Меган Тернер

Королева Аттолии

The Queen of Attolia

by Megan Whalen Turner

Copyright © 2000, 2017 by Megan Whalen Turner

Cover art © 2017 by Joel Tippie

All rights reserved

© Е. Токарева, перевод на русский язык, 2021

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2023

* * *

Посвящается Сьюзен Хиршман

Эвгенидес посмотрел на нее и в удивлении едва заметно склонил голову набок. Он, как обычно, совсем забыл, до чего же она красива. Волосы перевязаны рубиново-золотой лентой, мягко сверкающей над темными бровями. Безупречная кожа такая светлая, что кажется прозрачной. В одежде она подражала богине Гефестии, но одно дело – представить себе безликую жестокость великой богини, и совсем другое – увидеть эту жестокость на прекрасном лице королевы Аттолии. Глядя на нее, Эвгенидес улыбнулся.

Глава Первая

Он спал. Проснулся оттого, что в замке щелкнул ключ. В этой кладовке хранилось зимнее постельное белье. Кому оно понадобилось в разгар лета, да еще среди ночи? Дверь приоткрылась, но он успел выскользнуть через квадратный проем в каменной стене и неслышно затворить за собой железную дверцу. Очутился в узком туннеле, соединявшем печную комнату с гипокаустом – отопительной системой небольшого приемного зала, расположенного чуть дальше по коридору. Дверь, через которую он пробрался, должна была впускать в кладовку дым для окуривания простыней. Неслышно, ползком, он продвигался по туннелю к открытому пространству гипокауста. Приземистые квадратные колонны поддерживали каменный свод над головой. Сесть было негде, поэтому он лег на спину и стал прислушиваться. Наверху, в приемном зале, раздавались торопливые шаги, они гремели, как бой барабанов. Наверняка ищут его. Но он не сильно беспокоился. Ему уже не раз доводилось прятаться в узких пространствах под дворцовыми полами. А его предки освоили туннели гипокаустов еще сотни лет назад – с тех давних пор, как захватчики построили их, чтобы отапливать свои новые дома.

По длинному узкому туннелю из печной комнаты доносились звуки. Чьи-то приглушенные шаги, еле слышное потрескивание. В печи развели огонь. Скоро в гипокауст потянется теплый воздух и, что гораздо хуже, дым. Тепло будет обогревать приемный зал, а дым выкурит затаившуюся жертву. В кромешной темноте он неслышно юркнул между кирпичных колонн к стене и двинулся вдоль нее. Отыскал дымоход с отверстием чуть шире, чем у других. Но даже в такой проем втиснуться было нелегко, и, пока он извивался, вокруг все гуще клубился жаркий дым. Он вспомнил, как легко проскользнул в этот самый дымоход, когда впервые проник сюда. В тот раз его привел дед. Он был уже слишком стар и крепок для путешествий по узким туннелям, поэтому сидел в городской таверне и ждал, а его внук в одиночку шнырял по дворцу и находил всё в точности таким, как описывал дед.

Он втиснулся в дымоход и стал карабкаться, цепляясь пальцами за трещины и упираясь ногами в стены. Вскоре туннель свернул и соединился с каминной трубой, выходящей из приемного зала. Добравшись до трубы, он тихо выругался, хотя ожидал именно этого. В камине развели огонь. К счастью, он еще не успел сильно разгореться – видимо, разожгли совсем недавно. Однако каминная труба уже наполнилась дымом, и воздух быстро разогревался. Но делать было нечего. Вор просочился в каминную трубу и со всей возможной быстротой полез вверх, надеясь, что треск пламени заглушит шорох его мягких башмаков по шершавым кирпичам. Каминная труба была гораздо шире дымохода, и в стенах были устроены кирпичные выступы для трубочистов.

Мало-помалу он добрался до места, где сходились несколько каминных труб. Они соединялись в одну широкую дымовую трубу, уходящую вверх. Было жарко и дымно, но он не стал подниматься к крыше, а нырнул в одну из каминных труб и начал осторожный спуск. По его прикидкам, королева поставила солдат караулить возле каждой дымовой трубы на крыше.

Дышал он медленно и неглубоко, подавляя кашель. Малейший звук мог выдать. Чем ниже он спускался по выбранной трубе, тем гуще становился дым. Глаза наполнились слезами. Он оступился и с мягким стуком упал на кирпичный выступ. Нечаянно вдохнул полной грудью, зажал рот обеими руками. В ушах стучала кровь, лицо медленно наливалось краской. Он медленно выдохнул между пальцев, вдохнул осторожнее, но в горле горело, а перед глазами все плыло. Грудь разрывал сдавленный кашель.

Под выступом, на котором он очутился, каминная труба делилась на узкие дымоходы, уходящие в несколько разных комнат. Он закрыл глаза и прислушался. Криков не слышно, только где-то внизу потрескивает пламя. Он заглядывал в одну трубу за другой, решая, куда спуститься. Наконец выбрал ту, что вела в покои какого-то заграничного посла – персоны слишком важной, чтобы солдаты осмелились ворваться к нему среди ночи и неизвестно зачем разжечь камин.

Труба, в которую он нырнул, отходила от основного дымохода под длинным пологим уклоном. Вдалеке от главного ствола дыма стало меньше, и он остановился перевести дух, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Голова прояснилась. Добравшись до поворота, за которым труба отвесно спускалась в камин, решил подождать. Огня под ним не было, так что торопиться некуда – лучше присмотреться и проверить, не поджидают ли его в этой комнате. После долгого молчания он услышал, как скрипнула кровать – видимо, ее хозяин заворочался во сне.

Не теряя осторожности, вор спустился по трубе и остановился у верхнего края камина. Потом уперся локтями в кирпичи, опустил голову и выглянул. Стражи не видно. Он неслышно соскользнул на камни очага. Спящий на кровати не шелохнулся, а больше в комнате никого не было. Вор присел перед пустым камином и стал вспоминать, кто где спит в этом дворце. Видимо, поблизости осталось не так уж много комнат, в которых гвардейцы еще не успели развести огонь. Должно быть, они не стали тревожить здешнего постояльца, а ждали в коридоре, пока жертва сама распахнет дверь и выйдет прямо к ним в руки.

Нет, в коридор выходить нельзя. Эта спальня расположена у внешней стены дворца. Стена отвесно спускается к дороге, отделяющей замок от города. Он осторожно прошел мимо кровати к окну, раздвинул шторы и окинул взглядом дорогу. Потом открыл окно, посмотрел вверх – не караулят ли его с крыши. На парапете никого не было видно. Он перемахнул через подоконник и начал спуск. Просветы между мраморными плитами на фасаде были узкими, но для пальцев хватало. На полпути к земле он услышал над головой крик. Заметили-таки. Вор двинулся вбок, ожидая, что вот-вот в плечо вонзится арбалетная стрела, но нет, миновало. Личная гвардия королевы вооружена ружьями, вспомнилось ему, но выстрелов тоже не было слышно. Может, не хотят палить среди ночи, подумал вор. Опасаются разбудить королеву. Этим, правда, не объяснялось отсутствие арбалетных стрел, но он не стал ломать голову над загадкой. Добрался до ближайшего окна и вскочил внутрь.

Это был кабинет. Большую часть этажа, на котором трудились королевские сборщики налогов, занимали кабинеты и кладовые, часто соединявшиеся. Ему удалось ускользнуть от гвардейцев, карауливших этажом выше, и если поторопиться, то он и отсюда уйдет, пока они не перестроились. Прятаться не имеет смысла, они идут по пятам. Надо выбраться из дворца и затеряться в городе.

При свете ламп, висевших в коридоре, он оглядел себя с головы до ног и нахмурился. Хоть он и оделся в повседневное платье аттолийского слуги, оно уже все перепачкалось в саже и паутине. В таком виде не сойти за безобидного дворцового обитателя, разбуженного шумом. Да и шума-то почти не было. Охота шла в полной тишине, гвардейцы беззвучно крались по коридорам королевского дворца Аттолии, рассчитывая застать его врасплох, а он двигался еще тише, надеясь ускользнуть. Игра становилась все опаснее, солдаты поджидали на каждом углу. Он натыкался на них повсюду, куда ни шагни. Наконец он отпер дверь на стену, ограждавшую один из внутренних двориков, и услышал за спиной грохот сапог по голым каменным плитам. Солдаты, уже не таясь, бросились в погоню.

Он промчался вдоль всего парапета. Преследователи были позади, но перешли с бега на шаг. С одной стороны стена отвесно спускалась во двор, с другой – на окаймляющую дорогу. Падение с такой высоты гибельно. Впереди вора из-за угла вышел еще один отряд стражи. И те, и другие были уверены, что никуда он теперь не ускользнет. Вор слишком хорошо понимал, что́ с ним сделают, если поймают, и, дойдя до угла, не замедлил шаг, как ожидали гвардейцы, и не повернул назад. Вместо этого он вскочил на край парапета и ласточкой бросился вниз, в непроглядную ночную тьму.

* * *

Гвардейцы кинулись к краю парапета, легли на животы и долго вглядывались в мощеную дорогу под отвесной стеной. Помня строгий приказ схватить вора живым, высматривали в переплетении теней разбившееся тело. Но тени от фонарей, расставленных по стенам, застилали взгляд, и солдаты не сразу поняли, что никакого тела внизу нет.

Наконец один из гвардейцев указал на дома по ту сторону дороги. Вор, пошатываясь, поднялся на ноги и проворно пересек крышу. Перескочил на другую крышу, пониже, и скрылся из виду. Через миг появился вновь и ловко спрыгнул в переулок. Кто-то из солдат выругался – отчасти в сердцах, отчасти с восхищением.

– Вы видели, куда он ушел? – раздался позади них холодный голос.

Солдаты вытянулись по стойке смирно, и лейтенант ответил:

– В переулок, ваше величество.

– Стреляйте туда из арбалетов. Стражники на земле услышат, куда падают стрелы.

Королева развернулась и зашагала обратно к дверям. Ей хотелось схватить вора прямо во дворце. Она знала, что в прошлом году он четыре раза наведывался в одну из ее цитаделей, однажды выскользнул из комнаты за миг до того, как она вошла, и еще раз, кажется, прошел через ее собственную спальню, пока она спала. В прошлый визит он чуть было не попался, и она поклялась, что больше не упустит его. И все-таки ее задевало, что его не сумели схватить прямо в стенах дворца.

* * *

Вор услышал, как за спиной стучат по камням арбалетные стрелы. Неподалеку ответили криком. Он отбросил осторожность и бросился бежать со всех ног по извилистым улицам. Прыжок с дворцовой крыши дался нелегко: хоть он и сумел перекатиться, все же сила удара пронзила его до костей. Ладони горели, плечи ныли. Зыбкая пустота в груди исчезла, но ее сменило острое колотье в боку. Обливаясь потом, он мчался сквозь теплую ночь.

На узких улочках было столько поворотов и перекрестков, что преследователи наверняка потеряют его из виду, а сквозь собственный топот не смогут расслышать его шагов. Однако на каждом углу поджидали новые и новые солдаты, и не успевал он скрыться от одних, как его тотчас же замечали другие. Запыхавшись, он наконец вырвался на прямую улицу и помчался во всю прыть. За спиной раздался лай собак. Это не просто брешут городские шавки – те не умолкали с той минуты, как заслышали крики. Нет, на него спустили дворцовых сторожевых псов.

Дорога, по которой он бежал, внезапно уперлась в городскую стену. Подобно дворцовым, городские стены были новыми, построенными незадолго до разгрома захватчиков. В отличие от ступенчатых стен старых городов, эти отвесно уходили ввысь, к парапету. Вскарабкаться на них нечего и думать. Однако у подножия, там, где узкая дорога ныряла в канаву, отводившую потоки зимних дождей, под городской стеной проходил водосток. На полпути под стеной его должна перегораживать железная решетка, какие обычно ставят в таких отверстиях. Но здесь эта решетка была выломана. Однажды, несколько лет назад, ее починили, и вор провел в водостоке три долгие ночи, перепиливая новенькие брусья, чтобы заново открыть свой личный потайной вход в город.

Водосток был невелик. Накануне, придя в город, вор осторожно полз на ладонях и мысках, изо всех сил стараясь не запачкать одежду. Вымыл грязные руки в городском фонтане, протер башмаки и пошел в харчевню обедать.

А сейчас он подбежал к стене, не сбавляя шагу, и лицом вниз нырнул в туннель, скользя по грязи и слякоти. За спиной слышался лай дворцовых псов, кричали люди. Добравшись до железной решетки, лежавшей в грязи посреди туннеля, он переполз через нее, потом обернулся и поднял ее стоймя. Услышав скрежет брусьев по стенам, дернул сильнее. По его расчетам, под напором собак решетка не опрокинется обратно в грязь, а еще плотнее встанет на место.

Выбравшись из водостока по ту сторону городской стены, он очутился в оливковой роще. До рассвета оставалось еще несколько часов, ночь была безлунная, и он не видел дальше своего носа, однако и в темноте прекрасно знал, где находится. Перед ним тянулись ровные ряды оливковых деревьев. Если идти между ними вниз по холму, можно добраться до реки. А там он бросится в воду и выйдет на берег ниже по течению. Оторвется от собак и к рассвету будет уже вдали от города.

Ближайшие ворота в городской стене были справа, довольно далеко. Сквозь них виднелись искорки света – фонари в руках преследователей. Положившись на свое знание рощи и на упорядоченную рассадку деревьев, вор встал на ноги и бросился бежать. Деревья рассекали ночную тьму черными тенями. Он все быстрее и быстрее мчался вниз по склону, ставя ноги осторожно, чтобы не споткнуться о корень. Думая только о реке, он не заметил, как впереди выросла мрачная тень, и со всего разбегу налетел лицом на стену. Рухнул наземь и в последний миг краем сознания сообразил, что ноги-то ни обо что не споткнулись.

Боль накрыла с головой. Он лежал на спине, силясь что-нибудь разглядеть сквозь пляшущие перед глазами огни. Вцепился в чахлые кустики травы, перекатился на живот, приподнялся на колени, сдерживая тошноту. Ощупью, по корням на твердой земле, подполз к ближайшей оливе. Держась за ствол, встал на ноги. Ночь, и без того темная, стала непроглядной. Опираясь на дерево, он повел рукой в темноте, и ладонь наткнулась на что-то твердое. Доска, медленно осознал он. Перекинута между деревьями. Подергал. Прибита крепко, как раз на уровне его головы. Такая штука остановит вернее, чем каменная стена.

Пока он размышлял, откуда она тут взялась, сверху послышались крики. Он сумел сделать лишь несколько неверных шагов, даже не зная, в какую сторону, и тут его догнали первые собаки. Одна прыгнула ему на спину, а другая подбила под колени. Он рухнул обратно в траву, на сухую твердую землю, и свернулся калачиком, надеясь, что собак успеют оттащить, пока они не разорвали его на куски.

* * *

Королева Аттолии ждала у городской стены, прислушиваясь к победным крикам и лаю псов. Двое гвардейцев подтащили к ней пойманного вора. Она сидела верхом, и, чтобы взглянуть на нее, ему пришлось запрокинуть голову. Кожа между бровей была рассечена, из раны выступило несколько капель крови. Из носа тоже текла кровь. Она струилась по губам, по подбородку, тяжелыми каплями падала на тунику и смешивалась с грязью.

– Рада снова видеть тебя, Эвгенидес, – молвила королева.

– А уж я-то как рад, ваше величество, – отозвался он, но медленно отвернул голову и закрыл глаза, как будто свет факелов вокруг нее был слишком ярок.

– Телеус, – сказала Аттолия капитану личной гвардии, – проследи, чтобы нашего гостя заперли как можно тщательнее.

Она развернула лошадь, въехала в ворота, проскакала через город к дворцу. В личных покоях ждали служанки. Они переодели ее ко сну и расчесали длинные волосы. После этого она отпустила девушек и села перед камином. Время было летнее, огонь не горел. За спиной раздался женский голос:

– Вы его поймали?

– О да, – ответила королева, не повернув головы. – Я его поймала.

– Осторожнее, – сказала собеседница. – Не оскорбляйте богов.

* * *

Его притащили в тесную камеру в дальнем конце коридора, под узкой лестницей в мрачных подвалах дворца. Вор осторожно опустился на четвереньки и тотчас же с отвращением отдернул руку. Пол был влажный. Он повернул голову и окинул взглядом камеру. Тусклый свет пробивался сквозь зарешеченное оконце в двери и поблескивал на унылом каменном полу. Мокрые пятна тянулись от стены до стены.

Не надо было поворачивать голову. Он отполз в угол, и его вывернуло наизнанку. Расставшись с остатками обеда, он переполз в дальний угол камеры и лег на сырые камни. Вознес молитву богу воров. Так и не получив ответа, уснул.

Глава Вторая

Известие о его аресте донеслось до Гефестийских гор лишь спустя много дней. Какой-то человек из винной лавки обогнал остальных вестников и явился ко двору королевы Эддис как раз в тот миг, когда весь двор собрался на обед в церемониальном зале. Королева стояла и разговаривала с несколькими министрами. У нее за спиной высился резной парадный трон. Тарелки перед ней были золотые, рядом стоял золотой фигурный кубок, из которого столетиями пили короли и королевы Эддиса.

Королева заняла свое место за столом, затем расселись члены королевской семьи, за ними – бароны, живущие при дворе, и послы из разных стран. В этот миг к королеве подошел один из ее гвардейцев, встал позади трона и что-то тихо сказал. Придворные затаили дыхание. Королева выслушала не шелохнувшись, лишь бросила взгляд через длинный стол на своего дядюшку, военного министра. Потом что-то сказала гвардейцу, отпустила его и вернулась к столу.

– Приглашаю министров пройти со мной. Мы скоро вернемся. Пожалуйста, начинайте обедать без нас, – спокойно объявила она. Встала, пересекла комнату решительным шагом, не вязавшимся с утонченными манерами. Подошла к узкой двери, ведущей в малый тронный зал, когда-то бывший древним мегароном в крепости, выстроенной ее предками. Вместе с министрами спустилась по трем невысоким ступенькам, вошла в дверь и по расписному полу направилась к возвышению, на котором стоял трон. Древний тронный зал Эддиса был меньше, стоявший в нем трон – проще, чем церемониальный, установленный в обеденном зале. Старинный трон был совсем простым: вырезан из камня, для мягкости украшен вышитыми подушками. И Эддис, по натуре такая же простая, предпочитала его нехитрую красоту изысканному убранству нового трона. Она управляла страной из малого тронного зала, а пышный парадный зал оставила для банкетов.

Королева нетерпеливо поправила длинные юбки и села.

– Эвгенидеса арестовали в Аттолии, – сообщила она министрам. – Эту весть принес купец из столицы. Я попросила гвардейца привести его сюда.

Она не подняла глаз на военного министра. Советники встревоженно переглянулись, но продолжили терпеливо ждать без единого слова.

Гвардейцы ввели аттолийского купца, не сводя с него глаз – а вдруг он окажется не таким безобидным, как старается показать. Но он лишь стоял перед троном и тревожно теребил воротник. Знал, что принес плохую весть. Он прошел долгий путь, рассчитывая на награду, однако опасался сурового приема.

– Что тебе известно об аресте моего вора? – спросила королева, и торговец несколько раз прокашлялся.

– Его нашли во дворце и преследовали по всему городу. Схватили уже за городскими стенами.

– Его арестовали за городом? Он ранен?

– На него спустили собак, ваше величество.

– Понятно, – протянула королева, и купец нервно переступил с ноги на ногу. – Откуда ты знаешь, что это мой вор?

– Гвардейцы болтали в винной лавке. Все видели, как его ловят, мы с женой точно видели, но дело было среди ночи, и мы не знали, кто это такой. Но на следующий день солдаты в лавке рассказали. Говорили, что королева изловила эддисского вора и что… – Торговец запнулся и опять кашлянул.

– Продолжай, – тихо велела королева, стараясь подавить грозный тон, хотя у нее руки чесались схватить его за грудки и встряхнуть что есть мочи.

– Говорят, она хочет отомстить ему за то, что дразнил ее, оставлял во дворце всякие вещи, чтобы она знала, что он побывал.

Королева медленно закрыла и открыла глаза. Теперь ей хотелось хорошенько встряхнуть Эвгенидеса.

Она произнесла:

– Ты быстро проделал долгий путь.

– Да, ваше величество.

– Без сомнения, надеясь получить плату.

Купец молчал. Он загнал лошадь до изнеможения и пешком карабкался по узкой горной тропе, торопился первым доставить новость ко двору Эддис.

– Дайте ему двойной вес серебра, – велела королева гвардейскому лейтенанту. – Накормите и отправьте домой. Заплатите по серебряному грифону каждому, кто сегодня принесет эту весть. И я хочу поговорить с любым, кто доставит свежие новости.

Купец ушел. Она долго сидела, глядя в пространство и хмурясь. Министры терпеливо ждали.

– Напрасно я послала его, – сказала королева наконец. Только так она смогла выразить весь ужас собственной ошибки. Эвгенидес говорил, что не стоит возвращаться в Аттолию так быстро после прошлого визита, что риск слишком велик. Она не послушала. Ей были нужны сведения, которые мог добыть только он. К тому же в прошлом вор с такой легкостью обводил вокруг пальца своих противников – вот Эддис и решила, что это удастся ему опять. Она его послала, и он не колеблясь пошел. Королева повернулась к военному министру. За ее ошибки расстанется с жизнью его сын.

– Простите меня, – сказала Эддис. – Выкуп она не возьмет.

Отец Эвгенидеса еле заметно кивнул.

Эддис продолжала:

– Он слишком ценен для нас и, если его отпустить, будет очень опасен для нее. Она не станет ничего делать второпях, и, если он ее дразнил и она потеряла лицо перед своим двором… Не знаю, что она решит, но решение будет жестоким. Надо подумать, – добавила она. – Подумать, что мы можем предпринять.

* * *

Эвгенидес лежал в камере. Проснулся от боли в голове, на миг приоткрыл глаза, уснул опять. Лучше бы не засыпать совсем, но не получится. Он и не пытался. Иногда, сквозь самый глубокий сон, он слышал, как кто-то окликает его по имени, усилием воли возвращался в сознание – и обнаруживал, что лежит один в темноте. Просыпался, когда в щель под дверью просовывали еду, подползал по полу и пил застоялую воду. Но на это уходили все силы, и он оставил попытки.

Постепенно каменный пол прекратил колыхаться под ним, слепящая боль утихла. Теперь голова лишь тупо ныла, чуть-чуть менее мучительно. Время от времени опять приносили воду и еду. Наконец дверь камеры распахнулась. Его рывком поставили на ноги. Опять затошнило, и он не понимал от чего: от головной боли или от страха. Оперся на стражников, попытался собрать обрывки мыслей. Его повели из тюрьмы в королевский дворец.

* * *

В блеске и роскоши своего двора королева Аттолия выслушала завуалированные оскорбления от отряда эддисийцев, пришедших из своей горной страны для переговоров об освобождении вора. Эддис послала лучших своих дипломатов, и они умело вели спор. Аттолия слушала с бесстрастным видом, хотя внутри нарастал гнев. Она не направляла в Эддис официальных извещений о том, что вор находится в Аттолии. Лишь ждала, обдумывая его судьбу, рассчитывая, что Эддис приложит усилия ради его освобождения. И никак не думала, что к ее порогу явится целое посольство и будет швырять ей в лицо угрозы, словно корм собакам.

Она взошла на трон после того, как был убит отец, и за все годы ее правления страна не знала мира. Армия хорошо оплачивалась и хранила верность, но казна была почти пуста. Она ждала хорошего урожая, чтобы снова наполнить ее, а посланник из Эддиса угрожал сгубить этот урожай. Вначале, конечно, он предложил выкуп – знал, что она не согласится. Потом несколько раз вежливо оскорбил ее, а затем заявил, что шлюзы на плотине Гамиатеса закрыты и останутся таковыми, пока эддисский вор не вернется домой. Воды из водохранилища вливались в реку Арактус, а оттуда расходились по множеству оросительных каналов, питавших самые плодородные земли ее страны. Без воды урожай высохнет под жарким летним солнцем.

Она послала за вором. Эвгенидес, представ перед ней, подслеповато моргал, словно ночной зверек, вытащенный из норы на дневной свет. Сквозь волосы проглядывал черно-желто-зеленый синяк на лбу. Рассеченная кожа над бровями покрылась коростой, но на лице осталась засохшая кровь, а черные круги под глазами были темнее синяка. Грязь на его рваном платье еще не засохла.

– Посланник твоей королевы предложил выкуп за тебя, вор, но я отказала.

Эвгенидес не удивился.

– Если я тебя отпущу, ты будешь снова и снова тайком проникать ко мне во дворец и оставлять записки возле обеденных тарелок. Я сказала посланнику твоей королевы, что не приму за тебя никакой выкуп, как бы он ни был велик, и знаешь, что он ответил?

Эвгенидес не знал.

– Сказал, что воды Арактуса перестанут течь, пока твоя королева не получит тебя обратно. Она закрыла шлюзы на плотине в горах, и все мои посевы на берегах Сеперкии будут сохнуть на корню, пока я не отправлю тебя домой. Что ты об этом думаешь?

Эвгенидес считал, что это очень хороший план, только он не сработает.

Королева потеряла лицо перед Эвгенидесом, и об этом знал весь ее двор. Более того, вряд ли она сумеет договориться о выкупе, от которого уже отказалась. И хоть Эвгенидес не причинил ей никакого вреда, разве что украл какие-то давно забытые безделушки, она наверняка считает, что он представляет для нее не меньшую опасность, чем для Сауниса. В размышлениях Аттолия легонько водила пальцем по губам.

Аттолия видела текст записки, которую Эддис год назад послала Саунису, предупреждая, что никакие замки на окнах и дверях дворца не спасут короля, если она снова пошлет за ним своего вора. И Саунис тотчас же прекратил все свои козни против королевы Эддис.

Аттолия подозревала, что треть, если не больше, ее баронов время от времени получает деньги от Сауниса на оплату своих мятежей. Как хотелось бы использовать против короля такой инструмент, как Эвгенидес! Но обычай иметь королевских воров существовал только в Эддисе. Аттолия с горечью призналась самой себе, что, будь у нее в стране аттолийский вор, от него было бы больше угрозы, чем помощи.

Она понимала, что стены ее дворца столь же беззащитны перед Эвгенидесом, как и мегарон Сауниса, и сомневалась, что, если сейчас дать ему уйти, она сумеет поймать его во второй раз. Отпускать его нельзя, об этом не может быть и речи. Она слышала, что он резко настроен против убийства, но, подобно Саунису, не верила, что детская неприязнь к кровопролитию помешает ему исполнить приказ своей королевы. Он уже доказал ей величайшую преданность.

* * *

Она спустилась с подножия трона и встала перед Эвгенидесом. Его, кажется, не слишком волновала собственная судьба – гораздо больше интересовал золотой узор на мраморных плитках под ногами. Она ждала, и он медленно поднял голову. Нет, он не безразличен к своей судьбе. Ему страшно умирать, а еще страшнее думать о том, что с ним сделают перед смертью. Но боль в голове не давала думать, мешала сообразить, что сказать для своего спасения.

Эвгенидес посмотрел на нее и в удивлении едва заметно склонил голову набок. Он, как обычно, совсем забыл, до чего же она красива. Волосы перевязаны рубиново-золотой лентой, мягко сверкающей над темными бровями. Безупречная кожа такая светлая, что кажется прозрачной. В одежде она подражала богине Гефестии, но одно дело – представить себе безликую жестокость великой богини, и совсем другое – увидеть эту жестокость на прекрасном лице королевы Аттолии. Глядя на нее, Эвгенидес улыбнулся.

Аттолия видела: в его улыбке нет ни самоуничижения, ни лести, ни расчета. Таких улыбок не дождешься ни от кого из придворных. Королева с размаху влепила ему пощечину. Его голова дернулась в сторону. Он не издал ни звука, лишь рухнул на колени, борясь с тошнотой.

– Ваше величество, – раздался хриплый голос эддисского посла. Королева резко обернулась к нему. – Не оскорбляйте богов, – предостерег он.

Аттолия снова повернулась к Эвгенидесу и стражникам.

– Повесить его, – приказала она. – Вывести отсюда и сейчас же повесить. Отослать тело в Эддис, и посмотрим, потечет ли Арактус вновь. – Она шагнула обратно к трону и оттуда обратилась к эддисийцам: – Помните, ваши боги – не мои боги. И никогда ими не станут.

Она села на трон. Стражники подняли Эвгенидеса на ноги. Он закрыл ладонями лицо, спрятанное под темными волосами.

Рядом с ней медийский посол слегка пошевелился, привлекая внимание.

– Понятия не имею, до чего еще может дойти Эддис, – сказала Аттолия. – Вряд ли ей удастся навсегда перекрыть реку.

– Может быть, и не навсегда, но достаточно надолго, чтобы обеспечить своему вору сравнительно легкую смерть, – предположил медиец.

Аттолия обернулась к нему, потом опять задумчиво посмотрела на Эвгенидеса.

– Королева Эддис очень умна, – тихо продолжал медиец, склонившись ближе. – Знает, как умирали ваши прошлые узники. Вы позволите вору уйти так же быстро?

– Стойте, – велела она, и стражники повиновались. Эвгенидес висел у них на руках. Он осторожно поставил ноги на землю и выпрямился. Королева размышляла.

Что бы ни думали о ней монархи соседних стран, она редко принимала поспешные решения и не находила удовольствия в жестокости. Если она и подвешивала предателей вверх ногами на городской стене, то только потому, что не могла обезглавливать их вдали от чужих глаз, как любил Саунис. Это было бы недопустимой роскошью. Приходилось строго рассчитывать, какое впечатление произведет любой из ее поступков. Поэтому надо тщательно продумать, какое наказание избрать для Эвгенидеса. Оно должно послужить назиданием для непокорных аристократов и в то же время удовлетворить глубокую, неизбывную ненависть к королеве Эддис и ее вору. Нельзя допускать, чтобы Эддис подталкивала ее к торопливым действиям. Медиец прав: оскорбляя Аттолию, эддисский посланник преследовал единственную цель – разозлить ее. И этой цели он почти достиг.

Аттолия не питала особой приязни к новому послу Медии. Ей не нравились маслянистые комплименты и манера ничего не говорить напрямик, но именно такой стиль был принят при дворе, приславшем его. При этом он был весьма проницателен, а сейчас высказал верное суждение.

Если шлюзы останутся закрытыми, воды Арактуса рано или поздно переполнят водохранилище и затопят столицу Эддиса. Для Аттолии потеря годового урожая была приемлемой платой за смерть вора, однако его казнь была самым простым из вариантов и лучшим исходом, на который рассчитывала Эддис. Королева не видела причин идти навстречу надеждам соседней правительницы и не имела желания удовлетворять их.

– Приведите его сюда, – велела она, и стражники покорно подтащили Эвгенидеса к подножию трона. Аттолия подалась вперед и всмотрелась в него. Он судорожно вздохнул, но не колеблясь встретил ее взгляд. Не дрогнул, даже когда она взяла его за подбородок. – Я поторопилась, – молвила она. Затем, глядя на Эвгенидеса, но обращаясь к стражникам, добавила: – Отведите его обратно в камеру. Пусть ждет. – И медленно произнесла: – Мне надо еще немного подумать. И потом я решу, что с тобой делать.

Эвгенидес смотрел безо всякого выражения. А когда его уводили, обернулся и бросил на нее взгляд через плечо. Интересно, догадывается ли он, какое наказание его ждет. Пусть эддисиец сколько хочет болтает об оскорблении богов, подумала Аттолия, откинувшись на спинку трона. Это не ее боги, и она не обязана их почитать.

– Жаль, что я отказалась от выкупа, – вздохнула она.

– Думаю, сумма была не слишком значительная? – отозвался медиец из-за ее плеча.

– Для вашего императора – не слишком, – подтвердила Аттолия. – Но здесь, на побережье Срединного моря, мы не так богаты, и я могла бы найти этим деньгам достойное применение.

– Тогда примите их в дар от моего императора, – предложил медиец. Аттолия на это и надеялась.

– Шутите? – спросила она медийца.

– Ничуть, – ответил он. – Ничто не доставит моему господину императору большего удовольствия, чем оказать помощь такой очаровательной властительнице.

Он изысканно поклонился, и Аттолия ответила довольной улыбкой.

Глава Третья

Эвгенидес стоял в камере, прижавшись плечами к сырой стене. Попробовал прислониться к камням затылком – спереди стало еще больнее, поэтому он опустил голову на грудь. Спать уже не хотелось. Он представил себе, как дедушка ждет его у ворот загробного мира. Стыдно будет признаться, что последние отпущенные часы он бесславно проспал. Эта напускная беззаботность придется старику не по вкусу.

В карманах сохранились все инструменты его ремесла, однако сейчас от них мало толку. До дверного замка не добраться, Эвгенидес уже проверил.

Он отстранился от стены и, шатаясь, побрел вдоль нее. Голова кружилась, и он вел правой рукой по стене, чувствуя под пальцами холодные камни. На ладони зияла ссадина. Боль в ней отвлекала от более сильной боли в голове и от бесчисленных рваных ран, оставленных собачьими зубами.

Он кружил по камере. Будь в ней окно – перепилил бы решетку. Свет проникал только сквозь крошечное отверстие в двери. Не было ни шатающихся камней, ни возникших как по волшебству туннелей, а дверь оставалась надежно запертой.

Он неслышно воззвал к богу воров, но даже не знал, о чем попросить. О быстрой смерти? Молить о чудесном бегстве из Аттолии – это, пожалуй, слишком. В конце концов он взмолился о помощи, любой помощи, и пусть бог сам решит, какая будет нужнее.

* * *

В щель под дверью просунули лоток с едой. Эвгенидес доковылял до двери, выглянул в зарешеченное окошко. Снаружи стоял тюремщик.

– Слыхал, она хотела тебя повесить, но передумала, – сказал тюремщик. – Не беспокойся, приятель, к лучшему она не передумывает. – Он расхохотался и шарахнул дубинкой по прутьям решетки. Эвгенидес еле успел отдернуть пальцы. – Подкрепись. Может, в последний раз, – посоветовал тюремщик и ушел.

Эвгенидес сел, выпил водянистую похлебку, оставил у миски черствый кусок хлеба. Еда ему не понравилась, но при всей своей слабости он ждал ее с нетерпением, какого, должно быть, не знали другие узники королевской тюрьмы. Встать уже не хватило сил. Он не мог ни прислонить голову к стене, ни опустить ее на согнутые колени. В конце концов нехотя лег, кое-как пристроив голову на согнутые руки, и вокруг опять сомкнулась тьма. И пусть дедушка сколько угодно поливает его презрением.

Тюремщик вернулся не скоро. Эвгенидес все еще спал.

– Гляди веселей! – крикнул тюремщик в окошко. – Она решила, что с тобой делать.

Пока он отпирал дверь, Эвгенидес с трудом поднялся на ноги. Встретил стражников стоя, хоть и пошатываясь.

Они подхватили его под руки и повели по длинным подземным коридорам. Подошли к каморке, где воняло кровью. Он почувствовал этот запах еще снаружи и замешкался в дверях, но его втолкнули. Он судорожно вздохнул и переступил через порог. В круглом очаге, окруженном невысокой стенкой, пылал огонь. Вокруг были железные инструменты с длинными рукоятками, похожие на кузнечные, но они не висели на стене, а лежали концами в огонь, нагреваясь. Огонь чадил, стоял невыносимый жар.

В стороне громоздилась большая деревянная рама, оплетенная веревками и шкивами; на крючьях вдоль стен висели приспособления, которых не хотелось видеть. А посреди комнаты, боком к огню, покрытое пылью, словно долго-предолго хранилось в дальнем углу, стояло кресло с очень длинными подлокотниками и ременными петлями.

Возле кресла, в парадном зеленом платье цвета шафрановых листьев, ждала королева Аттолии. Вокруг ворота платье было украшено цветочной вышивкой: белые лепестки на зеленом фоне и изящные листья на тон темнее, чем платье.

Вор остановился в дверях. Перевел взгляд с королевы на кресло. Недоумевал он всего мгновение. Снова посмотрел на нее, потом воззвал к богу воров: «Боже мой, нет! Не надо!» – и кинулся прочь. Стражники поймали его. Он обвис у них на руках, потом снова встал на ноги и ладонью врезал стражнику под нос. Стражник упал как подкошенный, но на этом ударе иссякли все силы вора. Он схватился за дверные косяки, но ему отогнули пальцы один за другим и брыкающегося приволокли к креслу.

Стражники ругались на чем свет стоит, но с его губ не слетело ни звука, только этот краткий призыв к своему богу. Королеве казалось, что верующие в Эддисе так же редки, как и в Аттолии. Однако вор, кажется, взмолился искренне, а не по привычке. Аттолия давно заметила, что в критические мгновения вера возвращается. Она и раньше видела такое.

Наконец стражники усадили его в кресло и стукнули головой о спинку. Весь боевой дух, какой в нем оставался, вылетел с последним вздохом. Его глаза закатились, голова упала на грудь. Через некоторое время веки приоткрылись, он снова приподнял голову. Шелохнуться не мог – кожаные петли держали крепко.

– Ваше величество, – с отчаянием произнес он. – Позвольте служить вам. Позвольте стать вашим вором.

Аттолия покачала головой:

– Однажды я уже предлагала тебе перейти ко мне на службу. Ты отказался – сказал, что предпочитаешь служить госпоже, которая добрее меня.

– Я мог бы перейти к вам на службу сейчас, – прошептал Эвгенидес.

– Неужели?

– Да! – поклялся вор и подался вперед, натянув ремни. Она видела, как напряглись жилы у него на шее.

С весьма убедительной серьезностью королева спросила:

– И что ты мог бы украсть для меня, вор?

– Всё что угодно, – заверил он. – Я могу украсть всё что угодно.

– И почему я должна тебе доверять?

– Я дам свое слово.

– Твое слово? – насмешливо воскликнула королева. – А что в нем проку?

Никакого.

Аттолия улыбнулась:

– А как же твоя королева? Что она предпочтет – видеть твои страдания или знать, что ты служишь мне? Она сказала тебе это, отправляя из Эддиса?

Сказала.

– Ну конечно, – продолжала Аттолия. – У Эддис нет ничего нужного мне, поэтому ты не представляешь для нее угрозы. Ты превосходный инструмент – тебя нельзя направить против твоей хозяйки.

Она склонилась над ним, потянулась обеими руками. От ее прикосновения он вздрогнул, но она лишь взяла его лицо в ладони и заглянула в глаза.

– Послав тебя, твоя королева решила, что ей ничто не грозит, потому что я не могу использовать тебя против нее. А по-моему, могу. И я хочу совсем не того, что желала бы дать мне Эддис. Ваш посол сказал, – продолжала Аттолия, – что твоя королева признаёт за мной право повесить тебя. Но не запороть до смерти, не подвесить вверх ногами на дворцовой стене, не заморить голодом в клетке во дворе. Он сказал, что я не должна выходить за рамки законов и обычаев. Сказал, иначе я могу оскорбить богов, правда, не уточнил, каких именно. Мне безразлично мнение любых богов, но, кажется, обычаи помогли мне найти наилучшее решение.

Она выпустила его и отступила на шаг. Могучий тюремщик снял со стены кривую саблю. Эвгенидесу и до этого было страшно, так страшно, что сердце в груди словно превратилось в камень. Но при виде сабли в руке тюремщика он поднял глаза на королеву – и в камень превратился весь мир. Воздух загустел, не давая дышать. Он дернулся, сражаясь с ременными петлями, с густым воздухом, с жестокой непреклонностью королевы Аттолии.

– Умоляю, – простонал он с разрывающимся сердцем.

Тюремщик поднял саблю. На миг она блеснула в языках пламени и опустилась, глубоко впившись в деревянный подлокотник. Правая рука осталась по ту сторону лезвия.

Аттолия видела, как дернулось его опутанное ремнями тело. Ждала вскрика, но он не издал ни звука. Отвернулся, чтобы не видеть свою правую руку, и от лица отхлынула вся кровь. Глаза были плотно закрыты, рот искажен болью.

Он тщетно пытался вздохнуть, а мысли кружили, как птицы, не видящие насеста, искали способ изменить правду, переубедить королеву Аттолии, но ее решение было окончательным, поступок – необратимым.

– Эвгенидес, – услышал он сквозь муки ее холодный голос, – вышла ли я за рамки обычаев? Оскорбила ли богов?

И кто-то его голосом прошептал:

– Нет, ваше величество.

– Прижгите рану, – коротко велела королева. – Позовите лекаря, пусть осмотрит. Чтобы не было заражения.

Железо для прижигания было уже готово, и она осталась посмотреть, закричит ли он. Вор снова дернулся в ременных путах, но не издал ни звука, лишь резко вдохнул и уже не выдохнул. Губы посинели, и он потерял сознание. Голова упала на грудь, темные волосы закрыли лицо. Она склонилась проверить, дышит ли он, потом снова велела лекарю осмотреть рану и ушла.

Поднимаясь по узкой лестнице в верхние этажи дворца, она отринула смутную тревогу и сосредоточилась на других делах. Куда временно переместить двор? Хорошо бы куда-нибудь подальше от моря. Пора бы посмотреть, чем там заняты бароны. Надо отдать приказ паковать вещи.

* * *

Три дня спустя она подошла к дверям камеры вора. Издалека услышала его стоны. Постояла, прислушиваясь к хриплому дыханию, пока глаза привыкали к темноте.

Он лежал на боку в углу камеры, прижимая к груди искалеченную руку и поджав колени. В сыром тюремном холоде обливался потом и не шелохнулся, пока Аттолия не ткнула его ногой в изящной туфельке. Открыл глаза и посмотрел на нее безо всякого выражения. Лампа, которую кто-то держал позади нее, осветила его лицо, и она разглядела шрам на щеке. Кожа была такая бледная, что шрам казался темным.

Глаза были ясными, и она заглянула в них, рассчитывая увидеть ненависть, с которой часто сталкивалась в тюрьме, однако в глазах Эвгенидеса стояли лишь лихорадка, боль да какое-то чувство, которому она не смогла подобрать названия.

– Умоляю, – прошептал он голосом тихим, но ясным. – Не надо больше меня мучить.

Аттолия отпрянула. Однажды в детстве она в сердцах швырнула туфельку и сбила с пьедестала амфору с маслом. Амфора была ее любимая. Она разбилась, и аромат масла для волос витал в воздухе несколько дней. Она до сих пор помнила этот запах, хотя и не понимала, почему вонючая камера могла воскресить в памяти воспоминания о нем.

Она снова склонилась над Эвгенидесом, чтобы убедиться, достигло ли цели наказание.

– Эвгенидес, – сказала она. – Что ты можешь украсть теперь? Одной рукой?

– Ничего, – безнадежно ответил он.

Аттолия кивнула. Пусть Эддис хорошенько подумает, прежде чем засылать к ней своего любимца. Внезапно королева поняла, что он очень молод. До сих пор она не задумывалась о его возрасте и сейчас напомнила себе, что это не имеет значения. Важна только угроза, исходящая от него. И все-таки, глядя на скорчившееся тело, она немного удивилась, что Эддис отправила на опасное дело почти мальчика. Впрочем, и сама Эддис не намного старше, подумала королева. Она, Аттолия, по возрасту не сильно опережает Эддис, однако занимает престол гораздо дольше и имеет больше опыта. Королева обернулась к тюремщику.

– Я просила лекаря осмотреть его.

– Он и осмотрел, ваше величество.

– Укусы на ноге воспалились. – Она указала пальцем на опухшую покрасневшую кожу, видневшуюся сквозь дыры в одежде.

Тюремщик внезапно насторожился:

– Он проверил ожоги, как вы и приказали, ваше величество.

– Только ожоги?

– Вероятно, ваше величество. Таков был ваш приказ, ваше величество.

Аттолия раздраженно вздохнула. Чувство знакомое и, по правде сказать, в чем-то даже приятное.

– Если я не хотела, чтобы он умирал от одного заражения, то разве могла желать ему смерти от другого?

– Простите, ваше величество. Мне очень жаль.

– Пожалеешь еще сильнее. – И обернулась к капитану личной гвардии: – Доставить его в Эддис, пока живой.

Она вышла из камеры и по бесчисленным дворцовым лестницам направилась в личные покои. Через гостиную прошла в спальню, отослала бесчисленных служанок, села в кресло и долго смотрела, как над морем угасают последние лучи заката. Выкинула из головы мысли о воре, лежавшем на полу холодной камеры, но никак не могла отделаться от воспоминаний о своей любимой амфоре, разбитой, и о расплескавшемся масле.

Глава Четвертая

Королева Эддиса вышла во двор встречать своего вора. Рядом с ней стояли те из придворных, кого она не смогла никуда отослать. Ей вспомнилось, как однажды Эвгенидес поинтересовался, почему события с ее участием обычно превращаются в цирк и почему ему отводится роль танцующего медведя. Наконец показался паланкин, больше похожий на клетку, хотя окна были закрыты занавесками, а не решетками.

Несли паланкин эддисские солдаты. Они приняли его от аттолийцев у подножия горы и осторожно подняли по извилистой дороге, петлявшей вдоль старого русла реки Арактус. Аттолийцы шагали рядом, замыкали шествие эддисский посланник и его свита. Встретившись глазами с королевой, он еле заметно покачал головой, предупреждая: готовьтесь к худшему. Он уже передал ей донесение о том, что́ происходило в Аттолии.

Получив с гонцом вести от посланника, Эддис велела всем выйти и в одиночестве долго сидела на троне. Когда свет в потолочных окнах сменился сумерками, пришел слуга со свечами для ламп, но Эддис отослала его. В тот вечер парадного обеда не было. Придворные поужинали в своих покоях, и наконец самая пожилая из служанок пришла уговорить королеву лечь в постель.

– Сидя здесь, в темноте, ты ничего не сможешь сделать, дорогая моя. Ложись спать, – уговаривала Ксанта.

– Я могу думать, Ксанта. И мне надо подумать еще немного. Скоро я поднимусь к себе, честное слово.

Ксанта удалилась в королевские покои и стала терпеливо ждать. Так прошла ночь.

Утром королева переговорила наедине со своими министрами и настроилась на долгое ожидание. Она понимала, что Аттолия отправит Эвгенидеса домой, только когда закончит с ним, и ни минутой раньше.

Паланкин был красивый. В нем, вероятно, носили кого-нибудь из аттолийской знати по узким улочкам старых городов. Раздвижные двери запирались снаружи, чтобы сохранить внутреннее убранство и ткани, когда паланкин простаивает. А еще они позволяли держать вора под замком, пока его не доставят в Эддис. Эта предосторожность была излишней, но аттолийские гвардейцы, посланные с паланкином, получили приказ торопиться и не рисковать.

Они передали свою ношу эддисийцам и проследовали с ними в горы, чтобы убедиться, что пленник доставлен по адресу. Как только паланкин опустили на землю, старший аттолийский офицер вышел вперед и отдернул занавеску, прикрывавшую окно.

– Дайте ему руку, а то не сможет выйти, – сказал он, и остальные аттолийцы подавили смешки. Офицер схватил Эвгенидеса за шиворот, стащил бесчувственное тело с подушек и швырнул на прогретые солнцем камни двора.

– Наша королева велела передать: вот так мы в Аттолии поступаем с ворами. И она ждет возвращения воды в Арактус, – заявил аттолиец, но под бесстрастным взглядом королевы его дерзкая ухмылка потускнела. Издалека ей не было видно, жив ее вор или мертв, и, похоже, ее это не интересовало. У аттолийца волосы встали дыбом, и он потер затылок, начиная понимать, что его послали с этим поручением просто потому, что гвардейскому капитану было безразлично, сохранит он голову на плечах или нет.

– Гален, – позвала королева, но дворцовый лекарь со своими помощниками уже спешил к несчастному.

– Еще жив, – сказал Гален, проверив, бьется ли сердце. Хотел поднять юношу, но военный министр похлопал его по плечу, сам взял сына на руки и отнес во дворец. Толпа разделилась надвое, пропуская его; случайные зрители, бросив короткий взгляд на лицо Эвгенидеса, тотчас же поднимали глаза на аттолийцев.

Аттолийцы сбились в кучку, переминаясь с ноги на ногу. Эддис позвала дворецкого.

– Эти люди проголодались. Накормите их перед обратной дорогой в Аттолию. Проследите, чтобы им заплатили за труды по возвращению нашего вора.

Аттолийцы встревоженно переглянулись, опасаясь, что расплата будет гибельной, но нет. Отрубать посланцам головы – так поступила бы Аттолия. Но Эддис не такова. Здесь им выдадут по серебряному грифону, по полной тарелке еды и проводят к границе.

Обращаясь к старшему из аттолийцев, королева сказала:

– Передайте Аттолии, я освобожу воды Арактуса. К закату они потекут.

Это была чистая формальность. Новость о том, что вода пошла, достигнет Аттолии задолго до гонцов. Эддис обернулась, и толпа, еще не успевшая сомкнуться после прохода военного министра, снова разделилась перед ней и молча потянулась во дворец.

Эддис села на трон.

– Где наш вестовой? – спросила она, и вперед шагнул солдат, на которого в тот день была возложена обязанность доставлять королевские послания.

Она обратила внимание, что это был один из ее ближайших родственников. Это к лучшему.

– Кродес, – сказала она. – Отнеси инженеру на плотине приказ открыть шлюзы и выпустить воды Арактуса нынче вечером, как мы и договаривались. Потом отправляйся к дежурному офицеру на мосту возле ущелья.

Государство Эддис лежало в горах между двумя другими странами – Саунисом и Аттолией. Вся торговля между двумя прибрежными странами шла через одно-единственное ущелье в Гефестийских горах. Оно было прорезано в мягких известняках рекой Сеперкией, текущей из Аттолии к Саунису и впадающей в Срединное море. Все торговые пути между Аттолией и Саунисом поднимались к этому горному ущелью, пересекая по дороге несколько мостов, самым важным из которых был Главный мост, перекинутый через пропасть, образованную Сеперкией у верхнего конца ущелья. По одному берегу не было проходимого пути в Аттолию, по другому берегу не было пути в Саунис. Весь транспорт сходился, как в бутылочном горлышке, на этом мосту, а его контролировал Эддис.

– Передай офицеру на мосту вот что, – продолжала королева. – Я благодарю его за успешное выполнение своих обязанностей и повелеваю задержать следующих десять аттолийских купцов и их караваны. Пусть конфискует всё, кроме одежды у них на плечах, и отпустит на свободу. Если будут протестовать, пусть велит им обращаться за возмещением убытков к своей королеве.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Ваше величество, – заговорил аттолийский посланник, и все в зале обернулись к нему. – Я обязан сообщить вам, что эта новость не будет благосклонно воспринята моей королевой.

– Я так и думаю. – Королева снова обратилась к вестовому: – Кродес, передай уточнение: следующие десять больших караванов.

С политической точки зрения утрата Эвгенидеса была жестоким ударом. Саунис не оставлял надежд расширить свои границы, и удерживал его только страх перед тайным убийством. Но Аттолия стремилась не только к политической победе. Если бы она хотела оставить Эддис без королевского вора, то могла бы просто казнить его. Но она старалась как можно сильнее уязвить Эддис, и это ей удалось. Такой урон не загладит даже сотня торговых караванов. Мысленно вздохнув, королева откланялась и пошла наверх навестить своего вора.

* * *

В библиотеке никого не оказалось, но соседняя дверь в кабинет и спальню Эвгенидеса была открыта. Эвгенидес лежал на кровати, над ним склонился Гален, дворцовый лекарь. Увидев королеву, он выпрямился.

– Он без сознания? – спросила Эддис.

– Я напоил его лекарством, – ответил Гален. – Дал несколько капель летиума. – Хорошо, что она не пришла раньше. Эвгенидес был в лихорадке и, очнувшись, никого не узнавал. Пришлось его держать и насильно вливать летиум в рот. И трудно сказать, много ли лекарства попало в желудок и сколько он выплюнул.

– Как его рука? – спросила королева.

Лекарь покачал головой и указал на грязные повязки.

– Рукой я еще не занимался. Думаю, рану хорошо прижгли, иначе запах был бы сильнее. – Он откинул волосы со лба Эвгенидеса. – Голова не разбита, в этом ему повезло. Видите, какие синяки? Если бы череп треснул, он бы не дожил до сегодняшнего дня. Меня больше волнует его правый глаз, туда попала инфекция. Посмотрите, сколько гноя на ресницах. – Лекарь осторожно провел пальцем по веку, стараясь не задевать ресницы. – Если это тюремная зараза, – объяснил врач, – то он потеряет зрение на этом глазу, а если инфекция распространится дальше, ослепнет на оба. – Он беспомощно пожал плечами.

В комнату вошли двое слуг с кувшинами теплой воды.

– Вы можете это вылечить?

– Я не окулист. В городе есть глазной врач, я уже послал за ним, но, насколько мне известно, лечения не существует. Один человек в Аттолии говорит, что у него есть мазь, не дающая инфекции распространяться, но правда ли это и приедет ли он сюда… – Гален развел руками.

– Если я велю, он приедет, – сказала королева.

– Он аттолиец, ваше величество.

– Все равно приедет, – отрезала она.

Лекарь поднял глаза. Королева ответила короткой жесткой улыбкой. Она не шутила. Если надо, она силой увезет этого аттолийца и притащит в горы.

– Ваше величество, может, это и не тюремная зараза. Скоро придет глазной врач из города.

– Как скоро?

– Через час или два. А до тех пор, ваше величество, мне надо поработать.

Эддис кивнула:

– Тогда я вас оставлю. Сообщите мне, что скажет глазной врач.

* * *

Когда Эддис ушла, лекарь посмотрел на Эвгенидеса и увидел, как блеснули сквозь ресницы его глаза. Присмотрелся получше.

– Тебе надо выпить еще летиума.

– Не буду, – прошептал Эвгенидес.

Лекарь посмотрел на повязки. Пора их менять.

– Будешь. – Он вышел, влил несколько капель лекарства в роговую чашку с водой. А когда вернулся, Эвгенидес внимательно смотрел на него широко раскрытыми глазами. Врач приподнял чашку, и Эвгенидес отвернулся. – Молодой человек, хватит меня злить.

– Гален, – прошептал он. – Как ты думаешь, если человек покалечен в этой жизни, в загробном мире он тоже останется калекой?

Врач опустил чашку:

– Тебе лучше знать.

– Нет, – ответил Эвгенидес. – Я не знаю.

Гален опять поднял чашку, но Эвгенидес упрямо отворачивался.

– Гален, я не хочу быть слепым, когда умру.

Гален молча сел с чашкой в руках. Помощники удалились.

– Ты еще не скоро умрешь.

– Я не хочу быть слепым, когда умру, даже если доживу до ста лет.

– Думаешь, я хочу влить тебе в горло чашку летиума и отпустить с богами? – спросил наконец Гален.

– Я был бы благодарен, – ответил Эвгенидес.

– Я дал клятву лечить людей.

Эвгенидес не стал спорить. Лишь повернулся и посмотрел на врача. Его глаза, обведенные черными кругами, лихорадочно горели. На желтоватой щеке отчетливо выделялся шрам.

Гален вздохнул:

– Может, это никакая не тюремная зараза, и нечего тут толковать о клятвопреступлении. – Он поднял чашку. – Выпей наконец.

Когда Эвгенидес проснулся, уже стемнело. Пришел глазной врач. Комната была залита светом свечей, отражавшихся от бесчисленных стеклышек в створчатых окнах. Возле кровати сидели двое. Гален разбудил его, осторожно тронув за руку, но даже такое легкое прикосновение отозвалось болью во всем теле – такой сильной, что трудно было понять, откуда она исходит. Голова раскалывалась, в оба глаза словно насыпали раскаленного песка.

Глазной врач осмотрел его с предельной осторожностью, то поднося к лицу горящую свечу, то снова отодвигая.

– Когда ты заметил воспаление?

Эвгенидес покачал головой и сразу пожалел об этом. Он не знал, какой тогда был день и долго ли он сидел в королевской тюрьме. Попробовал вдуматься, но мысли покачивались на краю черной бездны, наполненной воспоминаниями, грозившими захлестнуть с головой и утянуть на дно.

– Еще до того, как мне отрубили руку, – вымолвил он наконец.

Окулист переглянулся с лекарем.

– Примерно неделю назад. Может, дней десять.

Глазной врач снова поднял свечу. Эвгенидес поморщился, но не издал ни звука.

– Простое воспаление, – сказал наконец окулист. – Будь это тюремная зараза, глаз был бы более красным и гораздо чувствительнее к свету. Держите глаза в чистоте, постарайтесь получше накормить больного. – Он посмотрел на Эвгенидеса и твердо произнес: – Каждый год этим хворают сотни маленьких детишек, и у всех зрение остается в порядке. На этот счет тебе не о чем беспокоиться.

«На этот счет», – подумал Эвгенидес. Когда Гален предложил ему еще одну дозу летиума, выпил и уснул.

* * *

В Аттолии королева сидела за обеденным столом. Зал освещался лучшими свечами, еда была превосходная. Но королева почти ничего не ела.

– Ваши мысли сегодня где-то витают, ваше величество, – сказал мужчина, сидевший на почетном месте по правую руку от нее.

– Ничего подобного, Нахусереш, – заверила Аттолия медийского посла. – Ничего подобного.

* * *

Лихорадка становилась все сильнее. Эвгенидес провалился в бездну воспоминаний, и Гален снова и снова поил его летиумом, чтобы дать немного отдохнуть. Он уже не узнавал ни Галена, ни его помощников, отказывался от лекарства и кричал. Его приходилось держать силой, и Гален, налегая всем весом на грудь, вливал лекарство в рот, а чтобы не выплюнул, закрывал рот ладонью и зажимал нос. Эвгенидес не мог вздохнуть, пока не проглотит летиум, и боролся изо всех сил, отворачивая голову. Гален чувствовал, как изгибается дугой тело юноши, когда тот пытается сбросить тяжесть с груди. Но все равно он глотал лекарство, лишь когда доходил до полного изнеможения и почти терял сознание.

Эддис, белая как полотно, сидела в библиотеке.

– Ему не понравится, что вы это слышите, – сказал военный министр, усаживаясь рядом. Он тоже пришел в библиотеку проведать сына.

– Вы когда-нибудь?..

– Слышал ли я, как он вот так кричит? Нет.

Эддис потеряла счет времени. Крики звучали так, словно их вытягивали из Эвгенидеса клещами.

– Ему стало хуже?

Отец Эвгенидеса покачал головой:

– По-моему, без изменений. – Он сел в кресло. – Если он так борется, когда в него вливают летиум, значит, силы еще остались.

– И вот так каждый раз?

Военный министр кивнул. Королева внезапно вскочила с кресла и встала в дверях спальни.

– Эвгенидес! – рявкнула она.

Гален поднял голову, думая отослать ее, но корчащаяся фигура на кровати внезапно застыла. Эвгенидес открыл глаза и растерянно заморгал. Все вокруг расслабились.

– Прекрати валять дурака и выпей летиум! – приказала королева.

Эвгенидес сглотнул и вздрогнул. Горькая жидкость просочилась в желудок. Гален убрал руку.

– Моя королева? – смущенно прошептал Эвгенидес.

– Спи, – велела Эддис. Эвгенидес, покоряясь королеве и действию летиума, закрыл глаза.

Она вернулась в библиотеку и снова села.

– Подействовало, – заметил военный министр.

– Еще посмотрим, что скажет Гален, – угрюмо отозвалась Эддис и осталась ждать, словно позабыв, что у нее назначена встреча с министром торговли. Появился лекарь. К ее удивлению, он остался доволен результатом королевского вмешательства.

– Он вас узнал. А до сих пор никого не узнавал. Возвращайтесь, когда сможете.

* * *

В то утро Эддис сидела у постели Эвгенидеса и ждала, когда он проснется. Спросила Галена о синяках под глазами. Он сказал: это остатки старой крови, застоявшейся под кожей. Это она знала и без него, но не понимала, почему не сломан нос, раз круги под глазами такие темные. Гален объяснил: это кровь, которая просочилась в глазницы после удара по лбу. По его словам, круги исчезнут через несколько недель, не раньше. А тем временем лицо с синяками казалось еще худее и бледнее.

Она сидела и смотрела, как он спит. Ей и раньше нередко доводилось видеть его с синяками. Обычно он получал их в драках с многочисленными родственниками. Они дразнили его из-за имени и стали дразнить еще сильнее, когда заметили, что дед все больше и больше интересуется внуком. Язык у Эвгенидеса часто бежал впереди мыслей, и в ответ на насмешки у него всегда находилось острое словцо. Иногда оно настолько метко попадало в цель, что обидчики переключали внимание на того, кто стал мишенью, и оставляли Эвгенидеса в покое. Но чаще стычки заканчивались драками и синяками.

После смерти матери Эвгенидес не откладывая сообщил отцу, что хочет стать следующим эддисским вором. Отец, еще не оправившись от потери жены, пришел в бешенство. Эвгенидес с отцом подрались на виду у всего двора. В душе у каждого горе выплескивалось в гнев. Родственники, боготворившие военного министра, удвоили нападки на Эвгенидеса, и драки продолжались до тех пор, пока Эддис не переселила его из общей мальчишеской спальни в единственную свободную комнату – переднюю редко посещаемой дворцовой библиотеки.

Эвгенидес вытер пыль с книжных полок и отточил до блеска свое зачаточное умение читать. В нем проснулась тяга к наукам, нередкая среди эддисских воров, и время от времени, после драк с родичами, в которых он бывал жестоко бит, он удалялся в библиотеку и свою спальню-кабинет зализывать раны. В такие периоды затворничества Эддис часто навещала его. Она не заступалась за него. Было ясно, что он сам напросился на свои беды и что его никак нельзя назвать безвинной жертвой. Его родные то и дело вдруг теряли дорогие им вещицы и находили их на храмовом алтаре, навеки посвященном богу воров. На сторону родичей, приходивших жаловаться, Эддис тоже не вставала. Они приходились родней не только ему, но и ей, и она тоже частенько дралась с ними. Драки прекратились лишь тогда, когда один за другим в считаные дни скончались от лихорадки двое ее старших братьев и она стала наследной принцессой Эддиса. Через несколько месяцев она взошла на трон, и после этого никто уже не дрался с ней в открытую, разве что вежливо, формально, назойливо. Никто, кроме Эвгенидеса – тот продолжал насмехаться над ее вкусом в одежде и попрекать родственниками, как будто они существовали лишь по ее вине.

– Прогони их всех, – предлагал он.

– Ты же знаешь, не могу. Когда-нибудь они станут офицерами в моей армии, займут посты министра торговли и казначея.

– Можешь сделать офицером меня.

– В последней стычке с отцом ты порвал приказ о зачислении в армию.

– Я стану твоим министром…

– Казначеем? Ограбишь меня подчистую.

– У тебя я никогда ничего не украду, – с жаром пообещал он.

– Неужели? А где мое турмалиновое ожерелье? Где мои пропавшие сережки?

– То ожерелье ужасно. Это был единственный способ помешать тебе носить его.

– А сережки?

– Какие сережки?

– Эвгенидес! – рассмеялась она. – Если Клеон тебя отлупит, поделом тебе.

Она никогда не тревожилась из-за его жалоб. Тревожилась, лишь когда он затихал. Либо замышляет что-то настолько возмутительное, что весь двор стянется к ее трону, требуя его крови, либо ссорится с отцом, либо – что случалось очень редко – серьезно ранен. Однажды один из родичей в драке сломал ему несколько ребер; в другой раз он поскользнулся, перелезая через обледенелую стену, и упал на подвернутую ногу. Падение с высоты – главная опасность для всех воров, часто смертельная. Именно так закончила свои дни его мать.

Когда ему было очень плохо, он лежал, побледневший и тихий, не выходил из комнаты, пока не становилось лучше, а потом, когда начинал поправляться, беспрерывно ныл. Однако он не рассказал ей, кто сломал ему ребра и как он растянул колено. Бесчисленные рьяные доносчики наябедничали, что это сделал Титус, а подробности другого случая она вытянула из дворцового лекаря, который, в свою очередь, вытянул их из Эвгенидеса, пока лечил ему ногу. Гален тоже привык видеть Эвгенидеса в синяках и слушал его жалобы без видимого сочувствия.

* * *

Эддис склонилась над Эвгенидесом и откинула волосы с его влажного лба. Гален коротко остриг длинные волосы вора, и без них он выглядел совсем иначе. Раньше ей и в голову не приходило, что его волосы, став короче, будут завиваться мелкими кудряшками на висках и за ушами. Она поправила один из таких локонов.

Он открыл глаза и еле слышно произнес:

– Моя королева.

– Мой вор, – грустно ответила она.

– Она знала, что я был во дворце, – сказал он тихим, очень усталым голосом. – Знала, где я прячусь, знала, каким путем буду уходить из города. Всё знала. Прости.

– Напрасно я тебя послала.

Он покачал головой:

– Нет. Это я наделал ошибок. Только еще не знаю каких. Пытаюсь понять. Не знаю. Я подвел тебя, моя королева. – Его голос стал слабее. – Прости, – повторил он. – Прости.

– Простить… – протянула Эддис. – Рано или поздно она будет висеть вниз головой на собственной дворцовой стене. – Она смяла в кулаках тонкую ткань своего платья. Расправила, встала и принялась расхаживать по комнате. – Если я тебя огорчу, Гален меня вышвырнет, – сказала она, усаживаясь обратно.

– Ты меня не огорчаешь. Приятно видеть, как ты ходишь и бушуешь. Она не бушует, – сказал он, глядя в пространство. – Когда она сердится, то просто сидит, и когда печалится, тоже сидит. И даже когда счастлива, тоже, наверное, сидит. – Это была его самая длинная речь за много дней. Умолкнув, он закрыл глаза. Эддис решила, что он уснул. Встала и отошла к окну. Оно было высоко – подоконник на уровне ее глаз, стеклянные створки доходили почти до потолка. Встав на цыпочки, она выглянула во двор. Никого. – Она была в своем праве, – раздался за спиной голос Эвгенидеса.

Эддис резко обернулась.

– Ничего подобного!

– Это обычное наказание для воров.

– Не говори глупостей, – выпалила Эддис. – В Аттолии уже сто лет не отрубают руки ворам. И вообще ты не обычный вор. Ты мой вор. Ты из королевской семьи. В твоем лице она напала на весь Эддис, и ты это понимаешь.

– Эддису нечего было являться к ней во дворец, – прошептал Эвгенидес. Королева поняла, что он устал.

– А Аттолии нечего заигрывать с медийцами, – повысила голос она.

Гален открыл дверь и бросил на нее предостерегающий взгляд.

– Уйди! – бросила она.

Он покачал головой, но отступил, оставив дверь открытой.

– Это поступок, достойный варвара! – обернулась Эддис к Эвгенидесу. Его глаза были закрыты. – И она за него поплатится, – добавила королева, уходя.

* * *

Она вышла в библиотеку. Гален отвесил ей очень официальный поклон, принес извинения и прошел в спальню. Осмотрев Эвгенидеса и напоив его снотворным, вернулся в библиотеку. Эддис ждала его там. Сидела в одном из кресел, поджав ноги.

– Ну вот, теперь вы оба плачете, – сказал лекарь.

Эддис всхлипнула:

– Я злюсь.

– А у него не хватает сил выносить ваш гнев. – Лекарь взглянул беспомощно.

– Понимаю, – вздохнула королева. – У него не хватает сил слушать, как я кричу, и, если он умрет, виновата буду только я, и я уже виновата в том, что он потерял руку, и надо благодарить богов за то, что он не ослеп. – Она чуть приподняла подол и краем нижней юбки вытерла глаза. Всхлипнула и встала.

Гален смотрел на нее с иронией. Она улыбнулась ему:

– Ну же, продолжайте свою лекцию.

– Которую? – осведомился Гален.

Эддис прижала руку к груди и с выражением заговорила:

– Если после долгих лет службы вашей семье вы придете к выводу, что к моим советам не следует прислушиваться и я должен оставить свой пост, то это в вашей власти, но покуда я являюсь дворцовым лекарем, то буду настаивать, чтобы ради благополучия пациента мои предписания неукоснительно выполнялись… Я верно излагаю?

– Да.

– И остальное я тоже могу угадать.

– Спасибо, ваше величество, – поклонился Гален. – Я рад, что мне не пришлось говорить этого самому.

* * *

С тех пор королева Эддиса стала навещать Эвгенидеса, пока он спал. Лихорадка миновала, но он страшно похудел и обессилел, только спал дни и ночи напролет. Гален сказал, силы вернутся к нему, нужно только время.

В те редкие моменты, когда Эвгенидес просыпался, Эддис толковала с ним об урожае, который обещал быть хорошим, о погоде, которая тоже была хорошей, и никогда не упоминала о своих встречах с министрами, с управляющими рудников, с начальником королевской кузницы, с командирами своей небольшой армии, о бесчисленных дипломатических письмах, прибывающих из Сауниса и Аттолии. Когда его боль стихала и он дольше бодрствовал, она пересказывала ему дворцовые сплетни и извинялась за то, что приходит нечасто.

– Даже будь ты не так занята, Гален все равно бы тебя не пустил.

– Верно, – подтвердила королева. – И он слушает наши разговоры, боится, как бы я тебя не огорчила. Наверняка и сейчас стоит, прижав ухо к двери, – прошептала она, и ответом была нечастая улыбка.

Она откинулась на спинку кресла, сняла с головы тонкий золотой обруч и провела пальцами по коротким волосам.

– Как мне все надоело, – пожаловалась она. – С рассвета и до заката ко мне каждый миг кто-нибудь подходит и о чем-нибудь спрашивает. Ксанта, когда будит меня по утрам, спрашивает, хочу ли я позавтракать. Лучше бы просто поставила тарелку передо мной. Одной проблемой было бы меньше.

Он не стал спрашивать, какими проблемами она так занята. А она не стала рассказывать.

– Загляну через несколько дней, если смогу. – Она склонилась над кроватью и поцеловала его в лоб. – Поешь чего-нибудь. – И ушла.

* * *

Королева Аттолии внимательно выслушала доклад, присланный ее послом из Эддиса.

– Значит, лихорадка его не убила, – заметила она.

– Кажется, нет, ваше величество.

– Очень хорошо, – ответила королева.

Глава Пятая

Когда в горах уже наступила ранняя осень, Эвгенидесу наконец надоело лежать и глазеть в потолок. Он усилием воли встал с постели и выглянул в окно. Во дворе на земле выпала изморозь. Армейский вестовой гарцевал на горном пони, уже обросшем лохматой зимней шерсткой. Эвгенидес отошел, сел в кресло у камина, давно поджидавшее его. Он был одет в теплый халат и тапочки. На обрубке руки белела чистая повязка. Вообще-то она была уже не нужна, рана зажила, но Эвгенидесу не хотелось на нее смотреть, и повязка казалась наилучшим выходом.

Левая рука, принявшая на себя работу правой, казалась неуклюжей и нескоординированной, хотя дед всегда требовал от Эвгенидеса тренировать обе руки. Эвгенидесу казалось, что с воровскими инструментами обе руки управляются одинаково хорошо, пуговицы тоже не доставляли сложностей, однако застегнуть пряжку на ремне оказалось непросто, и дед никогда не учил его откидывать волосы с лица и заправлять их за правое ухо левой рукой. Так обнаружилась дедова недоработка. Эвгенидес долго смотрел в огонь, потом провел пальцами по отросшим волосам – они уже падали на глаза – и окинул взглядом комнату. Слева от камина стоял книжный шкаф, справа – письменный стол. В задней части стола скопилась неровная стопка бумаг. Видимо, под этими бумагами лежит свиток, который он переписывал перед тем, как отправиться в Аттолию. Если он еще там, сложно будет найти его под мисками, повязками, флаконами бесчисленных снадобий, оставленных Галеном и его помощниками. Стул, стоявший возле стола, исчез. Его перенесли в библиотеку, а взамен поставили между изножьем кровати и камином удобное кресло.

Эвгенидес встал, потянулся к бумагам на столе, но медицинский хлам занимал все свободное пространство, и для нормальной сортировки не осталось места. Кто-то опрокинул чернильницу на текст, который он переписывал, и вся левая сторона длинного абзаца скрылась под большой кляксой. Эвгенидес вздохнул. Вероятно, ему удастся вспомнить почти все слова, но все равно их придется тщательно сравнивать с другой достоверной копией. Он скатал свиток, бросил его в груду бумаг, опять вздохнул. Сохранилось слишком мало достоверных копий первоначальных мыслей Фалеса об основных элементах Вселенной. Вот почему этот свиток был таким ценным, и вот почему его надо переписать. Если документ еще какое-то время поваляется в глубине письменного стола, от него ничего не останется. Надо убрать его в футляр и положить на полку в библиотеке.

Он нехотя побрел искать футляр и нашел почти все свои книги, свитки, другие материалы сваленными в кучу на одном из библиотечных столов. Пошарил в этой груде, выудил футляр с именем Фалеса и названием труда. Убрал туда свиток, поставил на свое место на библиотечную полку. Потом вернулся в кресло у камина. Задремал. Пришел Гален, принес небольшую амфору летиума, осторожно наполнил флакон на столе Эвгенидеса.

– В библиотеке всё вверх дном, – сказал Эвгенидес.

– Я заметил, – отозвался Гален. – На прошлой неделе ходил искать алдменедийские схемы человеческого тела и не смог найти.

– Почему никто не наведет порядок?

– Это твоя библиотека.

– Не моя. Это королевская библиотека. Я тут просто живу.

– Чья бы она ни была, разбираться в ней придется тебе самому. Больше ни у кого нет желания. – Он шагнул к двери.

– Гален, – остановил его Эвгенидес.

– Что?

– Забери свое барахло с моего стола. Он мне нужен.

Гален фыркнул:

– Попробую найти того, кто не очень занят.

* * *

Несмотря на лишенные всякого сочувствия слова, после полудня один из помощников Галена забрал лекарства, миски, неиспользованные бинты. Эвгенидес посмотрел на остатки, но не сделал попытки их разобрать. До самого вечера он сидел и смотрел в огонь. Стол остался нетронутым.

Утром он собрал рассыпанные наконечники перьев. Сложил их один за другим в коробочку, прислушиваясь, как они падают с тихим звяканьем. Когда коробочка наполнилась, перемешал их одним пальцем, закрыл крышкой и снова сел у огня.

Каждое утро, когда солнце пробивалось через оконные занавески, окрашивая их края, он нехотя поднимался с кровати, шел к столу, что-нибудь разбирал на нем и снова садился в кресло. Он не привык просыпаться по утрам. Обычно он бодрствовал до поздней ночи, когда весь дворец уже засыпал. А сейчас сидел у камина, пока время не переваливало за полдень, потом снова ложился до вечера. Каждые несколько часов к нему заходил Гален. По очереди наносили еженедельные визиты Эддис и отец. И больше никто, если не считать слуг, приносивших еду. Он сидел в тишине своего кабинета, и никто его не беспокоил.

* * *

Когда на столе не осталось почти ничего, кроме флакона с летиумом – каждый вечер он принимал несколько капель, чтобы лучше спать, – он переселился в библиотеку. В конце концов порядок был наведен и там, и пришлось придумывать себе новый повод вставать по утрам с кровати. Наконец он взял бумагу, перо и решил посмотреть, получится ли писать левой рукой.

Открывать чернильницу пришлось зубами. Бумага скользила по столу, ее надо было придерживать. Попробовал обрубком руки. Повязки мешали, приходилось нажимать сильнее. Это было больно. Если положить локоть, то запястье закрывало не только почти весь лист, но и его верхнюю часть, то есть он смазывал все, что написал. Вздохнув, он снова встал, пошел в библиотеку, к широкому плоскому сундуку, в котором хранились карты. Там в верхнем ящичке лежали пресс-папье – грузики, прижимавшие уголки карт. Но ящичек был почти пуст, остались только два разрозненных грузика. Пошарив, он нашел в глубине третий. Положил их в карман халата и отнес к столу. Теперь бумага удерживалась на месте. Он обмакнул перо в чернила и стал учиться писать.

* * *

Он понемногу упражнялся в письме каждый день. Однажды днем, когда он был занят этим, кто-то вошел в библиотеку и постучал по косяку открытой двери. Эвгенидес поднял глаза. Перед ним стоял отцовский секретарь, а с ним еще какой-то человек.

– Войдите, – разрешил Эвгенидес.

– Я привел портного, – сказал секретарь. – Ваш отец считает, что вам надо бы перешить парадный костюм или сшить новый, чтобы спускаться к обеду.

– А я должен спускаться к обеду? – удивился Эвгенидес. Ему это и в голову не приходило. Надо бы придумать какой-нибудь постоянный предлог, чтобы навсегда избавиться от торжественных обедов с королевой и ее двором.

Секретарь смотрел на него, не говоря ни слова. Портной терпеливо ждал.

– Да, рано или поздно, наверное, придется, – признал Эвгенидес и ополоснул перо. – А разве старый не годится?

Портной помог ему одеться, застегнул пуговицы нижней рубахи. Эвгенидес сжал в кулаке немалый избыток ткани. А ведь раньше рубаха сидела как влитая.

– Я похудел, – удивился он.

– Потому что ничего не ешь, – буркнул портной, не вынимая булавок изо рта, потом поднял глаза и поймал предостерегающий взгляд секретаря. Снова принялся усердно втыкать булавки в ткань, хотя в голове крутились недавно услышанные сплетни. Увидев королевского вора своими глазами, он подумал, что молва не врет: вор действительно, даже не притронувшись, отсылает еду на дворцовую кухню, сидит в своей комнате, ни с кем не видится, и вообще дни его сочтены, и весь город оплакивает его и винит эту злобную дрянь Аттолию. Портной пожал плечами и углубился в работу. – Рубашку придется перекроить, – сказал он. – На это уйдет несколько дней.

– Торопиться некуда, – сказал Эвгенидес.

* * *

В ясном небе над королевским дворцом Аттолии сиял чуть припухший полумесяц. Летом, когда во дворце распахивали окна, королева любила лежать в темноте своей спальни и слушать, как стучат по улице колеса тяжелых телег, в которых крестьяне везли свой товар на утренний рынок. Но сейчас стояла зима и окна были закрыты. Она проснулась, огляделась: в комнате было очень тихо. Сердито вздохнув, королева скинула одеяло и встала. В дверях появилась служанка, принесла халат и изящно набросила его на протянутые руки госпожи.

– Вашему величеству что-нибудь нужно? – осведомилась она.

– Одиночество, – вздохнула королева Аттолии. – Оставь меня.

Служанка послушно покинула свой пост и осталась стоять в коридоре за дверями королевских покоев. Королева подошла к окну, раздвинула тяжелые шторы и посмотрела на луну. Еще одна бессонная ночь, не первая и не последняя.

* * *

Эвгенидес остановился в дверях малого тронного зала. Те, кто сидел ближе, прервали разговор и в недоумении уставились на странного незнакомца, потом узнали его и вздрогнули от ужаса. Он выглядел старше и после долгого отсутствия стал неузнаваем. Велел цирюльнику коротко подстричь волосы, а правую руку прятал в перевязи. Молчание вязкой волной растекалось по тронному залу, все глаза устремились на него, и он стоял у подножия лестницы, пригвожденный к месту этими взглядами.

– Эвгенидес, – позвала королева.

Он отыскал ее глазами. Она протянула руку, Эвгенидес спустился с лестницы, пересек тронный зал и поклонился.

– Моя королева, – молвил он.

– Мой вор, – откликнулась она.

Он поднял голову. Она стиснула его руку, и он не стал спорить.

– Пора ужинать, – сказала королева, и придворные направились в церемониальный зал, где по повелению королевы накрыли ужин – чуть раньше, чем планировала кухня. Повар, ругаясь про себя, с честью справился с ситуацией.

Эвгенидес сел между баронессой и герцогиней, младшей сестрой королевы. Самыми громкими звуками в зале были шаги слуг, разносящих еду. Каждый из гостей переводил взгляд сначала на Эвгенидеса, потом на королеву, потом в собственную тарелку. Некоторые покашливали или прочищали горло. Кто-то на дальнем конце стола заговорил об урожае, который выдался хорошим, и герцогиня по правую руку подхватила нить беседы. Она завела разговор о погоде, которая выдалась холодной, что неудивительно, поскольку стояла зима. Наконец принесли блюда. Эвгенидес съел овощи, а мясо оставил, потому что не мог нарезать. Съел маленький кусочек хлеба, не намазывая сыром, потому что и этого не мог сделать.

За обедом подавали вино. Когда он выпил первый кубок, его вновь наполнили. Кубок был керамический, с высокой тонкой ножкой и широким верхом. Отпив немного, Эвгенидес залюбовался рисунком по внутреннему ободку. Кентавры гнались друг за другом, натягивая тетиву. Двумя руками, подумал он и выпил до дна.

Обед закончился, королева встала, и Эвгенидес встал вместе с остальными придворными. Чтобы не покачиваться, он незаметно уперся тремя пальцами в стол, да так, что побелели костяшки. Стоял так, пока соседи по столу откланивались и расходились. Подошел отец, взял Эвгенидеса под здоровую руку, и тот с благодарностью повис на нем.

– Разве сегодня не разбавляли вино? – спросил вор.

– Как обычно, две части воды. – Только так пили вино в цивилизованном мире.

Когда зал опустел, отец оторвал Эвгенидеса от стола и проводил наверх.

– Сегодня мне не понадобится никакой летиум, – сказал в дверях Эвгенидес. – Вино прекрасно заменяет его. – Отец напрягся. – Шучу, шучу. – Хотя сам был в этом не уверен.

* * *

Второй обед прошел примерно так же. Эвгенидесу подавали еду уже нарезанной на кусочки, и вместо сыра перед каждым поставили чашечку оливкового масла, чтобы макать туда хлеб. Если не считать того, что ему приходилось тянуться через тарелку, чтобы обмакнуть хлеб, все шло хорошо. Разговоры были примерно такими же – об урожае и о погоде. За дальней частью стола беседа шла вполголоса, трудно было уловить хоть слово. Эвгенидес пил меньше и глядел в тарелку, не желая замечать, что королева старательно избегает смотреть на него.

На третий вечер он не спустился. Его место за столом осталось пустым. Когда обед закончился, отец поднялся проведать его. Эвгенидес в парадном платье сидел на кровати, прислонившись к изголовью, вытянув ноги в сапогах поверх простыней. На коленях лежала пустая перевязь. Он поднял на отца унылый взгляд.

– Я больше не могу это выносить, – сказал он и опустил глаза. – Я уже знаю, что урожай хорош, что погода холодная. Попробую еще раз весной.

– Завтра, – сказал отец и вышел.

Эвгенидес стал клониться набок, пока не уткнулся лицом в подушки.

* * *

Он уснул, и ему приснилась королева Аттолии. Она в зеленом платье с белыми вышитыми цветами танцевала в саду. Пошел снег, собаки гнались за ним сквозь тьму, и сабля, сверкнув красным в отблесках пламени, взметнулась и упала. Королева прекратила танцевать и стала смотреть. Он проснулся, захлебываясь от крика, и обнаружил, что, одетый, так и лежит поверх простыней.

Он проковылял в библиотеку и сел перед потухшим камином. В комнате было холодно. Случись это месяц назад, в библиотеке ночевал бы кто-нибудь из помощников Галена, он сразу дал бы летиума, и Эвгенидес провалился бы в сон, не дожидаясь, пока под закрытыми веками зародятся мучительные кошмары.

Несколько часов он сидел в холодной библиотеке, ни разу не поворошив потухшие угли. И только под утро перешел в теплую комнату, растянулся на кровати, не раздеваясь, и опять уснул.

* * *

– А что вор?

– Вор, ваше величество?

Аттолия побарабанила пальцами по подлокотнику. Она сидела в малом приемном зале и беседовала с человеком, который собирал для нее сведения из разных источников. Официально он занимал должность архивариуса.

– Вор, Релиус. Он поправляется?

– В настоящее время наш посол в Эддисе может оповещать нас лишь ограниченно, но, по его словам, Эвгенидес постепенно выздоравливает. Примерно раз в неделю он посещает торжественные обеды. Проявляет очень мало интереса к политическому положению. В те вечера, когда он выходит к столу, эти вопросы не затрагиваются. Больше ни для чего он не покидает свою комнату.

– Он видится с королевой?

– Нечасто. Она, разумеется, очень занята.

– А еще с кем-нибудь видится?

– Как я понимаю, время от времени его навещает отец, но больше он никого не приглашает. Говорят, его мучают кошмары, – добавил он.

– Еще бы, – деликатно хмыкнула королева.

Релиус внимательно посмотрел через ее плечо. Аттолия обернулась. За спиной стоял посол Медии, вошедший без объявления.

– Нахусереш. – Она обернулась в кресле и протянула ему обе руки. Посол взял их и склонился. Он очень привлекателен, подумалось ей, – точнее, был бы, если б не борода, которую он красил в багровый цвет, обильно умащивал и разделял посередине на два аккуратных острия. Если бы он остался в Аттолии, то, возможно, рано или поздно перестал бы укладывать бороду в медийском стиле, но он находился при ее дворе уже довольно давно и не выказал ни малейшего желания приспособиться. – Я не заметила, когда вы присоединились к нам.

– Приблизившись к вам незаметно, я совершил величайший проступок, – сказал медиец. – Умоляю ваше величество снисходительнейше простить меня. – Он опять склонился и поцеловал ей руки.

– Ну конечно, – улыбнулась королева. – Но отпустите мои пальцы. Неудобно так сидеть.

Медиец рассмеялся и выпустил ее руки.

– Кажется, вы, ваше величество, очень интересуетесь благополучием того эддисийца, – сказал посол. – Уверен, он не представляет никакой угрозы. На что он способен без одной руки?

– Однажды, много лет назад, я встретилась с его дедом. Он говорил, что у вора, как и у королевы, величайшее достояние – ум.

– Он высказывался слишком фамильярно, – с неодобрением заметил Нахусереш.

– Пожалуй, да. Но тогда я еще не была королевой. И даже как принцесса не представляла особой важности.

– Вы могли бы казнить этого вора.

– Могла бы, – согласилась Аттолия. – Но то, что сделала я, столь же действенно и принесло больше… удовлетворения. – Королева лгала. Она уже жалела, что не покончила с Эвгенидесом раз и навсегда. Она обернулась к секретарю. – Королева все еще называет его своим вором?

– Да, она произнесла это несколько раз перед всем своим двором, – ответил Релиус.

– Прошу прощения, ваше величество, – заговорил медиец. – Ваши обычаи загадочны, и со многими из них я пока плохо знаком. Правильно ли я понимаю, что он получил звание королевского вора за то, что выкрал некую фамильную реликвию и вручил ей?

– Да.

– Вашу реликвию? – уточнил медиец.

– Из храма в моей стране.

– Которая затем была брошена в лаву на вершине Священной горы?

– О небо, Нахусереш, вы прекрасно осведомлены. Чего же вы не понимаете? – рассмеялась королева.

– Кем она сможет заменить его? – спросил Нахусереш.

– Этот титул много лет передавался из поколения в поколение, – задумчиво ответила Аттолия. – Возможно, он перейдет к ребенку одной из его сестер. – Она обернулась к секретарю. – Как его называют при дворе?

– Эвгенидес, – ответил тот.

Королева кивнула:

– Ну конечно.

– Не понимаю, – жалобно произнес Нахусереш.

– Воры часто берут имя своего бога-покровителя, поэтому это не только титул, но и имя.

– Ясно, – сказал медиец.

– Релиус, на сегодня хватит. – Она легким взмахом отпустила архивариуса. Когда он дошел до двери, окликнула: – Еще одно.

– Да, ваше величество. – Он уже знал, какая будет просьба.

– Вы позаботитесь об этом?

– Немедленно, ваше величество.

Командир королевских шпионов осторожно поклонился, выскользнул за дверь и со всей своей немалой энергией принялся выяснять, как медийскому послу удалось прервать королеву и почему о его приходе никто не оповестил.

* * *

Вскоре после этого Нахусереш откланялся и вернулся в покои, отведенные ему и всему его посольству. Там его ждал личный секретарь.

– Гонец из Трех городов принес вам письмо от императора, – предупредил секретарь. – Оно лежит среди бумаг.

Нахусереш отыскал его. Хитроумно свернуто и запечатано, но печать сломана. Нахусереш внимательно осмотрел сгибы, чтобы вскрыть письмо, не порвав. Каждая складка была свежей и аккуратной. Бумагу не разворачивали и не складывали заново. Он взглянул на секретаря, и тот улыбнулся.

– Такая схема мне незнакома, – признал секретарь. – Поэтому я не стал трогать.

– Когда-нибудь я тебя научу, Камет, – пообещал Нахусереш, проглядывая письмо. – Император перечисляет все золото, какое мы передали королеве варваров, и спрашивает, удалось ли нам заключить договор и получить возмещение наших расходов.

– Не рановато ли он требует успеха? – поинтересовался секретарь.

– Он не столько требует, сколько поторапливает нас, – поправил Нахусереш, не отрывая глаз от бумаги.

– Его империя выстроена не на спешке, – заметил Камет.

– На него не похоже, – согласился Нахусереш. – Но, без сомнения, у него есть на то свои причины. – Он свернул письмо и положил на свой стол. – Попробуй сам разобраться, как оно сложено. Если нужна помощь, дай мне знать. Вечером мы отправим императору ответное письмо и сообщим, что, пока королева занята эддисским вором, мы работаем. Ты уже поговорил со слугами барона Эрондитеса?

– Поговорил. Не стал втираться в доверие. Они были немного сдержанны, не понимали, какое место я занимаю в их иерархии.

– Понятно.

– У них тут не очень много рабов, – заметил Камет.

Нахусереш покачал головой:

– Да. Население сравнительно небольшое и не очень богатое.

– Я мог бы убежать и стать свободным человеком, – пошутил Камет.

– Я тебя найду, – с улыбкой пообещал Нахусереш. Миндалевидные глаза и красновато-смуглое лицо выделяли раба среди жителей Аттолии. – Что ты думаешь о бароне Эрондитесе?

– Он нам подошел бы. Очень холеный. Много о себе воображает. А что вы думаете о королеве Аттолии?

– Довольно красива, – ответил Нахусереш.

– И? – поторопил Камет.

– И в ней есть самая важная из женских добродетелей, особенно ценная в королеве. Ею легко управлять, – улыбнулся Нахусереш.

– Она уже довольно давно восседает на троне, – осторожно добавил секретарь.

– Она взошла на престол с помощью блестящей тактики, которую, без сомнения, разработал для нее хороший советчик, возможно, барон Оронус или отец Эрондитеса. Кто бы это ни был, обоих уже давно нет в живых. Она была очень проницательна, а может, ей просто везло на советчиков. И если она хочет найти выход из нынешних трудностей, ей потребуется еще один.

– Тот, у кого больше всего золота? – подсказал Камет.

– Будем надеяться.

* * *

Аттолия переоделась ко сну, ей тщательно расчесали и заплели волосы. Она отослала служанок и медленно прошлась по своим покоям. Провела рукой по одеялу с маняще отогнутым уголком, но не легла. Запахнула халат, села в кресло у окна, глядя в ночное небо. Немного расслабившись, побарабанила пальцами по подлокотнику.

– Надо было его повесить, – сказала вслух.

Больше не произнесла ничего, и в комнате воцарилась тишина. Луна медленно проплыла над крышами дворца и бросила свой луч через окно. Он упал на ковер возле ее ног. Измученная, королева наконец легла. Спала крепко, без сновидений.

Глава Шестая

Зима шла своим чередом. По утрам он заставлял себя встать с постели – хотя бы для того, чтобы сидеть в кресле и смотреть в огонь. Иногда упражнялся в чистописании. По ночам, когда дворец затихал, он просыпался и часами лежал, разглядывая тени, пляшущие на потолке. Середина ночи – время воров. Привычки – штука упрямая, и ему не спалось. Он считал себя счастливчиком, если не просыпался с криком, и, когда снились кошмары, был рад, что рядом с библиотекой нет других помещений, где его могли бы услышать.

В конце зимы он все еще учился писать и изучал книги и свитки в библиотеке. Однажды, когда он углубился в книгу по систематике растений и животных, в дверь постучали. Он оглянулся и увидел незнакомого гостя. Рядом с ним стоял квадратный кожаный чемоданчик.

– Чем могу служить? – озадаченно спросил Эвгенидес.

– Меня послали кое-что вам показать, – с неловкостью ответил гость.

Эвгенидес с легкостью вычислил, кто мог его послать.

– Что показать?

Гость придвинул чемодан и открыл крышку. Внутри, аккуратно пристегнутые кожаными петельками, лежали разнообразные протезы. Искусственные ладони и крюки. Ладони были вырезаны из дерева – одни сжатые в кулаки, другие полураскрытые. Крюки прикреплялись к латунным или серебряным чашкам, чеканным или гладким.

– Убирайтесь, – процедил Эвгенидес.

– Но, молодой господин… – возразил гость.

– Убирайтесь!

– Только после того, как вы посмотрите, – упорствовал мастер.

Эвгенидес встал с кресла, бросил короткий взгляд в чемодан и отпрянул. Промчался через всю библиотеку, захлопнул за собой дверь.

* * *

Эвгенидес прошагал по коридору мимо испуганных слуг, взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и вдруг понял, что идти на крышу совсем не хочется. Погожими днями в конце зимы там бывает много народу. Дамы, уставшие прятаться от холода, выходят полюбоваться видами. Он задумался: где же укрыться? Обычным его убежищем была библиотека, но оттуда его выгнали. Через мгновение он развернулся, бегом спустился по лестнице, промчался по коридору, не заговаривая со встречными, радуясь, что одет прилично, а не в халат, как частенько бывало по утрам, потом вспомнил, что оделся только потому, что его уговорил отцовский лакей, без сомнения, знавший о визите. От этой мысли он рассвирепел; счастье, что лакей тот был далеко.

Он вышел из дворца в крохотный дворик, и дверь в каменной стене вывела его оттуда на травянистую поляну.

Дорожка, мощенная белым камнем, взбегала от ворот и выводила на более широкую Священную дорогу. А та, петляя, поднималась по склону холма к храму Гефестии, высившемуся над дворцом.

В тени еще кое-где лежал снег, тонкую рубашку продувало насквозь. Холм был крутой, и Эвгенидес быстро запыхался, но упрямо карабкался вверх, пока не вышел на пустую храмовую террасу. Оглянулся, посмотрел оттуда на дворец – по Священной дороге вдогонку за ним никто не шел. Парадные двери футов двадцати высотой вели в холодный пронаос храма. Он вошел. Двери поменьше, ведущие в наос, тоже были открыты.

Входя из пронаоса в наос, он по привычке замедлил шаг. Алтарь был пуст: ни молельщиков, ни недавних подношений. В светильниках горел оставленный жрецами ладан. Огромная позолоченная статуя Гефестии смотрела только на Эвгенидеса и больше ни на кого. Он подошел к нише перед главным алтарем. Там стоял алтарь поменьше, посвященный Эвгенидесу, богу воров. Занавес помогал молящимся скрываться от посторонних глаз. Эвгенидес задернул его, сел на мраморную скамью, тянувшуюся вдоль стен ниши. Закинул ноги на скамью, чтобы не заметили под занавесом случайные посетители, обхватил колени руками.

Выбегая из комнаты, он забыл перевязь. Интересно, пригляделся ли кто-нибудь из встречных. Он откинул голову к мраморной стене и закрыл глаза. Даже не посмотрел на алтарь, украшенный бесчисленными дарами – добычей его предков и его собственной. Он пришел сюда не молиться. А прятаться.

* * *

Вечером, когда засияли звезды, Эвгенидес осторожно вышел из храма на дорогу. Дрожа всем телом, проскользнул во внутренний двор и, кивнув гвардейцу, вошел во дворец. В коридорах было пусто, и он вернулся к себе, никого не встретив.

Дверь в библиотеку была открыта, по темному коридору плясали отсветы пламени в камине. Он остановился у дверей, заглянул. В креслах сидели, молча дожидаясь его, отец и королева.

– Что вам тут нужно? – спросил он.

Оба встали. Эвгенидес посмотрел на отца и объяснил:

– Я был в храме.

– Мы так и знали, – ответила королева. – Не могли же мы силком вытащить тебя оттуда, иначе на нас обрушились бы громы и молнии. Тебя целый день никто не тревожил, и ты посинел от холода. Сядь к огню.

Эвгенидес не стал садиться к огню. Он лег прямо перед камином, туда, куда долетали случайные искры, и положил руки под голову, дрожа от холода.

– Трусость вознаграждается, – заметил отец, глядя на него.

– Еще как, – буркнул Эвгенидес. – Больше, чем ты думаешь. Приходила Мойра. Передала мне весточку от богов.

Королева и отец молчали. Эвгенидес перекатился и стал греть другой бок. Лежал, глядя в потолок. Год назад был уничтожен Дар Гамиатеса, и вера в его божественную власть, казавшаяся непоколебимой, стала постепенно угасать. Для большинства людей, даже для его собственного отца, боги из суровой реальности превратились в смутную неопределенность. Он надеялся на Эддис – может быть, она, державшая в руках священный Дар, еще верит в бессмертных богов. Она слушала его внимательно, а отец лишь проявлял вежливый интерес.

– Перестань хныкать, – сказал Эвгенидес.

– Что? – озадаченно спросила Эддис.

– Это сказали мне боги. Мне, единственному из смертных, боги послали вестника и велели перестать хныкать. Впредь мне урок: не надо прятаться в храмах.

– Эвгенидес… – начала Эддис.

– А я-то думал, что неплохо справляюсь, – с горечью произнес он.

– Ты всю зиму сидел взаперти и упражнялся в чистописании, – напомнила Эддис.

– Да, – подтвердил Эвгенидес.

– И что ты планировал делать, когда почерк станет идеальным? – спросил отец.

Эвгенидес сел, прислонился к нагретым камням камина, вытянув ноги перед огнем.

– Хотел поехать в какой-нибудь университет Полуострова, – ответил он наконец. – Думал, если выучусь там, то смогу через несколько лет вернуться и… принести хоть какую-то пользу.

Он подтянул колени к груди.

– Простите. – Он пожал плечами. – Мне казалось, это хороший план.

Эддис беспомощно переводила взгляд с него на отца. Военный министр взял сына под руку и поставил на ноги.

– Пора спать, – сказал он. – Послания богов обсудим завтра, когда выспимся. Иногда, – он поглядел на королеву, – все происходит не так, как мы думаем.

Королева вышла, и министр почти без слов стал укладывать сына. Резким рывком стянул с него тунику, рубашку, подтолкнул к кровати. Велел:

– Сядь.

Эвгенидес сел, отец раздел его и натянул через голову ночную сорочку. Потом уложил и накрыл одеялом.

– Помоешься утром.

Эвгенидес опустил голову на подушку, глядя в потолок.

– Есть хочешь? – спросил отец.

– Перекусил церемониальным хлебом в храме.

Отец изумленно покачал головой:

– И на тебя не обрушились громы и молнии?

– Ни единой, – ответил Эвгенидес.

– Счастливчик. – Отец подошел к двери и остановился. – Эта твоя затея с учебой на Полуострове…

– Что с ней не так?

– Она была разумной.

«Почему “была”?» – задумался Эвгенидес и уснул.

Глава Седьмая

Утром Эвгенидес спал допоздна. Когда проснулся, комната была полна света, а в кресле у изножья кровати сидел волшебник из Сауниса.

– Что вы тут делаете? – спросил Эвгенидес безо всякого удовольствия.

– Решил, что мне не скоро выпадет случай снова нанести визит, вот и приехал. Ты же знаешь, мне нравится Эддис.

– Страна или королева?

– Страну предпочитаю свою, – признал волшебник.

– А королеву – мою, – заключил Эвгенидес. – Впрочем, вам она не достанется.

Волшебник улыбнулся. Он всеми силами пытался завлечь сопротивляющуюся королеву в политический брак со своим королем, но потерпел неудачу, во многом – из-за Эвгенидеса. Несмотря на разницу в возрасте и в целях, они питали друг к другу глубокое уважение.

Волшебник имел доступ к отчетам королевского посла в Эддисе и за осень и зиму тщательно прочитал их все от корки до корки. Его личные взгляды не совпадали с политическими. Король был в восторге от исхода событий в Аттолии. Волшебник горевал, но продолжал работать над планами, которые считал полезными для своей страны. Однако он был осторожен и решил сначала прийти повидаться с Эвгенидесом лично, а уж потом подталкивать своего короля к открытому конфликту с Эддисом.

– Что же вас держит в Саунисе? Почему вы не можете поскорей вернуться и вволю полюбоваться на мою королеву? – спросил Эвгенидес.

Волшебник был готов столкнуться с апатией, но не ожидал подобной неосведомленности.

– Летом Саунис объявит войну Эддису, – ответил он.

Эвгенидес выпучил глаза.

– Может, ты к тому же не знаешь, что твоя страна с осени воюет с Аттолией?

– Не может быть, – решительно ответил Эвгенидес. – С какой стати нам воевать с Аттолией?

Волшебник указал пальцем на правую руку Эвгенидеса.

– Глупости! – Эвгенидес вскочил с кровати, достал из шкафа халат и набросил на плечи. – Если вы вздумали так шутить, я вас убью, – прорычал он.

– Тебя вернули в Эддис, подразумевая, что воды Арактуса снова потекут. Ты это знал? – спокойно спросил волшебник.

Эвгенидес вздохнул, отодвинул стул от письменного стола и сел напротив волшебника.

– Да, – ответил он и стал ждать продолжения.

– Твоя королева согласилась открыть ворота шлюза выше по течению Арактуса. В то же время она приказала конфисковать первые же десять караванов, идущих через ущелье. Аттолия заявила протест. Эддис назвала это репарацией. Аттолия сочла это объявлением войны и потребовала вернуть груз караванов. Эддис предложила судебное разбирательство в Совете десяти стран, но Аттолия отказалась. Послала ультиматум: либо Эддис возвращает караваны, либо начинается война.

Эвгенидес терпеливо слушал.

Волшебник откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Твоя королева ответила всего двумя словами: «Значит, война». Приказала запереть аттолийского посла и его свиту в их покоях и открыть главные затворы Гамиатесского водохранилища. Поток воды Арактуса обрушился на неподготовленную оросительную систему Аттолии и уничтожил ее почти полностью. Эддис послала диверсионный отряд. Он пошел от подножия горы по полям на дальнем берегу Сеперкии и предал огню двадцать пять процентов выращенного в Аттолии урожая. Все, кто был в отряде, погибли. – Волшебник внимательно посмотрел на Эвгенидеса. – Это для тебя новость?

– Продолжайте.

Волшебник продолжил:

– К тому времени, как Саунис узнал об атаке, и прежде чем Аттолия успела выйти на рынок и поднять цены, Эддис скупила почти все излишки зерна в окрестностях. Сверившись с записями, я обнаружил, что она сделала это даже раньше, чем Аттолия объявила ультиматум. Ты и правда всего этого не знал? – Волшебник не мог в это поверить.

Эвгенидес снова вскочил, стал расхаживать, качая головой. Волшебнику он напомнил медведя на цепи, хоть и очень мелкого.

– Совет министров Эддиса единодушно проголосовал за войну, – сообщил волшебник. – Воздержался только военный министр.

– Почему? – взвыл Эвгенидес, имея в виду поступок Совета, а не отца.

– Наверное, потому, что они к тебе хорошо относятся, – предположил волшебник.

– Что-то раньше за ними такого не водилось, – с горечью проговорил Эвгенидес.

Волшебник сказал:

– Если бы ты дал себе труд присмотреться, то заметил бы, что за год ты превратился в величайшего народного героя.

Эвгенидес упал на стул и закрыл лицо рукой. Волшебник обратил внимание, что сначала он поднял обе руки, но потом опустил покалеченную на колени.

– Не желаю этого знать, – простонал он.

– А еще я слышал, – продолжал волшебник, – что этой зимой ты почти не выходил из своей комнаты. Лежал с головой под одеялом? – Он встал, подошел к письменному столу Эвгенидеса, перебрал бумаги.

Эвгенидес вздохнул, откинул голову, не открывая глаз.

– Шли бы вы отсюда, – сказал он.

– Изучаешь биологическую классификацию? – Волшебник взял в руки одну из книг. – И, как вижу, человеческую анатомию, и «Геометрию» Эвклида. Или просто переписываешь текст? – Он посмотрел на листки, исписанные старательным почерком Эвгенидеса. На полу возле стола валялась целая груда. Он поднял их, перелистал. – Прошу меня простить, но, когда твоя страна ведет войну, это все не имеет никакого значения.

Эвгенидес вырвал листки из рук волшебника.

– Еще как имеет! Потому что я больше не могу сделать для своей страны ничего! Совсем ничего! – заорал он и швырнул бумаги на стол. – Потому что у меня только одна рука, да и та не правая! – Он схватил со стола чернильницу, швырнул ее о дверцу шкафа. Она разбилась вдребезги, забрызгав черными кляксами светлые доски и стену. Черные капли дождем брызнули на простыни.

В тишине после этой вспышки оба услышали, как вошла королева.

– Волшебник, – сказала она из дверей. – Я слышала, вы приехали.

Эвгенидес резко обернулся к ней:

– Ты начала войну от моего имени, ничего мне не сказав?

– Прошу меня извинить, – обратилась королева к волшебнику, словно не слышала. – Я проспала. Иначе приветствовала бы вас раньше.

– Мы ведем войну с Аттолией? – требовал ответа Эвгенидес.

– Да, – сказала королева.

– И с Саунисом? – спросил Эвгенидес.

– Почти, – ответила королева.

– И ты каждую неделю приходишь ко мне поболтать о погоде и ни разу не заикнулась о войне?

Эддис вздохнула:

– Сядь наконец и перестань вопить.

– Вопить перестану. Но не сяду. Вдруг придется опять бросаться чернильницами. Это Гален не разрешал тебе говорить о войне?

– Сначала – да, – призналась королева. – А потом ты, Эвгенидес, и сам не хотел ничего знать. Ты не слепой, ты не мог не замечать всего, что вокруг происходит, но ни разу не спросил.

Эвгенидес припомнил все, что видел и слышал, не проявив ни капли любопытства. Во двор то и дело въезжали верховые армейские гонцы, из-за обеденного стола одно за другим исчезали знакомые лица. Из библиотеки пропали все карты вместе с грузиками. Королева была так занята, что могла навещать его не чаще раза в неделю, а он ни разу не спросил почему.

– Кто… – Он запнулся на слове и начал еще раз: – Кто был в диверсионном отряде?

– Степсис. – Эвгенидес вздрогнул, и королева продолжила: – Хлорус, Сосиас. – Все они были родней ему и королеве. – Командовал Креон со своими солдатами.

– Гм… – Он с трудом подбирал слова. – Теперь понятно, почему за обедом не велись беседы. Что еще я пропустил, потому что не хотел слушать?

– Не так уж много. На зиму военные действия между нами и Аттолией были приостановлены. Как ты помнишь, зима наступила рано. Тебе об этом все уши прожужжали. Волшебник, – вежливо попросила королева, – прошу нас извинить.

Волшебник кивнул и вышел, не сказав ни слова. Королева села в освобожденное им кресло. Потерла лицо и сказала:

– Есть хочется. Со вчерашнего обеда маковой росинки во рту не было. Сегодня Ксанта простояла все утро посреди комнаты с завтраком на подносе, а я не взяла ни крошки. Потому что тревожилась за тебя, – упрекнула она. – Сидишь там в нетопленом храме и дуешься.

– Мне казалось, я хнычу, – уточнил он.

– Дуешься, хнычешь, жалобно скулишь.

– Ничего подобного, – сердито упрямился Эвгенидес.

– Да, – признала она. – Не скулишь. Но ты ушел в себя и всю зиму тонул в пучине отчаяния, и никто тебя не упрекает. Нам оставалось только ждать и надеяться, что ты восстановишься. Потом ты заявил, что хочешь уехать из Эддиса и поступить в университет на Полуострове. Эвгенидес, ты нужен мне здесь.

– Какая тебе польза от однорукого бывшего королевского вора?

– Ты не бывший королевский вор, ты мой вор. Пока я еще королева.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Этот титул дается на всю жизнь. Ты бы остался королевским вором, даже если бы был прикован к постели, сам знаешь.

– Ну хорошо. Для чего тебе нужен никчемный однорукий вор?

– Я не хочу, чтобы ты был никчемным.

– Без двух рук я не могу ничего украсть, – с горечью произнес Эвгенидес. – Потому она меня и искалечила.

Он называл королеву Аттолии не иначе как «она». Имя Аттолии редко слетало с его губ, словно Эвгенидесу был неприятен его вкус.

– Существует многое, чего не может украсть даже человек с двумя руками, – сказала Эддис.

– И что?

– Если их невозможно украсть двумя руками, то уж одной – тем более. Укради мне мир, Эвгенидес. Укради немного времени.

Она откинулась на спинку кресла.

– Саунис поставил Аттолию на грань хаотичной гражданской войны. Ей блестяще удается удерживать трон очень долгое время, этого никто не может отрицать. Народ поддерживает ее, а бароны ненавидят, на первый взгляд – потому, что она занимает престол по полному праву и не хочет брать никого из них в короли. Но на самом деле им не нравится, каких успехов она достигла в централизации власти. Она не дает баронам превращать их владения в личные королевства. Но ее возможности исчерпаны. Она пригласила Медию заключить договор. Сам знаешь, именно поэтому я и послала тебя в Аттолию. Если она примет помощь от медийцев, если они высадятся на наших берегах, то съедят нас заживо – и Аттолию, и Саунис, и Эддис. Я послала тебя, чтобы выяснить, насколько близки стали ее связи с Медией, потому что Саунис не прекратит попыток сместить Аттолию с престола.

– Объяви войну Саунису.

– Не могу. Саунис слишком силен. Эддис и Аттолия совместными усилиями могли бы его победить, но Аттолия не желает иметь ничего общего с Эддисом. Она ненавидит меня и всеми силами старается сохранить власть над собственной страной. Помнишь, она приезжала ко мне на коронацию, – пояснила Эддис. – Отвела меня в сторонку и долго давала советы, как удержаться на троне: поднять налоги, чтобы были деньги на подавление любых мятежей, увеличить численность армии, почаще устраивать чистки среди советников. Никому не доверять, немедленно подавлять любые угрозы, даже самые незначительные.

Эвгенидес слушал ее раскрыв рот. Королева пожала плечами:

– Она сидит на троне всего несколько лет. Если бы Эддис хоть немного походил на Аттолию, советы были бы очень хороши. Она меня терпеть не может за то, что я не приняла ее советы, и за то, что в своей стране я в них не нуждаюсь. А еще – за то, что у меня есть ты, Эвгенидес, и благодаря тебе Саунис со своим продажным двором не рискует сюда соваться.

Она встала, сунула руки в карманы шаровар и прошлась по комнате. Привстав на цыпочки, выглянула в окно. Интересно, когда она снова начала носить шаровары, подумал Эвгенидес. И не смог припомнить, когда, помимо, официальных обедов, видел ее в платье.

– Ты никогда не угрожал ей напрямую, но всегда был угрозой для Сауниса, – сказала Эддис. – Если бы Саунису было еще с кем ссориться, он бы меньше внимания уделял Аттолии. Он лает на наше дерево с той минуты, когда она отрубила тебе руку. – Королева обернулась к Эвгенидесу. – Пытаясь подмять под себя Эддис, Саунис рискует завязнуть на много лет. Он поймет, что нас легко укусить, но трудно проглотить. – Она тонко улыбнулась. – Казнив тебя, Аттолия добилась бы того же самого, но ей хотелось побольнее ужалить и тебя, и меня. – Она взглянула на него. – Все это тебе известно.

– Почти всё, – признал Эвгенидес. – Не понимаю только, за что Аттолия так меня ненавидит.

– Одевайся, – сказала королева. – Я велю принести завтрак и расскажу тебе еще кое-что.

* * *

– Если бы Саунис не боялся тебя, то давно начал бы попытки ослабить Эддис. Мой двор предан мне, и, думаю, у него не получается подкупить их, однако главная его сила – торговля. Мы зависим от импорта. Рано или поздно он прекратит поставлять нам товары. А если Аттолия будет торговать с Медией, то мы и оттуда ничего не получим.

– Мне это известно, – сказал Эвгенидес.

– Разумеется. Но тебе неизвестно, что я уже давно подумываю о свержении королевы Аттолии.

Эвгенидес моргнул.

– Я понимаю, что свергать соседнего монарха можно только в полном отчаянии и что никто из наследников не окажется приятнее ее, но Аттолия, пытаясь соперничать с Саунисом, становится все более и более неустойчивой, а когда вокруг, как стервятники, вьются медийцы, неустойчивость опаснее всего, – объясняла Эддис, расхаживая по библиотеке. – Потом она отрубила тебе руку, и тут уж мне захотелось повесить ее на стене ее собственного дворца. И со мной соглашались все до единого жители Эддиса. Мы с твоим отцом считали, что если у Сауниса будет возможность посадить в Аттолии марионеточного правителя и сделать это быстро, пока не вмешались медийцы, то Саунис оставит Эддис в покое.

Королева пожала плечами и признала:

– В этом смысле мы не лучше Аттолии. Чтобы спасти Эддис, я без колебания бросила бы ее страну на растерзание этому псу Саунису.

– И что?

– Остановил нас не кто иной, как волшебник. Он сказал Саунису, что, если на Аттолию нападут одновременно Саунис и Эддис, она заключит договор с Медией. Может, он и прав, но, по-моему, она и так уже пытается договориться с медийцами. Я надеялась, что если у них вспыхнут одновременно война внутренняя и война внешняя, то страна сплотится против медийцев и против своей королевы. Они приняли бы марионеточного правителя из Сауниса, а мы бы от нее избавились. Медийский император не сможет вмешаться без приглашения от действующего правительства страны, иначе нарушит договор с Великими державами Континента. А Великие державы, как и мы, не желают видеть медийцев на этом побережье, они, конечно, тоже вмешаются при первом же удобном случае, но нам меньше всего нужны конфликты на нашей территории.

– И что же происходит сейчас?

– Саунис хочет заполучить и Эддис, и Аттолию. Я предложила ему помочь мне, но он вместо этого предпочел объединить силы с Аттолией, хотя и не признаёт этого напрямую. Когда погода наладится, она попробует поднять армию к ущелью. Поход будет медленным, и почти все потери лягут на ее сторону; у нее нет пространства для маневра. Если она доберется до главных крепостей, Саунис приведет свою армию на другую сторону ущелья. Перед своей атакой он хочет убедиться, что оборонительные сооружения на этом берегу Сеперкии не будут укреплены. Мы эвакуировали население из прибрежных гор и перегнали весь скот через мост в эту часть страны. Овец у нас теперь больше чем достаточно. Если вскорости не начнем их забивать, они съедят все пастбища. В серебряные рудники заложили взрывчатку, чтобы взорвать, если будет риск потерять их.

Помолчав, Эддис сухо добавила:

– Торговля через ущелье приостановлена. Это сделала я. Решила опередить в этом прибрежных властителей. Теперь товары перевозятся на кораблях через внутренние острова. Разумеется, усилилось пиратство.

– Мы можем остановить аттолийскую армию? – спросил Эвгенидес.

– Нет. – Эддис с грустью провела рукой по волосам. – Для этого пришлось бы бросить в ущелье всю нашу армию. Мы бы ее остановили, но остались без защиты по всем другим фронтам, а Саунис только этого и ждет.

– Когда, по твоим расчетам, они появятся?

– Армия Аттолии преданна ей и хорошо обучена, но ее надо снабжать, а это замедляет продвижение. И еще долгая зима. Из-за снегов ущелье все еще закрыто, а когда начнется таяние, притоки Сеперкии выйдут из берегов и сделают дороги непроходимыми. Обычно по весне мы тратим несколько недель на ремонт, и только после этого ущелье можно открыть. Разумеется, в этом году никаких ремонтов не будет.

– Когда?

– В середине весны, если повезет.

– И какие у тебя планы?

Эддис помрачнела:

– Покинуть часть страны на том берегу Сеперкии – прибрежные горы и серебряные рудники. Мы сможем удержать вход во внутренние долины. Зерна хватит на всю следующую зиму.

– А потом?

– Мы надеемся, что Саунис и Аттолия измотают друг друга так, что им станет не до Эддиса. Если будет угодно богам, они не смогут долго оставаться союзниками. Рано или поздно одному из них захочется разорвать прежний договор и примкнуть к нам. И пусть это случится до того, как мы начнем голодать.

– А если они останутся союзниками?

– Тогда мы капитулируем, Эвгенидес, и мне придется покинуть трон. Прибрежные горы и серебряные рудники, скорее всего, достанутся Аттолии. Саунис получит Гефестийскую долину и железные рудники, если не попытается прибрать к рукам всю страну. В любом случае ты останешься вором бывшей королевы. А теперь мне надо поговорить с Ксенофоном. Он меня ждет.

– Да, – сказал Эвгенидес. – Иди, обязательно поговори с Ксенофоном. – Он ушел в свою спальню и захлопнул дверь.

* * *

Весь день Эвгенидес просидел, глядя в огонь, а ночью вышел из комнаты и побрел по опустевшим коридорам дворца. Он размышлял. Рассеянно, не замечая, проходил мимо знакомых мест: стенная панель, открывавшая путь в коридор позади королевских покоев; кладовка с крошечным окном, из которого можно дотянуться до такого же крошечного окошка в гардеробной его родича Фринидиаса; весьма полезный тайник под винтовой лестницей.

Глубокой ночью дворец был погружен в сон, и он всегда считал, что эти часы принадлежат только ему, поэтому очень удивился, когда в коридоре, ведущем к лестнице на крышу, вдруг обнаружил стражника. Усилием воли двинулся по коридору дальше. Какой смысл поворачивать назад из-за того, что тебя заметили? Он протянул руку к двери на лестницу, но стражник преградил ему дорогу.

– Я хочу подняться на крышу, – объяснил озадаченный Эвгенидес.

– Нельзя, господин, – произнес стражник.

– Что значит «нельзя, господин»? – спросил Эвгенидес. – Почему?

– У меня приказ, господин.

– Что, приказ не пускать никого на крышу?

– Нет, господин.

– «Нет, господин, никого не пускать», или «нет, мой приказ не таков»?

– Нет, мой приказ не таков, господин.

– Ну так каков же твой приказ? И прекрати называть меня господином. – Никто не называл Эвгенидеса господином до того как он похитил Дар Гамиатеса, а после этого – частенько. Ему это не нравилось.

– У меня приказ не пускать вас на крышу, господин.

Вор онемел.

– Эвгенидес!

Он обернулся. В конце коридора стояла королева, рядом с ней – двое солдат и еще какой-то человек.

– Что значит – не пускать меня на крышу? – взъярился Эвгенидес.

Королева подошла к нему. Третьим, разглядел Эвгенидес, был один из помощников Галена. Вор перевел взгляд с помощника на королеву.

– Ты поставила кого-то караулить мою дверь, – обвинил он ее.

Она неловко переминалась с ноги на ногу. Эвгенидес обернулся к стражнику и выругался. Потом, не переставая ругаться, снова повернулся к королеве. Солдаты по бокам от нее оторопели.

– Ты что, подумала, что я собираюсь броситься с крыши? – спросил он.

Да, так она и подумала. В его семье многие погибали от падений с высоты. Мать и даже дедушка. Когда его руки стали дрожать так сильно, что он уже не мог питаться сам, он, не в силах подняться на крышу, перевалился через перила одной из черных лестниц. Падение было не слишком жестким, но старику хватило.

– Ты начала войну, ничего не сказав, – прорычал Эвгенидес. – Устроила слежку за моей комнатой, не разрешаешь мне подняться на крышу. Что еще мне предстоит узнать? – Оттолкнув солдат, он прошел мимо нее. Пятясь, зашагал прочь. – Скажи, что записала меня в ученики к бухгалтеру. Что купила мне очаровательный домик в пригороде. Что договорилась женить меня на милой девушке, которая ничего не имеет против калек! – заорал он. Дошел до угла, скрылся из виду, не переставая кричать. Его вопли могли разбудить всех, кто спал в этом крыле, но его это не заботило. – Жду не дождусь услышать! – выкрикнул он напоследок и иссяк. Не слышалось ни звука, даже его удаляющихся шагов.

Королева вздохнула и отпустила солдат.

– Мне продолжить наблюдать за его дверью, ваше величество? – спросил помощник Галена.

– Да, – мрачно ответила она. – Как можно внимательнее.

Возвращаясь к себе, она опять вздохнула. Обвинение о договорной свадьбе попало в цель. Счастье, что Эвгенидес этого еще не понял.

* * *

Утром волшебник постучал в дверь и без приглашения вошел в библиотеку. Эвгенидес, до сих пор одетый в то же, в чем был вчера, бросил на него короткий взгляд и не шелохнулся.

– Понимаешь, меня послал король. – Волшебник сел у камина напротив Эвгенидеса. – Наш посол сообщил, что ты больше не представляешь угрозы, но Саунис все же опасается. И попросил меня представить свое мнение.

Эвгенидес словно не замечал его.

– Мне пора ехать. Не могу оставаться дольше. Мой король не собирается объявлять войну, пока Аттолия не захватит ущелье. Подъем очень узкий, поэтому атака дорого обойдется ей. Но у Эддиса ущелье защищено лишь небольшим войском. Других средств обороны, помимо природного ландшафта, у вашей королевы нет. Когда войско будет разбито, мой король нападет из Сауниса. И если Эддис сдастся… будет лучше. Ген, ты ведь это понимаешь, правда?

Эвгенидес не взглянул на него, ничего не сказал, даже не стал напоминать, что только близким друзьям дозволено называть его сокращенным именем.

– Ген, сидя здесь, ты ничего не добьешься. Мог бы поговорить с королевой. Хоть ты уже и не вор, но все же тебе многое под силу. Сделай хоть что-нибудь.

Эвгенидес поднял голову, но лишь посмотрел куда-то в пространство. Волшебник вздохнул и встал. Хлопнул Эвгенидеса по плечу и вышел, не успев заметить, как в спину ему впились прищуренные глаза вора.

* * *

Вернувшись в Саунис, волшебник рассказал королю, что, по его мнению, Эвгенидес больше ни для кого не представляет опасности, разве что для самого себя. И лучшим вариантом действий будет объединиться с Аттолией и захватить Эддис. Король пришел в восторг.

Он сидел в личном обеденном зале, развалившись на кушетке за поздним ужином, и слушал доклад. Слуги вносили и выносили подносы с манящими деликатесами, и почти все это король съедал. Волшебнику тоже предлагали, и он съедал ровно столько, чтобы не обидеть короля.

– И когда Эддис сдастся, ты считаешь, мы сможем его удержать? – спросил король.

– Армия Аттолии будет истощена битвой за ущелье. Вы легко захватите ее остатки. К тому времени королева глубоко завязнет в интригах с Медией, пытаясь сохранить хоть немного власти над собственной страной. Им обоим будет не до Эддиса. Если вы быстро укрепитесь в Эддисе, то у вас хватит сил противостоять медийцам, когда они попытаются выйти за пределы Аттолии.

– Но тогда мы не сможем захватить Аттолию.

– В настоящее время – да.

– Это, по-твоему, на сколько? – спросил король.

– Возможно, на ближайшую сотню лет, – ответил волшебник, и король раздраженно фыркнул.

– Ты серьезно? Давай ограничим предсказания временем моей жизни.

– Нет никаких шансов, что Медия ослабит хватку на Аттолии в течение вашей жизни, ваше величество, – сухо заявил волшебник. – Имейте в виду, что мгновенно ассимилировать Эддис не получится. Не меньше года уйдет на то, чтобы перестроить работу министерств под началом Сауниса.

Король метнул на волшебника мрачный взгляд:

– Будем надеяться, что отведенное мне время не столь коротко.

– Разумеется нет, ваше величество, – проговорил волшебник. – Перестройка правительства станет всего одним из множества шагов. У Эддиса превосходные вооруженные силы. Хорошо бы объединить их с вашими собственными силами, не растеряв их ценности.

– Эддис должна выйти за меня замуж, – перебил Саунис. – Как думаешь, это еще возможно?

– Это было бы в наших интересах, мой господин.

– В наших, но не в ее?

– Эддис долго был независим, ваше величество. Они не сдадутся легко.

– Но в конце концов сдадутся, – уверенно заявил Саунис, выбирая на подносе самое вкусное пирожное.

– О да, – столь же уверенно подтвердил волшебник. – Они маленькая страна, где почти нет природных ресурсов, помимо рудников и лесов. Саунис в конце концов их захватит.

Король отпустил его. Волшебник вернулся к себе в кабинет и стал тщательно делать заметки к своему труду. Он писал историю войны, которую саунисцы вели много веков, сражаясь за свою свободу против могущественных захватчиков с Полуострова. Он надеялся, что приобретенные при этом знания помогут более успешно защищаться от медийцев.

* * *

– Что там вор? – спросила королева Аттолии. Ее посол со своей свитой все еще сидел взаперти в своих покоях эддисского дворца, но были многие другие, кто охотно передавал сведения в Аттолию. Их доклады были ненадежны, но в ответ на настойчивые расспросы королевы ее секретарь не мог предъявить больше ничего.

– Вора никто не видел, – доложил архивариус. – Он давно не выходит к обеду.

– Обнадеживающая новость, – заметила королева.

– Полагаю, он больше не представляет угрозы? – спросил Релиус, гадая, почему королева не теряет интереса к покалеченному эддисскому вору.

– Не думаю, Релиус, что он представляет угрозу, но понаблюдать за ним стоит. Чтобы он уж наверняка не представлял угрозы, надо было отрубить ему и другую руку, а заодно и обе ноги. – Ей вспомнились слова деда Эвгенидеса, и она поправилась: – А для полной уверенности надо было бы его повесить, но, кажется, традиционное наказание оказалось очень даже действенным. Присматривай за ним. Если появятся признаки, что он выходит из своего внутреннего изгнания, немедленно доложи.

Шпионы Релиуса продолжали докладывать, что вор заперся в своих комнатах и не впускает никого, даже отца. Королева даже не пыталась его навестить. Она не разговаривала с ним, и, по-видимому, никто из придворных тоже не осмеливался. Те, кому были нужны книги или свитки из библиотеки, брали их и уходили куда-нибудь почитать. В Эддисе было не так уж много ученых.

К Эвгенидесу отваживался входить только Гален. У него был ключ от двери, соединявшей пристанище Эвгенидеса с библиотекой, и Эвгенидес не мог от него забаррикадироваться. Гален, однако, не был в числе информантов Релиуса. Релиус только знал, что лекарь оставляет вору всё больше и больше летиума, вот и все. Эвгенидеса не видели даже слуги, приносившие еду и забиравшие пустые подносы.

Зима ослабела, наступила весна, а он все еще не выходил.

* * *

Снег в горах постепенно сменился дождем, извилистые ледяные ленты таяли, превращаясь в холодные ручейки, весело спешившие по горным склонам навстречу своей старшей сестре – реке Сеперкии. В ущелье, проложенном Сеперкией между Гефестийскими горами и прибрежным хребтом, ручейки были заперты в узкие канавы с каменными стенками. Пересекаясь с дорогой, эти водостоки ныряли под землю. Один такой водосток был перекрыт запрудой из веток, и вода, накапливаясь, поднималась все выше. Один из камней повернулся, и бурлящая вода быстро размыла почву под ним. Никто не поставил камень на место, никто не помешал беде расползаться все шире. Берег обрушился, камень унесло водой, а вслед за ним покатились и другие. Поток выворачивал их из земли и уносил все дальше.

Королевские инженеры Эддиса нарочно направляли бурную воду туда, где она нанесет побольше ущерба. Уничтожались плоды многолетних трудов, вложенных в содержание дороги, ведущей из столицы Аттолии через Эддис в главный город Сауниса. Дороги, по которой шла почти вся торговля между тремя странами. Кое-где под глинистыми оползнями исчезали целые участки мостовой. Инженеры, разрываясь между удовлетворением и горечью, доложили королеве, что в ближайшее время ни одно войско не сможет подняться по ущелью.

Глава Восьмая

На побережье весна наступает раньше, чем в горах. Однажды, когда в Саунисе близилось лето, королевский волшебник проснулся за час до рассвета и увидел, что комната залита лунным светом. Проснулся он от звона в ушах. В воздухе еще слышались отголоски далекого грома. Волшебник встал с кровати и выглянул в окно.

– Отсюда много не увидите, – послышался голос за спиной. – Смотреть надо на гавань.

Голос был знакомый. Эддисский вор? Волшебник обернулся. В углу, куда не падал лунный свет, стояла смутная тень.

– Эвгенидес, ты?

– Да.

– Что ты натворил?

– Пока еще немного, – ответил вор из темноты. – Я сильно ограничен в физических возможностях.

Он поднял правую руку, и волшебник чуть не вздрогнул, но потом сообразил, что перед ним деревянная рука, скрытая перчаткой.

Воздух содрогнулся от еще одного взрыва. Волшебник обернулся к окну, но увидел лишь отблески, пляшущие на белых стенах домов.

– Пришлось послать человека, чтобы запалил фитили, – сказал за спиной Эвгенидес.

– Какие фитили? – спросил волшебник, предчувствуя недоброе.

– В пороховых погребах ваших военных кораблей.

– В каких пороховых погребах?

– Вы будто хор в пьесе, – усмехнулся Эвгенидес.

– И эта пьеса, полагаю, трагедия?

– Фарс, – поправил Эвгенидес, и волшебник поморщился.

– Сколько? – спросил он.

– Сколько кораблей горит? Четыре, – ответил Эвгенидес. – Будет пять, если пожар с «Гесперид» перекинется на «Элевтерию». Скорее всего, так и будет.

– А «Принципия»?

«Принципия» была самым крупным кораблем саунисского военного флота. Пушек на ней было больше, чем на двух более мелких кораблях вместе взятых.

– Тоже, – подтвердил Эвгенидес. – Ей наверняка конец.

Волшебник снова посмотрел на пляшущие отсветы пылающих в гавани кораблей.

– Все моряки сейчас на берегу, празднуют день военного флота, – сказал он.

– Празднуют свое превосходство на морях и власть над островами Срединного моря, – подтвердил Эвгенидес. – В этом году Саунис превзошел сам себя в раздаче бесплатного вина.

– На кораблях, должно быть, оставалась охрана, – возразил волшебник.

– Мы надели красивые саунисские мундиры, подошли на шлюпках и сказали морякам, что приказом короля они сегодня освобождены от службы. Точнее, это сделали мои верные помощники. Нынче от меня на веслах толку мало.

Волшебник схватился за голову:

– Мы остались без военного флота.

Это было преувеличением, но весьма близким к истине. На ежегодный праздник в порту Сауниса собрались лучшие военные корабли. Аттолия еще не сумела пробиться через ущелье, эддисские солдаты дрались, не щадя жизни, и Саунис хотел защитить свой народ перед грядущей войной.

– Вы же просили меня сделать хоть что-нибудь, – улыбнулся в темноте Эвгенидес, глубже вонзая в волшебника клинок своей мести.

– Я тебя просил?

– Весной, в конце вашего необычайно поучительного визита. Вы сказали: «Сделай хоть что-нибудь». Слово в слово.

– Я имел в виду – поговори со своей королевой, убеди ее сдаться! А не уничтожай наш флот в его собственной гавани! – заорал волшебник.

Смутный силуэт Эвгенидеса приложил палец к губам:

– Тс-с.

– А мой король? – спросил волшебник уже тише. – Что ты сделал с королем?

– Тихо и спокойно спит в своей постели. Хотя сейчас, наверное, уже встал. У нас мало времени.

– Времени на что? – спросил волшебник.

– Я пришел в Саунис не для того, чтобы взрывать королевский флот. Я же сказал, это сделали мои помощники.

– Тогда зачем пришел ты? Убить короля?

– Похитить его волшебника.

– Это невозможно, – ответил похищаемый волшебник.

– Я могу украсть все что угодно, – напомнил Эвгенидес. – Даже с одной рукой. – Он шагнул вперед, на лунный свет, и пошевелил пальцами. От его улыбки волшебнику стало еще хуже. – Напрасно вы позволяете королю выбирать вам учеников. Например, последний из них в эту самую минуту выдает королю ваши планы. И оценивает их в стоимость хорошего плаща. Я бы дал ему гораздо больше, если бы у него хватило ума попросить.

– Мои планы? – Волшебнику почудилось, что он еще спит. Сцена в лунном свете развивалась скачками, как кошмарный сон.

– Ваши планы взорвать королевский флот.

– А-а. – До волшебника стало доходить. – Я работаю на Эддис?

– О боги, конечно, нет. На Аттолию. И работаете уже давно. Бедный Амбиадес догадался об этом, потому вы от него и избавились. И от Поля тоже.

– В это даже Саунис не поверит, – возразил волшебник.

– Еще как поверит, – ответил Эвгенидес. – Считайте, что я похитил не вашу персону, а королевскую веру в вас.

– И что со мной станет без королевской веры?

– Я бы на вашем месте покинул Саунис, – посоветовал Эвгенидес. – Как можно скорее.

Волшебник задумался. Вор ждал. Оба знали, что Саунис боится своего могучего советника, выбирает ему учеников из небогатых семей, не способных оказать покровительство, а своего наследника послал учиться на остров Летос, подальше от влияния волшебника.

Они вышли из мегарона через один из внутренних двориков. В сумке на плече у волшебника лежали три манускрипта, серебряный гребень, бритва и подзорная труба, которую он принес к себе в комнату вечером, после того как наблюдал за звездами с крыши мегарона. Эвгенидес не разрешил ему зайти в кабинет и не позволил взять никакую одежду.

– У меня в кабинете лежит история Вторжения, – запротестовал волшебник.

– Наша задача – сделать так, чтобы люди решили, будто вы ушли в порт, а не спаслись бегством, – возразил Эвгенидес. – Поторапливайтесь. Останетесь живы – напишете новую.

Одетый учеником, он шел за волшебником, опустив деревянную руку, и никто из стражников не обратил на них внимания. Выйдя из мегарона на узкие улочки, Эвгенидес торопливо повел волшебника безлюдными переулками сначала через старый город, потом через новый. Остановившись в глухом тупике, он выудил припрятанный за крыльцом мешок. Внутри лежали две линялые серые рубахи. Одну он вручил волшебнику, другую натянул через голову.

С приближением к гавани толпа становилась гуще. Когда начались взрывы, на улицах оставались только самые завзятые гуляки, однако моряки, давно спавшие на полу в кабачках, всё же выбрались наружу и вместе с прочим любопытным народом побрели к порту. Среди нежданного потока пешеходов застряли большие повозки, обычно передвигавшиеся по городу глубокой ночью. Им запрещалось выезжать на улицы днем, чтобы не мешать движению. Приближался рассвет, возницы ругались на чем свет стоит, а лошади медленно, шажок за шажком, плелись к рыночным воротам. Огромные животные обычно были смирными, но сейчас, испугавшись галдящих толп, натягивали поводья и ржали, перекрывая уличный гам.

Крепко держа волшебника за край плаща, Эвгенидес пробирался вдоль вереницы повозок. Почти у самых рыночных ворот он нашел ту, которую искал, и ловко вскочил внутрь. Волшебник обратил внимание, что с одной рукой он двигается ничуть не хуже, чем с двумя. Вор обернулся помочь волшебнику, и тут заговорил человек, сидевший на дне повозки:

– Еле проскочили. – Повозка выбралась из затора и, набирая скорость, прогрохотала по освещенному факелами туннелю под городской стеной. – Вижу, ты добыл что хотел.

– А как же, – отозвался Эвгенидес.

* * *

Отъехав от города на несколько миль, повозка свернула с главной дороги на ухабистый проселок, ведущий к крестьянскому двору с конюшнями. У конюшен ждали оседланные лошади – по одной для каждого пассажира, не считая волшебника и Эвгенидеса.

Эвгенидес, не отпуская от себя волшебника, стоял и смотрел, как его спутники рассаживаются по коням. Всадники коротко кивнули ему и ускакали.

Вскоре они скрылись из виду. Остались только Эвгенидес и волшебник, да еще слуга, неслышно распрягающий тягловых лошадей. В крестьянском доме было темно, во дворе тихо. Предрассветное небо окрасилось розово-голубым, в воздухе стояло безветрие. Одна из лошадей вздохнула и топнула по пыли могучим копытом. Вор скрылся в конюшне через распахнутые двери и через мгновение вынырнул, успев сменить накладную руку на крюк. Выкатил стройную почтовую колесницу – он с легкостью мог тянуть ее одной рукой. Поймал на себе удивленный взгляд волшебника и улыбнулся:

– Видите, как хорошо я спланировал наше маленькое приключение. Раздобыл не только повозку, но и колесницу. Возничим будет Тимос.

Тимос увел тягловых лошадей в конюшню и привел вместо них пару скаковых. Красивые животные грациозно перебирали ногами, радуясь утренней прохладе. Эвгенидес отступил в сторону, чтобы не мешать, а Тимос подвел их к колеснице и стал запрягать. Закончив, встал на передок. Эвгенидес поднялся вслед за ним и поманил волшебника.

Почтовая колесница была легкая и хорошо сбалансированная. Волшебник ступил на обитый кожей пол и почувствовал, как тот прогибается под ногами. Покосившись на Эвгенидеса, он покрепче ухватился за поручни. Лошади рванули с места, колесница обогнула дом и вернулась на изъезженную главную дорогу. После этого Тимос дал лошадям самим выбирать себе шаг, и они помчались резвым галопом. Мимо, сливаясь в дымке, пролетали поля, дома, оливковые рощи, целые деревни. Время шло, солнце поднялось высоко над головой, а лошади не замедлили бега, пока Тимос не остановил их у таверны. Трое путников спешились и подождали, пока лошадей сменят на свежих. Эти тоже неслись как ветер до следующей остановки.

Пока меняли лошадей, времени на расспросы не находилось, а уж на ходу в трясущейся колеснице было и вовсе не до разговоров.

– Подкрепимся и поедем дальше. – Эвгенидес указал на стол, накрытый под деревом. Волшебник охотно, но очень медленно побрел в тень.

– Устали? – спросил Эвгенидес.

– Старый я стал, – ответил волшебник. – Негоже человеку, которого я считал другом, хитростью вытаскивать меня, в моем возрасте, из дома.

Эвгенидес оглянулся через плечо.

– А кто сказал Саунису, что пришло самое время захватить Эддис? Кто посоветовал ему объединиться с Аттолией, чтобы завоевать нас? Если бы не вы, он бы сейчас вытаптывал зерно на полях Аттолии, сами знаете.

– Верно, – с грустью признал волшебник.

– И поделом вам будет, если я привезу вас в Эддис и брошу в тюрьму лет на пятьдесят.

Волшебник опустился на скамью и спрятал лицо в ладонях.

– С точки зрения исторической значимости не важно, проведу ли я остаток жизни в Эддисе в удобстве или в тюрьме.

– Если вас интересует только историческая значимость, могли бы оставаться в постели и ждать, пока за вами придет королевская стража.

Волшебник, конечно, предпочел бы спасти собственную шкуру, но понимал, что на кону стоят гораздо более важные вещи.

– Эвгенидес, если бы Саунис захватил Эддис, то он бы смог остановить вторжение медийцев и дать им отпор, даже если в Аттолии вспыхнет внутренняя война. Если он не сумеет объединить хотя бы Саунис и Эддис, то все три страны по отдельности будут поглощены, по историческим меркам, в мгновение ока. Это понимаешь даже ты.

– Я понимаю только одно, – возразил Эвгенидес. – Каждый с радостью готов бросить на растерзание псам чужую страну. Я не имею никакого желания попадать под власть Медии, но не стремлюсь и сдаваться на милость Сауниса. И не надо обвинять меня в политической наивности. Я бы охотно перерезал Саунису горло во сне, но его наследник еще не готов возглавить королевство, и не хватало только, чтобы в Саунисе вспыхнула гражданская война и туда под шумок вошли медийцы. Лошади готовы.

Он подхватил крюком сумку, лежащую на столе, сунул туда несколько буханок хлеба и шагнул через двор к колеснице.

– Ген! – окликнул его волшебник, не вставая со скамьи.

Эвгенидес остановился и бросил взгляд через плечо.

– Ты в твои годы успел стать безжалостным, – заметил волшебник.

– Верно.

* * *

Они свернули с дороги к главному ущелью и поскакали к горам. Если волшебник и удивился, то все равно не смог ничего спросить – дыхания не хватало. Пришлось ждать, пока лошади замедлят бег и остановятся на повороте безлюдной дороги.

– Куда мы едем?

– Везем вас в уютную охотничью избушку на береговой стороне ущелья. Я не выходил из комнаты много недель, поэтому, если меня увидят в ущелье вместе с вами, это вызовет подозрения. Отсюда я пойду пешком, поднимусь по Остерской тропе и спущусь в столицу с дальней стороны, где меня почти никто не увидит.

– А если увидят меня, трудностей не возникнет?

– Мы надеемся, что вас никто не увидит, а если увидят, не узнают. Меня отличить намного легче, поэтому не будем полагаться на волю случая. Я должен остаться незамеченным.

Волшебник поднял глаза на горы и перевел взгляд на Эвгенидеса.

– Сумел же я спуститься, – пожал плечами вор. – Посмотрим, сумею ли подняться.

– Должен же быть более легкий путь, – сказал волшебник. – Нет, лично я, конечно, буду рад видеть, как ты разобьешься вдребезги, свалившись со скалы…

Эвгенидес улыбнулся – волшебник впервые увидел у него настоящую улыбку.

– Легких путей много, но по ним я не успею вернуться вовремя. Наслаждайтесь жизнью в избушке. У вас будет стража, но им велено обращаться с вами вежливо. Вы почетный гость.

Эвгенидес спустился с колесницы и кивнул возничему. Тот с трудом развернул лошадей на узкой дороге.

– Надолго ли? – спросил волшебник.

Эвгенидес выразительно пожал плечами. Колесница скрылась вдалеке.

* * *

Узнав, что корабли Сауниса пошли ко дну в собственной гавани, Аттолия первым делом послала за своим главным шпионом.

Ходили слухи, что диверсию устроили несколько человек, одетых саунисскими моряками. Они якобы вернулись на свои корабли освободить офицеров от вахты. Без помех поднялись на борт и легко нашли дорогу в пороховые погреба. Тем не менее королева хотела разузнать о диверсантах побольше. Может быть, у одного из них не было руки?

– Он не выходил из своей комнаты, ваше величество.

– У него есть слуги? Которые приносят еду, одевают его по утрам, забирают грязную одежду, выливают ночной горшок? Они вами перекуплены? Там хоть кто-нибудь может подтвердить, что видел Эвгенидеса в той комнате?

– Нет, ваше величество, но…

– Тогда откуда же такая уверенность?

– Ваше величество, но…

– Что «но», Релиус?

Секретарь осторожно перевел дух.

– Ваше величество, нет никаких подтверждений, что в последние недели вор хоть раз выходил из своих покоев. У нас есть достоверные сообщения о том, что он поссорился с королевой и она о нем ни словом не упомянула. Кроме того, ваше величество, в той диверсии участвовали несколько человек, а в прошлом вор всегда работал в одиночку. Мы даже не уверены, что это дело рук эддисийцев. Исчез волшебник, и его ученик утверждает, что он вступил в сговор с нами. Мы знаем, что это не так, но больше мы не знаем ничего. Нам неизвестно, кто его хозяева.

– Кто же еще? – спросила королева.

Секретарь, поколебавшись, продолжил рассказ. Неизвестно, как она примет его слова. С недавних пор королева осыпает милостями медийского посла, и секретарю не хотелось ее сердить.

– Нельзя исключать и медийцев, ваше величество. Прочный союз между Саунисом и Аттолией им невыгоден.

– Верно. – Аттолия откинулась на спинку трона. – Посмотрим, где в конце концов объявится волшебник.

* * *

Через несколько дней после уничтожения саунисского флота пираты напали на два самых крупных портовых города на островах и сожгли их дотла. С тех пор как Эддис закрыла торговый путь через страну, пиратство расцвело пышным цветом. Груженные доверху купеческие суда являли собой лакомую добычу, и любой капитан мог в мгновение ока поднять пиратский флаг, ограбить встречного коллегу, а потом снова сменить флаг и вернуться домой уже не пиратом, а честным торговцем.

Эти новоявленные пираты действовали в одиночку и охотились на беззащитные парусники. Никто не ожидал, что они объединят силы. На многих островах еще не слышали о гибели королевского флота и не предпринимали даже простейших мер предосторожности против морских разбойников. Гавани стояли открытыми, города охранялись только ночной стражей, ловившей пьяниц да воров. Пираты высаживались без предупреждения, грабили и сжигали портовые склады, а горожане, мирно спавшие в своих постелях, проснувшись, радовались, что их не зарезали во сне. Они слали королю возмущенные крики о помощи, а в ответ слышали, что королевский флот их не защитит, потому что больше не существует, а налетчики эти, скорее всего, никакие не пираты, а аттолийские военные корабли под обманными флагами.

В отместку Саунис атаковал оставшимися кораблями небольшой аттолийский островок. Сгорело еще несколько городов. Вся надежда на союз рухнула. Аттолия стянула свой флот, чтобы защищаться от морских атак Сауниса, но оставила большую часть сухопутных сил в ущелье.

Забыв, что недавно грозился войной, Саунис пришел к Эддис на поклон и попросил древесину для верфей. Посол из Эддиса уединился с королем и поведал, что осенью Эддис наняла мастера-оружейника и за зиму переоснастила свои литейные цеха. Теперь вместо железных болванок, переправлявшихся на Полуостров, на заводах выпускаются пушки. Королева сможет обеспечить артиллерией строящиеся военные корабли Сауниса, но выражает вполне понятное нежелание продавать пушки, которые могут быть обращены против нее. Она требует недвусмысленных подтверждений того, что Саунис не станет вновь вступать в союз с Аттолией.

Не прошло и месяца после катастрофы на морском празднике, как в Эддис потянулись первые повозки, груженные зерном для истощенной страны, а ослабленный флот Сауниса захватил два самых беззащитных аттолийских острова – Хиос и Серу. Острова эти были невелики, но богаты мрамором и опытными ремесленниками. Они уже сотни лет оставались яблоком раздора между Саунисом и Аттолией и много раз переходили из рук в руки. Снова завладев ими, Саунис не собирался расставаться с добычей ради возобновления союза с Аттолией.

Аттолия, сохранив в целости свой флот, тоже не сидела сложа руки. Она нарочно не стала бороться за Хиос и Серу. Было много островов, куда более важных стратегически, и она обратила внимание на них. Завоевала Каприс, чуть-чуть не смогла взять его ближайшего соседа – Антикаприс. Саунис потерял еще два военных корабля.

По предложению медийского посла она напала на Киморену, захватила и укрепила ее восточный край. Киморена была самым большим из островов, и овладеть гористыми внутренними районами было невозможно – для этого пришлось бы перекинуть сюда армию, а большая часть сухопутных сил все еще пробивалась по ущелью к Эддису. Эддис надеялась, что Аттолия решит воспользоваться слабостью Сауниса и отведет войска из ущелья, но та упрямо продвигалась вперед. Эддис сдерживала натиск, однако не желала терять солдат – свое самое ценное достояние. Даже в Аттолии, еще не оправившейся после чумы, случившейся поколение назад, население было больше, чем в Эддисе. Аттолийцы подступали всё ближе и ближе.

Саунис предложил послать войска на помощь Эддису, но королева отказалась. Теряя остров за островом, Саунис требовал скорее поставить обещанные пушки – хотел установить их на островах для защиты, пока не построены новые военные корабли. В Эддис прибыли еще два обоза с припасами, и королеве все труднее было находить предлоги для отказа.

* * *

Луна еще не взошла, и дворцовые коридоры освещались лишь тусклыми фонарями на перекрестьях. Темные каменные стены почти не отражали свет. Каменные полы были застелены тонкими коврами. Королева Эддис шла медленно, чтобы не споткнуться о невидимые морщинки. Шла медленно, чтобы не издавать никакого шума. Шла медленно и старательно держала голову прямо, чтобы никто не подумал, будто она крадется по собственному дворцу. А ведь так оно и было. Она хотела втайне от всех поговорить с Эвгенидесом и его отцом. Эвгенидес, прочитав записку, оставленную возле его тарелки в библиотеке, мог одному ему известными путями пробраться в ее покои под покровом ночи, а вот его отца могли впустить только дворцовые слуги. Или же королева, отпустив служанок, должна будет встретить его где-нибудь еще. В итоге местом сбора была назначена библиотека.

Эвгенидес уже ждал ее. Его отец еще не пришел.

Эддис закрыла за собой дверь.

– Нас обнаружили, – горько улыбнулась она. – Надо было послушаться тебя и продолжать переписываться, а не затевать секретную встречу.

– Вид у тебя не сказать чтобы встревоженный, – заметил Эвгенидес. – Кто тебя видел?

– Тереспидес, – ответила королева. – Столкнулась с ним, когда поворачивала за угол. Даже не знаю, кто из нас сильнее удивился. Или, если на то пошло, смутился.

– Он догадался, куда ты идешь?

– В этой части дворца навещать больше некого. Думаю, он ходил к кому-то в городе и возвращался.

– Тогда почему же ты не встревожена?

Королева посмотрела на него и тепло улыбнулась. В последнее время он стал довольно суров, но иногда проявлял удивительную наивность.

– Слыхал, что лгуну всегда кажется, будто все вокруг врут?

– Да.

– А вор считает, будто все хотят его обокрасть?

– Продолжай, только не оскорбляй людей моей профессии.

– А волоките кажется, что все вокруг только и делают, что распутничают.

Эвгенидес вздрогнул и потупился.

– Практически кровосмешение. – Королева подалась вперед и поцеловала его в лоб. – И отчасти совращение младенцев. Весь двор будет судачить много недель. Надеюсь, и до Сауниса долетит.

– Я уже давно не младенец, и всякая мысль о романе между нами – чистое безумие, но Саунис, вероятно, услышит и поверит. Бедный влюбленный глупец.

– Влюблен он не в меня, а в мой трон.

– Влюбленный – не совсем то слово. Одержимый. И не только потому, что мечтает о троне. Он мечтает и о тебе, хоть я и не очень понимаю почему.

– Хорошо, Ген, что ты остался вором. В придворные льстецы ты не годишься.

– Жалеть надо не короля, а его наследника, – сказал Эвгенидес. – Если бедный Софос услышит, что ты любишь другого, его сердце будет разбито.

Эддис рассмеялась:

– Вряд ли его чувства настолько глубоки.

– Мне нечасто доводилось видеть людей, влюбленных столь же пылко, как королевский племянник. – Для убедительности Эвгенидес приложил руку к сердцу.

Эддис села в кресло.

– Нам надо скрывать наши разговоры прежде всего от Аттолии, а Тереспидес, подозреваю, напрямую связан с ее секретарем архивов.

– Как много я узнал о Тереспидесе всего за один вечер. Может, лучше вытащить его на улицу да пристрелить?

Эддис мрачно покачала головой:

– Он человек по-своему неплохой и довольно ценный. Если и подрабатывает, продавая Аттолии сплетни, я не против. Иногда он бывает полезен, чтобы донести до Аттолии неверные сведения. Тем не менее я не могу одним прекрасным утром вызвать его к трону и сказать: «Пожалуйста, никому не рассказывай, что я по ночам встречаюсь с Эвгенидесом». И говорить ему об этом с глазу на глаз тоже не хочу.

– Не хочешь, чтобы у него возникал соблазн?

– Скажем так: не хочу полагаться на него и потом разочаровываться. В нынешнем состоянии Тереспидес меня не беспокоит.

– Тебя больше тревожат другие шпионы?

– Еще как, – ответила королева. – Ее армия отступила.

– Она отступает? – Эвгенидес подался вперед.

– Не отступает, а отступила. Отпрыгнула, как кошка из ванны. – Эддис восхищенно покачала головой.

– Услышала про пушки?

– Наверное. Думаю, она знала о них даже раньше, чем мы рассказали Саунису. Еще два-три дня, и наша батарея будет полностью развернута. Тогда мы сможем стрелять в нее сверху вниз. Она наверняка знала об этом с самого начала и надеялась взять ущелье, пока мы не поставили в горах пушки. Отступление было хорошо спланировано, и теперь ее войско вне досягаемости.

– А есть надежда, что она оставит всю эту затею? Мы подарили ей превосходство на море. Может, вернет себе острова, например Мезос и Янатикос, и на этом успокоится?

Эддис покачала головой.

– Твой отец считает, что не успокоится, и я с ним согласна. Острова много раз переходили из рук в руки, и их нельзя считать чьим-то неизменным достоянием. Если мы продолжим союзничество с Саунисом, рано или поздно он потребует эти пушки. И если мы отдадим их ему, она в тот же день вернет свою армию в ущелье. – Королева вздохнула. – Я надеялась уничтожить как можно большую часть ее армии – столько, чтобы с оставшимися у нее не было шансов взять ущелье, даже если мы отдадим Саунису все пушки, произведенные за год. Саунис жестко настаивает. Я хочу поговорить об этом с твоим отцом, но так, чтобы на нас не смотрел весь Совет министров.

Она придвинула кресло поближе к камину.

– Можем, например, съездить привезти волшебника из укрытия, – предложила она. – Поедешь со мной?

– Верхом?

– Если хочешь, можешь в повозке. А мне придется ехать верхом, чтобы меня увидели.

Нет, это будет слишком грубо – ехать в закрытой повозке, когда королева скачет рядом. Придется тоже ехать верхом, у всех на виду.

– Как скажешь. – Он мысленно вздохнул.

Глава Девятая

Охотничья избушка считалась летней резиденцией правителей Эддиса. Формой она напоминала каменный мегарон с широкой высокой верандой на четырех колоннах, но колонны эти, как и весь дом, были деревянными. Для готовки был построен отдельный домик, чтобы случайный огонь не спалил всю резиденцию. Еду приносили из кухни в обеденный зал по земляной тропинке. На втором этаже располагались тесные полутемные спальни с незастекленными окнами, выходившими на пышный луг и окрестные леса. Зимой окна закрывали ставнями, и в доме никто не жил.

Это, конечно, не дворец, к каким привыкли богатые жители прибрежных равнин, но для Эддис он был полон приятных воспоминаний. Она спрыгнула с лошади, поднялась по крыльцу на веранду, подошла к двери. Внутри был закрытый со всех сторон дворик с лестницей на второй этаж. Ее вор, усталый после долгой езды, шел следом на одеревеневших ногах.

Эддис постояла во дворе, перекинулась парой слов с человеком на балконе. Вошел вор, и королева обернулась:

– Элон говорит, волшебника сейчас нет. Ушел собирать травы.

– Да? И какие же именно? – спросил Эвгенидес у лакея, запрокинув голову.

– Нельзя сказать, что у него есть какие-то предпочтения. Приносит всё подряд, прямо с корнями и землей, потом зарисовывает. – Голос лакея был полон недовольства.

– Я и не знала, что он ботаник, – тихо шепнула Эддис Эвгенидесу.

– И я не знал, – отозвался вор. – Может, изобретает какой-нибудь новый яд, чтобы отравить нас обоих сразу. Когда он вернется? – спросил он у Элона.

Лакей уклончиво пожал плечами.

– Этого я не предвидела, – усмехнулась Эддис. – Хотя чего я ожидала – что он будет томиться взаперти? Надо было выехать на день позже и послать вперед гонца. Надеюсь, за ним не ходит целая когорта стражников? – спросила она у командира стражи, появившегося в дверях.

Командир объяснил: с волшебником всегда ходит один стражник, чтобы тот не забирался слишком далеко и не попытался сбежать в Саунис. Провожатый этот каждый день меняется, потому что бродить с волшебником по горам – работа не из легких. А остальные стражники целыми днями играют в кости или ходят на охоту, добывая пропитание.

– Надеюсь, пропитания хватает, – сказала Эддис. – Велите повару упаковать провизию для всего отряда. Как только волшебник вернется, выезжаем. – Горнист пошел трубить общий сбор. Королева обернулась к лакею: – А вы пока соберите его вещи.

Лакей кивнул:

– Травы тоже?

– Нет, травы не надо. На привале мы покажем ему другие, получше.

Наконец появился волшебник, вслед за ним плелся усталый стражник. Королева спросила гостя, не хочет ли он отдохнуть.

– Нельзя требовать слишком многого от человека ваших лет, – слегка поддразнила она его.

– Полагаю, у меня хватит сил выполнять все ваши распоряжения, ваше величество, – ответил он. – А в остальном я стар и немощен.

Его слава солдата ненамного уступала репутации ученого, поэтому со всех сторон волшебника окружали вооруженные люди, не считавшие его ни старым, ни немощным. Он стоял рядом с их королевой, и от расслабленного товарищества, которое сложилось между ними и волшебником в летней резиденции, не осталось и следа.

Отряд во главе с королевой тронулся в обратный путь по прибрежным холмам. Свернув с тропы на луг, полого уходящий вверх, они выехали на край небольшой долины – скорее, неглубокой лощины между двумя склонами.

– Здесь устроим привал, – объявила королева. – Мы с волшебником и Эвгенидесом перекусим на этой поляне.

Лощина была сплошь укутана ковром вьющихся растений. Над зеленым морем возвышались несколько чудом сохранившихся полузадушенных деревьев. Их мертвые ветви с трудом пробивались сквозь пышную зелень. Узкая тропинка вела на небольшую поляну с пятачком свежей травы. Там едва хватало места для троих, но лошадей придется оставить.

– Ваше величество, прошу вас, – вполголоса взмолился командир стражи.

Королева лишь улыбнулась:

– Думаю, вы найдете себе удобное место где-нибудь на краю лощины.

Командир вздохнул и склонился перед неизбежностью.

– Как пожелаете.

* * *

Волшебник отнес седельную сумку с провизией на поляну – оказалось, она была покрыта не травой, а мягким ковром мха. Местами сквозь мох проглядывали каменные плиты. Крохотная полянка, со всех сторон окруженная густой зеленью, когда-то была то ли террасой, то ли двором большого дома. Положив сумку на землю, волшебник отошел поближе разглядеть вьющиеся растения. У них были гладкие стебли и темные матовые листья. Ярко-красные цветы были мягкими как шелк, с пятью сморщенными лепестками, обрамлявшими тычинки и пестик.

– Не рвите их, – предупредила королева. – Здесь они посвящены памяти Геспиры, хотя в других местах их выкорчевывают как сорняки.

Волшебник выпрямился.

– Геспира? Я о ней не слышал. Кто это? Богиня этого храма? – Он разглядел под стеблями развалины древнего храма.

Эддис покачала головой. Эвгенидес растянулся на спине и закрыл глаза.

– Мать Геспиры посадила растения, уничтожившие этот храм, – ответила Эддис.

– Богиня-соперница? – спросил волшебник.

– Смертная женщина. – Эддис поудобнее устроилась на мшистом ковре и раскрыла седельную сумку. – Богиня Меридита похитила ее дочь.

– Об этом есть легенда?

– Конечно, – ответила Эддис.

Волшебник бросил взгляд на Эвгенидеса. Тот на миг приоткрыл глаза и коротко произнес:

– Не смотрите на меня. Устал я рассказывать сказки.

– Эвгенидес, сядь и поешь, хватит дуться, – сказала Эддис.

– А я разве дуюсь? – удивился Эвгенидес.

– Да, – ответила Эддис. – Волшебник, не садитесь туда. Идите на эту сторону. – Она указала место среди мха, и волшебник сел, не замечая никакой разницы между этим местом и первоначальным.

– Она хочет, чтобы командиру было удобнее держать вас на прицеле, – объяснил Эвгенидес с еле уловимой злостью. Он до сих пор лежал с закрытыми глазами. Волшебник поднял глаза на верхний край лощины – там, широко расставив ноги, стоял командир с несколькими солдатами. Их арбалеты были нацелены прямо на него. Еще двое шли по краю лощины, чтобы не упускать волшебника из виду с другой стороны. Волшебник покосился на Эвгенидеса. Тот, казалось, и не глядя знал, что стража не дремлет.

– Я всего лишь хотела, чтобы командир не тревожился, – спокойно пояснила Эддис. – Он будет волноваться, если я окажусь между ним и волшебником. – Королева тоже не поднимала глаз.

– А если волноваться будет волшебник? – спросил Эвгенидес.

Эддис подняла голову от мешка с провизией и посмотрела на гостя.

– Не надо тревожиться, – заверила она. – Солдаты не кровожадны, а всего лишь осторожны.

– Вот вам один из способов доказать свою преданность королю, – поддел Эвгенидес.

– Губительный, – заметил волшебник.

– Верно, но они считают, что осторожность не помешает, – сказал Эвгенидес. – Кто знает, может быть, вы захотите таким способом вернуть себе доброе имя. Вы не обратили внимания на краткие переговоры на краю лощины? Командир не хотел оставаться наверху. Не хотел отпускать королеву с вами одну.

Волшебник слышал краткий разговор, но не понял его смысла. Он напомнил о том, что для него было очевидно:

– Но мы же тут не одни.

И верно, Эвгенидес лежал среди мха меньше чем в двух шагах.

– Все равно что одни. Меня уже никогда не будут считать ровней опытному солдату вроде вас. – Невысказанным осталось, что он уже никогда и никому не будет ровней. В его словах была сухость – но все-таки не горечь.

Королева сочла нужным кое-что объяснить. Она заговорила тихо, но в словах слышалась резкость:

– За свою жизнь Эвгенидес приложил много сил, чтобы его считали никуда не годным воином, и в конце концов люди поверили в это. Теперь ему приходится мириться с плодами своих трудов, хотя они далеко не всегда сладки. Сядь и ешь, – сказала она своему вору, и на сей раз он наконец приподнялся и сел.

Ел он левой рукой. Другая рука с крюком лежала на коленях.

– Когда ты надеваешь крюк, а когда – накладную руку? – спросил волшебник с прямотой, удивившей королеву.

– Рука меньше выделяется, – ответил Эвгенидес, ничуть не обидевшись. – Но пользы от нее никакой. От крюка толку гораздо больше. Вот я и колеблюсь между тщеславием и практичностью.

– А когда прекратишь колебаться, где остановишься? – спросил волшебник.

Эвгенидес пожал плечами:

– В сумасшедшем доме… Или в маленьком уютном домике в пригороде, среди книг.

Волшебник заподозрил, что за его вкрадчивым голосом скрывается какая-то скверна, подобно тому как под покровом из листьев таится яма-ловушка. Волшебник не стал рисковать и сменил тему.

– Расскажете мне легенду о Геспире? – попросил он Эддис.

Прежде чем ответить, Эддис подняла голову и посмотрела, высоко ли стоит солнце.

– Расскажу, если хотите. Время есть. Эвгенидес, если хочешь опять лечь, положи голову мне на колени.

Волшебник приподнял брови. Обе, заметила королева. С недавних пор Эвгенидес взял манеру насмешливо приподнимать всего одну бровь, и Эддис задавалась вопросом, кому он подражает. Эвгенидес опустил голову ей на колени. Она задумчиво попыталась разгладить складку у него между бровей. Знала, что волшебник поражается его дурному нраву.

– Это мы посылаем весточку королеве Аттолии, – объяснила она волшебнику, хотя продолжала смотреть на Эвгенидеса. – Мои стражники увидят, что я проявляю к своему вору всё больше нежности, и станут сплетничать. Слухи дойдут до аттолийских шпионов, те передадут их Релиусу, главе ее разведки, а уж он перескажет их ей.

– Он секретарь ее архивов, – пробормотал волшебник.

– Что-что? – переспросила королева.

– Секретарь архивов, Релиус. Называть его главой разведки было бы слишком…

– Слишком откровенно?

– Чересчур прямолинейно, – уточнил волшебник.

Эддис рассмеялась.

– Аттолия ничего не знает о деятельности Эвгенидеса? – спросил волшебник.

– Как не знал до сих пор Саунис, – подтвердила королева.

– И что же изменило эту ситуацию, позвольте спросить? Я приятно отдохнул в вашей резиденции, но туда не доходят никакие вести.

– Я не знала, что вы питаете интерес к ботанике, – заметила Эддис.

– Я-то не очень. У меня есть друг. У него не хватает здоровья путешествовать, поэтому знакомые привозят ему образцы и рисунки. Как продвигается ваша война? – спросил он, не желая, чтобы его уводили в сферу научных интересов.

Эддис улыбнулась:

– Обнаружив, что Аттолия предала его, Саунис со всей любезностью ослабил блокадную петлю, затянутую Аттолией на шее Эддиса. Мы получили несколько караванов зерна и других припасов в обмен на обещание продать ему пушки. Обещание, которое мы, к сожалению, не сможем выполнить.

– Значит, вы превратили двустороннюю войну в трехстороннюю?

– Войну, в которой нам не победить, в такую, где мы можем остаться в живых.

– Почему бы не взять Сауниса в союзники против Аттолии и не начать войну, которую вы сможете выиграть? – спросил волшебник.

– Потому что в качестве союзника Саунис захочет провести свои войска через Эддис, а пока я на престоле, этому не бывать, – с твердой решимостью заявила Эддис.

– Понятно, – протянул волшебник. – И пока не закончится эта война?..

– Вы останетесь пленником в Эддисе, – закончила королева. – Простите. Мы постараемся устроить вас как можно удобнее.

Волшебник вежливо кивнул.

– У богини Меридиты был сын от кузнеца. Вы знаете Меридиту?

– Да, – ответил волшебник.

– Отлично. – Королева начала рассказ.

* * *

У богини Меридиты был сын от кузнеца. Необычен был этот союз, и поговаривают, что его хитростью подстроили другие боги, но, какого бы мнения богиня ни была об отце, в сыне она души не чаяла. Его звали Горреон, и рос он под ее неусыпным присмотром. Жены у кузнеца не было, отец и сын жили одиноко, и Меридита время от времени навещала их, чтобы посмотреть, как растет мальчик. Он работал бок о бок с отцом, с ранних лет учился его ремеслу. У него был дар, без сомнения унаследованный от матери. Все, что он делал, получалось наилучшим в своем роде. Еще в юности он ковал подковы легче и прочнее, чем у остальных. Его клинки были острее, мечи никогда не ломались.

Его отец всегда был суров, а с годами стал еще угрюмее. Он завидовал сыну. В конце концов Горреон оставил кузнечное дело и стал оружейником. Свою мастерскую он устроил глубоко в пещерах Священной горы Гефестии. Он раскалял металл теплом ее огненных недр, а чудовище, прикованное на цепи, раздувало мехами пламя. Говорят, к нему заглядывали поболтать тени, уходящие в загробный мир, и призраки, подымавшиеся обратно, – те, которым приносили жертвы, чтобы они изрекли свои пророчества.

Ему прислуживали мелкие духи гор, но среди людей у него почти не было компании. Считалось, что скованные им доспехи защищали хозяина от любых атак, однако редкий храбрец отваживался спуститься в пещеры и заказать у него что-нибудь. А те, кто отваживался, должны были найти себе проводника – духа или тень, чтобы показал им дорогу в кузницу Горреона.

В один прекрасный день мать пришла навестить сына и застала его в одиночестве и глубокой печали. Он отослал всех мелких духов и сидел в своей кузне, лениво постукивая молотом и глядя, как разлетаются искры. Она спросила, чем он опечален, и была готова всё уладить. Он сказал, что хочет жениться. Конечно, ответила она, ты можешь выбрать любую жену, какую пожелаешь.

Но какая жена захочет быть со мной, спросил он. Богиня присмотрелась к нему и поняла: он прав. Был он некрасив, весь в отца. Ростом невысок, руки огромные, плечи массивные, потому что работа требовала большой силы. Лоб был низкий, брови сходились на переносице, потому что он целыми днями, щурясь, смотрел в огонь. С детства, когда он стоял рядом с отцом, искры от наковальни испещрили его ожогами. В раны въедалась сажа, и шрамы стали черными. Лицо и руки были рябыми. Жил он во мраке, чтобы глаза могли различать малейшие оттенки раскаленного металла. Ну какая жена захочет жить с ним?

А какое мне дело, хочет она или нет, сказала богиня. Пусть выбирает себе любую. А уж богиня Меридита позаботится, чтобы все его желания исполнились.

Но он хотел иметь жену, которая сама пожелает быть с ним. Его душа не лежала брать жену против ее воли. Богиня Меридита поцеловала сына в черный лоб и ушла.

Она долго искала девушку красивую, добронравную и согласную жить в темной пещере, но так и не нашла. Тогда, помня, что красивое лицо не означает, что девушка обязательно станет хорошей женой, она стала искать среди дурнушек. Но даже ни одна дурнушка не соглашалась выйти за человека с рябым лицом, работавшего в темноте среди духов и чудовищ. И ни один отец не выдаст свою дочь за такого мужа, поэтому Меридита снова присмотрелась к красавицам и стала искать такую, у кого нет отца, чтобы ее защитить. Самая красивая девушка была дочерью Каллии, вдовы, жрицы бога Проаса. Знаете Проаса? Да, верно, бог зелени и всего, что растет.

Однажды, когда девушка шла домой из храма Проаса, ее увидела богиня Меридита. Выйдя из-за поворота, Меридита окликнула девушку, и та обернулась. Меридита внимательно осмотрела ее и не нашла никаких изъянов, какие помешали бы ей стать хорошей женой. Богиня взяла девушку за руки.

– Прелестное дитя, умеешь ли ты петь?

– Да, богиня, – ответила Геспира.

Меридиту задело, что смертная девушка так легко узнала ее. Она надула губы и спросила:

– Ты меня знаешь?

– Да, богиня, – ответила Геспира.

– Тогда, наверное, знаешь, что у меня есть сын.

– Да, богиня. – Геспира знала, что у богини много сыновей, и стала ждать, пока богиня скажет, о ком идет речь. Она была терпелива. Этим даром наделены все почитатели Проаса, и она, без сомнения, научилась этому от матери. А еще она была умна. Если бы богиня заглянула глубже, то поняла бы это. Но Меридита видела только красоту Геспиры.

– Горреон. Он болен и, возможно, скоро умрет, – вздохнула богиня.

– Мне очень жаль его, – сказала Геспира, хотя не похоже было, что Меридита сильно тревожится. Но богиня только подумала: если сказать, что она ищет жену для сына, который лежит на смертном одре, никто не поверит.

– Он просил меня найти девушку, которая споет ему, – сказала Меридита. – Пойдешь со мной?

Богиням не отказывают. Геспира согласилась, но попросила позволения послать весточку матери. Меридита разрешила. Девушка послала с вестью почтовую голубку, но та, скрывшись из виду, упала замертво, и письмо осталось недоставленным.

– Пойдем сначала в мой храм, – пригласила Меридита и предложила Геспире поесть. Та отказалась. Богиня надула губки, и Геспира согласилась чего-нибудь выпить. Едва богиня отвернулась, она потихоньку вылила напиток в свою корзинку. Потом Меридита, бодрая и веселая, отвела Геспиру в недра горы. В полной темноте они спускались всё глубже по извилистым черным пещерам. Геспире стало страшно. Она не думала, что так безнадежно заблудится. Интересно, ищет ли ее мама.

А мать ждала дочку до самого конца дня. Когда солнце стало клониться к закату, она прошла по дороге из храма домой, то и дело окликая дочь. Не дождавшись ответа, стала ходить от дома к дому и расспрашивать. Но люди только качали головами. Девушку никто не видел.

Меридита была уверена, что Геспира, испив напитка, влюбится в Горреона с первого взгляда, и поэтому перестала делать вид, будто он тяжело болен. Ее сын хотел жену, которая сама захочет остаться с ним, и вот, пожалуйста, мать привела ему такую жену. Она улыбалась во тьме, радуясь, что исполнила желание сына.

Она подвела девушку к краю пещеры, где стояла кузница, и там оставила. Внезапно очутившись одна в темноте, Геспира остановилась у входа и осмотрелась. Слуг в пещере не было. Духи разлетелись, огонь не горел, прикованное чудовище дремало, свернувшись клубочком, у ног Горреона. Сам Горреон сидел на камнях возле кузнечного горна. Огонь горел тускло, и при его свете он тихонько постукивал разогретый кусок металла. При каждом ударе в воздух взлетали искры. Они лучились собственным светом, плясали в воздухе перед горном, складывались в круги и вереницы, как танцоры на празднике.

– Какие они красивые, – сказала от входа Геспира, и Горреон, вздрогнув, поднял глаза.

– У тебя нет света. Значит, ты прошла долгий путь во тьме, – сказал он. – Кто ты? Тень?

– Нет, – ответила Геспира. – Я живая девушка.

Она подошла, осторожно пробираясь по неровному полу пещеры.

Звук ее голоса разбудил чудовище, спавшее у горна. Оно метнулось к ней, звеня цепью. Чудовище было черное, величиной с большую собаку, за его спиной с шелестом волочились черные кожистые крылья, по камням скребли когти. Геспира неуверенно замерла. Разумеется, Горреон не заработал бы себе славу оружейника, если бы всех его заказчиков съедало это чудовище. Она храбро протянула руку, как будто при встрече с незнакомой собакой. Крылатое существо подняло голову, из пасти высунулся раздвоенный язык, лизнул ей руку раз, другой, потом чудовище снова разлеглось возле горна. Горреон внимательно наблюдал.

– Хочешь заказать доспехи для возлюбленного или брата? – спросил он.

– Нет, – ответила Геспира. – Меня привела твоя мать.

Горреон внезапно нахмурился, сдвинув брови, и у Геспиры затрепетало сердце.

– А зачем мать привела тебя? – спросил Горреон.

– Она сказала, ты хотел, чтобы кто-нибудь спел тебе, – ответила Геспира.

Горреон все еще глядел подозрительно, однако складка на лбу разгладилась.

– Тогда спой, – буркнул он.

Геспира встала посреди мастерской и запела детскую песенку о мальчике, который был груб и не получил ничего, и о другом мальчике, который был добр и получил многое.

– Прости меня за грубость, – проворчал Горреон.

– Может быть, и прощу, – сказала Геспира.

Горреон окинул ее взглядом, задумавшись над этими словами.

– Когда ты сможешь меня простить? – спросил он.

– Когда у меня будет кресло, чтобы сесть, и подушка, – сказала Геспира. – И свет, чтобы я увидела, с кем говорю.

Горреон засмеялся. В его груди заклокотало, и Геспира не сразу поняла, что это смех. Потом оружейник встал, поклонился, предложил ей руку, и они вместе прошли через пещеру и поднялись по лестнице. Там, в комнате, залитой светом ламп, стояло одно-единственное кресло.

– А подушка? – напомнила Геспира.

Горреон высунулся за дверь и проревел голосом, от которого содрогнулись каменные стены:

– Подушку!

Через мгновение он вытянул из коридора вышитую подушку. Закрыл дверь, поймал укоризненный взгляд Геспиры, снова высунулся в коридор и поблагодарил того (или то), кто там дежурил. Положил подушку на кресло, пригласил Геспиру. Она села. Горреон сел у ее ног, и они улыбнулись друг другу.

Каллия повсюду искала дочь, но та исчезла без следа. Она пошла в храм своего бога, принесла ему жертву и умолила рассказать, что случилось с Геспирой. Бог велел ей пойти в лес и ждать ответа. Деревья там гнулись, качали ветвями, протягивали их, будто руки, передавая друг другу свою ношу, и наконец опустили к ее ногам мертвую голубку. Каллия взяла привязанное к ее лапке письмо и узнала, куда ушла Геспира. Мать отправилась в пещеры на Священной горе Гефестии и стала искать кузницу Горреона, но смертным не дано найти ее без провожатого. Она блуждала во тьме, освещая себе путь тусклой лампой, и звала дочь. Слышала, как где-то во мраке поет Геспира, но звук доносился по длинному лабиринту пещер, и угадать направление было невозможно. А дочь в жилище Горреона не слышала материнского зова. Зато услышал Горреон и смолк на мгновение. Геспира спросила у него, в чем дело.

– Ни в чем, – ответил он. Ему уже была невыносима мысль о том, чтобы расстаться с девушкой, и он решил правдами или неправдами оставить ее у себя. Скрепя сердце он послал тени, чтобы они прогнали ее мать. Перепуганная женщина убежала. Спотыкаясь и падая, она вышла из пещер на лунный свет и стала оплакивать свое потерянное дитя. Возвратилась в храм своего бога, принесла ему еще одну жертву, попросила вернуть ей дочь, но тот ответил, что боги не могут ссориться из-за испытаний, выпавших на долю смертных людей. От такого ответа было мало пользы, но большего она и не ожидала. Мать Геспиры напомнила, что она не простая смертная, а его жрица и имеет право надеяться на его защиту. Проас лишь напомнил ей, что она, будучи жрицей, имеет все возможности справиться с бедой сама.

Мать Геспиры ушла и стала ждать. Миновала долгая холодная зима. В полумраке горных пещер Горреон и Геспира были счастливы. Геспира не осознавала хода времени, ей казалось, что она провела в комнате возле кузницы всего один вечер, но Горреон всё знал и в страхе скрывал это от Геспиры. Он уже полюбил ее, как никогда в жизни никого не любил. Его отец был холоден и завидовал сыну. Мать время от времени исполняла его желания, но в остальном он редко виделся с ней. Всю жизнь, сколько себя помнил, он провел в кузнице и видел только краски раскаленного металла. А теперь он хотел только быть с Геспирой и больше ничего.

Геспира рассказывала ему о мире, о королях и королевах, об их дворцах, о соседях, ссорящихся из-за того, кто у кого украл курицу или утащил дыню с огорода, о простых вещах, и он впитывал это, как солнечный свет. Она пела ему, и он слушал. И был счастлив.

Весной мать Геспиры накрыла голову шалью, взвалила на спину мешок с рассадой и пошла в долину к храму Меридиты. Этот храм был у Меридиты любимым: красивый в пропорциях, укрытый от ветра, окруженный садом, почти таким же прелестным, как сад у храма Проаса. Мать Геспиры пришла к богине за помощью и предложила добавить к ее саду свежих растений. Аккуратно высадила их у подножия храма. Это и были первые из лоз, разросшихся здесь в наши дни. Она ухаживала за ними всю осень и зиму и наделила даром роста, доставшимся от Проаса. Вьюнки, укоренившись, быстро росли, их крохотные усики стали цепляться за стены храма и проникать в щели между камнями, разрушая известь. Увидев, что храм рушится, Меридита велела жрецам выкорчевать растения. Но жрецы не смогли этого сделать, и лозы вырастали всё выше и выше. Фасад стал осыпаться. Меридита пришла сама уничтожить растения – оказалось, что ей не под силу побороть дар Проаса.

В сердцах она пошла к Проасу и потребовала, чтобы тот убрал растительность, но бог отказался. Лозы возле храма Меридиты были не его рук делом. Если она хочет найти решение, пусть сначала найдет причину. Меридита разыскала жрицу Проаса и велела ей убрать лозы, но жрица сказала, что растения засохнут сами собой, когда к ней вернется пропавшая дочь.

Меридита не ожидала такого ответа. Обычно смертные не спорят с богами. На это отважился только один из смертных и за свою дерзость был наказан безумием.

– Твоя дочь? – Меридита не поняла, о ком идет речь.

– Геспира, – напомнила мать.

Богиня удивленно приоткрыла рот.

– А, та прелестная девушка, – вспомнила она. – Ей сейчас хорошо. – Меридита постаралась успокоить расстроенную мать.

– Тогда, надеюсь, тебе тоже будет хорошо с твоим осыпающимся храмом. – Жрица повернулась к богине спиной и вошла в свой дом.

– Полно, полно, – остановила ее Меридита. Она любила своего сына, но свой храм любила все-таки больше. – Выходи, окаянная женщина, – сказала богиня. – Пойдем вместе за твоей дочерью.

И богиня с матерью девушки отправились к пещерам в недрах Священной горы Гефестии.

В кружке теплого света горящей лампы Горреон сидел у ног Геспиры и слушал, как она поет. Девушка пела о каплях весеннего дождя, о зеленой траве, и Горреон слушал, склонив голову.

– Ты будешь скучать по дождю? – спросил он.

– Да, – ответила Геспира.

– И по солнцу?

– Да, – ответила Геспира.

– Ты уйдешь от меня, чтобы вернуться к солнцу и дождю?

– Нет, – ответила она. – Останусь.

Горреон взял ее на руки. Она положила голову ему на плечо, и он обхватил ее широкой ладонью, как мать лелеет свое дитя, и понял, что не может оставить ее у себя.

– Тебя привела моя мать, – сказал он.

– Я сама захотела прийти, – ответила Геспира.

– Она привела тебя прямо из дома или вы сначала заходили в ее храм?

– Мы сначала заходили в ее храм.

– Ты там что-нибудь ела?

– Нет. – Геспира улыбнулась ему в плечо – неужели он считает, что у нее хватит глупости съесть хоть крошку со стола его матери?

Горреон не стал спрашивать, пила ли она что-нибудь. Если она ответит «да», это будет невыносимо, и он не видел нужды спрашивать.

– Пойдем. – Он провел Геспиру по подземным ходам и вывел на склон горы.

Там они повстречали богиню и мать Геспиры. Мать подбежала к Геспире, обняла дочь. Горреон отвел глаза. Отпустил руку Геспиры, но она прильнула к нему.

– Ты беспокоилась? – спросила она у матери.

– Тебя нет уже целый год, – ответила мать.

– Всего один вечер, не больше, – возразила Геспира. Повернулась к Горреону, и тот смущенно потупился.

Он объяснил:

– Здесь, возле Священной горы, время течет не так, как везде. Оно кружится вихрями. Если захотеть, его поток может в мгновение ока унести тебя на целый год.

– И ты захотел? – укоризненно спросила Геспира, и Горреон кивнул. Он мечтал перенести девушку вперед на сотню лет, туда, где мать никогда бы не нашла ее, но передумал.

– Разве она тебе не подходит? – спросила Меридита. Она впервые внимательно присмотрелась к девушке и поняла, что та не только красива, но и умна. Кому нужны умные девушки? – Вот и хорошо, – добавила она. – Мать как раз хочет вернуть ее.

– Она мне очень даже подходит, мама, – сказал Горреон. Меридита с ужасом заметила, что он сердится, и сердится он на нее.

– Но ты же привел ее обратно, – сказала богиня.

– Я хотел отпустить ее. – Горреон повернулся обратно к пещере, но Геспира не выпустила его руку.

– Ну ладно, если нравится, оставь ее себе, – махнула рукой Меридита. – Что мне один храм? Пусть даже и любимый. Обойдусь и без него.

– Я просил привести женщину, которая сама захочет стать моей женой, – напомнил Горреон.

– Я и захотела, – откликнулась Геспира.

– Вот видишь? – улыбнулась Меридита.

– В твоем храме, мама, она ничего не ела, – сказал Горреон. – Что она пила?

Меридита покраснела, как могут краснеть только богини.

– Ничего, – ответила Геспира и подергала Горреона за руку, чтобы он обратил на нее внимание. – Ничего, – заверила она его. – Вылила питье в свою корзинку.

– Ах ты пройдоха! – воскликнула Меридита.

Но Горреон лишь стоял и щурился, как сова на солнечном свету.

– Я сама захотела остаться, – повторила Геспира, и Горреон ей поверил. Геспира распрощалась с матерью и вернулась вместе с ним в недра Священной горы, а вьюнки, посаженные матерью Геспиры, окутали храм Меридиты сверху донизу. Когда Геспира выходила из пещеры навестить мать, лозы ненадолго замирали, но в остальное время росли буйной зеленью, и в конце концов вся известь превратилась в пыль, храм обрушился, и осталась от него лишь груда камней, укутанных зеленой листвой и красными цветами.

Что же до Геспиры и Горреона… Они смертны, но кто знает, как течет время у подножия Священной горы Гефестии? Люди верят, что они живы и поныне, и рудокопы сквозь стук своих кирок часто слышат пение Геспиры.

* * *

История закончилась. Волшебник молчал и лишь с восхищением смотрел на Эддис. Она сидела, скрестив ноги, среди свертков с едой, вполне довольная, но потом под взглядом волшебника слегка смутилась.

– А мать Геспиры? – спросил наконец волшебник. – Она скучала по дочери?

– Со временем привыкла, – ответила Эддис. – Как все матери.

– По другой версии, она потеряла рассудок и бродила по пещерам, без конца призывая свою дочь, и ее-то голос и слышат рудокопы, – добавил Эвгенидес с закрытыми глазами.

– Легенду рассказывают по-разному, – признала Эддис.

– Я и не знал, что рассказчик может вложить в историю так много своей души. – Волшебник привык к сухим научным записям, в которых не слышен голос рассказчика, облекающего суть легенды в другие слова, более созвучные настроению слушателей и его собственным взглядам на мир. Он слышал рассказы Эвгенидеса, но не осознавал, что трактовка вора – это не просто искажение событий, вызванное несовершенством памяти.

– Продолжайте, – улыбнулся Эвгенидес, по-прежнему не открывая глаз. – Скажите моей королеве, что она портит древние мифы, созданные много веков назад рассказчиками получше нее.

– Не посмею, – покачал головой волшебник.

– Думаю, такие легенды ходят повсюду, – сказала королева. – Вы наверняка в детстве слышали что-то подобное от своих нянюшек.

Волшебник покачал головой. Эвгенидес ткнул королеву. Он знал, что вся семья волшебника умерла от чумы, а его самого воспитали чужие люди. В ранней юности он по собственной просьбе был отдан в ученичество к городскому богослову, а когда выяснилось, что одной наукой не прокормиться, ушел в солдаты. В детстве ему явно было не до легенд.

Помолчав, королева спросила:

– Волшебник, чем вы намерены занять себя во время пребывания у нас?

– Может быть, буду собирать другие легенды, – улыбнулся он.

– А как же ваша история Вторжения? – спросил Эвгенидес.

– Так как большая ее часть осталась в Саунисе, работу придется прекратить, – хмуро ответил волшебник.

– Хотите, я вам ее принесу? – предложил Эвгенидес.

– Не вздумай! – хором воскликнули королева и волшебник.

Эвгенидес опять улыбнулся, радуясь, что сумел вывести из себя сразу обоих.

– Лучше я перепишу ее с самого начала, – добавил волшебник.

– Можете работать в библиотеке, – любезно предложила королева.

Эвгенидес наконец-то открыл глаза и подскочил:

– Что? В моей библиотеке? Чтобы он каждый день путался у меня под ногами?

– Эта библиотека моя, – напомнила королева своему вору.

– Сам виноват, – заметил волшебник, любуясь тем, как внезапно изменился ход разговора.

Эвгенидес фыркнул, снова лег и закрыл лицо руками.

А Эддис порадовалась, что на сей раз его приступ дурного настроения благополучно миновал.

* * *

– Ваше величество!

Секретарь архивов остановился в дверях – ждал, пока Аттолия узнает его.

Ее побеспокоили не вовремя. Стоял поздний вечер, и она с наслаждением ужинала в одиночестве, потому что днем поесть не хватило времени. К ней попытался присоседиться медийский посол, но она пригладила ему перышки и отправила прочь, сославшись на недомогание, из-за которого вынуждена ограничиться бульоном и хлебом.

– А когда на столе пусто, то и за столом невесело, не правда ли, Нахусереш?

Если это и было шуткой, то лишь отчасти, и он вежливо откланялся. Он предпочитал мясные блюда, и Аттолия это знала. Но едва она обмакнула кусочек хлеба в бульон, как постучался Релиус.

– В чем дело? – спросила она.

– Королевский волшебник Сауниса. Мы нашли, где он находится.

– И где же?

– В Эддисе, ваше величество. По всей видимости, его держали в охотничьем домике в прибрежной провинции.

Она ждала. Известие о том, что волшебника перевезли в столицу, удивило бы только Сауниса. А Релиус вряд ли стал бы беспокоить ее за ужином ради такой малозначительной новости.

– За ним приехала лично королева Эддис, – продолжал Релиус. – Со своим вором. На обратном пути они устроили привал. Говорят, они очень… близки.

Это было самое мягкое из слов, какими он мог бы передать суть сплетен, ходящих при эддисском дворе. Возможно, интрижка завязалась уже давно, а его шпионы и не догадывались. Если эддисская королева и ее вор делали вид, что не ладят, то, вероятно, для того чтобы скрыть все его подвиги: уничтожение саунисского флота и похищение волшебника. Наверняка это сделал он по ее поручению.

– Прочь, – коротко приказала королева.

Служанки с секретарем остались ждать у закрытых дверей личного обеденного зала, внимательно слушая, как внутри звенит фарфор. Сначала бились об пол сметенные со стола тарелки, за ними последовали амфоры. Грохнуло тяжелое резное кресло – королева, обычно хладнокровная, с трудом оторвала его от земли и опрокинула. Затем с нежным перезвоном запрыгали по кафельным плиткам серебряные ножи и вилки. Когда наступила тишина, служанки постучались и осторожно вошли, стараясь ступать уверенно. Королева терпеть не могла, когда к ней входят крадучись. Аттолия снова сидела в своем кресле – сумела поднять его сама. Руки лежали на коленях, лицо ничего не выражало. Она размышляла. Пока служанки прибирались, она пыталась оценить опасность, которую отныне представляет Эвгенидес.

* * *

В Саунисе теперь был новый волшебник. Он не считал, что сумеет долго продержаться в этой должности, и горячо надеялся покинуть службу с головой на плечах. Ему-то и выпала сомнительная честь доставить королю печальную новость.

– Значит, он работал на Эддис, – произнес король.

Новый волшебник на миг заколебался, прикидывая, что лучше – сохранить верность истине или не раздражать вспыльчивого короля. Он был кабинетным ученым, выдернутым на новую службу по приказу короля, и не имел задатков придворного. И скрепя сердце предпочел сказать правду.

– По правде говоря, ваше величество, не думаю, – с трудом произнес он.

– Не работал на Эддис? Тогда какого черта он там делает? Прохлаждается?

– Мне кажется, ваше величество, он отсутствует здесь исключительно по собственной воле.

– Что это значит? – нетерпеливо перебил король.

– Ученик, который сообщил, что видел возле его покоев аттолийца… По-моему, он ошибся.

– По-моему, это очевидно. Иначе мой волшебник сейчас был бы в Аттолии. Разве не так? – рявкнул король.

Новый волшебник продолжал настаивать на своем:

– Его сознательно ввели в заблуждение, ваше величество. Думаю, это был эддисиец, который хотел, чтобы его приняли за аттолийца, и он заплатил ученику, чтобы тот предал моего предшественника и направил нас в ложную сторону.

– Если не можешь выражаться яснее, я найду того, кто сможет, – пригрозил король.

Новый волшебник с трудом подбирал слова:

– Ученик предположил, что аттолийцы использовали волшебника в своих целях и более в нем не нуждаются, а поэтому хотят, чтобы он был устранен нашими руками. Я же, напротив, считаю, что мой предшественник ни в чем не виноват. Эддисский вор лично заплатил ученику и сделал это потому, что мой предшественник согласился бы на бегство в Эддис, только если бы боялся за свою жизнь.

– Эвгенидес? В мегароне? – Когда ученик волшебника доложил Саунису, что его учитель впустил в дворцовые коридоры королевских шпионов, король Сауниса пришел в ярость. Но мысль о том, что во дворце побывал Эвгенидес, леденила кровь. – Какого дьявола он тут делал?

– Гм, похищал вашего волшебника, господин.

Король оторопел. Потом вскочил на ноги и заорал:

– Стража!

Глава Десятая

Наутро после путешествия через весь Эддис, когда они с королевой привезли волшебника, Эвгенидес проснулся спозаранку. Все тело болело. С одной рукой ехать верхом было тяжело – хотя, по правде сказать, и с двумя получалось ненамного лучше. Королева согласилась не гнать лошадей, а ехать шагом. Жители выходили на улицы, стояли вдоль дорог, чтобы посмотреть на них. Никто не приветствовал королеву восторженными криками. Жители этой страны не любили шума и гама, зато улыбались и махали вслед. Они были рады видеть не только Эддис, но и Эвгенидеса. А он был готов провалиться сквозь землю. Вспомнив эти бесчисленные взгляды, он содрогнулся.

Когда босые ноги коснулись каменного пола, он содрогнулся еще раз. По утрам в горах всегда бывало прохладно. Ругаясь про себя, пошарил рукой среди аккуратно сложенных рубашек в шкафу. Стоило отвернуться, как отцовский лакей сразу же наводил порядок, а пока Эвгенидес пропадал в Саунисе, некоторое количество его самых ветхих пожитков бесследно исчезло.

– О да, в следующий раз, когда соберусь в Аттолию, я буду совершенно незаметен, – ворчал он вслух. – В парадном эддисском мундире с золотым шнуром по всему переду.

Он выругался опять – на сей раз потому, что не мог найти свою саблю. Чтобы ее отыскать, пришлось вытряхнуть из шкафа всё до последней тряпицы. Все сброшенное он оставил лежать на полу. Теперь комната стала больше походить на его собственную.

– Лучше б я лег обратно спать, – проворчал он, однако вытащил саблю и ножны вместе с перевязью и бросил на неубранную кровать. На простынях остались масляные пятна. Кто-то постарался, чтобы сабля за время бездействия не заржавела. Он раздвинул занавески и пожаловался – самому себе, больше слушателей не было, – что на улице еще темно, однако трудно было не заметить солнечные лучи, игравшие на горных вершинах по ту сторону долины. Он притих, только когда сел за стол и достал металлический крюк и кожаную манжету, надевавшуюся на обрубок правой руки. Посидел немного, держа их в руке, потом положил обратно и стал искать хлопковый рукав, обычно укутывавший руку под протезом.

Рукав нашелся, но теперь потерялась маленькая застежка, крепившая его. Помнится, он уронил ее, когда раздевался накануне вечером. Не слышал, чтоб она стукнулась об пол. Значит, затерялась на узорчатом ковре у камина, и ползать придется битых полчаса. Вздохнув, он выдвинул ящик письменного стола, пошарил внутри и отыскал ей замену. Заколол рукав, аккуратно разгладил складки и, стиснув зубы, просунул руку в кожаное кольцо у основания крюка. Кольцо сидело плотно, чтобы он мог ловить и тянуть предметы. Если носить его слишком долго, кожа делалась белая и бескровная, частенько вздувались пузыри, хотя местами уже появились твердые мозоли.

Гораздо сильнее его беспокоили фантомные боли в руке, которой не было. Иногда он просыпался по ночам от жестокой рези в правой ладони, которую поранил, сбегая из Аттолии. Та ссадина так и не успела зажить. Видимо, эта мука будет терзать его до самой смерти. Он старался не думать об отсутствующей руке, но иногда ловил себя на том, что пытается левой рукой потереть ноющую правую.

Опять заворчав, он натянул сапоги, которые велел сшить прошлой зимой, когда выяснилось, что старые стали тесноваты, повесил на плечо перевязь с саблей и спустился в оружейный двор, где курсанты и солдаты разминали мускулы и проверяли снаряжение перед тренировкой. Оружейная мастерская выходила на две стороны двора. Эвгенидес подошел туда и положил саблю на рабочий стол.

Оружейник кивнул:

– Да, тебе нужна новая. С этой не достичь нужного баланса.

Во дворе повисла тишина.

– У вас есть подходящая тренировочная сабля? – спросил Эвгенидес, повернувшись к тишине спиной.

Оружейник снял со стены нужный клинок.

Эвгенидес взял саблю и услышал, как в мастерскую кто-то вошел. Обернулся – сзади стоял отец.

Эвгенидес приветственно кивнул. Отец жестом велел ему выйти на тренировочную площадку. На ходу Эвгенидес поймал на себе внимательный отцовский взгляд.

– Думаешь, она не заметит? – спросил отец.

– Не заметит что? – с невинным видом поинтересовался Эвгенидес.

– Пропавшую фибулу с рубинами и золотыми бусинами у тебя на рукаве.

– Это гранаты и золотые бусины.

– Как я слышал, это были рубины.

– Говорят, для лжецов и глупцов нет надежды в этом мире.

– И что тебе тогда остается? – прищурился отец.

Эвгенидес рассмеялся.

– Обладание королевской гранатовой фибулой. Так ей и надо. Я ей говорил не надевать ее с оранжевым шарфом из Эблы. Здесь внизу всегда так тихо? – спросил он.

В открытом дворе стоял обычный деловитый шум, и по лицу военного министра быстро – так быстро, что и не заметить, – промелькнула мрачная улыбка.

– Начинай с основных упражнений.

– Как скажешь. – Эвгенидес всем своим видом показывал, что не желает ничего делать.

– Так и скажу.

Прошло несколько часов. Эвгенидес, обливаясь потом, с наслаждением ругался. Мышцы, одеревеневшие после долгой езды верхом, наполнились новыми волнами боли и усталости.

– Я совсем забыл, что терпеть это не могу, – проворчал он.

Отец отозвался:

– Если бы ты не перетрудился в первый же день, то было бы не так больно.

Эвгенидес поднял глаза. Солнце уже поднялось над высокой дворцовой стеной.

– Поздно уже, – удивился он. Двор вокруг них опустел. Даже оружейник погасил огонь и куда-то исчез. – То-то я думаю, чего это мне так хочется позавтракать.

Военный министр покачал головой. Он всегда знал, что его младший сын при всем его ворчании обладает сосредоточенностью и терпением, без которых не стать отличным фехтовальщиком. За эти самые добродетели Эвгенидесом восхищался его дед. Военный министр до сих пор в глубине души жалел, что его сын не захотел идти в солдаты; приходилось напоминать себе, что и в ратном деле Эвгенидес тоже мог бы лишиться руки. Ни одна из этих профессий не обещала легкой жизни.

Королева собрала Совет в зале с картами. Эвгенидес присутствовал тоже. Советники бросали на него удивленные взгляды – лишь немногие знали, что затворничество вора было мнимым. И поскольку было невозможно и дальше делать вид, будто он ей не служит, королева попросила его выслушать мнение советников лично, а не через вторые руки. Однако его официальные обязанности были расплывчаты. Он не являлся министром и не занимал никакой должности. Поэтому сел не за стол, а в кресло у стены.

Слегка подавшись вперед, королева могла наблюдать за ним сквозь ряды сидевших за столом министров. Когда совещание было в разгаре, он откинулся вместе с креслом к стене, украшенной картой, и закрыл глаза.

Карта изображала Саунис, прибрежные острова, а также Эддис и Аттолию. Другие страны тоже были, но чем дальше от Эддиса, тем менее точной становилась карта. Дальние края были нарисованы больше ста лет назад и служили скорее украшением. Более полезные карты были скрупулезно начерчены на листах пергамента и разложены на столах по всему залу.

Королева потерла виски и подвела итог услышанным докладам:

– Мы не продадим пушки Саунису. Он слышал о волшебнике и знает, что его флот погубила не Аттолия. Его солдаты пытались перехватить последний обоз с зерном и припасами прямо в ущелье. Они не смогли развернуть повозки назад и поэтому просто загнали их в реку. Жаль, что мы не сможем доставить эти припасы в горы, но у нас есть и другие поставки. А пушки мы придержим.

Она побарабанила пальцами по подлокотнику и продолжила:

– Чтобы купить корабли, Саунис опустошит свою казну. Понятия не имею, чем он будет их вооружать без наших пушек. Разве что найдет союзника, который продаст ему корабли вместе с артиллерией. Будем надеяться, что не найдет. Тем временем Аттолия вовсю пользуется своим превосходством над Саунисом на море. Думаю, вы все слышали, что она отвоевала Хиос и Серу. И еще захватила Тикос. Мы надеялись, что она на этом успокоится, но, похоже, она и не собирается уводить свою армию из ущелья. Наш посланник с предложением мира был отвергнут. Мы не сможем торговать ни с Аттолией, ни с Саунисом, и зима выдастся тяжелой. Скоро начнутся осенние шторма. Военные корабли вернутся в свои гавани. После этого нам предстоит обороняться по всем фронтам, пока зимние снега не перекроют ущелье.

– А нейтральные острова? – спросил кто-то из советников. – Аттолия их тоже захватит?

– Зависит от того, успешно ли будут действовать на море ее корабли. Нейтральная территория, если ее поделить поровну, представляет ценность для обеих сторон – это безопасная гавань, которую даже не надо защищать. Если Аттолия почувствует силу, если будет постоянно брать верх, то может захватить и нейтральные острова. Их уже предупредили, что сопротивляться не надо. Будем надеяться на лучшее.

– А пираты? – спросил еще один советник.

– На данный момент ни у одной из сторон не хватит сил патрулировать морские пути. Пиратство будет расти с быстротой, которая, думаю, никого здесь не удивит. – За столом послышались смешки. Никто и впрямь не удивился.

Министры один за другим представили доклады о распределении зерна, о потреблении ресурсов, о расположении вооруженных сил, прочую жизненно важную государственную статистику. Когда совещание закончилось, они встали, церемонно откланялись и оставили королеву обдумывать услышанное.

Эвгенидес остался. Он до сих пор сидел, откинувшись к стене и закрыв глаза. Эддис пригляделась к нему. Между бровей пролегла глубокая складка – значит, рука по-прежнему болит. Он никогда не жаловался и на любые расспросы огрызался. А в остальном стал очень вежливым и замкнутым. Редко начинал беседу первым, и люди не спешили заговаривать с ним, если видели, что складка на лбу стала глубже – она означала, что сегодня боль мучает его сильней обычного.

Эддис не знала, приносит ли еще Эвгенидес подношения своему богу. Никто больше не жаловался ей на пропавшие сережки и другие безделушки. Эддис заметила на рукаве у Эвгенидеса свою фибулу, но она исчезла еще до его последнего визита в Аттолию. За спиной у Эвгенидеса Эддис несколько раз слышала, как люди жалуются, что им не хватает его едких замечаний. Но сама она гораздо сильнее скучала по его ухмылке. Время он времени он улыбался, и его улыбки в силу своей редкости были очень милы, но никогда не ухмылялся.

Она вздохнула:

– У Аттолии отличный советник.

Эвгенидес приоткрыл и снова закрыл один глаз.

– Кто?

– Медийский посол. Наверняка это он посоветовал ей взять Тикос и напасть на Киморену. Для нее они не имеют большого стратегического значения, но, если Медия захватит земли по эту сторону Срединного моря, эти острова тоже перейдут им. По-видимому, у Аттолии с этим медийцем столь же близкие отношения, какие приписывают нам с тобой.

– Орнон говорил, если бы не медиец, она бы меня повесила, – отозвался Эвгенидес. Орноном звали посла, которого Эддис отправила в Аттолию спасать своего вора.

– А ты сам не помнишь?

Эвгенидес покачал головой:

– Эта часть как в тумане.

Эддис не стала спрашивать, какие воспоминания запечатлелись четче. Можно было догадаться.

– Тогда, по-видимому, я перед ним в долгу, – сказала она.

Передние ножки кресла внезапно стукнулись об пол, он открыл глаза и ожег ее взглядом. Обиделся.

– Я что, должна желать тебе смерти, Ген? – спросила она.

Они впились друг в друга глазами. В конце концов он вздернул голову и заявил:

– Нет, ты не обязана желать мне смерти и не обязана чувствовать себя в долгу перед этим негодяем медийцем, а я не обязан выслушивать нотации о жалости к себе и не желаю слышать о том, что в этой стране люди каждую зиму теряют руки и ноги из-за обморожений.

Он снова откинул кресло к стене и с угрюмым видом скрестил руки на груди.

– Ген, ты сегодня обидчивый?

Он вздохнул:

– Да ну тебя.

– Сколько народу лишаются рук и ног из-за обморожений за одну зиму? – мягко спросила она.

– Не так уж много. Обычно теряют только пальцы. Думаю, несколько человек.

– Это тебе Гален сказал?

– Угу.

– Он весьма тактичен.

Эвгенидес горько улыбнулся:

– Я сам его спросил.

Она ответила такой же горькой улыбкой.

– О чем ты думаешь, когда смотришь вот так? – спросил Эвгенидес.

– Руки чешутся убить королеву Аттолии, – призналась Эддис.

Эвгенидес встал, повернулся к ней спиной, выглянул в узкое, глубоко утопленное в стену окно.

– Ненавижу того медийца, – произнес он.

– Ген, руку тебе отрубил не он, а Аттолия, – напомнила Эддис.

Эвгенидес пожал плечами:

– Если бы меня повесили, началась бы война?

– Да, – ответила Эддис. И, не в силах врать, добавила: – Может быть.

– Значит, война началась вот из-за этого. – Он поднял искалеченную руку. – Можешь это отрицать?

– Не могу, – сдалась Эддис. – Но, как я уже сказала, руку тебе отрубила Аттолия.

– Из-за медийца, – ответил Эвгенидес. – Если бы он не выступил, она бы меня повесила. Орнон разозлил ее так, что она была готова меня четвертовать. Правда, – в свою очередь не стал врать он, – мне бы не очень хотелось быть четвертованным.

– А мог ли медиец предвидеть, что разжигает войну? – спросила Эддис.

– Еще как мог, – ответил вор.

Эддис притихла, глядя на стол, усеянный отчетами о военных потерях и затратах на войну с Аттолией.

– Тогда я не считаю, что я перед ним в долгу. – Она окинула взглядом ворох бумаг, где перечислялись оставшиеся у нее ресурсы, численность армии, поставки провизии, боеприпасы. – Он расставил в проливах войсковые транспортные корабли, – сообщила королева. – Они, как вороны, только и ждут, чтобы наброситься на мертвые тела. Интересно, знает ли Аттолия.

* * *

Аттолия знала. Еще до того, как эти корабли покинули свою гавань, она знала, что они посланы патрулировать ее берега. Знала, сколько их, много ли на них живой силы и пушек. Знала, что ее бароны информированы столь же хорошо. В последнее время они притихли, словно птички, прячущиеся в кустах, когда на охоту выходит лиса. И еще знала: ей повезло, что медийский император отправил к ней посла, привлекательного не только политически, но и внешне. Все ее придворные знали, что королева не выносит лести, и редко прибегали к ней, однако лесть Нахусереша она принимала с улыбкой, радуясь комплиментам, которыми он ее осыпал. И даже больше его комплиментов ей нравилось видеть смятение на лицах баронов, когда те смотрели, как она опускает глазки и трепещет ресницами, точь-в-точь как молодые служанки, кокетничающие со своими ухажерами. Аттолии нравилось быть рядом с медийцем. Нравилось изображать перед ним милую женщину, а не королеву-воительницу. Когда Нахусереш сопровождал ее, она охотно выслушивала его остроты, благосклонно принимала двусмысленные ласки – он частенько брал ее под руку или склонялся чуть ближе, чем позволяли приличия. Она надеялась, что никто не расскажет Нахусерешу, как она обошлась со своим последним воздыхателем, – хотя, возможно, если бы медиец узнал об этом, то стал бы ухаживать еще настойчивее.

Ее служанки были полностью согласны с мнением своей госпожи о внешности медийца. По утрам и вечерам, одевая и причесывая королеву, они охотно перемывали ему косточки. Аттолия позволяла им сплетничать, лишь бы не выходили за рамки. Она с удовольствием слушала их болтовню, однако сама не принимала в ней участия.

– Говорят, медиец заказал себе новую тунику с золотой нитью и драгоценными камнями у воротника.

– Говорят, у него несколько гарнитуров с изумрудами, и лакей каждый раз перешивает их на ту одежду, какую он с утра соблаговолит выбрать.

– Купил бы других камней, – сказала Фрезина. Самая пожилая из служанок Аттолии, она сидела у окна и заштопывала подол одного из королевских платьев. – Таких, чтоб хорошо сочетались с рубинами. – Она бросила выразительный взгляд на рубины, вплетенные в волосы королевы.

Не у всякой служанки хватило бы смелости лукаво подтрунивать над своей госпожой. Однако Аттолия и впрямь часто улыбалась медийцу, позволяла при рукопожатии держать ее за руку на мгновение дольше положенного, а он называл ее «дорогая королева» или просто «моя дорогая».

– Таких, какие хорошо подходят к его бороде, – хихикнула другая служанка, помоложе. После ее опрометчивых слов повисло тягостное молчание. Служанки смущенно глядели на королеву.

– Хлоя, – сказала Аттолия.

– Да, ваше величество.

– Иди принеси мне что-нибудь.

– Что вам угодно, ваше величество?

– Не знаю. Пойди разберись.

– Слушаюсь, ваше величество, – пролепетала Хлоя и упорхнула.

После ее ухода разговор перешел на более безопасные темы.

Глава Одиннадцатая

Весь Эддис молился, чтобы пассатные северо-западные ветра установились как можно позже, и, словно в ответ, так оно и случилось. Саунис на оставшихся кораблях перевез свою армию на острова, чтобы защитить хотя бы то, что удастся. Аттолия беспрерывно атаковала и отвоевывала один остров за другим. Медиец нашептывал ей на ухо советы, и она внимательно слушала. Она всегда была хорошей слушательницей, и медиец видел, что его советы выполняются. Он был умелым военачальником, и Аттолия это ценила.

– Она знает о наших кораблях? – спросил его Камет.

– Сомневаюсь, – ответил медиец. – Все силы своей разведки она направила против баронов, стараясь удержать их в узде. Она имеет очень мало представления о том, что творится за пределами ее крохотной страны, и, похоже, не интересуется делами широкого мира. Подозреваю, она восседает на троне благодаря тем самым баронам, которых подозревает в измене. Не знаю, кто еще помогает ей удерживать власть.

– Вы спросите ее о посольстве на Киморене? Этот остров понадобится нам как база для высадки.

– Уже спросил. Она была настороже, ушла от ответа, но со временем я своего добьюсь. Не составит труда убедить ее, что посольство будет маленьким и безобидным, что его единственная задача – время от времени направлять посыльный корабль из нашей благожелательной империи в ее страну.

– Нам все равно нужен повод высадиться тут, на материке.

– Он у нас появился, – заверил посол. – Торопиться некуда. И как только мы закрепимся здесь, нас уже не сдвинуть.

* * *

Когда наконец начались северо-западные пассаты, Саунис отвел войска от островов. Маловероятно, что Аттолия, рискуя собственным флотом, нападет в разгар зимних штормов. А если все же рискнет, пусть островитяне защищаются сами. Свой флот он поставил в укрытых гаванях и вплотную занялся врагом на суше – Эддисом. То же самое сделала и Аттолия.

Горы защищали Эддис лучше всякой армии, но в обороне зияли бреши. Одной из них был Иркесский лес – полоса соснового бора, покрывавшая пологий склон. Он был легкой дорогой в горы. Однажды Саунис попытался провести там свое войско, и Эддис пригрозила, что сожжет лес дотла. Саунис отступил. А когда морская война на время затихла, Саунис вернулся в Иркесский лес, спалил его сам и пошел в наступление по пепелищу.

На границе с Аттолией защита была надежнее. Новенькие пушки в ущелье преграждали дорогу аттолийской армии. Помимо этого, единственный возможный путь для войска пролегал по каньону, когда-то прорезанному рекой Арактус перед слиянием с Сеперкией. При строительстве Гамиатесского водохранилища реку повернули в другое русло, и она стала впадать в Сеперкию ниже по течению. Старое речное русло и дорогу, идущую вдоль него, защищали огромные укрепленные ворота у подножия горы, и дополнительной линией обороны этих ворот служила пропасть, по дну которой текла река Сеперкия.

Поняв, что не сможет ввести войска в Эддис, Аттолия сменила тактику. Она посылала в горы небольшие отряды, и те под покровом темноты нападали на крестьянские дворы в уединенных долинах. Многие из этих дворов пустовали, хозяева сражались в эддисской армии, их семьи укрылись в столице, оставив поля на сожжение аттолийским налетчикам.

Бесчисленные стада овец, наводнявшие столицу прошлой зимой, рассеялись. Кого-то перевезли обратно на пастбища в прибрежных провинциях, но большую часть забили, чтобы прокормить жителей. В каждом храме дымились жертвенные свечи – люди молились о скорейшем приходе дождей, чтобы те смыли захватчиков с горных склонов, и о снегах, которые закроют все подступы к столице.

Когда наступили холода, Аттолия отозвала налетчиков. Саунис, проиграв битву за Иркес, отвел свое войско, и Эддис наконец перевела дыхание. Измученные солдаты вернулись на отдых к своим семьям. В железорудных шахтах работы шли безостановочно – ее величеству были нужны пушки взамен тех немногих, что остались стоять над руинами Иркеса. Осенние дожди смыли золу и пепел. Вода прорезала в мягких склонах борозды, их края осыпались, борозды превратились в канавы, и пологий склон оказался исчерчен бесчисленными оврагами. Они надежно преградят путь любому войску, решившему подняться в горы. Ручьи, наполненные глиной, покраснели, будто от крови.

* * *

В столице Эддиса дворец стал снова наполняться лордами и баронами, офицерами в вышитых туниках. На торжественных обедах в церемониальном зале горели свечи – Эддис старалась соблюдать видимость ритуалов мирного времени.

Однажды зимой к Эвгенидесу пришел врач одного из военных госпиталей. В тот же день, ближе к вечеру, паж принес королеве записку, и Эддис, прервав совещание с мастером литейного цеха, поднялась на дворцовую крышу. Вдоль стен тянулись широкие дорожки, по которым в хорошую погоду прогуливались придворные. На парапете сидел Эвгенидес. Эддис подошла к нему, но остановилась футах в пяти. Не хотела пугать его неожиданным появлением. Его ноги болтались в воздухе на высоте четырех этажей.

Он чуть-чуть повернул голову, глянул на нее уголком глаза.

– Ты до сих пор приставляешь ко мне надсмотрщиков? – спросил он. – Мне даже не разрешается погожим днем посидеть на крыше?

– День не такой уж погожий, – отрезала Эддис. И верно, холодный ветер гнал над дворцом крупные хлопья снега. – Ты сидишь тут уже битый час, и стражники нервничают. – Она уселась рядом на невысокий каменный парапет.

– Ты слышала, что произошло? – спросил Эвгенидес.

– Слышала, что один из врачей попросил тебя посетить военный госпиталь и ты пошел с ним.

– Он повел меня к ампутантам.

– О боги.

– Потому что пушки разрывают людей на куски, а доктора зашивают открытые раны…

– Эвгенидес…

– Потому что мы, конечно, не хотим, чтобы люди гибли из-за таких пустяков, как нехватка рук или ног…

Он окинул взглядом долину. Вдалеке высилась Священная гора Гефестии, на одном из ее склонов виднелось Гамиатесское водохранилище.

– Этот чертов доктор попросил меня навестить раненых. Потом водил меня перед всеми этими несчастными калеками, словно говоря: «Смотрите, вот эддисский вор, у него нет руки, но это его не беспокоит». Будто я священный талисман, который вылечит их, они вскочат с постели и будут жить долго и счастливо.

– Эвгенидес…

– Ну, я, словно жрец какой, похлопал их всех по плечу, потом выскочил наружу, и меня вырвало.

Он подался вперед, поглядел на горный склон, уходивший далеко вниз у него под ногами. Эддис, сидя ногами внутрь стены, еле удержалась, чтобы не дернуть его за рукав и не втащить обратно. Напоминать вору о равновесии – все равно что говорить мастеру-фехтовальщику: «Осторожно, не порежься».

– Тот доктор, – пробормотал Эвгенидес. – Ну почему он не сказал: «Смотрите, это тот самый злополучный эддисский вор, из-за которого и случились все ваши несчастья»?

– Ген, – твердо перебила Эддис, – ты не виноват, что началась эта война.

– А кто же тогда виноват? Я попался в ловушку Аттолии.

– Тебя послала я.

– Ты меня послала, а я попался. Она расставила западню и захлопнула ее, потому что ее донимал Саунис, а Саунис донимал ее по наущению волшебника, который боится медийцев, а на императора Медии, полагаю, давит кто-нибудь еще. Так кто же в конце концов виноват в этой войне? Боги?

Он поднял глаза и посмотрел в затянутое облаками небо. Эддис, предостерегая, коснулась его руки.

– Ладно, ладно, буду следить за языком, – пообещал Эвгенидес. – Научился в последнее время. И не хочу, чтоб облака разошлись, на солнечном луче спустилась Мойра и велела мне заткнуться. Но хотелось бы знать: неужели мы воюем и люди гибнут только потому, что так пожелали боги? Есть ли воля Великой богини на то, чтобы Эддис был разрушен?

Эддис покачала головой:

– И все равно мы народ Гефестии. Я в это верю. А в остальном – не знаю. Жрецы учили меня много чему, но я все равно не понимаю, кто такие боги и что они способны совершить. Но, Ген, я твердо знаю: за свои решения отвечаю только я сама. И если я пешка в руках богов, то только потому, что они меня хорошо знают, а не потому, что они решают за меня. – Она вспомнила о свойствах камня Гамиатеса и добавила: – Мы не можем просить богов, чтобы они объяснили свои поступки. Лично я даже не хочу их просить.

Эвгенидес задумался, вспомнил свои приключения с Даром Гамиатеса и кивнул, соглашаясь.

Оба немного помолчали, потом Эддис заговорила опять. Ее слова удивили Эвгенидеса.

– Ты уже не мальчик-герой.

– А я им когда-то был? – Он удивленно выгнул бровь.

Она улыбнулась. Интересно все-таки, где он подхватил такую манеру.

– Да. Ты, конечно, был золотым мальчиком. Забавлял жителей всей страны. А с тех пор как поставил Сауниса на колени, стал к тому же любимчиком всего двора.

– Волшебник тоже говорил что-то подобное. Столько славы, и вся прошла мимо меня, – скорбно произнес Эвгенидес.

Эддис рассмеялась, положила руку ему на плечо.

Эвгенидес задумался над ее словами.

– Но для наших дражайших родичей я никогда не был любимчиком, – возразил он.

– Даже для них, – сказала Эддис. – Когда ты… вернулся, они злились не меньше остальных. – Она запнулась, слишком близко подойдя к болезненной теме. Он не любил разговоров о своей покалеченной руке. Упоминал о ней время от времени, иногда даже с улыбкой. Шутил, что это никак не повлияло на его навыки верховой езды – все равно он ездит хуже некуда. Но если об этом заговаривал кто-то другой, он заметно морщился.

Сидя рядом на холодном ветру, оба вспомнили родственников, которые не вернулись с войны. Степсис, Хлорус, Сосиас ушли с диверсионным отрядом в самом начале. Ранней весной Тимос преградил путь аттолийским войскам в ущелье. Еще двое, Клеон и Германдер, были ранены в бою и летом скончались от заражения крови. Другие погибли при пожаре в Иркесском лесу. Эддис вспомнила, какими они были в первые дни, когда Эвгенидеса принесли домой. Все рвались отомстить за своего вора.

– По-моему, им казалось, что только они имеют право окунуть тебя лицом в кадку с водой, а остальные пусть не смеют тронуть тебя даже пальцем. Тереспидес будет восхищаться тобой до конца своих дней, хоть и не станет в этом признаваться.

– Кажется, ты сказала, что этому пришел конец. А я всё пропустил.

– Я только сказала, что ты больше не мальчик-герой. Ты повзрослел. От тебя будут ждать даже большего – что ты выкрадешь волшебника и снова поставишь Сауниса на колени. Одной левой.

– Одной левой – может быть, но со мной было полным-полно твоих лучших солдат. Разве тут только моя заслуга?

– Полностью твоя, – ответила Эддис. – Если бы не ты, ничего этого не произошло бы. Заслуга – или, кто-нибудь скажет, вина – в этом только твоя, иначе Аттолия не боялась бы тебя.

Эвгенидес удивленно распахнул глаза.

– Да, она тебя боится. Весной или летом она захватит Саунис. Тогда мы снова предложим ей мир, и она примет это предложение, потому что опасается того, что еще ты можешь натворить, если наше внимание не будет отвлечено на Саунис.

Вид у Эвгенидеса был по-прежнему ошеломленный, и Эддис кивнула.

– Я бы хотела, чтобы она прекратила эту войну сейчас же, но понимаю, что за это тамошние бароны сожрут ее живьем. И все-таки она не настолько глупа, чтобы продолжать войну, если можно будет задобрить их хотя бы одной победой. А после разгрома Сауниса в Иркесском лесу она понимает, на что способны наши солдаты. – И тихо добавила: – Ген, для тех раненых в госпитале ты – священный талисман.

– Это ты по-своему, по-доброму велишь мне перестать хныкать?

– Да.

– Я не чувствую себя героем. Я чувствую себя идиотом.

– Думаю, так ощущают себя все герои. Но те люди в тебя верят.

– Я старался держать себя в руках. Дотерпел, пока выйду, и только тогда меня вывернуло.

* * *

Весной начались дожди. В низинах зацвели деревья. В Эддисе стали таять снега, и талые воды преградили все пути в горную страну. Жители Эддиса месили грязь по колено, мечтали о свежей зелени и все равно молили богов, чтобы дождь не прекращался. Аттолия и Саунис спешили засеять поля, прежде чем возвращаться к войне. Эддис ждала, что они будут делать: сцепятся друг с другом или снова двинутся в горы.

Дожди продолжались. Саунис не делал попыток вернуть острова, захваченные Аттолией. Вместо этого он неожиданно атаковал Тегмис, находившийся чуть ли не в гавани аттолийской столицы. Королевы в столице не было. Линии связи подвели, генералы сплоховали, и Тегмис пал.

Саунис захватил остров, но потерял в бою последний крупный корабль. Теперь ему не на чем было доставить войскам припасы или вывезти оттуда людей. Аттолия блокировала остров своим военным флотом и стала ждать. Саунис предложил мир, но Аттолия, сознавая свое преимущество, отклонила предложение. В горах Эддис с военным министром надеялись, что Саунис без своего волшебника наделает глупостей, однако их не покидала тревога.

– Он не настолько бестолков, – сказала Эддис.

– Ты уже поговорила с волшебником? – спросил военный министр.

– Да. Помощи от него мало, и, возможно, он сознательно не хочет сотрудничать. Но говорит, что ничего не знает о планах Сауниса.

– Поживем – увидим, – сказал военный министр.

* * *

Вечерами, пока слуги накрывали обед, придворные собирались в старом тронном зале. Четверо офицеров, уже осушивших несколько кубков разбавленного вина, шутили об угрозах со стороны королевы Аттолии, упомянутых в недавних донесениях эддисских шпионов. Во внезапной тишине их слова далеко разнеслись по залу:

– …отправить его в загробный мир слепым, глухим и с отрезанным языком…

Все глаза устремились на Эвгенидеса. Он стоял в другом конце зала в окружении своих дядьев. Всем было ясно, что Аттолия говорила о нем. Эвгенидес обернулся к толпе и склонил голову.

– А я так мечтал наведаться туда еще раз, – сказал он с притворной грустью, и люди, посмеиваясь, вернулись к своим разговорам. Эддис, стоявшая у камина, внимательно пригляделась к своему вору, но тот с непроницаемым лицом отвернулся обратно к дядьям. Королева жестом подозвала дворецкого и вполголоса велела ему рассадить гостей по-другому.

За обедом, сидя во главе стола, Эддис наблюдала за Эвгенидесом. По одну сторону от него сидел отец, по другую – Агапе, младшая дочь барона Фороса. Королева издалека не расслышала, что он сказал ей, усаживаясь, но Агапе ответила, и, похоже, они неплохо поладили. Эддис вполголоса вознесла молитву и завязала разговор со своими соседями.

– Кажется, тебе приходится терпеть мое общество чаще, чем ты заслуживаешь, – говорил Эвгенидес.

– Люди боятся, что всем остальным ты будешь грубить, – ответила Агапе с совершенно серьезным видом.

Эвгенидес испуганно вздрогнул.

– Грубить тебе попросту невозможно, – сказал он.

– Да, – все с тем же серьезным видом отозвалась Агапе. – Я для этого слишком очаровательна.

Эвгенидес, не выдержав, расхохотался, и суровое выражение Агапе сменилось улыбкой. Она была младшей и самой прелестной из четырех сестер. У остальных к красоте подмешивались следы сварливого нрава, но Агапе с ее добротой и остроумием была любимицей всего двора.

– У тебя ужасное настроение? – Она положила ладонь на руку Эвгенидеса. – Твой отец предупреждал, что это возможно.

Эвгенидес покосился на отца. Тот сидел, уставившись в тарелку, и не поднимал глаз, хотя наверняка все слышал.

– Да. – Эвгенидес повернулся обратно к Агапе. – Настроение хуже некуда. Поменялась бы ты местами со своей сестрой Эгитой. Сегодня мы с ней друг друга стоим.

– Ты нелюбезен к бедной Эгите.

– Был бы, если б она сидела рядом со мной.

Агапе улыбнулась:

– Тогда, пожалуй, ей повезло, что она не здесь.

– Думаю, везение тут ни при чем. – Эвгенидес бросил взгляд на королеву. – Но я не против иметь за обедом такую приятную собеседницу, как ты. Будешь петь на празднике?

Они поговорили о будущих празднествах. Под конец намечались ритуалы в честь Гефестии, храмовый хор и избранные солисты будут петь целый день и целую ночь. Агапе уже пела в прошлом году и сказала, что споет еще раз, а перед этим проведет несколько недель в уединении в храме, репетируя.

В разгар обеда Эвгенидес поднял винный кубок и заглянул в него.

– С этим кубком что-то не так, – сказал он.

– Что случилось? – спросила Агапе.

– Никто его не наполняет. – Он несколько раз выразительно поглядывал на виночерпия, но тот лишь отводил глаза, делая вид, что не замечает. – Прошу прощения, – сказал он Агапе и обернулся к отцу. Неловко, так как приходилось действовать левой рукой, взял отцовский кубок и поставил на его место свой собственный. – Уж тебе-то его точно наполнят. – И с вызовом посмотрел на отца.

– Не сомневаюсь, – кивнул старик и подал знак виночерпию. Мальчик с кувшином подошел и налил вина. Эвгенидес осушил кубок, взятый у отца, и протянул мальчику. Тот неуверенно поглядел на военного министра.

– Демос, – сказал Эвгенидес. – Хватит пялиться на моего отца, налей мне вина. – Военный министр демонстративно отвернулся. Демос наполнил кубок, и Эвгенидес осушил его. – Еще раз, – велел он, и мальчик послушался. Военный министр сидел, холодно отвернувшись. – Хороший ты малый, – сказал Эвгенидес. – Следи за этим кубком, я не желаю, чтобы он пустел. Понятно?

– Да, господин. – Мальчик попятился.

– Ты и впрямь в ужасном настроении, – заметила Агапе.

– Верно, – подтвердил Эвгенидес. – И оттого, что мне запрещают пить вино, оно делается только хуже.

– Конечно, напиться – это гораздо лучше, – согласилась Агапе.

Эвгенидес пристально посмотрел на нее.

– Агапе, ты переходишь границы.

– Верно.

– И не собираешься останавливаться?

– Нет, – улыбнулась она, и Эвгенидес при всем своем дурном настроении улыбнулся в ответ. На сей раз капитулировав, он больше не притрагивался к винному кубку. После ужина вежливо откланялся и исчез. Отец пошел на поиски, но сын не примкнул ни к одной из небольших компаний, которые разбрелись по церемониальному залу для послеобеденных бесед. И никто не видел, поднимался ли он к себе в комнату.

А он взял с собой кувшин неразбавленного вина и по мокрому от дождя двору направился к гвардейским казармам. С вином, понятное дело, его везде охотно примут и не станут задавать лишних вопросов. Через несколько часов он вернулся во дворец и поднялся в библиотеку. Внутри, за столом, который был выделен ему на время пребывания в Эддисе, склонившись над бумагами, сидел волшебник. Увидев его, Эвгенидес, пошатываясь, остановился в дверях.

– Я нарочно гулял подольше, дожидался, пока вы уйдете, – заявил Эвгенидес, зевнув.

– В отличие от твоего отца, я не намереваюсь бодрствовать допоздна, дожидаясь тебя, – сухо ответил волшебник. – Мне надо работать, и я не люблю, когда мне мешают.

– Отец был здесь?

– Ушел с полчаса назад. Метался тут, словно василиск.

Эвгенидес расхохотался и прошел через библиотеку к себе.

– Хорошо, что я его не застал.

Волшебник, подметив его нетвердый шаг, согласился:

– Я тоже считаю, что это хорошо.

– Ваша муза держит вас за работой всю ночь? – спросил Эвгенидес.

– Бывает, – отозвался волшебник.

– Если хотите, чтобы вам не мешали, ничего не выйдет, – загадочно заявил Эвгенидес и закрыл за собой дверь.

После короткой беседы с Эвгенидесом волшебник погрузился в свои мысли и засиделся в библиотеке гораздо дольше, чем планировал. Вдруг из спальни донеслись хриплые вопли Эвгенидеса. Волшебник отложил перо и прислушался.

Он был не только ученым, но и воином, ему не привыкать к людским крикам. Он ущипнул себя за переносицу, нехотя встал, подошел к двери и громко постучал. Колотить пришлось сильно и долго, и лишь тогда крики прекратились. Наступила тишина, и наконец засов отодвинулся, Эвгенидес распахнул дверь и выглянул. Его лицо было помятым спросонья, волосы намокли от пота.

– Сон плохой приснился, – тихо молвил он.

– Посиди у огня, – предложил волшебник.

Эвгенидес, шатаясь, вышел на свет, сел в кресло и застонал.

– Голова раскалывается.

– Это подействует гораздо эффективнее, чем отцовский выговор, – усмехнулся волшебник.

– Вам не доводилось слышать выговоры моего отца, – не согласился Эвгенидес.

– Хочешь поговорить о них? – Волшебник сел в кресло напротив.

– О выговорах? Не очень. Отец говорит мало, но всегда в точку.

– О кошмарах, из-за которых ты кричишь.

– Гм, – протянул Эвгенидес. – Нет. Не хочу о них говорить.

– Тогда о погоде?

– Нет, премного благодарен. И о видах на урожай тоже, – ответил Эвгенидес. – Расскажите лучше, почему король Сауниса хочет жениться на королеве Эддиса. – Он уже задавал волшебнику этот вопрос.

– Политическое значение этого брака предельно ясно, – ответил волшебник.

Эвгенидес покачал головой, но очень осторожно – давали о себе знать последствия избыточной выпивки.

– Я не о политических выгодах. Он хочет большего.

– Ген, Эддис великолепна. Она молода, ненамного старше тебя, а уже показала себя успешной правительницей и мудрым вождем. Ее законодательные реформы за семь лет сильно изменили страну – когда она всходила на престол, никто не мог этого предположить. А на личном уровне она… притягательна.

– Она некрасива, – напомнил Эвгенидес.

– Не вполне вписывается в общепринятый идеал внешней красоты, – неуверенно произнес волшебник.

– Она невысока, широкоплеча, у нее ястребиное лицо с переломанным носом. Я бы сказал, далека от идеала.

– У нее очаровательная улыбка, – возразил волшебник.

– О да, – подтвердил Эвгенидес. – Я видел, как после такой улыбки мужчины падали на колени и готовы были идти за ней по раскаленным углям.

Волшебник пожал плечами:

– Думаю, мой король хотел бы, чтобы она ему хоть раз улыбнулась вот так.

Эвгенидес кивнул и уставился в огонь.

– Агапе, – молвил он.

– Что-что? – Внезапная перемена темы озадачила волшебника.

– Агапе, родственница королевы. У них много общего.

– Она ведь и твоя родственница тоже?

– Мы тут все друг другу более или менее родня, – ответил Эвгенидес, глядя в огонь. – С разных сторон. Агапе приходится дочерью сестре матери королевы, а я связан с королевой через отца – он брат ее отца. Наверное, дедушка Агапе был сводным братом моего. – Он махнул рукой, словно вся эта генеалогия ему надоела. – У нас есть особые жрецы, которые отслеживают все эти степени родства и вычисляют, кто на ком может жениться. Агапе связана с королевой теснее, чем со мной, и очень похожа на нее.

– Верно, – согласился волшебник.

– Может, уговорите Сауниса жениться на ней? – предложил Эвгенидес.

– Может быть.

– Бедная Агапе, – грустно произнес Эвгенидес.

– Ну, не настолько уж он невыносим, – вступился волшебник за своего короля.

– Нет, конечно, – не стал спорить Эвгенидес. – Но он устроил кровопролитие, добиваясь женщины, которая ему не по зубам.

– Не впервые в мировой истории, – заметил волшебник.

– Да, – задумчиво отозвался Эвгенидес. – Я, наверное, должен бы проявить побольше сочувствия, но пойду-ка я лучше спать.

– Хочешь, я посижу тут? – предложил волшебник.

– Нет, – отказался Эвгенидес. – Пожалуй, перестану пить вино как снотворное и перейду на Галенов летиум.

Он отрывисто махнул на прощание левой рукой и удалился к себе.

* * *

Утром он попросил личной аудиенции у королевы и обговорил время с ее камердинером. Такой ход событий был весьма необычен. Обычно, если ему хотелось пообщаться с ней, он просто подходил и говорил, а если хотелось пообщаться с глазу на глаз, то появлялся рядом, подгадав момент, когда вокруг не было чужих ушей, и случиться это могло где угодно и когда угодно. После первого визита волшебника он много недель провел в молчании, забаррикадировавшись у себя в библиотеке, а потом вдруг разбудил ее среди ночи, не потревожив спящих поблизости служанок, и попросил дать ему несколько человек и колесницу – он задумал уничтожить флот Сауниса.

На сей раз Эддис приняла его в небольшом переговорном зале в новой части дворца. Зал предназначался для официальных приемов, в нем стоял трон, поднятый над полом на три ступеньки. На этом троне она всегда чувствовала себя будто птица, взгромоздившаяся на насест, а не как монарх на престоле. Эддис села и посмотрела на своего вора сверху вниз.

– Ты просишь у меня позволения убежать и спрятаться? – заговорила она.

Эвгенидес поморщился, но кивнул. Он стоял перед ней, одетый в самую торжественную тунику, свежеподстриженный и тщательно побритый.

– Да, – не стал спорить он. – Прошу позволения убежать и спрятаться.

– Эвгенидес, мы не можем отпустить тебя в таком припадке отчаяния.

– Я похож на впавшего в отчаяние? – Он широко развел руками.

– Думаю, ты прячешься, чтобы и дальше делать вид, будто все в порядке.

– Я прячусь не от отчаяния, – сказал он с внезапным унынием. – А от чего похуже.

– А что, бывает и хуже? – спросила она.

– О да. – Эвгенидес переступил с ноги на ногу, обвел глазами пустой зал. Отвернулся от нее, с превеликим интересом стал разглядывать переплетение золотых квадратов на стенах под потолком. – Мне очень страшно, – признался он.

Эддис решила, что он шутит, и рассмеялась. Он взглянул на нее и опять отвел глаза, и она смолкла.

Он скрестил руки на груди и заговорил, все так же глядя в стену:

– Те люди в зале вчера вечером…

– Они шутили.

– Понимаю, что шутили. Но мне не до смеха, – рявкнул он и осекся. Уронив голову, заговорил, обращаясь к стене: – Сейчас мне хочется только одного: запереться у себя в комнате, задвинуть засов и спрятаться под одеялом. Я бы так и сделал, но тогда я усну, и будет еще страшнее. Вот тебе и герой Эддиса, – с горечью добавил он.

Он откинул волосы с лица и снова сунул ладонь под мышку.

– Помню, как меня несли в горы. Обрывочно. Помнится, думал, что теперь со мной больше ничего не случится, ничего плохого больше не будет, потому что я дома. Потом услышал, как Гален говорит тебе, что я могу ослепнуть. – Его била дрожь. Эддис сделала над собой усилие, чтобы не задрожать точно так же. – А я стоял и слушал, как люди болтают, что я сойду в могилу глухим и немым, и при этом смеются.

Он прошелся по залу.

– Она неминуемо нанесет еще один удар, – сказал он. – А у меня от страха нет сил выйти из своей комнаты. Какая уж от меня польза для моей королевы.

– Сумел же ты сейчас выйти из своей комнаты.

– Нет. Я изо всех сил стараюсь не походить на зайца, застывшего на месте от страха, но не знаю, долго ли продержусь. Поэтому не стал заводить с тобой этот разговор на утреннем приеме, на глазах у половины двора.

Он внезапно остановился, повернулся к королеве спиной и сел на ступеньки у ее ног. Подтянул колени к груди, ссутулился.

– Тьфу ты, – произнес с отвращением к себе.

Глядя на него сверху вниз, Эддис заметила, что туника стала ему тесновата и натянулась в плечах. Ей вспомнилось, как часто он ругал ее за плохо сидящие платья, и она решила в более подходящее время сказать ему, чтобы обновил гардероб. Деньги у него есть. Она отдала ему все доходы от десяти захваченных аттолийских караванов.

– Эвгенидес, – она тщательно подбирала слова, – ты расстраиваешься из-за болтовни. Из-за пустых угроз. Ничего подобного она не сделает.

– Тебе бы и в голову не пришло, но она вырвала язык предателю Малеверасу и целую неделю держала его в клетке во дворе, а потом казнила.

– К тому времени она занимала престол меньше года. А он, изображая союзника, подговорил половину баронов бросить ее, и она чуть не лишилась трона. Когда его предательство было раскрыто, у нее уже осталось очень мало реальной власти. Поэтому пришлось действовать жестко. Надо было припугнуть остальных поджигателей бунта, иначе ее быстро свергли бы.

– И тот барон, который залез в ее казну. Она ему тоже отрубила руку. Помнишь?

– Она его казнила. И я сделала бы то же самое, если бы узнала, что один из моих сборщиков налогов оплачивает мятеж из моей собственной казны. И руку она ему отрубила уже после казни, для пущего устрашения. Вряд ли я поступила бы так же, но ведь я никогда не попадала в такую ситуацию.

Эвгенидес удивленно покосился на нее через плечо:

– Ты что, ее защищаешь?

Королева Эддиса с досадой вздохнула.

– Не хочу, но приходится. Она злая, жестокая и, похоже, скатывается в безумие, но стараюсь говорить честно. Если она и творит зверства, то не ради собственного удовольствия, – твердо заявила королева. – И не ради личной мести. Она делает это для острастки, чтобы удержаться на троне.

Эддис продолжила, тщательно подбирая слова:

– Мне бы хотелось думать, что я на ее месте нашла бы другие способы защитить свой трон. Однако считаю, что, продолжая эту войну против нее, я выгляжу… не самым лучшим образом. Мне бы не хотелось затевать войну ради того, чтобы отомстить за тебя, Ген, или даже спасти тебя. Вот и спрашиваю себя: какую дипломатическую возможность я упустила? И, может быть, я проглядела ее потому, что злилась из-за тебя?

Эвгенидес улегся на нижнюю ступеньку, скрестив ноги и сложив руки на груди. Его манжета и крюк были инкрустированы золотом – под стать золотому канту на воротнике и вышивке на рукавах. Такова была его манера: все, что он носил, должно быть самым лучшим. Он похож на хорошо одетый надгробный памятник, подумала Эддис. Эвгенидес обернулся к ней и несколько мгновений лежал, ничего не говоря.

– Если она не находит удовольствия в пытках, то почему не поступила самым разумным образом – не повесила меня? – тихо спросил он. На такой вопрос не было ответа. И тогда он задал еще один: – Если я снова попадусь ей… Кого, как не меня, использовать для всеобщего устрашения?

Эддис неуверенно замолчала. Аттолия не раз показывала, что для защиты своего трона не остановится ни перед чем. Большую ли угрозу представляет Эвгенидес для Аттолии? Небольшую, полагала Эддис, но как тут измеришь? Она тщательно обдумала ответ.

– Если она еще раз увидит тебя, то убьет на месте. Любой другой поступок был бы безумием. Но, Эвгенидес, – она подалась вперед и заглянула ему в глаза, – она до тебя не доберется.

– Я и сам себе это все время говорю. И даже, кажется, верю… Пока не лягу спать. Говорю себе, что ничего этого она не сделает… не сделала бы. Но боюсь, что сделает, – прошептал он. – И тогда думаю: пусть лучше она меня повесит. Прошу своего бога: пусть лучше она меня повесит. И я ненавижу того медийца. – Он рассмеялся, и Эддис вздрогнула. – Итак, – спросил он, совладав с собой, – могу я попросить дозволения исчезнуть на время? Хотя бы до тех пор, пока не перестану дрожать как испуганный кролик? Потому что мне невыносимо появляться тут на людях.

– Надолго? – спросила Эддис.

– Ненадолго. Дней на десять.

– На десять?

– Примерно.

– Исчезай на сколько нужно, – мрачно произнесла Эддис. – Скажу, что отправила тебя в прибрежные провинции.

Это было даже лучше, чем он надеялся, но Эвгенидес и виду не подал. Встал, поклонился королеве и ушел.

Он где-то пропадал десять дней и вернулся ранним утром одиннадцатого. Эддис увидела его в глубине тронного зала на утреннем приеме. Вид у него был усталый, но успокоенный. Он терпеливо ждал, пока она разберется с повседневными делами: кому выдать пособие, как позаботиться о вдовах и детях солдат, что делать с сожженными фермами. Аттолия и Саунис, кажется, углубились в войну друг с другом, но в Эддисе пахотной земли было совсем мало, и ее надо тщательно возделать, иначе еще одну зиму без торговли народ не переживет. Войска Сауниса были до сих пор в блокаде на Тегмисе. Он предложил переговоры о мире. Аттолия отказала.

* * *

На следующей неделе пришло известие о том, что Саунис ведет переговоры о покупке кораблей с некоей неназванной континентальной державой, желающей поддержать его в войне с Аттолией. Корабли должны были поступить точно в назначенный срок, чтобы разорвать блокаду Тегмиса и поддержать сухопутное вторжение, пока не начались летние шторма. Одним ударом Саунис удваивал свой флот и лишал Аттолию надежды заключить мир.

– Атакуя Тегмис, он знал, что получит корабли, – сказала Эддис.

– Почти наверняка.

* * *

На совете у Эддис выступил военный министр.

– Аттолия ведет войну не только с Саунисом, но и со своими баронами. Она не может лично командовать сухопутными сражениями и одновременно направлять военные корабли, а ее свежеобученные генералы не могут вести войну, если бароны действуют вопреки интересам Аттолии. Тегмис был сдан только потому, что барон Стадикос нарушил приказы королевы. Саунис скоро отвоюет потерянные острова. Он начнет наступление, как только получит новые корабли. Если острова перейдут обратно к нему, Аттолии придется прекратить наступление на суше.

– Она дальновидный стратег. Сумеет ли Саунис отвоевать острова даже при превосходстве в огневой силе? – спросил кто-то.

Военный министр пожал плечами:

– Кто знает? Сауниса не назовешь тонким мыслителем, но он и не глупец. Еще совсем недавно мы надеялись, что Аттолия захватит Саунис и успокоится, убедившись, что он больше не представляет угрозы ее трону. При этом цель Сауниса – расширить свою гегемонию. Если он захватит Аттолию, то все равно продолжит войну против Эддиса, атакуя нас по двум фронтам. И единственной передышкой, на которую мы сможем надеяться, будет время, необходимое ему, чтобы укрепиться в Аттолии.

Он немного помолчал и продолжил:

– Однако главной угрозой стало появление медийцев у побережья, и они усиливают нажим. Сомнительно, что Саунис сможет в обозримом будущем одержать сокрушительную победу и захватить королеву в плен. Если королева сбежит в Медию, они приложат все силы, чтобы вернуть ее на трон в качестве своей марионетки. Тогда у них появится предлог высадить свои силы на это побережье, и они легко одолеют сначала Саунис, а потом и Эддис. И даже если они не станут атаковать напрямую, без торговых путей наше положение станет гораздо хуже. Так что для нас самым худшим из возможных исходов будет обращение Аттолии за помощью к Медии.

Королева спросила мнение других советников, и они все утро обсуждали подробности военных действий.

– Ваше величество, – произнес наконец вор. До сих пор он никогда не раскрывал рта на совещаниях, и все, кто был за столом, удивленно обернулись к нему. – Как я понимаю, наша цель – низложить Аттолию, не призывая медийцев. Если мы устраним все причины, из-за которых трон под ней шатается, и в Аттолии появился другое правительство, более устойчивое и при этом недружественное к Медии, то, вероятно, сможем заключить между Эддисом и Аттолией союз против Сауниса.

– Верно, – подтвердила Эддис.

– Думаю, – тихо молвил Эвгенидес, – я смогу сделать трон под Аттолией устойчивее.

– Продолжай, – велела Эддис, и министры стали внимательно прислушиваться.

– Аттолия сейчас не в столице. Она на побережье, в Эфрате. Там нет полноценной крепости, всего лишь укрепленный мегарон в старинном стиле, а значит, мне не так легко передвигаться в нем, как в ее дворце или в мегароне Сауниса. Однако Эфрата плохо защищена. У Сауниса еще нет флота, способного атаковать с моря, а от входа в ущелье, ведущее в Эддис, ее отгораживают невысокие прибрежные хребты и река Сеперкия. Чтобы добраться до этого города, нашей армии придется прорвать блокаду в нижней части ущелья, переправиться через реку и преодолеть эти хребты. Королева не боится штурма и держит в Эфрате только небольшой гарнизон своей личной гвардии.

Советники выжидательно смотрели на него, дружно затаив дыхание.

– Если я проникну в Эфрату, то смогу устранить королеву.

В прошлом ему бы не понадобилась никакая помощь и он обсудил бы эту идею только с глазу на глаз с королевой. Сейчас он выступал не только перед ней, но и перед всем собранием, и каждый из советников смотрел не на него, а на свои руки или переглядывался с другими, и все они вспоминали, каким был Эвгенидес в юности: клялся, что никогда не станет солдатом и не желает иметь никакого отношения к жестокому ремеслу человекоубийства.

– Нам нужны силы, с которыми можно взять Эфрату, – сказал Эвгенидес.

– И как же мы возьмем Эфрату? – спросил один из советников. – Ты же только что сказал, что между нами и Сеперкией стоит целое войско.

Эвгенидес объяснил. Перед слушателями постепенно разворачивались подробности его хитроумного плана, и всем стало ясно, где он пропадал эти десять дней. Королева слушала его, прищурившись, а он предлагал спуститься в Аттолию с небольшими силами и обойти ее армию, расквартированную на берегах Сеперкии.

– У подножия гор ходят пограничные патрули, – напомнил один из генералов, приглашенных на совещание. – Как ты проведешь мимо них мало-мальски значимый отряд, не насторожив ее?

– Она не расставляет патрули на пустоши.

– Ясное дело. – Пустошь была выжженной каменистой равниной, оставшейся после извержения Священной горы. Почвы там были плодородные, но для земледелия не годились – слишком изрезанные и сухие. Единственным постоянным источником воды была несудоходная река Арактус, спускавшаяся со склонов Священной горы. Арактус пересекал пустошь и орошал поля, тянувшиеся вплоть до берегов более крупной реки Сеперкии. – И как ты предлагаешь добраться до пустоши и пересечь ее? – спросил генерал. – Нас неминуемо заметят.

Эвгенидес поглядел на отца.

– По Арактусу? – спросил военный министр.

Эвгенидес молча кивнул.

– Какой гарнизон в Эфрате? – спросил военный министр.

– Пятьдесят человек, – ответил Эвгенидес и смолк.

После долгого размышления его отец кивнул:

– Это выполнимо.

Эвгенидес снова обернулся к генералу:

– Видите? С небольшими силами мы сможем разминуться с аттолийской армией. Можем взять мегарон, не планируя долго удерживать его, потому что сам мегарон без королевы не имеет никакого значения.

– А ты уверен, что она там?

– Уверен.

– И что она будет там, когда мы нападем?

– Это можно обеспечить.

Не дожидаясь, пока выскажется кто-нибудь еще, королева выразительно кашлянула. Все глаза устремились на нее, только Эвгенидес смотрел в пол.

– Прошу нас извинить, – очень тихо произнесла королева. – Мне надо поговорить с моим вором.

Не до конца понимая причину ее гнева, советники торопливо собрали свои бумаги и ушли. Эддис обвела взглядом опустевший стол.

– Пятьдесят человек, – проговорила она.

– Да.

– Считал?

– Да уж постарался.

Эддис показала на пустые кресла.

– Все решили, что тебя послала я. Что ты пошел в Аттолию по моему приказу. Я дала тебе разрешение убежать и спрятаться, а не бродить вокруг мегарона Аттолии, чтоб она опять схватила тебя. Ты что, с ума сошел? – заорала она, вскочила, разметав бумаги, отшвырнула перо. По столу растеклись косматые черные кляксы.

– Мне было страшно. Я не могу просто так сидеть сложа руки и дрожать от страха.

– Вот ты и затеял это? Разрази тебя гром, Эвгенидес. Что бы я делала, если бы она схватила тебя?

– Я прятался в лесу, следил, как люди входят в мегарон и выходят. К ней и близко не подходил.

– В лесу? И только?

Эвгенидес потупился:

– Один раз зашел в город.

Эддис испепелила его взглядом.

– И обследовал внешнюю стену мегарона.

– Что бы я делала, – повторила Эддис, и в ее тихом голосе было куда больше страдания, чем в крике. – Что бы я делала, если бы она поймала тебя, изрубила на куски и прислала их мне?

– Похоронила бы их, – ответил Эвгенидес.

Эддис откинулась на спинку трона и скрестила руки на груди. Долго-долго смотрела на Эвгенидеса, и он терпеливо ждал.

– И теперь ты хочешь вернуться, – вздохнула она.

– Да.

– Эвгенидес, ты как ребенок – обжегся об горячую кастрюлю и хочешь залезть в костер.

– Я не ребенок, – ответил вор.

– Можем послать кого-нибудь другого. – Королева, не обращая на него внимания, стала обдумывать варианты.

– Некого больше посылать. – Эвгенидес твердым голосом оборвал ее размышления. – И я хочу сделать это сам.

– Я тебе не верю. Но если ты и вправду этого хочешь, я посажу тебя под замок, пока не придешь в чувство. Найдется кто-нибудь еще.

– Нет, – сказал Эвгенидес.

– Да, – возразила королева.

– Кто? – спросил он.

– Ген, – сдалась наконец Эддис. – Если я отпущу тебя, то стану такой же, как она. А это даже хуже, чем потерять тебя.

Он подошел и сел на табуретку у ее ног.

– Я твой вор. Как ты уже упоминала, я происхожу из одной с тобой королевской семьи. Посылать больше некого. И знай, моя королева, я в самом деле этого хочу. – Он поднял на нее глаза. – Не могу сказать почему. И пусть она исчадие ада, но даже если мне придется ненавидеть себя до конца моих дней, я все равно этого хочу. – Он покачал головой – может быть, с презрением к самому себе – и пожал плечами. – Она снится мне по ночам.

– Мы слышим, как ты кричишь, – сухо отозвалась Эддис.

Он рассмеялся – звук был резким, будто треснуло расколотое дерево, – и сказал:

– Я могу это совершить только по твоему указанию. – Он облокотился о ее ноги, поглядел снизу вверх и тихо произнес: – Моя королева, ты называешь меня взрослым героем и в то же время привязываешь к себе, словно маленького мальчика. Так нельзя. Отпусти меня.

– Ох, Ген. Когда я сказала, что Эддис ждет от тебя многого, я имела в виду совсем другое.

Она села и долго разглядывала свои руки.

– Ну ладно уж, – вздохнула наконец. – Иди, похищай королеву Аттолии.

Глава Двенадцатая

На подготовку к плану Эвгенидеса ушло немало времени. Начались весенние дожди. Эддис зазеленел. На фоне жемчужно-серого неба нежно светилась свежая листва. В крошечные гавани на побережье Эддиса проникли независимые торговцы, и привезенные ими, хоть и в скромных количествах, товары были доставлены по горным тропам в прибрежные провинции. В столице все, кто был слишком стар для войны, стали шить для солдат стеганые туники. Солдаты тренировались, Кродес, дальний родич Эвгенидеса, целыми часами отрабатывал произношение, а сам Эвгенидес, беспрерывно ворча, брал уроки верховой езды.

* * *

Однажды ночью в Эфрате, в своем мегароне, королева Аттолии засиделась допоздна. Она много часов напролет, склонившись над письменным столом, изучала бумаги, исписывала страницу за страницей, заклеивала письма воском и запечатывала оттиском кольца на пальце – одной из многих своих печатей. Утром королевским гонцам предстоит много работы. Каждый из них возьмет кожаную сумку с королевскими гербами. Одни поедут верхом через всю Аттолию, другие поднимутся на борт небольших быстроходных судов в гавани Эфраты.

Она устала. Сидела, с трудом удерживая голову прямо, и ждала, пока Фрезина аккуратно расчешет ей волосы и, как обычно на ночь, заплетет в одну косу. За работой Фрезина слегка поддела госпожу, напомнив о темных кругах под глазами:

– Если будете так много работать, доведете себя до изнеможения. Растает вся ваша красота, и ухажеры потеряют к вам интерес.

– Ах, Фрезина, все это лишь маска. Ухажеры не питают ко мне никакого интереса.

– Если не будете заботиться о себе, маска скоро развеется.

– Тогда я надену вместо нее другую.

– Какую же?

– Власть. Мужчины хотят этого для себя и не хотят – для своих женщин.

– Тогда вам придется выйти замуж, пока красота не растаяла. Верно? – Фрезина осторожно вступила на опасную почву. С ее величеством нельзя слишком фамильярничать. Фрезина никогда не видела, чтобы королева теряла терпение, но ее выговоры бывали суровы. Со своими приближенными она была неизменно приветлива и добра, но не выходила за рамки формальной вежливости. И так как она никого не подпускала слишком близко, малейшее проявление ее доверия ценилось среди служанок очень высоко. Тем не менее она управляла и двором, и страной твердой рукой. На миг прервав свою работу, Фрезина подумала, что, насколько ей известно, королеву не зря называют безжалостной, а она, Фрезина, ценит свою работу и не хочет ею рисковать, распуская язык.

– Фрезина, – произнесла королева, не повернув головы, – я читаю твои мысли.

Фрезина, притихшая было, встрепенулась и взялась за работу.

– Раз так, то вы знаете, что от старой Фрезины вам не будет зла, – пробормотала она.

* * *

Фрезина ушла. В комнате стало тихо, лишь из-за окна доносился мерный шелест волн. По небу медленно плыл тонкий полумесяц. Его лучи упали на ковер, и Аттолия проснулась. Встала с кровати, взяла небрежно брошенный халат. Годом раньше рядом суетилась бы горничная, готовая услужить беспокойной королеве, но королева давным-давно приказала служанкам на ночь уходить из спальни. Она и сама в состоянии, если нужно, налить себе стакан воды. Ей хотелось побыть одной.

Она накинула халат с широкими рукавами, уютно запахнулась, подтащила кресло и села в лунном свете у окна.

– Будь он проклят, – выругалась вполголоса. – Проклят, проклят, проклят! – Словно хотела, чтобы ее слова, будто тяжелые камни, навалились на эддисского вора и погребли его под собой.

Она вздохнула, попыталась собраться с мыслями. Раз уж все равно не спится, надо обдумать проблемы стратегии. Медийский посол настойчив в своих знаках внимания. Близкий родственник императора, брат императорского наследника, он был вполне достойным претендентом на ее руку. Нет сомнений, почему именно его назначили послом. Вот если бы еще он не так густо смазывал бороду… Запах его масла был невыносим.

Мысли перескочили на ароматическое масло, которым она пользовалась в детстве. Последнюю амфору этого масла она разбила и больше никогда к нему не возвращалась. В тот самый день погиб, упав с лошади, ее старший брат, и земля под ногами покачнулась. Ее мир внезапно изменился до неузнаваемости, она стала другим человеком, заняла другие комнаты во дворце, с другим видом из окна, вместо доброй нянюшки ее окружили равнодушные лица незнакомых служанок. Она стала не просто принцессой королевского дома, которой предстоит через несколько лет удачно выйти замуж, но и наследницей, чей муж взойдет на престол Аттолии. Драгоценности покойной матери были отобраны у отцовских наложниц и вручены ей. Гребни в ее волосах стали узорчатыми, серьги потяжелели, масло для волос приобрело более дорогой аромат.

Не прошло и месяца, как отец выбрал ей мужа, продал дочь сыну самого могущественного барона в обмен на перспективу спокойно досидеть на троне до конца своих дней. Покачиваясь на кресле в лунном свете, Аттолия вспомнила те времена. Целый год после помолвки она, как требует обычай, провела в семье будущего мужа. Окруженная незнакомцами, вдалеке от любого возможного союзника, она слушала, как ее жених и его отец строят планы погубить короля, захватить принадлежавшую ей власть, выжать из страны все богатства ради удовлетворения своих аппетитов.

Сидя в уголке, она тихо пряла или вышивала рубашки своему жениху, а тот старательно претворял в жизнь хитроумные замыслы отца и всегда был готов при первом же удобном случае совершить предательство или устранить соперника. Это жених наградил ее прозвищем теневой принцессы. Говорил, что она тихая и унылая, как тень, и так оно и было. Внезапно и резко начав взрослеть, она быстро вытянулась и не обрела изящества. Лицо было продолговатым, и она приучила себя смотреть безо всякого выражения, старалась выглядеть робкой и неинтересной. Другие дамы, сидя в уголке рядом с ней, чинно опускали глазки и хвастались перед ней золотыми сережками и браслетами, которые дарил ее жених после своих визитов. Он звал ее теневой принцессой и говорил, что однажды она станет теневой королевой.

У Аттолии было мало собственных украшений, но, тихо сидя с иголкой над вышиванием, она упорно думала о королевских драгоценностях, которые когда-нибудь перейдут к ней. Прислушивалась, как строит планы ее будущий свекор, и строила собственные планы. Потихоньку, листик за листиком, собирала в саду колеус. Эти кусты высаживали живой изгородью вдоль прогулочных дорожек около виллы. Связывала листья узелком, складывала в мешочек и прятала в своем шкафу. За шесть недель до того, как ей полагалось вернуться в замок и готовиться к свадьбе, пришла трагическая новость: ее отец скончался. Жених явился к ней в покои с такой наигранной печалью на лице, что она оскорбилась. Он сообщил, что ее отца отравил неизвестный наемный убийца. Принцесса почувствовала, как ее лицо превращается в каменную маску. Она метнулась в свою спальню, ждала, что нахлынут слезы, но глаза оставались сухи. Вдумавшись, она поняла, что плакать совсем не хочется. Он получил, о чем договорился, разве нет? Дожил до конца своего правления без потрясений и войн.

Она вернулась в столицу. Там за ней следили шпионы жениха, но не слишком усердствовали. Ведь она всего лишь теневая принцесса, унылая и тихая. Пока другие хлопотали, организовывая отцу похороны, а ей свадьбу, она всем своим видом выражала покорность. А на праздничном пиру, на глазах у всех придворных дам и кавалеров, Аттолия отравила своего жениха.

У него была свинская привычка: доев собственную еду, он принимался за ее тарелку. Когда пустел его кубок, он без лишних слов тянулся за ее, перед тем не забыв посмотреть, отпила ли она сама. На свадебном пиру она сидела и молча терпела, хотя губы жгло от толченых листьев колеуса. Она сделала вид, что пригубила вино, а потом бесстрастно смотрела, как он берет ее бокал – так же небрежно, как отобрал у нее страну, – и пьет. В тот же миг он задохнулся и упал замертво.

Аттолийские лорды растерянно переглядывались, выискивая убийцу. А королева удалилась к себе и ждала, пока бароны спорили о том, кто станет следующим властителем. Поздней ночью ее наконец позвали и представили человеку, который угрозами и посулами сумел набрать себе сторонников и провозгласил себя королем. Стиснув кулаки, она вспомнила, каким презрением светилось лицо служанки, посланной за ней. Бароны окинули Аттолию тем же взглядом, каким обычно мужчины смотрят на рабынь, и один из них, глядя, как она идет по залу и садится на трон, засмеялся. Потом он же приказал ей наутро готовиться к свадьбе – он-де берет ее в жены. Она с ничего не выражающим лицом коротко кивнула, капитан ее личной гвардии поднял арбалет, и прямо в сердце дерзкому претенденту на ее руку вонзилась стрела.

Такой ответ возымел точно рассчитанное действие. Все онемели. Во внезапной тишине она разделила имущество покойного барона между его соперниками и сообщила, что следующего короля Аттолии выберут не они, а она сама. Потом удалилась, дав им время осознать новую реальность. Окружать себя гвардейцами, держать заложников, контролировать армию – вот три кита, на которых отныне будет покоиться ее правление.

С тех пор ее больше не звали теневой королевой. Единственным ее достоянием были королевские драгоценности. А в придачу к ним – знания, которых она набралась, пока слушала, как отец ее жениха пытается вдолбить в глупую сыновнюю голову сложные правила интриг, необходимых, чтобы взойти на трон.

Она внимательно присмотрелась к каждому человеку в своем окружении и вдумчиво распределила свои сокровища. Золотые пчелы-сережки медового цвета, древнее самой монархии, броши и фибулы, рубиновые серьги, золотые ожерелья и браслеты мало-помалу переходили в тщательно выбранные руки. За прошлый год она узнала много важного о самых могущественных отцовских баронах и, пока они спорили, кто станет следующим королем, уверенно взошла на престол сама.

Она сдержала обещания, данные военным офицерам, быстро продвигая их по службе за пределами жестких рамок феодальной иерархии, и выстроила оборону по новым принципам. Теперь армия подчинялась ей одной, а не баронам, только и знающим, что сеять распри. При поддержке этой новой армии она уничтожила своего несостоявшегося свекра и опять распределила имущество противника среди баронов, утихомиривая недовольных, поддерживая сторонников.

Чтобы удержать трон, ей приходилось идти на всё более суровые меры, и каменная маска, скрывавшая ее чувства, становилась все тяжелее и тяжелее. Окруженная людьми, ненавидевшими или боявшимися ее, она никому не доверяла и говорила себе, что не нуждается в этом. Однажды, вскоре после восшествия на престол, она позвала к себе в служанки свою давнюю нянюшку, но та отказалась входить во дворец. Аттолия в ярости поскакала в ее родную деревню, чтобы арестовать женщину, посмевшую отвергнуть королевское доверие.

Нянюшка, смолоду ухаживавшая за маленькой Аттолией, достигла средних лет. Она была замужем и воспитывала детей. Она вышла во двор и, глядя на королеву, спросила:

– Где мои дети? Где мой муж, ваше величество?

Аттолия и не заметила, что их нет поблизости. Не обратила внимания, пока женщина не указала на это.

Няня подошла ближе к королеве и объяснила:

– Ко мне пришли два человека и сказали: они уведут моих детей и проследят, чтобы с ними ничего не случилось, пока я служу королеве. Это вы их послали?

Аттолия, онемев, покачала головой.

– Я так и думала. Сейчас мой муж забрал детей и укрылся с ними. Но что с ними станется, если я пойду к вам служить? И сможете ли вы мне доверять, если не убережете их от беды?

Она положила руку Аттолии на колено. Жест был молящим и при этом успокаивающим. Аттолия покачала головой.

– Ваше величество, вы искали вашу давнюю нянюшку, чтобы доверить ей свою жизнь. Но ее больше нет. Теперь вы никому не можете доверять.

Аттолия развернула лошадь и ускакала.

В тот год она велела сделать себе золотую ленту с рубинами, чтобы носить на голове вместо королевских драгоценностей. Лента была точной копией обруча, украшавшего статую богини Гефестии в главном храме Эддиса. Гефестия правила богами точно так же, как Аттолия намеревалась править своими баронами. В одиночку.

Она вернула в сокровищницу золотых пчел и остальные королевские драгоценности, выкупив их у тех, чью верность оплачивала. Если чего-то вернуть было нельзя, приобретала замену. Однако ленту носила каждый день, напоминая подданным о своей власти. А по ночам держала ее в бархатном футляре у кровати.

Однажды утром она обнаружила, что лента чуть-чуть сдвинулась. А рядом лежала пара подходящих рубиновых сережек. Сначала она решила, что это чей-то мелкий подхалимаж, возможно, от недавно назначенного посла Медии или от кого-нибудь из придворных, жаждущих милости, и попал он сюда при попустительстве кого-то из служанок. Она уже приступила было к допросу своих горничных, как вдруг в душу закралось мучительное подозрение: никакой это не подарок, а просто эддисский вор снова посмеялся над ней. Она ни разу не надела те рубины. Так и держала в отдельном бархатном футляре рядом с головной лентой.

В лучах лунного света она снова вздохнула, встала с кресла и на одеревеневших ногах побрела посмотреть на сережки. Открыла футляр, передвинула их по бархату длинным ногтем, стараясь не касаться, как будто они были раскаленными. Захлопнула футляр, кинула халат на кресло, легла и наконец-то уснула.

* * *

– Она отвоевала Тегмис. – Нахусереш сидел в своем кабинете и постукивал по колену уголком сложенного письма.

В дверях стоял Камет.

– Вам нужен предлог для высадки на суше? – спросил он.

Нахусереш взял с секретарского стола еще одно послание. Император жаждет новостей об успехах, он не обрадуется, услышав, что Аттолия снова прибрала к рукам Тегмис. Посол не ответил на вопрос секретаря и стал размышлять вслух:

– Я слишком мало разговаривал с ее генералами. У нее хватает ума прятать их от меня. То кто-нибудь из них в отъезде, то беседует с королевой… Она не дает мне шансов познакомиться с ними поближе. Если бы я знал, кто из них планирует взятие Тегмиса, то убил бы его, а ее прижал к стенке. Тогда она, стремясь получить помощь, отдала бы нам все что угодно.

– А если вы не можете вычислить, кто из генералов нашептывает ей, и не можете лишить ее военной поддержки, что тогда? – спросил секретарь. – Император не начнет войну с континентальными державами. Их связывает договор, согласно которому они обязаны защищать это побережье в случае вашего нападения.

– Так или иначе, мы добьемся от нее приглашения, а когда мы сюда войдем, отправить нас домой будет нелегко, – сказал медиец. – Но, Камет, в последнее время я замечаю у тебя печальную склонность ошибаться в местоимениях. Надо говорить не «вашего нападения», а «нашего нападения».

Секретарь опустил глаза и замер неподвижно.

– Прошу прощения, – выдавил он.

– Ну конечно. – Медиец вгляделся в секретаря сквозь прищуренные веки. – Камет, ты питаешь склонность к варварским развлечениям?

Раб, не сводя глаз со стола, еле заметно покачал головой.

– Надеюсь, я вас не рассердил. – Он поднял глаза и отважился на заискивающую улыбку.

– Небеса всемогущие, – ахнул Нахусереш. – Камет, да ты влюблен!

Камет снова опустил глаза и сказал, защищаясь:

– Она очень красива.

Нахусереш рассмеялся:

– Что верно, то верно. Она так красива, что восхитятся даже коты при императорском дворе, но вот уж не ожидал, что ты падешь жертвой хорошенького личика.

Секретарь пожал плечами. У него хватило мудрости не говорить, что он глубоко сочувствует королеве варваров, потому что выбора у нее становится все меньше и меньше, а свобода ускользает с каждым днем.

Глава Тринадцатая

Королевский инженер следил, как вода вытекает из Гамиатесского водохранилища через шлюз в дамбе, и докладывал королеве Эддиса о результатах промеров. После сильных весенних дождей и снеготаяния в горах ворота оставались открытыми. Если их закрыть, водяной поток сметет шлюз.

Напор воды начал слабеть, лишь когда в низинных странах наступило лето. Аттолия и Саунис продолжали воевать, а Эддис так и остался зажатым в горах: с одной стороны горного ущелья путь преграждали войска Аттолии, с другой стороны – Сауниса. Аттолия отступила с островов, отвоеванных Саунисом, и терпеливо ждала, пока противник совершит ошибку. Наконец инженер доложил, что опасность миновала. Теперь можно закрыть ворота хотя бы на один день или на одну ночь, не опасаясь, что река прорвет дамбу. С закрытыми воротами река Арактус превратится в тоненький ручеек. Эддисская армия двинулась из верховий ущелья вниз, в Аттолию, оставив лишь небольшой отряд защищать Главный мост на случай, если Саунис решит атаковать, пока эддисские войска где-то разгуливают.

* * *

По ночам широко раскинувшиеся походные костры показывали, что эддисская армия, идущая в наступление на Аттолию, очень велика. Аттолия давно догадывалась, что рано или поздно Эддис пойдет на прорыв, иначе будущей зимой стране придется голодать.

– Она не сговорилась с Саунисом? Ты уверен? – расспрашивала она секретаря архивов.

– Никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, ваше величество. – После внезапного возрождения эддисского вора Релиус стал осторожнее. – Но если Саунис и заключил какой-то договор с Эддисом, никому об этом не известно. Не говоря уже о том, что, когда вы вступите в войну на суше, он вряд ли упустит удобную возможность атаковать.

– Мы сможем удержать побережье. – Аттолия нимало не обеспокоилась. – А если и потеряем острова, то потом легко отвоюем их обратно. Пока Тегмис и Солон в наших руках, ему будет нелегко воевать на суше. По-моему, Эддис делает тактическую ошибку, если считает, что мы окажемся зажаты между нею и Саунисом.

– Вы поручите медийским кораблям прогнать флот Сауниса?

Аттолия покачала головой:

– Нет. Обойдемся без их помощи.

* * *

Солнце садилось. Инженер Гамиатесского водохранилища приказал опустить ворота главного шлюза и внимательно следил за тем, как идет работа. Вода напирала на деревянные створки и струями просачивалась в узкие щели между досками, но ворота держались. Королевский гонец принес весть об этом во дворец, и те, кто ждал там, взялись за дело. Эддис дала последние наставления генералам, офицерам, отвечавшим за войска, и своему вору. Закончив, отправила их в путь. Но, поднявшись к двери, окликнула вора.

– Моя королева? – обернулся он, не зная, чего ждать.

– Только для этого, – сказала Эддис.

Эвгенидес улыбнулся и отвесил поклон.

– Моя королева, – сказал он, возможно, в последний раз. И ушел.

* * *

Когда вода в Арактусе схлынула, солдаты тронулись в долгий путь. Они шли в темноте, по щиколотку в воде, непрерывно сочившейся из-под ворот водохранилища. Многие искоса оглядывались на темневшую сзади дамбу. Наконец и она скрылась из виду.

Шли без факелов – их свет могли увидеть в Аттолии и доложить в столицу. Вереница людей спускалась по речному руслу, и путь им освещала только полная луна. С обеих сторон высились отвесные берега обмелевшей реки. Кое-где в расщелинах лежали тени, настолько плотные, что на беглый взгляд казались сплошной черной стеной. Речное дно под ногами было неровным, каменистым, а ведь многие солдаты, помимо оружия и снаряжения, несли длинные лестницы. Те, кто шел сзади, сгибались под тяжестью подъемных блоков, грубо отесанных брусьев, деревянных лафетов и пушек.

Время от времени им встречался офицер, который смотрел вверх по реке и отсчитывал минуты по карманным часам. Солдаты и сами тревожно оглядывались и старались шагать как можно быстрее, хотя местами идти приходилось по пояс в воде. Эвгенидес шел впереди пушечной кавалькады и беспокоился ничуть не меньше королевских солдат.

К концу первой ночи, дойдя до места, где был намечен привал, все вздохнули с облегчением. Те, кто нес лестницы, прислонили их к стенам каньона, а остальные, выстроившись в затылок друг другу, начали подъем. Некоторым больше других не терпелось выбраться из реки, и они стали карабкаться прямо по крутым каменным берегам. Поднявшись из каньона, солдаты с удобством, насколько это возможно, расположились на узком выступе, тянувшемся вдоль края Арактуса. В этом месте река, прокладывая себе путь по горам, обогнула большой массив твердого камня, не поддавшийся эрозии. Скалы закрывали вид на Аттолию и прятали солдат от случайного взгляда снизу.

Ксенофон, назначенный командиром экспедиционного отряда, стоял у края обрыва и следил, как поднимаются люди и как втаскивают снаряжение. Как только последний из солдат оказался вне опасности над рекой, как только подняли и сложили штабелями лестницы, в верховьях над водохранилищем вспыхнула сигнальная ракета. Она была зеленая – значит, ворота были открыты, как полагалось по плану. Красная ракета говорила бы о том, что замысел не удался и вниз по течению мчится со всей своей мощью разрушительный поток.

Ксенофон отыскал Эвгенидеса. С самого начала он как мог сопротивлялся королевской идее поставить его командиром над вором. Дерзко, чуть ли не бестактно он объяснял властительнице, что королевский вор никогда в жизни не находился ни под чьим командованием. Королева лишь улыбалась и заверяла его, что Эвгенидес обещал быть послушным. Ксенофону пришлось уступить, что он и сделал со всей доступной ему любезностью, но на стадии планирования Эвгенидес действительно вел себя сговорчиво, и Ксенофон стал относиться к нему более приязненно, хоть и не терял настороженности.

Вор сидел чуть в стороне, у края каньона, держал в руках карманные часы и при лунном свете пытался разглядеть время.

– Твой брат сделал? – спросил Ксенофон, подойдя сзади.

– Да, – ответил вор. – Для меня.

– И который час?

– Поздний. Воду сдерживали лишних полчаса, и эти полчаса как раз ушли у нас на то, чтобы подняться сюда. Чтобы спустить всех обратно и продолжить путь, времени понадобится больше.

– Этого следовало ожидать. На следующих этапах резерв времени будет увеличен.

Они стали ждать. В положенное время воды Арактуса, вырвавшись из приоткрытого шлюза, заполнили теснину. Поздними вечерами Арактус нередко поднимался, вобрав в себя талые воды горных снегов, и эддисийцы надеялись, что на равнине снижение и подъем уровня воды останутся незамеченными. Оросительные каналы были давно разрушены наводнением, и с тех пор их не восстанавливали, опасаясь новых потопов.

День прошел в ожидании. Кто мог – спал, остальные глядели в синее небо, высматривая первые признаки облаков. Летний дождь не мог угрожать дамбе, перекрывавшей реку в верховьях, однако, если луна скроется за тучами, идти по каменистому руслу станет невозможно.

Когда солнце село и горы окутались тьмой, вода снова схлынула, солдаты спустились в каньон и двинулись дальше.

В конце второго ночного перехода Ксенофон остановился посреди речного ложа, окинул взглядом отвесные стены по обе стороны.

– Ничего не вижу, – пожаловался он.

– Вон одно из них. – Эвгенидес указал на черное пятно посреди обрыва. В камне зияла дыра неестественно квадратной формы. – А вон и остальные, в ряд за этим.

Ксенофон махнул тем, кто нес лестницы, и они быстро прислонили свою ношу к каменным стенам возле отверстий. Ругаясь на чем свет стоит, осторожно подняли и установили на место толстые брусья, перекрыв речное русло на немалой высоте. В этом месте ущелье сужалось сильнее всего, а дальше река обрушивалась вниз. Когда отряд окажется ниже водопада, каньон станет шире, и солдаты смогут идти вдоль реки. Но близился рассвет, скоро Арактус наполнится, и спуститься они не успеют. Не успеют и покинуть речное русло. И даже если бы длины лестниц хватило, чтобы подняться на отвесный склон, там, наверху, они были бы открыты всем взглядам с равнины.

Брусья плотно вошли в узкие скважины – не слишком аккуратно, зато надежно.

– Давно тут эти дыры? – спросил Ксенофон.

Вор пожал плечами:

– Спросите моего отца. Это работа военных, я о них узнал чисто случайно. Прочитал в одном свитке давностью в сто пятьдесят лет. В те времена в Аттолии начались волнения, и король поставил здесь часовых. Отверстия тогда уже были.

– Ты уверен, что они окажутся выше уровня реки?

– Были выше – полтораста лет назад, – ухмыльнулся Эвгенидес.

Ксенофон сурово сдвинул брови:

– Твой отец дал мне слово, что эти скважины существуют, что они смогут удерживать брусья над пропастью и что эти брусья окажутся выше уровня реки.

Эвгенидес сдался:

– Мы посылали сюда каменщика, чтобы проверил, не выветрились ли скважины. Они были крепкими и находились гораздо выше уровня воды.

Ксенофон окинул взглядом постройку, быстро выраставшую над головой. Между брусьями солдаты натягивали сети, сооружая целый ряд настилов.

– Пора подниматься.

Он бросил взгляд на вора и тотчас отвернулся, едва удержавшись от вопроса, сумеет ли Эвгенидес одолеть подъем без посторонней помощи. Разумеется, сможет – ведь поднялся же он накануне ночью. Вор промок до нитки, а значит, на пути по реке хотя бы раз упал в воду, но, с другой стороны, падали почти все. Те, кто не был занят натягиванием сетей, стояли по колено в воде и дрожали от холода.

Эвгенидес поймал взгляд Ксенофона и понял его смысл. Ксенофон нахмурился – он не хотел обижать вора. Генерал отвернулся и стал раздавать приказы солдатам. Они установили уже вторую партию настилов, и предстояло возвести еще третью ниже по реке.

Позже, когда в небе занялся рассвет, Ксенофон осторожно прошел по настилам и сел рядом с Эвгенидесом. Его впечатлила способность юноши не отставать от других солдат, и, пока он думал, как об этом сказать и стоит ли вообще, вор заговорил первым:

– Мне казалось, с настилов выше по течению должны прислать сюда гонца – сообщить, что пушечные стволы и лафеты надежно закреплены.

– Наверное, сомневались, успеет ли он пройти по дну, прежде чем нахлынет вода. Каньон очень глубок, они могли не увидеть сигнальную ракету, – ответил Ксенофон.

– По-моему, вода сейчас самая высокая… – заговорил Эвгенидес, и вдруг настил сотрясся от внезапного толчка.

Ксенофон и остальные солдаты крепко ухватились за веревочную сетку. Только вор не стал цепляться. Он подался вперед и вгляделся в реку.

– Что это было? – спросил генерал.

– Точно не скажу, – отозвался Эвгенидес. – Что-то большое. Может, ствол дерева, подхваченный водой. – Он помолчал. – А может, одна из пушек. Она ударила по нижнему брусу не прямо, а вскользь.

Оба приумолкли, размышляя, что стало бы с их сетками, если бы удар пришелся прямо по деревянным подпоркам.

* * *

Королева Аттолии заворочалась и проснулась. Медленно села, прогоняя остатки дурного сна, обвела взглядом комнату. На тумбочке горела небольшая лампа, но в углах, куда не проникал свет, клубилась темнота. За шкафом маячила тень. Другая, еще темнее, виднелась у края шторы. Королева села, прислонившись к подушкам. Натянула одеяло до подбородка и с трудом подавила противоречивое желание – чтобы пришла старая нянюшка и разогнала темноту. Желание было противоречивым потому, что она и сама не знала, чего хочет – чтобы в тенях никого не оказалось или наоборот. Так она сидела и смотрела, пока не занялась заря. С приходом дня тени посветлели и растаяли.

* * *

Когда в небе угас последний отблеск вечерней зари и воды Арактуса схлынули, солдаты, разминая затекшие руки и ноги, спустились на обнажившееся речное дно. Из отряда, шедшего выше по течению, прибежал гонец. Он сообщил: когда воды Арактуса наполнили каньон, течением сорвало три пушечных ствола. Два из них разрушили опоры настилов, стоявших ниже того места, где находились Ксенофон и Эвгенидес. Погибли шестнадцать человек. Четверо из двадцати, находившихся на тех настилах, сумели ухватиться за опоры, и их удалось спасти. Об остальных ничего не известно.

Пушки были найдены на краю заводи под последним большим водопадом. Две раскололись и в дело не годились. Третью, решил Ксенофон, можно транспортировать дальше. Увидев их у берега, он фыркнул и сказал:

– Хорошо хоть, не надо выкапывать их с самого дна.

Заводь была глубокая, а там, где обрушивалась вода, еще глубже. Дно терялось в темноте, и поднять из глубины чугунную пушку было бы невозможно.

Земля стала ровнее, ущелье расширилось, и солдатам хватило места разместиться на день с относительным удобством. Костров не разводили, но люди смогли достать из непромокаемых заплечных мешков сухие штаны и туники и переодеться. Когда солнце село, Ксенофон осторожно двинулся в переход через пустошь. И опять пушки катились невероятно медленно, а солдаты, тащившие их, ругались на чем свет стоит.

– Аттолийские пограничные патрули сюда не доходят? – спросил Ксенофон у Эвгенидеса. Собственно, уточнять не было нужды, все эти подробности были обсуждены еще в Эддисе, но Эвгенидес охотно заверил его еще раз, что нет, не доходят. Он был рад, что ответственность лежит на Ксенофоне, а не на нем.

– Вряд ли они погонят лошадей на пустошь без веской причины, тем более ночью, – ответил он.

Ксенофон радовался, что вор больше не сердится на вчерашнюю генеральскую оплошность.

– Это самый дурацкий план, в каком я участвовал за всю свою карьеру, – сообщил он.

– Обожаю дурацкие планы, – отозвался Эвгенидес. – Долго нам придется идти через пустошь?

– Вдвое дольше, чем шли бы без этих твоих никчемных пушек.

Эвгенидес рассмеялся.

* * *

Когда эддисийцы добрались до края пустоши, их окружила бескрайняя роща под названием Оливковое море, тянувшаяся вдоль подножия Гефестийских гор в Аттолии. Солдаты перестроились в четкие ряды и сели отдохнуть. Костров не разжигали, и оливковые деревья скрывали войско от чужих глаз. Днем офицеры направили солдат на узкую тропу, петлявшую среди олив, и начался переход к Сеперкии. Еще не выйдя на дорогу, они повстречали торговца лошадьми. На вид он был суров, с такими нелегко иметь дело. Однако он охотно уступил эддисийцам своих лошадей и, ничего не взяв взамен, скрылся среди олив в направлении Эддиса.

Лошадей впрягли в пушечные лафеты. Эддисийцы, ведомые осторожным Ксенофоном, вышли с узкой тропы на дорогу и по ней приблизились к маленькому городку на реке. Горожане безо всякого любопытства взирали на солдат в тяжелых стеганых туниках, служивших и мундиром, и доспехами. У всех туники были выкрашены в небесно-голубой и желтый – цвета аттолийской армии. Замаскированные эддисийцы прошли через город к порту, где их ждали четыре речных корабля. Без единого слова офицеры направили солдат вверх по сходням и завели на борт. Те, кто тащил пушки, разговаривали вполголоса, скрывая эддисский говор. Они распрягли лошадей, подтащили пушки к краю пристани, с помощью подъемных блоков погрузили их на один из кораблей.

Эвгенидес смотрел за погрузкой, но вмешаться не мог, лишь шепнул Ксенофону:

– Ради всех богов, только бы никто не заметил, что мы запихнули двенадцать пушек на один речной кораблик.

Ксенофон поморщился, но и он тоже не мог ничего поделать. Если бы он отдал приказ и кто-нибудь из солдат ответил, это сразу выдало бы их с головой. В городе были и другие солдаты, и надо было отчаливать как можно скорее. Через час погрузка закончилась, лодки двинулись вниз по течению, а доверенный агент Эддис, организовавший корабли, доложился Ксенофону. Он был купцом, жил в одном из городов-государств Полуострова, не присягавшем на верность ни Эддису, ни Аттолии. Больше всего он ценил собственный карман. Он останется с эддисийцами, пока для них не минует нужда скрываться.

Корабли были полны припасов, на каждом стоял кирпичный очаг, чтобы готовить еду. В солдатские кружки налили горячего кофе, и солдаты, с удобством расположившись на борту, приготовились к долгому путешествию. Они не рискнут причаливать к берегу, пока не придет пора высаживаться.

Глава Четырнадцатая

Аттолия расслабленно откинулась на спинку большого приподнятого кресла, служившего ей троном, когда она бывала в Эфрате. До нынешней войны с соседями она редко заглядывала сюда. Эфрата – замок маленький. Подобно многим крепостям Сауниса и Аттолии, когда-то он состоял всего из одной большой комнаты, служившей домом какому-то мелкому князю, но затем разросся, и комната стала парадным залом укрепленной резиденции. Само слово «мегарон», первоначально означавшее дом с одной комнатой, ныне относилось и к крепостям такого стиля, и к большому парадному залу.

Неподалеку была гавань, правда, маленькая и плохо защищенная от летних штормов, поэтому крохотный городок на ее берегах никогда не процветал. Теперь это как нельзя лучше отвечало замыслам королевы: она находилась близко к армии, перекрывавшей путь к Эддису через ущелье, и могла легко передавать приказы на корабли, входившие в гавань и покидавшие ее. Ни один корабль не оставался здесь надолго. Ее флот был не настолько велик, чтобы держать боевые суда в бездействии. Все крупные корабли ходили между островов. Обычно она отправляла приказы на небольших быстроходных вестовых судах, но два из них были отосланы не далее как накануне – один отвозил секретаря архивов обратно в столицу, чтобы тот присматривал за тамошними событиями. Поэтому гавань опустела совсем.

Сидя на троне, королева слушала донесения из своей армии и от шпионов Релиуса. Шпионы докладывали в основном о положении дел в ее собственной армии и о поступках потомственных офицеров, однако подтверждали, что эддисское войско стоит лагерем у самого входа в ущелье.

Аттолия посчитала это тактической ошибкой и порадовалась. Эддис отодвинула войско от позиций, где оно находилось под прикрытием собственных пушек, и теперь ей нелегко будет отступать вверх по узкому ущелью. Она собралась было созвать своих офицеров на военный совет, как вдруг объявили о прибытии медийского посла. Королева отпустила всех, кто был рядом, и улыбнулась медийцу.

– Вашему величеству вряд ли стоит прерывать свои дела ради меня, – вкрадчиво произнес он, подходя ближе.

– Дела подождут столько, сколько я хочу, Нахусереш. Я думала, вы далеко отсюда, в столице.

– Без вас там было невыносимо скучно. – Он склонился над ее рукой. – И я крайне тревожился, зная, что вам, возможно, очень нужна моя поддержка. – Он сказал это с улыбкой, словно заверяя, что пошутил, что не сомневается в ее способности направлять войска и баронов на победоносную войну с Эддисом.

– Как приятно иметь рядом друга. – Королева пожала ему руку и отпустила. – Но величайшая ваша поддержка – это ваше общество.

Она знала, что военные корабли медийского императора кружат в открытых водах сразу за внешними островами, готовые прийти ей на выручку.

– Ради такой чести не жаль преодолеть самое большое расстояние, – сказал медиец. Выпрямившись, он обвел взглядом зал и на краткий миг обернулся.

Королева подкрепила этот тонкий намек, кивнув горничной, и та принесла кресло.

– Ваше величество весьма любезны, – сказал Нахусереш, присаживаясь. – Но, по-моему, дворецкий плохо служит вам.

Он обвел зал неодобрительным взглядом. Стены были ничем не украшены, если не считать переплетающегося узора под потолком. Рисунок на полу потемнел от времени и стал плохо различим.

– Дворец очень древний, – улыбнулась королева. – Этот аттолийский мегарон, укрепленный дом на вершине холма, находился здесь еще в те времена, когда на месте дворца вашего императора была лишь пустая поляна на сидосианской земле.

Но медийский посол предпочитал красоту, а не древность. Он этого не говорил, но королева поняла и без слов. Она любила этот мегарон и не променяла бы его на роскошь медийских дворцов с позолоченными колоннами и расписной плиткой на стенах.

Медиец сменил тему:

– Эддис взяла на себя слишком много и наконец потерпела неудачу?

– Возможно.

– А ваши бароны? Вы не опасаетесь предательства?

– Больше опасаюсь глупости. – Аттолия легким взмахом отмела разговор о войне и о своих баронах. – Расскажите лучше, как прошло ваше путешествие сюда.

Медиец прибыл по морю и высадился в порту Реи, всего в нескольких милях отсюда, однако в самых убедительных подробностях доложил королеве о плохом состоянии дорог между столицей и Эфратой и о еще худшем состоянии рессор в его карете.

– Бедный Нахусереш, – вздохнула королева. – Вам пришлось так много выстрадать ради меня. – И томно вложила руку в его ладонь.

– По крайней мере, мне повезло прибыть сюда до дождя.

– А что, собирается дождь? Я целыми днями сижу в четырех стенах в этом зале среди скучных людей и даже не вижу неба.

– Да, – ответил Нахусереш. – Дождь непременно пойдет.

* * *

Облака еще не опустились слишком низко и не успели окутать горы, поэтому часовые Эддис издалека увидели, как причалил медийский корабль. Передали своей королеве весть и о высадке, и о погоде. Эддис ждала известий в своей палатке, разбитой над основным расположением армии.

– Под дождем Аттолия не станет спешить с наступлением, – сказала королева. – Будем надеяться, ливень разгуляется вовсю. Возможно, она призовет своих баронов и передаст им указания. – Она опасалась, что королева покинет мегарон, чтобы лично осмотреть расстановку войск. – Пока она в мегароне, медиец не станет по собственной воле мешать планам Эвгенидеса.

* * *

Королева Аттолии нетерпеливо ждала, пока прибудет последний из призванных ею баронов. Вдруг в зал вошел капитан ее гвардии, Телеус. Он приблизился к королеве, склонился и что-то тихо прошептал на ухо. Она не сразу осознала услышанное. Сидела неподвижно, слушала, сосредоточенно прищурившись. Когда он закончил, встала без объяснений. Все, кто был за столом, тоже встали, и королева вышла.

Подойдя к крыльцу, ведущему во двор, она увидела, как уводят измученных лошадей. Во дворе стояли шестеро забрызганных грязью солдат в окружении любопытных зевак. При виде королевы зеваки рассеялись. Прибывшие солдаты вытянулись по стойке смирно, и один из них шагнул вперед.

– Королевский гонец? – спросила королева.

Капитан гвардии, стоявший рядом, ответил:

– Сражен арбалетной стрелой на опушке леса.

– А письмо, которое он нес? – спросила королева у лейтенанта небольшого отряда.

– Мы вернулись за его почтовой сумкой, ваше величество, – осторожно заговорил тот и протянул Телеусу кожаный мешок с королевским гербом.

– Очень хорошо, – похвалила лейтенанта королева, взяла у Телеуса сумку, раскрыла, достала свернутые бумаги и протянула сумку обратно Телеусу. Мимоходом взглянула на оттиск печати, сломала воск и стала читать. Потом подняла глаза. – Отошлите их в казармы и возвращайтесь, – велела она капитану гвардии и шагнула по крыльцу в мегарон.

Лейтенант поклонился Телеусу, кивнул своим людям, направляя их к двери, ведущей из двора к гвардейским казармам. Телеус понял, что лейтенант знаком с Эфратой, и оставил его размещать своих солдат самостоятельно. А сам пошел за королевой.

Нахусереш увидел их и заметил в руках у Телеуса почтовую сумку. Удивленно выгнул бровь. Он-то считал, что перекрыл все дороги в Эфрату и позаботился о каждом королевском гонце.

* * *

В передней возле зала Совета Аттолия обернулась к Телеусу:

– Вели послать в столицу за Хопсисом. И верни Релиуса. Барон Эфкис нас предал. Один из его офицеров сообщил, что барон пропустил эддисское войско вниз по Сеперкии и позволил им высадиться на этом берегу реки. Они, вероятно, уже в лесу.

– В гавани не осталось вестовых кораблей, – напомнил Телеус. – Тот, который должен вернуться сегодня, еще не прибыл. Второй ожидается только завтра.

Королева выругалась так злобно, что привела бы в ужас медийского посла.

– Возьми в деревне рыбацкую лодку, – велела она. – Иди в Рею. Там должен стоять быстроходный корабль.

– Каким образом эддисийцы могли спуститься по Сеперкии незамеченными? – спросил Телеус.

– Тоже предательство, – дернула плечом королева. – Не хочу обвинять офицеров, стоявших в блокаде у старых Арактусских ворот, но если их одолели численным преимуществом и в живых никого не осталось, то эддисийцы могли проникнуть незамеченными. – Она опять выругалась. – Гонец доложил о пушках.

– Против пушек нам не продержаться, – возразил Телеус. – Надо послать за войском, пусть придут к нам на помощь.

– Попытайся, Телеус, – сказала королева. – Хотя, боюсь, уже поздно.

* * *

Она поднялась на стену над воротами замка и окинула взглядом окрестную равнину. Та тянулась до лесистого хребта, преграждавшего путь к реке Сеперкии. Леса, покрывавшие горный хребет, спускались к его подножию у дальнего края. А сама равнина была покрыта садами и огородами, где выращивался урожай для мегарона и для соседней деревни. Эддисийцы смогут установить пушки в горах и из-под прикрытия деревьев обрушить всю силу своей артиллерии на плохо укрепленные стены мегарона. Капитан указал на дорогу. В тускнеющем свете дня хорошо различалось неподвижное тело ее гонца.

– Вы не можете забрать тело? – спросила она.

Капитан покачал головой:

– Эддисские лучники держат под прицелом ворота. Мы пытались послать гонцов в деревню, но они не смогли пробиться сквозь арбалетный огонь и вернулись.

Королева кивнула. Этого она и боялась.

– Если мы сможем отчалить на лодке, то пошлем кого-нибудь в Рею. Но, полагаю, Рея тоже в руках барона.

Она замолчала, вместе с Телеусом глядя на людей, движущихся среди леса.

– Если они начнут обстреливать замок, Пилоксидес услышит огонь и придет, – сухо молвила она.

– Верно, – сказал гвардеец. Ему это и в голову не пришло.

Они долго смотрели на опушку леса. В сгущающихся сумерках эддисийцы разбивали лагерь и деловито расставляли пушки на огневые позиции. Из леса доносилась ругань – пушки тяжелые, людям нелегко. Одну из пушек выронили, она покатилась в оросительную канаву у края поля. Эддисийцы, рискуя попасть под арбалетный огонь со стен Эфраты, торопливо спустились, привязали веревки и с огромным трудом подняли пушку обратно на гору.

– Одиннадцать пушек, – насчитал капитан. – К утру будут готовы стрелять.

Вдалеке зарокотал гром. Оба подняли головы.

– Надвигается летняя гроза, – сказала королева.

– Что-то необычное, – заметил Телеус.

Гром раздался снова. Они прислушались.

– Это ружья Пилоксидеса, – сказала наконец королева. – Должно быть, эддисийцы напали из ущелья. Сквозь этот грохот он ничего не услышит.

Она снова перевела взгляд на сумрачные деревья.

– Сдаемся, – решила королева.

– Ваше величество? – растерялся Телеус.

– Пусть захватят мегарон, – с горечью произнесла королева. – Вместе со всеми моими баронами. В конце концов Пилоксидес его отобьет. Скажи им, что утром мы сдадимся. – Она с мрачной улыбкой повернулась к гвардейскому капитану. – Мне жаль покидать тебя, Телеус. Ты же понимаешь, что, когда эддисийцы захватят мегарон, меня здесь не будет?

– Понимаю, ваше величество, – поклонился Телеус.

– Начинай готовиться, – велела королева и спустилась со стены.

Пока Телеус подавал сигналы эддисийцам, она вернулась к себе и отпустила служанок. Торопливо собрала самое необходимое, написала несколько писем. Закончив, позвала гвардейца, стоявшего на страже у двери, и послала его за капитаном.

Когда он ушел и коридор опустел, она вышла из своей комнаты и поспешила к небольшой запертой дверце. Ключ у нее был. За дверью уходила вниз винтовая лестница. Дождавшись, когда коридоры опустеют, королева осторожно прошла через небольшую цитадель к другой дверце, за которой скрывалась еще одна лестница. Она вела в глубокие коридоры, проложенные в недрах скалы, на которой стоял мегарон.

Королева прихватила лампу, но та не понадобилась. На стенах уже горели лампы – их зажгли гвардейцы, посланные Телеусом. Она дошла до потайной двери, по пути никого не встретив. Возле нее стоял гвардеец. Он издалека услышал ее шаги и к появлению королевы вытянулся по стойке смирно. Если он и считал, что ситуация необычная, то ничем этого не выдал. Уставившись в противоположную стену, он стоял, обратив к королеве лишь ухо, и ждал приказов.

– Лодка готова?

– Да, ваше величество. – Лодка всегда была наготове.

Она сама отперла дверь, и гвардеец вышел вслед за ней. По ту сторону было прохладно, сыро и темно. Они очутились под мегароном, в пещере, выходившей в гавань. Было слышно, как плещет вода, и сквозь устье пещеры королева различила белые гребешки волн. Из двери пробивался свет, и Аттолия не стала зажигать лампу. У причала стояла лодка, парус был обернут вокруг мачты. Лодка была небольшая, только-только для двоих, но Аттолия не сомневалась: для ее целей вполне сгодится. Она не собиралась плыть далеко. В ее планы входило сначала добраться до медийских кораблей, а уж потом думать, как избавиться от их навязчивой помощи и как объяснить Нахусерешу, почему для него места в лодке не хватило. Осторожно ступая в полумраке, она прошла вдоль пристани и остановилась у лодки. Причальные канаты были длинные, и суденышко покачивалось в нескольких футах от берега. Она жестом велела гвардейцу подтянуть лодку. Уголком глаза заметила, как он покорно опустился на одно колено и потянулся к воде. Тихо стукнулся о дерево крюк, привинченный на место правой руки.

* * *

Со стены над воротами Телеус смотрел на эддисийца, стоявшего внизу. Он ожидал всадника на лошади и с удивлением смотрел, как из-за деревьев вышел пеший солдат и направился через поля к мегарону.

– Хотите сдаться? – прокричал переговорщик.

– Утром, – ответил Телеус.

– Справедливо. До тех пор оставите ваших погибших?

На дороге лежал королевский гонец. Сумерки сгущались.

– С вашего позволения, мы бы забрали его нынче вечером, – сказал Телеус.

– Я передам генералу. – Солдат махнул одной рукой Телеусу и зашагал обратно к лесу.

– Разрешите мне пойти, – послышался голос. Телеус обернулся. Рядом стоял лейтенант, принесший почтовую сумку. – Он был мне другом, – пояснил солдат. – Я схожу заберу его.

– Иди, – разрешил Телеус.

Через несколько минут гвардеец, стоявший у одной из колонн на широкой террасе мегарона, увидел верхового лейтенанта. Тот ждал, пока откроют ворота, ведущие из двора. Вместе с ним были еще четверо – все, кто прибыл вместе с гонцом, кроме одного. Сердитый гвардеец, ни к кому не обращаясь, проворчал – мол, так ли уж надо идти за телом непременно вчетвером. Начал было спускаться с террасы, но ворота открылись, и всадники ускакали. Гвардеец остался ждать во дворе – хотел поговорить с лейтенантом, когда тот вернется. Услышав за стеной крики, взбежал на сторожевую площадку над воротами. Вгляделся сквозь сумерки: дорога опустела. И всадники, и тело убитого гонца исчезли без следа. Гвардеец помчался к капитану.

– Где гонец? – спросил Телеус.

– Как только они подъехали, вскочил как ни в чем не бывало, – ответил гвардеец. – Живехонек, как вы и я. Один из всадников посадил его к себе, и они ускакали в лес.

Телеус выпучил глаза. Пятеро. Все, кто был с гонцом, кроме одного.

– За мной! – скомандовал он гвардейцу и стремглав помчался вниз со стены.

Глава Пятнадцатая

Аттолия пригляделась к нему. Он стоял на одном колене и смотрел ей прямо в лицо. Он повзрослел, подумалось ей. Мальчики, становясь мужчинами, часто подрастают одним резким рывком, но ее шпионы либо не заметили этого, либо не сочли нужным докладывать. Ростом он так и не догнал ее, волосы, коротко подстриженные, были спрятаны под шлемом, и во дворе, среди остальных перемазанных в грязи солдат, она не обратила на него никакого внимания. В тот момент на нем была искусственная рука, а не крюк, вспомнилось ей. Должно быть, прятал под перчаткой. Но самой большой переменой был не рост и не длина волос, а выражение лица. Он смотрел на нее абсолютно бесстрастно, так же как и она на него. Она ощущала неподвижную маску на собственном лице. Подумала: если поискать гвардейца, которого Телеус послал сопровождать ее, он наверняка найдется где-то поблизости. Не бесчувственный, не связанный, а мертвый.

– Ты изменился, – сказала Аттолия.

– Многие так говорят. Садитесь в лодку, ваше величество, – коротко кивнул Эвгенидес. Он все еще сидел на корточках у края пристани, совсем близко от нее – с такого расстояния легко мог бы дотянуться. Черная вода охотно примет ее тело.

Аттолии вспомнилось, каким было его лицо, когда она впервые внимательно присмотрелась к нему. В замке над Сеперкией, когда он, раненый, истекал кровью. В тот раз он сказал ей, что она гораздо красивее Эддис, но не так добра, и улыбнулся – как лучник, чья стрела попала в цель. Аттолия и подумать не могла, что когда-нибудь он улыбнется ей еще раз, даже в насмешку. Она еще мгновение поколебалась и ступила в лодку. Та покачнулась, и королева торопливо села, лицом назад, на деревянную скамейку возле мачты. Плотнее запахнулась в теплый плащ.

– Надежда умирает последней, да, ваше величество? – бесстрастно спросил Эвгенидес. Аттолия не ответила, лишь сидела, устремив взгляд на швертовый колодец прямо перед собой. Острой как нож внутренней стороной крюка вор перерезал трос, крепивший парус к мачте. Рея опустилась за спиной у королевы, захлопал освобожденный парус. Эвгенидес отвязал лодку и, держа причальный конец, зашагал к дальнему концу пристани. Издалека послышались крики. Эвгенидес прибавил шагу, перешел на бег. Лодка быстро скользила по воде. Когда она поравнялась с краем пристани, Эвгенидес ступил на корму. Лодка опять качнулась. Из двери высыпали люди, но лодка уже вышла из-под нависавшего фундамента мегарона на ветер. Парус наполнился, лодка резко накренилась, и Аттолия наклонилась в другую сторону. Эвгенидес сел на кормовую банку и положил крюк на румпель, чтобы рулить. Рукой поправил парус, и лодка, набирая скорость, вышла из пещеры. Когда солдаты Аттолии добежали до конца причала, лодка ушла уже далеко и ее пассажиры были едва различимы в темноте.

В гавани по воде бежала рябь, маленькую лодочку швыряло с волны на волну. Аттолия почувствовала, как спину окатывают брызги, и порадовалась, что шерстяной плащ не пропускает воду. Она закуталась еще плотнее, свернувшись в клубок.

Они вышли из гавани в окутанное тьмой море. Эвгенидес повернул вдоль берега в сторону Эддиса. Ветер был попутный. На корме смутно темнела его фигура. Над его плечом медленно уходили вдаль огни мегарона. Наконец они совсем скрылись из виду за темной громадой мыса. Вода, плескавшаяся в борт, медленно пропитывала спину королевского плаща.

Эвгенидес спросил:

– Вы умеете плавать, ваше величество?

– Нет, – коротко ответила она.

* * *

Телеус вывел солдат из пещеры под мегароном и встретил медийского посла. Тот ждал на верхней ступеньке лестницы.

– Соблаговолите рассказать, гвардеец, чем вызван весь этот ажиотаж, – попросил медиец. Телеус заколебался, но в конце концов решил: нет смысла скрывать, что королева похищена. Медиец мрачно улыбнулся: – Этот эддисский вор умен и хитер. Не сомневаюсь, что сейчас, пока мы разговариваем, он топит королеву в море. А может быть, тонет и сам, если решится темной безлунной ночью идти вдоль побережья.

Казалось, Нахусереша не слишком пугает мысль об утонувшей королеве. Телеус следил за ним, прищурив глаза.

– Надо отправить весть армии, стоящей в ущелье, – сказал Телеус.

– Зачем? – удивленно приподнял бровь медиец. – Чтобы начать приготовления к официальным похоронам?

– Может, она и не погибла, – прорычал Телеус.

– Верно, – задумчиво согласился Нахусереш. – Совершенно верно. Не смею больше вас беспокоить. Прошу извинить меня, гвардеец. Меня в комнате ждет обед.

* * *

– Ваше величество, – заговорил Эвгенидес через несколько часов. – Соблаговолите наклонить голову, мне надо переложить парус.

Аттолия открыла глаза и посмотрела на него. Ветер разогнал облака, на воде играл лунный свет, а совсем неподалеку высились черные скалы.

– Парус быстро перелетит через всю лодку, – пояснил он. – Рея может ударить вас по голове.

Аттолия нехотя пригнулась. Эвгенидес переложил румпель на другой борт, и лодка повернула. Парус перелетел над их головами и с громким щелчком натянул ванты. Лодка накренилась, Аттолия потянулась к высокому борту, но Эвгенидес уже уселся на планшир и откинулся назад, уравновешивая. Лодка выровнялась и, повернувшись боком к ветру, помчалась вдвое быстрее прежнего. Аттолия еще крепче вцепилась в боковой поручень. Отвесные скалы были всё ближе и ближе.

Аттолия еще плотнее стиснула руки. Эвгенидес ловко вел лодку между камней, укутанных белой пеной, и шел прямо к скалам, в которых она не видела ни малейшего просвета, ни единой отметины. Но потом он еще раз шевельнул румпелем, и королева разглядела узкую щель. Значит, они направляются туда. Через минуту с обеих сторон от лодки выросли отвесные стены. Ветер стих, вода успокоилась, лишь вздымалась и опадала в размеренном ритме. Лодка по инерции двигалась вперед, Эвгенидес осторожно маневрировал, огибая ему одному ведомые препятствия.

Постепенно замедляя ход, они вошли в крошечную бухточку, со всех сторон окруженную высокими скалами. Ветра здесь не было, вода разгладилась, засияла отраженным светом луны. Стояла полная тишина, особенно заметная после рева открытого моря.

Аттолия снова села посередине передней банки и уставилась на швертовый колодец.

* * *

– Ваше величество, – тихо произнес Эвгенидес и дождался, пока Аттолия поднимет глаза на него.

Лицо его было спокойно, выражение невозможно прочитать. Глядя на него, Аттолия вспомнила день в зале для приемов, когда она стала королевой не по титулу, а всерьез. Тогдашний капитан гвардии, предшественник Телеуса, устранил ее самонадеянного жениха, и она, оставив баронов свыкаться с реальностью ее правления, удалилась к себе в спальню. Зашла туда в последний раз, а после этого переселилась в королевские покои. Постояла перед гладким серебряным зеркалом, всмотрелась в свое лицо, потрогала: неужели оно и впрямь такое жесткое, каким кажется. В приемном зале ей было тоскливо и страшно, она не знала, исполнит ли капитан свое обещание, но ни страх, ни смятение не отразились на ее лице. С тех пор ее прозвали каменнолицей королевой. Чтобы править, нужна маска, и она была рада, что обрела свою. Интересно, радуется ли своей маске Эвгенидес.

– У вас есть выбор, – заговорил Эвгенидес. – Вы, в сознании или без, можете погрузиться в воду. У меня есть багор, чтобы вы уж наверняка не вынырнули. – Вор подтолкнул ногой лежавший на дне шест. Тот стукнулся о швертовый колодец, и королева, вздрогнув, опустила глаза. Багор был футов пять или шесть в длину и заканчивался двумя небольшими крючьями. Легко представилось, как крючья цепляются за складки ее платья, а Эвгенидес налегает на багор, заталкивая ее все дальше в глубину.

Она бесстрастно встретила взгляд Эвгенидеса. Подумалось: далековато он завез ее, чтобы утопить. Однако она знала: в своей области он очень скрупулезен и не желает оставлять место случайностям.

Он не шевельнулся, лишь заговорил опять:

– Или же вы можете предложить мне то, чего я хочу. Хочу гораздо сильнее, чем погрузить вашу голову под воду и ждать, пока вы испустите последний вздох.

Аттолии сначала казалось, что выбор заключается в том, уходить под воду в сознании или без. Ей и в голову не приходило, что Эвгенидес хочет большего. Она бы на его месте только об этом и мечтала.

– Я хочу стать королем Аттолии, – сказал он.

Аттолия вздрогнула. Окинула взглядом крохотную гавань, прокашлялась и лишь тогда заговорила:

– Хочешь, чтобы я перед смертью провозгласила тебя наследником? Для этого ты выбрал слишком безлюдное место. Тут маловато свидетелей.

– Я не собираюсь становиться вашим наследником, – сказал вор.

– Тогда что же?

– Чтобы стать королем, есть способ гораздо легче, – ответил Эвгенидес и стал ждать, пока она сообразит.

Аттолия распахнула глаза.

– Ты хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж? – Она не верила своим ушам.

– Если вам не хочется выходить за мужчину с одной рукой, можете винить только себя.

– И с каких это пор ты вырос в мужчину? – Аттолия приподняла бровь с еле заметным сарказмом.

Эвгенидес не попался на удочку.

– Выбор за вами, ваше величество, – тихо молвил он.

– А если я предпочту умереть здесь?

Наступила полная тишина. Слышался только плеск мелких волн о днище лодки да шелест воды у подножия утесов.

– Тогда в Аттолии начнется гражданская война и придут медийцы, – произнес наконец Эвгенидес. – Они станут править и Аттолией, и Саунисом, а Эддис удалится к себе в горы.

– Без Сауниса и Аттолии Эддису не с кем торговать. Эта страна не может сама обеспечить себя. Если твоя королева уничтожит Аттолию, то уничтожит и свою страну.

– У нее есть пираты.

Королева опять окинула взглядом бухточку. Очень пригодится для страны, не имеющей собственного флота.

– Ах да, пираты. Весьма изобретательно. А сможет ли она повелевать ими?

– Достаточно для наших целей. Достаточно, чтобы Эддис не голодал.

– Надейтесь, надейтесь.

Эвгенидес пожал плечами:

– Эддис – страна небогатая. И не разбогатеет, пока Медия не потеряет власть над этим побережьем. Однако Аттолия и Саунис исчезнут, а Эддис еще долго будет существовать. Нас защитят наши горы.

– А если я не захочу умирать? Выберу жизнь?

– Тогда я провожу вас к моей королеве, и начнем обсуждать брачный контракт. Общими усилиями армии Эддиса и Аттолии смогут прогнать медийцев от побережья и вынудят Саунис тоже заключить мир.

– И ты станешь королем Аттолии?

– Да.

– А я все равно останусь королевой.

– Вы будете править. Я не стану вмешиваться, но у вас появится советник из Эддиса.

– И я буду смотреть, как Эддис взимает дань, выжимая из моей страны последние соки, как истощается казна, как растут налоги, как крестьян угоняют в рабство, как истинными правителями страны снова становятся бароны, они делают что хотят, лишь бы король был сыт?

– А вам не все равно? – спросил Эвгенидес. – Ведь вы, королева, тоже будете сыты.

– Мне не все равно, – прошипела Аттолия и подалась вперед, стиснув кулаки.

Эвгенидес по-прежнему был бесстрастен. Аттолия видела его в лунном свете, но так и не смогла понять, доволен ли он, добившись от нее такого отклика. Она снова села на скамью и взяла себя в руки.

– Да, мне не все равно. Это моя страна.

После долгого раздумья вор заговорил:

– Если я стану королем, с Эддисом будет заключен мир безо всякой дани.

Королева недоверчиво фыркнула, потом ссутулилась, укутав руки платьем, чтобы согреть. Она промокла и замерзла. Сидя перед Эвгенидесом, чувствовала себя намного старше своих лет. Все кости ныли. Эвгенидес, конечно, слишком молод, разве у него могут болеть кости. Что бы он о себе ни воображал, он всего лишь мальчишка. Мальчишка без одной руки. Она откинула с лица мокрые волосы, спрашивая себя, с каких пор она опустилась так низко, что стала пытать мальчишек. Этот вопрос она задавала себе ночь за ночью, лежа без сна на кровати или сидя у окна, глядя, как по небу медленно плывут звезды.

– Прежде чем отправить тебя в Эддис, я каждую ночь стояла у двери твоей камеры и слушала, – резко произнесла Аттолия.

Эвгенидес молчал, ожидая продолжения.

– Первую ночь ты кричал. – Она всмотрелась, ожидая отклика, но ничего не увидела.

Она стояла за дверью камеры, в тусклом свете ламп, одна, потому что отослала стражу, и слушала. Одна, потому что уже тогда знала, что сорвется на любого стражника, который посмеет насмехаться над болью вора. Он кричал, задыхаясь, судорожно всхлипывая, кричал даже тогда, когда ей казалось, что у него не осталось сил. Наконец он засыпал, но к королеве сон не шел. С самого первого вечера, как она услышала его рыдания, их звук не давал ей заснуть, пробуждал от кошмаров.

– На вторую ночь ты снова и снова повторял одни и те же слова. Наверное, тогда же началась лихорадка. Ты их помнишь?

– Нет.

А она помнила наизусть. Его голос, ломкий и прерывистый, наполнял ее сны, и тогда она плакала о нем, плакала горькими слезами, так, как не плакала ни об отце, ни о себе самой.

– Оксе Харбеа Сакрус Вакс Драгга…

Эвгенидес узнал эти слова.

– Это воззвание к Великой богине на весеннем празднике, – спокойно ответил он. – Ее призывают на помощь тем, кто нуждается. Очень древние слова.

– И она приходит на помощь тем, кто нуждается? К тебе вон не пришла.

– Ваше величество, вам предстоит принять решение, – напомнил ей Эвгенидес. – Времени остается не так уж много.

Наступила тишина. Аттолия задумалась. В основном она думала о медийском после с привлекательным лицом и мимолетной улыбкой.

Эвгенидес ждал.

– Ну ладно. – Королева выпрямилась и посмотрела ему в глаза. – Ты станешь королем Аттолии. Но если хочешь жить, никогда не пей из моего кубка.

– Возле багра лежит весло, – сказал Эвгенидес без малейшего торжества в голосе. – Вам придется грести к пристани.

Он изогнулся всем телом, взялся за румпель рукой, а не крюком и стал рулить. Она подвинулась на скамье и опустила весло в темную воду. Лодка медленно двинулась к крохотной пристани, выступавшей над каменистым пляжем у подножия скал.

Грести королева не умела, и путь до пристани занял добрых полчаса. Аттолия подтянула лодку к берегу, и Эвгенидес вышел. Обернулся, подал ей руку. Когда она тоже очутилась на пристани, он отошел на несколько шагов, закрыл глаза, поднял руки и размял затекшие плечи. Аттолия пошарила в складках платья, отыскивая нож, который всегда носила за пазухой, но его не было. Исчез также и церемониальный кинжал с пояса, и даже крохотный клинок, спрятанный в волосах.

Она обернулась к Эвгенидесу – его глаза были открыты, а в руке лежали веером все три ножа. Он стал подкидывать их в воздух один за другим, ловил за лезвия и подкидывал снова, жонглировал одной рукой. Потом рукоятками вперед протянул королеве. Она заколебалась, ожидая, что он отдернет руку, но он не шелохнулся.

– Возьмите все три, – сказал он.

Она взяла, и он указал на точку под своим сердцем.

– Вонзите сюда снизу вверх, – посоветовал он. – Это чтоб наверняка. Впрочем, можете ударить куда угодно. Результат будет таким же. Потом столкнете меня в воду. Не знаю, смогу ли я плавать с одной рукой.

Аттолия ждала, чувствуя западню. Луна скрылась за облаками. Эвгенидес превратился в темный силуэт на фоне еще более темной воды.

– Прежде чем примете решение, – сказал он, – знайте: я вас люблю.

* * *

Аттолия расхохоталась. Эвгенидес во тьме зарделся.

– Меня всю жизнь окружают лжецы, но такого я не слыхивала, – улыбнулась Аттолия.

– Это чистая правда, – пожал плечами Эвгенидес.

– Это чувство на тебя внезапно нахлынуло? После нашей недавней помолвки?

– Нет, – тихо ответил вор. – Когда я украл Дар Гамиатеса, уже тогда я вас любил. Хотя и сам не понимал. Считал вас исчадием ада, – признался он, склонив голову набок, – но уже любил.

Он продолжил:

– Мой дед, пока был жив, часто приводил меня в ваш дворец, чтобы я сам на всё посмотрел. Однажды там шел праздник с музыкой и танцами, дворец был полон народу. Я пошел в огород и спрятался, так как думал, что там никого нет. И пока я прятался, распахнулась дверь из оранжереи, и вошли вы. Одна. Я смотрел, как вы идете между капустными грядками, как танцуете под апельсиновыми деревьями. Я был там, сидел на дереве.

Аттолия удивленно распахнула глаза. Вспомнила тот вечер, когда танцевала под апельсинами.

– И сколько тебе было лет? – спросила она. – Шесть?

– Да уж побольше, – улыбнулся воспоминаниям Эвгенидес.

– Детская влюбленность, – сказала королева.

– Детская влюбленность не может выдержать ампутацию, ваше величество.

– Тебе еще повезло, что я отрубила тебе руку, а не вырезала сердце, – с жестокостью произнесла Аттолия. – Считаешь, что до сих пор любишь меня?

– Да.

– И думаешь, я тебе поверю?

Эвгенидес пожал плечами:

– Можете убить меня на месте, ваше величество, и покончим с этим.

Он видел, как она в белом платье танцевала в лунном свете, представляя себе, будто движется вместе с друзьями в хороводе на празднике урожая. Танцевала, широко раскинув руки, словно обнимая невидимых сестер и подруг, существовавших только в ее воображении, и он никогда не видел ничего красивее – и печальнее. Вспомнил, как вспыхнула она, когда он назвал ее жестокой. Впоследствии, когда волшебник предложил поставлять ему материалы более свежие, чем хранились в его библиотеке, Эвгенидес охотно согласился и внимательно читал всё, что ему присылали. Пытался понять, кто она – зверь в человеческом облике, каким ее называли, или всего лишь одинокая женщина, которой приходится править страной без поддержки собственных баронов. В конце концов он принял совет, данный дедом много лет назад, и решил пойти посмотреть сам.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Можешь мне поверить.

Аттолия задержала на нем взгляд, не выпуская ножа из рук. Потом сунула клинок обратно в стеганый футляр за пазухой платья и шагнула вперед. Коснулась ладонью его щеки. Он застыл как громом пораженный.

– Верю я вот во что, – сказала она. – На вершине этой лестницы тебя ждут друзья, и, если я поднимусь туда без тебя, мне не жить.

– У тебя есть лодка. – Согретый теплом ее ладони, он не шелохнулся.

– Ты не привязал ее, и она уплыла. Если я даже доберусь до нее, смогу ли на веслах пройти мимо рифов?

– Нет.

– Тогда идем наверх вместе, – решила королева и отвернулась от него.

Глава Шестнадцатая

Лестница, ведущая с пляжа, была вырублена в скальной расщелине. Время от времени расщелину перекрывали деревянные ступени, помогавшие перебраться на другой край. Эвгенидес пропустил королеву вперед, чтобы она могла выбрать скорость подъема и чтобы не спускать с нее глаз. Подъем помог ей согреться и размять мышцы, но ноги в войлочных туфельках все равно промокли и замерзли. Каждый шаг давался с трудом. Она то и дело проверяла, на месте ли ножи. И на каждом повороте, где деревянный мостик вел на другую сторону узкого ущелья, оборачивалась поговорить с Эвгенидесом. Он осторожно держался подальше, чтобы не попасть под удар.

– Ты не подкупал Эфкиса, – сказала она.

– Верно, – ответил Эвгенидес. – Это была ложь. И никакого королевского гонца не было. Лейтенантом был мой родственник Кродес. Он много месяцев тренировал аттолийское произношение. А почтовую сумку гонца мы позаимствовали в вашем посольстве в Эддисе.

– Но вам удалось провести людей мимо сторожевых постов Эфкиса. И пушки, – сказала она. – Одиннадцать пушек. Как вы провезли их мимо него?

– Они деревянные.

– Деревянные?

– Деревянные, – подтвердил Эвгенидес. – Ненастоящие. Мы перевезли их вниз по Сеперкии на одном корабле, потом выбросили через борт и вплавь доставили к берегу.

– Мерзавец, – выдавила Аттолия.

– Отнюдь. – По лицу Эвгенидеса на миг промелькнула улыбка – та же самая, запомнившаяся Аттолии улыбка лучника, попавшего в цель. Промелькнула и вмиг исчезла.

Аттолия снова начала подъем. Она нарочно не оглядывалась на Эвгенидеса. Карабкалась остервенело, вымещая гнев на ступеньках. Эвгенидес шел сзади, слышал, как ее дыхание становится все тяжелее, ждал, пока она устанет и замедлит шаг. Но королева взяла темп и отказывалась его сбавлять. Стараясь дышать не запыхавшись, упрямо шла вперед.

– Ваше величество, – окликнул Эвгенидес.

Королева остановилась и свирепо оглянулась на него. А он всего лишь хотел, чтобы она остановилась, надеялся, что когда она снова тронется в путь, то пойдет медленнее. Посмотрел на нее снизу вверх – и от ее красоты и презрения язык прилип к гортани.

– Надеюсь, вам понравились сережки, – неуклюже молвил он.

Казалось, он слышит, как кровь бьется у нее в жилах и заливает щеки яростью.

Она ядовито ответила:

– Мне могут понравиться те сережки? Или понравится идти замуж за мальчишку-подростка? За козлонога с одной рукой? – Так на равнинах грубо называли горцев Эддиса. – Когда мне искренне захочется выйти за тебя, тогда я и надену те сережки. Не жди и не надейся, вор.

Она повернулась к Эвгенидесу спиной и стала подниматься быстрей прежнего.

– Ваше величество, – окликнул Эвгенидес.

– Что еще?

– Подъем предстоит долгий, – подавленно сказал он. – Если будете так спешить, до вершины не дойдете. Вас хватит апоплексический удар.

– Наверное, я буду не первая, кого ты довел до апоплексического удара, – огрызнулась Аттолия, но все же сбавила шаг. Эвгенидес по-прежнему держался на безопасном расстоянии.

* * *

В полном молчании они поднимались еще с полчаса. Наверху уже показался конец лестницы, и тогда Эвгенидес не устоял перед искушением и тихонько, но весьма достоверно заблеял по-козьи. Аттолия услышала. Вздернула голову, застыла на миг, сжав кулаки. Потянулась за ножами и обнаружила, что они опять исчезли, хотя она и проверяла за время подъема несколько раз. Бешено разозлившись, обернулась, стала нарочито медленно с грозным видом спускаться к вору. Эвгенидес пятился, отступая шаг за шагом.

– Ваше величество, чем дальше мы спустимся, тем больше придется подниматься обратно, – сказал он.

Королева остановилась. Многолетние интриги и открытая война с баронами научили ее отличать победу от поражения. Вот и сейчас она поняла, что проиграла. Без посторонней помощи ей не освободиться. На вершине скалы вора ждут вооруженные друзья, они сопроводят ее к свадебному алтарю, и помощи ждать неоткуда. Поэтому она собрала все свое терпение – оно всегда имелось в избытке – и снова начала подъем.

Дойдя до вершины лестницы, она осмотрелась. Оказывается, за прибрежными холмами скрывались высокие горы. Они темными силуэтами вырисовывались на светлеющем небе, но рассвет еще не наступил, и она плохо различала, кто стоит перед ней. Королева окинула их холодным взглядом. Почти все носили мундиры эддисской армии, но были и мужчины постарше в скромной гражданской одежде. Вон тот толстый, подумала она, один из эддисских министров. Наверное, остальные старики тоже министры. Эддис послала к ней достойную компанию.

Лагерь не разбивали. Рядами были привязаны лошади и вьючные животные, все оседланные, все нагруженные.

Подошли офицеры и министры, кто мрачный, кто смущенный. Когда они приблизились, Аттолия кое-кого узнала. Министр торговли, казначей. Чуть впереди других стоял человек, не мрачный и не растерянный. С абсолютно непроницаемым лицом. Прищурившись, королева узнала и его. Личный камергер Эддис, привезен сюда, чтобы официально представить высоких особ, что он и проделал, ни на волосок не отклонившись от дворцового этикета. Заколебался только один раз, взглянув через плечо.

– Он сказал, что его здесь не будет, – торопливо шепнул один из министров, и камергер продолжил передавать формальные приветствия от отсутствующей королевы Эддис.

– И что дальше? – спросила Аттолия в пустоту.

– Как можно скорее пойдем через холмы к истоку Прикаса. Там спустимся в главное ущелье, – ответил Эвгенидес из-за ее спины. – Там поскорее проведем переговоры, нас обручат, и ваши бароны будут свидетелями.

– Унылая церемония, – вздохнула королева.

– Блеск и веселье будут на свадьбе – и на коронации.

Аттолия окинула его холодным взглядом. Он ответил ей столь же холодной улыбкой и обернулся к людям, только что подошедшим.

– Никаких неожиданных трудностей? – спросил министр торговли.

– Неожиданных – никаких, – доложил Эвгенидес.

К аттолийской королеве обратился камергер:

– Ваше величество, к сожалению, мы не можем предложить вам отдых после, полагаю, чрезвычайно утомительного путешествия, однако мы должны добраться до главного ущелья с максимально возможной быстротой. Можем предоставить вам лошадь. Вы умеете ездить верхом?

– Умею, – ответила Аттолия, решив, что лучше сесть в седло добровольно, чем ждать, пока ее усадят силой и привяжут.

Камергер прокашлялся.

– Ваше величество, разрешите предложить вам сухой плащ.

– Разрешаю. Предлагайте, – отозвалась королева.

Он опустил глаза на ее ноги.

– Сухая обувь у нас тоже есть. Прошу прощения. – Он вежливо откланялся, отошел и вернулся с плащом и мягкими кожаными сапожками. Опустился на колено, снял с нее туфли и надел теплые сапоги. Они пришлись впору, и королева с наслаждением пошевелила замерзшими пальцами.

Ей подвели лошадь и помогли сесть верхом. Эвгенидес стоял неподалеку и смотрел. Аттолия не удостоила его даже взглядом. Села верхом и уехала не обернувшись.

Отряд поднялся на прибрежные холмы и свернул на узкую тропу. Целый день она провела в седле под нависшими тучами. Ландшафт этих холмов был разнообразнее, чем со стороны суши, где Гефестийские горы спускались к реке Сеперкии отвесным обрывом. Тропа то поднималась по пологим склонам, то уходила вниз. Ближе к ночи они выехали на склон, уходивший к Аттолии, и отыскали лагерь, разбитый на террасе. Тот был пуст, если не считать гонца, оставленного, чтобы сообщить, что Ксенофон благополучно и без помех отступил от Эфраты.

* * *

Аттолию трясло от изнеможения. Чтобы спуститься с лошади, пришлось принять помощь одного из солдат. Тот был пожилой, в мундире, но без офицерских нашивок на воротнике. Находясь рядом с королевой, он, кажется, не испытывал особого благоговения. Может, у себя на родине служил при королевском дворе. В нем было что-то знакомое. Возможно, она встречала его на каком-нибудь торжественном мероприятии в Эддисе или в ее собственном дворце в Аттолии. Она соскользнула с лошади, и его руки плотно обхватили ее за талию, сжались крепче. На миг ее охватил необъяснимый страх – она, пойманная им, повисла в воздухе, не касаясь ногами земли. Его глаза были суровы. Она всмотрелась в него, и он отвел взгляд, потом осторожно опустил ее наземь.

Она отвернулась от него, спросила подошедшего министра:

– Что будет, когда мы приедем в Эддис?

– Будут переговоры, ваше величество. Полагаю.

– О приданом? – выгнула бровь королева.

– Думаю, да, ваше величество. Камергер ее величества проводит вас в вашу палатку.

Министр откланялся. Пожилой солдат тоже исчез.

Ей отвели самый большой шатер. Камергер подвел ее ко входу, остановился рядом и поклонился. В вопросах вежливости перед плененной королевой он был щепетилен до мелочей, и ей подумалось: уж лучше бы ее облили презрением, чем окутывали таким вниманием. Весь день она не видела Эвгенидеса.

Королеву разместили с удобством: шатер внутри был застелен коврами, на низенькой спальной кушетке лежали подушки. Ее оставили одну. Снаружи дежурил гвардеец. Королева удивленно окинула взглядом пустой шатер. А чего она ждала, подумалось ей. Светское общество? Гостей, чтобы в их присутствии съесть холодный ужин, стоявший на крохотном столике? Она присела на кушетку и принялась за еду. Потом, падая с ног от усталости, все же встала и подошла к выходу из шатра. Откинула край полога и выглянула. Гвардеец настороженно обернулся. Юноша, видимо, не привык бывать среди королевских особ.

– Я хочу поговорить с Эвгенидесом, – сказала она самым величественным тоном.

Часовой вызвался отнести послание вору.

– Лучше отведи меня к нему, – приказала Аттолия. – Так будет быстрее. К тому же я устала и, поговорив с ним, хочу отдохнуть.

Солдат заколебался, бросил взгляд на освещенный шатер рядом с королевским. Аттолия шагнула туда. Пусть часовой, если посмеет, попробует остановить ее силой. Он, смирившись с неизбежностью, обогнал ее и пошел впереди. Полог шатра был открыт. Приблизившись, Аттолия через плечо часового заглянула внутрь. Шатер освещался теплым светом лампы, висевшей на центральном шесте.

На невысокой табуретке сидел Эвгенидес. Над ним склонился плотный человек в зеленой тунике лекаря. Он отстегивал манжету с руки вора. Эвгенидес сидел закрыв глаза. Когда манжету сняли, он содрогнулся всем телом и уронил голову на плечо лекаря.

Аттолия замерла. Ей вспомнилось, как накануне ночью она подумала: Эвгенидес слишком молод, разве у него могут болеть кости.

– Эвгенидес! – Часовой назвал его по имени, но имя это было также титулом.

– Что? – Юноша вскинул голову и открыл глаза. Увидев в дверях королеву, застыл на миг, побледнел, потом резко отвернулся, схватил полотенце и обернул им голую культю. Встал, шагнул к дверям, прижимая руку к груди, и с его лица и из голоса исчезло всякое выражение. – Чем могу служить, ваше величество? – вежливо спросил он.

– Что случилось с войском Пилоксидеса?

– Я еще не получал известий, – ответил Эвгенидес. – Но атака на Пилоксидеса была отвлекающим маневром с целью связать его силы. Серьезных боевых действий не велось.

Аттолия, не сказав ни слова, вернулась в свой шатер.

* * *

Сквозь сон она слышала, как стучит по крыше шатра тихий дождь. Проснулась от криков. Села, еще не успев откинуть одеяло с ног, и в тот же миг Эвгенидес поднял полог и вошел. Фонарь в шатре был оставлен гореть, и при свете она увидела в его левой руке обнаженную саблю.

– Ну и повезло тебе, – сказал он и подошел ближе.

Она не стала прятаться. Вздернула подбородок и смотрела, как он приближается. Думала, подойдя, поднимет саблю – но нет. Он наклонился и коротко поцеловал ее в губы.

Она, как громом пораженная, отпрянула и скинула с ног одеяло. Вскочила, пылая яростью, но Эвгенидес уже ушел, опустив за собой полог шатра. Она подошла ко входу и откинула ткань.

Снаружи стоял часовой, тот же самый юноша, что и накануне.

– Ваше величество, пожалуйста, оставайтесь в шатре, – сказал он тверже, чем прежде, надеясь, что она послушается.

Перед шатром пробегали солдаты с клинками наголо. Аттолия вышла, и полог за ее спиной упал, отсекая льющийся изнутри свет. Опять пошел дождь, но не сильный. Луна скрылась, и нелегко было понять, что происходит. Когда глаза привыкли к темноте, она увидела, как из-за гребня, тянувшегося вдоль края горной террасы, бегут люди.

– Кто это? – спросила Аттолия. У нее перехватило дыхание.

– Ваше величество, пожалуйста, уйдите внутрь, – повторил часовой, повысив голос.

Аттолия осталась стоять. Часовой не мог вернуть ее в шатер, не толкнув, а у него, как и накануне, явно не было желания применять силу. Она увидела гребни на шлемах солдат, бегущих из-за хребта, и ее глаза широко распахнулись. Это не ее войска. Это медийцы.

В эддисском лагере царило столпотворение. Солдаты выскакивали из-под одеял, вытаскивали из ножен сабли, хватали щиты и в беспорядке мчались навстречу медийцам. А те наступали из-за хребта упорядоченным строем, которым славилась их империя. Солдаты шли плечом к плечу, перекрыв щиты. Могучий боевой отряд с идеальной организацией. Когда они встретились с первой шеренгой эддисийцев, Аттолия отвела глаза.

Однажды она пыталась объяснить Нахусерешу характер эддисийцев. Он хотел, чтобы она приказала своей армии занять ущелье, ведущее в Эддис. Утверждал, что как только они окажутся вне досягаемости пушек, стоявших над тесниной, то легко дойдут до верховий ущелья и займут горные долины. Она отказалась, так как не верила, что ее армия сможет пробиться мимо пушек. Там лягут почти все. Нахусереш списал ее нежелание на вполне объяснимую женскую робость. Никак не хотел понять, что в Эддисе зимы долгие и жителям нечем себя занять, кроме военных тренировок. Поэтому они довели свое боевое искусство до совершенства.

Когда медийские солдаты столкнулись с первой шеренгой эддисийцев, те рухнули на колени, оставив спины неприкрытыми, и стали рубить по ногам тех, кто шел в первых рядах фаланги. Другие эддисийцы взбегали вверх и бросались на щиты, оттесняя медийцев назад, под ноги тем, кто шел сзади и напирал вперед. Первая атака захлебнулась под саблями медийцев, но упорядоченный строй смешался и рухнул. Оставшиеся эддисийцы с саблями наголо ринулись в неразбериху, оставшуюся от грозного боевого отряда. Медийцы пытались перестроиться, но не смогли. На миг Аттолии показалось, что она видит Эвгенидеса, но в темноте нельзя было сказать наверняка.

Потом тьму разогнал свет сигнальной ракеты, выпущенной в воздух на стреле. Она медленно опустилась на землю, и в ее свете обнаженные головы эддисийцев сразу стали отличаться от медийских шлемов с гребнями. При болезненном свете горящего магниевого шара Аттолия отыскала глазами эддисского вора. Позади Эвгенидеса стоял солдат, давеча помогавший ей спуститься с лошади. До них было не близко, но Аттолия сумела разглядеть, что они сражаются бок о бок. Эвгенидес теснил противника. Отшатнувшись, тот попал под удар другого эддисийца. Пронзив его, горский воин занялся собственным противником. Общими усилиями Эвгенидес и его напарник пробили изрядную брешь в остатках медийского отряда.

Потом посыпались арбалетные стрелы. Медийцы, заняв позицию на вершине гребня, при свете ракеты открыли ураганный огонь.

– Ваше величество, уйдите, пожалуйста, в шатер! – Часовой сорвался на крик. Он откинул полог на входе в шатер, и свет, падающий изнутри, обрисовал силуэты обоих. Он взял ее за руку и потащил. Аттолия стала вырываться, но внезапно его рука обмякла и выпустила ее. Королева обернулась – он рухнул наземь, как подрубленное дерево, из горла торчала арбалетная стрела. Темная кровь смешалась с дождем. Тело дернулось и затихло.

Ткань полога на входе в шатер упала, отсекая свет, но королева все равно отошла от двери и от шатра, чтобы не выделяться на светлом фоне. Оттуда она продолжила следить за битвой. Под градом стрел эддисийцы падали один за другим. Аттолия высматривала Эвгенидеса, но он исчез из виду.

– Мир! – закричал с холма медиец. – Мир, Эддис!

Оставшиеся в живых эддисийцы отступили, опустив сабли. Солдаты-медийцы тоже опустили оружие и стали ждать.

Появился Эвгенидес. Его плечи вздымались, рука сжимала саблю, он запястьем откинул со лба мокрые волосы. Рядом с ним стоял тот пожилой солдат. Он заговорил, и Эвгенидес обернулся к нему. Так они стояли с мгновение, потом Эвгенидес покачал головой и отвернулся. Поднял голову и посмотрел на вершину холма, где скрывались невидимые медийские арбалетчики.

– Мир! – крикнул он в воздух и швырнул саблю в грязь. Его примеру последовали остальные эддисийцы. – Мир – и сдаемся Медии.

Седовласый заговорил опять, и Эвгенидес ответил. На все его слова старик отвечал горьким смехом. Они вместе обернулись, посмотрели на Аттолию, как будто могли разглядеть ее сквозь ткань шатра. Она видела их бледные лица, чуть размытые в пелене дождя. Эвгенидес сказал старику что-то еще, тот кивнул и отошел, отдалившись от вора.

У них за спинами, на холме, вырос темный силуэт. Аттолия догадалась, кто это может быть. Он дождался, пока битва закончится, и осторожно спустился с холма. Она вышла ему навстречу на открытое пространство. Подала медийскому послу обе руки и улыбнулась.

– Премного благодарна вам, Нахусереш, и не только за приятную компанию.

– Это честь для меня, ваше величество. Жалею только, что не смог избавить вас от тягот этого ужасного путешествия.

Он склонился над ее руками и поцеловал обе. Даже под дождем его волосы лежали идеально. Плащ взметнулся над мысками лакированных сапог, и дождевые капли на них блеснули в свете факелов, будто искры.

Он выпрямился. Она перевела взгляд с сапог на его лицо и сказала:

– Чудесное спасение.

– Я высадил свое войско в Рее и приказал идти к устью ущелья, ведущего в Эддис, чтобы поддержать ваших солдат, стоящих там. Смею надеяться, что ваше величество меня простит, – сказал медиец, – за то, что я без приглашения ввел своих людей на вашу территорию.

Аттолия сжала его руки и весело произнесла:

– А что мне еще остается?

– Возможность служить вам – это дар богов, – опять поклонился медиец.

Аттолия насторожилась:

– Каких богов?

– Ваших, моих – какая разница? – отшутился он, будучи уверенным, что для нее боги – всего лишь суеверие. – Может быть, они заключили между собой договор, показывая пример всем нам.

– Может быть, – снова улыбнулась королева. Посмотрела туда, где кучкой стояли эддисийцы, поискала глазами Эвгенидеса. Среди эддисийцев расхаживали медийцы, отделяли офицеров от тех, кто был не в мундирах. Дойдя до Эвгенидеса, один из них отпустил какое-то замечание, и остальные засмеялись.

– Вы захватили кандалы? – спросила Аттолия у Нахусереша.

– Несколько пар, – ответил медиец. – Но, боюсь, для вашего однорукого вора от них будет мало толку.

Аттолия, раздраженная такой предусмотрительностью, сделала вид, что ей очень весело.

– Я привез шейные цепи, – добавил Нахусереш.

– Очень разумно с вашей стороны. Надо приковать его к двоим солдатам. Офицерам.

– Как пожелаете. – Нахусереш взмахом руки подозвал одного из своих людей. Аттолия оставила его и, поскальзываясь в грязи, побрела к Эвгенидесу. Медийцы связали ему руки выше локтей. Пока вязали последние узлы, он стоял, поникнув и глядя в землю.

При ее приближении Эвгенидес поднял голову и через ее плечо посмотрел на медийца. Он знал: этот человек втянул Аттолию во множество морских баталий. Одни бароны его любили, другие вежливо ненавидели, но уважали все. Он льстил королеве Аттолии и направлял медийские корабли, патрулировавшие ее побережье, а также солдат на суше. Сам он в битвах не участвовал, но, без сомнения, разбирался в человекоубийстве так же хорошо, как и во всем остальном, за что брался. Он прямо создан для того, чтобы стать королем, – не хватает только королевства. Так уж и быть, сойдет и Аттолия. Эвгенидес его ненавидел.

Королева подошла. Эвгенидес опустил глаза. Ему отчаянно захотелось упасть на колени, закрыть лицо руками – рукой – и заплакать. Если не смотреть королеве Аттолии в лицо, то, может, и не придется.

– Надежда умирает последней, верно, Эвгенидес? – Аттолия окинула его взглядом с головы до ног. Волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу. Легкий дождь каплями ложился на них и стекал по лицу. На одной щеке темнело пятно грязи пополам с кровью. Она присмотрелась, но не нашла следов ранения – видимо, кровь чужая. Она чуть наклонилась, чтобы заглянуть ему в глаза, и проследила его взгляд. Он смотрел, как у нее возле левой ноги струится ручейками вода. Королева выпрямилась.

– Тебя прикуют за шею к двоим другим пленникам, – сообщила она ему. – Если и ты, и они дойдете живыми до моего мегарона в Эфрате, тех двоих отпустят домой, в Эддис, без всякого выкупа. – Эвгенидес не шелохнулся. Можно подумать, в грязи под ногами спрятана его надежда на небеса, так пристально он туда вглядывался. – Ты понял?

– Да, – отозвался он.

– Что будешь теперь делать?

– Что? – Он безуспешно попытался унять дрожь в голосе. – Наверное, пресмыкаться.

– Я слышала, тебе это уже доводилось. – Аттолия, сама того не желая, на миг развеселилась.

Эвгенидес сглотнул.

– В тот раз я не пресмыкался. – Ему удалось подпустить в голос побольше легкости. – Как-то было не до этого. Я умолял. – Он запнулся, потом ровным голосом добавил: – Я очень хорошо умею пресмыкаться.

– Готов на все, лишь бы спасти свою шкуру? – поддела Аттолия.

– Мою шкуру уже ничто не спасет, – бесстрастно отозвался Эвгенидес.

Она взяла его двумя пальцами за подбородок. Ощутила его дыхание. Он сначала сопротивлялся, потом уступил, поднял голову и заглянул ей в глаза. Даже в багровом свете факелов его лицо было бледным. Он стиснул зубы, и на щеках вздулись желваки. Ему было страшно.

Аттолию не удивило, что маска, под которой он прятал свои чувства, слетела. Его не приучали к страху и дипломатии, его учили красться и молчать. Он смотрел на нее, и в его глазах стояла боль. Он слышал ее угрозы, и она об этом знала. Видела, что он не надеется на ее милость. Знает, как она безжалостна и жестока, и не верит, что она способна быть другой.

Эвгенидесу было страшно. Он корил себя за глупость. Совсем забыл, что это такое – оказаться в полной власти королевы Аттолии. В его ушах стучала кровь, он напрягся всем телом, преодолевая дрожь в коленях. От этого тошнило. Он помнил это чувство, но в тот раз решил, что оно вызвано болью в голове. На сей раз боли не было, но все равно в животе все переворачивалось. Он знал, что будет умолять ее о милосердии, но был уверен, что не получит его. Если она и согласится не мстить за себя саму, то наверняка захочет отомстить и за свой трон, и за медийца, чтобы показать ему, что вверяет ему и себя, и свою страну. Вора пробрала дрожь, и он не смог ее унять. Он лишится зрения, слуха, дара речи и только потом погибнет. Смерть есть смерть, говорил он себе снова и снова. Смерть есть смерть. Но хуже смерти было знать, что эти чувства отберет не кто-то, а она. Потому что ненавидит его.

Он мог бы сказать, что любит ее. Не терпелось прокричать это вслух, чтобы услышали все. Услышали боги. Ну и что толку? Легче поверить в обещания луны, чем в слова эддисского вора. Своей ложью он прославился в трех странах. Почему она должна верить всему, что он скажет, когда к горлу приставлен медийский клинок?

Аттолия почувствовала рукой его дрожь. Он два года пытался выстроить оборону против нее, и сейчас она рухнула в один миг. Аттолия отступила на шаг, уверенная, что ему с ней не тягаться. Она забыла, что беззащитность не исключает нападения.

Эвгенидес глубоко вздохнул. Медиец отдал приказы кому-то из подчиненных и направлялся к ним. Вор склонился к королеве и заговорил ей чуть ли не на ухо:

– От теневой королевы – до королевы-марионетки. Впечатляющий путь. Когда он станет править твоей страной и скажет, что любит тебя, надеюсь, ты ему поверишь.

Он отпрянул, предвидя удар. Ее рука лишь скользнула по его щеке, только сильнее раздразнив.

– На этот раз я не соврал, – добавил Эвгенидес.

Он открыл было рот, хотел сказать что-то еще, но в этот миг возле королевы вырос Нахусереш. Королева ударила опять, на этот раз сильно приложив в ухо. Эвгенидес пошатнулся, поскользнулся на мокрой земле и упал навзничь на связанные руки. Лицо скривилось от боли, он выгнулся дугой, высвобождая руки, перекатился набок. Она надеялась, что теперь он умолкнет, но подумала, не пнуть ли еще для пущей уверенности. У нее не было желания выслушивать его клятвы в вечной любви, но, если сквозь его ложь докопаться до какой-то основы, он делался очень упрям. Наверное, это упрямство частенько заставляет его действовать во вред себе.

– Он вас оскорбил? – спросил Нахусереш.

– Не в первый раз. – Аттолия потерла руку, соскребая пятнышко грязи. Потом взяла медийца под руку и отошла.

Глава Семнадцатая

Эвгенидес не заметил, кто помог ему встать. Когда надевали железный ошейник, он поднял голову и устремил взгляд в небо. На обращенное вверх лицо падали капли дождя, и ему стало интересно, смотрят ли на это боги. Ошейник закрылся, громко щелкнув, и в замке повернулся ключ. Раздался дробный стук – это через железное кольцо продевали цепь. Цепь резко потянула вниз, он машинально отклонился назад, сохраняя равновесие. Повинуясь резкому рывку, пошел вместе с остальными пленниками, месил скользкую грязь, не глядя на нее, видел перед собой лишь бездонную черную бездну, в которую сам себя загонял шаг за шагом. Он не видел ничего, видел лишь королеву, танцующую в саду, не думал ни о чем, только о ней, о том, как она в бледно-зеленом платье с вышитыми цветами смотрит, как ему отрубают руку. «Бог мой, – подумал он, – до чего же мне страшно. О мой бог, если ты не можешь меня спасти, сделай хотя бы так, чтобы я не боялся».

Он упал на крутую тропу. Упал лицом вниз, порезал щеку о скрытые в грязи камни. Упал так резко, что потащил за собой двоих прикованных к нему. Они хотя бы успели выставить вперед скованные руки. А у Эвгенидеса руки были привязаны к бокам, а ноги, ища опору, скользили по мокрой земле. Один из упавших сумел встать, но слишком быстро. Цепь дернула Эвгенидеса за шею, он задохнулся и своим весом потянул вставшего обратно на землю. Тот опять упал. В дождливой темноте кто-то захохотал. Упавший снова поднялся на ноги и на сей раз, наклонившись, помог встать Эвгенидесу. Выпрямившись, Эвгенидес очутился лицом к лицу с Нахусерешем. Тот следил за происходящим и весело ухмылялся. Эвгенидеса захлестнула жгучая ненависть. И хоть надежда в нем так и не проснулась, все же он снова мог мыслить ясно.

– Господин, – прошептал его прикованный товарищ. – На следующем обрыве мы спрыгнем вместе с вами.

Эвгенидес впервые оглянулся на своих спутников. Оба кивнули, заверяя, что готовы отдать за него жизнь, но Эвгенидес покачал головой. Аттолия пообещала, что этих людей живыми и здоровыми вернут в Эддис, и он ей поверил. Если им не суждено погибнуть в казематах Эфраты, он не станет тянуть их к верной гибели под обрывом. У Эддис на счету каждый солдат, это поможет ей пережить утрату своего вора. Он снова покачал головой и стал размышлять, что же пошло не так, где он сделал ошибку.

* * *

К рассвету они дошли до подножия холмов, там их встретили медийские солдаты с лошадьми. Аттолия выискивала среди них собственных людей.

Нахусереш объяснил их отсутствие:

– Ваш капитан гвардии предпочел стеречь мегарон до вашего возвращения. По правде сказать, я удивлен его робостью. Возможно, он больше привык охранять, чем сражаться.

– Может быть, – кивнула Аттолия. – Возможно, он всего лишь понимал, что, пока я под вашей защитой, его присутствие не требуется.

– А, – сказал медиец. – Может быть, дело именно в этом.

А может быть, дело в том, что Нахусереш оставил в варварской берлоге огромное количество своих солдат – именно для того, чтобы Телеус и носа не высовывал.

– Нам с вами надо поговорить о капитане вашей гвардии, – сказал Нахусереш Аттолии и покровительственно обнял за плечи. – Понимаете ли, одна замечательная женщина сообщила мне, где вас искать. Иначе я, боюсь, вряд ли успел бы прийти вам на помощь.

– Замечательная женщина? – Королева бросила на него пристальный взгляд. «Ревнует?» – подумал Нахусереш.

– О да. Проскользнуть мимо Камета, спящего у дверей, и разбудить меня в постели – на это способна только весьма замечательная женщина. Не правда ли?

– Правда. Она потрясла вас за плечо или просто окликнула по имени?

– Назвала по имени. – Нахусереш удивленно посмотрел на королеву. Как она догадалась?

* * *

Нахусереш всегда спал очень чутко – для него это качество было необходимым. Открыв глаза в темноте своей комнаты и увидев смутную белую фигуру, он мгновенно насторожился, сунул руку под подушку, где держал наготове длинный нож, и быстро перекатился набок. Увидел перед собой девушку – она стояла возле его кровати и смотрела на него. С удивлением обнаружил, что она одета не в белое, а в темное платье королевских служанок. Он огляделся, выискивая еще одного незваного гостя, но, кроме этой незнакомки, никого не было, и он решил, что белое ему просто померещилось в лунном свете.

– Нахусереш! – Она снова назвала его имя. – Ты услышишь мою весть?

Странное построение фразы. Нахусереш такого никогда не слышал. Ну конечно, услышит, ведь он лежит в кровати меньше чем в трех футах от нее. Ему хотелось спросить, откуда она пришла и что стало с Каметом, ведь он должен спать в передней, но, если она принесла весть, он, конечно, услышит.

– Что за весть? – спросил он.

– Королева Аттолии не утонула, – произнесла девушка. – Эвгенидес отвел ее на прибрежные холмы.

– Это правда?

Девушка безмятежно продолжала:

– Он поведет ее к истоку реки Прикас и оттуда по течению Прикаса к Сеперкии, и там будет ждать королева Эддис.

– Откуда ты знаешь?

Незнакомка молчала.

– Почему я должен тебе верить? – спросил Нахусереш.

– Я не прошу верить мне, прошу услышать мою весть. – Служанка улыбнулась и изящно склонила голову.

* * *

Нахусереш передал ее весть аттолийской королеве.

– Она могла узнать все это только в одном случае – если состоит в заговоре против вас, – пояснил он. – Или если она любовница заговорщика. И если вы хорошенько поищете этого заговорщика, то, думаю, самый вероятный кандидат – капитан вашей гвардии. Кто впустил эддисийцев в мегарон Эфраты? Кто позволил им уйти? Кто послал Эвгенидеса на пристань и кто добежал туда на миг позже, чем надо?

– Понимаю, – ответила королева.

– Не сомневаюсь, – сказал Нахусереш. – Если та, что рассказала мне о цели Эвгенидеса, была женщиной Телеуса…

– О какой цели Эвгенидеса? – резко переспросила королева.

– О Прикасе, – ответил медиец. Королева рассеянна, отметил он, мысли где-то блуждают, наверняка ее удивила мысль о том, что честный Телеус может оказаться заговорщиком.

– Да, конечно, – подтвердила королева. – Если она любовница Телеуса, то могла узнать о планах от него.

– На следующий день я созвал всех ваших служанок, и ее среди них не было. Они клялись, что присутствуют в полном составе, но, думаю, вы сами обнаружите, кого из них не хватает. И тогда я с ней разберусь.

– Думаю, она заслуживает награды, – сказала Аттолия.

– Ошибаетесь, – осторожно возразил Нахусереш. – Если бы она сообщила все это раньше, то заслужила бы награду. А сейчас я прослежу, чтобы она получила по заслугам.

– Полагаюсь на вас, – уступила Аттолия.

Нахусереш с улыбкой привлек ее ближе и повел к верховой лошади. Он предпочел не упоминать о событиях, которые произошли после ухода таинственной незнакомки. Доставив свою весть, она не стала раздумывать, поверил ей Нахусереш или нет, а просто ушла – ушла так тихо, что он даже не услышал, как за ней закрылась дверь.

– Камет! – заорал он. Услышал, как секретарь встает с кровати, и отлегло от сердца, но потом накатило раздражение.

– Господин! – Секретарь вырос в дверях, протирая глаза.

– Хороший же из тебя сторожевой пес. Я уж думал, тебя зарезали или по меньшей мере опоили зельем. – Нахусереш сунул нож обратно под подушку и откинул одеяла. – У нас побывала гостья.

Он рассказал Камету о вестнице и ее послании.

– Принеси линзу и фонарь, подадим сигнал нашему кораблю. У нас есть карта прибрежных провинций Эддиса?

– Вы ей поверили? – спросил Камет.

– Сам не знаю. Посмотрю на карту, потом решу.

– Но можете и поверить?

– Убивать Аттолию не в интересах Эддис, – вслух размышлял Нахусереш, надевая шлепанцы. Они были из оленьей кожи, подбитые овечьей шерстью, – один из немногих предметов роскоши, какие он привез на варварские берега. – Ее законный наследник не в восторге от Медии, но он не усидит на троне долго. Если Эддис не уничтожит королеву, а оставит у себя в плену и если аттолийцы будут повиноваться приказам этой марионетки, то нас могут прогнать с этих берегов, и тогда Эддис и управляемая ею Аттолия смогут договориться с Саунисом.

– Значит, то, что рассказала эта вестница, звучит правдоподобно?

– Еще не знаю, – желчно ответил его хозяин. – Ты же не принес карту.

Камет рассмеялся и пошел за картой. Общими усилиями они отыскали исток реки Прикас.

– Это должно быть недалеко от теснины в ущелье, – проговорил медиец, водя пальцем по аккуратным чернильным линиям. – Если бы не близость к теснине, вода потекла бы с прибрежных холмов к морю, а не к реке.

– Вот, – указал Камет. Его опытный глаз углядел нужные слова раньше хозяина.

Глядя на карту, Нахусереш на глазок смерил расстояние и сказал:

– Вполне правдоподобно. Воды источника прорезали каньон, уходящий к Сеперкии. Если Эвгенидес высадился где-то здесь, он мог пройти это расстояние за день и на следующий день добраться до своей королевы.

– Тут негде высадиться, – возразил Камет.

– Без сомнения, на этом скалистом побережье у эддисийцев есть тайные места для высадки, которые они не афишируют перед соседями.

– Значит, вы верите этой вестнице?

Нахусереш долго глядел в пространство, размышляя.

– Полагаю, будет глупо не поступить так, как будто я поверил.

– Вы освободите королеву?

– Мы непременно привезем ее обратно, – ответил его хозяин. – Не могу сказать, останется ли она жива. Если останется, то будет нам премного благодарна.

– Если она погибнет, начнется внутренняя война за престол, – добавил Камет.

– И кто-нибудь из претендентов наверняка пожелает обратиться за помощью к нашему императору, – уверенно улыбнулся Нахусереш.

– Будьте осторожны в своих желаниях, – вполголоса пробормотал Камет.

* * *

Медийский посол подвел Аттолию к лошади, и она позволила ему помочь ей сесть в седло. Восседая над ним, она все равно умудрилась строить глазки из-под опущенных ресниц. Мимоходом поздравила себя с тем, что так удачно копирует свою служанку Хлою.

– Вы поможете мне сковать пленников и отвести в мегарон, в главный зал? – смиренно спросила королева.

– Как пожелаете, моя дорогая, – ответил Нахусереш.

– Я хочу отправить одного из них с посланием к Эддис. Кого именно – я выберу после того, как приму ванну.

– Разве вы не можете выбрать сейчас? – улыбнулся он.

– После ванны, – повторила Аттолия, и Нахусереш покорно поклонился.

Путь лежал через оливковые рощи, потом выехали на дорогу, ведущую мимо крохотной деревеньки Эфраты. Дорога шла по вершинам утесов, спускавшихся к морю, изгибалась вместе с береговой линией и поднималась к отрогу, на котором стоял мегарон. Из деревни Аттолия увидела тела, висящие на стенах мегарона, но не стала спрашивать. Заговорила о них, лишь подъехав к главным воротам, ведущим во двор.

– Увы, это предатели, – развел руками Нахусереш. – Я знаю, как вы поступаете с преступниками, и решил, что не станете возражать.

Аттолия казнила лишь тех, кто действительно был повинен в преступлениях. А двое из баронов, висящих вверх ногами прямо над воротами, были среди тех немногих, чья верность не вызывала сомнений. Но она предпочла не спорить с Нахусерешем.

– Благодарю вас за заботу, Нахусереш, – произнесла королева приятным голосом.

– Не за что, – отозвался Нахусереш.

Во дворе Нахусереш передал лошадей конюхам, велел приготовить мясо и проводить королеву в ее покои. Без смущения раздавал приказы ее солдатам и слугам. Когда они поглядели на свою королеву, ожидая подтверждения, он нахмурился.

– Надеюсь, вы не возражаете, – сказал он королеве.

– Ничуть, – ответила она.

Он продолжил командовать, и слуги разошлись, не поднимая глаз.

Одному из своих гвардейцев он сказал:

– Королева желает, чтобы ее не беспокоили. Проследи, чтобы к ней никто не входил.

А сам, извинившись, пошел заниматься, по его выражению, «другими делами».

Королева с провожатыми ушла в свои покои, оставив гвардейца за дверью. Внутри ее ждали служанки, бледные и молчаливые. Аттолия скинула плащ и протянула им. Подошла одна из девушек и взяла его.

– Без сомнения, позже вы мне расскажете, откуда в моей свите появилась новая служанка. – Аттолия с интересом смотрела, как они в смятении дружно качают головами. Перед ней стояли все служанки до единой. Ни одна никуда не исчезла, и ни одна не подходила под описание, данное медийцем полночной гостье.

– Ваше величество, – заговорила за всех одна из женщин. – Мы не понимаем, о ком говорил господин посол.

– Не важно, – ответила Аттолия. – Зато я понимаю. А сейчас расскажите, что стало с капитаном моей гвардии.

Служанки все как одна поглядели на дверь у нее за спиной. Аттолия оглянулась и за открытой створкой увидела во внутренних покоях Телеуса. Вместе с ним были его лейтенанты и несколько офицеров регулярной армии.

Королева улыбнулась:

– Отлично. – Быстро окинула взглядом каждого из стоявших перед ней, словно прикидывала, достоин ли он доверия. – Телеус, – сказала она через мгновение, – там привели эддисских пленников. Они или в атриуме, или уже в мегароне. Среди них эддисский вор. Будь у него выбор, он бы предпочел погибнуть от собственной руки, чем медленно умирать дюйм за дюймом. Лишите его этого выбора. Приставьте одного из своих лейтенантов, пусть следит, чтобы с ним ничего не случилось.

Телеус кивнул, один лейтенант направился к выходу.

– Вы головой отвечаете за его благополучие, – сказала она ему. – Не подведите меня.

– Не подведу, ваше величество, – проговорил он.

Королева снова обернулась к Телеусу:

– У меня есть письма, их надо передать через королевских гонцов.

– Гонцов нет, ваше величество.

– Ни одного?

– Никто из тех, кого мы ожидали, не прибыл. Те двое, кого я вчера послал к Пилоксидесу, не вернулись. Последний, тот, которого я никуда не посылал, сегодня утром был найден мертвым. Вчера вечером у него началась лихорадка – видимо, съел что-нибудь неподходящее, – многозначительно произнес Телеус.

– Понятно. Тогда вы понесете письма сами. – Королева стала торопливо отдавать распоряжения. – За дверью стоит медиец, у него приказ никого не впускать. Он, кажется, выпустил лейтенанта без единого звука, однако остальным придется подождать, пока уйду я, а это случится скоро. Я намереваюсь принять ванну.

Она обернулась к служанкам:

– Моя ванна горячая?

– Нет, ваше величество.

– Так нагрейте.

Лежа в теплой ванне, она думала о Нахусереше. Он такой воспитанный, такой уверенный, из него получится прекрасный во всех отношениях король для небольшого придатка к Медийской империи. Он хорошего мнения о ней. Она знала, что ему нравится ее безжалостность. В ходе морской и сухопутной войны с Саунисом он не раз одобрял выбранных ею военных советников. Она, где могла, старалась следовать советам Нахусереша, чтобы создать у него впечатление, что она вообще охотно принимает любые советы. Вероятно, за это и поплатились бароны, чьи тела висели на стенах Эфраты. Нахусереш, видимо, считал, что устраняет всех советников, которые могли отговорить ее от предполагаемой роли – роли послушной королевы, покорившейся ему, королю.

Она вышла из ванны. Служанки встретили ее с подогретым халатом. Никто не болтал, не сплетничал. Похоже, все ждали, когда она начнет расспросы об исчезнувшей служанке. Она села в кресло и велела заплести косы. Аглая стала вдевать королеве в ухо сережку с золотой пчелой.

– Не эти, – резко прервала ее Аттолия.

* * *

Эвгенидес сидел на каменном полу мегарона, подтянув колени к груди и прислонившись к красной расписной колонне. Глаза его были закрыты. Как и остальные эддисийцы, он промок до нитки, его бил озноб, по коже бегали мурашки. Высокий воротник туники закрывал следы на шее. У бокового входа в мегарон стояли королева и Нахусереш. Телеус указал на Эвгенидеса и объяснил королеве, что пленников, прибывших во дворец, сковали шеренгами и усадили на каменный пол. Лейтенант, проходя мимо, заметил, как пленник, сидевший сзади, тихонько душит вора цепью. Торопясь спасти вора согласно повелению ее величества, лейтенант ногой ударил этого пленника в голову.

– Очень хорошо, – похвалила Аттолия Телеуса и лейтенанта. – Мне было бы жаль потерять его.

Она прошла по узорчатому полу мегарона и остановилась перед эддисийцами, нетерпеливо притопывая ногой. Ей хотелось, чтобы вор открыл глаза. На вид он казался полумертвым.

Раздраженно шикнув, она прошлась среди пленников, осторожно переступая через цепи. Склонилась над Эвгенидесом, схватила его за волосы и крутанула. Его глаза открылись, ноги в панике заколотили по земле. Он поднял глаза – ее лицо заслонило ему всё – и затих как парализованный.

– Козлоног, – сказала она, – ты понимаешь, что с тобой произойдет?

У него отвисла челюсть. Он на миг закрыл глаза, снова открыл и остановил взгляд на ней.

– Да, – хрипло выдохнул он.

– Хорошо. – Королева отпустила его, отошла, не удостоив пленников ни единым взглядом. – Я хочу отправить послание королеве Эддис. – Она прошла через весь зал к своему трону и села. Нахусерешу сиденья не досталось. Слуги Аттолии приносили кресла только по прямому приказу ее величества, и Нахусереш не стал задерживать процесс королевской мести, требуя себе удобств.

– Ваших гонцов послали в столицу с приказом обезопасить дворец от предателей, – напомнил он.

– К тому же они не знают, как быстрее добраться до Эддис, – добавила Аттолия. – Мы можем лишь предполагать, что она находится со своей армией. На самом деле она может быть где угодно. Телеус, ты говорил, лейтенант лягнул одного из пленников в голову?

– Да, ваше величество.

– Он в сознании?

– Полагаю, да, ваше величество.

– Приведите его сюда.

Гвардейцы привели выбранного ею эддисийца. Как она и думала, это был седовласый старик, в горах сражавшийся бок о бок с Эвгенидесом.

Двигался он неуклюже, щурился, словно у него болела голова. Ростом он был немного выше среднего, чуть тяжеловат, но не толст. Волосы и коротко подстриженная борода совсем седые. Нахусереш не произнес ни слова, и Аттолия заключила, что он не видит в ее выборе ничего необычного.

– Ты солдат? – На его тунике не было знаков различия.

– Да, ваше величество. – Говорил он немного невнятно. Видимо, удар по голове был силен.

– Кажется, за много лет ты не достиг больших высот в карьере.

– Возможно, я не отличаюсь честолюбием, – пожал плечами пленник.

– Возможно, надо меньше пить? – предположила королева. При этом оскорблении старик прищурился, но не стал опровергать. – Отнесешь послание от меня?

– Разве я могу отказаться, ваше величество? – отозвался пленник.

Аттолии стало интересно, что сказал ему Эвгенидес в последние минуты перед тем, как старика вытащили из рядов эддисских пленников и подвели к королеве.

– Передай своей королеве, что во второй раз я не верну ей ее вора. – Пленник лишь уныло смотрел на нее. Она сомневалась, понимает ли он хоть что-нибудь. Сильно ли ударил его лейтенант? – Весь остаток жизни он проведет со мной, ты понял, гонец?

– Думаю, да, ваше величество.

– Эддис послала своего вора, чтобы он похитил меня с престола и усадил обратно как ее марионетку. Полагаю, Эддис неверно оценивает мою привязанность к дорогим союзникам из Медии. – Она старательно избегала смотреть на Нахусереша. Ее голос звучал твердо. Она подалась вперед, стискивая руками ткань длинных юбок, словно удерживала ими внимание гонца. – А вор увез меня очень далеко и, решив, что теперь меня никто не спасет, предложил мне жизнь или смерть и позволил самой выбрать свою судьбу. Сейчас, в своем мегароне, я готова дать ответ на предложение вора. Ты знаешь, каков мой ответ?

– Да, – сказал пленник.

– Да, – отчетливо повторила королева. – Так и передай королеве Эддис.

Она кивнула гвардейцам. Те взяли старика под руки, потащили к выходу из мегарона. Она дождалась, пока они окажутся почти у дверей.

– Передай Эддис вот что, – окликнула она, и солдаты остановились. – Скажи, что если она как следует попросит, то сможет избавить своего вора от многих страданий. Скажи, что она может прислать мне ответ, только пусть пришлет его с тобой. И скажи, что ответ должен прибыть не позднее седьмого часа завтрашнего утра. Не позднее… под страхом смерти. – Она улыбнулась. Обернулась к гвардейскому капитану: – Телеус, проследи, чтобы его проводили до переднего края нашей армии в ущелье.

Гвардейцы вывели гонца за дверь.

Из-под прищуренных век Аттолия покосилась на Нахусереша.

– Теперь будем ждать. – Она не стала скрывать улыбку восторженного предвкушения.

– Ждать чего? – спросил медиец.

– А? – Аттолия вынырнула из мечтаний. – О боги, откуда я знаю? Когда дело касается ее вора, Эддис придумывает такие прелестные угрозы. Интересно посмотреть, что она сочинит на этот раз.

– А остальные ваши пленники? – поинтересовался медиец.

– Это ваши пленники, Нахусереш. Что вы хотели бы с ними сделать?

– Вручить их всех вам.

– Тогда мы посадим их под замок до тех пор, пока не получим ответ от их королевы. Всех, кроме вора, – добавила она. – Я ему не доверяю и не могу оставить с товарищами. Пусть будет поближе, под рукой.

Она велела гвардейцам запереть его в одной из верхних комнат мегарона. Много лет назад бывший барон Эфрата приспособил часть этих покоев под тюремные камеры для пленников.

Весь остаток дня королева провела в своих покоях, сославшись на усталость после вынужденного путешествия. Пообедала вместе с Нахусерешем. Единственным большим помещением, способным вместить и королеву, и медийцев, и оставшихся баронов, был главный зал. Она не стала отсылать своих приближенных, и, видимо, Нахусереш точно так же не стал отсылать своих. Ей не хотелось, чтобы бароны общались с солдатами, а Нахусереш, должно быть, имел свои причины держать людей под присмотром. Служанки, свободно бродившие по мегарону, принесли весть о том, что медийские гонцы то уходят, то возвращаются – наверняка отвозят приказы аттолийской армии. Медийцы рассчитывают, что в отсутствие баронов эти приказы будут выполняться.

Аттолия знала, что Нахусереш не одобряет присутствия в ее армии генералов неблагородного происхождения. Он предупреждал ее, что вся их верность зиждется только на деньгах. Ну хоть на чем-то, подумала Аттолия. Меньше всего ей нравились те бароны, чья верность меняла направление, как флюгер на ветру. Даже непреклонный враг лучше пустого болтуна, а ее армия и флот, выстроенные по новым принципам, никогда не колебались. Если она будет низвергнута или окончательно разорится, то они, скорее всего, дезертируют в полном составе. Но обычно ее войска всегда терпеливо ждали вознаграждения. Они заслужили его своими победами и верят, что королева не подведет. Их вера в то, что деньги будут получены, нередко была утешением для измученной войнами королевы. И она старалась не подвергать эту веру испытаниям.

Она часто меняла командный состав – продвигала тех, кто удостаивался ее благосклонного внимания, потом переводила их на другую работу, пока их ожидания не разрослись сверх меры. Тщательнее всего она выбирала капитанов личной гвардии. Меняла их время от времени, пока не успели подкупить враги. Если она и не испытывала полного счастья, вверяя свою судьбу в руки Телеуса, то по крайней мере была им довольна.

Королева поболтала с баронами, немного пококетничала с Нахусерешем. Он был самодоволен, как кот. Она улыбалась и внимательно слушала его рассказ о том, как он наилучшим образом развернул свою армию, чтобы помочь ей в случае нападения Эддис.

Глава Восемнадцатая

В ущелье королева Эддис сидела на камне в окружении своего Совета.

– Что вы предлагаете? – спросила она у военного министра.

– Атаковать, – ответил он.

– Почему?

– Так сказал Эвгенидес.

– При всем уважении к моему вору и его советам, я бы в данных обстоятельствах предпочла принимать решение на основе более обширной информации, – возразила Эддис и стала ждать, что скажет министр.

Он спокойно пожал плечами:

– Ваше величество, если нам суждено прогнать медийцев, это произойдет сейчас или никогда.

Эддис вздохнула. Министр изложил самую суть вопроса. Он уже рассказал ей всё, что знал, и добавить было нечего. Решение оставалось за ней.

Она помолчала, размышляя. Эвгенидес ждет в мегароне в Эфрате. Отказаться от атаки – значит оставить его и остальных пленников на милость Аттолии и медийцев. Месть Аттолии будет чудовищной – ее гложет обида, и в придачу она захочет показать себя перед союзниками. С другой стороны, нельзя бросать целую армию на верную гибель ради спасения одного пленника или даже нескольких. Но ради того чтобы прогнать медийцев, она как королева без колебаний готова пожертвовать жизнью всех солдат до единого.

– Делать нечего, – решила она. – Атакуем в седьмом часу.

* * *

Аттолии не спалось. Она лежала в темноте и ждала рассвета. Ее покои находились в задней части мегарона, выходящей окнами на море, и она следила, как по небу медленно плывут созвездия, блекнут и скрываются за горизонтом. Над горами взошло солнце, небо из серого стало голубым. На равнине у входа в ущелье приходят в движение армии. Сколько раз перед битвами она вот так сидела и спрашивала себя, чем они закончатся. Оказаться бы сейчас на равнине. Она бы хотела сама повести армию в бой, хотя знала предел своих возможностей и не пыталась строить из себя воина. Всегда держалась на почтительном расстоянии от поля боя, под защитой личной гвардии. Втайне она завидовала Эддис: та, если хотела, могла сама сражаться в бою. Толку от нее, пожалуй, было не больше, чем от любого солдата, однако она с детства была хорошо натренирована.

– Я всегда завидовала Эддис, – призналась она самой себе, встала и прошлась. Так оно и есть. И Эддис, и она были младшими сестрами наследных принцев, однако Эддис бегала по горам в свое удовольствие, а ее, Аттолию, холили и лелеяли в королевском дворце. Купцы и бродячие артисты путешествовали от двора ко двору и разносили новости. Эддис научилась ездить на пони, Эддис учится драться на мечах с родичами-мальчишками, Эддис охотится в летней резиденции, а Аттолию наряжали в бархатные платья, душные даже зимой, заставляли подражать изысканным манерам, принятым на Континенте, учили кланяться, входя в главный храм. Зимой Эддис ходила на охоту, а Аттолия, неуклюжая и несчастная, сидела при дворе своего будущего свекра, слушая, как он строит планы по управлению ее королевством, и призывая громы на голову принцессы, которой суждено стать наследницей Эддиса после гибели старших братьев. Они умерли от болезни, а не пали жертвой убийцы, как ее старший брат.

На коронации Эддис Аттолия вливала в уши новой королеве едкие, как купорос, советы, любовалась, как бледнеет ее лицо, со злорадным удовольствием рассказывала девочке, как жесток мир, когда ты в нем королева. И никакие из ее советов не пригодились. Эддис по-прежнему свободно разгуливала по своим горам, а Аттолия по-прежнему чувствовала себя рабыней. У Эддис было много помощников: верные министры, советники, армия, – был ее вор.

– Своего вора она обратно не получит. Ни за что, – пробормотала Аттолия, запахнула халат и снова села.

В дверь постучали. Вошла растерянная служанка.

– Простите за беспокойство, ваше величество, медийский посол просит вас посетить его.

– Меня? Посетить его? – Аттолия выгнула бровь. – Он становится дерзким. Скажи ему, я скоро приду.

– Он в передних покоях, ваше величество.

Аттолия села.

– Слава богам, мне не придется принимать его прямо в ночной рубашке. Как бы то ни было, введите его.

Медиец вошел. Он был облачен в легкие доспехи, которыми славилась его страна. На поясе висела изогнутая сабля. Борода блестела от свежего масла, и Аттолия уловила резкий аромат даже через всю комнату с открытыми окнами.

– Ваш наугад назначенный гонец не вернулся, – сообщил он.

– Знаю.

– Мои гонцы сообщают, что Эддис вывела войска на равнину перед ущельем.

– Мои гонцы мне этого еще не сообщили. – Она знала, что Нахусереш перехватывает ее послания.

– Мне хотелось самому доставить вам последние новости.

– Глупо с ее стороны считать, что она сумеет одолеть объединенную армию – мою и вашу, – сказала Аттолия, стряхивая с рукава невидимую пушинку.

– Я полагал, ее советники более разумны, но она всего лишь женщина и, без сомнения, не вняла их доводам в своем желании спасти своего любовника.

Улыбка Аттолии скривилась от лукавства.

– Своего возлюбленного – да. Любовника – вряд ли.

Нахусереш вздернул голову:

– Мне казалось, из Эддиса доходят сведения об их любовной связи.

– Уверена, это преувеличение. Он совсем молод. Слишком молод, чтобы заинтересовать женщину на королевском престоле. Королеве нужен мужчина старше по возрасту, более опытный, лучше осведомленный в тонкостях правления. Человек со зрелым и сильным характером. Только такой способен ее увлечь.

Она подняла глаза на Нахусереша и с восторгом увидела, что он не моргнув глазом заглотил неприкрытую лесть.

– Вам видней, – согласился он с ее оценкой. – Не желаете ли посмотреть на битву?

Она заколебалась, и он добавил:

– Мои люди обеспечат безопасное место с хорошим видом. Вам нечего бояться.

– Благодарю вас, Нахусереш, – спокойным тоном ответила она. – Я ничего не боюсь.

* * *

Во дворе Телеус помог ей сесть верхом. Больше никого из гвардии не было. Не считая Телеуса, со всех сторон ее окружали люди Нахусереша. Пока Нахусереш садился на коня, капитан поднял глаза на свою королеву и тотчас же отвел взгляд.

– Телеус, откуда мы будем смотреть? – спросила она.

– Лучшее место – на другой стороне хребта, ваше величество. Хотите, покажу?

– Да, пожалуйста, – ответила Аттолия, и Телеус вскочил на коня, чтобы показать дорогу.

– Вы позволяете ему быть рядом? Доверяете? – шепнул королеве Нахусереш, подъехав ближе.

– Так как вы тоже возле меня, я хочу, чтобы и он был рядом, – сказала королева.

Нахусереш кивнул. Он оценил мудрость ее слов.

Телеус провел их через узкую полоску полей к лесам, мимо деревянных пушек, оставленных эддисийцами. Увидев брошенные стволы, Аттолия стиснула кулаки. Узкая тропа, найденная Телеусом, вела на холмы, к гребню, нависавшему над Сеперкией. Гребень был крутой, и лошадям пришлось нелегко. С высоты открывался вид на равнину по обе стороны Сеперкии. На дальнем берегу выстроились армии, готовые к битве. Среди деревьев кто-то передвигался – Аттолия заметила это.

– Ваше величество! – окликнул Телеус, спешился и подошел к ее стремени. – Если спуститься по склону и пройти по тропе направо, то там будет более удобное место для наблюдения. Ровная площадка, можно привязать лошадей.

– Спасибо, Телеус. Проводите нас, пожалуйста.

– С удовольствием, ваше величество.

Он взял королевскую лошадь под уздцы и повел по тропе. Поляна оказалась длинная и узкая. В глубине прямо из земли поднимался гранитный утес высотой футов восемь или десять, самая высокая точка каменного хребта, который преграждал путь Сеперкии. На пути к морю она упиралась в этот хребет и поворачивала к северу, прокладывая себе путь через мягкие известняки Гефестийских гор. На другой стороне поляны земля спускалась к реке – так круто, что Аттолия, сидя верхом, смотрела поверх деревьев, росших ниже, и ничто не загораживало ей вид на свою армию за рекой.

Накануне вечером Нахусереш говорил, что ее армию надо «поддержать». Аттолия давно заподозрила, что он собирается поставить своих солдат в задние ряды. Тогда аттолийцы примут на себя первый, самый тяжелый удар, понесут потери, истощат эддисские резервы, и Аттолия попадет в еще большую зависимость от Медии. И вот теперь на равнине армии расположились именно так, как она и предполагала: аттолийцы растянулись тонкой беззащитной линией, медийцы выстроили свои фаланги за их спинами.

Окинув взглядом поле боя, Аттолия опять подумала: до чего же плохо, что она не может лишний раз связаться со своими генералами.

* * *

– Пойду принесу шатер для вашего величества, – сказал Телеус и отошел. По поляне рассыпалась личная охрана медийца.

– Интересно, почему он не на равнине, – заметил Нахусереш, когда капитан ушел.

– Он капитан моей личной гвардии. Ему положено охранять мою персону, – ответила Аттолия.

– Тогда интересно, почему он пошел искать шатер, как простой слуга.

– Он знает, насколько я доверяю вам, – ответила королева. – А мне вот интересно, почему вы сами не на равнине.

– Я там пока еще не нужен. Я могу пересылать туда приказы с кем-нибудь из моих людей, но в целом предпочту провести это утро с вами, ваше величество.

И позже, когда почти вся ее армия будет перебита, повести своих солдат в атаку на Эддис.

Армии движутся медленнее, чем люди. Нахусереш и Аттолия терпеливо смотрели, как войско Эддис постепенно выходит из ущелья, где их защищали стены, на открытую местность. Лошади тащили пушки, люди расходились по местам. По рядам аттолийцев и медийцев пробежал трепет, и Аттолия решила, что настал самый подходящий момент отвлечь внимание Нахусереша.

– Тот гонец, которого я послала в Эддис. Вы его не узнали?

– А должен был? – спросил медиец, не отрывая глаз от поля боя.

– Это был эддисский военный министр, – ответила Аттолия. – Отец Эвгенидеса.

Слова не сразу дошли до сознания Нахусереша. Он медленно, словно испорченный заводной механизм, обернулся и поглядел на королеву.

– Вы подкупили моих баронов, – спокойно произнесла она.

– Что? – вскинулся он.

– Вы подкупили моих баронов. Они должны были пропустить эддисийцев сквозь свои боевые ряды, чтобы те окружили и уничтожили мою армию. И тогда вы, без моего разрешения высадив свое войско в Рее, пришли бы на помощь и взяли себе славу спасителя. Эти планы нарушил эддисский вор, но вы сумели выкрутиться и вот теперь снова намерены полюбоваться, как эддисийцы истребляют моих солдат, а ваши медийцы выставляют себя героями.

– Вы поверили чьей-то гнусной злонамеренной клевете! Разве я не…

– Подрываете мою власть вот уже много месяцев? Да, Нахусереш, этим вы и занимаетесь. Перед первой битвой за Тегмис вы подкупили Стадикоса. Он изменил мои приказы, и я проиграла. Остров отошел Саунису. Мне это не понравилось, Нахусереш. Отвоевать остров было нелегко. Вы подкупали моих баронов, шантажировали их, наводнили страну своими шпионами. Эддис отвлекла меня всего на один день, и вы повесили троих баронов, которых не смогли подкупить. Один из них счел предложенную сумму недостаточной, другие двое были искренне преданны мне. У меня не так много верных баронов, Нахусереш, чтобы я спокойно смотрела, как вы их казните.

– Ваше величество… – снова заговорил медиец, но королева перебила его:

– Честно сказать, Нахусереш, от вас вреда едва ли не больше, чем от Сауниса. Спасает вас только то, что, когда я сильно нуждалась в деньгах, вы щедро снабдили меня золотом.

– За это золото придется заплатить, ваше величество. – Нахусереш наконец увидел спасительную соломинку и ухватился за нее.

– То золото было принесено в дар, вы сами так сказали.

– Вы женщина, – очень ласково произнес Нахусереш. – Вам не понять мир королей и императоров, вам не понять природу таких даров.

– Нахусереш, если женщина хоть в чем-то разбирается, так это в природе таких даров. Это взятки, к ним прибегают, когда угрозы не приводят к цели. Ваш император не мог напасть на это побережье без повода, это запрещали ему договора, заключенные с Великими державами Континента. Все, что он сумел, – это затеять нелепую трехстороннюю войну и надеяться, что кто-нибудь пригласит его в союзники. Я его не приглашала. – Королева покачала головой. – Знаете, Нахусереш, в чем беда со взятками? Когда деньги уплачены, угрозы все равно не достигают цели.

Нахусереш слушал раскрыв рот. Он и не догадывался о существовании такой вот королевы.

Аттолия твердо встретила его взгляд.

– Нахусереш, я унаследовала эту страну, едва выйдя из детского возраста. Я удержала ее. Победила мятежных баронов. Победила Сауниса и сохранила земли по эту сторону гор. Я убивала людей и смотрела, как их вешают. Я видела, как их пытают. И все это – ради того, чтобы сохранить страну. Сохранить ее своей. Как вы думаете, сумела бы я этого добиться, если бы была дурой с коровьими глазами, готовой пойти за любым красавцем с толстым кошельком?

Нахусереш прищурился:

– Вам не удастся уйти от расплаты, ваше величество.

– Мне не за что с вами расплачиваться, медиец, – равнодушно ответила Аттолия.

– Так или иначе, за золото придется заплатить.

– Закрыть глаза на ваше предательство?

– На дипломатию во имя моего императора. И да, вы закроете на нее глаза, если пожелаете остаться королевой, когда я стану королем.

– Как я уже говорила, я сама решу, кто станет следующим королем Аттолии. Я, а не кто-либо другой.

– Тогда вам достаточно выбрать меня, и мы оба будем счастливы. И ваши бароны тоже. Пока вы, по вашему выражению, отвлеклись, они весьма благосклонно отнеслись к моему правлению.

– Они мыши, Нахусереш, прячутся в своих норках и ждут, когда придет их собственная кошка и прогонит вас. Я, по крайней мере, вешала людей на стенах за то, что они предатели, а не за то, что их не удалось подкупить. А вы готовы вешать каждого, кто вам не по нраву. Вы любезно показали моим баронам, что хотя я – суровый правитель, которому нелегко перечить, но вы – еще худший правитель, которому нелегко служить. Я должна поблагодарить вас не только за императорское золото, но и за это тоже. Теперь они будут много месяцев сидеть, как мышки в норках, и не высовывать носа.

– А Эддис? Разве от Эддис вы видели хоть что-то хорошее? – Нахусереш осклабился, как акула, напомнив королеве о стоявших внизу армиях.

– Посмотрите сами, Нахусереш, – ответила Аттолия.

Медиец обернулся к полю боя. Аттолийцы перестраивались, медленно разрывая и разъединяя боевые порядки.

Нахусереш выругался и закричал:

– Что они делают?!

Он поднял руку, подзывая гонца, но Аттолия опередила его.

– Мои генералы всего лишь перераспределяют силы, позволяя эддисцам без помех атаковать вас. Если понадобится, они смогут окружить то, что останется от ваших сил, чтобы не дать им уйти.

Нахусереш еще с мгновение смотрел на эти маневры. Потом натянул поводья, конь под ним насторожился, но не успели ни конь, ни всадник сдвинуться с места, как Аттолия подняла руку и томным жестом указала вбок. Там, в высокой траве, лежал на животе Телеус. В его руках был заряженный арбалет, нацеленный на медийца.

– Предательство! – воскликнул Нахусереш.

– Дипломатия, – поправила его Аттолия. – От моего имени. – Из травы позади капитана один за другим вставали солдаты ее гвардии.

* * *

Аттолийская армия завершила маневр. Королева объяснила послу, что разгрома еще можно избежать, если удалиться добровольно. Эддис и Аттолия позволят медийским солдатам вернуться в Рею, погрузиться на свои корабли и покинуть аттолийские воды. У обеих королев нет причины воевать с медийцем. Его всего лишь приглашают уйти.

Нахусереш, понимая, что битву не выиграть, нехотя сдался.

– Эддис наверняка захочет получить какой-либо залог в подтверждение сегодняшних договоренностей. Чем вы планируете завоевать ее доверие?

Аттолия не ответила, лишь посмотрела на него с непроницаемым лицом.

Нахусереш вспомнил послание, которое она отправила с эддисским военным министром, и побледнел от злости.

– Ты сделаешь королем того мальчишку? Вора?! – закричал он. – Хотя могла бы выйти замуж за меня?

Аттолия снисходительно улыбнулась.

– Прекрасная месть за потерянную руку. – Медиец едва не рычал.

– Зато я сохраню свою независимость, – заметила она.

– О да, из этого однорукого получится замечательный свадебный генерал, – бушевал Нахусереш. Потом ему вспомнилась недавняя лесть Аттолии. – Я что, оскорбил твоего любовника?

– Не любовника, Нахусереш, – возразила Аттолия. – А человека, которого я решила сделать королем.

Глава Девятнадцатая

Когда медийская армия перестроилась для отступления, а эддисийцы и аттолийцы сомкнули ряды для совместного противостояния врагу, Аттолия отослала медийского посла под охраной обратно в Эфрату. Он уже успел совладать с собой и на прощание поцеловал ей руку.

– Вы умны, – снизошел он. – Обвели меня вокруг пальца. Едва я начал узнавать вас как следует, как приходится уходить. Это разрывает мне сердце. Мое мнение о вас растет с каждой минутой.

– У него будет время вырасти еще выше, – ответила Аттолия. – Вы не уйдете далеко, пока ваш император не пришлет мне выкуп за вас.

– Вы берете на себя слишком много, – пригрозил Нахусереш.

– Вы, Нахусереш, даже сами не знаете себе цену. Вы нужны своему императору дома, живым и здоровым.

– Если вы считаете, что Великие державы Континента вас защитят, то сами не понимаете собственной слабости. Посмотрим, долго ли еще вам, ваше величество, удастся править своим захолустьем. Вы быстро обнаружите, что ваши возможности сильно ограничены.

– Неужели? По-моему, вы, Нахусереш, все еще меня недооцениваете. Раз уж мы с вами заговорили откровенно, признаюсь, что эта беседа меня утомила.

Аттолия распрощалась с ним и спустилась к берегу реки. Там ее ждала лодка для переправы через Сеперкию. Отсутствие моста было еще одной причиной, а может быть, и результатом того, что Эфрата не имела особого значения. Королева переправилась через бурные воды, и ее встретили собственные офицеры, а также офицеры, министры и сама королева Эддис.

Для высадки соорудили временную пристань, но настоящего причала здесь не было. Речная вода стояла намного ниже пристани, и королеву со всеми возможными почестями подняли из качающейся лодки на берег. Она расправила складки платья и с пылающими щеками подняла глаза на Эддис. Та терпеливо ждала. Одета она была в шаровары и невысокие сапоги, верхняя туника такая же, как у офицеров, но расшита золотом. Короны Эддис не носила. Она была невысока, но миниатюрной не назовешь – слишком широка для этого. Ее отец, вспомнилось Аттолии, тоже был широкоплеч и не очень высок. Лицо Эддис хранило серьезность, но, пока она ждала, чтобы гостья заговорила, ее глаза прищурились – как показалось Аттолии, в замешательстве.

Аттолия ответила ей надменным взором и спросила:

– Мы с вами сходимся во взглядах, ваше величество?

– Да, на удивление, – мрачно ответила Эддис. Она не столько пыталась закрепиться в своем мнении, сколько старалась его изменить. Она всегда считала, что хорошо знает королеву Аттолии, и недоумевала, что Эвгенидес в ней нашел. Она, конечно, красива, но при эддисском дворе много красивых женщин, и их очарование никогда прежде не трогало Гена.

Аттолия перевела взгляд на эддисского военного министра.

– Как ваша голова? – вежливо поинтересовалась она.

– Поседела, – загадочно ответил министр.

– От тревог? Вам не нравятся наши легкомысленные планы?

– Я полон восхищения ими, ваше величество. – Эддисский министр склонил голову. Аттолия отвесила королевский полупоклон.

Эддис с любопытством взглянула на своего министра.

– При чем тут голова?

Аттолия объяснила:

– Пришлось силой убеждать его не душить собственного сына.

– Нам тоже иногда приходится, – совершенно серьезно ответила Эддис.

Одна бровь Аттолии взметнулась в тщательно передаваемом удивлении. Эттис заметила это – наконец-то поняла, откуда Эвгенидес позаимствовал свой излюбленный взгляд. Она улыбнулась.

Аттолия неуверенно застыла, потом и сама улыбнулась – на краткий миг. В ее выражении Эддис заметила проблеск надежды для своего вора, и на душе полегчало.

– Вам повезло с вассалами, – сказала Аттолия.

– Ваша армия идеально выполнила маневр по разделению, – ответила Эддис. – Вам не меньше повезло с офицерами.

– Они наняты по контракту, – снисходительно пояснила Аттолия.

– Тем ценнее, что они хранят верность вам, хотя легко могли бы предложить свои услуги кому-нибудь на стороне. Куда еще мои бароны могли бы пойти и при этом остаться баронами?

Аттолия помолчала, обдумывая это.

– Должна вас поблагодарить. Мне не приходило в голову взглянуть на дело с этой стороны, – произнесла она.

– Ваше величество! – сказал эддисский военный министр и тут же поправился: – Ваши величества! За отступлением медийцев надо следить. Будет лучше, если ваши величества поедут вместе. Возможно, по дороге вам захочется что-нибудь обсудить.

Королева Эддис села верхом и повернулась к королеве Аттолии.

– Вы простите, если я буду говорить откровенно?

– Конечно.

– Какие договора вы заключили с Медией?

– Никаких.

– Никаких? Но я думала…

– Что мою войну финансирует император? Поначалу он так и делал, но исключительно по собственным соображениям.

– А ваш посол?

Аттолия неожиданно для себя ляпнула первое, что пришло в голову:

– Делит бороду на два острия, словно вилку. И мажет ее дешевым маслом.

– Весьма откровенный отзыв, – рассмеялась Эддис. – Мне казалось, вы от него в восторге.

– Ему тоже так казалось, – сухо откликнулась Аттолия.

* * *

К вечеру армия Медии дошла до Реи. Это был большой порт, окруженный плодородными землями, достаточными, чтобы питать процветающий город. Подобно Эфрате, он был обрамлен прибрежными холмами, но, в отличие от нее, в этих холмах имелся широкий проход, соединявший Рею с внутренними районами страны. По такому случаю здесь был даже построен мост через Сеперкию.

Аттолия и Эддис сидели бок о бок на холме, с которого открывался вид на город, и следили за тем, как медийцы грузятся на корабли.

– Не очень-то мне нравится отсылать императору его солдат, – вздохнула Эддис.

– По его меркам это совсем немного. Их потеря не нанесет ему вреда, лишь еще сильнее разозлит.

– Вы считаете, что он не станет больше нападать. Может быть, он думает, что мы хорошо защищены? – с надеждой спросила Эддис.

– Нахусереш говорил, женщина не может править в одиночку, – напрямую заявила Аттолия.

Эддис усмехнулась.

– Великие державы Континента не хотят, чтобы медийский император распространил свою власть на это побережье, – сказала Аттолия. – Он, без сомнения, будет отлавливать наши корабли в море, но, если он направит войска против нас, можем надеяться, что Континент пришлет нам помощь.

Эддис обратила внимание на слово «нам», и оно ее успокоило.

– И это его остановит?

– На ближайшее время это удержит его от прямого нападения. А в будущем, надеюсь, болезнь нарушит императорские планы по захвату новых земель.

– Разве император болен?

– Император Медии страдает тефисской болезнью, – пояснила Аттолия.

Наступила полная тишина. Лишь скрипнуло кожаное седло – одна из лошадей переступила с ноги на ногу.

– Вы уверены? – спросила Эддис.

– Диагноз был поставлен два с половиной года назад. Он казнил дворцового лекаря и его помощников, но один из этих помощников успел передать сведения моим шпионам в обмен на пожизненное содержание для своей семьи.

– Он знал, что его казнят?

– О да.

Эддис попробовала представить себе, что казнит Галена.

– Не знаю, слышали ли вы, но медийский император, обойдя собственного сына, назначил наследником своего племянника, – сказала Аттолия.

– Слышала, – кивнула Эддис. – Удивительно, что до сих пор удается скрывать проявления болезни. Разумеется, племяннику приходится упрочнять свои силы быстрей, чем он рассчитывал. Держит поблизости верных ему генералов… – вслух размышляла Эддис. – И ваш недавний посол…

– Младший брат этого наследника, – закончила Аттолия.

– Да. Тогда в ближайшие несколько лет им будет чем заняться, верно?

– Пожалуй, да, – кивнула Аттолия.

– Знаешь… – Эддис неуверенно умолкла. Далеко ли стоит заходить с королевой Аттолии?

– Продолжай. – Аттолия склонила голову.

– Я хотела сказать: когда ты так улыбаешься, то немного похожа на куницу.

– Правда? – Аттолия все равно улыбалась. – В тебе тоже есть что-то от лисички.

– Полагаю, да.

И две королевы на миг достигли счастливого согласия.

* * *

Эддис огляделась по сторонам, будто вспомнив вопрос, терзавший ее много часов.

– Где Эвгенидес?

На миг Аттолия застыла на месте, улыбка исчезла, как будто ее и не было. Лошадь под ней вскинула голову, словно ее больно дернули за удила.

– Заперт в комнате, – равнодушно ответила Аттолия. – В Эфрате.

Улыбка на лице Эддис поблекла.

– Я приказала освободить остальных пленников, – объяснила Аттолия. – Забыла, что посадила его отдельно. Вряд ли мой сенешаль освободит его без моего особого указания.

– Забыли? – переспросила Эддис.

– Забыла, – твердым голосом ответила Аттолия. И пусть только Эддис посмеет перечить.

– Вы выйдете за него замуж? – спросила Эддис, снова заколебавшись.

– Я же сказала, что да, – вскинулась Аттолия и развернула лошадь. Эддис поскакала за ней. Поравнявшись с офицерами, Аттолия коротко отдала приказы и помчалась дальше, к Эфрате, не дожидаясь Эддис.

Связной объяснил Аттолии, что основная часть ее сил направится к мосту через Сеперкию и вернется в лагерь. Аттолия с небольшой охраной поедет к Эфрате вдоль побережья. Тропа узкая, зато дорога гораздо короче.

– Тогда мы сделаем то же самое, – решила Эддис и отдала приказы своим офицерам. С ней в Эфрату поедут отец Эвгенидеса и ее личный телохранитель.

– Что вы об этом думаете? – спросил королеву военный министр.

– Не знаю, что и думать, – призналась Эддис. – Наверное, надо и дальше делать то же самое, что до сих пор.

– Что же? – не понял министр.

– Верить в Эвгенидеса, – пожала плечами королева.

* * *

Во дворе Эфраты Аттолия соскочила с лошади и кинула поводья кому-то из слуг. Взбежала по крыльцу ко входу в атриум, расположенный в передней части мегарона. Там ее ждали сенешаль и капитан гвардии.

– Ваше величество, медийский посол…

– Не говорите мне о медийском после, – велела Аттолия. – Эддисский вор еще взаперти?

– Ваше величество не отдали никаких приказов… – робко начал сенешаль. – К сожалению, посол Нахусереш…

– Я сказала, что не желаю ничего слышать о Нахусереше, – перебила Аттолия. – Дайте мне ключи от камеры вора.

Сенешаль покорно перебрал связки на поясе и отстегнул нужное кольцо. Взял один из ключей и передал королеве.

– Вот, ваше величество.

Осторожно, чтобы не потерять ключ среди десятков похожих, Аттолия взяла связку и ушла.

Гвардеец переглянулся с сенешалем. Тот приподнял брови и покачал головой.

Эддис въехала во двор вслед за королевой. Тоже соскочила с лошади, оставила своих спутников и поднялась по крыльцу вслед за Аттолией. Прошла мимо сенешаля. Гвардейский капитан взял ее за локоть.

– А ну, стой, молодой человек, – сказал он. – Куда направляешься?

Эддис обернулась. Капитану хватило одного взгляда, чтобы понять ошибку. Он убрал руку, и Эддис, ни слова не говоря, поспешила за Аттолией.

Когда она ушла, капитан взглянул на сенешаля, поморщился и потряс рукой, как будто схватился за что-то горячее и обжегся.

– Таким взглядом можно вскипятить свинец, – поддержал его сенешаль. – Не пойдешь за ними?

– Ни за что, – отозвался капитан. – Если эти дамы скрестят сабли, я бы хотел оказаться как можно дальше отсюда.

Он вышел во двор и занялся своими прямыми обязанностями. Прибывали эддисские и аттолийские офицеры и солдаты, и неразберихи становилось всё больше. Капитан принялся наводить порядок.

* * *

В хорошо смазанном замке повернулся ключ, и дверь легко открылась. Эвгенидес был внутри. Казалось, он сидит на полу, поджав ноги. Голова и плечи покоятся на кровати, рука на подушке. Крюк на другой руке лежит поперек коленей. Глаза закрыты. Он был недвижим. Аттолия долго стояла в дверях и смотрела на него, но он не вздрогнул, не шевельнулся. На полу возле кровати стоял поднос с остатками обеда. И винный кубок. Он был опрокинут, разбит, остатки вина пролились на пол.

Аттолия застыла на пороге, словно незваной проникла в какую-то древнюю тайну и была за это превращена в камень. Сразу вспомнился Нахусереш. Сколько у него при себе было яда? Сколько сторонников он нашел среди баронов? Легко ли было устранить успешного соперника? Надо было прислушаться к тому, что пытался сказать сенешаль. Он хотел предупредить, что здесь ее ждет страшное зрелище. А без предупреждения вынести это нелегко.

Как жестоки боги, подумалось ей. Послать мальчишку, которого она полюбит, сама того не осознавая. Жених, за которого она собралась замуж, отравлен. Закономерный исход. Кто поставит под сомнение справедливость, отмеренную богами?

За спиной послышались шаги. Эддис не поверит, что в смерти мальчика виновата не Аттолия, а кто-то другой. Аттолия осталась в дверях, а королева-соперница прошла внутрь. Эддис проскользнула мимо нее, не коснувшись, даже не задев струящихся рукавов платья.

В краткий миг, за который другая королева вошла в дверь, Аттолия заглянула в будущее. Эддис снова начнет войну. Саунис продолжит свои атаки, а Медия будет помогать кому угодно, только не Аттолии. Но все это не имеет значения. Аттолия всегда была одинока, но никогда еще не чувствовала себя такой покинутой. Она проклинала себя за глупость. Ну кто такой этот вор, почему она должна его любить? Юнец, мальчишка, твердила она себе, молоко на губах не обсохло, разума ни на грош. Лжец, каких свет не видывал, противник, опасный враг. Он храбр, возразил внутренний голос, храбр и предан. Предан, но не мне, ответила она. Храбр, но не ради меня. Храбр и предан, повторил голос. Глуп, ответила она. Глупец и покойник. Ее охватила жгучая боль утраты.

Эддис, войдя в комнату, остановилась на полпути к кровати. Взглянула на тело Эвгенидеса, обернулась к стоящей в дверях королеве. И сказала:

– Спит.

Аттолия выкинула из головы картины будущего и поглядела на Эддис.

– Просто спит, – заверила Эддис.

При звуке ее голоса Эвгенидес чуть повернул голову, но не проснулся. Аттолия, заметив это, перевела дыхание и прижала руку к груди, унимая боль.

Эддис склонилась над вором и встряхнула его за плечо:

– Просыпайся.

Эвгенидес постарался сделать как велено, но не сразу понял, где находится. Он почти не спал с тех пор, как с солдатами Ксенофона спустился на плотах и высадился у Эфраты. Шел под парусом вдоль побережья, карабкался по лестнице на вершину скалы, спускался верхом по горным склонам, дрался в безумной ночной схватке, пешком возвращался в Эфрату. Когда солдаты Аттолии заперли его в крохотной каморке, он сначала ходил взад-вперед, чтобы не уснуть, раздираемый страхом и надеждой. Ночь тянулась долго. Рука жестоко болела, но он не стал снимать манжету. Боялся, что не сможет надеть ее обратно, – а что бы ни ждало впереди, сказал он себе, он не намерен встречать свою судьбу, запихнув обрубок в рукав и сжимая крюк в другой руке, словно нелепый спортивный снаряд. Ему дважды приносили еду, но он к ней не прикоснулся, и один раз стражник вывел его по коридору облегчиться. Стражник был неприветлив, и Эвгенидес не осмелился спросить у него о новостях.

Наконец на второй день заключения он выглянул в узкое окно и увидел, как по стене мегарона идет эддисский солдат вместе с аттолийцем. Решил, что это добрый знак. Немного позже девушка еще раз принесла ему поесть и сообщила, что остальных эддисских пленников выпустили, а медийского посла заперли в его покоях. Исхода битвы за рекой она не знала, но и эти две новости Эвгенидес счел признаком успеха, сел на пол у кровати и съел все, что ему принесли. Ни стола, ни стула не было. Служанка смеялась, говорила, что нет нужды так торопиться, что она вернется и заберет поднос. Потом она ушла, а он почувствовал, что безумно устал. Даже боль в руке не помогала бороться со сном. Он положил голову на кровать – всего на миг, как ему показалось, – и уснул. Лежал не шелохнувшись много часов, не слышал, как щелкнул ключ в замке, не проснулся при звуке голосов.

Когда Эддис растолкала его, первым, что он ощутил, была боль во всем теле. Померещилось, что он в королевской тюрьме Сауниса. Потом он вспомнил, что из той тюрьмы уже ушел, и решил, что его будят Поль или волшебник. С Полем говорить не хотелось. Поль опять повезет его куда-нибудь на лошадиной спине.

– Уйди, – буркнул он.

– Эвгенидес, – вздохнула Эддис. – Проснись.

– Мне казалось, он спит очень чутко, – заметила Аттолия.

– Обычно да. – Эддис тревожилась все сильнее.

– Вид у него такой… – Аттолия искала нужное слово. В голову пришло «беззащитный», но она имела в виду не это. «Юный» – тоже не то, хотя во сне он казался даже моложе. – Совсем бесхитростный, – сказала она наконец.

– О да, – отозвалась Эддис. – Обычно я готова простить ему все что угодно. Пока не проснется.

Она опять встряхнула его за плечо.

Эвгенидес наконец-то открыл глаза. Огляделся растерянно, приподнял было правую руку, но стукнул крюком по ноге и замер. Осторожно поднял другую руку, потер лицо. Перевел взгляд с Эддис на окно – небо уже темнело. Снова посмотрел на нее – взгляд стал острее – и сказал:

– Ты про меня забыла.

Эддис сунула руки в карманы.

– Не ври, – наседал Эвгенидес. – Ускакала в ореоле славы прогонять с наших берегов злых медийцев и не вспомнила обо мне, пока они не ушли.

Потом обернулся к Аттолии:

– И ты тоже меня забыла.

– Тебя же кормили, – холодно отозвалась Аттолия.

Эвгенидес поднял глаза, и ей почудилось, что он видит ее насквозь. Как будто с нее упала маска. Заглядывает ей в самое сердце, понимает, что минуту назад оно разрывалось от горя.

– Да, девушка приносила мне обед, – задумчиво произнес Эвгенидес. – Она хорошенькая. – И, помолчав, добавил: – И добрая.

Эддис знала, что однажды вор и Аттолия вели беседу о том, что лучше – красота или доброта. От этого плохо скрытого упрека она вздрогнула, но Аттолия лишь сжала губы в тонкой улыбке и сказала:

– Еще не поздно приковать тебя к стене.

– Меня кто-нибудь спасет. – Эвгенидес с невинным видом закатил глаза. – И пока я буду сидеть прикованный, эта прелестная девушка сможет приносить мне еду. Пожалуй… – Он подложил руку под голову, глядя куда-то вдаль, – пожалуй, когда стану королем, – медленно повторил он, – когда стану королем, сделаю ее своей первой любовницей.

– Только попробуй! – рявкнула Аттолия. – Заведешь любовницу – другую руку отрублю.

Эддис окаменела. Аттолия подняла голову и наткнулась на взгляд, которым, по выражению сенешаля, можно расплавить свинец. Эддис открыла было рот, но не успела облечь мысли в слова. Эвгенидес расхохотался. От смеха он уронил голову на кровать, потом поднял глаза и улыбнулся Аттолии.

У нее вспыхнули щеки.

– Ах ты, змееныш ядовитый, – сказала она от всего сердца.

– Это верно, – согласился Эвгенидес. С трудом сел на кровати, запустил пальцы в волосы и зевнул. – Верно. И я хочу выйти отсюда.

Аттолия склонилась над ним, взяла за подбородок. Он еле заметно вздрогнул, поднял глаза, встретил ее взгляд. Пока он спал, казался совсем юным, да и проснувшись, не стал старше. Нянька ему нужна, а не невеста, в сердцах подумала Аттолия, хотя сама была обручена и выдана замуж в еще более нежном возрасте.

– Тебе надо помыться, – сказала она. – И пусть посмотрят твою руку. Побудь здесь еще немного, я пришлю служанку.

Но подбородок его не выпустила. Держала, глядя в лицо. Он еле ощутимо тронул сережку у нее в ухе – рубин квадратной огранки на золотой основе, прекрасно сочетающийся с усеянной рубинами лентой на лбу. Эти же сережки были на ней в мегароне, когда она склонилась над ним, закованным в цепи.

– Нравятся? – спросил он.

– Да, – ответила Аттолия. Выпрямилась и шагнула к двери.

– Пришлешь мне ту красивую девушку, которая приносила еду? – окликнул вслед Эвгенидес.

Аттолия выгнула бровь:

– Нет.

И ушла.

* * *

Эддис подошла к Эвгенидесу. Он потер щеку, на которой лежала рука Аттолии, и внезапно приуныл.

– По-моему, – медленно произнес он, – по-моему, я все это не продумал как следует.

– Ты хочешь сказать – женитьбу? – Эддис, встревоженная, села рядом с ним.

– Не-е-ет. – Он поглядел на нее, и в его глазах Эддис увидела то, чего не могла припомнить ни разу: панику. – Я и не думал, что стану королем, – вымолвил он, и голос внезапно охрип – то ли от волнения, то ли от синяков на шее.

Эддис распахнула глаза:

– Эвгенидес, меня не перестает удивлять твоя способность влипать в неприятности, действуя наобум. Что значит – не думал, что станешь королем? Аттолия что, выйдет за тебя и переселится ко мне в библиотеку?

– Нет, – угрюмо потупился Эвгенидес. – Я знал, что придется стать королем. Просто не думал об этом.

– И обо всех этих нарядах, – задумчиво продолжала Эддис. – О церемониях. Правилах. Обязательствах.

– О том, что на меня всё время будут пялиться, – сказал Эвгенидес.

Эддис минуту-другую задумчиво вглядывалась в него. А он, возможно впервые, размышлял об ответственности короля.

– Аттолия не заключала никаких договоров с медийцами, – внезапно заявила она. – И не собирается. Эвгенидес… – Она дождалась, пока он поднимет голову. – Мы могли бы заключить договор и без бракосочетания.

– Нет, – сказал он.

– Ты уверен?

– Да.

Глава Двадцатая

В атриуме, у входа, стояли сенешаль Эфраты, капитан гвардии, несколько баронов – и эддисских, и аттолийских, целая толпа приближенных из обоих королевских дворов. Аттолия окинула их взглядом. На вид эддисийцы были настоящими варварами – неудивительно, что медийцы их недооценивали. Однако, ожидая на краю атриума, они чувствовали себя вполне в своей тарелке. А ее собственные сенешаль, гвардейский капитан и бароны, наоборот, тревожно переминались с ноги на ногу, словно боялись, что им на головы рухнет потолок.

Тревожились они по разным причинам. Сенешаль и капитан понимали, что совершили проступок, которого она не одобрит. А бароны опасались, что она продалась эддисийцам, как раньше, по их мнению, продалась медийцам. Аттолия задумчиво посмотрела на Телеуса и вздохнула:

– Ты позволил Нахусерешу бежать.

Телеус, привыкший, что она всегда видит самую суть, кивнул.

– И за этим его рабом, секретарем, не присматривал.

– Не присматривал, – признал Телеус. – Раб освободился, и в суматохе они сумели добежать до лестницы, ведущей в порт. Вплавь добрались до медийского корабля, пришвартованного в гавани, и сбежали. Очень сожалею.

– И правильно делаешь, – сказала королева, но Телеус заметил, что она не сердится, и вздохнул с облегчением. – Я хотела получить за них выкуп, но придется обойтись. Если они добирались вплавь, то наверняка оставили много интересных бумаг. Хочу на них посмотреть.

Телеус смущенно кашлянул.

– Ты же сказал «В суматохе они сумели добежать до лестницы, ведущей в порт», – напомнила королева.

– Они подожгли свои покои.

– Гм, – протянула Аттолия. – Надеюсь, ущерб не слишком велик. Барон Эфрата сто раз пожалеет, что пустил нас в гости. – Барон Эфрата имел много других мегаронов, жил в одном из них и вряд ли замечал, что Эфрата вообще существует.

Аттолия обернулась к сенешалю:

– Велите кому-нибудь проводить королеву Эддис и ее вора в лучшие покои и проследите, чтобы они ни в чем не нуждались. Не сомневаюсь, вам очень жаль тех покоев, которые по вине моего капитана сгорели дотла, но, уверена, вы сумеете достойно разместить гостей на одну ночь. А завтра Эддис со своей личной свитой уедет вместе с нами в столицу.

– Нет, ваше величество.

Голос прозвучал твердо, но тихо, и Аттолия не сразу поняла, откуда он доносится. Ну конечно, это говорил отец Эвгенидеса, эддисский военный министр. Она удивленно подняла глаза. Мало кто осмеливался возражать ей, и никто не делал этого с такой уверенностью.

– Королева Эддис не поедет в вашу столицу без сопровождения.

– Она же не привела с собой армию, – парировала Аттолия.

Ее собственная свита, включая гвардейского капитана, взирала на происходящее с благоговейным ужасом. Это разозлило Аттолию, но в то же время позабавило.

– Здесь, в мегароне, наши силы равны, – сказала она наконец. – Давайте переночуем, оставив наши армии в поле, а завтра мы сумеем найти решение, которое удовлетворит всех. Придется уведомить Сауниса обо всех договоренностях, каких мы достигнем.

Военный министр склонил голову, соглашаясь.

Аттолия снова обернулась к сенешалю:

– Проследите, чтобы эддисийцев разместили с удобством.

И ушла в свои покои, оставив сенешаля размышлять, каким образом выполнить ее поручение в тесном пространстве Эфраты.

* * *

В темном ночном море недалеко от побережья осторожно пробирался медийский флот. Нахусереш, стоя у планшира, смотрел, как исчезают вдали темные очертания аттолийских берегов. Камет страстно желал отойти подальше от хозяина, но не смел.

– Камет, – окликнул Нахусереш, и секретарь неохотно, но покорно подошел ближе.

– Да, хозяин.

– У меня руки чешутся кого-нибудь придушить. Почему бы тебе не уйти подальше, пока я не сорвал злость на тебе?

– Слушаюсь, хозяин, – послушно прошептал Камет и с радостью испарился.

* * *

Утром аттолийская армия двинулась вверх по реке и встала лагерем на другом берегу Сеперкии, напротив эддисийцев. Основная часть армии горцев стояла на равнине у входа в ущелье. Днем, после предварительных переговоров эддисского военного министра и двоих из трех главных аттолийских генералов, оставшаяся часть эддисского войска разделилась: половина ушла на родину защищать страну от атак Сауниса, вторая половина сопровождала королеву в аттолийскую столицу.

Аттолия вызвалась отвезти эддисскую королеву на корабле, но Эддис по настоянию военного министра отказалась. В итоге Аттолия взошла на борт вместе со своими служанками, охраной и несколькими избранными баронами. Остальная часть ее свиты путешествовала по суше. Путь был нелегок, палило солнце, пыль поднималась столбом, но те, кто слышал о грядущей королевской помолвке, охотно терпели тяготы пешего пути, лишь бы не плыть на одном корабле с королевой.

Целыми днями Аттолия стояла у планшира и смотрела на берега своей страны. Очень мало разговаривала со служанками, ни словом не перемолвилась с баронами. Когда Телеус подошел и хотел к ней обратиться, одна из служанок взглядом предупредила его: не стоит. Телеус понимающе кивнул и удалился. Королева, согретая солнцем и овеянная морским ветерком, витала среди своих мыслей.

* * *

Столица Аттолии сияла в солнечных лучах, словно яркий самоцвет в обрамлении оливковых рощ. Город раскинулся на холмах над неглубокой рекой Тустис. Дворец стоял на отлогом склоне, над ним гора уходила круто вверх, и ее вершину венчал храм новых богов. Когда-то и город, и мегарон теснились на крохотном плато, но в годы мирного правления захватчиков они переместились вниз, поближе к гавани. А сама гавань была хорошо защищена: с одной стороны ее закрывал мыс, с другой – волнорез, а вдалеке тянулась вдоль берега сумрачная громада острова Тегмис.

Мегарон в столице Сауниса слагался из необтесанных желтых камней, дворец в Эддисе казался маленьким и темным, а дворец королевы Аттолии, нарядный, с изящными пропорциями, был выстроен из кирпича и облицован мрамором. Бесчисленные окна искрились в послеполуденном солнце, будто драгоценные камни.

Когда Аттолия оказалась во дворце, в окружении придворных, все события, произошедшие в Эфрате, показались ей далекими и призрачными. Она снова погрузилась в привычную борьбу, пытаясь навязать свою волю миру, которым управляли мужчины. В этом мире надо быть не сильнее, а могущественнее противников. А это непросто. Воевать и то легче. Слухи уже добрались до столицы. Она сообщила баронам о том, что Эвгенидес сделал ей предложение, и стала внимательно следить за их реакцией. Среди баронов еще оставались те, кто считал себя претендентом на руку и престол королевы Аттолии. Реакция была разной. Одни рассердились, другие изумились, и сквозь все крики отчетливо пробивалось насмешливое, ироничное злорадство.

Вернувшись в свои покои, она долго расхаживала из угла в угол. Служанки, как всегда щепетильные в своей заботе, впервые видели, чтобы их госпожа открыто проявляла нетерпение. Раньше она была бодрой, а сейчас стала вспыльчивой; была невозмутимой, а стала язвительной.

К удивлению королевы, служанки ее скорее поддерживали. Она пыталась разглядеть в их услужливости – страх, в их внимании – ненависть, но не находила. Их привязанность и забота казались неподдельными. Они терпеливо выносили ее вспышки – например, однажды ей заплетали косы, и она, устав от бесконечного дерганья, вдруг вскочила и ушла к себе в спальню, хлопнув дверью так, как не хлопала с тех пор, как была всего лишь младшей принцессой от второй жены короля. Служанки целыми днями были рядом, уговаривали съесть хоть что-нибудь, когда ей кусок не лез в горло, следили, чтобы королеву никто не потревожил, если она была занята, устраивали всё как надо к прибытию королевы Эддис, чтобы ей самой осталось только подтвердить их решения.

Эддис задержалась в Эфрате, позвала к себе тетушку и сестру со служанками, чтобы визит в столицу не носил совсем уж военный характер. Тетушка ее, великая герцогиня, заявила, что в своем почтенном возрасте должна путешествовать с комфортом, и потребовала королевскую карету. А потом бодро и весело прибыла в Эфрату верхом, прямо по бездорожью, а слуги тем временем тащили тяжеленную карету по горным дорогам, в основном на руках. Спустившись в Эфрату, герцогиня и королевская сестра, тоже герцогиня, вместе со своими служанками совместными усилиями стали готовить королеву к встрече. По их словам, Эддис должна представить свою страну и свой двор с самой лучшей стороны. Призывая их, Эддис хотела получить именно такую поддержку и теперь отдалась заботам родственниц с величайшим терпением.

Пригласила она и волшебника, но тот вежливо отказался. Он еще надеялся примириться со своим королем и поэтому предпочитал формально делать вид, будто находится в плену.

Эддис прибыла в столицу. Аттолия встретила ее со всеми любезностями и церемониями. Даже не взглянув на Эвгенидеса, проводила обоих в свой дворец и выразила надежду, что визит пройдет тепло и благополучно. Хоть Аттолия и делала вид, что не замечает эддисского вора, ее служанки внимательно присматривались к нему и, кажется, остались не вполне довольны увиденным. Эддис уловила и враждебность служанок, и отстраненность аттолийской королевы. Она боялась, что не ведающее границ озорство ее вора приведет к катастрофическим последствиям, но Эвгенидес лишь вежливо поклонился, когда его представили. Учтивость на его лице была такой же застывшей, как у Аттолии, и не слетела даже тогда, когда она, глядя сквозь него, ответила на поклон величественным королевским полуреверансом.

* * *

Вечером, перед ужином, Эвгенидес явился в покои к Эддис. Ее служанки то входили, то выходили, примеряли ей сережки, потом обсуждали, не надеть ли другие. Время от времени заглядывали две герцогини и, взглянув острым глазом, высказывали свое критическое мнение.

Эддис сносила все это так терпеливо, что Эвгенидес аж залюбовался.

Ксанта, старшая служанка Эддис, толкнула королеву под локоть, та покорно подняла руки и стала ждать, пока ей повяжут пояс. Потом аккуратно расправила шитую золотом ткань.

– Вряд ли служанки Аттолии обходятся с госпожой как с призовой буренкой, – заметила королева.

– А им и нужды нет, – парировала Ксанта. – Она, поди, сама в состоянии выбрать себе наряд и не марширует в нем по-солдатски.

Эддис ответила на упрек улыбкой.

– Мне доводилось видеть золотых тельцов, – вставил Эвгенидес. – Даже их не охраняли столь рьяно.

– Да, я заметила, как много во дворце вооруженной охраны. Это потому что мы здесь? – спросила Эддис, все еще держа руки разведенными в стороны.

– Нет, – ответил Эвгенидес. – Они всегда вокруг нее.

Видимо, он знает, о чем говорит, подумала Эддис.

– Вечером будут танцы, приглашены музыканты с Континента, – предупредила она вора. – Согласно протоколу, ты как претендент на руку Аттолии должен провести с ней первый круг.

– Я уже потренировался, – ответил он.

После ужина, когда убрали столы и зазвучала музыка, он покорно вышел во главу зала и предложил королеве руку на первый танец. Аттолия приняла руку, не взглянув на него, и за весь танец не произнесла ни слова. После танца он отвел ее обратно, чувствуя себя так, будто возвращает манекен на пьедестал. Поклонился и вернулся к Эддис. Втиснулся между нею и ее блюстителем протокола.

– Похоже, аттолийский двор не в восторге от этой помолвки, – сказала Эддис.

– Я не ловил на себе столько злобных взглядов с того дня, как стащил те изумруды-кабошоны, – признался Эвгенидес.

– Ну, не думаю, что ты им настолько сильно не нравишься, – отозвалась Эддис.

– Видала ее гвардейцев?

– О да.

– А министра церемоний? А всю прислугу вплоть до последнего виночерпия? Королевские служанки, ты сама видела, все до одной – все десятеро – резко против.

– А королева? – спросил блюститель протокола, сидевший по другую руку от Эвгенидеса.

– Королева воздерживается, – коротко ответил Эвгенидес.

– Девять против, одна еще не решила, – сказала королева. Поймав недоумевающий взгляд Эвгенидеса, пояснила: – Служанки Аттолии. Мне кажется, одна еще колеблется.

– Правда? Которая? – удивленно приподнял бровь Эвгенидес.

– Вычисли сам. Пойди полюбезничай.

– А если меня разорвут на куски?

– Думаю, физическое нападение тебе не грозит, – сухо усмехнулась Эддис.

– Это тебе так кажется, – возразил Эвгенидес. – А у меня в тарелке был песок.

Эддис подняла на него глаза:

– А я думала, ты не голоден.

– Песок, – повторил Эвгенидес. – В супе, на хлебе, на мясе.

– Она бы не… – начала Эддис, но Эвгенидес остановил ее. Взмахнул рукой в воздухе, словно отметал невидимую паутину.

– Нет, она бы, конечно, не стала. Но кухня, видимо, разделяет чувства королевских служанок.

Эддис вздохнула, окинула взглядом прекрасный зал. На полу изысканная плитка, на стенах мозаика, сотни свечей, золотые канделябры. Закралась крамольная мысль: она бы охотнее продала Эвгенидеса в рабство, чем отпустила ко двору королевы Аттолии.

* * *

Переговоры начались на следующий день. Первым делом, как предложила Аттолия, стали обсуждать военный договор. Королевы не присутствовали. От их имени выступали министры и советники. А их величества, встретившись, поболтали о погоде и о вечерних развлечениях. Эвгенидес, в свою очередь, торжественно пригласил королеву на танец, получил столь же торжественное согласие. Аттолия разговаривала с ним лишь обязательными протокольными фразами, и Эддис понимала, что вор шепотом отвечает ей едкими комментариями, на которые он был большой мастер. Если Аттолия вернется с танца, раскрасневшись не только от движения, это никому не понравится. Ее горничные провожали Эвгенидеса колючими взглядами, и, по его выражению, будь у них хвосты, они бы хлестали себя по бокам. Гвардейцы Аттолии следили за ним, как ястребы, ждущие сигнала к охоте, и даже прислужники, обращаясь к нему, смотрели сверху вниз. Однако аттолийская знать не выступала единым фронтом. Все были натянуто любезны, но под вежливостью скрывались разные мотивы. Одни были настроены решительно против любого короля родом не из Аттолии, другие злорадствовали, глядя, как низко пала королева. И никому, видела Эддис, не приходило в голову задуматься, хороший ли из него выйдет правитель.

* * *

Мирные переговоры продвигались медленно. Аттолия, окруженная своими вздорными баронами, по-прежнему держалась вежливо и отстраненно. А Эддис была осторожна, ведь на карте стояло благополучие ее страны. Ее военный министр, не желая забывать, что королева Аттолии покалечила его сына, был холоден и с трудом удерживался на грани откровенной враждебности.

Тем временем Эддис, гуляя с Аттолией, расхваливала ее дворец и сады. Аттолия в ответ приглашала ее на концерты, танцы и экскурсии по окрестностям.

– Ну и хорьки со змеями собрались у вас при дворе, ваше величество, – еле слышно говорил однажды вечером Эвгенидес, кружась с ней в танце. Он вел королеву левой рукой, а правой придерживал за талию. Она чувствовала на спине деревянное прикосновение протеза. – Где вы их только находите? Выращиваете в темноте где-нибудь в глуши, а потом привозите в столицу?

Аттолия знала все достоинства и недостатки своих сторонников. Не отвечая, она глядела через плечо Эвгенидеса. Она до сих пор была выше его.

– Взять, например, барона Эрондитеса, – продолжал Эвгенидес непринужденным тоном. – Время от времени он подползает ко мне и шипит по-змеиному. А Суза… Вы когда-нибудь спускаете его с цепи или он слишком опасен? Он говорил мне, до чего рад видеть, что вы наконец выходите замуж. За фигляра – вот как он выразился. – Он почувствовал, как одеревенела спина Аттолии, и тщательно выбрал следующую мишень. – А сын Эрондитеса… – Он умолк.

Аттолия медленно обернулась к нему:

– Еще слово – и я с тебя шкуру спущу.

Эвгенидес улыбнулся. Эрондитес-младший поддерживал королеву много лет вопреки воле родного отца. Королева не станет спокойно слушать, как его оскорбляют, однако Эвгенидес понял, что заронил зерно сомнений. Теперь она станет задумываться – возможно, Эрондитес-младший тоже называл ее вероятную свадьбу фиглярством.

Но по доброте душевной Эвгенидес не дал этому зерну прорасти.

– Я всего лишь хотел отметить его преданность, – сказал вор. – А может быть, нехватку оригинальности. Когда мы беседуем, он смотрит сквозь меня, точь-в-точь как вы.

На миг его охватила надежда, что Аттолия что-нибудь скажет. Но она повернула голову и снова стала смотреть через его плечо. Надежда угасла. Танец закончился, он вернул ее на трон и оставил на попечении служанок. Улыбнулся их мрачным взглядам и шагнул прочь, к своей королеве.

– Эвгенидес, – остановила его Аттолия. Он обернулся. Она коснулась ладонью его щеки. Большего и не требовалось. Его лицо не изменилось, однако она почувствовала, как при ее прикосновении его пробрала дрожь. Он ее боялся. В глубине души он всегда будет бояться ее. Этот страх – ее оружие, и если она хочет сохранять свою королевскую власть, то должна питать и поддерживать его. –  Доброй ночи, – любезно сказала Аттолия.

– Доброй ночи, ваше величество, – ответил Эвгенидес, поклонился и отошел.

Усевшись наконец в свое кресло, он утер пот со лба. Ему показалось, что седовласая служанка улыбнулась. Почему? Думает, будто королева выказывает ему расположение? Или понимает, что Аттолия всего лишь виртуозно ставит его на место?

В тот вечер Аттолия отправила Хлою домой, к отцу, всего лишь за мелкую оплошность. Служанка уронила ложечку для духов на крохотную амфору, и амфора разбилась. Аттолия вскочила. Гнев словно прибавил ей роста – она стала казаться едва ли не выше грозной богини, которой старалась подражать. Хлоя, заикаясь, рассыпалась в извинениях, но королева прогнала ее и удалилась к себе в спальню, даже не повернув головы.

Когда она ушла, Хлоя разразилась слезами.

– Ну зачем она выходит за него замуж? – рыдала служанка. – Зачем, если из-за него она злится как собака?

– Она бы точно так же злилась на любого другого мужчину, – возразила одна из служанок.

– Был бы он хоть мужчиной, – добавила другая. – Ведь ее просто хотят унизить, выдавая за мальчишку.

– Нахусереш… – начала Хлоя.

– Нахусереш был болван, – перебил кто-то.

– А Эвгенидес что, лучше? – горько спросила Хлоя.

Лишь Фрезина не сказала ни слова, молча приметывая рукав к платью. На следующий день Хлоя вернулась к отцу. Оставшиеся служанки глядели на Эвгенидеса еще свирепее, сплотив ряды вокруг осажденной королевы. Лишь Фрезина осмелилась заговорить с безмолвной Аттолией. Как-то раз, перед музыкальным вечером, вплетая цветы в косы Аттолии, служанка сказала:

– Слово – серебро, молчание – золото, ваше величество, совет хороший, но не всегда он годится.

Аттолия повернула голову и сверкнула глазами на Фрезину. Цветок сбился. Служанка аккуратно приколола его на место.

* * *

Миновало три недели, а две страны ни на шаг не приблизились к заключению мирного договора. Эддис уже начала тревожиться, что Аттолия, зайдя так далеко, может возобновить военные действия. Лицо ее всегда было бесстрастно, беседы вежливы, и невозможно было догадаться, о чем она думает.

– Эфрату она не отдаст, – сказала Эддис Эвгенидесу, прогуливаясь по дворцовой террасе над садом. Внутри дворца она отпустила почетную охрану, и они остались одни.

Эфрата была одним из требований, которые выдвинула Эддис. Королева хотела, чтобы эта маленькая прибрежная деревушка отошла ее стране. Выход к морю был необходим для развития торговли. Порт в Эфрате захудалый, но лучше уж такой, чем ничего, и Эддис была непреклонна.

Аттолия столь же непреклонно отказывалась отдавать Эфрату. Были и другие камни преткновения, так что дело продвигалось медленно. Единственными, кто пришел к согласию, были министры торговли. Эти двое целыми днями увлеченно обсуждали обмен чугуна и шерсти на маслины и вино.

– Твой отец мне ничуть не помогает. Только сидит за столом и пожирает аттолийцев глазами – сам знаешь, как он это умеет. – Эддис изобразила каменное лицо и суровый взгляд.

– Ты небось передала ему, как Аттолия грозилась отрубить мне другую руку. Он не увидел в этом ничего смешного.

– Я тоже не увидела, – призналась Эддис. – Не хочу становиться похожей на мать Геспиры, но, Ген, я бы предпочла, чтобы ты вернулся домой.

– Нет.

Эддис неуверенно продолжила:

– Кроме того, дело в ее баронах. Они не желают иметь королем эддисийца. Будь у них король и пожелай он взять в королевы уроженку Эддиса, против этого никто бы не возражал. Такой союз лег бы в основу договора. Начнем с того, что им вообще не хочется подпадать под чью-либо власть, и уж тем более – под власть чужестранца.

– Ты хочешь сказать, достигнуть договора было бы легче, если бы мы не настаивали на женитьбе?

– Может быть, – признала Эддис.

– И чем ты сможешь закрепить такой договор?

– Ума не приложу, – ответила Эддис. – Начинаю понимать, что я вообще ничего не знаю об Аттолии. Надеюсь, хоть ты ее понимаешь лучше.

– Со мной она не разговаривает, – сказал Эвгенидес. – Лишь обменивается любезностями.

– Зато ты с ней разговариваешь, когда танцуешь, – напомнила Эддис.

– Так, дежурные фразы, – пожал плечами Эвгенидес.

– А вчера вечером? – Эддис видела, что Аттолия, возвращаясь после танца с Эвгенидесом, не помнила себя от злости.

Эвгенидес остановился, прислонился к невысокой стене, отделявшей террасу от сада. Скрестил руки на груди, опустил глаза.

– Она рассказывала мне об истории дворца. Рассказывала очень интересно. И я сообщил, что одним из архитекторов был мой предок.

– Это правда? – прошептала Эддис.

– Да. Потому-то мы так много знаем об этом здании. У тебя в библиотеке хранились чертежи. Но когда там стал работать волшебник, я их перепрятал. Я рассказал Аттолии, что он же спроектировал отдельные части мегарона Сауниса. Немалые части, сказал я. Она посмотрела, словно я превратился в змею.

– А я-то просила тебя поблагодарить ее за то, что она любезно развлекает нас.

– Я и поблагодарил. Потом. Она сказала, что сегодня утром выезжает охота. Пригласила отправиться вместе с отрядом.

– А ты? – Эддис поглядела на его руку. Он и раньше-то не умел как следует ездить верхом.

– Я сказал: большое спасибо, на меня в Аттолии уже достаточно поохотились.

– Ох, Ген, – вздохнула Эддис.

* * *

После танцев Аттолия вернулась к себе и сразу отпустила служанок. Когда они ушли, ядовито сообщила Фрезине, что, по ее мнению, в нынешней ситуации поговорка «Слово – серебро, молчание – золото» является лучшим советом. Когда девушки ушли, она сама вытащила из волос цветы и швырнула их на пол, с каждым цветком повторяя:

– Будь он проклят, проклят, проклят!

Но злилась она не на вора и не на Фрезину. Какой же надо быть дурой, чтобы предложить поехать на охоту человеку с одной рукой. Какой надо быть дурой, чтобы влюбиться в того, кому ты отрубила руку. Впрочем, даже если у нее хватило глупости влюбиться в него, она не настолько глупа, чтобы поверить в его любовь. Она видела взгляд его отца; если она не видит того же самого в глазах Эвгенидеса, то лишь потому, что он умело это прячет.

* * *

Стоя на террасе и глядя в сад, Эвгенидес признался:

– Я думал, все это закончится как добрая сказка. Богиня любви взмахнет волшебной палочкой, и мы будем жить долго и счастливо. – Он покачал головой. – Достойные люди здешнего двора – их немного – меня презирают. Самые мерзкие типы вполголоса хихикают за спиной. Дай волю королевским служанкам, и меня давно повесили бы вверх ногами.

– С каждым днем я все больше сочувствую матери Геспиры. По мне, лучше бы ты жил в пещере где-нибудь в недрах Священной горы.

– Неразумно это, по-моему. Думаешь, боги прогневались на меня?

Эддис вопросительно приподняла бровь.

– Нет, – покачал головой Эвгенидес. – Даже если это божий гнев, то возник он примерно так, как ты говоришь: боги настолько хорошо знают меня, что могут предсказать мои поступки. Они ими не управляют. Они могли предвидеть, что я ее полюблю, но не вкладывали в меня эту мысль. Знаешь, я наблюдаю за ней много лет. Помнишь, сколько раз я исчезал и ты не знала куда? Почти всегда я бывал в Аттолии.

– Твой дед знал?

– Он знал, что я ею очарован. Она как пленница среди каменных стен, и с каждым днем стены эти становятся чуть-чуть толще, а дверь чуть-чуть меньше.

– И что? – подтолкнула Эддис.

– Гм, – протянул Эвгенидес. – Это трудная задача, которую мне захотелось решить.

– Только и всего?

Эвгенидес с подозрением посмотрел на Эддис:

– С чего ты вдруг стала докапываться?

– Я заинтересована в твоем благополучии, – сухо ответила Эддис. – И в благополучии обеих стран. Так или иначе, чтобы Эддис процветал, надо, чтобы в этой стране было устойчивое правительство.

Эвгенидес долго смотрел куда-то вдаль.

– Я не могу бросить ее одну тут, среди каменных стен. – Он перевел взгляд на Эддис, надеясь, что она поймет. – Она очень дорога мне, и я не могу отступить.

– Но она не хочет с тобой разговаривать.

– Верно, – с горечью отозвался Эвгенидес. – И слушать тоже не хочет. А если она меня не слушает, как я скажу, что люблю ее?

– Если она тебя не слушает, как ты сможешь ей солгать? – подхватила Эддис.

Эвгенидес, разглядывавший дворцовые крыши, резко обернулся к Эддис:

– Я и не думал ей лгать.

– Откуда ей об этом знать? – спросила Эддис. – Доверять людям – не в ее привычках. С чего она вдруг поверит твоим словам? Ты отпер для нее дверь, но не в твоих силах заставить ее выйти.

Эвгенидес и сам прекрасно знал свои недостатки, поэтому отвечать не было нужды. Немного поразмыслив, он сказал:

– Зато она поверит тебе.

– Не поверит, – ответила Эддис.

– Поверит.

– Эвгенидес, – воспротивилась Эддис.

– Поверит, – настаивал он. – Ты же говорила, что сможешь заключить договор хоть со свадьбой, хоть без. У тебя нет причин лгать ей. Тебе она поверит.

– Эвгенидес, я королева Эддиса, а не сваха. – Будь она свахой, сидел бы он дома, тихо и мирно женатый на Агапе.

Вор лишь прислонился к каменным перилам за спиной и скрестил руки на груди. Ждал, пока Эддис возденет руки к небу. И дождался.

– Ну ладно, – сказала она. – Я побеседую с ней с глазу на глаз. Скажу, что, если она желает, мы можем заключить договор и без свадьбы. И посмотрим, что она ответит.

* * *

Аттолия приняла Эддис в своих личных покоях.

– Что, настроение уже переменилось? – спросила Аттолия. Две королевы впервые после встречи на холмах Реи остались наедине. – Сначала меня силой вынудили принять его, а теперь ты пытаешься увести его обратно?

– А ты хочешь оставить его назло мне? – парировала Эддис. Аттолия поняла, что горская королева прекрасно осведомлена о ее ревности.

– Разве он не самое ценное твое достояние? – спросила Аттолия.

– Он не достояние, – твердо ответила Эддис.

– Но ты хочешь оставить его себе, – предположила Аттолия. – Скажешь, нет?

– И сделаю его королем Эддиса? Ты неверно понимаешь нашу дружбу, – отозвалась Эддис.

– Нет, не королем, – сказала Аттолия. – Но хочешь, чтобы он остался целым и невредимым. Женишь его на ком-нибудь при своем дворе, и он, подвешенный на ниточках, будет вечно ходить перед тобой на задних лапках?

– Нет, – нахмурилась Эддис.

– Почему? – поинтересовалась Аттолия.

– Это его погубит, – ответила Эддис. – Он уже не может отступить.

– Тогда зачем ты пришла? – с неискренней улыбкой спросила Аттолия.

– Сама не знаю, – уязвленно ответила Эддис и встала, собравшись уйти.

– Погоди, – остановила ее Аттолия. Эддис застыла. – Прошу тебя. – Эддис снова села, но Аттолия встала, подошла к окну и долго молчала. – Ты мне нравишься, – наконец заговорила Аттолия, глядя в окно. – Сама не ожидала этого от себя. И все-таки, видя тебя в своем дворце, я каждый день злюсь. Потому что тебя даже здесь окружают люди, которым ты можешь доверить свою жизнь. Ты, в отличие от меня, можешь ничего не опасаться, а ведь это не твой дом, а мой. Понимаешь?

– Да, – кивнула Эддис.

– И что из твоего окружения я могу оставить у себя? Только вора. Вокруг меня так мало верности, доверия, дружбы, и я допущу, чтобы он похитил у меня даже это немногое?

– Эвгенидес не хочет ничего у тебя похищать. – Эддис с трудом подбирала слова.

– Ты ему веришь? – Аттолия повернулась лицом к королеве Эвгенидеса. – Ну да, ведь тебе он обычно не врет.

Эддис взглянула на нее с удивлением:

– Еще как врет.

– Тебе? – изумилась Аттолия.

– Постоянно, – заверила Эддис. – Он и самому себе врет. Даже когда разговаривает во сне, все равно врет.

Аттолия оторопела.

– И ты не можешь отличить его правду от лжи?

Эддис задумалась.

– Иногда я могу принять его ложь за правду, но никогда не принимала его правду за ложь. Если он хочет, чтобы я ему поверила, то умеет по-своему выказать искренность.

– Это как?

– Когда он заговорит честно, ты сама это поймешь, – заверила Аттолию Эддис.

Аттолия покачала головой:

– Давай взглянем правде в глаза. Он слишком молод, я слишком стара, и нельзя отрицать, что я отрубила ему руку. Ты хочешь сказать, что с его стороны это не месть?

Эддис встала и заглянула ей в глаза.

– Он не слишком молод. И ты не слишком стара. Просто ты чувствуешь себя старой, потому что много лет была несчастлива. И с его стороны это не месть, – твердо сказала она.

– Я что, дура – поверить, что это не месть?

– Я бы этого не допустила, – заявила Эддис.

– Ты бы не допустила? А разве с твоей стороны это тоже не месть?

– Ирена…

– Не называй меня так.

– Когда мы впервые встретились, ты была принцессой Иреной.

– Это означает «мир». Разве можно придумать более неподходящее имя?

– Разве что назвать меня Еленой, – отозвалась Эддис.

Суровые складки на лице Аттолии разгладились, она улыбнулась. Эддис ничуть не походила на женщину, из-за чьей красоты вспыхнула война.

– Ирена, как бы сильно ни был покалечен Эвгенидес, я бы не позволила ему бросить свою жизнь на алтарь мести. – Аттолия отвела глаза, но Эддис продолжила: – И если он говорит, что ты не исчадие ада, я принимаю его суждение. – Аттолия медленно прошлась по комнате. Эддис заговорила опять: – Ирена! Что тебе остается, кроме как поверить в него?

– Даже если мне приходится выйти за него замуж, – тихо произнесла Аттолия, – я не обязана ничему верить.

– Нет, обязана, – возразила Эддис. – Если собираешься за него замуж, придется ему поверить. Он не собственность. Он не принадлежит мне, я не могу оставить его или отдать. У него есть свобода выбора, и он выбрал тебя. Теперь твоя очередь выбирать. Мы с тобой смогли бы заключить договор и без свадьбы. Тебе не обязательно выходить за него. Но если решишь выйти, ты должна ему поверить.

Аттолия обернулась. Эддис поняла, что под своей маской королева дрожит от страха, и весело добавила:

– Придется поверить, потому что он перевернет твой дворец вверх дном, и весь твой двор встретит его в штыки, и все до единого, от баронов до чистильщика сапог, будут приходить к тебе и жаждать его крови, и тебе придется как-то разбираться со всем этим.

Аттолия улыбнулась:

– Судя по твоим словам, от него гораздо больше хлопот, чем он заслуживает.

– Нет, – задумчиво ответила Эддис. – Не больше.

* * *

Аттолия уступила Эфрату. Когда она узнала, что вся выручка с десяти задержанных аттолийских караванов перешла Эвгенидесу, то потребовала вернуть эти деньги в казну. И под испепеляющим взглядом эддисского военного министра мирное соглашение было заключено в считаные дни. Затем наконец начались приготовления к свадьбе. Начались и быстро прекратились: королева Аттолии воспротивилась просьбе возвести для церемонии алтарь богини Гефестии.

Когда ее стали спрашивать о причине такого решения, она, вопреки обыкновению, просто сбежала. Отшвырнула перо, заявила:

– В Аттолии не будет алтаря Гефестии! – и выскочила из зала.

Эддис и Эвгенидес, министры и адъютанты, эддисийцы и аттолийцы – все остались за столом, недоуменно переглядываясь.

Эддис извинилась, поманила за собой Эвгенидеса и вышла за аттолийской королевой. В коридоре остановилась.

– В тронном зале, – предположил Эвгенидес.

Она была там. В пустом зале их шаги по гладкому мраморному полу гулко отдавались эхом. Эддис невольно завертела головой: этот зал неизменно потрясал ее своим великолепием. В отличие от эддисского, более сдержанного, красно-черного с золотом, тронный зал Аттолии сверкал золотом и яркими бело-голубыми цветами. Мозаика на полу, окна под высоким потолком, из которых лился теплый свет, – здесь было даже красивее, чем в новейшем зале Эддиса, тронном и банкетном. Аттолии не было нужды накрывать столы в тронном зале, для приемов и танцев были другие помещения, даже просторнее этого. Взглянув на Эвгенидеса, Эддис подумала: он идет по залу так уверенно, будто давно привык к нему и не считает заслуживающим внимания. Может, так оно и было. Аттолия снизошла до них, лишь когда они очутились прямо перед ней.

– В моем дворце не будет алтаря, посвященного Гефестии, – заявила она.

Эвгенидес поднялся к трону и взял ее за руку:

– Это знак признательности богам, которым я поклоняюсь, только и всего.

– Нет, – отрезала Аттолия.

– Потому что ты в них не веришь?

– О нет, – с горечью ответила Аттолия. – Потому что верю и не считаю нужным поклоняться.

– Я дал обет, – сказал Эвгенидес. – Поклялся, что, если стану королем…

– Нет, – повторила Аттолия.

– Почему? – закричал Эвгенидес.

Побелев от ярости, Аттолия стряхнула руку Эвгенидеса и сжала кулаки.

– Как, ты думаешь, мне удалось поймать тебя, когда ты прятался у меня во дворце? Откуда я узнала, что ты идешь по туннелям гипокауста? Откуда я узнала, что ты проник в город и какими путями будешь выбираться? Откуда? – заорала она.

Эвгенидес тоже побледнел.

– Я совершил ошибку.

– Совершил, – подтвердила Аттолия. – Поверил своим богам. В этом твоя ошибка. Мойра! – скривившись, бросила Аттолия. – Мойра, вестница твоей Великой богини, пришла ко мне и рассказала, где тебя искать. Посоветовала после наступления темноты прибить доски между деревьями над излучиной реки. А потом пришла еще раз и велела не оскорблять богов. Мойра, – повторила она, – в обличье одной из моих служанок рассказала медийцу, где искать тебя в горах. А как иначе он сумел бы найти тебя в Прикасе? Я не поклоняюсь твоим богам и не стану совершать брачную церемонию перед их алтарем.

Эвгенидес потерял дар речи. Ему казалось, что он падает сквозь пустоту, как падают все воры, когда их бог забывает о них. Не сказав ни слова, не встречаясь глазами с Аттолией, он ушел. Быстрым шагом пересек гулкий зал. Аттолия вскочила, хотела выбежать за ним, но Эддис движением руки остановила ее.

Аттолия обернулась к ней:

– Ты знала!

– Что боги предали его? Догадывалась, – ответила Эддис.

Глава Двадцать первая

Эвгенидес шел по коридору, как лунатик, ничего не видя по сторонам. Вспомнился стук молотков – он слышал его, когда прятался в кустах под городскими стенами. Вспомнив, зашагал быстрее. По длинному коридору дошел до кухни, миновал ее, ни с кем не перемолвившись ни словом, повернул к загонам для скота в одном из нижних дворов. Там держали свиней и коз. Потребовал козленка и понес его, извивающегося, обратно во дворец.

Во дворце пустовало немало комнат. Эвгенидес знал одну такую – когда-то в ней был солярий, но здание, недавно построенное рядом, перегородило солнечный свет, и внутри стало слишком холодно и темно. Комната была непривычного размера и неудачно расположена – от коридора ее не отделяли никакие передние, длинный ряд несущих колонн делил ее надвое. Поэтому она редко использовалась и в прошлые визиты служила ему отличным укрытием. В ней стоял каменный стол – сгодится вместо алтаря. Сделать алтарь имел право каждый, и каждый мог освятить его, принеся жертву. Но не каждый получал отклик от богов. Однако Эвгенидес не сомневался, что его призыв не останется без ответа.

Сунув козленка под правую мышку, Эвгенидес на ходу взял со стены свечу. Поднялся по лестнице. Навстречу попадались люди. Никто с ним не заговорил, все уступали дорогу и молча смотрели вслед. Он ускорил шаг, промчался по коридору к пустой комнате, ворвался внутрь и пинком захлопнул дверь.

Стол стоял справа от двери, вплотную к стене. Напротив было окно, разделенное на три неравные части, и каждая треть состояла из множества отдельных створок. Теперь из него была видна лишь унылая стена по другую сторону внутреннего двора. Солнце стояло еще высоко, его луч, пробившись между крышами, упал на подоконник и вызолотил порхающие в воздухе пылинки.

Козленок, зажатый под мышкой, заблеял. Эвгенидес принялся возиться со спичками, чтобы зажечь свечу. Спички лежали в серебряной коробочке, которую он мог открыть одной рукой. Свеча загорелась, он наклонил ее, капнув воском на стол, и нараспев стал читать молитву Великой богине, нарочно выбрав ту, которую повторял снова и снова, сидя в королевской тюрьме. Когда на стол пролилось побольше воска, он поставил в него свечу и дождался, пока воск застынет. Потом положил на стол козленка. Тот брыкался, но Эвгенидес крепко прижал его и достал нож. Ловко перерезал горло. Кровь брызнула на стол, но у него не было церемониальной чаши, чтобы собрать ее. Он повернул нож и погрузил его в тело чуть ниже хрящей у верха грудной клетки. Потом упал на колени, прислонил голову к окровавленному краю стола, положил руки на столешницу и стал ждать.

Кровь остыла, высохла. А он все ждал и ждал, не шевелясь. Медленно холодели затекшие мышцы.

* * *

– Ваше величество, дверь не открывается.

Замка в двери не было, но Аттолия не удивилась. Другого она и не ожидала.

– Оставьте его в покое, – велела она. – Он беседует с богами.

Слуги поклонились и исчезли, тихо перешептываясь. Аттолия понимала: весть о том, что Эвгенидес сошел с ума, просочится по всему дворцу, как вода по сухой почве. Аттолийцы не вкладывали большой веры в свою религию. Они по привычке ходили на храмовые праздники, ругались и клялись своими богами – вот, пожалуй, и всё.

* * *

Эвгенидес стоял на коленях у алтаря. Тело наливалось болью, в голове не осталось ни единой мысли. Солнечный свет за окном померк, темноту разгоняло лишь пламя свечи. Его плеча коснулась чья-то рука. Он поднял глаза и увидел Мойру.

– Чем я не угодил богам? Почему они предали меня, почему отдали Аттолии? – воззвал он.

Мойра покачала головой:

– Гефестия не присылает вестей.

– А бог воров? Чем я прогневал его, почему он меня не защитил? Разве мало даров я приносил на его алтарь? Почему я впал в немилость?

– Не могу сказать, Эвгенидес.

– Тогда я буду ждать. – Он снова прислонил голову к краю стола.

– Эвгенидес, – сказала Мойра. – Ты не можешь требовать явления Великой богини. Боги не отчитываются перед людьми.

– Могу, – отозвался Эвгенидес, не поднимая головы. – Могу требовать. И не важно, отзовется она или нет. Я все равно буду требовать. Я имею право делать то, что хочу, а не то, что приказывает какой-то бог.

– Эвгенидес, – предостерегла Мойра.

– Вы меня предали, – заявил Эвгенидес. – Предали Аттолии. Вы – боги Эддиса, и вы отдали меня в руки Аттолии и медийца. – Его рука скользнула по липкой крови на столе и снова сжалась в кулак. – Вы меня предали, и я хочу знать почему.

– Эвгенидес, так нельзя, – в третий раз предупредила Мойра.

– Можно! – заорал Эвгенидес, и окна в солярии разлетелись вдребезги, засверкав осколками битого стекла.

* * *

– Редко встречается человек, чьи боги отвечают ему, – сухо молвила Аттолия, когда по дворцу разнеслась весть о разбитых окнах солярия.

* * *

Каждая из бесчисленных стеклянных створок разлетелась сотнями осколков, они мелькали в воздухе и падали. Эвгенидес бросился на пол и закрыл голову руками. На него дождем сыпалось битое стекло. Он лежал и слушал, как звенят стекляшки по каменным плитам, как с тихой музыкой трутся они друг о друга. Ветер прекратился, стеклянный звон затих, но давление в комнате стало еще сильнее. Он чувствовал его барабанными перепонками. Его охватил ужас. Не просто страх, давно знакомый, а настоящая паника, как у зверя, загнанного в капкан, или у человека, попавшего в землетрясение, когда привычный мир ходит ходуном под ногами. В землетрясениях ему тоже доводилось бывать – раньше, в горах. Он глубоко вздохнул.

– Вы меня предали! – закричал он, но голос прозвучал глухо – мешали руки. Вспомнился медиец, внезапно появившийся на склоне горы. – Дважды! – взвыл он. – Вы предали меня дважды. Что для вас эти медийцы, почему вы им помогаете? Разве я не почитаю вас? Разве всю жизнь не приношу жертвы на ваши алтари?

– И веришь в нас всю свою жизнь? – послышался голос. Не голос даже, а просто перепады давления в ушах.

Эвгенидес содрогнулся. Нет, раньше не верил. Почти все его жертвы были просто обычаем, лишенным смысла ритуалом.

– Разве я оскорбил богов? – вопросил он в отчаянии, но через миг отчаяние сгорело в горниле ярости. – А если даже и оскорбил, – заорал он, почти не слыша собственных слов, – то почему я не упал? Ведь это проклятие всех воров, это их право – упасть и разбиться насмерть, а не… не… – Он скрестил руки на груди, спрятал увечную под здоровой, укрыл ее, не в силах продолжать.

– Кто ты такой, чтоб говорить с богами о правах? – Голос был все еще мягок.

Вокруг Эвгенидеса сгустилась тьма. Она давила, мешала дышать, и он уже ничего не чувствовал – только эту невыносимую тяжесть. Он – ничто, крошечная пылинка среди мириад таких же пылинок, и все они вместе… тоже ничто, всего лишь пыль. Одинокий, вдалеке от других, он попался на глаза богам, но все равно остался лишь пылью. Он с трудом набрал в грудь воздуха и прошептал:

– Разве я оскорбил богов?

– Нет, – произнес голос.

– Тогда за что? – всхлипнул он, крепче сжимая руку. Пузыри под манжетой болели, как вонзенные ножи. – За что?

Во тьме под закрытыми веками затрепетало багровое пламя. А когда оно угасло, тьма стала видением ночи, где под звездным небом чернел силуэт Священной горы в Эддисе. Над ней сероватым перышком клубился дым, едва заметный, чуть бледнее окружающего мрака. Дым стал светлее, звезды потускнели. Близился день. Вдруг, внезапно, вершина горы взорвалась, и снова вспыхнул огонь, он выхватил из тьмы нижнюю сторону густых туч пепла и дыма – огромных, шире, чем гора, шире, чем все долины Эддиса. На глазах у потрясенного Эвгенидеса по склонам разрушенной горы хлынул кипящий камень, и долины превратились в дымящиеся развалины. Городские дома падали один за другим, люди разбегались, женщина с маленьким ребенком металась в окружении языков пламени. Земля под ногами содрогнулась. На него надвигалась раскаленная докрасна стена расплавленной лавы, а он застыл как вкопанный и не мог шелохнуться. Кожа ощутила тепло, потом жар, потом пересохла, как бумага, и, казалось, вот-вот вспыхнет. Он вдохнул запах горящих волос, но все равно не мог сдвинуться с места. Крепко зажмурился, но глаза и без того были закрыты, и видение не исчезло. Отпрянул – и в спину врезались осколки битого стекла. Но он так и лежал на животе и не мог ни на дюйм отдалиться от нестерпимого жара. Магма надвигалась. Он кричал и кричал.

* * *

Аттолия сидела на троне и ждала. В зале было пусто, тишина звенела эхом. Всю ночь над дворцом собирались тучи, грохотал гром. Прождав несколько долгих часов, она встала, вышла из тронного зала, собрала неизбежную свиту из слуг и придворных, покинула дворец и верхом поскакала к храму новых богов. Должно быть, жрецов предупредили о ее приезде. Они встретили ее в пронаосе и молча встали в стороне, а она прошла через храм к алтарю. Подняла тяжелые золотые подсвечники, аккуратно поставила на места. Наклонила церемониальную чашу для подношений, стала слушать, как с музыкальным перезвоном катаются по металлическому дну золотые и серебряные диски с резными хвалами и молитвами. Снова прошлась по храму во всю длину. Внутри было холодно и пусто. Должно быть, боги пришельцев ушли вместе с самими пришельцами. Откуда ей знать? Она лишь видела, что здесь пусто, пусто, как в тронном зале, куда она вскоре и вернулась. Отослала придворных и слуг спать, а сама снова села на трон. Когда все стихло, склонила голову и заговорила с тьмой.

– Верни его мне, – говорила она, – и я возведу тебе алтарь на самой вершине городского акрополя и вокруг него выстрою храм, в котором тебя будут почитать, покуда стоит Аттолия.

Ответа не было. Она долго сидела и ждала.

* * *

– Эвгенидес, – окликнул его по имени голос тихий, как дождь, и прохладный, как вода. – Ничто из сотворенного смертными не длится долго, ничто из сотворенного богами не держится вечно. Понимаешь?

– Нет, – хрипло ответил Эвгенидес. Видение Священной горы постепенно померкло. Он по-прежнему лежал лицом вниз на полу солярия. Чувствовал, как вокруг сомкнулись каменные стены.

– Ты меня узнал? – спросил этот новый голос.

– Нет, – прошептал Эвгенидес.

– Ты однажды жертвовал на мой алтарь.

– Прости, богиня, я тебя не знаю.

Он был уверен только в одном: что с ним разговаривает богиня. Но какая – он так и не догадался. И не понимал, что она имеет в виду. Что он приносил ей жертвы много лет назад? Или что он принес жертву в ее честь всего один раз? Не сосчитать, скольким богам он приносил жертвы всего по одному разу. Всю свою жизнь он, проходя мимо небольших храмов или алтарей и в своей стране, и в Саунисе, и в Аттолии, оставлял богам мелкие подношения: то монетку, то фрукты, то пригоршню маслин, то какое-нибудь украшение, которое недавно украл и не намеревался оставлять себе. С недавних пор он стал приносить жертвы более вдумчиво, однако все равно не помнил большинства из них. Знал лишь, что всегда старался оставлять пожертвования во всех, какие встречались на пути, храмах и на алтарях водных богов, надеясь заслужить пощаду за давнюю непочтительность к Арактусу. Перед тем как ступить в обмелевшее русло реки, он принес на алтарь Арактуса особенно щедрую жертву, но та была не первой и не единственной, да и к тому же сейчас с ним говорила богиня. Богиня, которой он, к сожалению, уделял слишком мало внимания.

– Ты, наверное, думаешь, что раз я встала между тобой и Великой богиней, то все твои жертвы были напрасны? – насмешливо спросила она.

Эвгенидес ничего не ответил.

– Не оскорбляй одну силу, чтобы заслужить милость другой. Твой покровитель – бог воров, но запомни: ни один из богов не наделен всемогуществом, даже Великая богиня.

Она долго молчала. Так долго, что Эвгенидес даже подумал, что она ушла. Ему захотелось поднять голову, посмотреть, что будет дальше и будет ли что-нибудь вообще. Наконец она снова заговорила:

– Маленький вор! Что ты отдал бы, чтоб вернуть свою руку?

Эвгенидес чуть было не поднял голову.

– О нет, – сказала богиня. – Это не в моих силах и даже не в силах Великой богини. Что сделано, то сделано, и даже боги не могут этого изменить. Но если бы руку было можно вернуть, что бы ты за это отдал? Зрение? – Голос умолк, и Эвгенидес вспомнил, как умолял Галена, дворцового лекаря, говорил, что хочет умереть раньше, чем ослепнет. – Свободу? – продолжала богиня. – Разум? Подумай хорошенько, Эвгенидес, прежде чем задавать вопросы богам. Тебе еще есть что терять. Очень многое.

Эвгенидес тихо спросил:

– Почему боги меня предали?

– Разве они тебя предали? – столь же тихо спросила богиня.

– Аттолии, медийцам… – пролепетал Эвгенидес.

– Ты хотел бы получить обратно свою руку, Эвгенидес? И потерять Аттолию? Или чтобы Аттолия досталась Медии?

Эвгенидес открыл глаза. На полу перед ним блестели в пламени свечей мельчайшие осколки стекла.

– Ты получил свой ответ, маленький вор.

И она ушла.

* * *

Эвгенидес уснул. Проснулся, когда опять было темно. Понял, что лежит на спине. В постели. Огонь в камине не горел, но ночь была светлая, и он разглядел, что в кресле рядом с ним сидит Эддис.

Он кашлянул и произнес:

– Гора. Я видел, как гора взорвалась.

– Знаю, – ответила Эддис.

– Ты тоже видела?

– Мне это снится с середины зимы.

Эвгенидес покрутил головой по подушке, словно хотел вытряхнуть воспоминания.

– Мне и одного раза хватило. Перепугался очень. Как ты думаешь когда?

– Не скоро. – Эддис положила руку ему на лоб. – Может быть, не при нашей жизни. Гефестия предупредила нас, так что есть время подготовиться. – Она успокоила его, и он опять уснул.

А когда проснулся в следующий раз, стоял ясный день и комната была залита светом. Он обернулся посмотреть, здесь ли еще Эддис, и увидел Аттолию. Она терпеливо ждала, пока он откроет глаза. Сидела, сложив руки, и смотрела куда-то вдаль, но, должно быть, увидела, как он шевельнулся. Склонилась и встретила его взгляд.

– Ты меня любишь? – спросил Эвгенидес без лишних предисловий.

– Почему ты спрашиваешь? – ответила она, и он раздраженно поморщился.

– Потому что мне надо знать.

– Я же ношу твои сережки, – напомнила Аттолия.

– Хотеть выйти за меня замуж – это не то же самое, что любить меня.

– Если бы я сказала, что люблю, ты бы мне поверил? – спросила Аттолия. Вопрос казался искренним, и Эвгенидес тщательно обдумал ответ.

– Не думаю, что ты стала бы лгать.

– А это важно? – спросила Аттолия.

– Говоришь ли ты правду?

– Люблю ли я тебя?

– Да. Ты меня любишь? – опять спросил он.

Она не ответила.

– Когда мы открыли дверь в солярий три дня назад…

– Три дня? – изумился Эвгенидес.

– Три дня, – подтвердила Аттолия. – Когда мы открыли дверь, то увидели, что вся комната выгорела дочерна, а ты лежишь на полу, как мертвый, среди битого стекла. Оконное стекло, видишь ли, штука дорогая.

– Да, ваше величество, – кротко произнес он.

– Ты лежал как мертвый, однако был жив. Не разорван на куски, не сгорел дотла. А когда проснулся, твоя королева сообщила, что на безумца ты не похож. Ты ведь не обезумел?

– Да кажется, не сильнее, чем обычно.

– Безумие – думать, что любишь меня, – произнесла Аттолия, и ее обычно бесстрастный голос окрасился горечью и насмешкой над собой.

Эвгенидес хотел взять ее за руку, но она сидела справа от него, и пришлось тянуться поперек всего тела. Он приподнялся на локте, но она высвободилась и мягко толкнула его обратно на кровать. Потом откинула одеяло и обнажила культю его правой руки. Манжета и крюк, заметил он, лежат на столе в дальнем конце комнаты. Он подавил желание спрятать руку обратно под одеяло.

– Уже не так воспалено, – сказала она.

– Верно. – Эвгенидес присмотрелся к руке. Жесткие мозоли и пузыри исчезли. Утихла ломота в костях, прошла фантомная боль в отсутствующей руке. Он вспомнил богиню, которая вступилась за него, и понадеялся, что боль ушла навсегда.

Глядя на его культю, Аттолия сказала:

– Я отрубила тебе руку.

– Да.

– И с тех пор я живу твоим горем, твоим гневом, твоей болью. До этого… до этого я давным-давно ничего не чувствовала. Но эти эмоции по крайней мере были мне знакомы. А любовь – чувство незнакомое. Я не сразу поняла, что оно пришло. Поняла лишь в Эфрате, когда мне показалось, что я тебя потеряла. И потом, когда снова показалось, что я теряю тебя… Тогда я поняла, что ради тебя готова отдать всё что угодно: и все пустые слова, обращенные к другим богам, и свою гордость, и свой гнев на всех богов сразу – все, все, только бы ты остался. Потом увидела тебя здесь, увидела, что же я сотворила с тобой. – Она осторожно погладила изувеченную руку, и он содрогнулся – таким теплым и нежным было ее прикосновение. – Ты много лет исподтишка следил за мной? – спросила она.

– Да, – признался Эвгенидес.

– Видел, как я обращаюсь с баронами и слугами, с теми, кто мне верен, с предателями и врагами?

Ей подумалось: твердость и холодность, которые она старательно взращивала в себе много лет, – не были ли они всего лишь маской? Или, наоборот, маска стала ее второй натурой? В ней жило стремление к нежности, к теплу, к сочувствию; возможно, это последнее зерно надежды. Если так, то она не знала, как взлелеять это зерно и выживет ли оно вообще.

Не в силах предугадать ответ, она спросила:

– Кто же я такая, чтобы ты меня полюбил?

– Ты моя королева, – ответил Эвгенидес.

Она сидела не шевелясь, и его слова падали, как капли воды на сухую землю.

– Ты веришь мне? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Ты меня любишь?

– Да.

– Я тебя люблю.

И она ему поверила.

Персонажи романов о Королевском воре

Агапе – младшая дочь эддисского барона Фороса. Двоюродная сестра королевы Эддис и вора Эвгенидеса. Она приветливее, чем ее младшая сестра Эгита.

Аглая – одна из приближенных Аттолии.

Аления – герцогиня Эддиса. Пришла в ярость, когда Эвгенидес украл ее изумрудные сережки.

Амбиадес – один из учеников волшебника. Его дед был казнен за участие в заговоре против короля Сауниса. Ген прозвал его Пустозвоном Старшим.

Анакритус – аттолийский барон, сторонник королевы Аттолии.

Анет – бог неба в медийском пантеоне.

Ансель – свободный слуга Мельхерета, посла Медии в Аттолии.

Арактус – эддисский бог. Его воплощение – река Арактус.

Аристогидон – друг Костиса, солдат аттолийской гвардии. Когда Костису понадобилось вымышленное прозвище, он назвался этим именем.

Артадорус – аттолийский барон, замешанный в интригах барона Эрондитеса. По предложению барона он, чтобы заплатить меньше налогов, солгал о том, какой вид зерна растет на его землях.

Аттолия – Ирена, королева Аттолии.

Аулус – эддисский солдат и младший принц Эддиса, временно приставленный в качестве няньки к королю Аттолии.

* * *

Бенно – стражник, которого нанял Роаманж для охраны своего каравана.

Боагус – эддисский солдат, сиделка при Эвгенидесе.

Бринна – главная повариха аттолийской кухни.

* * *

Военный министр – отец Эвгенидеса.

Волшебник – один из самых могущественных советников короля Сауниса, ученый.

* * *

Гален – придворный лекарь Эддиса.

Гамиатес – мифический король Эддиса. Получил в награду Дар Гамиатеса, дарующий бессмертие и право на эддисский престол.

Гаснувидас – император Медии. У него обнаружили неизлечимую болезнь, оставляющую язвы на коже, и он в обход родных сыновей назначил наследником племянника.

Геспира – героиня эддисской легенды о Геспире и Горреоне. Богиня Меридита обманом заманила ее в подземный мир, чтобы выдать замуж за своего сына Горреона.

Гефестия – великая богиня. Глава эддисского пантеона. Богиня вулканов. Дочь Земли и Неба. Родители дали ей власть над громовыми стрелами и землетрясениями.

Гиппиас – аттолийский барон. Стал архивариусом после того, как Релиуса арестовали за измену.

Годеккер – беглый раб, тайно живущий в Забоаре. Согласился спрятать Камета и Костиса.

Горреон – эддисский бог, сын богини Меридиты. Кузнец, выковавший магические доспехи в огне Гефестийской горы.

* * *

Девять богов – главный пантеон новых аттолийских богов. Победили гигантов.

Джеффа – бывший секретарь Нахусереша. После его смерти это место занял Камет.

Дионис – один из приближенных Эвгенидеса.

Диурнес – солдат из отряда аттолийской гвардии, в котором служил Костис.

* * *

Земля – богиня-прародительница в эддисских легендах о сотворении мира.

Зеркус – повар на аттолийской кухне.

* * *

Илейя – одна из младших приближенных в свите Аттолии.

Имения – одна из самых старших приближенных в свите Аттолии.

Иммакук – герой медийского эпоса об Иммакуке и Энникаре.

Иоланта – одна из приближенных Аттолии.

Ион – один из приближенных Эвгенидеса.

Ион (другой) – приближенный Софоса, короля Сауниса. Впоследствии изменил своему королю.

* * *

Камет – сетранский раб, личный секретарь Нахусереша.

Касса – владелица медовой пасеки в медийском эпосе об Иммакуке и Энникаре.

Кепет – сетранский работорговец в Медийской империи.

Клеон – один из приближенных Эвгенидеса.

Клеон (другой) – двоюродный брат Гена и Эддис.

Клетус – аттолийский барон, сторонник королевы.

Королева Ночи – сестра Смерти и мать Унсе-Сека.

Костис – Костис Орментьедес, солдат аттолийской гвардии. Против своей воли оказался вовлечен Эвгенидесом в придворную политику.

Ксанта – самая старшая из приближенных Эддис.

Ксенофон – один из генералов Эддиса.

Кунунигадек Пожиратель – ужасное чудовище, охраняющее врата подземного мира в легендах об Иммакуке и Энникаре.

* * *

Ламион – один из приближенных Эвгенидеса.

Лаэкдомон – вероломный аттолийский гвардеец из отряда Аристогитона, тайный агент барона Эрондитеса.

Легарус – гвардеец из отряда Аристогитона. Очень красив и старается извлекать из этого выгоду.

Лейла – рабыня при дворе Нахусереша, подруга Камета.

Лиопидус – смертный брат бога Эвгенидеса. Завидуя силе брата, попросил Эвгенидеса украсть громовые стрелы и погиб от огня во вспыхнувшем от них лесном пожаре.

Лурия – одна из приближенных Аттолии.

* * *

Марина – одна из танцовщиц Нахусереша. В нее влюблены и Нахусереш, и Камет.

Мельхерет – медийский посол в Аттолии.

Меридита – эддисская богиня, мать оружейника Горреона.

Минос – аттолийский барон. Публично поддерживает королеву.

Мирас – один из новых богов Аттолии, бог света и стрел. Его почитают солдаты.

Мойра – вестница богов в эддисском пантеоне, хранительница летописей. Ее имя означает «судьба».

* * *

Нахусереш – медийский посол в Аттолии. Племянник императора, младший брат императорского наследника. Сватался к королеве Аттолии, чтобы заполучить ее престол, но потерпел неудачу.

Небо (бог) – создан Землей. Второй по значимости бог эддисского пантеона.

Нехеэлед – старший брат Нахусереша, наследник Медийской империи.

Нури – медийский бог реки и наводнения.

Нэ Малия – медийская богиня луны, плодородия и перерождения.

* * *

Ольктеменес – в эддисских легендах о древних богах портной, сшивший из мехового одеяла костюм для бога Эвгенидеса.

Ольмия – в эддисских легендах о древних богах ткачиха, сделавшая для бога Эвгенидеса шляпу из перьев.

Онаркус – управляющий кухней королевы Аттолии.

Онеис – герой эпоса об Онеисе.

Оракул – оракул и верховная жрица в новом храме, построенном Гефестией над дворцом Аттолии.

Орнон – министр при дворе королевы Эддиса. Посол Эддиса в Аттолии. Впоследствии – посол Аттолии в Медийской империи.

* * *

Пеллес – один из приближенных Эвгенидеса.

Петрус – личный лекарь Аттолии на протяжении многих лет.

Пилоксидес – один из генералов Аттолии.

Полифем – один из гигантов. Согласно легенде, построил древние стены саунисской тюрьмы и дороги в Эддисе.

Поль – капитан гвардии отца Софоса, солдат.

Проас – эддисский бог зелени и всего, что растет.

Прокер – медийский бог. Его статую создал скульптор Судеш.

* * *

Релиус – архивариус Аттолии, арестован за измену.

Роаманж – караванщик, нанял Костиса и Камета для охраны каравана.

* * *

Саунис – дядя Софоса, король Сауниса. Собственных детей не имеет. В обмен на поддержку сводного брата назначает наследником своего племянника Софоса.

Седжанус – младший ребенок барона Эрондитеса.

Сенабид – комический персонаж, раб, дурачащий своего хозяина.

Смерть – повелитель Подземного мира, брат королевы Ночи.

Сотис – один из старших приближенных Эвгенидеса.

Софос (Пустозвон Младший) – один из учеников волшебника. Будущий герцог. Племянник и наследник короля. Впоследствии становится королем Сауниса.

Стадикос – один из баронов Аттолии. Его подкупает медийский посол Нахусереш.

Стенидес – брат Эвгенидеса, часовщик.

Суза – один из баронов Аттолии. Хитрый, но не всегда противостоит королеве. Владеет землями, на которых стоит ферма родителей Костиса.

* * *

Талес – автор сочинений об основных элементах вселенной. Эвгенидес снимает копию с его свитка перед тем, как направиться в Аттолию.

Талия – младшая сестра Костиса.

Телеус – капитан личной гвардии королевы Аттолии.

Теменус – брат Гена, солдат.

Темис – дочь одного из баронов при аттолийском дворе. Эрондитес берет Темис на службу и хочет сделать ее любовницей короля, но Эвгенидес танцует только с ее младшей сестрой Хейро.

Тенеп – обычно самая мягкая из богов, но, когда Энникар обокрал ее, обращает свой гнев на весь мир.

Тереспидес – эддисский придворный, известный своим волокитством.

Тимос – двоюродный брат Эвгенидеса и Эддис. Погиб, преграждая дорогу Аттолии через главный перевал в Эддис.

Титус – двоюродный брат Гена, однажды в драке сломал тому ребро.

* * *

Унсе-Сек – ужасное чудовище, охраняющее перешеек в легендах об Иммакуке и Энникаре, дитя королевы Ночи.

Уркеллская ведьма – в эпосе об Иммакуке и Энникаре любовница Энникара и дочь Нинура.

* * *

Филия – одна из богинь аттолийского пантеона, богиня милосердия.

Филологос – самый молодой, но самый высокопоставленный из приближенных Эвгенидеса.

Форос – барон Эддиса, отец Агапе, Эгиты и еще двух дочерей.

Фрезина – старшая из приближенных Аттолии.

* * *

Хейро – дочь одного из баронов при аттолийском дворе. Эвгенидес танцует с ней, а не с ее старшей сестрой Темис.

Хемке – пастух на соляных равнинах Медийской империи.

Хиларион – старший из приближенных Эвгенидеса.

Хлоя – младшая из приближенных Аттолии.

* * *

Шесмега – в медийском пантеоне богиня милосердия, прощения и искупления.

Шеф – работорговец из Медийской империи.

* * *

Эвгенидес – эддисиец, служивший королевским вором. Впоследствии стал королем Аттолии. Он же Ген.

Эвгенидес – эддисский бог воров.

Эгита – дочь эддисского барона Фороса, старшая сестра Агапе.

Эддис – Елена, королева Эддиса.

Элия – одна из приближенных королевы Аттолии.

Энкелис – честолюбивый лейтенант аттолийской гвардии, на короткое время произведен королевой Аттолией в капитаны.

Энникар – один из героев медийского эпоса об Иммакуке и Энникаре.

Эрондитес – аттолийский барон, один из самых давних врагов Аттолии. Отец Эрондитеса Младшего и Седжануса.

Эрондитес Младший (Дит) – сын барона Эрондитеса и один из самых горячих сторонников Аттолии.

Эфкис – аттолийский барон. Из-за интриг Эвгенидеса его заподозрили в предательстве королевы Аттолии.

Эфрата – аттолийский барон.

Примечание автора

Пейзаж Аттолии, Сауниса и даже Эддиса очень напоминает ландшафты Средиземноморья. Я позаимствовала отдельные детали географии и истории региона и вплела их в свой роман, однако сюжет полностью вымышлен. Ни в чем нет исторической точности. Боги и богини в моей книге не принадлежат к греческому пантеону. Я их придумала. Медийская империя – тоже моя выдумка, не больше.

В реальном мире множество империй возвышались и гибли, стремясь взять под свою власть все берега Средиземного моря. Среди самых древних были Финикия, Египет и Микены. В пятом веке до нашей эры Персия дважды пыталась захватить Грецию и дважды терпела поражение. Персов разгромили сначала в Марафонской битве, потом при Саламине. Римляне удерживали Средиземноморье пятьсот лет, повсюду насаждая веру в своих богов и требуя, чтобы местные жители, по крайней мере официально, отказались от своей исконной веры.

Римлян сменила Византийская империя, вслед за ней расцвели исламские страны, торговые города-государства Италии и Османская империя, просуществовавшая до начала двадцатого века, когда ее общими усилиями победили и разделили могущественные державы Европейского континента.

Content

Меган Тернер
Королева Аттолии

Глава Первая

Глава Вторая

Глава Третья

Глава Четвертая

Глава Пятая

Глава Шестая

Глава Седьмая

Глава Восьмая

Глава Девятая

Глава Десятая

Глава Одиннадцатая

Глава Двенадцатая

Глава Тринадцатая

Глава Четырнадцатая

Глава Пятнадцатая

Глава Шестнадцатая

Глава Семнадцатая

Глава Восемнадцатая

Глава Девятнадцатая

Глава Двадцатая

Глава Двадцать первая

Персонажи романов о Королевском воре

Примечание автора