, чтобы отправить в школу половину претендентов-одиночек. Поэтому еще до поступления нужно пройти жесткий отбор, и даже самые слабые индийцы и пакистанцы, попавшие в школу, почти всегда оказываются сильней среднестатистического неудачника Шоломанчи. Но некоторые родители тратят огромную сумму на покупку места в школе, несмотря на то, что их дети не блещут способностями. Одни отлично умеют заводить друзей, других закаляют экстремальные условия, третьим просто везет… а перед нами сейчас стояли те, кому не повезло.

Они пришли на тренировку, потому что особой надежды у них не было, и они цеплялись за любую соломинку. Одиночкам имело смысл прийти сюда и хотя бы посмотреть на ребят, попавших в союзы, потому что в этих союзах в будущем могли оказаться вакансии, которые им придется заполнить.

Все глядели на нас с сомнением, пока Аадхья читала вступительную лекцию – в том смысле, что нужно по мере сил помогать друг другу, иначе во второй раз на тренировку уже не позовут. Парень по имени Динеш – наверняка алхимик – с ужасными шрамами, покрывавшими пол-лица (если он отсюда выберется, придется лет пять, не меньше, собирать ману, чтобы поправить дело), – так вот, Динеш смотрел на Аадхью, как на пришельца.

Но когда мы впервые пересекли реку и из жидкой грязи на берегу поднялись рильки и бросились, выставив когти, на него и на двух одиночек рядом, Динеш шагнул вперед и накрыл щитом всех троих, а не только себя. И это дало мне лишних десять секунд, которые были необходимы, чтобы развоплотить огромного волка, выскочившего из-подо льда – он проглотил бы их заодно с рильки и еще несколько человек в придачу.

Из спортзала все вышли обалдевшие, но кто-то предложил Динешу глоток воды из бутылки, а потом он зашагал по коридору вместе с остальными. Я выдохлась, но никто не погиб, да и у меня не подгибались ноги от усталости.

Орион даже не запыхался – он вышел из зала вслед за мной, буквально зевая от скуки, и жалобным тоном спросил:

– Ты правда хочешь, чтобы я этим занимался?

Признаюсь, я испытала мерзкое удовлетворение на следующий день, во время пробежки с испанской группой, когда бешеные ледяные великаны появились двумя минутами раньше обычного, и Орион споткнулся, потому что зазевался. Мне пришлось использовать телекинетическое заклинание, чтобы вытащить его из огромной зубастой расщелины и швырнуть в сугроб – пожалуй, энергичней, чем было нужно.

– Я думаю, тебе нужно потренироваться, Лейк, – любезно сказала я ему в коридоре, пока он раздраженно отряхивался и сопел.

Я лучисто улыбнулась и сняла с его носа снежинку, и он сразу перестал дуться и попытался меня поцеловать, но кругом были люди, поэтому я охладила пыл Ориона убийственным взглядом.

Пробежка с испаноязычными ребятами оказалась слишком простой; их было еще меньше, чем индийцев, – горстка пуэрториканцев и мексиканцев, которые получили весточку от друзей, союзничавших с членами нью-йоркского анклава, и одна команда, возглавляемая девчонкой из лиссабонского анклава, приятельницей Элфи. Зато при таком составе было проще заметить, если кто-то сачковал. Угадайте с трех раз, кто не желал никому помогать. Я не удивлюсь, если вы с первой попытки назовете девчонку из Лиссабона. Она обиделась и исполнилась негодования, когда после тренировки я сказала, что она может не приходить, если будет так себя вести, и что если ей неохота лишаться нашего общества, пусть потратит ману на лечение чужих травм.

– Что ты о себе возомнила? – вспыхнув, поинтересовалась лиссабонка. – Что я теперь буду выполнять твои приказы? Ну это вряд ли. Кому ты нужна? Пошли, ребята, – велела она своей команде… только что закончившей тренировку, которая с предельной ясностью дала понять, что я была нужна им.

Ее главный боец, Родриго Бейра – номер шесть в рейтинге выпускников, совсем чуть-чуть не дотянувший до отличия, – который до тех пор сидел на полу, тяжело дыша, молча встал и принялся лечить одной из пуэрториканок глубоко располосованную руку, полную острых, неохотно таявших осколков льда. Лиссабонка уставилась на него, потом перевела взгляд на остальных членов своей команды. Не глядя на нее, они, один за другим, отправились на помощь Родриго.

Если после этого я и исполнилась самодовольства – не исключаю, – то вечерняя тренировка сбила с меня спесь. Когда мы с Орионом и Лю отправились в спортзал, на встречу с китайской группой, то не обнаружили в коридоре ни души. Мы прождали минут двадцать. Лю явно было неловко. Китайская и английская тусовки в школе довольно-таки сильно разделены, поскольку все четыре года ты изучаешь предметы либо на одном языке, либо на другом. Однако владеющие китайским ребята из Сингапура и Ханоя были в числе стоявших у дверей спортзала два дня назад, а Юнь Хо из команды Магнуса знал оба языка и обещал распространить весть – впрочем, судя по всему, она разошлась и без него.

Когда мы наконец бросили ждать, я догадалась, что кто-то распространил по школе другую весть: «Не лезьте туда».

– Я поспрашивала за ужином, – сказала Лю вечером.

Она сидела, скрестив ноги, на постели и тихонько перебирала струны лютни, а я, прислонившись к стене, вяло и без всякого энтузиазма считала петли.

– Вчера после тренировки шанхайский анклав устроил собрание выпускников, – продолжала Лю. – Когда я стала спрашивать, Юянь и Цзы-Сюань позвали меня в библиотеку.

Я положила вязанье на колени.

– И что?

– Они хотели знать, каким образом ты творишь магию, – сказала Лю. – Я согласилась с ними поговорить, если они объяснят, зачем им это надо.

Я мрачно кивнула; это был разумный обмен информацией, пускай сделки такого рода ты заключаешь только с потенциальными врагами и потому планируешь их очень тщательно.

– Цзы-Сюань спросил, нет ли у тебя проблем с мелкими заклинаниями.

Я удивленно взглянула на Лю. Этот вопрос застал меня врасплох. С моей точки зрения, Цзы-Сюань должен был спросить, где я буду брать силу для заклинаний, если, например, в день выпуска у меня закончится мана, или, например, каким образом мне удается справляться с огромными злыднями. Большинству волшебников плевать, в состоянии ли ты добыть чашку кипятка для чая, если они знают, что ты можешь превратить целое озеро в лаву.

– У меня проблема в том, чтобы добыть мелкие заклинания.

– И накладываешь ты их тоже не без труда, – заметила Лю. – Мне казалось, что это неважно, но Цзы-Сюань заставил меня задуматься. Я действительно замечала… помнишь, в августе, когда мы только начали работать над заклинанием усиления, я пыталась сначала научить тебя сохранять тон, чтобы ты случайно не взяла неправильную ноту и не изменила смысл?

– Угу, – отозвалась я.

Тот давний, полный наслаждений вечер накрепко запечатлелся в моей памяти. Я раз десять пыталась произнести заклинание и чуть не завязала язык узлом в процессе, а потом сдалась и сказала Лю, что просто выучу проклятую мелодию как следует, памятуя о том, что в противном случае меня разнесет на кусочки.

Лю кивнула.

– Заклинание сохранения предназначено для маленьких детей, которых нужно научить звать на помощь. Я умела накладывать его в три года.

Я, очевидно, взглянула на Лю с явным сомнением на лице, потому что она добавила:

– То же самое и с Моей Прелестью.

Я инстинктивно потянулась к кармашку на груди, где, свернувшись, спала мышка.

– Что с ней не так?

Лю покачала головой.

– Все так. Но понадобилось гораздо больше времени, чтобы она проявила себя как фамильяр. И сейчас она ведет себя довольно странно. Я видела, как она попыталась укусить Ориона, когда он хотел положить руку тебе на плечо. Это значит, что она имеет мнение, независимое от тебя. С мышами, честно говоря, так не бывает.

Я хотела сказать, что мое мнение насчет попытки Ориона положить руку мне на плечо (или на любую другую часть тела) полностью совпадает с мнением Моей Прелести, но тут Лю многозначительно взглянула на меня, и я промолчала.

– Кроме того, я поняла, что ты почти никогда не пользуешься нормальными заклинаниями, – продолжала она. – Ты подметаешь комнату шваброй, прежде чем наложить чары.

– Мои заклинания отправят в ближайшее мусорное ведро всех присутствующих в комнате.

Лю кивнула.

– Да. И эти заклинания тебе легко даются, прямо сами собой выскакивают. Поэтому ты никогда не пользуешься магией, если можешь обойтись своими силами.

– Но как Цзы-Сюань это все угадал? – спросила я, помолчав.

У меня голова шла кругом. Действительно, мне почти никогда не достаются обыкновенные бытовые заклинания, а те немногие, что я получаю, всегда чересчур сложны – вроде тех чар, что я получила в прошлом семестре. Они оказались совершенно бесполезны в смысле обмена, поскольку были на древнеанглийском языке, а кроме того, требовали вдвое больше маны, чем современные заклинания, и много внимания. Я предполагала, что это школа ополчилась на меня, ну или мироздание в целом. Не хотелось думать, что обычные дешевые заклинания мне в принципе недоступны. Я сама не знала, честно говоря, хорошо это или плохо.

– Цзы-Сюань сказал – точно так же работает корректор, – ответила Лю. – Он как бы убирает детали и позволяет действовать на более высоком уровне. Но нельзя использовать корректор для работы с мелкими подробностями. Ты… нечто вроде живого корректора. Вот почему у тебя проблема с малыми заклинаниями… и средними тоже. Он догадался, потому что ты так легко перенаправила силу из чужого корректора.

– Ну, не очень легко, – проворчала я, но это было уже символическое ворчание.

Честно говоря, я бы не отказалась поболтать с Цзы-Сюанем сама; похоже, про мою магию он знал больше, чем я.

– Но в таком случае шанхайцам известно, что я не вру… они понимают, что я правда могу провести их через полосу препятствий. Почему же они не пришли?

– Они не верят, что ты скрывала свою силу от остальных, – сказала Лю. – Шанхайцы думают, что Нью-Йорк все знал с самого начала и ты была с ними заодно, просто помалкивала, чтобы остальные анклавы до выпуска ничего не знали о тебе.

Я застонала и опустила голову на колени. Проблема заключалась в том, что я не видела способов переубедить шанхайцев. Их опыт был ограничен языковым барьером, который делил школу пополам. За четыре года я перебывала на занятиях, по крайней мере, с половиной англоязычных ребят, но китайцев мне почти не попадалось. С людьми вроде Цзы-Сюаня, знающими несколько языков, я периодически пересекалась, встречала и двуязычных китайцев, которые проходили базовые предметы на английском, чтобы им это засчитали за изучение иностранного языка. И все. Для начала, большинство школьников из разных групп редко пересекаются – в компаниях в основном беседуют по-английски или по-китайски, так что общаешься ты обычно с теми, кто предпочитает тот же язык. Лю сознательно выбрала англоязычную тусовку, поскольку она занимается переводами заклинаний, а для этого нужно не только беглое владение иностранным языком, но и умение писать на нем сложные метрические стихи с кучей длинных многозначных слов.

Я не пересекалась с шанхайцами еще и потому, что в принципе никаких бесед не вела, точка. Я почти ни с кем не разговаривала на занятиях, ела одна, занималась одна, тренировалась одна, в свободное время сидела в своей тесной комнатушке… по сути, старалась не привлекать к себе внимания. Если бы я честно сказала, что у меня не было вариантов, поскольку никто не желал со мной общаться, шанхайцы имели полное право спросить, почему я не попыталась заинтересовать других. Ведь если бы я приоткрыла людям свои способности, то оказалась бы не в изоляции, а в центре внимания.

Это был отличный вопрос. Я провела три года, агрессивно внушая себе, что вступлю в любой анклав при первой возможности, и в то же время избегая таких возможностей. Как будто я играла в какую-то изрядно затянувшуюся игру, притворяясь сама перед собой. Если бы я хоть раз признала, что, возможно, мама была права и я просто не хочу вступать в анклав, я бы, вероятно, легла и умерла от отчаяния. Я смогла признать это, только после того как в моей жизни появились Орион, Аадхья и Лю. После того как я перестала страдать от абсолютного одиночества.

– Я так понимаю, шанхайцы тебя не переубедили? – спросила я без особой надежды.

Даже мне это казалось глупым, и я сомневалась, что Юянь и Цзы-Сюань настолько легковерны. Разве что купится кто-нибудь из тех, кто сознательно меня избегал… но шанхайцы вообще понятия не имели о существовании какой-то английской неудачницы, пока внезапно я не вырвалась на первый план. И тут Хлоя и прочие ньюйоркцы раскрыли мне объятия, предлагая союзничество и гарантированное место в анклаве, только потому что Орион на меня запал? На месте шанхайцев я бы решила, что нью-йоркский анклав рехнулся. Все выглядело гораздо логичней, если я была частью их клики с самого начала, ну или, по крайней мере, год-два.

Лю покачала головой.

– Они были очень вежливы, но, я так понимаю, заодно они хотели выяснить, не обманула ли ты меня… а может быть, я сама пытаюсь завязать отношения с ньюйоркцами.

Я шумно выдохнула. Лю говорила очень деликатно, но я понимала, о чем речь на самом деле: шанхайцы желали знать, не намерено ли семейство Лю подставить ножку сородичам и заключить союз с Нью-Йорком, чтобы выстроить собственный анклав.

– И что?

Лю пожала плечами.

– Я сказала им, что ничего не могу доказать, но ты моя подруга, и ты правда хочешь всех отсюда вытащить, и в Нью-Йорк ты не собираешься. Поэтому… шанхайцы решили, что ты меня обманула.

Она тихонько вздохнула.

Трудно сказать, что со стороны Шанхая это была необоснованная паранойя. Азиатские анклавы десятилетиями вели медленную жестокую борьбу с Нью-Йорком и Лондоном в попытке выбить у них побольше вакансий в Шоломанче. Базовые предметы на китайском языке в школе появились только в конце восьмидесятых. До тех пор выбора не было – только английский, пусть даже четверть учеников являлась, владея в качестве родного языка тем или иным диалектом китайского. Ситуация изменилась, только когда десять крупнейших азиатских анклавов, в первую голову шанхайский, публично объявили о созыве исследовательского комитета для постройки новой школы.

Разумеется, азиатские анклавы не собирались выполнять свою угрозу. Открыть вторую школу и расколоть население анклавов значило начать соперничество с Шоломанчей за отпрысков независимых волшебников. Обеим школам пришлось бы облегчить путь для нас – за счет собственных детей. И это не считая огромной стоимости постройки.

В общем, что они хотели, то и получили – больше вакансий в Шоломанче и преподавание на доступном языке. Не такой уж большой запрос – но, чтобы добиться своего, азиатским анклавам пришлось пригрозить, и распределение мест в школе по-прежнему оставалось далеко не справедливым. Я попала в школу, потому что в Лондоне оказалось свободное место, на которое не претендовали сию секунду, в то время как ребята в азиатских странах вынуждены сдавать зубодробительные экзамены в надежде оказаться среди счастливчиков (отсев – два к одному).

Но поправить дело невозможно, не начав отбирать места у сильнейших международных анклавов Америки и Европы – и никто из них не пожелает уступить. Грядет новое перераспределение, и наверняка будет драка. Нью-Йорк, Шанхай и их союзники наделали друг другу немало гадостей в последние годы. Страшно думать, что, возможно, какой-нибудь союзник Нью-Йорка отправился в Бангкок и уничтожил тамошний анклав, но ничего невероятного в этом нет. Не исключено, что прямо сейчас в мире идет настоящая война магов.

Это знают все, включая меня. Но, по правде говоря, я всегда плевать хотела на свары анклавов. Я с рождения была парией, неудачницей, которая боролась за жизнь; геомагические пляски сильнейших анклавов значили для меня не больше, чем я сама значила для шанхайцев. И вдруг об этом пришлось задуматься – и история оказалась адски запутанной. Разумеется, Юань и Цзы-Сюань не могли мне доверять. Они полагали, что после выпуска я отправлюсь прямо в Нью-Йорк и, вероятно, помогу тамошнему анклаву в войне против их родных. Почему бы не начать прямо здесь, если представится шанс?

– А какой у них выбор? – с досадой спросила я, после того как покрутила все это в голове и не нашла выхода. – В любом случае преодолеть полосу препятствий без меня они не могут, а если не будут тренироваться, то все равно погибнут. Конечно, я – не лучший вариант, но ничего другого нет! Почему бы не рискнуть? Пусть пришлют парочку прихлебателей и убедятся, наконец!

Лю покачала головой.

– Полоса препятствий – в спортзале.

Я застонала, легла на пол и уставилась в потолок. В спортзале, который я полностью переделала во время последнего Праздника фантастической и абсолютно бесполезной вспышкой. Она, несомненно, имела бы смысл, если бы я, скажем, решила устроить на полосе препятствий загадочную «поломку», которая позволила бы мне захватить власть над остальными. Идеальный вариант. Я продолжала бы контролировать бывших однокашников даже после выпуска. Именно так и действует полоса препятствий – необходимо согласие, чтобы она заработала. Если малефицер сумеет хакнуть эту систему, то получит безотказный способ превращать людей в зомби.

– Прости, – негромко сказала Лю. – Я пыталась позвать хотя бы одиночек, но… мне не верят.

Она провела ладонью по короткому ежику на голове – этот бессознательный жест появился у нее после стрижки. В первые три года в школе Лю завела ненамного больше друзей, чем я. Ее семья не нуждалась в новых знакомствах. Она нуждалась в том, чтобы Лю выжила и помогла своим кузенам протянуть хотя бы первый год; предполагалось, что она проделает это с помощью малии. Но окружающие быстро замечают начинающих малефицеров и начинают нервничать.

– Одиночки доверяют шанхайцам. Большинство вообще бы сюда не попало, если бы Шанхай за них не боролся.

Я сомневалась в чистоте мотивов шанхайского анклава, но признаю: не мне – располагавшей гарантированным местом в анклаве – было спорить.

– Думаешь, лучше сказать им, что я знаю заклинание психического контроля, которое действует сразу на целую толпу? – поинтересовалась я.

– Нет, – твердо сказала Лю. – Э… правда знаешь?

Я красноречиво скривилась в ответ. Она, конечно, была права – это не внушало доверия.

Но если мы никак не могли их переубедить – если Юань, Цзы-Сюань и прочие шанхайцы решили держаться подальше от полосы препятствий, поскольку боялись, что мы хотим подчинить их и превратить в бомбы замедленного действия, – в день выпуска они бы все погибли, потому что совсем не тренировались, а ньюйоркцы со своими сподвижниками отправились бы по домам, к родным. Да, это вышла бы настоящая ловушка, если не по замыслу, то по результатам, и я сомневаюсь, что родителей шанхайцев вообще заинтересовали бы мои намерения.

И, словно для того чтобы усугубить проблему, на следующее утро на тренировку явились более сотни англоговорящих ребят. Такое скопление народу представляло нестерпимый соблазн, и во время пробежки на нас, выскочив из сугроба и из-за острых ледовых пиков, набросилась целая компания абсолютно настоящих и очень голодных злыдней. С их стороны это было неразумно – мы сразу поняли, что они настоящие, потому что в начале недели их не видели. Орион сбегал за каждым. Он без малейшего затруднения убил всех, не считая крупного растворителя, размером с морского ската, который отлепился от одного из ледников и попытался обмотать Ориона. Эту тварь я просто испепелила целиком.

Я могла уделить внимание растворителю, потому что остальные ребята заметно набрались опыта. Я неохотно признала, что это произошло благодаря Лизель; с утра она ждала прямо перед дверью зала и решительно заявила, когда я пришла:

– На сей раз поступим по-другому. Не думайте, как бы помочь тем, кто рядом. Подумайте, что у вас получается лучше всего, и ищите тех, кто нуждается именно в этом.

Она поставила сложную задачу – и немногие были готовы столь решительно оставить своих союзников без прикрытия. Но на полпути стало совершенно ясно, что это оптимальный подход, и все, по крайней мере, очень старались. К концу мне уже отчасти казалось, что мы с Орионом бежим одни – и это было, как всегда, прекрасно, даже еще лучше, хотя полоса оказалась трудная. Наш план сработал. Ребята помогали друг другу, а я вмешивалась, только если кому-то сильно не везло.

В индийской группе вечером тоже оказалось гораздо больше народу; Рави и еще трое членов джайпурского анклава привели свои команды – видимо, усилия Лизель в конце концов окупились. По-прежнему ни души из Мумбая, да и в целом из Махараштры. Неудивительно. В самом начале младшего класса, когда одиночки предпринимали первые отчаянные попытки найти друзей, меня начинали избегать в среднем со второй встречи. Но ребята из Мумбая вставали и уходили, не сказав ни слова, как только слышали мое имя.

Понятия не имею, что конкретно им наговорили про меня. Полагаю, папина семья не особенно распространялась о пророчестве, иначе некоторые анклавы, которые мне суждено уничтожить, активно заинтересовались бы моей судьбой еще до школы. Видимо, мумбайцы знали, что папины родственники были готовы принять меня и маму, однако мы не провели в их доме и одной ночи.

Вы, возможно, считаете, что этого недостаточно, чтобы превратить человека в изгоя, однако у семейства Шарма в Махараштре примерно такая же репутация, как у моей мамы в Англии. Папин клан произвел на свет нескольких знаменитых целителей, но в первую очередь эта семья славится пророками – потому-то она и держится на плаву. Прорицательская магия, как правило, работает так себе, в том числе потому, что люди сами не знают, что сделает их счастливыми. Не в том смысле, что ты чего-то хочешь и твое желание исполняется чудовищно искаженным образом; я имею в виду абсолютно прозаические вещи. Можно не сомневаться: если тебе понравилось в магазине платье, и ты его купишь и принесешь домой, оно много лет провисит в шкафу, а ты будешь убеждать себя, что однажды его наденешь, пока наконец не сдашься и не избавишься от неудачной покупки с чувством глубокого облегчения.

Так вот, в папином роду есть ясновидцы, которые могут сказать человеку, как получить то, что в самом деле его осчастливит. Самая знаменитая из ныне живущих пророчиц – моя внучатая прабабушка Дипти, к которой в настоящее время в основном являются с прошениями главы анклавов, оказавшиеся в сложной ситуации; она зарабатывает миллионы за один короткий разговор. Легенда гласит, что в возрасте трех лет Дипти вдруг оторвалась от игрушек, в то время как ее родные на досуге обсуждали брачные перспективы, и на полном серьезе посоветовала не беспокоиться об этом, пока она не вернется из Шоломанчи. Все страшно удивились, поскольку на дворе был 1886 год, очистительное оборудование еще не сломалось, и в любом случае в те времена в школу принимали только членов анклавов, да и то с ограничениями. Даже детям из анклава Мумбая приходилось конкурировать между собой за шесть вакансий, которые им неохотно предоставил Манчестер. Не говоря уж о том, что индийцы в норме не тратили бесценные вакансии на девчонок.

Дипти было семь, когда Лондон взял верх, разделил дортуары, вчетверо увеличил количество мест и сделал школу доступной для независимых волшебников. К тому времени родные Дипти уже знали, что, если однажды им достанется место в Шоломанчи, они непременно пошлют дочь туда. А еще они собирались найти ей мужа, готового войти в их семью. Никакая семья не станет разбрасываться дочерьми, способными с точностью предсказать важные события за много лет.

Дипти оказалась абсолютно права насчет того, что заранее планировать брак не стоило. После выпуска ее семью буквально засыпали предложениями индийские юноши, учившиеся вместе с Дипти. Всем им она тихонько давала полезные советы, например: «Не ходи сегодня в лабораторию» (в тот день взорвалась труба отопления) или «Выучи русский и подружись с вон тем тихим мальчиком» (тихий мальчик впоследствии оказался в верхних строках школьного рейтинга и пригласил приятеля-индийца в команду). Была даже компания молодых людей, вроде легендарных братьев Пандавов, которые предложили Дипти выйти сразу за них всех. Но она выбрала симпатичного молодого алхимика из независимой семьи, жившей в окрестностях Джайпура, – вегетарианца, строго придерживавшегося маны; у него были двое старших братьев, и он согласился переехать к Дипти. У них родилось пятеро здоровых детей, четверо из которых пережили выпуск – результат значительно выше среднего. Так и продолжалось. Из нескольких десятков правнуков Дипти особенно выделяла моего отца. Не понимаю, отчего она не предостерегла любимца от слишком близких отношений со светловолосой валлийкой в выпускном классе – может быть, и предостерегла, но он отнесся к совету старушки именно так, как это свойственно подросткам. Конечно, я бы ни за что не проигнорировала такой ценный совет, если бы его получила.

Какие бы наставления ни получил папа, он явно им не последовал, и в результате я здесь, а он мертв. И я – не Шарма из Мумбая, а Хиггинс из Уэльса, поскольку через полминуты после нашего знакомства прабабушка предрекла мне ужасную судьбу – ужасную для всех, кроме меня. Если не ошибаюсь, я должна стать чудовищным малефицером, который истребляет и порабощает анклавы. Честное слово, не буду утверждать, что в глубине души эта идея меня не привлекает. Однако маме пришлось вернуться вместе со мной обратно в коммуну: папины родные были готовы убить нового Гитлера, чтобы спасти мир, который мне суждено покрыть мраком и залить кровью.

Не премину отметить, что эта семья совершенно отрицает насилие – Шарма отвергли бесценное предложение перебраться в мумбайский анклав, поскольку там балуются малией, а они даже таракана не пожелали бы лишить жизни.

Короче, вы понимаете, отчего отношение родственников ко мне могло внушить подозрение людям, знакомым с репутацией Шарма. Даже если опустить мрачные подробности – несложно предположить, что в будущем меня ждет что-то крайне неприятное. Необязательно в глобальном смысле.

Поэтому я быстро оставила попытки познакомиться с ребятами, говорившими на маратхи. Более того, последние три года я провела, тщетно гадая, что́ они могли наболтать про меня остальным. Так приятно было хоть иногда отвлечься от мыслей о чем-либо более насущном, например удастся ли мне сегодня пообедать (или какая-нибудь тварь пообедает мной).

Конечно, теперь об этом можно было не беспокоиться. Даже если бы все индийцы выстроились в столовой и дословно повторили прабабушкино пророчество, те, кто ходил вместе со мной тренироваться, не стали бы меньше мне доверять. Они и так мне не доверяли; мы тренировались вместе не потому, что они искренне верили в мой план всеобщего спасения. Они согласились, просто потому что не имели другой возможности потренироваться, даже если я была злобным малефицером. Разумеется, почти все втайне строили планы со своими союзниками и примкнувшими командами и прикидывали, как они на самом деле будут вести себя в выпускном зале – особенно в том случае, если я действительно окажусь злобным малефицером.

Решение Лизель оказалось невероятно важным. Если во время пробежки буквально все используют свои сильные стороны ради неотложных нужд друг друга, только дурак не поймет, что это гораздо эффективней небольшого союза, даже очень мощного. Даже если бы оказалось, что я злобный малефицер, который намерен уничтожить существенную часть класса, выгодней было бы придерживаться нашего плана и рискнуть стычкой со мной, чем с ордой злыдней.

Это стало так же ясно ребятам из группы хинди, как и тем, кто явился утром. Новости продолжали распространяться. Утром в субботу в испанской группе было почти восемьдесят человек, а вечером явились первые пять китайцев, сплошь одиночки.

Нет одной конкретной причины, которая делает человека одиночкой. Иногда это просто невезение – ты слишком часто подвергаешься нападениям и тратишь всю ману, отбиваясь от злыдней, а в результате тебе нечего пожертвовать в общий котел. Иногда человека постигает серьезная неудача – он обладает какой-нибудь абсолютно бесполезной способностью, типа водного прядения. За пределами школы можно заработать целое состояние, помогая анклавам налаживать водопровод и канализацию, но в школе от этого нет никакого проку. А иногда тебе и магия плохо дается, и с людьми ты не ладишь. Можно выкрутиться, имея хотя бы одну способность из двух, но, если нет ни одной, жди беды.

Я старалась не думать о том, как выглядел бы выпуск, останься я одиночкой. Вот я вхожу в выпускной зал, и толпа впереди меня бросается к воротам – сотни людей, у которых есть стратегия, друзья, оружие, защитные заклинания, исцеляющие зелья, – и злыдни вокруг уже начинают выхватывать из толпы отдельных ребят и превращать их в кровавые ошметки, а я бегу, потому что моя единственная надежда – бежать, и знаю, что на самом деле надежды нет, что я умру, видя, как другие выскакивают за ворота. Три года я старалась об этом не думать, потому что не сомневалась, что все именно так и будет.

Один парень из китайской группы страдал от трясучки, которая мешала ему накладывать заклинания – возможно, это был результат отравления или травмы (того и другого здесь в избытке). Одна девочка говорила по-китайски не лучше меня – скверный знак, учитывая, что на этом языке она, вероятно, обучалась все четыре года. Практика показывает, что не стоит посылать в школу детей, если они толком не овладели китайским или английским – как правило, это значит, что языки им не даются. Даже если в остальном они талантливые маги – неважно. Они окажутся в проигрыше, когда начнут отставать по базовым предметам. Лучше держать их дома, охраняя как можно лучше, и обучать на родном языке. Но некоторые семьи предпочитают рискнуть.

Честно говоря, никто из этой компании особо не проявил себя на тренировке. Парень с трясучкой, Хидео, мог оказаться неплохим заклинателем – но он чуть дважды не погиб во время одной пробежки, когда запинался, накладывая чары. Впрочем, это было неважно; поскольку, не считая нас с Орионом, на полосу препятствий вышло всего пятеро, мы ее без труда преодолели.

После тренировки я заставила себя сказать Хидео:

– Я дам тебе зелье, которое снимет тик.

У моей мамы есть рецепт снадобья, которое она называет «успокаивающим бурю». Каждый месяц она готовит большой запас, который раздает волшебникам, страдающим от мышечного спазма из-за чрезмерного напряжения. Это бывает, когда приходится колдовать при дефиците маны; разницу нужно компенсировать из собственной жизненной энергии, и побочные эффекты нередко оказываются слишком сильными. Я была почти уверена, что мамино снадобье поможет и от трясучки.

Проблема заключалась в том, что я не могла приготовить его сама; надо было попросить Хлою. Я решила, что в этом есть свой плюс, и позвала с собой в лабораторию Ориона. Он прямо засиял, а потом расстроился, когда обнаружил, что с нами идет Хлоя – собственно, потому-то я его и пригласила. Я не сомневалась: в следующий раз Орион непременно уточнит, будет ли с нами кто-то третий, и тогда мне придется сказать «да» или признать, что у нас свидание, а я уж точно не собиралась этого делать.

Лучшего средства защиты от самой себя я не смогла придумать.

Орион совсем взбесился, оттого что нам понадобилось три часа на приготовление проклятого зелья. Хлоя то и дело задавала опасные вопросы: «Раковины нужно смолоть или просто поломать на части? Мешать по часовой стрелке или против?» – а я не могла толком ответить, разве что приблизительно припомнить, как это делала мама, и положиться на удачу. В общем, я бездарь в алхимии, да и в целительстве тоже; это сочетание сулит мало хорошего. Когда в последний раз мама пыталась меня учить, капля сваренного мной зелья проела в циновке на полу нашей юрты дыру размером с кулак.

– По-моему, так не должно быть, – сказала Хлоя, глядя на сердито кипящее в горшке желтое варево, которое уж точно не выглядело успокаивающе.

– Да, – мрачно ответила я. – Наверно, не вовремя положили соль и серу.

Хлоя вздохнула.

– Придется начать сначала.

– Хватит! – немедленно взвыл Орион.

По правде говоря, это была уже четвертая попытка.

– Перестань ныть, – велела я. – И представь, что мы играем роль приманки. В лаборатории мы имеем те же шансы подвергнуться нападению, что и любой другой человек.

Судя по брошенному искоса взгляду, Хлоя не оценила мой аргумент.

Пятая попытка наконец придала зелью нечто напоминающее нужный сине-зеленый оттенок – правда, в нем плавал толстый желто-коричневый завиток. Я понятия не имела, где мы ошиблись на сей раз, но Хлоя очень осторожно окунула в горшок прядь волос, пропустила их меж пальцев, понюхала и коснулась кончиком языка. Поморщившись, она сплюнула в раковину и сказала:

– Так, кажется, я поняла.

Она очистила стол энергичным заклинанием и вновь взялась за дело. На сей раз действовала она гораздо быстрее, и я даже не успела заметить, какие изменения внесла Хлоя, но, когда новое зелье было готово, грязно-желтый завиток исчез без следа. Достаточно было капнуть одну каплю на язык, чтобы понять, что Хлоя добилась нужного результата.

Капли было недостаточно, чтобы предотвратить приступ зависти: я не смогла сварить зелье по маминому рецепту, а Хлоя смогла. Мне пришлось бы принять тройную дозу, чтобы избавиться от горечи во рту.

Но Хлоя сделала большой запас снадобья, и мы разлили его в тридцать пузырьков. Хидео хватило бы до конца семестра, и еще осталось бы для всех, кто запаникует в день выпуска – в зале обычно хватает причин для внезапного испуга. Орион отнес ящик вниз, в комнату Хлои, и бросил на меня полный упрека взгляд, прежде чем отправиться на охоту, поскольку я решительно уселась в кресло и дала понять, что никуда с ним не пойду.

Хлоя прикусила губу и ничего не сказала – однако она продолжала молчать и после ухода Ориона, что было для нее нетипично. Пожалуй, она и сама охотно приняла бы дозу зелья, чтобы больше не беспокоиться о том, не заберу ли я у них Ориона. Я тоже не хотела об этом думать, поскольку представлять себе совместное будущее с Орионом значило шагнуть навстречу множеству неверных решений в настоящем.

– Ты с самого начала собиралась заниматься алхимией? – спросила я, пытаясь отвлечь нас обеих. – Кажется, твои родители – мастера?

– Ну да, – ответила Хлоя. – А бабушка алхимик. Сначала она научила меня готовить, когда мне было лет десять. Бабуля очень радовалась, потому что маме и дяде никогда не хотелось этому учиться. Ее взяли в анклав, потому что она проводила техосмотр здешней столовой.

Хотя еда в школе, по большей части, ужасна и регулярно оказывается заражена, хорошо, что мы вообще получаем хоть что-то. Исходно в столовой Шоломанчи трижды в день выдавали питательную кашку, достаточно жидкую, чтобы она могла пройти по узким, защищенным заклинаниями трубам. Если тебе хотелось другого, нужно было самому заняться трансформацией, однако никто не мог себе этого позволить.

На самом деле сделать одно блюдо из другого с помощью магии почти невозможно. Каково оно будет на вкус – вопрос вторичный. Но еда должна напитать тебя, когда ты отправишь ее в желудок. Если превратить коробку гвоздей в сэндвич, тебе может казаться, что ты поел, но это не так. Кстати говоря, если превратить овсянку в хлеб, скорее всего, тоже ничего не выйдет, потому что овсянка и хлеб не так уж похожи с точки зрения пищеварительной системы. Трансформация еды, конечно, производится, но только в специальных алхимических лабораториях; этим занимаются маги, которые, окончив Шоломанчу, проводят лет десять в обыкновенном университете, чтобы получить степень по химии и пищевым технологиям.

Можно начать с чего-нибудь, что теоретически считается питательным, и наложить сверху иллюзию, но иллюзия распадется, как только ты начнешь жевать. И итог обычно получается гораздо неприятнее, чем если бы ты просто проглотил невкусную дрянь. Единственное разумное решение – избирательно улучшить те части, которые входят в серьезный контакт с твоими органами чувств; питательные вещества из них пропадут, зато остальное успешно отправится куда надо. Для этого нужно гораздо больше усилий и маны, чем для того чтобы помахать рукой и превратить, скажем, палочку в карандаш – в данном случае тебя не волнует, что происходит на молекулярном уровне, лишь бы писать было можно. Даже члены анклавов не могут позволить себе так тратиться регулярно.

Большинство ребят выходили из школы более или менее истощенными – и все поступающие тратили изрядную часть разрешенного объема багажа на еду. Недоедание повело к росту смертей, поэтому спустя десять лет после открытия школы было решено немного ослабить магическую защиту и передавать в Шоломанчу небольшое количество настоящей еды, ровно столько, чтобы трижды в неделю школьники получали перекусы в буфете.

Но вскоре после Второй мировой войны объединившиеся американские анклавы во главе с Нью-Йорком захватили управление школой – Лондон был не в том состоянии, чтобы выдержать стычку. Они наняли группу магов-химиков, которые засели в лаборатории и разработали трансмутационный процесс, обходившийся гораздо дешевле, чем все предыдущие варианты.

Очевидно, бабушка Хлои была в числе алхимиков, которые это воплотили, – и за работу она получила место в нью-йоркском анклаве. Я уже знала, что в выпускном классе отец Хлои заключил союз с ее дядей – и впоследствии вошел в анклав, женившись на ее маме. Иными словами, папа и бабушка Хлои были волшебниками-одиночками, которые добыли места в анклаве упорной борьбой и тяжким трудом; ее родные не занимали почетных мест в совете – они, в общем, еще считались новичками. Неудивительно, что Хлоя старалась не упустить сына будущей Госпожи анклава.

Но я ничем не могла ей помочь. Я не собиралась в Нью-Йорк и следовать примеру ее бабушки тоже не хотела. Если Ориону я была дороже Нью-Йорка, значит, мне предстояло его увести, и мучиться из-за этого я не собиралась. Особенно если вспомнить, как с ним обращались дома. Ориона растили героем, а не обычным ребенком. Я много лет злилась на маму из-за того, что она не отправила меня в анклав. Я не задумывалась о том, как анклав мог поступить со мной, чего он мог требовать от ребенка, слишком маленького, чтобы бороться. Лишь бы получить свою выгоду.

Я не желала поддаваться никому – ни Магнусу, ни Хамису, ни Хлое, ни даже Ориону, если бы он лично меня попросил. Я не желала поддаваться ни Нью-Йорку, ни какому-нибудь другому анклаву – а главное, я не собиралась уступать школе.

Оставив Хлою, я в одиночестве отправилась в спортзал. Двери были заперты – в воскресенье тренировок не бывает.

За дверью непрерывно слышались глухой скрежет и позвякивание – полоса препятствий принимала очередную убийственную форму, и все ради того, чтобы сделать нас сильнее. Я долго стояла в коридоре и слушала. Это было несложно – никто не пытался на меня напасть.

– И правильно, – с вызовом сказала я. – Даже не пробуй. Ты не победишь. Мы вытащим отсюда всех. Я вытащу отсюда всех.

Глава 11

Анклавы

Драматические клятвы – это, конечно, здорово, но в понедельник явились двести человек, и мы с Орионом начали выбиваться из сил.

Новая полоса препятствий привела нас в ужас. На вид спортзал был полон цветущих сливовых деревьев, меж корней с тихим журчанием тек ручеек, последние остатки льда белели на берегах, на траве лежал бледный слой инея. Солнечный свет пятнами пробивался сквозь листву, летали птички, с деревьев раздавалось приятное манящее чириканье… пока мы не подходили близко. Тогда деревья начинали бешено колотить нас шипастыми сучьями, пробивавшими большинство защитных заклинаний, а крошечные птички сбивались в стаю и всей оравой бросались на нас, оказываясь шриками.

Я попыталась уложить их смертоносным заклинанием, но ничего не вышло. Прежде чем заклинание коснулось цели, шрики разлетелись и принялись нападать на нас поодиночке. Орион носился туда-сюда в толпе, убивая тварей по одной, но я этого сделать не могла – метнуть мощное заклинание в одного-единственного шрика, который летал вокруг потенциальной жертвы, было идеальным способом промахнуться по злыдню и уложить несколько человек.

От беды нас спасло только то, что все помогали друг другу – заново ставили щиты над теми, кто получил удар веткой, истребляли шриков на лету, если те приближались, обезвреживали облака ядовитого газа, который время от времени испускали цветки сливы. От меня тоже был кое-какой толк: на полпути деревья сменили тактику, повытаскивали корни из земли и сплелись в огромную куклу. Она размахивала руками, целыми пригоршнями подхватывала ребят и совала их в клетку у себя на груди, а потом вспыхнула, в то время как они, заточенные внутри, дико орали. Тут же вторая купа деревьев последовала примеру первой.

Щиты, которыми мы прикрывались от шриков, были совершенно бесполезны против деревянных великанов, и даже Орион не мог причинить им ощутимого вреда. Собственное пламя их не пожирало – очевидно, оно было иллюзорным, а не реальным. Они продолжали ярко гореть, пока я не разнесла их на части подходящим заклинанием, которое применяется для возведения классической темной башни. Оно использует те строительные материалы, какие есть под рукой. Пленники вывалились, а деревянные великаны разлетелись на куски и сложились в аккуратную восьмиугольную башню с толстыми стенами. Через равные промежутки они были утыканы острыми шипами; очевидно, башню предполагалось украсить посаженными на колья людьми. Все шарахнулись от нее подальше, продолжая отбиваться от шриков.

Никто не погиб, но семь человек получили открытые переломы, десяток – серьезные ожоги, двоим выклевали глаз. Алхимики неохотно поделились восстанавливающими снадобьями, которые оказались очень хороши – все травмы исцелились, как только люди вышли из зала. И никто не станет жаловаться, если выберется из школы живым ценой потери глаза. Однако мы получили суровый урок, ощутив свои пределы. Существует множество мелких и проворных злыдней. В основном именно они и переживают очистку.

В библиотеке Магнус отвел Ориона в уголок читального зала для задушевной беседы – за пределы моей слышимости (так оно и было, пока я не встала и не подошла тихонько поближе).

– Слушай, чувак, мне неприятно это говорить, я знаю, что ты настоящий герой, но… нужно придумать запасной план на тот случай, если у тебя не выйдет.

Иными словами, как бросить других, если что-то пойдет не так. План, который есть у каждого члена анклава.

– Если это случится, наиболее подготовленные будут драться сами за себя, Тибо, – сказала я ядовито-сладким тоном, стоя у него за спиной.

Он вздрогнул от неожиданности и гневно уставился на меня.

Но, по правде говоря, все об этом думали. Как понять, что одному из твоих союзников приходится совсем худо, так что пора бросить его и бежать дальше? Я годами жила, держа этот план в голове, и основная проблема не решилась бы, если бы я объявила, что отказываюсь от него. Я хотела спасти всех, а плана у нас по-прежнему не было. Магнус не ошибся.

Но все-таки наш вариант оставался лучшим. На неделе к тренировкам присоединялось все больше ребят – только китайская группа пустовала. С большой осторожностью явился один из членов бывшего бангкокского анклава. Снадобье чудесным образом избавило Хидео от тиков, по крайней мере, на полчаса – для пробежки этого вполне хватало, – и он привел с собой еще троих ребят, своего рода союз неудачников. Чуть более удачливые одиночки дали Хидео позволение держаться рядом во время выпуска, и больше никаких преимуществ ему не светило. Даже полные неудачники могут заключить такой договор, за неимением вариантов. Полагаю, Хидео предложил им прийти и посмотреть, как действует на него снадобье, в надежде стать полноправным членом союза, а их манила перспектива заполучить четвертого участника – ну или они правда не возражали против Хидео и охотно позволили себя уговорить.

Очевидно, они увидели все, что хотели, поскольку в следующий понедельник, когда в спортзале возникла новая, совершенно непреодолимая комбинация препятствий, явились все члены японских анклавов и их союзники, так что в коридоре собралась внушительная толпа. В крупнейших японских анклавах все собирают свои команды – в их составе обычно пара тщательно подобранных потенциальных рекрутов из числа одиночек и некоторое количество иностранцев, которых после выпуска старательно внедряют в зарубежные анклавы, создавая сеть взаимоотношений по всему миру. Множество ребят учат японский и конкурируют за вакансии, поскольку попасть в анклав, в котором ты действительно хочешь жить, – это очень хорошо. Большинство людей сочтут себя счастливчиками, попав хоть в какой-нибудь анклав, даже если ради этого придется уехать на другой конец света.

Кое-кто из японских анклавов уже приходил тренироваться с английской группой, поскольку большинство из них знают и английский, и китайский, хотя, конечно, логичней бегать в менее переполненном зале. Японцы просто не хотели ссориться с шанхайским анклавом, и никто не стал бы их винить. Прийти всей кучей равнялось публичному признанию, что в противном случае они не выберутся из школы живыми; иными словами, планам шанхайцев они не доверяли.

Шанхайцы не устраивали своих тренировок, поскольку ни один человек в школе, кроме меня, не смог бы остановить бичевателя – звезду недели. Даже я потратила десять минут на борьбу с ним, пока он рычал, ревел и размахивал чудовищными конечностями, истекающими ядом, который прожигал огромные дыры в иллюзии весеннего луга. Этот луг кишел десятками злыдней – охотников до маны, от которых всем отчаянно приходилось отбиваться. За одну тренировку Ориону пришлось пробежать туда-сюда по залу тридцать два раза с заклинанием сети, которая разрывалась каждый раз, когда на нее попадала хоть крошечная капелька яда.

– Может быть, это все неважно, – устало сказала Лю вечером в библиотеке, когда мы, измученные, расселись вокруг стола.

Орион тихонько похрапывал, опустив голову на руки. Остальные думали, как бы уговорить шанхайцев.

– Никто не откажется от помощи во время выпуска. Кому помощь нужна больше всех, приходят на тренировки. Может быть, остальных мы просто подхватим.

– Вряд ли от шанхайцев не будет никакого проку, – произнесла Аадхья. – Что-то же они делают. Они не вылезают из мастерской. Каждый раз, когда я хожу туда за материалами, Цзы-Сюань возится там со своей компанией.

Лизель возразила:

– Это глупо. Они не сумеют как следует подготовиться.

Вы удивляетесь, каким образом Лизель вошла в круг организаторов? Это всех удивляло, однако она совершенно не смущалась, когда ей намекали, что она тут лишняя. Кроме того, Лизель была дьявольски умна, так что у нас просто не поднялась рука прогнать ее. И с каждым днем она оказывалась все ближе к голове стола.

– Их больше трехсот, и они ни разу не появились. Мы даже с группой из двухсот человек еле справляемся. Неужели от нас нет проку? Разве мы не тренируемся? Просто чудо, что на этой неделе никто не погиб. Дальше будет хуже! Если шанхайцы не начнут тренироваться, у них не останется шансов. Даже не думайте об этом.

– То есть ты хочешь, чтобы я просто бросила триста человек, – резко сказала я.

Лизель вздохнула.

– Ах, великая героиня сердится. Если им нужна твоя помощь – они придут. А до тех пор думай не о том, как их спасти, а о том, что они могут помешать. Давайте теперь обсудим порядок входа. Нельзя и дальше вбегать в зал толпой. Это плохой вариант, если мы стремимся к сотрудничеству.

И она достала четыре схемы с многочисленными цветными стрелками и цифрами и разложила их на столе.

– Во время следующих шести тренировок нужно систематически опробовать все варианты. Начнем с теми ребятами, у которых самые сильные щиты, и попытаемся растянуть защиту по периметру…

Опустим завесу милосердия над этой сценой. Лизель, несомненно, была права, она имела полное право твердой рукой вести нас в нужном направлении, но лично я не могла избавиться от ощущения, что меня шпыняет дежурная по столовой в начальной школе.

На той неделе, не удосужившись никого предупредить, Лизель также собрала всех ребят, занимавшихся сочинением заклинаний, и велела им придумать какое-нибудь средство, чтобы подсвечивать тех, кто попал в беду, особой аурой, меняющей цвет от желтого до ярко-красного, по мере ухудшения ситуации. Раньше никому бы это не пришло в голову, поскольку послужило бы маяком для злыдней – и автоматически обозначило место, где злыдня видели в последний раз. Опять-таки, в прошлом никто бы не стал тратить на это ману. Я узнала о хитроумном замысле Лизель в пятницу, когда вокруг начали светиться люди; после тренировки она строго велела мне и Ориону не отвлекаться на тех, кто еще не светится ярко-красным.

Я могла бы многое сказать про ее деспотичное поведение, если бы не лежала плашмя на полу, с закрытыми глазами, пытаясь убедить сердце и легкие, что все в порядке, можно успокоиться и жить дальше. Орион, стоя на коленях рядом, глотал ртом воздух, и рубашка у него насквозь промокла от пота. В английской группе было триста человек.

И все вышли живыми, и никто в процессе даже не остался без руки или ноги, потому что выставить по периметру ребят с самыми прочными щитами было отличной идеей, и новая система предупреждения тоже себя оправдала. Когда я дотащилась до столовой, впихнула в себя обед и восстановила силы настолько, чтобы подумать о перепалке с Лизель, то мрачно осознала, что единственная причина для ссоры – то, что она забрала себе власть, которую никто не желал ей давать. Это была весьма зыбкая почва. По крайней мере, Лизель действовала с пугающей эффективностью и не полагалась на удачу.

Во всяком случае, лишняя энергия, которую я могла потратить на ссору, быстро закончилась. В тот вечер в индийской группе было сто пятьдесят человек – наконец явились ребята из Махараштры. Они по-прежнему сторонились меня, но все-таки они пришли. На следующее утро испанская группа выросла до ста человек. Я искренне благодарила судьбу за то, что китайская группа оставалась немногочисленной; тренировка в составе сорока человек казалась приятной прогулкой по сравнению с остальным ужасом. Становилось все яснее, что без усовершенствований, которые безжалостно внедряла Лизель, мы теряли бы людей десятками.

Честно говоря, это не примиряло меня с ее методами.

– Как ты умудрялась до сих пор притворяться милой и вежливой? – сварливо поинтересовалась я, выходя из столовой в понедельник.

В библиотеке, после тренировки с английской группой, Лизель огласила длиннющий список вещей, которые я делала неправильно или неэффективно, и все это нужно было исправить, и она бдительно наблюдала за мной в процессе, умудрившись преодолеть полосу препятствий без особых проблем. Даже когда прозвенел звонок на обед, Лизель продолжала требовать моего внимания.

Она презрительно фыркнула.

– Казаться милой и вежливой не так уж сложно! Выбираешь в каждой группе цель, выясняешь, какие у человека амбиции, и как минимум трижды в неделю говоришь ему приятное. Если он решит, что ты очень милая, остальные последуют его примеру.

Мне бы в голову не пришло, что на мой вопрос можно ответить. Не исключаю, что Лизель тщательно составляла список комплиментов. Вид у меня, полагаю, был ошалелый, потому что Лизель тут же нахмурилась и резко проговорила:

– Ну или можно четыре года ходить по школе с мрачной рожей, чтоб все думали, что ты несостоявшийся малефицер. Знаешь, насколько проще было бы сейчас, если бы ты дала нам время подготовиться? И у нас бы не было проблем с шанхайским анклавом! Ты лучше будь осторожна. Они слишком долго ждут.

И она пошла к Элфи и остальным лондонцам, стоявшим впереди нас в очереди. Все они подвинулись, чтобы дать ей место позади Элфи, даже Сара и Брендон, хотя они были членами анклава, а Лизель нет.

– Вот зверюга, – бесстрастно сказала я Аадхье и Лю, вставая в очередь.

У обеих залегли под глазами синяки – помимо тренировок в английской группе, Лю вместе с нами занималась и в китайской и каждый раз пыталась распространить действие усиливающего заклинания на максимальное количество людей, а Адхья бегала в индийской группе. Не говоря уж о том, что они сталкивались с Лизель гораздо чаще, чем я, поскольку вся организация лежала на них и Хлое. Я была благодарна подругам за то, что организационные моменты они взяли на себя, а мне предоставили смертельную опасность.

– Лизель выпускается с отличием, – напомнила Аадхья, и я признала, что пугающая безжалостность в данном случае необходимое требование. – Перестань с ней ссориться. Нам нужен ее великолепный мозг. Мы все вымотались. Даже ребята, которые тренируются только в одной группе.

Я сама слишком устала, чтобы обратить на это внимание, но когда Аадхья обвела жестом столовую, я немедленно убедилась, что она права. Все, кто тренировался с нами, сидели, ссутулившись, над своими подносами, и в обычное время это послужило бы приглашением к атаке как минимум для трех злыдней. Чтобы определить уклонистов, достаточно было найти взглядом тех, кто не клевал носом над тарелкой овощного супа. Ребята, которые сегодня тренировались в английской группе, еще ничего не ели – они по очереди дремали на столах.

– Почему мы так выматываемся? – спросила я. – Думаешь, школа тянет из нас ману?

Аадхья и Лю устремили на меня бесстрастный убийственный взгляд, которого в прошлом часто удостаивался Орион.

– На нас нападают чаще, чем раньше, – сказала Лю. – И дело не в том, что злыдней много. Прошлой весной полоса препятствий состояла лишь из десяти отдельных точек. Куча-мала начиналась не раньше июня.

– Ты права, – смущенно сказала я, как будто всего лишь нуждалась в напоминании.

Мы достояли очередь и взяли себе спагетти – пришлось выковыривать красных пиявок, прятавшихся в гуще еды, но мы к этому привыкли – и по порции консервированных персиков в галлюциногенном желтом сиропе, который Хлоя, ожидавшая нас за столом, с легкостью обезвредила бы. К сожалению, последнюю порцию бисквита, к которому полагались персики, забрал парнишка из Венеции: он ловко подцепил бисквит чем-то вроде удочки и выловил его из окружения шипастых личинок. Что еще досаднее – он помедлил, повернулся и предложил угощение мне. Именно так всю дорогу подлизывались к членам анклавов. Аадхья пихнула меня локтем, прежде чем я успела взорваться. Поэтому пришлось сказать – правда, крайне нелюбезным тоном: «Нет, спасибо».

– Нужно об этом подумать, – сказала Аадхья за столом.

Я мрачно ела персики, не в состоянии ими наслаждаться, и не только потому что нейтрализатор яда придал им легкий металлический привкус.

– Что, если школа нарочно усложняет полосу препятствий? Что, если она хочет измотать тебя и Ориона, а потом выбить?

– Ну… – произнесла я, гадая, как бы это сформулировать и не заслужить убийственные взгляды от всех сидевших за столом. Я тоже устала, но не смертельно. После тренировки нужно быть уставшим. Если ты не устал, значит, плохо тренировался. Я устала так, как будто вкалывала целый день, но не настолько, чтобы заснуть над тарелкой супа.

А вот Орион совсем вымотался, и я дважды не позволила ему клюнуть носом в суп. Но это потому, что после отбоя он выходил на охоту за злыднями. Я пыталась убедить Мою Прелесть последить за ним, но она не желала; мышка соглашалась только отправиться со мной, когда я шла к Ориону, чтобы загнать его в постель, прежде чем прозвонят отбой. Если он ложился, выключал свет и закрывал глаза, то немедленно засыпал до утра; в противном случае на рассвете его можно было обнаружить в столовой, где он в одиночестве поглощал гигантские порции еды. Оказаться за пределами комнаты после отбоя – в норме смертный приговор для любого ученика; полагаю, так было бы даже в этом странном году, но злыдни изо всех сил избегали Ориона. В основном ему удавалось убивать их только на тренировках, когда злыдни отвлекались, пытаясь сожрать кого-нибудь другого, и выходили из-под прикрытия.

– А может, школа хочет авансом убить некоторое количество народу на тренировках, на тот случай, если большинство все-таки выберется, – сказала Лю, и это было вполне логично. А главное, я избавилась от необходимости бодро и весело объяснять, что не все так плохо, по крайней мере для меня.

– И что же нам делать? – с тревогой спросил Ибрагим.

– Давайте просто сделаем перерыв, – предложила Хлоя – это было естественно для человека, который может позволить себе такую роскошь, как перерыв. – Отдохнем сегодня, завтра и утром в среду. Никто в результате не пропустит больше одной тренировки. Ничего страшного.

Когда мы озвучили остальным это предложение, все охотно согласились. Даже Орион, проснувшись, заметно приободрился. Наверняка он собирался посвятить свободный день охоте. Лично я блаженно проспала до восьми часов – еще можно было успеть в столовую и захватить остатки завтрака, если поторопиться; я как раз встала и собирала волосы в короткий хвостик, когда кто-то постучал. К таким вещам я относилась гораздо осторожнее со времен прошлогодней встречи с очаровательным Джеком, а потому приоткрыла дверь, держа наготове восхитительное смертоносное заклинание. Маны, к счастью, было в избытке.

На пороге, заметно нервничая, стоял Орион. Он держал большую кружку с чаем и ящик из-под алхимических принадлежностей. В ней я увидела три булочки, стаканчик с абрикосовым вареньем и кусочками масла (содержимое уже начало необратимо смешиваться), недозрелый мандарин и миску с китайским рисовым супом и цельным яйцом. Я уставилась на Ориона, и он выпалил:

– Ты… ты со мной позавтракаешь?

Тут он понял, что дело обстоит недостаточно плохо, и срочно добавил писклявым голосом:

– Это свидание!

Я срочно схватила клетку Моей Прелести (она сидела внутри и грызла семечки) и заперла дверцу, прежде чем та успела выскочить. Не обращая внимания на негодующий писк, я ответила «да», прежде чем нечто вроде здравого смысла успело вмешаться.

Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы не передумать, пока я шагала вслед за Орионом по коридорам. Я даже не могла отвлечься на мысли о каком-нибудь злыдне; в последнее время ни одно существо в здравом (или нездравом) уме не нападало на Ориона. За минувший год он вырос, самое малое, на полголовы, и футболка на нем трещала по швам; а еще он принял душ, и его серебристые волосы, потемневшие от воды, завивались на затылке, и мне пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не считать себя полной идиоткой, и тут я поняла, где мы, и остановилась, позабыв все на свете, в ужасе и в гневе… на пороге спортзала.

Орион даже не замедлил шага. Он открыл дверь и зашагал мимо остатков полосы препятствий. На этой неделе в зале появились знаменитые вишневые деревья, и на темных ветках уже виднелись крошечные бело-розовые бутоны – скоро пейзаж должен был приобрести положенный вид.

Не веря своим глазам, я тупо шла за Орионом и отчасти ожидала, что это шутка, пусть и дурного тона. Но он остановился под деревом, которое особенно густо усеивали бутоны, и на полном серьезе принялся расстилать потрепанное покрывало, а я стояла и смотрела на него, пытаясь понять, не спятил ли он в буквальном смысле, и готова ли я тем не менее притвориться, что он нормальный. Я достаточно симпатизировала Ориону, чтобы выпить горячую воду с привкусом скверного чая, которую он принес… но устраивать с ним пикник в спортзале была не готова!

Видимо, от потрясения я не могла сдвинуться с места – именно потому я еще стояла, когда Орион, подняв голову, увидел нечто за моей спиной. Сначала я не поняла, что там такое; на его лице не отразилось ничего, ни хорошего, ни плохого, он просто внимательно смотрел на что-то позади меня. Но там что-то было, а я не услышала и не заметила опасности. Это само по себе настораживало.

Я обернулась, одновременно накладывая защитное заклинание, которое две недели назад дал мне Элфи. Я неохотно заставила себя обратиться к нему, зная заранее, что Элфи не откажет. Блин. Это наверняка было одно из лучших заклинаний, какими только владела его семья, входившая в лондонский анклав, и он мог дорого взять за него. Возможно, в школе оно стоило бы дороже моих сутр, поскольку хороший заклинатель мог воспользоваться им во время выпуска, а от сутр нет никакого проку, пока не выберешься из школы живым.

Это так называемое заклинание отказа. Чтобы не утомлять вас техническими подробностями, скажу, что оно берет нечто неосязаемое и придает ему материальный облик. В исполнении Элфи заклинание создавало аккуратный прозрачный купол примерно двух метров в поперечнике. Колдуя в одиночку, Элфи мог продержаться три минуты, что по меркам выпускного зала составляет целую вечность – так вот, пока он удерживал заклинание, он отбивал все, что не желал пускать внутрь, включая злыдней, враждебную магию, летающие обломки, испорченный воздух и так далее. Хотя есть много заклинаний, способных отделить тебя от внешнего мира, исключительная особенность этих чар состояла в том, что купол впускал то, что нужно, например кислород, не зараженный ядовитыми газами, и исцеляющие заклинания от союзников. В первый раз Элфи прибег к отказу на тренировке, когда мы столкнулись с ледяными великанами. С тех пор он несколько раз пользовался им, спасая других. Элфи не из тех, кто неохотно помогает чужим, на это у него хватает благородства – а может быть, он принял близко к сердцу идею «положение обязывает». В любом случае он от души принялся выручать соседей.

Но когда заклинание наложила я, то получила почти четырехметровый купол, который стоял, пока я в нем нуждалась; заключив что-либо под него, я могла передвинуть купол вместе с содержимым. Иными словами, можно было окружить им несколько человек и перенести на другое место, не прихватив заодно злыдней. Эта штука изменила расклад сил. Если вы думаете, что я попросила у Элфи заклинание отказа именно для того, чтобы помочь другим, вы ошибаетесь. Я понятия не имела, зачем оно мне. Я просто знала, что это сильное заклинание и у него есть потенциал – потенциал, который я могла разработать.

Я растянула гладкий купол над собой и Орионом, прежде чем успела повернуться до конца, и хорошо сделала, потому что нам вовсе не были нужны двадцать семь убийственных заклинаний и смертоносных артефактов, которые летели в нас; пять из них поддерживал своими усилиями настоящий круг. Сомневаюсь, что сумела бы отбить или отразить их все иным образом. Но ничто не пробилось сквозь непроницаемый купол (спасибо, Элфи). Большинство просто растворилось. Самые сложные заклинания и артефакты соскользнули по оболочке купола на пол и превратились в гневно шипящее облако горячего пара, переливающееся десятками оттенков. Пар бурлил и клубился вокруг нас, пока орудия нападения не рассеялись полностью.

К тому времени Орион уже стоял рядом со мной и смотрел из-за сверкающей стены купола на лица тридцати двух ребят, которые только что предприняли неплохую попытку покушения. Я узнала стоявшую впереди Юянь; Цзы-Сюань работал в кругу. Сюда явились все шанхайские выпускники заодно со своими союзниками и еще десяток ребят, которые, не сомневаюсь, были родом из Пекина, Гонконга и Гуаньчжоу.

Меня это совершенно не удивило, хотя и застало врасплох. Я должна была предвидеть атаку. Но Орион поначалу как будто смутился – очевидно, он не понимал, как можно совершить такую странную ошибку. Лишь при виде мрачного разочарования, с которым шанхайцы наблюдали за тем, как развеивались их чары, до Ориона дошло, что они вовсе не ошиблись.

Полагаю, они страшно пожалели об этом в следующую же минуту, и я тоже, потому что оказалось, что до сих пор я не видела Ориона в гневе. В настоящем гневе. И… не мне судить, конечно, но это было ужасно. Я перепугалась, пусть даже он разозлился не на меня. На мгновение мне показалось, что я удерживаю купол не для защиты Ориона. Я отгораживала их от него.

– Лейк! – сказала я как можно резче, но прозвучало это неуверенно и слабо. Я ничего не могла поделать. Вид у него был… страшный – зубы оскалены, в глазах зловещий огонь. Орион приготовил для удара столько маны, что это было видно невооруженным глазом, как видно сжатые перед дракой кулаки. Перед моим мысленным взором предстало кошмарное видение: вот он изящно проходит сквозь толпу противников и абсолютно ни о чем не задумывается, пока не убьет всех… всех. Точно так же он поступал со злыднями.

Но, к счастью, Орион выговорил: «Они хотели тебя убить!» и вопреки искреннему ужасу я сумела пробудить в себе немного негодования, ровно столько, чтобы раздуть спасительный огонь гнева и досады.

– Мне ничто не угрожало! Что ты собирался делать, скажи на милость? Дай тебе волю, ты прикончишь самого себя! Между прочим, я уже дошла до одиннадцати.

Он отвлекся от стычки ровно настолько, чтобы вспыхнуть.

– До одиннадцати!

– Счет выпишу потом, – сказала я, изо всех сил изображая хладнокровие. – А теперь давай соберем вещи и перенесем пикник в библиотеку, как нормальные люди. Что ты вообще делаешь?

Это был неудачный вопрос, поскольку Орион посмотрел на нападавших и, похоже, вновь подумал, что поубивать их всех – неплохой вариант; поймите меня правильно, он был буквально в шаге от убийства. Я не знала, что делать, но выбор уже не принадлежал мне: вокруг кучками, словно из ниоткуда, стали появляться люди, начиная с Лизель и ее команды. Лицо Элфи было искажено от напряжения – он тоже удерживал купол.

Остальные союзы начали влетать в зал со всей скоростью, какую позволяло развить заклинание крюка; как я поняла, оно исходило из держателя щита у меня на поясе. Возник Ибрагим со своей командой; явился даже Хамис, вместе с Нкойо.

Более того, влетел Магнус и его парни, за ним Жермен, тоже не один, потом ребята из Атланты, из Луизианы… в считаные минуты ньюйоркцы и шанхайцы, со своими разнообразными союзниками, образно говоря, приняли боевую стойку, и все мы были готовы покатиться прямо в открытую пасть ловушки Фукидида. В плане человекоубийства это было бы так же эффективно, как нападение орды злыдней. А потом выжившие вернулись бы домой и рассказали родителям, что война, которую все отчасти ожидали, началась прямо в школе.

Я понятия не имела, как этому помешать. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что от Ориона толку не будет – он мог только подлить масла в огонь. Магнус уже выстроил позади себя ньюйоркцев. В зале недоставало только Аадхью, Лю и Хлои – потому что человек, придумавший эту оборонительную стратегию (спорим, что Лизель), знал, что они предупредят меня заранее и лишат ее приятной возможности прийти мне на помощь.

В ту самую минуту подключилась и школа – как будто нам недоставало проблем. Мы все замерли, когда услышали скрежет механизмов на полосе препятствий: так всегда бывало в конце недели, когда препятствия менялись, только изнутри зала звук казался вдвое громче обычного. А потом пол у нас под ногами заколебался и стал гнуться, готовясь изменить форму.

Мы привыкли быть вечно начеку, поэтому все немедленно принялись хвататься за подручные преимущества. Совсем как в начале какой-нибудь компьютерной стратегии, когда игроки пытаются утвердить свои позиции, прежде чем швырять бомбы. Зеленые холмы вздымались и опускались, словно волны на море, а ребята пытались превратить их в нечто подходящее, например траншеи и укрепления. Это было все равно что кататься по океану на континентальной плите, используя для управления лошадиную уздечку.

Как только эта метафора пришла мне в голову, я вспомнила, что у меня есть одно пригодное заклинание – то единственное, которое я успешно составила сама. Одно-единственное заклинание, которое я вообще когда-либо попыталась написать, поскольку в великолепном приливе вдохновения создала призыв супервулкана. Немедленно после того я сожгла пергамент, но заклинание намертво засело у меня в мозгу, вместе со всеми чудовищными чарами, какие только мне попадались.

Я сделала глубокий вдох, собрала ману и вытянула руки на выдохе, одновременно произнеся первые слова. Две сияющие линии протянулись по полу по обе стороны от меня и двинулись дальше, как спиральные галактики; все, чего они касались, немедленно и ярко отражалось у меня в голове, подчиняясь власти заклинания. Остальные пытались цепляться за небольшие кусочки пола, которые они еще контролировали, но заклинание безжалостно отрывало их и передавало мне, пока весь зал не начал кипеть и содрогаться в моей мысленной хватке.

И тогда до лучших заклинателей вдруг дошло, к чему идет процесс – а именно, к гигантскому взрыву, на уровне природного катаклизма, который уничтожил бы всех находившихся в зале, а заодно, вероятно, снес бы и школу.

– Что ты творишь? – в ужасе закричал Магнус – он вообще-то был неплохим заклинателем, – и тут отчетливо наступил поворотный момент, когда все перестали думать о вражеской стороне и подумали обо мне.

И вовремя, потому что я как раз закончила с вступительной частью заклинания – стоило приступить ко второй части, и обратной дороги не было бы. Я остановилась, огромным напряжением воли удерживая массу энергии, и обеими руками разгладила зал – так внезапно, что половина ребят попадали на пол, когда холмы исчезли у них под ногами, а траншеи сомкнулись. Устоявшие попятились, вытаращив глаза от ужаса, а я зарычала, обращаясь ко всем сразу:

– Хватит! Перестаньте! Если бы я хотела кого-то убить – кого угодно, – он бы уже был мертв! Ру гуо во сянь ни си, ни мен си динь ле! – добавила я на своем паршивом китайском.

Поскольку мне пришлось напрячь все силы, чтобы не убить их, на окружающих это произвело определенное впечатление. Ну, насколько это было возможно в ту минуту, когда все искренне боялись гибели. По крайней мере, они уж точно перестали думать о том, чтобы самим кого-то убить. Даже Орион забыл о собственном гневе и просто стоял и смотрел на меня с возмутительным восторгом в глазах, демонстрируя полнейшее отсутствие здравого смысла и рассудка.

Удовлетворившись тем, что военные действия прекратились, я постепенно ослабила контроль над пугающе пластичным окружением. Холмы и долины медленно встали на места, деревья неестественным образом разогнулись, иллюзия обрела прежние очертания. Выпутывание из заклинания заняло почти пятнадцать минут, но меня и не думали отвлекать или перебивать; несколько человек даже встали у двери, чтобы никто не зашел. Когда я закончила, то дрожала и чувствовала тошноту. Я бы не отказалась полежать час-другой в темной комнате… но вместо этого глотнула воздуху и сказала:

– Я хочу вытащить вас отсюда. Вытащить всех. Перестаньте страдать фигней и помогите.

Глава 12

Пауза

В четверг в китайской группе было четыреста человек. Затем мы с Орионом потащились в библиотеку и свернулись на кушетках, предоставив остальным устраивать над нашими головами разбор полетов. Я чувствовала себя половой тряпкой, которую несколько раз энергично отжали.

Дело было не только в возросшем числе; большинство новичков понятия не имели о наших стратегиях, и, кроме того, тренировки есть тренировки. Пропустив полтора месяца, они значительно от нас отстали. Без массовой гибели мы обошлись только потому, что я от отчаяния сжульничала и стала использовать заклинание Элфи, чтобы перебрасывать целые группы учеников и злыдней с места на место. Злыдни немедленно развеивались, поскольку были фальшивками. Твари в выпускном зале не будут столь услужливо исчезать, поэтому этот маневр не помог бы нам в реальности. Но я должна была сделать хоть что-то, просто чтобы все завершили тренировку живыми.

Я не обращала особого внимания на обсуждение, поскольку все решили, что основная задача – натаскать как следует свежеприбывших. Это было вполне логично. Юянь, вошедшая в состав организационного комитета, сказала, что они могут тренироваться каждый день в течение следующих двух недель, дав остальным (кроме нас с Орионом) время отдохнуть. Все согласились, и тогда Аадхья задумчиво сказала:

– Вообще-то нужно, чтобы испанская и индийская группы в ближайшее время соединились с английской или китайской. Начнем пробежки на пятьсот человек… через месяц! – добавила она, когда я гневно привстала с кушетки.

Я опустила голову, на время успокоившись, но тут Лизель раздраженно вздохнула, и не услышать этого было невозможно. Глядя на протертую обивку кушетки, я проговорила сквозь зубы:

– На следующей неделе – английская группа. Через неделю – китайская.

Орион, лежавший на кушетке перпендикулярно моей, тихонько застонал, но не стал спорить. Близился апрель. Осталось меньше трех месяцев.

Я не стану утверждать, что эта неделя доставила мне массу удовольствия, но к среде китайская группа уже приблизилась к приличному уровню, а после тренировки в пятницу Цзы-Сюань подошел к Лю и Аадхье и предложил свой корректор, чтобы усовершенствовать лютню. Они весь вечер вместе возились в мастерской, а в субботу, когда Лю взяла первые аккорды, а я запела заклинание, волна маны накатила на нашу толпу, эхом отдалась от стен зала и прокатилась еще раз, вчетверо усилив эффект всех заклинаний. Мне ни разу не пришлось жульничать; к концу тренировки я даже не выбилась из сил.

– Он не заставит тебя отдать лютню? – негромко спросила я у Лю потом, когда ребята столпились вокруг Цзы-Сюаня, рассыпаясь в поздравлениях.

Я только что испепелила целую стаю саранчи – такую огромную, что она затмила небо; саранча упорствовала, и мне пришлось устроить огненную бурю, которая целых пятнадцать минут бушевала у нас над головами, но этим уже никого нельзя было удивить. Ну или буря всех так напугала, что ребята постарались о ней забыть.

Лю и Аадхья уже переговорили насчет лютни и решили, что семья Лю заплатит за нее Аадхье – если, конечно, Лю выберется. Этот договор утверждал растущий статус Аадхьи как мастера и давал ей немалое количество ресурсов, с которыми можно было открыть мастерскую, а разветвленный клан Лю извлек бы из лютни гораздо больше пользы, чем Аадхья и ее родные. Но обычно цена за усовершенствование артефакта составляет три четверти стоимости результата. Цзы-Сюань имел полное право считать себя основным владельцем лютни, а поскольку он был членом шанхайского анклава, он с большей вероятностью выкупил бы долю Лю, чем наоборот.

Я просто спросила, я не имела в виду ничего такого, всего лишь поинтересовалась, нет ли дополнительных нюансов. Разумеется, усовершенствование лютни было в общих интересах, но кому-то она в конце концов досталась бы, и мне показалось бы странным, если бы из-за нее не торговались. Однако Лю страшно покраснела и живо приложила ладони к щекам, словно пытаясь стереть с них румянец; если она хотела отвлечь мое внимание, то потерпела крах.

– Он просил разрешения познакомиться с моей семьей, когда мы выберемся, – сдавленно произнесла она.

Я так и вытаращилась. Ну и заявление! Трудно сказать, что члены анклавов – и люди, близко стоящие к вступлению в анклав, вроде родных Лю – по своей воле устраивают молодежи свидания, браки и так далее, но зачастую старшие в этом участвуют. Все волшебники поколения ее родителей, дедов и прадедов лезли из шкуры вон, чтобы разжиться ресурсами и купить заклинания для строительства анклава. И они имели в виду вовсе не жалкий, маленький, старомодный Золотой анклавчик; они собирались воздвигнуть в пустоте башни и добавить к созвездию китайских анклавов еще одну современную звезду. Как только они соберут все фрагменты воедино, то начнут принимать предложения от независимых волшебников из разных китайских городов. Они и выберут город, чья магическая популяция предложит больше всего; мана и ресурсы волшебников-одиночек пойдут на строительство нового анклава. Волшебники, которые внесут наибольшую долю, войдут в анклав немедленно, а остальные будут поступать в него в течение десяти-двадцати лет, по мере того как строительство будет продолжаться, а анклав – расширяться.

Лю родилась, когда этот проект уже был задуман; предполагалось, что она внесет свою лепту в его осуществление. Она сама мечтала об анклаве. И каждый, с кем Лю пошла бы на свидание, несомненно, подвергся бы оценке как потенциальная часть этого плана. Возможно, ее родственники не собирались активно вмешиваться в процесс, но, конечно, они порадовались бы, если бы Лю привела домой подходящего кандидата. Несомненно, таковым мог считаться мастер из Шанхая, у которого хватило талантов, чтобы уже в школе создать корректор.

– Ну, так это… хорошо? – поинтересовалась я.

Лю озадаченно уставилась на меня, как будто сама не знала. Она посмотрела на Цзы-Сюаня, потом снова на меня.

– Он… милый? И очень симпатичный?

Как будто она спрашивала моего мнения. Насколько мне было известно, Лю еще ни в кого не влюблялась; подозреваю, что она считала это чересчур рискованным в то время, когда баловалась малией. Романы малефицеров, как правило, напоминают историю Бонни и Клайда – или Франкенштейна и Игоря. Далеко не каждого это привлекает. Так что теперь Лю получила настоящий подарок и осторожно заглядывала под крышку.

– Да, – искренне сказала я.

Видимо, моей обязанностью как подруги Лю было внимательно наблюдать и – при возможности – отомстить за хихиканье в мой адрес.

Лю, возможно, и сомневалась насчет Цзы-Сюаня, зато твердо была уверена, что мне следует уйти и не смущать ее; она раз десять повторила, что я не обязана с ней торчать. Я упорно делала вид, что не понимаю намеков, пока толпа вокруг Цзы-Сюаня не рассеялась. Он вежливо отделался от последних прилипал, а я как бы случайно отошла от Лю, но недалеко – мне было слышно, как он, подойдя, позвал ее с собой в библиотеку.

Лю повернулась и спросила у меня:

– Эль, ты пойдешь?

– Идите, я догоню, – сказала я и непотребно ухмыльнулась.

Лю вновь покраснела и показала мне язык, а потом, торопливо приняв достойный вид, повернулась к Цзы-Сюаню. Я улыбалась, глядя им вслед; это было так… нормально. Они оба нащупывали дорогу в будущее за пределами проклятой школы.

Наверно, по поводу моей запутанной личной жизни вы бы сказали то же самое, однако мое положение казалось мне гораздо более зыбким, драматичным и сложным, не говоря уж о непрактичности, ведь я собиралась втянуть Ориона в абсурдный проект по строительству крошечных анклавов по всему миру, и вряд ли его семья этому бы обрадовалась. Но мне было приятно, по-человечески приятно, я наслаждалась этим ощущением – оно казалось идеальным финалом четырехлетнего забега.

Впервые в жизни я почти позволила себе поверить в будущее – так что, когда Лю и Цзы-Сюань скрылись из виду, я рассмеялась вслух, повернулась к двери спортзала и ликующе поинтересовалась:

– Все еще думаешь, что можешь меня остановить? Ну нет. Я вытащу их отсюда. Я вытащу всех и ни одного не брошу. Никто тебе не достанется. Я выиграю, а ты проиграешь, ясно?

– Ты с кем разговариваешь? – спросила Сударат.

Я здорово испугалась – и поделом, потому что увлеклась своим дурацким монологом и не заметила Сударат; успокоив бешено бьющееся сердце и загнав подальше шестнадцать разных смертоносных заклинаний, которые мгновенно пришли мне на ум, я как можно спокойней ответила:

– Ни с кем, просто размышляла вслух. А ты что тут делаешь?

И тут я взглянула на маленький сверток у нее в руках – из свертка торчал кусок хлеба – и с ужасом поняла, что она разделяет мнение Ориона по поводу пикников в зале.

– Да ты издеваешься, – с негодованием сказала я. – Я что, мало на вас орала? Даже если ты не погибнешь, то забьешь голову непонятно чем. Ты уже почти год здесь пробыла – должна же ты понимать. Это все ненастоящее.

Сударат слушала меня, ссутулившись и крепко держа обеими руками свой сверток. Потом она негромко произнесла:

– Мама обещала в честь выпуска отвезти меня на праздник сакуры в Киото. Но я его не увижу.

Я замолчала – и вообще, кажется, перестала дышать. Сударат помедлила и, не дождавшись от меня ответа, продолжала:

– Дома, в анклаве, нам говорили, что надо выбирать самых толковых ребят, самых умных, лучших. Они помогут. Я знаю, как выглядят сильные ученики. Я-то сама не очень сильная. И никто не хочет со мной дружить. Ребята из анклавов все боятся. Они не знают, что случилось в Бангкоке. Я тоже не знаю. Они думают, что я вру, но я не знаю, честно. Я пошла гулять с бабушкиной собакой, а когда вернулась… короче, дверь в анклав не открывалась. За ней была просто пустая квартира. Все исчезли… – Сударат вздохнула. – Моя тетя работает в Шанхае. Она приехала и забрала меня. Она делилась со мной всем, что имела. Но этого мало, чтобы спасти человека, который ничего не умеет и никому не нравится. Я-то знаю.

Сударат замолчала. Я по-прежнему не могла выговорить ни слова. Ей, видимо, надоело стоять в коридоре и общаться со статуей, поэтому она осторожно обогнула меня и открыла дверь спортзала. Сударат все сделала правильно – не стала заходить слишком далеко, чтобы не отрезать себе путей к отступлению, но и не остановилась у самой двери. Она уселась у подножия дерева, которое тут же принялось за дело и изобразило усыпанные цветами ветви. Сударат достала из сумки маленькую корзиночку клубники – наверно, она потратила немало маны, чтобы превратить в клубнику какой-нибудь залежалый фрукт из столовой. Она сидела под деревом, ела клубнику и читала книжку, совсем как на картинке из буклета для младшеклассников, и крошечные лепестки падали вокруг, словно розовый снег. Сударат решила жить полной жизнью, потому что особых шансов уцелеть у нее не было.

Дверь закрылась, и напоследок до меня донеслось благоухание цветов. Глядя на захлопнувшиеся створки, я сказала: «Нет», и это, конечно, было очень глубокомысленно. А потом я громко расхохоталась сама над собой – пронзительным издевательским смехом.

– Господи, вот дура, какая же я дура, даже не верится.

Я никак не могла успокоиться. Я закрыла руками лицо и всхлипнула, а затем вскинула голову и заорала, обращаясь к школе в целом:

– Зачем ты вообще пыталась меня остановить? Зачем утруждаться? Никакого смысла нет! И не было!

Словно в ответ, за спиной у меня что-то зазвенело и треснуло. Я немедленно обернулась. Я так долго и усердно тренировалась, готовясь к олимпийским соревнованиям по бесполезным навыкам, что отреагировала бессознательно. Мои мускулы были запрограммированы на то, чтобы действовать помимо мозга, чтобы спасти все эти жизни, тысячу не имевших никакого значения жизней… поэтому я развернулась и выставила руки перед собой, собираясь наложить заклинание, и адреналин рекой хлынул в жилы, и тут же я увидела, что это всего-навсего сорвался со стены тяжелый чертеж в раме – осколки разлетелись вокруг, и рама разбилась, превратившись в груду пыльных позолоченных щепок.

Я опустила руки, как только в действие вступил мозг; в промежутках между рыданиями и приступами инстинктивной тревоги я хватала ртом воздух.

– Почему я просто не могу сдаться – ты это пытаешься сказать? – поинтересовалась я – девчонка, которая разговаривала сама с собой в коридоре, глупая девчонка, которая считала себя героиней, потому что собиралась спасти тысячу человек, прежде чем самой выйти за ворота, оставив позади… сколько? Из каждого класса погибает в среднем тысяча двести учеников, и так было на протяжении ста сорока лет… в итоге получается число, с которым я ничего не смогу поделать, даже если всю жизнь простою в зале, сторожа ворота. Сколько бы времени у меня ни осталось, я буду всего-навсего девчонкой, которая пальцем затыкает дыру в плотине; а когда я наконец упаду, поток хлынет как ни в чем не бывало.

– Ты это хотела до меня донести? – яростно спросила я у бледного квадрата на железной стене – он напоминал окно в вековых наслоениях копоти. – Могла бы и пораньше. Прямо сейчас уже нет никакой разницы.

И тут я опустила взгляд и поняла, что это вовсе не чертеж, а первая страница газеты – выпуск «Лондонского шепота» от 10 мая 1880 года – и на ней красовалась большая фотография, изображавшая компанию мужчин в викторианских костюмах. Впереди, упершись руками в бока, стоял какой-то белокурый тип с пышными усами, на вид донельзя довольный собой. Копии этой страницы висели по всей школе. Четыре года подряд я, почти не задействуя мозг, читала древнюю статью на смертельно скучных уроках истории и в очереди в столовую – так читают за едой то, что напечатано на обороте коробки с хлопьями, потому что надо же чем-то занять глаза.

Но теперь я подняла газету с пола и вчиталась внимательно. Мужчины стояли в маленькой, знакомой на вид комнате, уставленной книжными шкафами и тяжелыми металлическими стульями, а на самом краю снимка, на массивном деревянном секретере, лежал толстый свиток, покрытый подписями.

Это была моя библиотечная аудитория.

Статья гласила: «Сегодня с помощью уникального магического круга, равного которому еще не видел свет, были успешно наложены последние скрепляющие заклинания Шоломанчи. Представители крупнейших мировых анклавов, числом двадцать один, соединили свою добрую волю и энергию под вдохновенным руководством сэра Альфреда Купера Браунинга из Манчестера ради общей цели – невзирая на ссоры и разногласия создать учреждение, чьей главной задачей будет предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям».

Я читала и читала, пока до меня не дошло. Я, конечно, и так знала статью наизусть, я могла процитировать ее не глядя. Эта самая фотография помещена в справочнике младшеклассника, который рассылают новичкам перед приемом в школу; эта самовозвеличивающая статья висит на стене в десятке аудиторий. Ее перепечатывают в учебниках истории. На лестничных перилах и на потолке читального зала выгравированы великие слова – «предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям», – но никто и никогда не принимал их всерьез. Даже сэр Альфред Купер Браунинг и его самодовольные товарищи в сюртуках и жилетах. Пока их не приперли к стенке, они не допускали в школу посторонних детей, а когда пришлось пойти на уступки, они сделали все возможное, чтобы дать ребятам из собственных анклавов максимум преимуществ. Ни один человек в школе не верил этой статье. Все считали, что это лицемерная чушь.

Кроме, разумеется, самой Шоломанчи. И неудивительно. Могущественнейшие в мире маги составили круг и внедрили в самую суть школы эти слова – слова, которые они превратили промеж себя в сладкую ложь, которую могли сообща повторять. Они выстроили Шоломанчу и твердо сказали ей, что ее главная задача – предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям.

Пускай школа делала это не очень эффективно, но, несомненно, она старалась – и была меньшим злом.

Не стану притворяться, что с самого начала все поняла. Совсем наоборот. У меня появились лишь первые смутные догадки. Тогда я бросила статью обратно на груду мусора и зашагала по коридору. Я шла бесцельно, и в голове у меня шумело; в ту минуту со мной могла справиться любая тварь. Но злыдни по-прежнему сидели в укромных уголках, хоть я и брела, ничего перед собой не видя. Я сама не знала, куда зашла, пока дверь, мимо которой я проходила, не открылась с громким стуком. Я увидела коридор, ведущий в очаровательный уединенный кабинет для семинарских занятий – тот самый, в котором я два месяца подряд подвергалась безжалостным атакам.

И все вдруг обрело совершенно иную окраску. Я остановилась и уставилась в коридор. Школа не пыталась убить меня или превратить в малефицера. Она не хотела, чтобы я высосала всех досуха и отправилась завоевывать мир. Так чего же она хотела?

Дверь кабинета была открыта. Я помедлила на пороге, заглядывая внутрь, и вдруг одна из стенных панелей рядом с раковиной со стуком ушла вглубь, и за ней обнаружилась узкая шахта с лестницей. Я знала, что это – я побывала там в конце прошлого года и надеялась больше не повторять. Опыт оказался слишком волнующим. Шахта вела вниз, в выпускной зал.

Послание было недвусмысленным. А вот моей голове недоставало ясности, поэтому я не стала особо задумываться, прежде чем подойти, взяться за лестницу и полезть вниз, в темноту. Но я не слышала никаких подозрительных звуков – ни шороха, ни царапанья, ни шипения, только постукивание и бульканье обширной сети труб, которые неуклонно качали воздух, воду, отходы, школьное варево. Тихо гудела мана, направляемая в защитные устройства. Спуск занял немного времени; школа хотела, чтобы я побыстрее добралась до выпускного зала, и в голове у меня было так пусто, что мозг не возражал. Казалось, спуск продолжался всего несколько минут – и вот я уже стояла в маленькой технической каморке в самом низу, в том самом месте, где началась наша великая миссия по починке очистительного оборудования.

Я зажгла свет. Он осветил голую металлическую стену, вогнутую внутрь, словно злыдни бились об нее, пытаясь прорваться в шахту, после того как крюк нас выдернул. По ту сторону находился выпускной зал, полный тварей, к встрече с которыми нам – мне – нужно было подготовиться. Бесконечные, немыслимо ужасные, невыносимые тренировки неумолимо толкали и толкали нас к поиску новых стратегий, к необходимости сплотиться в один огромный союз ради победы над тем, что… ждало с другой стороны. Вот какая задача перед нами стояла.

И, видимо, настало время мне встретиться со школьными ужасами. Ключа у меня не было, но металлическая панель открылась сама собой – винты вывернулись из швов и аккуратно, один за другим, легли на пол. Я просто стояла и смотрела. С оглушительным лязгом упала одна панель, потом другая…

И из дыры ничего не вылезло.

Это меня не особо потрясло – к тому времени я уже обо всем догадалась, я знала, что ждет на той стороне. Злыдни не стали бы беспокоиться из-за одного паршивого ученика. Я с самого начала знала, что́ там будет, честное слово, как бы я ни притворялась, что не знаю. Это будут не ледяные великаны, не стая саранчи, не демон-бичеватель. Школа обращалась со мной ласково и нежно, подводя к главному мало-помалу, но время истекало, и мне предстояло встретиться с врагом, чтобы не растеряться в день выпуска. В конце концов, я это обещала. Обещала Хамису, Аадхье, Лю, Хлое и всем остальным, целой школе.

Но я не могла шагнуть в отверстие. Даже если сейчас в зале было безопасно – какая нелепость, – я не хотела туда идти. Не хотела потом возвращаться наверх и рассказывать остальным о том, что нас ждет. Не хотела провести следующие три месяца, думая об этом каждый день, строя планы, обсуждая разные стратегии в надежде пережить самое ужасное, что когда-либо со мной случалось. Мне хотелось свернуться в клубочек в углу. Хотелось плакать и звать маму, Ориона, кого угодно, чтобы они пришли и спасли меня, но никого не было. Кроме меня. И двух чреворотов, Терпения и Стойкости, которые караулили у ворот – голодные, дочиста вылизавшие весь выпускной зал.

Я знала, что мне придется пойти и взглянуть на них. Я не могла просто взять и подняться по лестнице – не факт, что школа мне бы вообще это позволила – но двинуться вперед я тоже не могла. Я стояла там очень долго. Наверное, прошел целый час, прежде чем из шахты донесся тихий тревожный писк, и из отверстия, цепляясь лапками за нижнюю ступеньку лестницы, выглянула Моя Прелесть.

Я осторожно взяла мышку, прижала к щеке, сморщилась и несколько раз всхлипнула, моча мягкую шерстку слезами. Моя Прелесть ткнула меня носиком и затихла. Когда я наконец успокоилась, она взобралась мне на плечо, устроилась за ухом и тихонько пискнула в знак ободрения. Я тяжело вздохнула и заставила себя выйти в зал, пока на меня вновь не накатил ужас.

Зал не был вполне пуст – у дальней стены, неподалеку от очистительных механизмов, которые мы чинили в прошлом году, мирно спали несколько взрослых агглов, чьи крошечные панцири блестели от полных маны наростов (это были фрагменты артефактов и крошечные флакончики из-под зелий и алхимических ингредиентов). Агглы проснулись, услышав мои шаги, и заковыляли в темные уголки со всей возможной скоростью – примерно четверть мили в час.

Под ногами хрустели чешуйки амфисбены и сухие шкурки перелинявших объедателей, размером не больше носового платка. Но ни одной твари не было видно. На потолке смутно виднелись перекрещивающиеся темные линии – среды сиренопаучьей паутины вековой давности, которую испепелило очищение. От сиренопауков остались лишь твердые темные комки, застрявшие среди паутины; кое-где из них торчали ноги. От других злыдней не осталось и вовсе ничего, кроме старого помета и скелетов. Полдесятка механических злыдней валялись там и сям безжизненными грудами металла. Несколько суетливых детенышей бросились от меня бегом – они были такими мелкими, что я даже не сумела их идентифицировать.

Я стиснула кулаки, решительно повернулась к воротам… и сказала:

– Однако.

Я стояла столбом, пока Моя Прелесть не потыкала меня носиком; тогда я прошагала через весь выпускной зал к массивным двойным дверям, ведущим на свободу. На полу по обе стороны от ворот виднелись два огромных пятна – обугленные очертания чреворотов. Так полицейские обводят мелком труп. Отметины на полу были неровные – смертоносное пламя выжгло несколько слоев, но, несомненно, немало и осталось.

Я была отчасти права – очищение сработало. Терпение и Стойкость не погибли, но они, обожженные и ослепшие, вероятно, наугад махали щупальцами, пока выпускники выбегали за ворота. Они пропустили свою ежегодную трапезу. Оправившись, они сожрали уцелевших злыдней в попытке набить огромное пустое брюхо. Но потом, когда не осталось ничего, пригодного в пищу, чревороты… ушли.

Я понятия не имела куда. Они укрылись где-то в школе? Уж точно они не выбрались на жилые этажи – мы бы услышали вопли. В пустотах между потолком выпускного зала и полом мастерских есть много свободного пространства, и оно толком не защищено, так что чревороты могли заползти и туда, но есть им по-прежнему было нечего. Как правило, чревороты не прячутся. Может, они вообще ушли? Не исключено. Защитные заклинания мешают злыдням заходить, а не уходить. Если Терпение и Стойкость отправились бродить по миру и громить анклавы, мы не узнаем об этом, пока сами не выберемся из школы.

И ничто нам не препятствовало. Не нужно было больше тренироваться и преодолевать полосу препятствий. Мы могли взять и уйти.

Я смотрела на огромную дверь, выкованную из сплошной бронзы. На ней повсюду были разбросаны какие-то схемы и рисунки, наподобие чертежей. Двух одинаковых среди них я не нашла. Но вряд ли кто-то потратил хоть секунду, разглядывая их, с того самого дня как школа открыла двери для учеников. Огромный герб в середине был украшен девизом Шоломанчи – In Sapienta Umbraculum, «В мудрости убежище», – а вокруг герба шло защитное заклинание, повторявшееся на разных языках, на английском, среднеанглийском и древнеанглийском, по кругу, замыкаясь в кольцо. Впрочем, там был не только английский – то же заклинание повторялось на десятках языков, в других кольцах, и те языки, которые я могла опознать, имели множество вариантов – современный арабский и средневековый, современный французский и старофранцузский, латынь…

Просто перевести заклинание недостаточно – работать оно не будет; нужен гениальный поэт (а лучше несколько) для каждого языка и каждого диалекта. Прямой перевод сгодится, только если заклинание совсем простое. То, что я смогла разобрать без словаря, представляло собой короткую вариацию на тему «Не впускай сюда никакого зла». Английский вариант гласил: «Зло, держись подальше, мудрость этих врат хранит убежище», что имело прямое отношение к девизу и, очевидно, не было простым совпадением. Эта фраза была написана и на других языках, которые я знала.

Я поняла, что это не просто гравировка. В буквы, врезанные в верхний слой бронзы, влили какое-то светящееся алхимическое вещество, так что надпись сияла изнутри. Впрочем, горела она не равномерно – свет двигался от слова к слову, от надписи к надписи, с той скоростью, с которой ты произносил заклинания. Это позволяло их регулярно обновлять, накладывая снова и снова. Отдельные заклинания даже были как-то синхронизированы – я не поняла, как именно, но одни начинались и заканчивались одновременно, а другие зажигались, когда потухали предыдущие. Это напоминало сложный хорал, в котором звучало одновременно несколько десятков голосов.

Меня это зачаровывало; казалось, я слышу, как звучат заклинания. Вскоре я поняла, что мне не мерещится – металл был усеян крошечными отверстиями, которые с первого взгляда представлялись чисто декоративными, и, когда я наклонилась пониже и всмотрелась, за ними мне удалось разглядеть какой-то механизм, который открывал и затворял каждое отверстие по отдельности. Когда оно открывалось, из него вырывалась тонкая струйка воздуха, а с ней отдельная буква или слог, и каждый звук соответствовал символу, который высвечивался в ту же секунду. Этот шепот едва слышался сквозь слабое, похожее на метроном, тиканье механизма, управлявшего отверстиями, сквозь шипение и бульканье жидкости, качаемой по трубам…

Я никогда в жизни, даже в школе, не видела ничего подобного. На скучных уроках истории нам рассказывали, что сэр Альфред убедил другие крупные анклавы строить школу постепенно – стоимость такой постройки, как вы догадываетесь, была колоссальной. Изначально он предложил возвести для детей отдельный анклав, но с очень прочными дверьми. После того как двери были созданы, он показал остальным уточненные планы; вероятно, коллеги-волшебники, посмотрев на дверь, согласились с остальным. Меня, здесь и сейчас, это не удивляло. Я провела в школе почти четыре года – не раз чудом избежав смерти – и до сих пор верила в то, что ворота Шоломанчи служили преградой любому злу, удерживали чудовищ за пределами школы и хранили нас всех.

Видимо, они и впрямь – более или менее – это проделывали. Не представляю себе, сколько злыдней пролезало бы в школу, не будь у нее надежных дверей. Шоломанча была приманкой, самой соблазнительной приманкой, какую можно представить. Столько нежных, полных маны юных волшебников, собранных со всего мира в одно место. Любой злыдень, прослышавший про школу, попытался бы в нее проникнуть. И некоторым это удавалось, даже несмотря на дверь. Время от времени очередная буква не загоралась, порыв воздуха не выходил из отверстия – очевидно, в огромной конструкции были какие-то слабые места, заклинания там на секунду сбивались, в защите возникали бреши, и целеустремленный злыдень мог пробраться внутрь. Все равно что выковырять расшатавшийся кирпич из крепостной стены. В самые первые годы в школу просочилось столько злыдней, что выпускной зал превратился в бойню. Ворота не были непроницаемы.

Но близко к тому. Поэтому, когда в прошлом году сработал очистительный механизм, Терпение и Стойкость сожрали уцелевших, а Орион прикончил злыдней, которые осмелились показаться на жилых этажах, зал опустел. Прекрасный момент, один необыкновенно удачный год – мы могли спуститься в зал и спокойно выйти. Первый класс в истории Шоломанчи, который пережил бы выпуск без единой жертвы.

А потом… потом злыдни вернутся. Каждый портал, который откроется, чтобы отправить одного из нас домой, пробьет брешь в школьной защите; взамен каждого ушедшего выпускника в школу проникнут два-три злыдня. Большинство притащатся в тот же день, вслед за свежепоступившими новичками. Галлюциногенные злыдни принесутся вместе с тревогой родителей о своем ребенке, ядовитые газы поднимутся по вентиляционным шахтам, аморфные твари протекут по трубам.

Рано или поздно, если Терпение или Стойкость не вернутся, новый чреворот просочится сквозь одну из брешей и гордо усядется у ворот. Очистительный механизм вновь сломается. Количество смертей, вероятно, вернется на прежний уровень к тому времени, когда нынешние новички станут выпускниками, ну или максимум через пару лет после того. Сударат, Чжэню и другим выпуск обойдется не так легко. И Аарону из Манчестера, который даром принес мне крошечную записку от мамы. Всем ребятам, которых я почти не знала или совсем не знала, с которыми была незнакома, которые еще даже не родились.

Вот что твердила мне школа. Она манила меня все дальше, предлагая одну каплю силы за другой, чтобы дать понять, что забота вовсе не бесполезна, что я могу позволить себе помогать друзьям, и их союзникам, и вообще всем одноклассникам. И вот, когда я одолела эту вершину, школа сообщила, что можно ни о ком не беспокоиться – теперь, когда способность заботиться развилась у меня до крайних пределов.

– Чего же ты хочешь? – поинтересовалась я, глядя на дверь.

Несомненно, Шоломанча не стремилась спасти один какой-то класс – или даже все четыре. Школа уже пожрала сотни тысяч детей за время своего безжалостного существования. Ни один небезразличный человек не вытерпел бы этого. Но школа не была человеком, она не отличалась добротой. Она не любила нас. Она просто старалась как следует выполнить свою задачу – и, пока она работала, мы непрерывно и неизбежно умирали. Три четверти каждого класса погибало. Школа хотела, чтобы мы увидели широко открытое, сияющее окно возможностей и…

– …Исправили тебя?

Больше ничего я не смогла придумать – но пути это не указало. Я обвела взглядом пустой зал; даже костей в нем не валялось.

– Но как?

Ответа не было. Никакого полезного совета я не получила. Только Моя Прелесть пискнула и ткнула меня носиком, предлагая вернуться.

– Я не понимаю! – крикнула я, стоя перед дверью.

Механизм продолжал безмятежно тикать – плод труда армии гениев, которые, располагая неограниченным количеством времени и маны, построили самое хитроумное и безопасное место на свете для своих детей, но этого оказалось недостаточно. Так чего же Шоломанча ждала от меня?

Моя Прелесть снова пискнула, уже сердито, и снова ткнула меня носом. Я с горечью ударила по левой створке кулаком и тут же пожалела об этом: створка слегка качнулась. Она не приоткрылась, лишь чуть заметно дрогнула под ударом, но я поняла, что, если упрусь ногами в пол и навалюсь на нее спиной, она, возможно, откроется. Ничто не держало дверь с той стороны. Края ворот покрывала пятнами зеленая и черная плесень, снаружи прорывался воздух. Ворота были единственным местом, соединявшим школу, которая по большей части парила в пустоте, с реальным миром. Он начинался там, прямо за дверью. Если бы я ее открыла, то могла бы выйти, оказавшись в тайнике, который анклавы назначили точкой опоры, и у этого места были бы реальные координаты и все такое. Несомненно, в пределах дня пути я отыскала бы человека с мобильником, который позволил бы мне позвонить на единственный телефон в коммуне и поговорить с мамой.

Это было бессмысленно, потому что я бы не выпустилась как положено. Мы не попадаем в Шоломанчу через дверь: если превратить материальные ворота в единственную точку входа, все злыдни мира в конце концов соберутся вокруг, и ни один новичок не сможет войти в школу живым. Насколько я понимаю, нас собирают здесь те же чары, которыми анклавы пользуются, чтобы отыграть немного места в реальном мире; когда выпускник проходит через ворота, начинает работать портал, который посылает человека обратно, туда, откуда его забрало впускающее заклинание. Если я просто возьму и выйду в реальный мир, вместо того чтобы вернуться домой через нужный портал, я, так сказать, удеру, не выплатив долга. Понятия не имею, какие будут последствия, но наверняка неприятные.

Но все-таки это можно было сделать. И ощущение, которое я испытывала, было прямо противоположно школьным ужасам. Дверь, несомненно, выходила в какое-то укромное место глубоко под землей, неприятное и, вероятно, опасное, которое должно было отпугивать как злыдней, так и заурядов. Запах, доносившийся из-за ворот, наводил на мысль о переполненной сточной трубе – да, вполне возможный вариант, – но все это не имело никакого значения, потому что за воротами лежал внешний мир, и мне так страстно захотелось выйти, что я развернулась и побежала к технологическому люку, ни разу не позволив себе обернуться.

Подъем был далеко не быстрым. Казалось, я с лихвой плачу за скорость, с которой спустилась. Но Моя Прелесть сидела теплым комочком на моем плече или скакала несколькими ступеньками впереди, и ее белый мех ярко светился даже в тусклом свете, который я себе наколдовала. Я выбралась из шахты и некоторое время лежала плашмя на полу в кабинете, разбросав руки и ноги; от усталости я могла только стонать. Мышка сидела у меня на груди, прилежно умывалась и посматривала по сторонам. Впрочем, вряд ли это было необходимо. Сама школа, похоже, всерьез за мной приглядывала. Она послала ровно необходимое количество злыдней, вынудив меня наступить на собственную гордость и взять ману у Хлои. Если бы не выходки школы, мы с Аадхьей и Лю весь год усердно трудились бы, чтобы собрать побольше маны, и у меня просто не осталось бы времени и сил – а уж тем более энергии, – чтобы задуматься о спасении других. И никто бы, разумеется, ко мне не прислушался, даже если бы я об этом заговорила.

Я задумчиво смотрела на покрытый пятнами потолок, а потом с усилием подняла руку, словно налитую свинцом, и поднесла разделитель маны к глазам. Я так привыкла к нему, что перестала о нем думать. Но на каждой тренировке я забирала целое море маны, даже по сниженным меркам спортзала. Магнус и прочие ньюйоркцы, возможно, обратились к другим анклавам и попросили их поделиться, намекнув, что я не стану с ними тренироваться, если они откажут.

Никто не послушал бы меня, если бы я обратилась к соученикам с безумным замыслом выйти из школы всем вместе. Но Шоломанча заставила их прислушаться, заставила прийти ко мне, выдавая одну непреодолимую полосу препятствий за другой. Школа вынудила ребят поделиться со мной маной, вручить мне свои жизни. Добровольно никто бы этого не сделал. И как только я скажу, что внизу ничего нет, что мы можем спокойно уйти…

– Мама… – простонала я, как будто она сидела рядом и мы могли ожесточенно поспорить, но мама была только в моем воображении. Она с безумной тревогой смотрела на меня, морща лоб.

«Не связывайся с Орионом Лейком». Мама именно это имела в виду? Она предвидела, что будет, если свести нас вместе на год – и как мне придется за это расплачиваться? Конечно, я бы осталась на мели, если бы Хлоя забрала разделитель. Но если бы я приобрела чужую ману ложью… в конце концов, ее ведь не дали бы мне просто так.

Это не принесло бы мне очевидного ущерба – такого, какой терпят откровенные малефицеры. Если бы хитроумный план Прасонга сработал, его душа пострадала бы так сильно, что, возможно, он бы никогда впредь не сумел своими силами собрать ману, даже если бы провел остаток жизни в раскаянии и попытках очиститься. Со мной бы ничего такого не случилось; обошлось бы даже без почерневших ногтей и легкого ощущения беспокойства (такое наказание понесла Лю за то, что убила двух-трех беззащитных мышек, чтобы выжить). Малефицеры несут убыток, потому что вытягивают ману у существ, которые активно борются с ними. Именно противостояние и превращает ее в малию. Но когда ты убеждаешь другого отдать тебе ману добровольно, это не приносит вреда. Ты можешь обмануть человека, надавить на него, солгать… все, что угодно. Ничего плохого – во всяком случае, очевидного для окружающих – с тобой не случится.

Потому-то члены анклавов так себя и ведут. Они делают вид, что это никакая не малия, но они ошибаются. Конечно, выманить у человека каплю маны, которая ему не так уж и нужна, совсем не то что превратиться в ненасытного вампира-убийцу, который в жизни не сделает доброго дела, но суть одна. Так считала мама – всю жизнь она меня этому учила, и урок я усвоила, хоть и не сразу.

Я знала, что́ она сказала бы в ответ на предложение сделать небольшое зло ради чьего-то блага, а уж тем более ради спасения грядущих поколений. Я осталась в живых только потому, что мама не принимала таких предложений. Ей прямым текстом сказали, что я превращусь в смертоносное чудовище – это сказали люди, у которых не было повода лгать, но мама отказалась отдать меня им, потому что не поверила. Она отказалась не только потому, что любила своего ребенка – будь любовь единственной причиной, мама отправила бы меня жить в анклав, как только за мной начали охотиться злыдни, почти на пять лет раньше положенного. Но она и этого не сделала. Она отказалась исключительно потому, что не желала ступать на плохой путь.

Может быть, именно это она и предвидела. Прекрасную дорогу из золотого кирпича, которую вымостил для меня Орион, полный самый благих намерений, – Орион, в жизни не сделавший ничего дурного. Но если я сделаю первый шаг по ложному пути, кто знает, как далеко я заберусь? После того как я сделаю первый шаг, уже никто не остановит мой бешеный бег.

Я медленно села. Моя Прелесть взобралась мне на колени и тревожно подергала носиком.

– Ну что ж, – сказала я. – Посмотрим, что будет.

Я посадила ее в карман и побрела в библиотеку. Она превратилась в зал военного совета. Здесь присутствовал наш полуофициальный оргкомитет полным составом – обед закончился, и Лю с Цзы-Сюанем рассказывали остальным про эффект усовершенствованной лютни, а вокруг виднелись счастливые лица, на которых читалось огромное облегчение. Орион дремал на кушетке, приоткрыв рот и свесив руку.

– Эль! – воскликнула Аадхья, когда я вошла. – Ты пропустила обед. Что случилось?

Лизель не стала ждать ответа. Она с раздражением закатила глаза, словно говоря: «Прогуливаешь, значит?», и сурово произнесла:

– Дел у нас стало больше, а не меньше. Мы по-прежнему не знаем пределы мощности лютни. Может быть, она прибавит маны всем, но, чтобы это выяснить, надо выйти на полосу препятствий полным составом, чем раньше, тем лучше.

– Нет, – перебила я. – Тренировок больше не нужно.

Все замолчали и уставились на меня – большинство с абсолютным ужасом на лицах. Подозреваю, они подумали: «Ага, вот сейчас из-за занавеса выйдет чудовище». Одна девочка из мумбайского анклава, которая, вероятно, присоединилась к совету, чтобы следить за мной, уже начала накладывать защитное заклинание.

– Стой, – сердито сказала я ей и, подхваченная волной гнева, договорила: – Я только что была в выпускном зале. Там никого нет.

Она застыла. Остальные глядели на меня в полнейшем недоумении. Возможно, им было бы гораздо проще, если бы я разразилась безумным хохотом и крикнула: «Бегите, глупцы!»

Аадхья осторожно произнесла:

– Значит, только Терпение и Стойкость…

– Их тоже нет, – перебила я. – Там вообще никого не осталось. Зал пуст.

– Что?

В голосе Ориона звучало искреннее смятение – это было так непривычно, что от него шарахнулись. Но затем и остальные постепенно задумались о том, что же произошло. Если внизу в самом деле никого не было…

– Ты уверена? – резко спросила Лизель. – Как ты вообще попала вниз? И как близко ты стояла от…

– Я постучала в ворота, Лизель. Я абсолютно уверена. Кто не верит мне на слово, может сам спуститься по технической шахте. Она находится в моем кабинете для семинарских занятий, за стенкой мастерской. Школа просто открыла люк и послала меня вниз.

Примерно тридцать человек разом спросили: «Что?» Хлоя повторила:

– Школа послала тебя? Но почему… тренировки были такие трудные… она заставляла нас все это проделывать…

По комнате внезапно пронесся порыв ветра. Вентиляторы, которые обычно работали негромко, вдруг взревели, как реактивные моторы, и чертежи, разложенные на самом большом столе в центре читального зала, полетели во все стороны вместе с набросками и планами, и открылись серебряные буквы, выведенные на старых исцарапанных досках: «предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям в мире». В то же мгновение свет в читальном зале погас, за исключением четырех ламп, которые, качнувшись, озарили надпись широкими лучами, заставив ее сиять так, словно она освещена изнутри.

Ребята молча смотрели на послание, которое школа адресовала мне – и нам всем.

– Она хочет выполнить свою задачу, – сказала я. – Она хочет от нас помощи. И – нет, я не знаю, как это сделать. Школа, скорее всего, тоже не знает. Но я попробую разобраться.

Я повернулась к Аадхье, которая ошеломленно смотрела на меня, и произнесла:

– Пожалуйста, помоги мне.

И она то ли рассмеялась, то ли всхлипнула, а потом сказала: «Ну ты, блин, даешь» – и упала в кресло, словно у нее подогнулись ноги.

Глава 13

Мученичество

Никто не знал, что делать. Четыре года мы упражнялись в нечеловеческом эгоизме, который позволял нам кое-как выживать, и проводили время в постоянном страхе, ожидая гибели если не в следующие пять минут, то, во всяком случае, в день выпуска. Можно было с уверенностью сказать, что так поступают все и другого выхода нет. Шоломанча это поощряла. Принцип «каждый сам за себя» неплохо работал, позволяя двадцати пяти процентам учеников пробиться сквозь бесчисленную толпу злыдней к воротам; полагаю, до нынешнего дня это был оптимальный для школы вариант. И да, теперь она ясно дала нам понять, что нужно прибегнуть к сотрудничеству; однако волшебная конструкция, вероятно, не понимала, что люди не без труда меняют образ мыслей. Я бы не удивилась, если бы члены анклавов немедленно отказались от этой идеи. Я бы не удивилась, если бы от нее немедленно отказались все. Честно говоря, я думала, что библиотека опустеет через две минуты после моего выступления.

И тут Орион спросил:

– А мне можно будет вернуться в школу? Когда нужно будет снова очистить зал.

Он явно не думал о мученичестве и жертве, просто озвучил собственные мысли, как будто это был совершенно логичный вариант, который стоило обдумать. Я гневно взглянула на него. Остальные неловко заерзали.

– Угу, – отозвалась Аадхья. – Слушай, Орион, мы все знаем, что ты практически неуязвим, но «практически» не значит «стопроцентно». Если ты будешь лазать туда-сюда через ворота, рано или поздно какому-нибудь злыдню повезет.

– До сих пор ни одному не повезло, – с искренним недоумением возразил тот.

– Одиннадцать раз, Орион, – прошипела я. – Одиннадцать раз за год.

– Я бы сам справился! – воскликнул Орион.

Мы оба были готовы вступить в дискуссию, но вмешалась Лизель.

– Не говорите глупостей, – громко сказала она. – Свет, пожалуйста!

Она обращалась к читальному залу в целом, и библиотечные лампы немедленно загорелись вновь. Очевидно, они, как и все мы, боялись противоречить ее приказам.

– Мы должны помочь школе. Разве вы не понимаете? – Лизель хлопнула ладонью по надписи на столе. – Цель школы – защищать детей волшебников. Но если нам не грозит опасность, нам не нужна и защита. Очевидно, школа употребляет освободившуюся магию на то, чтобы защищать других детей.

Мне показалось, что это сильное, но ничем не обоснованное заявление – полагаю, так думали и три четверти присутствующих. Лизель не стала дожидаться вопросов.

– Если мы не поможем школе защищать других, у нее будет повод обменять наше небывалое спокойствие на их безопасность. Например, – многозначительно добавила она, отвечая на непонимающие взгляды вокруг, – она перестанет пускать нас в столовую. Или отключит воду в душевых. Или, если в школу проберется еще один чреворот, она снимет защиту и направит его прямо к нашим спальням.

К тому моменту до всех дошло. Не знаю, что было бы лучше – моя ложь или то, что сама школа заставила учеников взяться за дело, но я испытала огромное облегчение оттого, что они согласились. Я могла не думать о том, что придется обманом подводить их к этому решению. Это было справедливо – по меркам школьного кошмара, разумеется: если нам бы позволили выйти из выпускного зала живыми, при условии, что мы будем ходить грязными три месяца и есть только то, что удастся выпросить или выменять у других, мы немедленно бы согласились. Отъесться можно и дома.

– Ну ладно, – сказала Аадхья. – Это все потому, что очистительный механизм сработал. Значит, надо сделать так, чтоб он не ломался.

Мы слегка приободрились, но тут Элфи вполголоса произнес:

– О черт, – и добавил: – Нет. Очистительный механизм нельзя поддерживать в рабочем состоянии вечно. Его можно починить… и снова починить. Четыре года – абсолютный максимум. Потом до него доберутся агглы.

– Агглы? – переспросила Аадхья.

Все мы считаем агглов, скорее, развлечением, чем злыднями. Им тоже нужна мана, и они не умеют вырабатывать ее сами, но агглы никогда никому не вредят. Они просто ползают по школе – очень медленно, – подбирают кусочки насыщенных маной артефактов, которые оказались никому не нужны, и приклеивают их на панцирь. Мы бы только порадовались, обнаружив взрослую особь, которая лет десять собирала фрагменты артефактов и остатки алхимических ингредиентов. Потому-то агглов и не встретишь на учебных этажах, разве что крошечных личинок. Зато в выпускном зале обитают целые колонии агглов, вроде той компании, что я видела. Они прячутся, ожидая конца выпуска, а когда остальные злыдни наедятся и разойдутся, они вылезают и собирают все, что уронили ученики, которым не удалось выбраться.

Элфи провел рукой по лицу.

– Они пролезают через обшивку и грызут механизм, вот он и ломается.

– Не понимаю, – сказала Аадхья. Несомненно, другие мастера тоже были озадачены. – Почему нельзя поставить защиту? Это же просто агглы!

– Именно поэтому, – буркнул Элфи. – Смертоносное пламя… ну, это, в общем, некая сущность, пожирающая ману, которую не производит сама. Если хочешь призвать смертоносное пламя и куда-то его отправить, нельзя защитить артефакт, с помощью которого ты его призываешь, от созданий, питающихся маной. Нужно установить защиту от темных чар. Но агглы… не вполне злыдни. Они никогда не забирают ману силой. Они просто жрут то, что валяется рядом. Рано или поздно они проделают дыру, заберутся внутрь и будут грызть механизм, пока он не развалится. У лондонского анклава есть лаборатория, а при ней питомник агглов, за которыми уже целый век наблюдают, ища способы отвадить их от очистного механизма. Если бы это удалось, мы бы ничего не пожалели, чтобы послать сюда механиков и все исправить раз и навсегда. Но ничего другого мы до сих пор не придумали, кроме как обернуть всю конструкцию оловянной фольгой – агглам она так нравится, что они съедают ее без остатка, прежде чем приняться за механизм. Хватает примерно на четыре года.

Когда он договорил, некоторое время мы тупо стояли вокруг. У нас в головах так прочно засела мысль о починке очистительного механизма, что даже после объяснения Элфи, по крайней мере, пять человек открыли рты, чтобы предложить еще один способ. Они произнесли: «А если…» и поняли, что, каким бы хитроумным ни было их средство, лучшие умы Лондона за минувшие сто лет наверняка уже к нему прибегли.

– Давайте просто чинить эту штуку каждый год, – предложил один из знакомых Аадхьи, парень из Атланты, первым рискнувший ступить на зыбкую почву. – После Нового года, когда зал полностью очищен, туда будет спускаться бригада… – он все больше вдохновлялся. – Сделаем, как в прошлом году. Кто согласится на ремонт, получит место в любом анклаве по своему выбору. Правильно? Желающие найдутся.

Он был абсолютно прав – какие-нибудь отчаявшиеся бедолаги соглашались бы на это год за годом, ценой собственных жизней поддерживая механизм в рабочем состоянии, пока в один прекрасный момент бригада, спустившись, не обнаружила бы, что – сюрприз! – механизм успел сломаться и внизу ждет толпа голодных злыдней. Я уже собиралась испустить протестующий вопль, но Элфи и сам покачал головой – с явным раздражением.

– И об этом тоже думали. Ставили охрану, посылали бригаду механиков каждый месяц и так далее. Проблему с агглами, положим, это решит. Но никакой платы не хватит, когда в школу явится новый чреворот, причем очень скоро. Обычно каждый год пролезает хотя бы один – они текучие, от них трудней всего защититься. Они встанут лагерем в зале. Терпение и Стойкость вообще-то защищали нас. Они пожирали конкурентов.

Все лица превратились в маски смертельного ужаса. Я мысленно содрогнулась и попыталась внушить себе, что до выпуска осталось совсем немного, и вряд ли за это время в школе успеет появиться новый чреворот.

– Может, вырастим злыдней, которые будут питаться агглами? – выпалил какой-то бодрый парнишка – я даже не увидела кто. Он сразу спрятался, потому что все разом к нему повернулись.

Выращивание злыдней – популярное занятие малефицеров, и заканчивается оно всегда примерно одинаково – различается только количество воплей и крови. Если заняться этим с благими намерениями, будет хуже, а не лучше.

– Давайте построим артефакт для починки, – предложил кто-то – и это предложение тоже отвергли, поскольку другие злыдни охотно съели бы механизм, питающийся агглами. К тому же никому не хотелось случайно создать чудовище, которое вечно бродило бы по школе, пожирая учеников.

Но, во всяком случае, идеи не иссякли, и толпа в читальном зале постепенно распалась на небольшие кучки, сообразно предпочитаемым языкам. Ребята начали спорить, обсуждать, предлагать. Они пытались помочь. Ну и что, что все планы были бесполезны? Мы буквально только что взялись за дело.

Аадхья подошла ко мне, обвила рукой за талию и негромко произнесла:

– Ты быстро учишься.

Голос у нее слегка дрожал; взглянув на подругу, я увидела, что глаза у Аадхьи влажно блестят. И тогда я крепко ее обняла.

Я начала тревожиться, после того как прошла целая неделя, но ни одного полезного плана не возникло. Мы включили в мозговой штурм всю школу, но столько народу приходило в читальный зал, чтобы предложить ежегодную починку механизма в тот или иной произвольный день в году, что во вторник мы уже хором кричали: «Чреворот!» – прежде чем человек успевал договорить первую фразу до конца. Все эти умники, надо заметить, были членами анклавов.

Какой-то старшеклассник предложил нам остаться в школе еще на год, чтобы охранять других. Он назвал это «платой вперед», и мы ощутили прелесть новизны: буквально все присутствовавшие в комнате выпускники огромным усилием воли подавили желание сказать ему «засунь свою идею в задницу». Лизель с раздражением поинтересовалась:

– А где мы будем спать в течение года? И что будем есть?

Парень задумался и сказал, что мы можем вернуться в школу перед следующим выпуском. Но на это даже отвечать не стоило – никто и никогда не вызвался бы добровольно вернуться в Шоломанчу и не вернулся бы. За исключением одного невероятно тупого исключения, но оно не считается.

Для разнообразия одна бледная и растрепанная младшеклассница заявила, что все могут выпуститься вместе с нами. Наверно, она просто больше не могла выносить школу и хотела вернуться домой, к маме. Неудивительно. Правда, тогда она осталась бы без всякой защиты и убежища. Через пару месяцев девочку постигла бы участь девяноста пяти процентов детей, которым не посчастливилось попасть в школу: ее сожрал бы во внешнем мире какой-нибудь злыдень. Мы сказали ей: «Спасибо, а теперь иди, иди» – и больше не стали над этим задумываться.

Но вечером, выходя из столовой, я увидела, как она стоит, ссутулившись, в очереди младшеклассников, совсем одна. Повинуясь какому-то импульсу, я остановилась возле Сударат, которая тоже стояла в очереди одна, чуть дальше, и сказала:

– Иди сюда. Тут есть человек, который займет тебе место.

Сударат неуверенно пошла за мной, и я подвела ее к бледной девочке – она была американка, кажется из Канзаса, ну или из какого-то другого штата, о которых никогда не упоминают в новостях и где нет анклавов. Короче говоря, ее не волновало случившееся в Бангкоке.

– Ну, как тебя зовут? – спросила я, и девочка осторожно ответила: «Ли», таким тоном, как будто не особенно и хотела разговаривать.

– А это Сударат, она жила в бангкокском анклаве, пока он не накрылся. Тебя зовут Ли, и тебе так скверно в школе, что ты готова рискнуть и вернуться домой. Вот и познакомились.

Зачем скрывать худшее?

– Сядьте вместе и попробуйте поладить. В одиночку лучше не есть.

Я поскорей отошла, предоставив им продолжать знакомство, так что никто, включая меня, не успел задуматься, какого черта я творю. Всего неделю назад мне бы это в голову не пришло. Я даже представить не могла, что буду знакомить двух малолеток – как не могла представить, чтобы они согласились. Выпускница, которая сводит двух младшеклассниц – с какой стати? Должен быть какой-то скрытый интерес; они бы его сами выдумали, даже если бы я ничего такого не имела в виду, и с тех пор активно избегали бы друг друга.

Может быть, ничего не получится. Сударат не без оснований держалась настороженно, а про девочку из Канзаса я не знала ничего, кроме того, что она была несчастна, как я сама когда-то, а это уже о чем-то говорило. Возможно, она тоже обладала немыслимо огромной темной силой – ну или просто была такой противной, что все ее заслуженно избегали. Я немедленно вспомнила милую старую Филиппу Уокс из коммуны, которая вряд ли стала добрее, после того как я поступила в школу, хотя она частенько намекала, что все дело во мне. А может, Ли из Канзаса была просто неудачницей – застенчивой, не умеющей заводить друзей и не имеющей перспектив, так что никто и не желал с ней дружить. Она точно не была малефицером, потому что малефицер не стремился бы так отчаянно вырваться отсюда.

В любом случае Сударат могла сама решить, стоит ли и дальше поддерживать знакомство. По крайней мере, хоть кто-то не относился к бедняжке с подозрением и не испытывал колебаний по поводу того, стоит ли с ней дружить, раз к Сударат с подозрением относились другие. И мне не казалась такой уж немыслимой попытка помочь двум одиночкам, потому что теперь в Шоломанче такое вполне могло произойти.

Если, конечно, они действительно просидят рядом хотя бы одну трапезу. Это был бы самый впечатляющий успех за целую неделю.

Нам принесли еще несколько очаровательных предложений вывести новую породу злыдней, и некоторые ребята даже продумали конкретные детали. Одному парню-алхимику хватило наглости сообщить Лю, что он мог бы взять наших мышей, зачаровать их и поселить в трубах Шоломанчи – пусть себе размножаются и пожирают личинки агглов. Лю не из тех, кто легко злится, но в ту минуту она пришла в такое бешенство, что Моя Прелесть разбудила меня и заставила сбегать к ней в комнату. На пороге я столкнулась с незадачливым алхимиком, который еще ускорил шаг, когда увидел меня с Моей Прелестью, которая выглядывала из кармашка на груди и шевелила усами.

Были и идеи получше, например установить какой-нибудь смертоносный механизм в технологическом пространстве под полом мастерской и использовать его для прицельного поражения злыдней в выпускном зале. Проблема заключалась в том, что, если ты устанавливаешь нечто подобное за пределами выпускного зала, придется затем приоткрыть мощные защитные заклинания, которые удерживают злыдней в зале и не пускают их на учебные и жилые ярусы.

В следующую субботу мы сидели в библиотеке мрачные. Полоса препятствий сделалась невероятно скучной: вместо того чтобы всеми силами нам мешать, она внезапно стала такой легкой, что ее могли преодолеть даже новички. Так что теперь они тренировались вместо нас. Школа и впрямь начала хаотически выживать выпускников из столовой; единственным способом туда попасть было дать нечто полезное младшим. Какую-нибудь мелочь, вроде запасных носков или карандашей, однако намек все поняли. И, конечно, большинство выпускников делилось разными вещами с ребятами из анклавов, не получая в обмен ничего, кроме обещания замолвить за них словечко после выпуска.

– Все варианты по-прежнему касаются починки очистного механизма, – сказала Юянь, раскладывая на столе бумаги.

Она взялась за это, потому что свободно владела многими языками и потому что, в отличие от Лизель, не травмировала людей своими высказываниями. Поэтому, когда Юянь попросила записать все варианты и сдать ей, мы получили целую кипу.

– Я думаю, нужно признать, что возиться с очисткой – это неудачный путь. Нужно что-то другое.

– Да, да, мы пытаемся, – мрачно отозвалась Аадхья. Она всю неделю провела в мастерской с Цзы-Сюанем и другими лучшими мастерами, стараясь что-нибудь придумать. – Мы пробовали проложить нечто вроде туннеля к воротам… этакий коридор безопасности. Но…

Аадхья покачала головой. Не нужно было объяснять, в чем сложность: все злыдни, до единого, его облепят. И в любом случае, как решить, кто пойдет первым?

– Коридор – слишком очевидная идея. Наверняка за сто лет до этого кто-то уже додумался.

– Слушайте, у меня мысль. А что, если выпустимся мы все? – сказала Хлоя. – Давайте возьмем с собой младших. Когда мы вернемся домой, мама Ориона поговорит с главами школы и убедит их отменить поступление. Тогда школа останется чистой – злыдни перестанут сюда лезть, раз нас здесь не будет. Пусть все маги в мире сядут и подумают, что делать. Ученики не обязаны сами ломать голову!

Юянь вздохнула.

– Мы уже об этом думали.

Не сомневаюсь. И если бы шанхайский анклав сумел изобрести что-нибудь получше, он уже построил бы новую школу и перетащил туда всех.

Юянь указала на экземпляр газеты со знаменитой статьей.

– Лондон думал об этом сто лет, и Нью-Йорк почти столько же. Все варианты дают меньше шансов, чем школа.

– Допустим, допустим. Но если не будет лучше, по крайней мере, не будет и хуже, – сказала Хлоя.

– Хуже будет младшим, – возразила Лю. – Они останутся без защиты.

– Да, но лишь на некоторое время… типа, каникулы. Мы все поможем их охранять. А если окажется, что это надолго, они могут вернуться!

– А ты бы вернулась? – резко спросила Нкойо. – Вернулась бы в школу? После того как тебя выпустили бы отсюда?

Хлоя помолчала.

– Ну… – сказала она дрогнувшим голосом. – Пусть выбирают…

Но это был лишь слабый протест.

Лю, сидевшая на кушетке рядом, ободряюще коснулась Хлои плечом.

– Лучше мы соберем в школу злыдней, – сказала она.

В тот вечер, за десять минут до отбоя, она неистово застучалась ко мне. Я понятия не имела, что это Лю, поэтому выскочила из постели, поставила щит, приготовила смертоносное заклинание, распахнула дверь, готовая к бою, и едва успела широко раскинуть руки в стороны, когда Лю влетела в комнату и схватила меня за плечи. В обоих кулаках она держала какие-то исписанные листы. Сначала она сказала что-то на китайском, так быстро, что я ничего не поняла – Лю была страшно взволнована, – а потом выпалила:

– Вместо нас нужно отправлять сюда злыдней!

– Что? – спросила я, и тут прозвенел звонок к отбою.

Лю подскочила, крикнула: «Завтра расскажу!» – и убежала к себе, а я целый час лежала без сна, гадая, что она задумала. Смятые листки, которые она оставила у меня, не открывали тайну: это, видимо, были какие-то уравнения, но сплошь записанные китайскими цифрами, вдобавок двумя почерками – полагаю, Лю и Юянь. Даже после того как я старательно все перевела, оставалось лишь догадываться, что эти цифры означали.

– Заклинание приманки, – сказала Лю наутро, встретившись со мной в коридоре между нашими комнатами.

– Это я поняла, – ответила я.

Злыдни в любом случае потоками текли в школу через выпускные порталы; с помощью заклинания приманки мы могли собрать здесь целое полчище. Теоретически, десятки тысяч за полчаса, если Лю не ошиблась в расчетах и если я правильно их поняла.

– Но в чем смысл? Думаешь, если мы набьем зал злыднями до отказа, они… сожрут агглов?

Ничего лучше я не придумала – хотя если бы злыдни могли сократить популяцию агглов до разумного количества, они бы уже это сделали. Лю энергично помотала головой.

– Не просто зал, а школу. Всю школу. Мы уйдем, а школу наполним злыднями.

Я уставилась на подругу.

– А потом что? Спихнем ее в пустоту, что ли?

– Да!

– Э… что?

Я могла бы в подробностях описать вам следующие две недели, в течение которых мы выработали несколько планов и отвергли их все, а также раз десять пытались вчерне продумать детали. Но процесс сам по себе был настолько мучителен, что воскрешать его в памяти я, пожалуй, не желаю.

Главный вопрос заключался в том, поможет ли замысел Лю защитить магически одаренных детей во всем мире. Шоломанчу выстроили не из страстной приверженности идее закрытого образования. Это все равно что играть в казино, когда шансы слегка в твою пользу. Пережить подростковый возраст – всегда лотерея. Родитель-маг может спасти ребенка от любого злыдня – но одного. Когда твари нападают по пятнадцать раз в день, рано или поздно кто-нибудь проскользнет сквозь защиту, ворота и охранные заклинания и доберется до лакомого кусочка, который от него прячут.

Вот почему мы сидим здесь, за заколдованными воротами, и добраться до нас можно только по узким трубам, защищенным чарами, вот почему мы проводим пол-юности в кошмарной тюрьме. Если бы нам удалось сократить популяцию злыдней настолько, чтобы дать подросткам шансы на выживание за пределами школы – скажем, один к семи, – люди перестали бы отдавать детей в школу, где шансы в среднем один к четырем. Это слишком скверно. А после того как Лизель набросилась на бедную Лю и затащила ее в комнату, чтобы в миллионный раз проверить подсчеты, они обе вышли и объявили, что вполне возможно довести шансы на выживание за стенами школы до пятидесяти процентов. По их мнению, эффекта могло хватить по крайней мере на пару поколений. Это была одна из немногих идей в списке, которые мы не вычеркнули сразу же, в отличие, например, от утреннего предложения создать стаю летающих змеехвостых пираний, которые совершенно точно за десять минут расправились бы с агглами, а потом принялись за нас.

Все остальные вопросы представляли собой чистую логистику. Поразмыслив над чертежами и техническими документами, мы сообразили, что при прикосновении к воротам открывается портал у тебя дома; он остается открытым ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуть человека в исходную точку, а затем немедленно захлопывается – вполне разумно, чтобы злыдни не пролезли. Если мы хотели приманить в школу побольше тварей, всем пришлось бы выстроиться в очередь и выходить не спеша – поток ребят неторопливо покидает школу, поток злыдней стремится внутрь. Мы могли бы поддерживать заклинание приманки на протяжении целого получаса.

Прошу прощения – я могла бы поддерживать заклинание приманки. Никто даже не задался вопросом, кто конкретно будет накладывать заклинание, способное призвать в школу тысячи злыдней. Что ж, и поделом мне.

– А как же мы помешаем злыдням убить тех, кто выходит? – спросила Аадхья.

– Пока заклинание приманки действует, полагаю, они просто будут ему подчиняться, – сказала Лю.

– Значит, Эль должна находиться далеко от ворот, чтобы заманить их поглубже, – произнес Магнус. – Если произнести заклинание, стоя в библиотеке, оно дотянется до зала?

– И как, по-твоему, мне потом выбраться из библиотеки? – поинтересовалась я.

Я прекрасно понимала, что если школа и не против вылететь в пустоту – до сих пор она не возражала, – скорее всего, меня она сочтет расходным материалом. Я была готова рискнуть жизнью, но не собиралась признавать себя мученицей заранее.

– Кстати говоря, и как не задохнуться в первые пять минут? – подхватила Аадхья. – Если это сработает, к тебе ринется миллион злыдней.

– Может, я буду просто убивать их, как только они появятся? – спросил Орион, нимало не сомневаясь в своей способности прикончить миллион злыдней.

– Заткнись, Лейк, – велела я.

У меня-то сомнения были.

Таким образом, идея Лю вошла в список как одна из маловероятных возможностей, но Юянь обсудила ее с Цзы-Сюанем, и через три дня он явился в библиотеку и предложил решение задачи, как заманить злыдней поглубже в школу. Мы должны были смастерить сотни крошечных динамиков – магических, а не электронных – собрать из них цепочку и гигантской петлей окружить всю внутренность школы. Начинаться и кончаться цепочка должна была в выпускном зале, минуя все коридоры, лестницы, аудитории, библиотеку с ее бесконечными стеллажами. На одном конце этой системы, у ворот, буду стоять я и петь призывное заклинание в микрофон; пройдя по цепочке, оно вернется к последнему, самому большому динамику, установленному прямо напротив выхода, чтобы песнь услышали все злыдни в окрестностях портала.

Но что заставит злыдней действительно пойти по цепочке и углубиться в школу? Цзы-Сюань предложил великолепное решение – заклинание должно звучать так, чтобы звук всегда доносился из динамика впереди. Злыдни придут, потому что услышат песнь, а потом будут двигаться от динамика к динамику, заходя в недра школы.

И тогда план Лю показался нам неплохим – правда, потом мы вспомнили, что через ворота пройдут более четырех тысяч ребят из разных точек земного шара, и сотни из них направятся в большие городские анклавы, осажденные голодными злыднями. Распространять заклинание из Шоломанчи – которая и сама по себе донельзя соблазнительна – значит просто тратить силы зла. Если какие-либо злыдни и не прибегут сюда, то только потому, что их затопчут или сожрут другие чудовища, которые бросятся к внезапно распахнувшимся дверям, ну или потому что они не успеют добраться до порталов вовремя.

– Мы приманим всех злыдней на свете, – нервно заметила Хлоя – и она не ошибалась.

Это была безумная затея.

Тем не менее мы ее не вычеркнули. Мы вычеркивали идеи из списка, когда убеждались, что они нерабочие (а не безумные). Да и список не был длинным. Большинство предложений отпадало, когда Элфи, зачастую даже не поднимая головы, говорил: «Да, это уже испробовали» (он сидел рядом с Лизель во главе стола). Другие идеи мы вычеркивали, потому что Юянь или Гарав из Джайпура сообщали, что это пытались проделать в их собственных анклавах. Удивительно, но ни одному анклаву не пришла в голову блистательная идея уничтожить школу.

А если серьезно, она и не могла прийти им в голову, потому что для этого была нужна… я. Можно наложить заклинание приманки кру́гом из двенадцати волшебников – или тридцати, если хочешь, чтобы оно держалось полчаса; а потом, если взять еще тридцать волшебников, можно наложить заклинание, которое полностью отделит школу от мира, но почти наверняка они не успеют выбраться.

Я предполагала, что, выкрикнув последний слог своего удивительно уместного заклинания, пробуждающего супервулкан, я в то же мгновение выскочу в портал – или вверх тормашками полечу в пустоту вместе со школой. Ну допустим. Если это произойдет, надеюсь, толпа злыдней сожрет меня, прежде чем я успею в полной мере испытать экзистенциальный ужас, оказавшись безнадежно отделенной от внешнего мира.

И нет, к этой перспективе я не относилась равнодушно.

Но идей получше у нас не было – только Хлоя предложила быстренько выбежать за ворота и переложить всю проблему на плечи старших. Мы не возражали; единственная сложность заключалась в том, что нам нечего было делать, а Шоломанча тем временем, образно выражаясь, нетерпеливо постукивала ногой. На следующей неделе Цзы-Сюань принялся мастерить динамики, а другие выпускники-мастера стали просить разрешения ему помочь, поскольку у тех, кто не вносил хотя бы крошечную лепту, начали гаснуть и без того тусклые лампы в комнатах, или вода в душе выключалась, стоило им зайти, или захлопывалась перед носом дверь столовой.

Школа вредничала все больше. Похоже, никаких крупных и опасных злыдней не осталось – если они и были, Орион наверняка истребил их, прежде чем они успели попасться кому-то на глаза – зато мы постоянно вытряхивали из постельного белья крысочервей и криббов, и приходилось каждую ночь накладывать заклинание очищения, в противном случае рискуя проснуться с полным носом личинок. А однажды утром мы пришли в столовую и не нашли ничего другого, кроме жидкой питательной кашки по оригинальному рецепту.

Честно говоря, я понятия не имею, каким образом мы выжили, питаясь этой дрянью до самого выпуска. В конце концов мы принялись есть совершенно безумные вещи – полный английский завтрак, вафли, покрытые толстым слоем варенья и взбитых сливок, шакшуку с огромными грудами свежих помидоров и огурцов. Аадхья воссоздала удивительную штуку, которую придумала ее бабушка, – тонкие блинчики, намазанные сладким пюре из нута и посыпанные жареными меренгами. Раз уж ты решился потратить огромное количество маны на то, чтобы превратить одну еду в другую, почему бы не сотворить нечто привлекательное?

После завтрака все выпускники потребовали себе хоть какой-то работы; поскольку ничего лучше мы предложить не могли, ребята стали по кусочкам разбирать план Лю – он оказался единственным, который можно было перевести на стадию подготовки. Он напоминал наполовину построенный самолет, который одни буквально держали на весу, в то время как другие прилаживали колеса, крылья и сиденья, третьи собирали мотор и рулевое управление, а четвертые бежали следом и тащили багаж.

Мастера и механики начали протягивать проводку по всей школе и собирать динамики – Цзы-Сюань приготовил рабочий прототип, иначе у него бы стянули наброски и соорудили десятки штук самостоятельно. Мы получили первый знак того, что школа одобрила наш план уничтожения: когда в мастерской разгорелась ссора из-за последнего куска металлической проволоки, одна из потолочных панелей упала прямо спорщикам на головы. Это было весьма красноречиво.

Тогда ребята-техники начали отдирать все менее нужные панели и относить их в мастерскую; там мастера превращали металл в проволоку, наматывали ее на катушки и отдавали техникам. Алхимики принялись готовить настоящую приманку – и выпускники неожиданно предложили пожертвовать для этого собственную кровь, поскольку десяти миллилитров оказалось достаточно, чтобы на день обеспечить себе хорошую кормежку в столовой. Предполагалось, что мы разбрызгаем приманку в том числе в спальнях, чтобы отманить некоторое количество злыдней от общего потока. Некоторые выпускники начали регулярно таскать младших в спортзал и тренироваться в очереди на выход, чтобы выработать нужную скорость.

Мне, Лю и Аадхье не нужно было специально искать себе занятия: утро мы обычно проводили в библиотеке, пытаясь выработать какой-нибудь альтернативный план, а вечер в мастерской, с лютней, динамиками и микрофоном – создание этого важного прибора Цзы-Сюань не доверил никому, – чтобы довести заклинание до совершенства. С нами приходила и Юянь. Она тоже была музыкантшей – и вызвалась сменить Лю, если что-нибудь случится и та перестанет играть; вечерами они, как правило, практиковались в игре на лютне.

Меня дублировать никто не собирался.

Кузнечные горны так и пылали – все остальные мастера отчаянно пытались сделать хоть что-то, так что процесс был жаркий и утомительный, и каждый раз к ужину я срывала голос. Утешало то, что для развлечения можно было подмигнуть Лю, которая немедленно краснела от смущения – Цзы-Сюань явственно проводил решительную кампанию не только на фронте инженерных работ. Он нашел время, чтобы сделать Лю набор маленьких яйцеобразных клеточек для мышей, которые можно было прикрепить к перевязи во время выпуска и заодно с собой закрыть щитом.

Хлоя по вечерам варила успокоительное снадобье для моего горла и зелья для пальцев Лю и Юянь; она предложила другим алхимикам присоединиться. В конце концов рук оказалось больше, чем нужно, поэтому Хлоя отобрала лучших и начала разрабатывать второй рецепт, предназначенный для усиления песенного заклинания. Я и не знала, что это можно сделать алхимическими средствами.

Через несколько дней Хлоя дала мне крошечную, с наперсток, порцию попробовать. Заклинание приманки, между прочим, с прежним успехом притягивало детенышей злыдней, и если вы хотите знать, как мы с этим боролись, я отвечу, что в течение первой недели мы накладывали его, стоя в кольце призванного мной смертоносного пламени и обливаясь потом. Но на следующей неделе мы, к счастью, перестали это делать, потому что личинки больше на нас не сыпались. К тому времени, когда Хлоя дала мне образец, мы уже не сомневались, что полностью очистили окрестности мастерской от злыдней.

И это действительно было так, только какой-то иск, как оказалось, отложил яйца в одном из горнов. Детеныши вылупились бы лет через десять, не раньше, но после того как я выпила зелье Хлои, зачарованная песнь заставила их разбить скорлупу и вылезти. Панцири у малышей еще не затвердели, так что они представляли собой малоподвижные и мягкие обрубки расплавленного металла – ничего особенно страшного, за тем исключением, что, вывалившись из топки, они упали на пол, прожгли дыру и исчезли в пустоте. Когда мы наконец добили остальных, пол в мастерской напоминал консервную банку, в которой наделали дыр шилом. И до конца дня мы его опасливо чинили.

К концу мая мы уже изрядно продвинулись с реализацией нашего замысла, поэтому, когда Лизель согнала нас в библиотеку, чтобы подбить итоги, оказалось, что вопрос лишь один: как выманить орду злыдней из выпускного зала и заставить ее расползтись по школьным этажам.

И это была серьезная проблема, потому что школу с самого начала спроектировали так, чтобы затруднить доступ даже одному-единственному злыдню. Через техническую шахту вся орава бы не пролезла, пусть даже в прошлом году в нее умудрился протиснуться молодой аргонет. И что будет, когда первые злыдни, описав круг по школе, попытаются вернуться через шахту вниз? Как только образуется пробка, скопившиеся в зале твари примутся за нас.

Дельных идей ни у кого не было, но мы вытащили большие школьные чертежи, разложили их на столе и попытались найти решение. К нашему замешательству, мы обнаружили две огромные шахты по обе стороны выпускного зала. По каждой могли подняться и спуститься семь аргонетов.

Уверяю вас, раньше на чертежах не было двух огромных шахт – ни рядом с залом, ни где-либо еще.

Но когда мы сняли со стены другой чертеж, шахты обнаружились и там, и на третьем тоже, и один из наших техников внезапно сказал:

– Здесь есть механизмы, которых не было, когда школу построили. Они слишком большие, чтобы протащить их по техническому лазу. В школе должны быть широкие шахты, которые открываются только при крупном ремонте.

Хлоя выпрямилась.

– Ну да… я помню! Все новое оборудование в столовой… нью-йоркский анклав создал сотню големов, чтобы его установить. Големы открыли ворота снаружи, выжгли огнеметами всех злыдней в зале и втащили оборудование. Они засунули его в шахту и снова ее закрыли, прежде чем их разорвали на части. Остальное монтировали сами ученики.

Я не стала спрашивать, сколько человек растерзала вторая толпа злыдней, которая, несомненно, пробралась наверх за то время, которое потребовалось големам, чтобы погрузить оборудование в шахту. Нью-йоркские големы, по слухам, шевелились быстрей обычного, но это значит, что они могли пересечь выпускной зал за шесть минут, а не за двадцать. Я не стала спрашивать, всех ли учеников предупредили о грядущем наплыве злыдней. Не сомневаюсь, Хлою избавили от подробностей. Незачем портить нервы милой, добродушной девочке.

Я ни о чем не спрашивала, я молча кипела, шагая вниз, в мастерскую, с кучкой добровольцев. Я плохо их знала, просто они околачивались в библиотеке, ища работы, поскольку с утра еще ничего толком не сделали, однако рассчитывали поужинать. Мы убедились, что эти в высшей степени полезные шахты действительно находятся там, где и на чертежах, одна выходит в мастерскую, другая в спортзал, и обе широко открыты. И вживую они выглядели гораздо эффектнее, чем на бумаге. Все время забываешь, какая, черт возьми, школа громадная, пока не оказываешься на краю шахты, которая уходит вниз примерно на полмили и в которой хватит места для реактивного самолета. По ней без малейших проблем могла пролезть армия злыдней.

– Тебе не пришло в голову держать их закрытыми, пока члены анклавов не предупредили всех? – спросила я у ближайшего чертежа, висевшего на стене (шахты обозначились и на нем), в то время как мои спутники нервно заглядывали вниз, желая убедиться, что шахты им не мерещатся. – Ты ведь не за справедливость?

Школа молчала. Но я и так знала ответ. Она не взвешивала людей и не уравнивала шансы. Она старалась защитить как члена анклава, так и последнего неудачника. Школе было все равно, что члены анклавов являлись сюда с мешком преимуществ. Им, в конце концов, тоже грозила опасность. Единственным различием, которое видела Шоломанча, было различие между опасностью и безопасностью. Она помогала всем – неумолимо, несправедливо и беспристрастно. Школа ожидала, что я буду делать то же самое, и я разозлилась, хоть и не видела способов поступить иначе.

Кипя, я поднялась обратно в библиотеку, и настроение у меня вовсе не улучшилось от долгого пути по лестницам. В библиотеке я объявила:

– Шахты открыты, – и мрачно плюхнулась в кресло.

После этого план Лю стал Тем Самым – единственным, над которым мы работали, и это было хорошо, потому что на подготовку уходило все время без остатка. Шли последние недели семестра, который и сам мог стать последним, вообще последним. Почти все, сделанное до сих пор, нужно было повторить. Половина торопливо сляпанных динамиков из первого комплекта сломалась, их пришлось заменить, четверть длины кабеля тоже, а еще – сделать почти сотню новых катушек, чтобы хватило на всю длину шахт. Мы понятия не имели, где можно без опаски брать материал, пока кто-то не предложил разобрать стену гигантской аудитории, в которой мы изучали злыдней; ее украшали ужасные, подробно проработанные изображения всех злыдней, которые, предположительно, ждали пиршества в зале.

Я не посещала эту аудиторию с прошлого года и ничуть по ней не скучала, но нарочно сделала на день перерыв в репетициях, чтобы поучаствовать в оргии разрушения. И я оказалась не единственной. Пришли сотни ребят; у младших учеников еще шли занятия, но целая толпа народу прогуляла уроки, чтобы помочь нам по мере сил. Мы буквально разобрали аудиторию на части. Алхимики лили драгоценные разъедающие зелья на винты, заклинатели нагревали и охлаждали металлические листы, заставляя их коробиться и отставать от стен. Кое-кто взлетал к потолку и отдирал панели, крича: «Берегись, падает!» Даже младшеклассники, заметно вытянувшиеся с начала года, в каком-то исступлении крушили молотками стулья. Когда прозвенел звонок на обед, в аудитории не осталось ничего, кроме балок и труб.

План Лю, сравнительно с прочими, имел одно существенное преимущество: мы хотели разрушить школу. И я вовсе не шучу: наверняка нам было легче воплощать эту идею, потому что на каком-то подсознательном уровне она всем горячо понравилась. И нами двигали не только ненависть и злость, хотя и их хватало; думаю, все, как и я, втайне – совершенно иррационально – чувствовали, что если у нас все получится, если мы уничтожим школу, то избавимся даже от последствий пребывания здесь. Каждый, от самого наивного младшеклассника до тертого выпускника, с каждым днем все горячей желал вырваться отсюда.

Ну, кроме одного исключительного психа. По мере приближения второго июля Орион все больше мрачнел. Если бы он возражал против задания, которое ему поручили – Ориону предстояло охранять шахту, идущую вниз, и отбиваться от целой орды злыдней, – я бы его прекрасно поняла. Но, поскольку он ни словом не возразил против своего поручения и, казалось, даже ждал этого с каким-то зловещим предвкушением, я понятия не имела, что тревожило Ориона.

Нет, неправда. Просто я не позволяла себе задумываться о том, что его беспокоило. Он не приглашал меня на свидание после той неудачной попытки в спортзале – возможно, потому что чувствовал себя униженным, ну или потому что с тех пор нам не удавалось ни дня провести спокойно.

В любом случае тем лучше. Я пришла в школу и выжила, потому что была благоразумной, не теряла голову, старалась разглядеть все очевидные и неочевидные опасности, чтобы протиснуться между ними, не потеряв слишком много крови. Я не позволяла себе задумываться о чем-то, кроме выживания, особенно о таких безумно дорогих и бесполезных вещах, как счастье – да я и в целом в это не верю. Я хорошо умею переносить трудности, жизнь меня здорово закалила – и я не собиралась внезапно размягчаться. Я не хотела повторять мамин выбор и делать глупости из-за мальчишки, который пришел и сел рядом со мной в библиотеке, и мы были одни в пятне света, а вокруг сгущалась темнота – из-за мальчишки, который отчего-то считал меня такой замечательной и в присутствии которого мне становилось страшно и сладко.

Зато остальные как будто спятили – всю неделю я постоянно натыкалась в библиотеке на целующиеся парочки. За едой ребята выменивали презервативы и алхимические зелья сомнительной эффективности, и даже разумные во всех остальных отношениях люди хихикали, собравшись кучкой в женском туалете, и обсуждали, вы не поверите, планы на последнюю ночь. Я бы ни за что не отказалась от сна накануне нашей безумной попытки вырваться, даже если бы Орион Лейк явился ко мне в комнату с чаем и пирогом.

Пока мы с Лю, Аадхьей и Цзы-Сюанем проводили время в мастерской, совершенствуя лютню и репетируя, Орион продолжал тренироваться в спортзале. Во время выпуска ему предстояло защищать очередь, если злыдни обойдут всю школу и вернутся в зал, прежде чем мы успеем выскочить. В таком случае… что ж, в таком случае Орион, вероятно, принял бы безнадежный, но тем не менее решительный бой на баррикаде, удерживая злыдней и давая остальным возможность сбежать. А мне пришлось бы стоять у ворот, заклинанием отгоняя тварей от ребят, и Ориона неизбежно одолели бы и разорвали у меня на глазах те самые чудовища, которых я приманила.

Не в силах удержаться, я ходила в спортзал посмотреть на него, просто чтобы потыкать в больное место. Мне ничуть не становилось легче, когда я видела, как он истребляет десятки поддельных злыдней. Я знала, что Орион – прирожденный убийца чудовищ, но если наш план сработает, злыдней будут не десятки, а сотни и тысячи, и все сразу навалятся на него. Но я наблюдала за ним, стоя на пороге, каждый день, после собственных репетиций, а когда Орион заканчивал последнюю пробежку, мы вместе шли ужинать – молча. Я усилием воли подавляла желание сказать: «Ты не обязан тащить это в одиночку, ты имеешь право попросить помощи или хотя бы защиты. Мы устроим лотерею, будем тянуть жребий». Я уже сказала ему это однажды, а он просто пожал плечами и ответил: «Другие будут только мешаться». Возможно, Орион был прав, потому что никто не устоял бы под массированной атакой злыдней. Никто, кроме меня, а я должна была спасать остальных. Всех, кроме него.

Но в последний день перед выпуском мы решили дать моим связкам отдохнуть, и после обеда я спустилась в спортзал и сказала Ориону, что напоследок пробегусь вместе с ним. Он как раз стоял за дверью и готовился, бодро насвистывая и посыпая руки магическим порошком – вроде гимнастического мела, только блестящего. У него хватило смелости возразить:

– Тебе надо отдохнуть! Ни о чем не беспокойся, я не подпущу к тебе злыдней…

Тут он увидел мое выражение лица и поспешно добавил:

– Ладно, пошли.

– Пошли, – сказала я.

Тренировка действительно подняла мне настроение, сама не знаю почему. Как бы глупо это ни было, но посреди наступающей толпы злыдней, которую обрушила на нас школа, я, как и Орион, совершенно не сомневалась в своей неуязвимости. Мы могли сделать то, что задумали, могли, ничто бы нас не остановило – кроме почти неизбежной смерти, разумеется. Но я позволила себе эту роскошь, роскошь безумной уверенности, пока мы вместе с Орионом крошили злыдней, передавая право на удар друг другу с безыскусной грацией танцоров, и мои обширные смертоносные заклинания косили злыдней направо и налево, а молниеносные атаки Ориона сражали всех, кто смел выжить и сунуться ближе.

Он бросился в одну сторону, чтобы разрушить стойку с раскачивающимися стеклянными лезвиями, затем немедленно перебежал в другую, чтобы уничтожить клубящееся фиолетово-розовое облако ядовитых газов, а потом остановился рядом со мной. И когда Орион улыбнулся мне, тяжело дыша, потный, с блестящими глазами, я невольно рассмеялась и окружила нас обоих огненной спиралью, так что носившиеся вокруг шрики взорвались, словно крошечные фейерверки, а полдесятка механических злыдней, расплавившись, превратились в сверкающие лужицы жидкого металла. Полоса препятствий закончилась – мы остались одни в солнечной дымке, под живописными фиолетово-красными кленами. В следующее мгновение послышался неестественно идеальный раскат грома, и налетел теплый летний дождь – это было бы неплохо, но трубы спортзала оказались населены, и вниз густо посыпались амфисбены, извиваясь и шипя. Мы устремились к маленькому павильону; Орион втащил меня внутрь, притянул к себе и поцеловал.

И я поцеловала его в ответ, просто не удержалась. Мягкий шелест дождя был ненастоящим, только амфисбены время от времени со стуком падали на крышу. Прекрасные деревья были ненастоящими, павильон был ненастоящим, это все была ужасная бесплотная ложь… но настоящим был Орион. Губы, обнимавшие меня руки, горячее тело, капли дождя и пота, упавшие мне на щеку с его волос, дыхание, вырывавшееся изо рта, пока он продолжал целовать меня, желать меня… сердце, бьющееся так сильно, что стук отдавался в моей груди, – хотя, быть может, это колотилось мое собственное сердце…

Орион зарылся руками в мои волосы, не прерывая поцелуя, а я вцепилась пальцами ему в спину, так что футболка поехала по швам вся сразу, как бывает, когда штопаешь одежду старыми нитками. Орион шарахнулся, когда футболка с него свалилась, я убрала руки, и некоторое время мы, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

Он отстранился первым, с несчастным перекошенным лицом, и, видимо, собирался извиниться – я это сразу поняла. Мне тоже следовало извиниться, потому что я сделала глупость, не следовало так себя вести, даже если бы мама не предостерегла меня насчет Ориона Лейка… но вдруг я подумала, что сидеть здесь, за несколько часов до выпуска, не так уж глупо. Это было даже очень логично, потому что завтра Орион мог погибнуть – и я могла – и я никогда бы не узнала, каково заниматься с ним любовью; могло получиться неприятно, неуклюже, ужасно, но лучше так, чем никак, поэтому я сказала: «Молчи, Лейк», прежде чем он успел открыть рот. И я первая подошла, и обхватила Ориона вокруг тела, и властно произнесла:

– Я хочу. Хочу.

И поцеловала его.

Он застонал, снова обнял меня и поцеловал, а потом опять отстранился и сказал дрогнувшим голосом:

– Эль, я тоже хочу, даже очень, просто…

– Я знаю, ты чокнутый оптимист, который думает, что может убить миллион злыдней – а я нет. И даже если бы я точно знала, что мы вырвемся, я все равно не хочу ждать, когда мы выйдем и окажемся по разные стороны океана. Я не желаю ждать!

Я хотела, чтобы он снова прижался ко мне, хотела ощутить волну горячего тепла, и это было так ясно и очевидно, что я не понимала, отчего Орион этого не хочет – я понимала, что поступаю несправедливо, но все-таки я шагнула к нему и протянула руки.

Орион отвел взгляд.

– У меня… нет сил.

– Что? – недоуменно спросила я, потому что не видела в его словах никакого смысла.

– Совсем нет сил. Злыдни в школе попрятались, а с разной мелочью все сами справляются. Магнус дал мне немного маны утром, но…

Он не договорил, а я почувствовала, что брови у меня застыли на линии волос.

– Я и не думала, что это зависит от маны, – произнесла я, взглядом указав в нужную сторону, и тут же мысленно прокляла мать Аадхьи, потому что, разумеется, сразу вспомнила про «тайного ручного злыдня» и едва удержала приступ хохота. Это ничуть бы не улучшило дела, поскольку Орион и так уже побагровел от унижения.

Но тут же мне стало все равно, потому что Орион выговорил:

– Ты сказала, что… Луиза… ты сказала, что Джек напал на Луизу, потому что… потому что она позволила…

Я гневно уставилась на него.

– Думаешь, я собираюсь тебя осушить? Лейк, я тебе скажу одну важную вещь. Если бы я хотела…

– Нет! – перебил он. – Я боюсь, что это я…

Не дав ему договорить, я буквально взвыла:

– Что, как настоящий злыдень?

– Нет! – поспешно ответил Орион и попятился.

– Правильно. Нет.

Не поручусь, что от меня шел пар, но чувствовала я себя именно так.

– А теперь иди сюда и поцелуй меня, а если попытаешься выпить хоть каплю маны, я сорву дверь с петель и изобью тебя до бесчувствия.

Орион хрипло выдохнул, как будто я двинула его в живот, и устремился ко мне.

За минувший год я выросла на два дюйма, а он на целых шесть – и когда он схватил меня за плечи и притянул к себе, сильно и властно, я чуть с ума не сошла – «нет, нет, подожди, я не готова» – разумеется, я ни о чем таком не думала, пока уламывала Ориона, – но вот он принялся меня целовать, и я как будто покатилась с горы, полная ужаса и восторга. Мою футболку неуклюже стащили через голову – каждый из нас действовал одной рукой – и Орион закрыл глаза, наверное, исключительно для того, чтобы не смущаться, глазея на мою грудь. Оттого, что я стояла вот так, прижавшись к нему, тело к телу, по мне словно пробежал ток, и я неохотно прервала поцелуй и начала возиться со старым узловатым ремнем, потому что хотела больше, больше, да, прямо сейчас.

Орион отступил на шаг, чтобы вылезти из джинсов – да, вместо со своим тайным ручным злыднем, – и я невольно расхохоталась, быть может истерически, но, к счастью, Орион решил, что я смеюсь оттого, что дурацкий ремень не развязывается. Тогда он просто схватился за него обеими руками и велел: «Откройся» – и почему-то это сработало. Штаны свалились с меня на пол, потому что два года назад я купила их у рослого старшеклассника, который больше никому не сумел всучить обноски. Я споткнулась, сбрасывая сандалии, и мы повалились вместе на кучу одежды.

Орион осторожно улегся всем телом сверху, тяжело дыша и опираясь на предплечья. Я была полностью занята – он лежал у меня между ног, и внутри моего тела уже что-то билось и пульсировало, – и тут этот гад посмотрел на меня, с неимоверным блаженством в глазах, и чуть слышным шепотом произнес:

– Галадриэль.

Я всю жизнь ненавидела свое имя, я ненавижу и тех, кто произносит его и смотрит на меня с улыбкой. Эти поганые улыбки с детства отравляли мое существование. Одна только мама не считала имя Галадриэль этаким приколом. Но даже она бы им меня не наделила, не будь она сама в то время несчастным ребенком, который отчаянно цеплялся за обрывок мечты, вытащивший ее из мрака. Она просто не задумалась о том, каково будет мне. Но Орион произнес мое имя так, как будто готовился к этому целый год, и теперь его посетило прекрасное видение, и я захотела заплакать и одновременно врезать ему – что угодно, только бы оно разонравилось мне обратно.

– Не надо сентиментальности, Лейк, – сказала я дрожащим голосом.

Он замолчал, а затем нахально улыбнулся и устроился поудобнее.

– Завтра, возможно, мы этого не сделаем. Если других шансов у меня не будет…

– И они стремительно уменьшаются, – заметила я, подцепила его ногу своей, опрокинула Ориона и уселась сверху. Он издал нечто среднее между смешком и судорожным вдохом и схватил меня за ляжки, а потом все просто понеслось само собой – мы хаотически и блаженно цеплялись друг за друга, пока пытались устроиться, и наши бедра соприкасались, и напрягшееся мускулистое тело Ориона идеально двигалось в такт с моим. Мы, в общем, слабо представляли, что делать, – конечно, мама снабдила меня подробными наставлениями, но рисунки, схемы и описания совершенно не передавали, что такое на самом деле приладиться телами друг к другу. Сомневаюсь, что Орион разбирался в этом лучше меня; наверняка он прошел положенный курс секспросвета – и, скорее всего, полностью его проигнорировал.

Но, в общем, мы обошлись без теории – никакой конкретной цели мы не имели, и я была в таком восторге, что меня больше ничего не волновало. И хорошо, потому что у Ориона все заняло меньше пяти минут. Он ежился и извинялся, пока я не ткнула его в плечо и не сказала:

– Перестань, Лейк. Если больше ничего мне не светит, я пошла обедать.

И он снова рассмеялся, и принялся меня целовать, а потом следовал моим указаниям, пока и мне не удалось получить свое, а затем он снова лег сверху, и мы стали двигаться вместе, и это было… в общем, невозможно описать, и первое место занимало даже не чисто физическое удовольствие. Главное – огромное облегчение, ощущение рухнувших стен, возможность наконец утолить голод, а если вышеперечисленного недостаточно – еще и невероятное блаженство от возможности ни о чем не думать, не беспокоиться, полностью отключить голову, по крайней мере, на несколько прекрасных минут.

И все это действовало очень эффективно, и потом мы лежали рядом, потные и невероятно довольные (как минимум, я); мне казалось, что я совершила нечто необыкновенное, полное магии, но, в отличие от всех прочих необыкновенных вещей, которые я могла совершить, оно не было страшным. Я лежала у Ориона на груди, а он обнимал меня, и раньше это было бы до жути неудобно, а теперь очень приятно, и наконец он сделал глубокий вдох и сказал:

– Эль, я знаю, что ты не хочешь об этом говорить… я не могу… если мы отсюда выберемся… – в его голосе слышались слезы, но Орион не просто расчувствовался, он говорил так, как будто едва удерживался от рыданий, поэтому я не стала его перебивать, и он продолжал: – Я никогда и ничего на свете не желал, кроме тебя.

Я лежала щекой на груди у Ориона и ни за какие деньги не согласилась бы в ту минуту взглянуть ему в лицо. Вместо этого я внимательно смотрела на сточное отверстие, из которого могли услужливо вырваться злыдни. Почему их нет, когда они нужны?

– Тебе раньше не говорили, что у тебя очень странный вкус? – поинтересовалась я и тут же пожалела об этом.

– Говорили, – ответил Орион так спокойно, что я не удержалась и приподняла голову.

Он смотрел в темные недра потолка, и на щеке у него подрагивала жилка, и лицо было совершенно бесстрастное.

– Все говорили. Даже родители… Они всегда думали, что у меня проблемы. Все были очень добры ко мне, все были благодарны, но… я считался странным. Мама вечно пыталась меня с кем-нибудь подружить и напоминала про самоконтроль. А потом мне дали разделитель маны, и я опустошил целый анклав…

Каждое слово еще укрепляло во мне и без того внушительное желание явиться в нью-йоркский анклав и сжечь его дотла.

– Тебе внушили, что ты сам виноват и поэтому обязан отдавать остальным всю ману, какую добудешь, без остатка, и принимать в обмен жалкие капли, которыми тебя соизволят вознаградить, – сквозь зубы проговорила я. – Вот почему тебе вечно не хватает маны. Ты бы буквально светился…

– Плевать мне на ману!

Орион повернулся, и я отодвинулась, позволяя ему встать. Он поднялся и сел на ступеньки павильона, глядя на продолжавшийся амфисбеновый дождь. Я схватила нью-йоркскую футболку, подаренную им – она доходила мне до середины бедра, – оделась и села рядом. Орион сидел, упершись локтями в колени и согнувшись, словно ему было нестерпимо смотреть мне в лицо и видеть то, что отразилось на нем, после того как он признался в своих извращениях. Все окружающие пичкали его этим пойлом – так долго, что Орион перестал ощущать мерзкий вкус.

– Я люблю охотиться. Люблю убивать злыдней, и… – он сглотнул, – …и рвать их на части, и извлекать ману. Я знаю, что это ненормально…

– Замолкни, – велела я. – Видала я ненормальное, Лейк. Я сама ненормальная, а ты совершенно не такой.

Он мягко произнес:

– Неправда. Ты это знаешь. Здесь, в зале, когда шанхайцы хотели тебя убить…

– Нас, – напомнила я.

– …Ты бы не причинила им вреда, – продолжал Орион, не запнувшись. – А я… я хотел их поубивать. Правда хотел. И ты испугалась. Прости, – понизив голос, добавил он.

Как можно спокойнее я ответила:

– Лейк, поскольку моей мамы сейчас здесь нет, я буду говорить ее словами. Ты разве кого-то убил?

Он с досадой взглянул на меня. Никто не смотрит так на маму, когда она наставляет кого-нибудь на путь истинный, так что, наверно, я ошиблась в интонациях, но Орион был сам виноват, зачем он плакался мне в жилетку?

– Не в том дело.

– Нет, в том, и я думаю, что шанхайцы со мной согласятся. Я тоже много кого хочу убить. Но желание не причинит вреда, если его не осуществить.

Орион пожал плечами.

– Дело в том, что мне никогда и не хотелось ничего нормального. И родители не виноваты! Можешь на них злиться, если угодно, но…

– Спасибо за разрешение. Я им непременно воспользуюсь.

Он фыркнул.

– Угу. Я знаю, ты считаешь их негодяями за то, что они с раннего детства позволяли мне охотиться. Нет, не позволяли. Они не негодяи. Просто я ничего другого не хотел делать. Они пытались меня удержать. И это не пустые слова. Ты считаешь Магнуса избалованным? Да я больше трех секунд не смотрел на то, что мне предлагали! Игрушки, книги, игры… мне ничего не было нужно. В десять лет я начал сбегать из школы, чтоб поохотиться. Тогда мой папа – один из пяти лучших мастеров Нью-Йорка, между прочим, – бросил работу и стал весь день проводить со мной. Он пытался меня учить, делал со мной всякую ерунду в домашней мастерской. Я страшно на него за это злился. Через пару месяцев я закатил огромный скандал, потому что он не разрешал мне охотиться. Я разнес всю мастерскую, часть квартиры, некоторые дорогие артефакты… а потом сбежал и спрятался в сточной трубе. Когда мама меня нашла, мы договорились: если я буду ходить в школу, делать уроки и по субботам играть с другими ребятами, в воскресенье мне позволят отстоять смену у ворот анклава и поохотиться на настоящих злыдней. Я рыдал от счастья!

Я нахмурилась, услышав этот поток излияний. Никакого сочувствия я к родителям Ориона не испытывала – признаюсь, по сугубо эгоистическим причинам, которые мешали мне осмыслить другие причины. Тем не менее я признала, что они имели некоторое право бороться с десятилеткой, чьим любимым времяпрепровождением было дежурить у ворот, отбирая хлеб у лучших бойцов, каких только мог нанять Нью-Йорк. Эти ворота наверняка привлекали ежедневно не меньше злыдней, чем школа, если не больше. Шоломанча – не крупный столичный анклав с пятью-шестью выходами, которыми каждый день пользуются волшебники. Десяти лет в качестве стража достаточно, чтобы заработать место в анклаве; единственная проблема заключается в том, что мало кто доживает.

Но Орион с полной искренностью продолжал:

– И сразу стало так хорошо! Я, по крайней мере, нравился людям, хоть они и считали меня странным. А здесь…

– Зачем тебя вообще послали в школу? – перебила я, по-прежнему ища повода разозлиться. – Чтобы защищать других? Ты-то в защите не нуждаешься.

– Они и не собирались, – ответил Орион. – Я сам захотел. Я знаю, все ненавидят школу. А мне нравится. Здесь так здорово!

Я невольно издала приглушенный яростный возглас.

Он фыркнул.

– Да, конечно, даже ты считаешь меня странным. Но… я ведь говорю правду. В школе я могу делать то единственное, что хочу, и это считается нужным и правильным. Мне уже никто не скажет, что я какой-то странный. Я стал… героем.

Я поморщилась; это было уж точно не вовремя.

– Правда, каждый раз, когда меня благодарили, я думал, что это все сплошная ложь. Люди думали, что я храбрый, – а если бы я сказал, что мне просто нравится мочить злыдней, они бы испугались. Как всегда. И да, я думал, что какая-нибудь тварь убьет меня во время выпуска, потому что я не собирался уходить, пока не выйдут все остальные…

Он сделал это саморазоблачительное признание таким тоном, как будто сообщал, что идет на прогулку; в глубине моей души вспыхнула досада, которая тут же погасла, когда Орион договорил:

– …Но меня это не пугало.

Я удивленно уставилась на него.

– Я не хотел умирать, – поспешно заявил Орион, как будто это всерьез меняло дело. – Но смерть меня и не пугала. Я собирался просто убивать злыдней, пока они меня не одолеют… так почему бы и не в школе? Я бы помог многим ребятам, не только из нашего анклава. Я, честно говоря, об этом почти не думал, – отрывисто добавил он. – Пока не познакомился с тобой. Наверно, я думал, что все живут в анклавах вроде нашего. Даже когда я встретил Луизу, я подумал, что это ей здорово не повезло, а не что нам повезло гораздо больше. Но в любом случае кое-что я сообразил. Зачем мне бросать вас на верную смерть, только ради того чтобы вернуться домой и торчать у ворот нью-йоркского анклава, пока кто-нибудь меня там не прикончит? Ничего другого я не желал. Я не такой, как нормальные люди…

Я крепко схватила Ориона за локоть и завопила:

– Перестань!

Я знала, что это не поможет – помочь Ориону было вообще не в моих силах, – поэтому я решила пойти другим путем.

С самого рождения окружающие хотели, чтобы я больше походила на маму; все твердили мне это – кроме самой мамы. Но эта опасная мысль не укоренилась в моей душе, потому что лично я всегда хотела, чтобы мама больше походила на меня. Чтобы она была не такой щедрой, не такой терпеливой, не такой доброй… нет, я не хотела, чтобы она перестала быть доброй с другими. Но я была бы страшно рада, если бы мама перестала являть такой разительный контраст со мной. Однако прямо сейчас мне страстно хотелось понимать все так же ясно, как она, знать, что́ она сказала бы, озарить светом темные ростки отчаяния в душе Ориона, чтобы он сам увидел их, обрубил и расчистил место для будущего сада. Я могла лишь посоветовать ему спалить Нью-Йорк дотла, и, что бы я там ни думала, его проблемы это не решило бы.

– Не бывает нормальных людей, – сказала я, хватаясь за соломинку. – Есть просто люди… одни несчастны, другие счастливы. У тебя столько же прав на счастье, сколько у всех остальных, ни больше ни меньше.

– Эль, перестань, – произнес Орион усталым тоном человека, которого часто обманывают. – Ты сама знаешь, что это неправда. Нормальные люди бывают. И это не мы. Я уж точно.

– Мы нормальные! – воскликнула я. – И ты любишь не только крошить злыдней. Ты огорчаешься, когда пропускаешь обед, возражаешь, когда я говорю тебе гадости. И события последнего часа тебя уж точно заинтересовали…

Орион коротко усмехнулся.

– Я именно это и пытаюсь тебе объяснить!

– До сих пор ты пытался мне объяснить только одно: что ты бездушная боевая машина, которая врубается в ряды злыдней и не испытывает никаких человеческих чувств. Поэтому я не намерена тебя слушать.

– Я пытаюсь объяснить тебе, каким я был! Раньше я ничего другого не хотел. Я просто не знал, как это – хотеть другого. Но…

– Лейк, не смей, – перебила я, когда весь ужас происходящего до меня дошел, но было уже поздно.

Орион поднес мою руку к губам и нежно ее поцеловал, не глядя на меня.

– Прости, – произнес он. – Я знаю, что это нечестно, Эль. Но мне нужно знать ответ. Раньше я думал, что просто вернусь домой и буду дальше убивать злыдней. Я ничего другого и не хотел. А теперь хочу. Я люблю тебя. Я хочу быть рядом с тобой. Неважно где, в Нью-Йорке, Уэльсе или еще где-нибудь. И я хочу спросить, не против ли ты. Я хочу спросить… это можно? Если ты тоже хочешь, конечно. Только не лги, – добавил он. – Что бы ты ни ответила, завтра ничего не изменится. Да и вряд ли я могу что-то изменить. Когда я начинаю драться, то просто иду вперед, ничего не замечая, – сама знаешь, как это бывает. Я не стану особенно беречься, если ты скажешь «да», и я не буду делать глупостей, если ты скажешь «нет».

– Иными словами, ты натворишь идиотской ерунды при любом раскладе, – сказала я, в основном инстинктивно; мои мысли носились кругами и пищали, как разгневанные мыши.

– Думай что хочешь, – ответил Орион. – Речь не о выпуске, а о том, что будет потом. Когда я вернусь домой. Хлоя сказала, что в Нью-Йорк ты не поедешь. Поэтому я спрашиваю, можно ли мне сесть на самолет и прилететь к тебе. Потому что я этого хочу. Выпуск и злыдней я как-нибудь переживу. Но сидеть в Нью-Йорке, не имея возможности даже тебе позвонить, потому что у тебя, блин, нет телефона, и не зная, можно ли мне…

– Можно! – отчаянно взвыла я. – Да, можно, придурок несчастный. Приезжай в Уэльс, и я познакомлю тебя с мамой.

«А потом, – мысленно добавила я. – Орион год просидит в юрте, пока мама не вычистит всю дурь у него из головы. Возможно, она предостерегала меня от общения с Орионом, потому что не хотела, чтобы я притащила ей тяжелого пациента».

Признаюсь, интуиция подсказывала, что именно это маму и смущало. Я не могла не думать о том, что она в самых решительных выражениях советовала бы мне не поощрять Ориона и была бы абсолютно права: не стоило связываться с человеком, который откровенно заявил, что я – его единственная надежда на счастье, во всяком случае пока он не поставит голову на место и не обратит внимание на окружающий мир.

Но я сказала Ориону правду. Я тоже этого хотела. Я хотела, чтобы он сел на самолет и прилетел ко мне; я хотела жить с ним счастливо в чистом и светлом мире, который мы избавим от злыдней и горя. Наверное, трудно назвать меня реалистом: я обеими руками ухватилась за свою невероятную фантазию и шагнула в пропасть, которую прекрасно видела прямо перед собой.

– Я тоже строю кое-какие планы, знаешь ли, – сказала я, чтобы не думать о собственной глупости. – Может быть, тебе, Лейк, хотелось бы днем бродить по дикой местности, убивая злыдней, а ночью возвращаться к милой женушке. Но меня это не устраивает.

И я горделиво изложила ему свой проект строительства анклавов – правда, в результате вышло еще хуже. Орион смотрел на меня с чудовищно восторженным выражением лица; не улыбаясь, он внимательно слушал, по мере того как рисуемые мной картины становились все живописнее. Я покрывала мир крошечными анклавами, давая приют всем детям волшебников без различия, и наконец выпалила:

– Ну? Что? Давай, скажи, что я рехнулась. Не надо меня подбадривать!

– Ты шутишь? – спросил Орион дрогнувшим голосом. – Эль, я не мог представить себе ничего лучше школы. Но теперь я буду помогать тебе в этом.

Таким тоном говорят люди, которым сделали бесценный подарок.

Я сдавленно всхлипнула.

– Лейк, я тебя ненавижу.

И опустила голову ему на плечо, закрыв глаза. Я была готова спуститься в выпускной зал и драться, защищая собственную жизнь; я была готова драться ради всех, кого знала, ради шанса иметь будущее. Я не хотела, чтобы мне было что терять.

Глава 14

Терпение

К счастью, мы не могли позволить себе пропустить ужин – это дало мне повод положить конец сентиментальным излияниям. Я хлопнула Ориона по плечу и велела ему починить одежду. Дождь из змееподобных тварей прекратился, а те, что свалились с потолка, были по большей части мертвы – амфисбены не очень выносливы, и потолок в зале высокий – но тем не менее нам пришлось осторожно пробираться мимо тех, что еще извивались.

Ориону, очевидно, не хотелось убирать чувства в дальний угол – по пути наверх он попытался взять меня за руку, так что пришлось огрызнуться и сунуть руки в карманы. На лестнице мы нагнали Аадхью и Лю, и они позволили мне идти в середине, в качестве дополнительной защиты, хотя обе многозначительно играли бровями и бросали на меня пошлые взгляды. Лю явно радовалась, что от нее самой отстали. Не нужно было обладать даром телепатии: мою одежду и тело испещряли поблескивающие отпечатки ладоней. Орион предложил понести лютню; он вприпрыжку шагал за нами и тихонько напевал, как будто витал высоко над мелкими человеческими заботами вроде выживания. Лю обеими руками зажимала себе рот, чтобы не хихикать, а Аадхья подмигивала. Они, конечно, развлекались за мой счет, но я не жаловалась – я бы и сама на их месте развлекалась. Тем не менее признавать что бы то ни было я отказывалась.

Ориону все-таки удалось взять меня за руку под столом во время ужина; он погладил костяшки моих пальцев, а поскольку я уже покончила с едой, то не стала отдергивать руку, выбивать из-под него стул и так далее. Хотя следовало бы, потому что после ужина Орион потащился за мной по лестнице, а в коридоре с надеждой спросил:

– Зайдешь ко мне?

– Вечером накануне выпуска? – грозно спросил я. – Иди спать, Лейк. Ты свое получил. Если хочешь еще, придется выжить.

И он вздохнул, но ушел, а я отправилась к Аадхье вместе с Лю. Лютня лежала там и ждала, но мы не стали с ней возиться, а просто уселись рядышком на кровать. Обе еще немного меня подразнили, но, в общем, я и не возражала, а затем, разумеется, мы занялись серьезным делом – я все им в подробностях рассказала. Признаюсь, когда я закончила, то втайне уже думала, что, может быть, перед сном стоит ненадолго заглянуть к Ориону.

Аадхья вздохнула и произнесла:

– Я почти жалею, что отказала тому старшекласснику.

Мы с Лю тут же на нее насели. Оказалось, что мастер-старшеклассник по имени Милош помог ей сделать зачарованные золотые колки для лютни, а потом предложил поразвлечься напоследок, но Аадхья, будучи благоразумной девушкой – за это я ее и любила, – отказала наотрез.

– Ну а ты? – спросила она, толкая Лю локтем. – Цзы-Сюань шел по лестнице впереди нас. Он, наверно, сейчас у себя…

Но Лю в кои-то веки не покраснела. Она сделала глубокий вдох и сказала:

– Вчера вечером я целовалась с Юянь.

Мы, разумеется, хором потребовали подробностей, и Лю захихикала и наконец покраснела, а потом признала, что вечерами в ее комнате происходило нечто гораздо более интересное, чем музыкальные репетиции.

– Извини, конечно, но зачем ты столько времени терпела наши шуточки насчет Цзы-Сюаня? – поинтересовалась Аадхья. – Или ты пыталась определиться?

Она, в общем, не ждала ответа, но Лю мучительно сглотнула и сказала дрогнувшим голосом:

– Это… было бы гораздо разумнее.

Мы обе сразу все поняли и замолчали. Лю в самом деле пыталась определиться, но не потому что хотела сделать какую-нибудь глупость. Она не стала бы пробираться в комнату Цзы-Сюаня в последнюю ночь, не стала бы срывать с него рубашку посреди спортзала, под романтичное шипение амфисбен. Она постоянно слышала предательский шепоток в голове – то, о чем мы все думаем не переставая. Это очень благоразумно – подцепить милого одаренного мальчика из шанхайского анклава, особенно когда он сам дает понять, что не прочь.

Столь же благоразумно было принести в школу десяток мышей, маленьких беспомощных созданий, которых можно носить в руке – и убивать их, одну за другой, высасывая ману, ровно столько, сколько надо, чтобы остаться в живых.

С ресниц Лю сорвалось несколько слезинок. Она прижала ладони к глазам, чтобы остановить слезы, и хрипло произнесла:

– Я старалась… хотеть того, что нужно. Того, чего я должна хотеть. Но я не могу. Даже если это хорошо и правильно… – она сдавленно всхлипнула. – Цзы-Сюань очень хороший. Он добрый, красивый, он мне нравится… и ничего страшного, что я поступила не так, как от меня хотели. Я не могу поделиться маной с Чжэнем и Минем, зато я могу сделать правильный выбор, и мама будет очень рада. Она скажет, что я ее умненькая девочка. Как тогда, когда я пообещала, что буду убивать мышей – ради себя, Чжэня и Миня.

Раньше до меня не доходило, но тут я поняла: вот почему очищение так на нее подействовало. Потому что Лю согласилась не столько ради себя, сколько ради двоюродных братьев. Первые три года она почти не пользовалась малией. Она брала лишь необходимый минимум.

– И Цзы-Сюаню это тоже нравится, – продолжала Лю. – Умная девушка с правильными запросами. Он и сам очень правильный. Он хочет познакомиться с моими родителями и помочь им строить анклав. Он просто в восторге. Господин Ли – его двоюродный дедушка. Цзы-Сюань полагает, что он не откажет нам в помощи. Я хочу помочь своей семье, хочу позаботиться о родных, но… не могу. Не могу больше быть благоразумной правильной девушкой. Я – это я.

Аадхья потянулась к ней, и я тоже; мы обняли Лю, а она своими влажными руками крепко обхватила нас.

– Завтра мы вернемся домой, – сказала она.

Мы обе вздрогнули. До сих пор мы не нарушали этого правила. Никто в школе не говорит вслух: «Я переживу выпуск». Но Лю, продолжая цепляться за нас, решительно повторила:

– Завтра мы вернемся домой. Я вернусь домой. И мама обрадуется – долгое время она ни о чем не будет думать, кроме того, что я вернулась. Но потом она снова захочет, чтобы я желала правильных вещей. Вещей, которые считает правильными наша семья… – Лю замолчала и сделала глубокий вдох. – А я не могу. Я хочу сама выбирать желания и помогать родным по-своему. Это тоже правильно.

Я взяла Аадхью за руку, и мы вместе образовали круг – не настоящий, конечно, но все равно круг. Мы сидели втроем, держась друг за друга. Лю снова стиснула наши руки и улыбнулась; глаза у нее блестели, но слезы из них больше не текли. Мы улыбнулись ей в ответ.

Впрочем, мы не могли сидеть так и улыбаться, как дуры, всю ночь, поэтому в конце концов… я вернулась к себе, никуда не заходя по пути. Я одолела искушение – и обнаружила Мою Прелесть, которая сидела у меня на постели и выразительно дулась. В моей тонкой подушке была прогрызена внушительная дыра и содержимое выброшено. Я гневно взглянула на мышь и спросила:

– Ну и на что ты обижаешься?

Она, прищурившись, посмотрела на меня своими бисерными глазками, повернулась спиной и зарылась в уютное гнездышко из перьев.

Мы не разговаривали наутро, хотя Моя Прелесть с ледяной любезностью позволила мне посадить себя в карманчик и отнести в столовую. Она испускала непрерывный поток нецензурных (насколько я могла судить) выражений с той минуты, когда Орион подошел ко мне, но он нимало не смутился. Сияя от восторга, он снова попытался взять меня за руку. Я смирилась и позволила ему это – на один лестничный пролет, пока мы не влились в толпу ребят, которые спешили в столовую.

Никаких особых лакомств на завтрак мы не получили, однако нам достались как следует поджаренные тосты, сардинки, маринованные овощи – в количестве, достаточном для всех. Школа напоследок неплохо нас накормила. Младшеклассники еще поглощали свои порции, когда Лизель влезла на стол, вооружившись телепатофоном; она убедила какого-то мастера сделать для нее этот прибор, и, хотя я понятия не имела, какая от него польза, школа, очевидно, одобрила ее идею.

– Давайте вспомним порядок отбытия, – объявила Лизель, и эти слова прозвучали у меня в голове по-английски, с редкими вкраплениями немецких слов и слабым эхом маратхи, сдобренным нотками санскрита и хинди.

Лизель принялась перечислять номера и имена, как будто они и без того не запечатлелись у всех в мозгу огненными буквами.

Я почти не слушала – да и не особенно в этом нуждалась; я знала свое место. После того как все выйдут за ворота, я вытащу Ориона и разрушу основания школы. Она накренится над пустотой, как готовая упасть секвойя. Тогда – надеюсь – мне хватит времени для прыжка, прежде чем меня накроет волной злыдней. Теоретически я должна успеть – если Ориона перед тем не одолеют (очень неприятная мысль) и если Лизель не напутала с цифрами или, что менее вероятно, не совершила ошибку.

Поэтому я не заметила, что Мирт Кристофер тоже влезла на стол. Она произнесла собственное, гораздо более простое, усилительное заклинание и воскликнула «Прошу прощения!» так громко, что заглушила звучание телепатофона у меня в голове.

– Послушайте, послушайте, пожалуйста!

Я почти не знала Мирт: она считалась важной особой, поскольку ее родители занимали высокое положение в одном из американских анклавов – но это были калифорнийцы, которым не нравилось, что всем заправляет Нью-Йорк. Мой неблагоприобретенный круг анклавных знакомств почти не пересекался с компанией Мирт, и на встречи оргкомитета она тоже не заглядывала.

Мирт, улыбаясь, подождала, когда Лизель повернется к ней, и сказала:

– Извините, что перебиваю.

Ее тон намекал, что она не одну неделю изучала это искусство.

– Мы ведь просто фантазируем, правда?

– Что? – спросила Лизель таким убийственным тоном, что у меня закололо в основании черепа.

Воцарилась мертвая тишина; даже младшеклассники, сидевшие над остатками завтрака, перестали жевать. Еда комом застыла у меня в желудке.

Мирт одарила окружающих вымученной улыбкой, давая понять, как ей больно вести этот неприятный, но необходимый разговор.

– Я понимаю, что год был очень странным, и мы сильно испугались, но… давайте вернемся с небес на землю. Это безумный план. Выпускной зал сейчас пуст. Пуст. А вы хотите, чтобы мы встали в очередь позади всех – бред какой! – и отдали свою ману владычице Галадриэль, чтобы она могла призвать миллиард злыдней и натравить их на нас?

Она издала булькающий смех, удивляясь нашей глупости.

– Нет. Невозможно. Я все понимаю – мы должны были чем-то всерьез заняться, иначе школа бы нам навредила, но до выпуска полчаса, и я думаю, что уже хватит. Пожалуйста, поймите меня правильно – я очень хочу, чтобы всем было хорошо. Давайте поделимся с младшими, отдадим все лишнее, – о-о, какая щедрость, – но нельзя же так!

Мирт обходилась без телепатофона, но он был ей и не нужен. Если кто-то ее не сразу понял, им уже все перевели. В конце концов, большинство и так об этом думало. Разумеется, не все приняли мою идею всерьез; хотя бы раз каждый думал про себя: «Мы просто тянем время до выпуска, правда?» Признаться, я ждала этих слов от Лизель – она-то была неглупа. Возможно, ее увлекли собственные чертежи и графики.

И я даже никого не могла винить, хотя сразу подумала: «Я не справлюсь одна». Без помощи выпускников, активно передающих мне ману, я не смогу поддерживать призывающее заклинание, а в финале – разрушить школу. Вот почему выпускникам придется ждать, пока прочие не уйдут. Так что, если они – они все – откажутся помогать, спустятся в зал и покинут школу, мне просто нечего будет делать. Мы с Орионом выйдем из пустого зала. Через полчаса я обниму маму, а он в это самое время завтра будет сидеть в самолете, летящем в Уэльс, и мы проживем целую жизнь, полную благих дел, и мне даже не придется страдать от угрызений совести.

Я не могла подавить эту алчную, эгоистичную, отчаянную мысль, и она вытеснила все гневные слова, которые мне хотелось крикнуть Мирт. Сидевший рядом со мной Орион напрягся, но я не смотрела на него. Я не желала видеть ни гнев, ни надежду, ни отражение собственных чувств на лице Ориона. Молчание длилось целую вечность – время растянулось, как будто Хлоя вновь обрызгала меня ускоряющим зельем – только несколько ребят помладше начали плакать, закрывшись руками или уткнувшись лицом в стол. Одни выпускники оборачивались ко мне, Ориону, Аадхье и Лю, другие смотрели на Лизель, неподвижно стоявшую на столе. Они смотрели на всех нас, проклятых идиотов, которые приняли этот безумный, нелепый план всерьез, абсолютно всерьез. Ребята, занявшие второй ярус столовой, столпились у перил. Они ждали, что кто-то что-то скажет, и я должна была это сделать, хотя бы попытаться, но слова у меня закончились, и я в любом случае знала, что толку не будет. Мирт просто улыбнется в ответ, и что я тогда буду делать? Пригрожу убить ее, если она не пожелает рискнуть жизнью, чтобы помочь мне спасти остальных? Я убью всех, кто откажется? Тогда у меня точно не хватит маны.

И тут Кора с грохотом отодвинула стул, встала и спокойно произнесла:

– Я в деле.

В тишине это прозвучало, как выстрел. Некоторое время все молчали, а потом вдруг парень из Санта-Барбары, сидевший за одним столом с Мирт, поднялся и сказал:

– И я. Заткнись, Мирт. Я в деле. Давайте, ребята.

Его соседи словно ожидали поощрения: они сразу стали отодвигать стулья и вставать. Мирт, красная как свекла, стояла посреди непрерывно растущей толпы. Ребята по всей столовой кричали, что они в деле, они с нами, – и я чуть не расплакалась.

Буйство еще продолжалось, но тут Лизель надела телепатофон и с напряжением закричала:

– Тихо!

Все вздрогнули и замолчали.

– Не перебивайте больше! Времени в обрез. Разбейтесь по союзам и немедленно ступайте на этаж выпускников.

Вмешательство Мирт отняло не так уж много времени, но Лизель, очевидно, решила взять быка за рога, пока кто-нибудь еще не вздумал высказаться. И школа явно с ней согласилась. Скрежет механизмов, который опускал спальни вниз и перемещал этаж выпускников в зал, послышался, едва мы вышли из столовой; ребята еще бежали вниз по лестнице, когда раздался звон колокола, предупреждающий о начале очищения. По крайней мере, на полчаса раньше обычного. Последние несколько человек в панике сбежали с лестничной площадки под аккомпанемент шипения и треска смертоносного пламени – перед ними летели огромные тени, а позади наступала ослепительная сине-белая стена огня.

Я вбежала в свою комнату, когда пол под ногами уже вибрировал. Сударат и трое среднеклассников из Бангкока уже ждали меня внутри, взобравшись на постель и уцепившись друг за друга (мы разделили младших ребят среди выпускников). Я захлопнула дверь как раз вовремя – снаружи послышались звон и лязг. Куски металла срывались со стен и летали по коридору, пока наш этаж со скрежетом двигался вниз.

Мы встретились с какой-то преградой примерно на полпути, так что весь ярус застрял и начал неистово дрожать. Мелкие визжали, пока механизм наконец не справился с препятствием и не опустил нас одним резким рывком на несколько метров. Мой стол улетел в пустоту; к счастью, чехол с сутрами висел у меня на спине, а Моя Прелесть, тоже надежно пристегнутая, сидела в переноске.

Вновь послышался рев – заработали мощные вентиляторы – и поток воздуха, подобный урагану, принялся раздвигать внешние стены комнаты. Они, как бумажки, летели вверх, чтобы, собравшись, превратиться в новую спальню для новичка – которую, как я надеялась, никто бы уже не занял. От мощного удара пол начал разваливаться на куски, а мы еще даже не достигли низа!

– Прочь с кровати! – крикнула я.

Сударат и остальные не стали ждать объяснений – они спрыгнули и правильно сделали, потому что в следующее мгновение кровать тоже улетела. Этаж остановился – с таким стуком, что у нас лязгнули зубы – я тут же распахнула дверь, и все мы выкатились в коридор.

Ребята выбегали из комнат и мчались к площадке, а помещения продолжали разваливаться вокруг нас. Душевые уже превратились в зияющие дыры, стены в коридоре тоже исчезали на глазах.

– Держитесь вместе! – велела я Сударат и остальным бангкокцам, и тут их всех подхватило течением, и меня тоже. Коридор сам собой понес нас к площадке, словно взбесившийся эскалатор, чтобы вывалить в еще дымящийся, свежеочищенный выпускной зал. Нас были тысячи – и все же в этом огромном помещении мы казались крошечными.

Честно говоря, по меркам Шоломанчи выпуск начался довольно спокойно: в прошлые годы нам пришлось бы пробиваться сквозь первую волну злыдней, чтобы добраться до своих союзников. Я знала, я это буквально видела своими глазами, но не верила собственной памяти, пока не оказалась в пустом зале, где не было ни единого злыдня.

Ворота еще не открылись – мы явились раньше срока. И хорошо, потому что несколько сотен человек, с вероятностью, инстинктивно бросились бы к выходу, невзирая на все обещания и планы. Мы в замешательстве бродили по залу; одних тошнило – в этом мы имели большую практику – другие всхлипывали, третьи искали друзей. И тогда Лизель закричала в телепатофон:

– Назад! Все назад! Освободите место перед воротами!

От толпы отделилась компания мастеров – они тащили несколько больших квадратных приспособлений, которые я раньше не видела; из них вылетали тонкие разноцветные ленты, которые падали наземь, прилипали и начинали светиться, как взлетная полоса. Перекрещиваясь, они делили пол на маленькие сектора разных цветов, помеченные номерами, которые Лизель присвоила разным командам. Все тут же разбежались по местам.

Алхимики рисовали полосы пошире там, где должна была выстроиться очередь, насыщая их защитными заклинаниями и возводя блестящие магические стены. Цзы-Сюань со своей командой проверял провода, спущенные с потолка, испытывал микрофон и убеждался, что из массивного первого динамика, висящего перед воротами, исправно идет звук. Еще одна группа возилась с огромной баррикадой вокруг второй шахты – той, что вела вниз, – и Орион стоял там, беззаботно вращая в руке магический меч.

Он поднял голову, увидел, что я за ним наблюдаю, и так радостно улыбнулся, что мне тут же захотелось подбежать и дать ему в нос, ну или поцеловать его напоследок, но, прежде чем я успела определиться, Моя Прелесть выглянула из защитного кармашка и настойчиво пискнула. Я обернулась и увидела, что Аадхья и Лю энергично машут мне с платформы у ворот. Там установили большую колонку. Лю что-то говорила своему фамильяру Сяо Циню, сидевшему в кармашке у нее на груди. Вероятно, «вели Моей Прелести подозвать сюда свою дуру-хозяйку».

Я подбежала к ним, огибая ребят, которые носились по залу во всех направлениях, и, как только я достигла платформы, тело включилось само собой, и мы принялись за дело, точно так же, как делали это неделю за неделей. Аадхья быстро настроила лютню, мы с Лю вместе пропели несколько гамм. Хлоя присоединилась к нам с тремя заранее приготовленными флаконами в маленькой шкатулке, выстланной бархатом; я распевалась, а она составляла в маленькой серебряной чашке зелье, помешивая его тонкой алмазной палочкой, которая светилась от маны. Хлоя подала мне блестящую розовую жидкость. Я дважды прополоскала ею горло и проглотила, и тут же трахея перестала судорожно сжиматься, а легкие наполнились воздухом, словно его накачали мехами. Я взяла еще несколько нот – они эхом разлетелись по залу, зловеще звеня, и все шарахнулись от платформы. Вот и хорошо – на тот случай, если кто-то думал в последнюю минуту ринуться к воротам.

– Готова? – спросила я у Лю.

Та кивнула, и мы вместе шагнули к динамику. Аадхья и Хлоя торопливо заняли свои места в очереди; остальные уже были там. Я сделала глубокий вдох и запела, как только Лю сыграла вступительные аккорды.

И тут же я страшно обрадовалась тому, что мы потратили столько времени на репетиции: до сих пор я не сознавала, что мы не будем слышать сами себя. Динамики забирали звук, полностью его поглощали и несли по многокилометровому кабелю, растянутому по всей школе.

Конечно, именно этого мы и хотели – если бы песня явственно исходила от меня, злыдни никуда не пошли бы, они сразу бросились бы ко мне. Нам было нужно, чтобы звук доносился из динамика, стоявшего прямо у входа, и заставлял злыдней следовать за ним по цепочке, чтобы они заполонили школу и, сделав круг, вернулись к воротам, которые охранял Орион. К счастью, слова намертво запечатлелись у меня в мозгу, в горле, в легких, потому что иначе я бы сбилась и спутала заклинание, как только первые ноты, пропетые мной, наконец раздались из динамика, установленного перед воротами.

Младшие заорали, когда личинки злыдней посыпались с потолка и полезли из трещин и из-под куч мусора, следуя волнующему призыву. Но настоящие крики ужаса раздались, когда сдвинулась одна из панелей в полу и из отверстия выглянул дряхлого вида пожиратель, расправляя длинные тонкие руки. Этой твари, наверно, было лет двести, не меньше; скрипучее дерево и древние, испачканные кровью железные шестеренки держались вместе благодаря комкам плоти. Вероятно, чудовище таилось здесь, пожирая учеников и злыдней, с тех пор как открылась школа.

Пожиратель вылез неподалеку от головы очереди, прямо посреди толпы младшеклассников. Но паника и беготня не успели толком начаться, потому что пожиратель ни на кого не обратил внимания – он устремил дюжину глаз на цепочку динамиков, свисавших с потолка, и бодро пополз вдоль нее. Вероятно, он бы спустился в шахту и углубился в недра школы, но шанса ему не дали – Орион набросился на него и нанес удар, прежде чем пожиратель успел пересечь половину зала.

Вновь послышались вопли, но это просто кричали те, кого забрызгало; и тут же их заглушили другие голоса, гораздо более многочисленные – ребята кричали, указывали пальцами и ахали. Ворота у меня за спиной приоткрылись. Заклинание забрезжило, как свет на дне бассейна, послышался легкий электрический треск, по полу протянулись тонкие щупальца дыма, словно нас посетил зловещий мистик. Я перестала злиться на Мирт – мне и самой больше всего хотелось повернуться и выбежать за ворота. Я зажала уши руками и продолжала беззвучно петь, сосредоточившись на знакомых движениях связок.

Прежде чем ворота успели полностью открыться, Лизель крикнула: «Первая группа!» Трое ребят – младшеклассники из Парижа – взбежали по ступенькам, держась за руки, и исчезли из виду. Все тихонько вздохнули и подались вперед – и тут же вновь отпрянули, когда из-за ворот в зал впрыгнул церберон, бешено мотая головами (интересно, что он забыл в Париже). Боковые головы попытались кого-нибудь укусить, однако зубы лязгнули по защитной магической стене, возведенной алхимиками. Средняя голова и туловище, казалось, не обращали внимания ни на что, кроме кабеля с динамиками. Тварь бежала так быстро, что Орион не успел ее достать – она прыгнула в шахту и исчезла.

Но это было неважно, потому что явились новые злыдни, целая толпа – с них капало, и на полу оставались вонючие следы. Нельзя установить портал там, где его могут увидеть зауряды; если они тебя заметят, в школу ты не попадешь. Шоломанча не станет тратить безумное количество маны, чтобы открыть дверь в присутствии зауряда, не верящего своим глазам. А значит, порталы приходится устраивать в неприятных укромных местах, где, как вы понимаете, толкутся голодные злыдни. Они не рискнут напасть на группу опытных взрослых волшебников, но им очень хочется просочиться в школу.

Все это, конечно, было частью плана, но до сих пор я, честно говоря, сомневалась, что он сработает. Однако он работал. Целая сотня злыдней уже пролезла внутрь, когда Лизель крикнула: «Вторая группа!» – и одинокий младшеклассник из какого-то австралийского захолустья, побежал к воротам. Парню пришлось миновать ворота прыжком, чтобы перемахнуть через поток живых костей, которые гремели себе по полу, даже не удосуживаясь собраться в скелеты.

Как только он ушел, в зал проникла огромная собака динго – очевидно, она охраняла портал, поскольку на ней был магический ошейник. Зачарованные животные – довольно опасная тактика защиты от злыдней. Большая часть шерсти со зверюги слезла, так что были видны клубившиеся внутри пары; вряд ли родителям младшеклассника удалось бы держать ее под контролем дольше трех лет. Но в помощи они явно нуждались: целая орда пятнистых красных грельпауков хлынула следом за собакой; лязгая когтями по мраморному полу, они заспешили вдоль цепочки динамиков. По пути они нагнали одну из парижских хищных кошек и сожрали ее, не останавливаясь. Остался пустой меховой мешок с костями, который тут же раздавила в лепешку радрига, ввалившаяся в зал, после того как за ворота выскочили двое ребят из Панамы.

Лучшие математики школы рассчитали порядок отбытия, чтобы максимально увеличить приток злыдней в школу. Когда я в первый и последний раз попросила объяснений, на меня вывалили груду непонятных графиков и схем, но основную мысль я уловила: все возвращались врассыпную, в самые разные точки мира – главное, чтоб две следующих друг за другом точки были максимально удалены друг от друга. Не знаю, как мастерам удавалось удерживать порталы открытыми, но они своего добились: характерные австралийские злыдни продолжали поступать полторы минуты.

Все шло по плану. Мне казалось, что я могу петь, не замолкая, целую неделю. Я больше не слышала музыку даже с отсрочкой – все заглушал ревущий поток прибывающих злыдней, но мана втекала в меня и вытекала, вливаясь в заклинания. Моя песнь должна была служить призывом, соблазнительным приглашением – придите, о, пожалуйста, придите, вас ожидает пир – но я не желала просто держать открытой гостеприимно распахнутую дверь. Я хотела собрать всех злыдней на свете – и не то чтобы я сознательно начала петь что-то другое, но, когда процесс пошел как следует, заклинание, которого я не слышала, как будто зазвучало жестче, превратившись в моих устах в неумолимый приказ: «Идите сюда, идите вы все». То ли я изменила слова, то ли вообще стала петь без слов, но злыдни откликнулись – появлялось все больше и больше тварей, сплошной поток тел струился в школу. Орион уже даже не сражался с ними – он лишь время от времени тыкал мечом или швырял огнем в сплошную массу злыдней, и они валились мертвыми. Остальные упорно бежали вдоль линии динамиков и ныряли в шахту.

Я, впрочем, забеспокоилась о том, что, если школа наполнится до отказа, твари перекроют путь ребятам, пытающимся выбраться. Я ничего не могла поделать, только продолжать петь, но мне и не пришлось вмешиваться – об этом позаботились другие. Элфи и все лондонские выпускники вместе вышли из очереди. Взявшись за руки, они встали в круг и принялись вливать в Элфи ману, а он произнес заклинание отказа и создал между головой очереди и воротами узкий коридор, который оттеснял злыдней в сторону и позволял безопасно выходить.

Другие тоже начали выскакивать из очереди, чтобы освежить защитные заклинания или помочь тем, кто стоял с краю, если какой-нибудь злыдень пытался отщипнуть кусочек на дорожку. Мы к этому не готовились. Мы даже не думали, что такая проблема возникнет. Но злыдней было столько, что непрерывно расширявшийся поток задевал очередь, и некоторым тварям вкусный юный младшеклассник казался притягательней обещанного пиршества где-то в другом месте. Но выпускники выбегали из очереди, чтобы помочь младшим, и загоняли злыдней обратно в поток; младшие ребята залечивали друг другу царапины и давали пострадавшим хлебнуть снадобья.

Лизель стала набирать скорость; видимо, она поняла, что недостатка в злыднях не будет. Она стала посылать группы младшеклассников все стремительней, почти без пауз отмахивая рукой и выкрикивая: «Пошел! Пошел!» Поток злыдней им не мешал, зато очередь начала постепенно таять. Чжэнь и Минь помахали Лю и мне перед прыжком; через две минуты Сударат крикнула: «Эль, спасибо!» – и скрылась за воротами вместе с тремя среднеклассниками из Бангкока.

Я искренне надеялась, что они убрались из портала побыстрей, потому что почти сразу же за ворота с шипением просунула разинутую пасть гигантская нага – точнее, одну из пастей, а потом еще две, прежде чем протиснулось остальное туловище. Головы, вытянувшись, чуть не задели висевший на потолке кабель. Возможно, именно эта тварь и погубила бангкокский анклав. Наги такого размера – потенциальные разрушители анклавов: если не остановить ее сразу, пока она не проникла за защиту, то, оказавшись внутри, она начнет разносить все на своем пути.

И именно это она устроила бы здесь, если бы ей дали такую возможность. Я уже собиралась подать знак Лю, чтобы та сыграла соло – таков был наш план на тот случай, если бы мне пришлось отвлечься и уничтожить какую-нибудь особо опасную тварь. Но, прежде чем я успела это сделать, Орион оттолкнулся от пола и бросился головой вперед прямо в среднюю пасть. Нага замерла, и в следующее мгновение Орион прорубил отверстие у нее в основании шеи и вихрем вырвался наружу. Во все стороны полетели неаппетитные куски плоти, кости и кровь. Три головы плюхнулись в толпу прочих злыдней и исчезли; нагу сожрали меньше чем за минуту.

Орион приземлился посреди бурлящего потока, продолжая вращаться, и злыдни расступились. Он стоял, сверкая глазами, даже не особо запыхавшийся, с таким видом, как будто всего лишь слегка размялся. Прежде чем снова броситься в бой, Орион одарил меня беглой улыбкой.

Через пять минут зал покинули последние младшеклассники, и настала очередь среднеклассников. Злыдни сжали созданный Элфи туннель, так что протиснуться по нему едва мог один человек, и у нас осталось пятнадцать минут, поэтому мы плюнули на номера, и все просто бежали к воротам, как только оказывались в голове очереди. Я не знала ребят, которые покидали зал; это была сплошная река незнакомых лиц. Я никогда с ними не общалась, не сидела рядом на занятиях. Даже если в столовой отчаяние вынуждало меня занять место среди младших, я обычно не поднимала головы. Теперь я никого не узнавала.

Приближаясь к голове очереди, некоторые смотрели на меня, и на их лицах я видела свое отражение – точнее, зеленоватый свет вокруг и сияние маны, которое придавало коже золотисто-бронзовый оттенок; только из глаз, изо рта и из-под ногтей она вырывалась более яркими потоками, превращая меня, стоявшую на возвышении, в пылающий светильник. Ребята пригибались и торопливо бежали мимо, и я вспомнила слова Ориона: «Они нормальные люди, а мы нет». Возможно, он был прав, но меня это уже не смущало. Я не знала этих нормальных людей и, вероятно, никогда бы и не познакомилась с ними, но каждый из них представлял собой историю, у которой откладывался несчастливый финал: на его месте я собственноручно написала одну-единственную строчку: «А потом они вышли из школы».

Столько человек уже ушло живыми – и столько злыдней явилось в школу. Злыдней, которые уже никого не могли убить во внешнем мире. Я страстно хотела, чтобы они пришли, чтобы повиновались моему приказу, и мое желание подкрепило чары. Поток маны к тому времени уже должен был заметно ослабеть – ушла почти половина старшеклассников, забрав свою ману с собой. Но хоть я и почувствовала, что река маны слегка колеблется – первоначальное ощущение прилива отступило – но тут же нахлынула новая волна. Поначалу я не поняла, что это такое, а потом смутно услышала крики ужаса: орда злыдней прошла по всей школе, и авангард врезался в баррикаду.

Мне нельзя было замолкать, но я наблюдала за их атакой, скованная страхом, – это произошло слишком быстро, на десять минут раньше запланированного. Сначала тварей было две-три, потом десять, а потом почти сразу возникла плотная стена злыдней, и все они, сбившись грудой, ревели, шипели, рвали друг друга в отчаянной попытке дотянуться до Ориона и пробиться мимо него к нам.

Те, кто еще оставался в зале, напряглись; не будь они плотно сбиты в очередь, ограниченную потоком злыдней, ребята бросились бы бежать, я в этом уверена. Мы надеялись – мы рассчитывали, – что Орион продержится минуту-другую, не дольше, но еще примерно четверть ребят ждала в очереди, а такую массу злыдней не сумел бы остановить ни один маг. Это была не обычная орда обитателей выпускного зала, а целое море – неудержимое, неостановимое, – и Ориона бы просто задавили числом.

Но сдаваться без боя он не собирался.

Первая волна нахлынула на него и погибла так быстро, что я даже не заметила, как именно он их убил; а дальше я наблюдала за ним с непреходящим отчаянием, корчась от муки, готовая… сделать хоть что-то, что угодно, в таком же неистовстве, как в ту минуту, когда я смотрела на Нкойо, стоя за дверью спортзала. Следующая волна накрыла Ориона, и несколько тварей прорвались дальше, но далеко не убежали: он выскочил из массы мертвых тел, по-прежнему сияя дурацкой улыбкой, поймал удиравшую шерву за крысиный хвост и потащил ее, бешено извивающуюся, за собой, прежде чем без передышки броситься обратно в гущу схватки.

Мана так и прибывала – это была уже не волна, а океан.

– О боже, – донесся до меня приглушенный голос Хлои.

Мельком бросив на нее взгляд, я увидела, что она, и Магнус, и другие нью-йоркские выпускники еле держатся на ногах от прилива энергии. Разделитель маны у меня на запястье ярко светился, как и у них, и они хватались за стоявших вокруг ребят, за всех, кому нужны были силы, и буквально накачивали их маной – маной, которую Орион принялся вливать в общий запас. Злыдни по-прежнему гибли так быстро, что это казалось сном – как будто они рассыпались в прах, едва успев приблизиться к Ориону.

Даже после признания Хлои я, в общем, так и не поверила, что все ньюйоркцы целых три года бесплатно пользовались маной, которую добывал Орион; я не понимала, отчего он жалуется на нехватку сил. Но теперь он наконец-то наполнился маной до краев – ее было столько, что он мог делиться с другими, – и до меня дошло. Я запоздало сообразила, что Орион никому не давал понять, как ему скверно, хотя располагал лишь жизненно необходимым минимумом. Все, что он совершил в минувшем году, он сделал в состоянии истощения – я сама такой была, пока не надела на руку разделитель Хлои. Орион провел выпускной год – время, когда наши силы расцветают, – практически без маны.

И вот теперь, когда он наконец ее получил, я поняла, что Орион имел в виду – потому что бой давался ему без малейших усилий. Он не боролся за жизнь мрачно и отчаянно, считая каждую каплю маны, как песчинки в часах. Каждое движение, каждый взмах меча, изящный и смертоносный, каждое произнесенное заклинание, каждый рывок – все это питало Ориона, и я, наблюдая за ним, невольно ощущала, что он делал именно то, для чего был предназначен. Дрался он так же естественно, как дышал – настолько это было свойственно его натуре. И сразу стало ясно, что это может нравиться, что ни о чем другом ты и не будешь мечтать, если убийство злыдней в самом деле тебе хорошо удается и к тому же приносит неограниченное количество маны. Твое собственное тело заставит тебя желать этого – желать так сильно, что другим желаниям придется учиться.

Орион больше не смотрел на меня, даже когда выныривал из смертоносных волн – он был слишком занят. И хорошо, иначе я бы идиотски улыбнулась ему. Я чуть не плясала от счастья, пусть даже в зале собрались все чудовища на свете, пытаясь добраться до меня и до Ориона, – но я радовалась, потому что в его душе не было отчаяния. Просто учеба давалась ему нелегко. Но он мог желать чего-то еще. Я была не единственным желанием Ориона, а всего лишь первым.

Злыдни продолжали прибывать – сплошное море кошмара, – и, когда настала очередь выпускников, появились и самые крупные. Эти твари находились дальше всего от порталов, когда за ворота начали выходить младшеклассники и среднеклассники, и вот теперь они добрались до ворот и начали проникать в школу. Некоторые были столь чудовищны, что хотелось в ужасе отвернуться – зьеварры и эйдолоны, фарметы и кайдены, твари из ночных кошмаров, которые таятся в темноте под анклавами, ожидая подходящей минуты. Но даже когда самые страшные и искаженные существа проникли в школу, не было больше ни криков, ни паники. В зале остались только выпускники. Мы пережили главный кошмар – пребывание в Шоломанче – и стали последними. Это больше не было бесплотной мечтой; глядя на злыдней, которые текли в школу, я понимала, что надежда воплощается в жизнь. Орион расчищал место для новых и новых чудовищ с той же скоростью, с какой я их призывала.

Я начала верить, что у нас все получится. Мне не хотелось давать волю фантазии; я боролась с надеждой так же яростно, как Орион с чудовищами, но ничего не могла с собой поделать. Драгоценное время истекало – Лизель вывела обратный отсчет в воздухе огненными буквами, так что мы все его видели. За две минуты до конца я должна была нанести последний удар. Осталось всего семь с половиной минут, потом семь, и тут Аадхья крикнула: «Эль!» – и я увидела ее – она приближалась к голове быстро таявшей очереди. Она улыбалась мне, и ее лицо было мокро от слез. Она знала, что я не чудо природы, а живой человек, и мне захотелось спрыгнуть с платформы, подбежать к Аадхье и обнять ее, но я могла лишь улыбнуться подруге, стоя наверху. Она шагнула к воротам и приложила ладонь к уху: «Позвони мне!» Телефоны Аадхьи, Лю, Хлои и Ориона я записала на закладке, которую вложила в книгу сутр. Телефона у меня не было, у мамы тоже, но я пообещала, что найду какой-нибудь способ позвонить, если мы вырвемся…

Точнее, если я вырвусь. Аадхья сделала последний шаг, вышла за ворота и… скрылась. Она покинула школу, она была в безопасности, она выжила.

Всех оставшихся в зале я знала. Среди них были не только мои друзья. Мирт прошла мимо, вздернув подбородок и поджав губы; она не смотрела на меня. Но когда стоявший впереди нее парень кинулся за ворота и она увидела свободный проход прямо перед собой, лицо Мирт вдруг исказили рыдания, и, когда она побежала на свободу, ей пришлось усилием воли держать глаза открытыми. Я искренне радовалась, так радовалась, что и она выбралась. Я хотела, чтобы все спаслись. Я пропустила уход Хамиса, Джовани и Коры. Нкойо обеими руками послала мне воздушный поцелуй, прежде чем взбежать по ступенькам и скрыться. Уход Ибрагима я тоже пропустила, зато увидела Якуба, который шел, склонив голову и слегка покачиваясь – на нем было прекрасное молитвенное покрывало, светившееся по краям, и он шевелил губами на ходу; проходя мимо, он взглянул на меня, и мне стало тепло, как от прикосновения маминой руки.

Уходили нью-йоркские выпускники: Хлоя отчаянно замахала, чтобы привлечь мое внимание, и изобразила в воздухе сердечко, а Магнус, бегущий следом, наконец-то снизошел и показал мне оттопыренный большой палец, и я даже не рассердилась. Вот они и ушли. Я собиралась вытащить всех. В очереди осталось сто человек… девяносто… восемьдесят, почти все малознакомые, кроме охрипшей Лизель, Лю, которая продолжала играть, стоя рядом – я не слышала мелодии, но чувствовала ее ногами, – Элфи, Сары и других лондонских выпускников (они уже могли бы уйти – я знала, что им достались номера впереди ньюйоркцев). Однако они все остались и помогали Элфи удерживать проход.

Я не ожидала этого от членов анклава – их с детства учили делать обратное, первым спасать свою шкуру. Но в то же время они знали, что своих бросать нельзя, не так ли? Им, как самой школе, внушили, что манчестерцы, лондонцы и прочие герои выстроили Шоломанчу, движимые великодушным желанием спасти детей волшебников; может быть – как случилось и со школой, – эта идея укоренилась в головах ребят из английских анклавов прочней, чем хотелось бы их родителям. А может, если дать человеку шанс совершить хороший поступок, даже член анклава окажется на это способен.

Больше я никого не знала, но мы уже приближались к самому концу очереди, к группе выпускников, возвращавшихся в Аргентину – они вытащили один из последних номеров, но не стали спорить и требовать, чтобы их пропустили вперед; а поскольку они не стали спорить, другие невезучие анклавы тоже не жаловались. Аргентинцев было четверо, и они прошли за ворота все вместе, очень быстро, один за другим, только самый последний шарахнулся и заорал – уже давно в зале никто не орал, – потому что в школу ввалился чреворот.

Мне не пришлось гадать, откуда он взялся. Парня из Аргентины, который только что вышел из портала, сцапали; он извивался и вопил, прося помощи, пощады, хоть чего-нибудь, и в его голосе звучал до боли знакомый ужас, а чреворот продолжал втягивать в себя тело пленника, одновременно втекая в школу.

Я перестала петь. Вряд ли мне удалось бы продолжить. Чреворот был небольшим, еще меньше того последнего – первого – единственного, которого я видела, к которому прикоснулась, – того, которому предстояло жить в моей душе до конца дней. Тварь усеивали глаза, черные и карие, обрамленные темными ресницами, до жути похожие на глаза парня, которого она пыталась проглотить, и некоторые еще не до конца утратили сознание – их наполнял ужас. Одни рты продолжали слабо хныкать, другие рыдали и судорожно хватали воздух.

Но чудовище должно было вырасти. Оно сцапало трех злыдней, прежде чем успело полностью проникнуть в зал, подтащило их к себе и проглотило, несмотря на отчаянное сопротивление, – у них ведь не было магических щитов. Такая же судьба ждала и аргентинца, как только у него закончится мана.

– Томас, Томас! – рыдала девочка из Аргентины, но даже не пыталась что-то предпринять.

Никто не рискнул бы коснуться чреворота. Даже другие злыдни, в том числе самые безмозглые и голодные, догадывались, что случится с ними, если они бросят ему вызов.

Я ощутила вкус желчи во рту. Лю с ужасом взглянула на меня, но играть не перестала. Элфи по-прежнему удерживал проход, и остальные лондонцы вместе с ним, хотя, несомненно, им хотелось опрометью выбежать за ворота, спасая свою жизнь и душу, ведь чреворот, к сожалению, не убивает жертву.

Я попросила их помочь мне, и они помогли; я попросила их набраться храбрости и совершить хороший поступок – и я не имела права просить об этом других, если сама собиралась отсиживаться в тени. Значит, я должна была атаковать чреворота. Я должна была это сделать и не могла – но за спиной чреворота, в коридоре, стоявший на баррикаде Орион обернулся. Если чреворота не атакую я, это сделает он. Он бросит баррикаду, позволив волне злыдней хлынуть в зал, а сам бросится к чревороту, потому что Томас вопил, вопил с растущим отчаянием, и щупальца чреворота уже испытующе ползли по его груди, подбираясь ко рту и глазам.

Я спустилась с платформы. Последние оставшиеся в очереди ребята расступились, не сводя с меня глаз, и алхимическая защита стекла по моей коже, словно вода, когда я прошла сквозь магическую стену. Злыдни продолжали лезть через портал, однако они сторонились чреворота, а тот немного помедлил, может быть, от легкого несварения, и ощупал пол в пределах обугленного круга, который остался от Терпения. Похоже, тварь прикидывала, как бы поудобней устроиться. Внутри огромного черного круга она напоминала маленькую чернильную кляксу. Чреворот, очевидно, не успел еще захватить много жертв. И у меня был щит, простое и прекрасное мамино заклинание, которым она делилась со всеми, кто попросит, и для него была нужна мана, которую ты собрал сам или которую тебе добровольно дал близкий друг, – а Орион по-прежнему вливал в меня силу потоками.

Я закрыла глаза и представила, что прямо передо мной ворота, за которыми ждали мама и все мое будущее, и это была чистая правда, потому что я не могла выйти на свободу, не пройдя через это, потому что проклятое мироздание хотело, чтобы я выжила… и я бросилась в пасть чреворота. Когда его ужасная туша обволокла меня, я призвала со всей яростью Руку Смерти, вложив в нее ману тысячи злыдней. Я накладывала заклинание снова, снова и снова, плотно сжатая в теле чреворота. Не знаю, сколько это длилось – целую вечность или три секунды – моя жизнь растянулась до бесконечности, а потом вдруг все закончилось, и я услышала крик Лю:

– Эль! Эль, берегись!

Стоя на коленях в луже, я открыла глаза и повернулась как раз вовремя, чтобы швырнуть убийственным заклинанием еще раз, чисто автоматически, в истекающую слюной хорку, которая прорвалась через портал. Она немедленно рухнула мертвой, и ее труп скатился мимо меня по ступенькам, несомый потоком ужасной вонючей жижи, которая текла из лопнувшей прозрачной шкуры чреворота. Трое других аргентинцев вытягивали Томаса из останков твари. Ноги, которые чреворот успел втянуть в себя, были у него местами ободраны в кровь, разделитель маны на запястье потрескался – Томас, очевидно, перегрузил его, забрав слишком много маны в попытке защититься. Сара сорвала разделитель и отбросила прочь; он исчез в потоке злыдней, и они даже не обратили внимания на негромкий взрыв.

Я стояла на коленях и, дрожа, смотрела на аргентинцев. Мне не верилось, что я это сделала, что все кончено – мир расплывался перед моими глазами, злыдни по-прежнему текли мимо, и музыка продолжала звучать.

– Вставай! – кричала Лизель. – Вставай, ненормальная! Время! Две минуты!

Я пришла в себя и кое-как поднялась, одновременно с беднягой Томасом. Кто-то дал ему глоток зелья, и взгляд у парня сделался спокойно-остекленелый. Девушка из Аргентины подхватила Томаса под руку и помогла ему удержаться на ногах. И тут я поняла, отчего Лизель так кричала: Элфи сдвинул коридор, чтобы прикрыть меня – иначе нас с аргентинцами просто затоптали бы, – но из-за этого больше никто не мог пройти к воротам. Он пытался вернуть туннель на место, борясь с наплывом злыдней, и наступала последняя минута.

Но осталось всего двадцать человек. Я больше не стала вливаться в заклинание приманки. Вместо этого я подошла к Элфи и сменила его, подхватив туннель; он медленно и осторожно высвободил руки, ахнул и чуть не упал от облегчения. Я надежно ухватила туннель, влила в него ману, которая океаном бурлила вокруг, и расширила проход, отпихнув злыдней в сторону.

– Бегите! – велела я, и лондонцы побежали, а за ними и остальные.

Лизель спрыгнула с платформы и сунула мне телепатофон – я поколебалась сначала, не понимая, какой от него прок, если никого не осталось, но она так решительно всучила мне прибор, что я сдалась. Только тогда Лизель ушла.

Очередь закончилась. Взяв последние несколько нот, Лю позволила им растаять в воздухе, чтобы песенное заклинание закончилось красиво, а потом вместе с лютней спрыгнула с платформы и побежала к воротам, не прощаясь. Не стоило тратить ни секунды того драгоценного времени, которое оставалось у меня, пока музыка еще звучала в динамиках, а злыдни находились под властью заклинания. Лю только коснулась моего плеча кончиками пальцев, вытянув руку на бегу.

И это был конец. Остались только мы с Орионом, который сражался на баррикаде. Злыдни упорно пытались пробраться дальше, пробиться мимо него, но он их удерживал. Бесконечный поток чудовищ в конце концов поглотил и опрокинул бы Ориона – даже Ориона. Тварей пришлось бы истреблять часами, днями, неделями – рано или поздно он свалился бы просто от усталости, от жажды и голода, от недостатка сна и неизбежно погиб. Но Ориону не нужно было драться часами, днями, неделями. Он должен был продержаться минуту и двадцать шесть секунд.

– Орион! – крикнула я.

Разумеется, он не поступил так, как следовало – не обернулся, уж тем более не побежал, – и тогда, мысленно поблагодарив Лизель, я схватила телепатофон и рявкнула:

– ОРИОН!

Он вздрогнул, посмотрел на меня, а потом убил еще шестерых злыдней, наложил на себя ускоряющее заклинание, молнией бросился ко мне и затормозил.

– Беги! – сказала я, но Орион даже не удосужился сказать «нет», просто развернулся и встал между мной и злыднями, которые теперь вливались в зал через баррикаду. Они не сразу набросились на нас. Вряд ли они хотели приближаться к Ориону после пятнадцати минут бойни, и музыка уже замолкла – обещанный банкет исчез, прежде чем твари успели до него добраться. Они вливались в зал только потому, что деваться было больше некуда, а сзади напирали остальные.

Я понадежнее встала на помосте и принялась читать заклинание супервулкана. Первые светящиеся линии вырвались у меня из-под ног и побежали к стенам, как солнечные лучи, показавшиеся из-за тучи; за ними поползли длинные извивающиеся трещины. Когда пол покрылся ими, они устремились вверх по стенам, по потолку, и я почувствовала, что все здание в моих руках, что оно подчиняется мне… точно так же, как подчинился спортзал в тот день, когда члены анклавов были готовы драться друг с другом. Он подчинился, давая мне шанс остановить побоище. Спасти других.

Я и не ожидала, что буду жалеть. Я не позволяла себе надеяться, что доживу до этой минуты, поэтому я не пыталась гадать, что будет, если мой план сработает; но даже если бы я дала волю воображению, то вряд ли сумела бы представить это. Впрочем, на мгновение мне и правда стало жаль: Шоломанча сделала для нас все, что могла, она отдавала нам, неблагодарным соплякам, все, что имела, как в той страшной сказке про дерево, исполняющее желания, и вот я собиралась ее уничтожить. Я сделала паузу в перерыве между двумя частями заклинания и, напрягая все мышцы, чтобы не разлететься на куски от мощи спрессованных во мне чар, негромко проговорила:

– Спасибо.

И двинулась дальше.

Я никогда не накладывала это заклинание полностью – по очевидным причинам. Сомневаюсь, что у меня еще хоть раз возникнет такая потребность. Как только процесс пошел, я поняла, что на самом деле заклинание предназначалось не для создания супервулкана – он лишь служил примером. Оно могло уничтожить мир. Раньше я инстинктивно чувствовала, что оно способно обрушить школу; теперь я это точно знала.

И злыдни тоже. Они бросились к нам – но не для того чтобы убивать, а для того чтобы спастись. Заклинание приманки смолкло, последние порталы закрылись, злыдни перестали появляться из-за ворот. Но школа была полна ими, все углы и закоулки были набиты до отказа, и твари чувствовали приближение конца – в небе появился зловещий столп из пепла и пламени, который становился все шире.

Орион взмахнул своим длинным мечом, как кнутом, и расчистил весь помост; злыдни, которые пытались хотя бы коснуться ступенек, погибали, и никто не смел подходить близко. Твари помельче пытались проскочить сбоку – он убивал и их, быстрыми взмахами, почти неуловимыми для глаз. Я приближалась к финалу заклинания, и пол уже заколыхался у нас под ногами. Я чувствовала, как расходятся стены и лопаются трубы по всей школе… пол застонал и начал отделяться от помоста. Швы лопались, и в них показывалась тонкая черная линия пустоты.

Злыдни обезумели; они утратили осторожность, и Орион бился яростно, истребляя их направо и налево. Летуны и шрики бросались на нас, гули завывали в воздухе, мистики что-то неумолчно нашептывали. За спиной у меня раздался скрежет – ворота начали закрываться. Огненный отсчет в воздухе продолжался: осталась сорок одна секунда. Если несколько злыдней и ускользнут после нашего ухода – ничего страшного. Дело сделано, и его сделали мы. Я нарочно остановилась на предпоследнем слоге, позволив процессу продолжаться самостоятельно. Воздух вокруг колебался от энергии пущенного заклинания – еще не завершенного, но близившегося к финалу… оно могло закончиться само собой в любой момент. Я торжествующе рассмеялась, наложила заклинание отказа и толкнула купол вперед, разгоняя злыдней. Мы с Орионом двинулись вниз по ступенькам.

Орион остановился на нижней ступеньке и оглянулся на добычу, которую буквально вырывали у него из рук.

– Пошли! – крикнула я, и он повернулся и тупо уставился на меня.

И тогда пол у нас под ногами задрожал, но причиной было вовсе не мое заклинание. Море злыдней расступилось, словно по велению пророка; чудовища в панике отхлынули в обе стороны, а из шахты выбралась гигантская туша – больше ворот – и двинулась к нам. Она была так огромна, что сначала я не узнала чреворота; бесчисленные глаза и рты, усеивавшие его, казались крошечными, как точки. Злыдней, которые не успевали убраться с дороги, чреворот тут же пожирал – он просто прокатывался по ним, и они мгновенно исчезали.

Это было не Терпение – точнее, не просто Терпение. Это были Терпение и Стойкость вместе. Обожженнные, голодные, они наконец набросились друг на друга, после того как выпускной зал опустел. Они гонялись друг за другом в темных недрах Шоломанчи – несомненно, школа добровольно впустила их, отманивая чудовищ от ворот, чтобы очистить зал для нашего бегства – пока один из чреворотов не пожрал другого и не устроился в тихом месте, чтобы спокойно переварить огромную трапезу, вековой запас пищи, проглоченный залпом… и в ужасе встрепенулся, когда школа начала рушиться.

Чувство торжества развеялось, словно пепел, которым рассыпается сгоревшая палочка благовоний. Я уже начала гордиться собой и самодовольно пыжиться – я справилась, я всех спасла, я очистила мир от злыдней, я бросила вызов своему главному страху и пережила испытание. Я собиралась выбежать за ворота и похвастать перед мамой, а потом с королевским изяществом ждать, когда рыцарь в сверкающих доспехах приедет и попросит моей руки – это будет заслуженная награда для нас обоих, – после чего мы отправимся в великий крестовый поход, чтобы начистить до блеска потускневшие участки мироздания.

Я рассмеялась вслух – по крайней мере, мне так казалось, потому что я не слышала собственного голоса. Но, несомненно, из моего горла рвался безумный истерический смех. С чего я взяла, что справлюсь с этим? Я не могла выдавить ни слова, не говоря уж о том, чтобы придумать внятный план. Терпение ударилось о магический щит, как волна о мол, и расплескалось по нему, растекшись куполом вокруг нас; глаза, прижатые к поверхности щита, бессмысленно смотрели на меня. Чудовище стекло на пол и вновь атаковало; от этого удара мана буквально вскипела во мне. Я не могла наложить смертоносное заклинание – бой с чудовищем, которое не знало слова «нет», забрал бы все силы, которые были нужны, чтобы удерживать щит.

И тут Моя Прелесть высунула голову и издала пронзительный писк, и я поняла: не нужно тратить ману.

– Орион! – закричала я. – Орион, уходим!

Он стоял и смотрел на Терпение сквозь блестящую стенку купола. Я не стала ждать ответа – я просто схватила Ориона за руку и потащила по ступенькам к воротам. Они уже скрипели, закрываясь. Щель у основания помоста расширялась.

Терпение снова ударилось в щит, и я чуть не упала – у меня из глаз искры посыпались. Я цеплялась за Ориона, пока мир вокруг не перестал вращаться. Орион не двигался. Не говоря больше ни слова, я снова дернула его за руку и оттащила еще на шаг.

Но он не сводил глаз с Терпения. В глазах Ориона горел ужасный свет, который я видела и раньше. Он хотел, чтобы эта тварь умерла. И я не могла его винить – если кого-то и следовало убить, то именно этого жуткого злыдня. Чреворот должен был умереть. А щель вокруг помоста все расширялась, но медленнее, чем закрывались ворота.

Одно дело – если вырвутся десять или двадцать злыдней. Это не страшно. Но совсем другое – если вырвется Терпение, ходячая смерть, которая до конца мира будет глодать кости своих жертв… если чудовище – неудержимое, вечное – пожрет еще неизвестно сколько людей.

Но время истекало – пламенеющие в воздухе часы отсчитывали последние секунды.

– Орион, мы не справимся! – закричала я, напряглась всем телом и выбросила руку вперед, могучим ударом отгоняя Терпение.

Глотнув воздуха, я втащила Ориона еще на одну ступеньку, у самых ворот, а потом обхватила его лицо обеими руками и повернула к себе.

– Орион! Мы уходим!

Он посмотрел на меня. Яркая бронза ворот отражалась у него в глазах, пятнами играла на коже… он наклонился, словно хотел меня поцеловать.

– Хочешь, чтоб я тебе снова врезала коленом? – в бешенстве крикнула я.

Орион отстранился, и его щеки обрели обычный цвет. На мгновение его взгляд прояснился; он посмотрел на Терпение и рассмеялся – да, рассмеялся, коротким ужасным смехом. Он повернулся ко мне и сказал:

– Эль, я так тебя люблю.

И толкнул меня за ворота.

Notes

1

Как он с ними справился? Понятия не имею. Блин, я был уверен, что ему конец (фр.).

2

Нечто неуловимое, неопределенное (фр.).

Content

Наоми Новик
Последний выпуск

Глава 1 Сумчатая гадюка

Глава 2 Подушки

Глава 3 Лескиты

Глава 4 Середина семестра

Глава 5 Кватрия

Глава 6 Зачарованная краска и смертоносное пламя

Глава 7 Союз

Глава 8 Ползозуб

Глава 9 Опустошитель

Глава 10 Гималаи

Глава 11 Анклавы

Глава 12 Пауза

Глава 13 Мученичество

Глава 14 Терпение

Notes